Хотя глаз чуть подернут мутноватой пленкой, а нижние веки малость отвисают, Его Величество имеет взгляд неизменно живой, нос, остро выступающий в самом центре лица, темную волнистую шевелюру, напоминающую упорядоченные мелкие волны на старинных живописных холстах. Даже взойдя на трон, Драгоценнейший Наш Государь не обрел в душе мира, ибо пагубное возбуждение непрестанно сотрясало все его существо. Двигали им только простейшие пружины. Если бы вы задержали его стремительные порывы, вся механика в нем разладилась бы. Притом он дергал плечами в особой, ему одному присущей манере, короткими рывочками поворачивая на внутренней резьбе шею, словно привинченный к своему костюму, хотя тот был шит по мерке знаменитым итальянским мастером портновского искусства. Он не мог ни усидеть, ни устоять на одном месте. Когда он выступал перед публикой, что случалось по нескольку раз на дню, горло у него раздувалось, будто голубиный зоб, и весь он как-то забавно передергивался, чем оживлял свои речи, смысл коих, впрочем, заботил его довольно мало, ибо цветистость ценил он в них гораздо более, суть же легко менял в зависимости от состава слушателей, для вящей выразительности пуская в ход богатейший набор всевозможных гримас и тиков: в потоке его слов они служили своего рода знаками препинания, заодно придавая фразам оттенки то решимости, то иронии, а то и громокипящей страстности. Неистовство в его исполнении сходило за мощь и отвагу: люди такого сорта очень нравятся толпе, а потому половина населения вознесла его на трон, чтобы он явил там чудеса. И разве не возвестила в газете для дам одна знаменитая ясновидящая, что Юпитер у него расположен весьма благоприятно?

А между тем ничто, казалось, не предвещало Нашему Мятущемуся Величеству подобных почестей. Он познал полунищее детство эмигрантского отпрыска из тех, что во множестве прозябали на столичных окраинах среди закопченных стен, дыша выхлопными газами; семья ютилась в одной из квартирок, какими государство худо-бедно снабжает неимущих. Дело происходило в Нейи. Там, в этой образцово скромной юдоли, берет начало легенда о Блистательном Вожде, в жилах которого, чуть что, закипает аж до мигрени кровь предков. Отец его, приехав сюда из Будапешта в ледяную зиму 1948 года, частенько на виду у всех спал на теплых вентиляционных решетках парижского метро, однако же не где-нибудь, а у самой Триумфальной арки. Благословенное было времечко! Республика источала милосердие! А вот сейчас бы его отца, по существу безработного, без гроша в кармане, но искавшего лучшей доли для своего семейства, посадили бы в фургон да и отправили обратно в Венгрию. И тем изменили бы ход Истории.

Еще нежным отроком Возлюбленный Наш Монарх, надо полагать, грезил в своей комнатушке о далеком предке Михаиле, убитом турецкими завоевателями. Он-то и оставил в наследство своим потомкам благородный дворянский герб, красующийся ныне на белой полосе нашего трехцветного флага: волка, вооруженного кривой турецкой саблей. Углубляясь же в более отдаленное прошлое, Наш Несравненный Принц-претендент, должно быть, восторгался Аттилой, сыном царя гуннов Манчуг-хана, некогда правившего Венгрией. Аттилу обычно представляют варваром, а он, между прочим, владел латынью и греческим, ибо воспитывался при дворе Гонория в весьма цивилизованном городе Равенне. Его свершения кружили голову Нашему Будущему Величеству. Аттила послужил ему первым образцом для подражания, он многому у него научился. Почему именно у него? Ну, прежде всего Аттила был малого роста (около метра шестидесяти), имел лицо, вытянутое вперед, словно звериная морда, редкую клочковатую бороденку и толстый нос, однако малопривлекательная внешность отнюдь не помешала ему пускаться в переговоры и заключать союзы так ловко, как никто другой. Этот венгр желал объединить галльских франков и вестготов против пришедшей в упадок Римской империи, каковую мечтал восстановить и прибрать к рукам. Аттила начал с изучения слабостей своих противников, затем распустил слухи о своем дикарстве, дабы устрашить всякого, кто мог бы отважиться встать у него на дороге. Он собрал преданную лично ему орду из гуннов, но входили в нее и булгары, и тюрки, не говоря уж об аланах, мастерах накидывать аркан, о вооруженных косами гелонах, пугавших врага татуировкой и боевой раскраской, германцах, остготах… Его Величество впоследствии воодушевится этим примером, направив против измочаленной и вялой Республики толпы самого разношерстного свойства, набранные по его желанию с бору по сосенке. Пока же, совсем юный, Государь Наш мог только предаваться мечтам, воображая свирепые орды воинов в одежде из крысиных шкурок, с иссеченными шрамами щеками, жаривших себе куски мяса, зажимая их между спиной коня и собственной ягодицей… Глядя в окно на улицу Шези, он уже слышал, как они, испуская дикие крики, скачут по ней, размахивая пиками с нанизанными на них человеческими головами, а потом сворачивают на авеню дю Руль и мчатся прямо к мэрии Нейи, чтобы раскинуть там лагерь. «Я стану Аттилой!»— давал себе зарок Наш Выдающийся Отрок.

Увы! Жизнь течет медленно, не поспевая за детскими грезами, пусть и самыми героическими. В реальном мире семейство Его Величества постепенно разваливалось и впадало в нужду. Бежав от непоседливого супруга, ухлестывавшего за молоденькими и предпочитавшего богатеньких, мать семейства укрылась в частном пансионе на так называемой «равнине Монсо», где Будущий Наш Повелитель в окружении более преуспевших в науках и уважаемых собратьев избывал свою невзрачную юность. Он терпеть не мог школы, говяжьей печенки и овощей. В католическом заведении Сен-Луи-де-Монсо он познаниями не блистал, нимало не скрываясь, прогуливал скучные занятия и пошумливал на уроках, чтобы его заметили, но кому там было на него смотреть? Никто его не примечал. А потому одинокий юноша запирался в своей мансарде на улице Фортюни, тщась повысить свой культурный уровень, как он тогда это понимал: запускал проигрыватель марки «Teppaz», взгромоздив его на стопку книг в твердых дерматиновых обложках: то были полные собрания крупнейших поэтов, составивших славу той эпохи, господ Эрве Вилара, Сержа Лама и Джонни Холлидея, чьи стихи он знал наизусть. Почему такое затворничество, зачем это добровольное самоустранение? Однажды знакомый из весьма зажиточного круга обитателей Сен-Тропе пригласил его к себе домой, но там его усадили в самом конце стола; сгорая от зависти и стыда за свой пустой карман, гость пообещал себе, как только вырастет, обзавестись сейфом, полным банкнот.

Но особо вырасти ему не светило.

Он настолько не вышел ростом, что возникла самая насущная необходимость возвыситься любой ценой. На фотографиях его первых школьных лет видно, как он мостится в последний ряд к самым долговязым парням, привстав на цыпочки, чтобы сравняться с ними ростом. Его Величество очень страдал от подобной немилости природы, но тем яростнее стремился общаться исключительно с теми, кто его превосходил, чтобы бросить якорь как можно ближе к манившей его вершине. Так молодой человек прибился к когорте знаменитостей, сумевших превратить свои губительные изъяны в преимущества или хотя бы в средство достижения успеха. В свое время Александр Македонский и Цезарь страдали приступами эпилепсии, но хрупкость телесная закалила обоих завоевателей. Джонатан Свифт чуждался людей из-за постоянной боли в ушах, зато он создал Гулливера. Причиною диких выходок, прославивших Руссо, была болезнь мочевого пузыря. Пушечное ядро, размозжив ногу некоему испанскому дворянину во время осады Памплоны, сделало его Игнатием Лойолой. Одна и та же изворотливость с оттенком свирепости сквозила в характере троих горбунов: Ричарда III, Эзопа и Скаррона. Фразы Пруста хранят неподражаемый ритм его астмы. Гримо де Ла Реньер вряд ли был бы так едок в своих театральных и гастрономических фельетонах, если бы ему не приходилось мстить всему свету за перепончатые руки, подобные утиным лапкам. Измученный головными болями и чесоткой Жан-Поль Марат отводил душу, обличая всех и вся, а Сен-Жюст, красавчик Сен-Жюст с кудрявой белокурой головкой, плевать хотел на смерть, потому что знал: туберкулез уже приговорил его. Задолго до воцарения узнав все это, Государь Наш, брызгая на себя благовонной жидкостью от мсье Диора, уже видел себя Наполеоном, освежавшимся «Кельнской водой», то бишь одеколоном; подражая корсиканцу во всем, он в один прекрасный день тоже станет императором-гигантом маленького роста.

Целых двадцать лет он положил на то, чтобы отмстить за себя, да и за всех подобных ему, двадцать лет потаенных усилий, обманных ходов, мягкой податливости, призванной скрыть вспышки его раздражительности. Наш Принц-претендент расчетливо подчинялся волеизъявлениям самых обеспеченных грандов, коих уповал сменить на их постах; так он пересаживался из одного почетного кресла в другое, еще более авантажное, покуда не достиг позолоченных преддверий тронного зала. Он лебезил, был безмерно услужлив и предупредителен, буквально разрывался на части, как тот знаменитый маг былых времен, что назначал на один час свидания у пяти городских застав и впрямь оказывался там в нужную минуту, к тому же при свидетелях. Речь его была слишком тороплива? Он научился притормаживать ее и в первый же раз, как поднялся на трибуну, почувствовал себя там, как дома: микрофон придавал его словам подобающий вес, и он, даром что не пил ничего, кроме воды, хмелел от рукоплесканий. Итак, публика уже появилась — будут и подданные.

С тех пор ничто уже могло воспрепятствовать возвышению Нашего Величества. Пришлось, правда, изрядно погулять по головам, начисто искоренить щепетильность, наглотаться горьких пилюль до отвала… Что с того! Чем ближе подступал Наш Властелин к горним высям, тем большего почтения к себе он требовал у всех прочих и никогда не стеснялся пригрозить слишком въедливому и охочему до зловредных умствований газетчику: «Вот, ты! Да, ты, ты! Я тебя запомню! Не забуду!..» — чтобы тот поразмыслил, стоит ли высовываться со своими критическими сомнениями. Ибо его цепкая память на любое оскорбление или то, что можно счесть таковым, уже была ведома всем.

Разумеется, столь порывистая тяга к власти и пылкая стремительность в ее достижении сомкнули ряды недругов Нашего Предгрозового Величества. Они плотоядно подстерегали и выставляли на всенародное обозрение каждую его оплошность. Так, когда он предал прошлого монарха, вскормившего его, Наш Непогрешимый Император был вынужден пересечь пустыню — таков удел всякого завоевателя; но он воспользовался паузой, чтобы выпустить под своим именем отмеченную особым блеском биографию, которая, возвеличивая образцовые достоинства другого, тем самым выставляла в выгодном свете его собственные качества. Но рок преследовал его! Некий сатирический листок подметил, что автор обильно попользовался материалами диссертации, защищенной в далекой провинции. Что можно предпринять против наглой газетенки? Она ни от кого не зависела, существуя исключительно на деньги читателей, падких до пряного, любителей вынюхивать за кулисами событий, совать нос в самые грязные уголки. Мерзкие наветы множились, но нам нечего вникать в их суть, мы уверены: все они — одна напраслина. Злопыхательства наглецов бесили Принца-претендента до зубовного скрежета, но челюсти его клацали пока впустую. Однако час мести неотвратимо близился.

Когда же пришла победа, Наш Свежекоронованный Суверен, пробуя пальцем бархатную обивку трона, тотчас применил к делу гордый девиз поры своего восхождения: «Я не прошу — беру сам». И действительно, он все взял, не медля, и тотчас этим воспользовался. Еще до того, как явиться пред народом, толпившимся у гигантской эстрады, где некогда шансонье собирали такие полчища, что ни пройти, ни проехать, он тихонько отлучился, посетив некое палаццо, где принял поздравления от деловых людей, из коих он уже сколотил ранее негласную команду, призванную помочь ему держать в руках весь этот сброд, что через каких-нибудь четверть часа примется рукоплескать ему, как спасителю.

Предвидя, что слава не заставит себя ждать, Император в предшествующие дни со смирением, какого за ним не ведали, возвестил, что удаляется ненадолго в монастырь, дабы объять мысленно нечеловеческие масштабы задач, выпавших на его долю. Увы, а ведь мог бы сделаться новым Карлом Пятым, произвести на всех сильнейшее впечатление — однако он предпочел королевские апартаменты суровой монашеской келье.

Тогда-то мы и узнали, что Наше Величество обожает яркое и блестящее, предаваясь всем тем усладам, что любы нуворишу. Глянцевые журнальчики продемонстрировали его на яхте, которую ему одолжил один миллиардер, да и оценить ее дано лишь миллиардерам же, ибо кому еще по силам вытерпеть обстановку столь дурного вкуса: цветочки на диванной обивке никак не подходили к цветочкам на креслах, обилие жирной позолоты и фальшивой старины ужасало. Только что придя в себя после семейной эскапады, Наше Величество еще раз дал развернуться своим аппетитам, достойным истинного набоба: захватил особняк в Версальском парке, называемый «Фонарем» и ранее приспособленный для отдыха премьер-министра; местечко приятное, до Парижа рукой подать, ему понравилось, вот и распорядился. Затем он оккупировал, чтобы проводить там выходные, ту имперскую резиденцию, что в Брегансоне, отослав Императрицу с сонмом придворных дам на военном катере в далекий Сен-Тропе, маленький порт, где шагу не ступишь, не отдавив мозоль какой-нибудь знаменитости — они там кишат, красуясь под бараньими взглядами влюбленных толп. Тамошний бургомистр поворчал, конечно, ему ведь пришлось закрыть для прохода значительную часть городка, чтобы Императрице не досаждало местное отребье, превратившееся в орду восторженных зевак, ибо до сих пор Их Величества не решались и шагу ступить за ворота, не окружив себя кольцом охраны, а то, не ровен час, толпа задавит, да и фотографам удобнее ориентироваться; поэтому любое появление царственной четы порождало на улицах пробки и чинило тысячи неудобств всякому свободному передвижению. Знали ли Наши Повелители, что подданные, раздосадованные их капризами, уже начинают роптать? Что некие сомнительные субъекты дерзали обвинять в неуместных роскошествах саму Императрицу, на которую, кстати сказать, Его Величество уже поглядывал глазом снулой рыбы?

Нам же, простым верноподданным, Императрица была известна только по многочисленным портретам. Казалось, они несли отпечаток некоей испанской жесткости, высокомерной сухости уроженок серой Эстремадуры, которых писал Сурбаран, врожденной печали Мадонны Мурильо, но эта mater dolorosa взирала на все невидящим взглядом Веласкесовых принцесс. Улыбку на ее лице не вообразить, разве что натянутую скупую усмешку или гримаску убийственной иронии. Она унаследовала противоречия и норов страны, где за летом следует зима, и потому могла твердить, что дворец ее утомил, а назавтра восседать в грежевом платье на параде, распрекрасно исполняя свою роль. В чем она заключалась, эта роль? «Быть монархиней в королевстве», — отвечал обычно барон де Веджиан, командующий императорской гвардией.

Пока Император царил над Францией, прежде чем овладеть всем миром, Императрица правила Императором. Влекомая, подобно сороке, ко всему, что сверкает, она годами вощила и скоблила Государя, чтобы он аж блестел под взглядами простолюдинов, и взяла на себя все хлопоты, для этого необходимые: распоряжение нужными обедами и прельстительными празднествами, ответственность за украшение трибун и величину плоских экранов, размещенных в каждой зале их служебных апартаментов, — все вплоть до тщательного надзора за потреблением пищевых калорий, ибо Его Величество имел обыкновение что-нибудь пожевать на ходу, не тратя времени на долгие сидения за столом, отчего могло самым прискорбным образом образоваться неприглядное пузцо. Она даже бдила, чтобы Его Великолепие не забывал подкрепить себя сном, хотя ее благоверный и это считал пустой потерей времени. Императрица пользовалась выпавшими ей полномочиями, чтобы отдалить самых верных его приспешников, не выказавших лично ей должного почтения, что не могло однажды не вызвать бурю, и тут она на целый год убежала с каким-то хлыщом, но к моменту коронации все же вернулась, дабы разделить с супругом надлежащие почести.

В тот вожделенный день, когда на вплавленном в асфальт гравии перед парадным крыльцом Дворца развернули красную ковровую дорожку, Императрица вступила на нее с целым выводком чад: со своими дочерьми и с его сыновьями, причем у всех четверых — длинные волосы цвета соломы, словно они отштампованы по трафарету, а десятилетний дофин Людовик, забавный в своем франтоватом галстуке и блейзере с вышитым гербом, был словно создан специально, чтобы растрогать публику и показать, что новый суверен моложе и современнее ушедшего. Это был день упоительного блаженства для обоих супругов. Его Величество ворковал с высшими должностными лицами, горнистами-оркестрантами и придворными, что теснились вокруг него в чаянии вымолить себе толику желанных благ. Каждое лицо напоминало Владыке о былых заботах, интригах, о поте, пролитом в трудах по умножению достояний, о силе тайных сговоров, о ловкости, нужной, чтобы самому продержаться, а прочих столкнуть с дороги, о всяческого рода средствах, пущенных в ход ради этого. Увы, среди всех этих званых, столпившихся здесь, избранных было мало.

Возложив в темпе ипподромного забега несколько охапок венков и в том же ритме отбарабанив пару-тройку благородных речей, чтоб присоседиться к славным героям старины вроде основателя династии Карла Великого, на которого он столь мало походил, но все же удостоил его особого короткого спича, Наше Красноречивое Величество в том же темпе «presto» упорхнул в Германию. Вопреки своему желанию продемонстрировать полный разрыв со старым порядком, он стал делать то же, что и предшественники. Увидев его рядом с рейхсфюрершей Меркель, которую он любезно похлопывал по спине, многие вспомнили о былых знаменитых дуэтах господ де Голля и Аденауэра, Жискара и Шмидта, Миттерана и Коля, Ширака и Шредера…

Не оставляя попечения о том, как бы покончить с прежними обычаями, Императрица озаботилась изготовлением официального портрета, наняв для этого специалиста по рекламе старлеток, призванного подпустить новизны. Но нет! И тут сказались былые традиции: Государь позировал перед тем же книжным шкафом, как до него король Миттеран, сидевший с книгой мсье де Монтеня в руках. Только Его Величество обошелся без книги, поскольку не имел понятия, как такое держать. Поистине, вот первый из наших властителей, царственно презревший литературную ипостась монархизма: тот отсвет славы, что доставался в удел всем нашим Повелителям, начиная с Мак-Магона, известного своей полнейшей безмозглостью. Больше того — король Галлии (известный как «Мсье де Голль»), когда писал свои речи-заклинания, в подражание маркизу де Саду выдерживал их пассажи в трехдольном ритме, король Помпиду опубликовал вполне пригодную для школ антологию французской поэзии, король Жискар почитал шикарным свое почтение к Мопассану и сочинил весьма бойкие «Мемуары», король Миттеран позволял фотокорреспондентам подлавливать себя в кресле какого-нибудь самолета или вертолета за прилежным чтением господ Шардонна и Жюля Ренара, а еще любил поглаживать старинные томики в переплетах из телячьей кожи… Даже король Ширак, избравший для себя личину неуча, этакого главного старшины, знал, что есть сорок веков китайской истории, а в пору нежной юности переводил русские романы в перерывах между посещениями Музея азиатских искусств.

Наш же Блистательный Правитель не утруждал мозги вовсе. Во время его Французской кампании, приведшей к завоеванию верховной власти, некий злостный репортеришко все норовил выспросить у него, чем шииты отличаются от суннитов и откуда пошла вся эта ближневосточная неразбериха и междоусобица. Его Величество не соизволил дать ясный ответ, ибо думал, что иранцы — те же арабы и ничем от прочих арабов не отличаются. Никто не осмелился приоткрыть ему истину. А все почему? Да потому, что Его Величество предпочитал заменять глупую эрудицию быстротой словоговорения. «Уж я-то не интеллектуал», — любил повторять Наш Целеустремленный Предводитель, в чьих глазах загроможденные всякой всячиной мозги не стоили ломаной медяшки. Решения должны были проворно следовать одно за другим или, того лучше, даже не сами решения, а их зыбкие прообразы.

Николя I с ранней юности усвоил, в чем сила рекламы. Здесь сказалось влияние его отца: как ни мало он пестовал свое чадо, а кое-чему научил, ибо главным его занятием было обновление поблекшей образной позолоты: как, например, обеспечить продажу мыла марки «Мое Мыло» или швейных машинок «Зингер». Однажды и его сынишка вложил свою лепту в рекламное производство: ну да, это он сам, Наш Государь, заделался тем белокурым малышом, что улыбается подданным с пачек стирального порошка «Бонус».

А ведь надо было еще покрасоваться этаким павлином среди сильных мира сего, чтобы признали за равного. И императорская чета, вспомнив об уроках рекламной кампании «Бонуса», триумфально проследовала к одной из вершин, где обитали главные властители мира сего, в замок Гоген-Луковых. Там они о чем-то полопотали среди своих — никто так и не узнал, о чем, собственно: достаточно было просто скорчить хорошую мину и во имя народного умиротворения появиться вместе с улыбками на устах. Наша долговязая Императрица специально надевала балетки, чтобы на любительских и официальных фото не возвышаться над супругом, ходившим в обуви с такими же каблуками; как у Людовика XIV, и по той же причине. Речные раки с приправами из диких трав, кабан под соусом — важные особы приглашали друг друга провести у них отпуск, скучая за столом меж остывающих блюд.

Чтобы сделаться наконец Великим среди Великих, Наш Возлюбленный Лидер сумел отвести в сторонку царя Владимира, о котором некогда наговорил много ужасных слов; теперь же он дошел в изъявлениях приязни до того, что протянул ему мобильник, чтобы славянский венценосец разобрал три словечка, которые пролепетал вдали дофин Людовик, — это дало репортерам сюжет для хорошенькой фотографии в «семейном» стиле. Потом он застиг англичанина, сэра Тони, улучив момент, когда тот присел в одиночестве на скамейку погреться на солнышке, и все увидели, как эти двое о чем-то увлеченно побеседовали. Таким образом Его Величество разом вырос в глазах света: становление Царственного Имиджа состоялось.

Расположившись в тяжелых позолоченных креслах Дворца, Его Величество внял брюзжанию Императрицы, которая нашла новое жилище слишком тесным, и предпринял работы, необходимые для размещения там полноценного многодетного семейства — разумеется, своего, — насчитывавшего не менее пяти молодых победоносных особей (молодость — вот ключевое слово нового порядка!). Окидывая свой просторный кабинет удрученным взором, словно то была лавка старьевщика с пружинными часами, кариатидами у каминной плиты, гирляндами и ампирными лампами, не дающими света, Наше Прогрессивное Величество принялся вздыхать: «Как все это далеко от современности, но с нынешнего дня только от меня зависит… зависит… от меня…» — впрочем, воздыхания были непродолжительны, как недолго длилось все, к Монарху относящееся, и нам никогда не узнать, возжелал ли он заменить канапе на шезлонги или все перелопатить в конференц-зале, превратив его в физкультурный, для бодибилдинга, — но ясно, что он хотел утвердить собственный стиль, выгодно отличавшийся от вкусов низложенного им короля Ширака: тот ограничился украшением кабинета тамтамами и деревянными статуэтками, привезенными из Бенина.

Для начала Его Величество припас сильный ход — с момента воцарения он заговорил только от своего имени, подчеркнув это ослепительной по яркости формулировкой: «Народ меня избрал, чтобы я занялся всем, и я намерен с этим всем что-нибудь сделать». С чем конкретно и что именно будет совершено, правда, не уточнялось, но за исполнение столь обширной задачи Государь взялся безотлагательно, заботясь об обновлении вещей и слов, с оными предметами связанных. Наше Пламенное Величество никогда не опускался до обыкновенного вранья, из коего производится политическая ткань: вместо обещаний он прибегал к утверждениям, утверждал же разное для разных групп слушателей, из чего получалась смесь, производившая в умах некоторое ошеломление. Не успев воплотиться в поступок, любое его утверждение покрывалось другим, противоположным по смыслу, так что никакой злоумышленник не смог бы то первое опровергнуть, возмутиться им или на него наплевать. Таким образом, Наш Монарх стремительностью своей реакции ниспровергал во прах любую критику.

Он бросал в толпу простые и расплывчатые фразы из тех, что годятся для девиза, и ежели Наполеон, с коим он мечтал сравняться по меньшей мере известностью, некогда повелел соскрести с фронтонов «Свободу», «Равенство» и «Братство», поскольку такие лозунги при абсолютной власти звучат фальшиво, Наш Блистательный Суверен склонялся к слогану, более подходившему новым временам: «Работа, Семья, Отечество». И вот слова стали перелицовываться: амбициозность сделалась искренностью, дух соперничества — убежденностью, шовинизм прикинулся патриотизмом, а самодовольство жизнерадостностью. Теперь любого несогласного с господствующим мнением легко стало объявить ограниченным маргиналом, в результате чего предатели стали первопроходцами, но к этому у нас еще будет случай вернуться.

Прежде всего наш Почтенный Владыка обучил своих приближенных искусству сгибаться перед ним под прямым углом и хранить рыбью немоту перед газетчиками или же повторять то, что Благословенный Правитель им повелевал произносить, как чревовещатель своим куклам. Придворным надлежало прославлять его результативность; поскольку же воцарился он совсем недавно, им рекомендовалось подыскивать более старые примеры и приводить его собственные слова той поры, когда он, подобно военачальнику, командовал Министерством полиции: «Преступность в нашей стране ежегодно снижается, это неоспоримый факт». Заслышав это, придворные пускались поздравлять друг друга с достижениями, знаменующими собою удачное царствование.

Конечно, въедливые злопыхатели попробовали копнуть статистику поглубже. Да, случаев воровства и порчи оборудования стало меньше, но то же и у соседей, заслуги полиции здесь ни при чем, все дело в усовершенствовании сигнализации, применении высокопрочной брони и охранных систем, которыми обзавелись частные лица. Зато отмывка грязных денег и акты агрессии участились — причем значительно — именно за те пять лет, что Наше Величество держал полицейские бразды в своих руках. Что на это ответить? Что статистика подтасована. А если данные исходят из самого Министерства полиции? — Что их интерпретацию злонамеренно извращают. «Требник Придворного», содержание которого у людей из императорского окружения должно было от зубов отскакивать, позволял освоить ложные и отвлекающие выпады, смертоносные уколы и парирование каких угодно вопросов в любых ситуациях, способных нанести ущерб чести Его Высокочтимого Величества.

Разрыв с прежним порядком должен был выглядеть очевидным.

Император (храни его Всевышний!) говорил по сему поводу: «Я желаю поместить жизнь на вершину государства». Про себя он думал: «Поскольку государство — это я и никто другой, мне надлежит являть миру обличие вечной молодости». Чтобы раз и навсегда сдуть пыль и занудную тусклость с рутинных обязанностей, он прилюдно сошел с пьедестала и каждый день начинал с часовой пробежки в изрядно пропотевавшей майке с наушником, откуда в ухо ему лились песенки Селин Дион. Остолбеневшие швейцары у дверей Дворца поначалу отказывались верить своим глазам, когда Наше Величество, словно только что из кемпинга, вприпрыжку поднимался по парадной лестнице, весь в поту, отдуваясь, в шортах, открывающих для посторонних взоров его набрякшие икры. На другой день они уже притерпелись к его американским ухваткам, столь отличающим нового вождя от короля Миттерана, предпочитавшего сугубо французскую манеру прогуливаться, размышляя, беседуя с кем-либо из приближенных или восторженно замирая перед пейзажем в лучах весеннего солнышка. Блюдя собственное здоровье как символ мощной витальности, Наше Красноречивое Величество бегал, гоня прочь даже намек на самомалейшую мысль. Где бы ни оказывался, он принимался бегать в окружении целого роя мускулистых стражей в тяжелом снаряжении, готовых наброситься на всякого, кто подойдет поближе, тем самым представляя угрозу. Он бегал по аллеям Булонского леса, по скалистому берегу острова Мальта, по улицам Парижа, глубоко дыша, чтобы вдоволь наглотаться выхлопных газов, благодаря которым каждые преодоленные сто метров эквивалентны двадцати пачкам выкуренных сигарет. Если король Миттеран ценил исключительно образованных собеседников, Наш Повелитель благоволил только к бегунам. Однажды утром его обнаружили на тенистой улочке Нейи: он поспешал мелкой трусцой, стараясь попасть в ногу с мсье Фийоном, подобно ему облаченным в мокрую от пота майку и широкие шорты, — тут все безошибочно смекнули, что мсье Фийон, герцог де Сабле, станет его Первым министром.

Так и произошло.

Наш Поразительный Властелин часто воспевал транспарентность нравов в политике, а ничего более прозрачного, чем герцог де Сабле, он отыскать не смог бы: тот вечно пропускал его на полшага вперед, имея талант всегда держаться чуть позади и радея о неукоснительном сего призвания осуществлении. Изгнанный из правительства короля Ширака, коего с тех пор не уставал проклинать, он примкнул к сторонникам Нашего Величества и в качестве воздаяния получил дворец Матиньон. Герцог де Сабле вид имел нижайшего из смиренных, а одевался и выглядел, как рядовой руководитель среднего звена: волосы разделены хорошо прочерченным пробором, но одна черная как смоль прядка падает на глаз и кустистую бровь. Сын нотариуса-голлиста, воспитывавшийся у иезуитов в графстве Мэн, он слыл очень деловым человеком, всегда оставаясь на своем месте. Любил джаз, гусиный паштет, белые носки и все гаэльское (очевидно, путая обитателей Уэльса с галлами).

С такими талантами стратега мог ли он возвести на должную высоту вверенное его попечению правительство? Навряд ли. Его Величество обо всем позаботился сам, он дал ему уже прошнурованную команду, где тонко сочетались все цвета и возрасты, как это делается в газетках, рекламирующих звезд, поскольку разнообразие лиц украшает любое издание.

Все существо герцога де Сабле свидетельствовало, что им удобно управлять, он с радостью примет из рук Нашего Предусмотрительного Государя весь шампур с нанизанными на него министрами и постарается, как сумеет, гармонично свести их партитуры в общую симфонию власти, проследив, чтобы оркестр не играл мимо нот. Шампур являл совершенное сочетание, в коем представлены все слои общества. На одном конце — известная фигура, герцог Бордоский, выплывший на поверхность при крушении прежнего порядка и едва отдышавшийся после годичной ссылки в Канаду, где имел дело с Судебным ведомством, отдуваясь за финансовые плутни предыдущего монарха, в то время объявленного неприкасаемым. Там, на Дальнем Севере, он обрел новую веру и возлюбил планету: скорбел, видя, как тают иглу, в Скалистых горах оплакивал агонию хвойных лесов, гибнущих от нашествия паразитов, поскольку зимы там стали недостаточно морозными. Вернувшись в родной город и быстренько заняв место помощника бургомистра, он начал с кампании по запуску в лес партии майских жуков, которым предписывалось пожрать мерзких букашек-вредителей. Он неизменно носил костюм, но ездил на велосипеде: ныне герцог Бордоский искал популярности, коей ему всегда не хватало. Наш Монарх отправил его в большое суетливое министерство, где под экологическим соусом могли всякого обуть и вмешивались во что ни попадя.

С другого конца шампура к министрам под сенью Правосудия присоседилась приемная дочь Нашего Сострадательного Величества, баронесса д’Ати, поскольку на традиционных групповых фото сотрудников этого министерства среди угольно-черных мужских костюмов полагались вкрапления ярких женских платьев, что освежало общую картину и делало ее привлекательнее на взгляд. Жизненный путь баронессы д’Ати изобиловал эпизодами, трогавшими сердце Повелителя: такие сюжеты исторгли бы слезы у чувствительных душ, как некогда чтение «Двух сироток» на сон грядущий. Достоинство, воля, воздаяние за труды праведные — баронесса была воплощением всего этого, живым укором врожденной лени людского стада, над которым любая работа тяготела, как постылое бремя, ежели имелась в наличии, а еще более — когда ее вдруг не оказывалось. «Ах! — восклицали эти нерадивые. — Надо бы написать историю рабства, начиная с его отмены…» Такая предрасположенность к унылому брюзжанию возмущала обитателей Дворца, и они превозносили до небес самоотверженную деятельность баронессы, сей образец высокого воодушевления.

В ней, мавританке с берегов Соны, было что-то хищное, поговаривали даже, что у нее зубы великоваты — и те, что внутри, и которые торчат снаружи. Ее происхождение, ее женственность, нежный для такого полновластного министерства возраст — все, что бы другую стесняло, ей служило к вящей раскованности. Обращаясь к собственному прошлому, баронесса роняла маленькие перлы: «Можно быть бедным и притом счастливым», — это в поучение тем миллионам бедолаг, что погрязали в нищете, не имея иных надежд, кроме лотереи «Евромиллион», поскольку никто не хотел их брать на работу, даже гребцами на каторжные галеры. Баронесса доказывала им, что тоже вышла из низов, ютилась в городке Приозерном близ Шалона с десятком братьев и сестер (впрочем, иные газеты насчитывали их одиннадцать или даже двенадцать) — целой гурьбой птенцов, которых пришлось выкармливать ее родителям, так и не научившимся грамоте. Еще в школе, положим, не вовсе государственной — кармелитской, носящей судьбоносное название «Школа Долга», юная баронесса советовала соученицам открыть душу истине, а во время уроков катехизиса читала им суры Корана. Однако стоит проследить, как девочка карабкалась по ступеням карьеры с нетерпением, присущим неистовой натуре. В пятнадцать лет ее уже отметили как лучшую продавщицу жидкой пены для ванн и освежающих лосьонов для дамской кожи: так она зарабатывала деньги на обучение на экономическом факультете в Дижоне; затем она прослужила какое-то время ночной сиделкой, носила горшки за золотушными больными, еще поторговала в супермаркете, в колбасной секции. Приобвыкнув навязывать покупателям свой товар и обивать пороги, она с толком воспользовалась полученными навыками, но уже у других, куда более впечатляющих дверей. Принялась писать письма сильным мира сего, их потрясала и ослепляла ее уверенность в собственных силах. И вот, получив судейскую должность, она стала добиваться высшей чести быть допущенной трудиться под началом Нашего Суверена, причем тогда, когда он еще только претендовал на престолонаследие. Он признал в ней сходство с собой и удочерил ее.

Первое правительство этого царствования по расположению действующих лиц походило на узор ковра; все живописные объемы и мотивы, все оттенки и сочетания цветов были сбалансированы. Но не надо пока вглядываться слишком пристально: мы еще успеем вникнуть в соотношение разных фигур по мере появления их на исторической сцене — разумеется, при условии, что они и впрямь туда попадут. По сути, средоточием власти оказались не дворцы, государством для сего предназначенные: ныне могущество угнездилось лишь в королевских палатах, причем не иначе как в непосредственной близости от Повелителя. Один лишь вид Монарха вызывал у его придворных небывалый приток сил, круг их разрастался и иерархизировался, подобно популяции клоачных крыс: если для этих чувствительных тварей благосостояние определяется близостью к воде, то здесь, во Дворце, источником живительной влаги служил императорский кабинет, где решалось, чьи советы важнее. Самые влиятельные консультанты занимали тот же этаж, что и Его Величество, а среди них спор уже шел за большую или меньшую близость к главной двери.

Среди этого народца и впрямь попадались фавориты, чей фавор оказывался посущественней, нежели у прочих. Именно на них Его Конструктивное Величество мог положиться и немного отдохнуть душой. Два главных любимца, как пара симметрично установленных подставок для книг, располагались по бокам святилища, где принимались основополагающие решения. Глядя на Дворец со стороны аккуратно подстриженных аллеек парка, справа от Государя в угловом кабинете мы бы обнаружили кардинала де Геана, сменившего там герцога де Вильпена, что занимал такой же пост в предыдущее царствование, но кардинал не обладал столь эффектной наружностью, как господин герцог: он был сер, как дождливое небо над Ла-Маншем. Плоды тридцатилетней службы в государственных подземельях и бункерах, где вся механика действий была им досконально изучена, Его Преосвященство предоставил в полное распоряжение своему Государю, которым он восхищался еще давно, имея счастье споспешествовать деяниям будущего Монарха в Полицейском ведомстве, а также во времена кампании по завоеванию престола. Безостановочное галопирование Суверена, перескакивающего, подобно некой блохе, от одного подданного к другому и с одной темы на другую, оказывало магическое действие на кардинала, недвижно застывшего в тени кулис, но при этом, надобно подчеркнуть, неизменно очарованного происходящим на сцене.

Его Преосвященство с самых юных лет выделялся отменной серьезностью. Учась в Наивысшей школе Госслужащих, он не желал походить на других студентов с их расхристанной внешностью и сохранил верность доставшемуся еще от деда костюму-тройке. Тем редким газетчикам, что тщились проникнуть в тайну Кардинала, он отвечал, что любит Моцарта, Италию и стрижку «бобриком» на затылке, а также признавался, что в писателях не разбирается, не имея времени наслаждаться изящной словесностью, — факт сей он якобы переживал как драму, хотя мы вскоре убедимся, что на самом деле он бы предпочел мастерить поделки или обрезать розовые кусты перед своим домиком в Анжу. К тому же Его Преосвященство отличался куртуазностью метрдотеля, когда тот с оскорбленным видом внушает недоверчивому клиенту: «Как, моя корюшка не вполне свежа? Но, мсье, еще утром она плавала в море, а когда шеф-повар нес ее на сковороду, била хвостом ему по пальцам!»— между тем как ее, замороженную, вчера вытащили из грузовика-рефрежиратора.

Ибо он знал: когда управляешь людьми, вызвать их гнев — то же, что спровоцировать кораблекрушение, а потому был похож на сухарь, обильно политый медом. Самой природой предназначенный к служению, Его Преосвященство воистину играл роль толмача и громоотвода между Нашим Непоседливым Величеством и его чиновниками вкупе с подданными. Когда Императору докучали вопросами, а он не знал, что ответить, он отрезал непререкаемым тоном: «Обратитесь к мсье Кардиналу».

Слева от капища, в некогда полыхавшем яркими красками кабинете короля Жискара, под современным полотном, на котором под порывами ветра реял национальный флаг, священнодействовал второй фаворит, шевалье де Гено, чья миссия была почти непосильной: кройка и шитье выступлений Нашего Величества, дабы Коронованный Лидер чувствовал себя вольготно в любых обстоятельствах и на всякую реплику имел готовый ответ.

Этот чиновник некогда поварился в очень высоких сферах, изучив все хитросплетения власти и способы пускать их в ход. Работал он в отточенной барочной манере — именно такой смысл придавали термину «секретарь» где-нибудь в Италии XVII века. Пописывая от чужого имени, он уподоблялся тем искусным в плетении словес придворным дней былых, что умели ловко сочинить хоть интимное послание, хоть обращение к народу. Он следовал советам Торквато Ачето, тоже секретаря, но на службе у герцогов д’Андриа, того, что вослед Кастильоне и Гвичардини в каком-то тысяча шестьсот запылившемся году поведал, сколь важно профессиональному царедворцу держать язык за зубами, — все это у него изложено в малоизвестном трактате «О благородном сокрытии».

Шевалье де Гено, будучи порой (но отнюдь не всегда) вдохновенным вечным пером Первого Лица и таким же узким специалистом, как Ачето, знал, что секретарь, ловя ускользающие обрывки мыслей патрона, должен угадывать его намерения, чтобы доводить до конца предложенный сюжет. Само слово «секретарь» когда-то имело значение «человек, посвященный в секреты своего повелителя». В его работе было много рискованного: требовалось облекать в нужную форму смутные обмолвки и невнятные поползновения Нашего Неутомимого Зиждителя, ковать для них словесный каркас, ибо тот, кто, взыскуя степени бакалавра, получил за свой французский семь тусклых баллов из двадцати, был с нашим языком не в ладу. В пору отрочества Наше Величество не утруждал голову лицейской премудростью, темы тогдашних сочинений остались для него темным лесом, у него от них только мозги перегревались. Однажды поставленный перед жестокой необходимостью письменно развить следующее положение: «Корнель изображал людей такими, какими они должны быть, а Расин — такими, каковы они на самом деле», Наш Всеведущий Избранник оказался несостоятелен, ибо «Цинне» и «Сиду» он предпочитал сериал «Тьерри-Праща» или мыльную оперу «Даллас», от которых его пробирало аж до мозга костей. Остается прибавить, что в то время он еще не имел возможности обеспечить себе достойную отметку простым указом, так что нельзя не понять его отвращения к гуманитарным дисциплинам, а равно и к математике с философией, в коих он неизменно оказывался ниже среднего уровня.

И вот шевалье де Гено неистово плел целые вязанки спичей, уснащенных множеством мудрых речений, подле его стола громоздились объемистые картотеки цитат, похищенных у авторов какого угодно толка: главное — чтобы позвучней и поцветистей, он кромсал надерганное так и сяк, под любой фасон и на всякий вкус, лишь бы все это легко выпархивало из уст Нашего Высокоученого Величества, которому, таким образом, вторила целая артель бодрых подмастерьев: Жорес, Жанна д’Арк, Леопольд Седар Сенгор… Отрывки, позаимствованные у великих, становились притчей во языцех и неплохо служили главной задаче: придавали Разностороннейшему Нашему Самодержцу беглость мысли и апломб деятеля, познания которого поразили бы каждого подданного, проучившегося не слишком долго. По существу, ловкий шевалье начисто лишал эти вырванные из контекста изречения первоначального смысла, не придав им и нового; зато они служили искусной декорацией обмана, без которой ложь стала бы бесполезной. Все это уложил в одну краткую максиму еще Торквато Ачето: «Сокрытие есть род мастерства, состоящего в умении побудить вас увидеть вещи не такими, каковы они на самом деле». А тут наш шевалье был истинным виртуозом. Порой ему нравилось и поиграть, тогда он сдабривал пассажи монаршей речи курьезными и нелепыми старинными глаголами в сослагательном наклонении, которые Его Величество выпаливал залпом, уверенный, что это прелестно, не замечая их несуразности, и никто ему не осмеливался шепнуть на ушко, что так не делают: Наш Повелитель все еще наводил страх даже на свое ближайшее окружение.

Вечное перо государево, ушные затычки государевы, златоуст государев, глас государев, знаменосец государев, чеконосец государев, ключеносец государев — все они теснились в дворцовых норках и коленопреклоненно выползали по первому зову Нашего Повелителя. Не будем утомлять читателя их поименным перечислением, ни тем паче сложными комбинациями сервильности и превосходства в их взаимоотношениях, бросим лишь взгляд на замыкающего сей пелотон гонщиков за монаршими милостями, на субтильного маркиза де Бенаму, поскольку его случай весьма характерен. Наш Предусмотрительный Венценосец возложил на него неблагодарную миссию, по видимости престижную, якобы культурную; он тут подходил как нельзя лучше: прирожденный царедворец, всегда готовый просочиться во влиятельные приемные с прошением о прибыльной должности, любой — лишь бы принесла толику золота и много-много пены. В его обязанности входило подменять Его Величество везде, где тою подстерегали тошнотворная зевота и скука: в театре, где приходилось долго сидеть, ничего не делая, на концерте, на выставках, где надо волей-неволей притворяться любезным, на фестивалях, расцветающих летом и полезных только для того, чтобы разбудить к жизни местную промышленность и ресторанное дело. Маркизик Бенаму ранее отличился в лагере противников Николя I, тогда он вымаливал субсидии для поддержания на плаву весьма шикарной убыточной газетки, которую никто не читал, несмотря на ее близость к предыдущему правлению, а потом прилепился накрепко к королю Миттерану, когда тот доживал последние месяцы в болезнях и разочаровании; маркизик уповал поведать миру об усопших иллюзиях, предсмертных всхлипах и полудоверительных тирадах умирающего и выгодно всем этим распорядиться, не столько к славе бывшего монарха, сколько к своей собственной.

Наш маркизик в совершенстве овладел искусством придавать спине почтительную изогнутость, и эта кривая плавно вывела его, куда надо. При всем том его, конечно, засунули в дворцовую пристройку с видом на улицу и перестраиваемое здание прямо перед окнами. Очутившись в этом гнездышке, он тотчас раздул перья и выпятил грудку, как делают обычно индюшата. А затем осыпал медалями и наградными лентами актера и режиссера того фильма, что был снят по его сочинению о покойном монархе, коему он, как истый некрофаг, воскуривал фимиам; заодно он наградил и десяток журналистов, тех, что выглядели в глазах Государя пристойнее прочих, ибо хорошо поддавались втиранию ваксы и последующей полировке. Маленькому маркизу было ведомо (на собственном опыте), что люди невысокого полета смакуют дешевое тщеславие, как детки — сладости. Череда награждений не мешала маркизику неуклонно раздуваться от начальственного хамства и показухи. Так, однажды он пожаловал в гостиницу «Рафаэль», где считал нужным появляться, выбрал столик получше и без спросу расположился за ним. Мсье Бертран, на весь свет прославленный своими коктейлями, с которым здоровались завсегдатаи заведения, осмелился приблизиться и церемонно сообщил, что это место еще с утра зарезервировано другой знаменитостью. «Как так?! О ком речь? По какому праву?» Наш маркизик чуть не лопался от ярости: его, его не узнали! Да известно ли здесь, кто он таков? Как он влиятелен при дворе, как могуществен? И у него смеют требовать, чтобы освободил мягкое кресло? Шутка ли? Этот олух вздумал пересадить его за соседний столик, которого он не выбирал? Неслыханная наглость! Бестактность! Он метнул в лицо мсье Бертрану полную горсть арахиса и в бешенстве устремился вон, его зычные восклицания наперекор звукоизоляции эхом отдавались в этих уютных стенах, он грозил свирепыми карами, а вернувшись в свой дворцовый закуток в сопровождении телохранителей, насилу скрывающих ухмылки, вконец разбушевался, с воплями катался по ковролину и между спазмами икоты сулил дерзкому бармену геенну огненную.

Везде, где перед ним не падали ниц, он имел обыкновение ехидным голоском вопрошать: «А вам известно, кто я?» Обычно никто этого не знал, и он разражался громовыми проклятьями, призывая на помощь всех обитателей Дворца. Так, приехав на ^ фестиваль в Экс-ан-Прованс, поскольку требовалось заместить там Повелителя, не охочего до подобных зрелищ, он пожелал, чтобы с ним обходились, как с королем, и разместили в лучшем из замков, чем привел в немалое волнение местных нотаблей. Это было лишь начало, но многообещающее, запахло новым поворотом государственной политики.

Убеждения по нынешним временам остались без руля и ветрил. Все плыло. Раньше, то есть до прихода Нашего Великолепного Венценосца, страна делилась на две примерно равные части, группировавшиеся вокруг направлений, более или менее организовавших социальную жизнь и называвшихся (невзирая на множество сателлитов и мелких идейных ответвлений) Правыми и Левыми. Такая конфигурация сохранялась уже два столетия с лишком, зародившись накануне Революции в одной из версальских гостиных, где представители народа и сторонники короля образовали два клана, один слева от председателя собрания, а другой справа. Одних прельщали движение и люди, других — порядок и банки. Его Величество решил все перемешать, чтобы при власти осталась только его партия; выдвинув лозунг, что теперь Левых и Правых уже нет, он постановил, не моргнув глазом, что отныне имеют место одни лишь Правые.

Эта беспрецедентная ситуация явилась результатом немалых трудов. Наш Монарх с юности не терпел, чтобы ему противоречили, тому порукой его первые шаги на политическом поприще, когда он с наскока, врасплох овладел герцогством Нейи. Одержав победу, Наш Суверен предложил побежденному место заместителя, чтобы вернее заткнуть ему рот. Так он будет поступать и впоследствии, одного за другим сковывая своих противников по рукам и ногам, чтобы те не пытались брыкаться или сохранять нежелательный образ мысли. Продолжая повторять навязшее в зубах утверждение, что надо порвать с прошлым, в поступках своих он ориентировался на пример короля Ширака, некогда позволившего ему сделать первые шаги. Свергнутый правитель вспахал для него почву. Чтобы расчистить путь своим честолюбивым устремлениям, говаривал Ширак, надо перекусить хребты всем прочим. Что же еще оставалось делать Его Величеству, как не набивать чучела из своих трофеев, коли он жаждал, чтобы полотно его великой охоты вышло не хуже, чем шедевр короля Ширака?

Отродясь не изучавший трудов мсье Макиавелли, на коего основатель V Галльской династии Карл I, прозванный «Мсье де Голлем», ссылался постоянно и любил его почитывать на сон грядущий, Наш Громоподобный Суверен по дивному наитию усвоил изложенные там приемы управления державой старого образца. Итак, он стал действовать наподобие Цезаря Борджиа, ослабившего соперничающие партии римских сторонников Орсини и Колонна, переманивая к себе всех дворян, связанных с этими семействами, пока не завоевал их окончательно, прельщая в зависимости от ранга кого деньгами, кого должностями или земельными угодьями, пока их преданность былым покровителям не сошла на нет, всецело обратившись к его персоне.

Король Ширак и герцог Бордоский первыми пустили в ход эту стратегию оплаченной верности, раздергивая по ниточке хоть и союзные, но еще не попавшие в полную вассальную зависимость партии. Для этого они прикормили целую банду людишек с душой переметчиков, предложив им выгодные министерства. Робьен, герцог Амьенский, стал первым, кто бросился занимать предложенное кресло, невзирая на истеричные выкрики бывших соратников по партии; мало того, он стал рекрутировать других, и к нему вскоре присоединился Дуст, герцог Тулузский, затем Борлоо, герцог Валансьенский, весьма высокооплачиваемый адвокат по делам, связанным с собственностью, которому удалось сконструировать себе недурной социальный имидж благодаря добродушной физиономии и буйной шевелюре. Жирно подмазанная Правая партия замышлялась по образу и подобию насекомоядного растения, раскрывающего лепестки в форме челюстей для заглатывания мушек, привлеченных сильнейшим ароматом, источаемым убийцею. В этом аморфном, но впечатляющем союзе никто не кочевряжился, все маршировали в ногу. Быстро превратившись в боевую машину, партия такой и попала в руки Его Величества. Он ее увел у отцов-основателей, сманив посредством многолюдных сборищ с речами, музыкой и танцами, где особо приветствовались военные: обласканные, они воодушевлялись, воздевали руки, громовым ревом славили имя Его Величества и гордо вставали под его знамена, уповая на ответные щедрые воздаяния.

Почуяв силу благодаря деньгам и дисциплинированным когортам сплоченных вокруг его имени Правых, Наш Властелин, едва воссел на трон, пустил в ход другой рецепт мсье Макиавелли. В главе IX своего трактата, вскружившего столько голов, великий флорентиец предупреждал, что, хоть Государю приходится все время жить с одним и тем же народом, зато он волен возвышать или губить тех грандов, что его до сих пор окружали. От него зависит, будут ли они осыпаны его милостями или ввергнуты в опалу; получив власть, Наш Венценосец поспешил на другой же день после восшествия разжаловать многих, кромсая и перекраивая первую кучку полуизменников, успевших намозолить ему глаза. Так, герцог Амьенский был отослан назад в свою вотчину, то же произошло и с герцогом Тулузским, коего, кстати, и в Тулузе приветить не пожелали, так что ему пришлось самому подыскивать местечко, где преклонить зад.

Но Его Величеству и этого показалось мало. Теперь ему вздумалось лишить и так уже оставленную без штанов Левую партию того немногого, что в тех штанах ранее содержалось, выпотрошить ее и вусмерть обескровить. Для этого надлежало подольститься к самым слабым, падким на сладкое, разочарованным (списочек таковых нетрудно было заранее заготовить), да и подмешать их в правительство герцога де Сабле, где они образовали великолепную коллекцию «свадебных генералов», годных для выставления в одной витрине со всеми прочими, выбранными за благообразие, умеющими одеваться с иголочки, чисто умытыми, аккуратно причесанными и не забывающими радостно улыбаться своему везению. Конечно, проклятые газетчики тотчас обозвали их перебежчиками — этот средневековый ярлык, лишенный в данном случае изначального смысла: «Военный, который дезертирует, чтобы перейти во вражеский стан», ныне заменяют более обобщенным: «Тот, кто изменяет своему долгу». Правда, для этого надобно сначала иметь какой-либо долг — кроме денежного, разумеется. Именно подобное сомнение вызывал первый (по времени) перебежчик, один из членов правления той самой Левой, до этих пор пламенный ее сторонник, рьяно пустивший в ход шпагу против генерала барона де Веджиана перед миллионами его приверженцев — это было неслыханно жесткое публичное столкновение, и наш герой оборонял знамя Левых. Звали его Бессон.

По сему поводу уместна одна занимательная ремарка.

Если покопаться в генеалогии, мы обнаружим хороших и плохих Бессонов, не связанных никаким родством. Первые происходят из Шервудского леса, из той эпохи, когда саксы и норманны боролись между собой за вакантный трон Ричарда Львиное Сердце, плененного на Святой земле. «Бест сон» (Best son) означало «Лучший сын» — тот, кто вместе с «Лесным Робином» (Робин Гудом) боролся против ужасного узурпатора принца Джона (будущего Иоанна Безземельного).

Вот откуда явилось в мир большинство Бессонов.

Другая ветвь идет непосредственно от Ганелона, выдавшего горцам-баскам арьергард войска Карла Великого, после чего от этих воинов в Ронсевальском ущелье осталось одно мокрое место. Указанный Ганелон принял подобные меры ради кругленькой суммы в добротных золотых монетах. А какая связь с Бессонами, спросите вы? Непосредственная! Имя предателя с течением лет изменилось из-за того самого предательства. Поскольку «бесс» («baisse») означает «низость», то из Ганелона его переиначили в Бессона, сохранив от прежнего имени только окончание. Так возникла вторая ветвь.

Стало быть, наш Бессон принадлежал прямехонько к этой второй, а звали его Эрик.

Он сочинил едкий портретный очерк Его Величества, очень понравившийся Левым, к которым он примыкал, не афишируя того, был трудолюбив и замкнут, этакий счетовод с кислой кривоватой улыбочкой церковного сторожа. И надо же: вдруг распалился, обозвал Нашего Уважаемого Повелителя пуделем, который семенит по пятам за неким Бушем, что правит Америкой и носит имя «Джонни Уолкер», тот-де вчерашний алкоголик, теперь завязал, распевает псалмы, обожает войны и — из чистого благодушия — электрический стул. Но едва его брошюрку распродали, как мсье Бессон уже кусал себе до крови ногти. Он тотчас бросился к Его Величеству просить прощения, объясняя, что на столь зловредную выходку его толкнули «коварные товарищи», он был вынужден говорить ужасные вещи, которым сам ни секунды не верил. А затем быстренько собрал пожитки и в самый разгар битвы переметнулся в лагерь бывшего противника.

Мсье Бессон переменил личину с той же легкостью, с какой особой разновидности лягушки, сбросив кожу, поедают ее, поскольку она содержит нужные протеины, чтобы пленять блистательной живописностью обновленной раскраски; подобно сим земноводным, и он явился, вполне готовый к услугам, тем паче что в прежней семье его уже недолюбливали, над ним посмеивались. Вот он и примкнул к врагу, которого накануне бичевал, и, вместо того чтобы критиковать намерение Его Величества присоединить религиозные объединения интегристов к полиции во имя поддержания порядка в непокорных предместьях, принялся расхваливать этот план, восторгаясь потрясающей мощью предвидения; вскоре и Государь опубликовал наконец основополагающий тезис: «Религиозный дух и церковная практика способны привнести умиротворение и упорядоченность в свободное общество». Воистину эта мысль, что ни день, находит свое подтверждение, начиная от событий Варфоломеевской ночи и кончая набитыми взрывчаткой грузовиками нынешних багдадских смертников.

Итак, мсье Бессон стал первым, кто вывернул себя, как жилет, подкладкой наружу; он проложил колею, по которой резво устремились другие, движимые весьма сходными мотивами: возраст давал о себе знать, не было сил дожидаться, пока поднимутся поверженные Левые, им же теперь долго не видать почетных правительственных кресел, вот новые мотыльки и запорхали, словно к лампе, к притягательному свету и теплу власти, рискуя опалить лапки и крылья и, став бесполезными, попадать на пол. С тех пор как существует кулинария, к печи тотчас, чуть запахнет умело сваренной похлебкой, подбегают люди с котелками в руках, хлопочут, пританцовывают, но в выигрыше неизменно остается только повар.

Его Величество проделывал бреши в рядах противников, то выводя их из строя ласковым словцом, то маня блеском назначений. Именно тогда он задушил своими щедротами мсье Кушнера, чье достояние до сей поры оставляло желать лучшего. К этому дворянину прислушивались великие мира сего во всех концах света, ведь однажды не кто иной, как он, придумал десанты врачей, снабженных бинтами и рисом, туда, где случилось землетрясение, извержение вулкана, но главным образом — война, явление перманентное и всегда представляющее множество вариантов на выбор. Ему был предложен дворец Орсэ, о котором он давно мечтал, он ринулся туда, сияя улыбкой, и отныне везде демонстрировал, сколь он дружен с Нашим Предусмотрительным Сувереном. Во дворце на набережной Орсэ он оказался по праву, ибо обладал теми свойствами, какие, по мнению монарха, необходимы для придворного; этих добродетелей всего две: известность и статуя в музее Гревен. Граф д’Орсэ счел свое возвышение естественным: не сам ли он в юности опубликовал «Письмо современному Растиньяку»? Ну вот, спустя сорок лет современный Растиньяк ему ответил. И все дела.

Столь полновесный и зрелищный разгром нанес урон боевому задору половины населения, и так подточенному неблагоприятным направлением господствующей общественной мысли: многие совсем потерялись в такой неразберихе. Предводители Левой, по крайней мере те, что еще не предали, отметали перебежчиков взмахом руки, как мух от ломтиков ромштекса, готовых к запечению (45 минут в горячей духовке). Ведь в этой суете переметнулись многие, ну да мы еще посмотрим на них в деле, если таковое воспоследует. Что же касается мсье Бессона, ему посчастливилось принять участие в разгроме бывших соратников, пустив в их сторону целый брандер: толпу своих легко поддающихся переубеждению читателей. А вот граф д’Орсэ, тот и сам уже давно склонялся к выводам, близким позиции Нашего Монарха: штурвал переложен резко вправо, и граф болеет, пусть негромко, за команду «Джонни Уолкер Буш», забросавшую бомбами багдадского халифа, выбранного на роль Диавола во плоти из сотни других тиранов, и готовую за следующие полвека подпалить добрую половину режимов Востока.

Меж тем над Палатою сгущались тучи. Народ собирался объявить своих избранников, и Его Величество подготовил сокрушительное великанское большинство, послушное его воле. Теперь баста! Но до решающего голосования, которое закрепило победу Нашего Героического Повелителя, непокорные министры позволяли себе трепаться на публике, нарушая подобающее им молчание. Несколькими десятилетиями ранее король Помпиду предупреждал молодого шевалье Ширака, начинавшего в ведомстве Занятости (где под тем же именем основал национальное агентство для поддержки безработных): «Только не возомните себя министром!» Старый король был прав. Но министры наших дней, которых герцог де Сабле подраспустил, возомнили себя министрами. Они даже осмеливались выступать без разрешения двора, импровизировали, несли отсебятину вместо того, чтобы оглашать тексты, спущенные им для этой надобности кардиналом де Геаном. Кое-кто докатился до выбалтывания сведений о непопулярных мерах, планы которых тишком стряпались в кулуарах и не предназначались к разглашению до переизбрания Палаты и апофеоза располневшей, отныне всемогущей имперской партии. Первой осечкой мы были обязаны некоему мсье Верту: знать его никто не знал, но именно ему поручалось сводить концы с концами в бюджете. Ледяным тоном факельщика из похоронного бюро он объявил, что Его Величество не сможет осуществить свои щедрые обещания сократить налоги, взимаемые с недавних собственников. Он тотчас получил нагоняй от Нашего Рассерженного Властелина: «Браво! Вот так и плодят недовольных! Ты сморозил дерьмовую чушь, наложить сверху вторую я тебе не дам!» Надо признать, среди своих Его Величество охотно прибегал к сильным и свежим выражениям!

А затем настал черед герцога Валансьенского, того самого мсье Борлоо с похожей на петушиный хвост шевелюрой, который обретался в Финансовом ведомстве, не любил рано вставать, даже под вечер имел вид человека, не вполне проснувшегося, но взирал окрест как бы с насмешкой. Сей неосторожный в своей речи по недомыслию упомянул о налоге, затрагивающем и толстые, и тощие кошельки, причем первые еще более распухнут за счет вторых, но называться все это будет «дальнейшим обогащением страны». Это также вызвало у Нашего Венценосца сильнейший и, как мы с вами понимаем, вполне оправданный приступ ярости.

Ну да, в первое же послевыборное воскресенье, когда стал известен точный состав Палаты, выяснилось, что не всех Левых порезали в окрошку: взамен улепетнувших командиров набежало немало нижних чинов, а главное — подданные отказали Его Величеству во всей полноте прав и власти. Не то чтобы Имперская партия вышла из схватки исхудавшей, до этого было далеко, но она предстала все же не столь упитанной, как предусматривалось, а потому победители имели жалковатый вид побежденных. Если герцог де Сабле сохранял свой удел, то с герцогом Бордоским все обстояло куда хуже: вытряхнутый, словно из собственных штанов, из кресла правителя в городе, каковой он только что облагодетельствовал великолепным трамваем, он, пыхтя и утирая слезу, с челом, изборожденным заботами, тотчас подал прошение об отставке, что наделало немало шума и лишило равновесия только что укомплектованное правительство, так что понадобилось все латать на скорую руку.

Его Величество продлил полномочия бесцветного герцога де Сабле и воспользовался этим поводом, чтобы наказать болтливого мсье де Валансьена. Если верить ехидным слушкам, из-за его речей о непопулярном налоге Имперская партия потеряла в Палате шестьдесят кресел. Его отлучили от Финансового ведомства, где, по его собственным словам, ему очень нравилось, и он оказался в конечном счете в большущем министерстве, специально задуманном ради покойного герцога Бордоского, каковой из быстроногого сыскаря по якобы экологическим материям превратился в обезножевшего доходягу. Затем Его Величество раздул это новое правительство герцога де Сабле, добавив туда, как он выразился, «компетентных людей». Компетентность стала тем словом, что послужило для уловления наиболее видных представителей Левой партии, которая оказалась еще недостаточно растоптанной и вместо того, чтобы угодить в один из заботливо подготовленных каменных мешков, захватила немало кресел в Палате, что позволило ей изрядно досаждать победителям. И вот на графа Копе возложили неприятную задачу собрать под свое крыло (чтобы не сказать— в клетку) депутатов Имперской партии, которые брюзжали, чувствуя, что Его Величество ими пренебрегает. «Ну что это такое, — роптали они, — разве среди нас мало компетентных? Неужели они все — только у самых отъявленных наших противников? Разве нельзя быть одновременно верным и компетентным?» Граф Копе их успокаивал, не столько сладкими словесами, сколько приказами: сам будучи разновидностью внутреннего перебежчика, он знал толк в вопросах мобильной верности, в мелких нуждах минувших герцогов и принцев, коим он поочередно льстил, пока не пробрался в круг приближенных Нашего Победоносного Императора. А теперь еще и поговаривал, что, будучи младше последнего на целых десять лет, сможет в нужный момент быстрее других выскочить вперед. Эта похвальба раздражала всех во Дворце; ветрогона терпели пока, но рассчитывали вскоре от него избавиться.

Итак, Его Величество вместо герцога де Сабле опять по собственному разумению составил второе правительство, подобное хорошему коктейлю, набрав туда персонажей всех мастей, притом с неизбежным грузом перебежчиков, заставлявшим ворчать его собственное воинство, однако на замену наказанному герцогу де Валансьену Повелитель назначил ведать финансами маркизу де Ла Гард, объяснив, что хотя к политическому миру она ни малейшего касательства не имеет, но зато долгое время жонглировала международными средствами.

Наш Энергический Владыка оценил мужскую волевую повадку маркизы, ее манеру начинять французские фразы английскими словечками, ее былые подвиги в синхронном плавании, горячую приверженность к утренним пробежкам, да сверх всего этого — что она, как говорили, появлялась на обложке «Файнэншл таймс» во времена, когда водила — с лонжей или за узду — целый эскадрон дрессированных адвокатов… И где — в Чикаго, в Чикаго! В мифическом Чикаго телесериалов, которыми Его Величество был перекормлен с юных лет! Чикаго браунингов, подпольных винокурен и автоматов с круглыми, будто пачки камамбера, магазинами, Чикаго Аль Капоне и Элиота Несса, — тот же пороховой привкус угадывался и в крови маркизы де Ла Гард. Она хорошо смотрелась в новостных программах: смуглая, словно только что с курорта, короткие седоватые волосы, жесткие, словно проволока, дорогой шарф, небрежно накинутый на шею, белозубая, вполне голливудская улыбка. Короче, она являлась превосходной иллюстрацией вопиющего индивидуализма в духе идей победившего направления — до всех его экстравагантностей включительно. «Вы хотите прилично зарабатывать? — вопрошала она. — Делайте, как я: работайте. Еще и еще! Хватит думать — действуйте!» Она подозревала, что в каждом забастовщике угнездился лентяй, и была абсолютно безжалостна: не могла понять, каким образом малое число счастливчиков, которым удается работать больше, может запросто лишить работы тысячи других. Конечно, чтобы проверить справедливость последнего утверждения, достаточно взглянуть на соседние королевства, где трудились меньше, зато почти поголовно, и такие страны, как Норвегия, Швейцария, Дания, Голландия, Швеция, от этого только богатели. Впрочем, даже если бы кто-нибудь продемонстрировал ей в цифрах подобную наглую истину, наша маркиза и глазом бы не моргнула, осталась бы при своем. Она все твердила, что работа — радость, с высокой трибуны разнесла в пух и прах написанную в 1880 году книжонку мсье Поля Лафарга «Право на лень», прочитав только название, которое привело ее в ужас, но не взяв в толк, что автор там восторгался нарождающейся механизацией труда и быта: благодаря новым приборам, надеялся он, восьмилетним детям не придется вкалывать по тринадцать часов в день; все это так, заметим в скобках, но мсье Лафарг не предвидел ни чаплинских «Новых времен», ни заводов мсье Форда, ни тех инженеров, спецов по автомобилям, которых так изнуряли новые рабочие ритмы, что они вешались в раздевалках ситроеновских цехов.

Однажды маркиза прибыла с Северного вокзала, совершенно выбитая из колеи. Что случилось? Ее взволновала участь провинциальных жителей, что толкутся в стареньких переполненных вагонах, грязноватых и небезопасных? Нет. Это было не по ее части. Она рыдала о скорбном жребии миллионеров, вынужденных переселяться в Лондон и Брюссель, чтобы убежать от налогов: они с такими мрачно-патриотическими физиономиями входили в вагоны фирменных скоростных поездов! Маркиза де Ла Гард решила поближе приглядеться к жизни действительной, а нет бы вспомнить нашего столь почитаемого нобелевского лауреата мсье Камю, который некогда внушал ей, что «истина раба стоит больше, нежели ложь его хозяина». Но чтобы понять мсье Камю, маркизе пришлось бы заменить в груди инкассаторскую сумку сердечной и одолеть близорукость хотя бы одного глаза (на то ведь есть очки!). Но ей ни к чему. Спустя два дня после того, как она перебралась в Берсийский дворец, Его Величество приветствовал ее такими словами: «Лучшей кандидатуры на этот пост и не придумаешь: она побьет все рекорды!» Мы не сразу поняли, о каких рекордах шла речь.

Первое лето царствования начиналось под проливным дождем. По миру прокатились ураганы, наводнения и волны жары. Велогонка «Тур-де-Франс» бурно стартовала из Лондона, который не мог считаться в полной мере нашей территорией, и спортсмены, даже напичканные лекарствами, способными хоть кого превратить в сверхчеловека, не отважились пересечь Ла-Манш на двух колесах. Лебеди, настигнутые птичьим гриппом, чихали на мозельских прудах; нашим откормленным курам грозила та же беда, и они томились в страхе; почти в таком же ужасе, но вне наших границ жили жертвы нескольких войн, охвативших халифаты со столицами в Багдаде, Бейруте, Кабуле и Карачи. Демонстрируя неуклонную волю к миру, самолеты международных сил от души постреляли из пулеметов по школе, но даже самые впечатлительные граждане не возвысили свой негодующий голос: чего не показывали по телевизору, того не существовало. Время, люди и вещи — все было словно измочалено и переломано, казалось, медлительный обиход старого порядка отступил в туманную даль, а Наш Громокипящий Монарх словно бы восседал на троне уже годы и годы. Лишь одну традицию в империи хранили по-прежнему: первого июля одновременно повысились цены на все товары повседневного спроса (но не зарплата), а судя по зловещим предзнаменованиям, следовало ожидать их нового взлета к осени, несмотря на то что Его Величество хотел взбодрить потребление, ибо, если никто ничего не потребляет, не избежать краха. Что случится, ежели булочники перестанут продавать хлеб, банкиры — кредиты, а ювелиры — побрякушки? Хотя бы во имя гражданского долга следует отныне потреблять все, что ни попадя, пусть даже деньги у вас на исходе, надо же показать пример доверия к власти. Какие-то злобные биржевые игроки, наверняка иностранцы, завидуя той энергии, что излучал Наш Верховный Лидер, пытались ему внушить, что надобно прежде всего восстановить кредитоспособность империи, чего не добьешься одними заклинаниями, ведь государственные финансы обескровлены, неимоверно подавлена всякая деловая инициатива, и пока бремя долгов тяготеет над нами, нет надежды на облегчение. Император отложил решение этих фатальных вопросов на потом, коль скоро, по его словам, он унаследовал их от старого режима; однако ему пришлось-таки посетить денежных воротил из ближайших королевств, собравшихся вместе, чтобы потолковать об этой проблеме.

По возвращении Государя с этой говорильни газеты продемонстрировали нам жизнерадостного, победоносного Николя I, с ног до головы усыпанного лаврами, хотя на самом деле ему пришлось выслушать немало укоров, поскольку вместо того, чтобы заполнять провал своего долга, он углублял его, расточая щедрые дары, призванные помочь самым зажиточным стать еще богаче. Его честили мотом, слепцом, пагубно влияющим на жизнь соседних держав, где на него уже начали коситься с опаской, боясь, что дурной пример увязания в долгах окажется заразительным. Что бы он, Наш Чудотворный Повелитель, ни говорил для успокоения подданных, по сути, никакой отсрочки на оздоровление занедуживших финансов он не добился; однако ему было достаточно заявить обратное, и все поверили. По правде говоря, он там сводил другие, личные счеты, нашел иных противников, которых надлежало приручить или стереть в порошок. Среди последних фигурировал достославный герцог де Вильпен, Государь лелеял мечту обратить его в коврик у постели, чтобы всякое утро беспощадно попирать стопой, тем самым начиная день с правильной ноги. Или с помощью закрытого королевского рескрипта (пресловутого lettre de cachet) бросить его в темницу Венсенского замка, отреставрированного и укрепленного, — пусть сгинет там навсегда!

Все разделяло этих двоих. Мсье герцог был высоким хорошо сложенным мужчиной с крупным носом, с прядями преждевременно поседевших волос в густой шевелюре, с лицом, какого не забудешь, увидев хотя бы раз: в нем строгость сочеталась с учтивостью, серьезность — с юмором; в его чертах (как, впрочем, и во всем облике) явственно выражались душевная тонкость, ум и особенно благородство. Такому впечатлению в равной степени соответствовали манеры: непринужденность, легко передающаяся другим, хороший вкус того рода, что приобретается только в избранных кругах и в высшем свете, а в придачу естественный дар слова, красочного, жестковато-язвительного, но неизменно вежливого, отмеченного чувством благородной меры; речь герцога пленяла живостью, приятной легкостью, он мог все, что угодно, выразить ясно и определенно, чтобы быть понятым, да плюс ко всему этот человек хотел и умел никогда не казаться умнее собеседников — всех, кроме, разумеется, Его Величества, в котором он тоже видел свою полную противоположность.

Когда Наш Кипучий Лидер еще рыл каблуком землю у врат Дворца в нетерпении броситься на его приступ, когда он ни о чем не мог думать, кроме трона, куда намеревался воссесть, ему чудились вокруг сплошные козни, опасные, а то и смертельные, он захлебывался желчью при мысли о тех, кто норовит помешать его возвышению. Тут-то ему и представили герцога в качестве самого вероятного соперника: тот имел повадку наследного принца, предпочитал тонкие яства гамбургерам, поэмы мсье Борхеса калифорнийским телесериалам, а артистов — политикам, коих находил смертельными занудами. С той минуты каждый жест, всякое слово герцога раздражали Нашего Смятенного Венценосца до печеночных колик. Он не мог вынести, что ростом и красноречием мсье герцог походил на того самого мсье де Ламартина, одновременно поэта и государственного деятеля, впрочем весьма далекого от политики, который в 1848 году в парижской Ратуше, шестьдесят часов не смыкая глаз, притом не имея иного оружия, кроме пары пистолетов за поясом, один усмирил опасный мятеж. Государь также нашел несносной произнесенную мсье герцогом речь против американской экспедиции, задуманной, чтобы раздавить багдадского халифа (оратор считал ее губительной для некоторых народов и чреватой долговременными тяжкими последствиями). Предвидя, что фанфаронские обещания Джонни Уолкера Буша грозят обернуться бедствием, герцог воспел старушку Европу и уничтожающе раскритиковал Техас, за что делегаты всех стран мира рукоплескали ему стоя.

В те времена через своих людей, внедренных в важнейшие министерства, Наш Принц-претендент проведал о подковерной интриге, призванной его очернить. Он тотчас открыл душу барону Паскуа, бывшему тогда в отставке, но ранее вхожему в мерзкие закулисные потемки предыдущих царствований и на практике освоившему все обманные приемы политического фехтования, все ложные выпады и уловки. И действительно, в самых темных государственных закоулках имел хождение список, где фигурировали имена недостойных людей, державших за границей, от греха подальше, крупные суммы весьма сомнительного происхождения. Там рядком разместились промышленники, финансисты, высшие чины полиции и крупные госчиновники, начальство шпионских ведомств, преуспевающие актеры и политики, выходцы из самых разных кланов. Его Величество фигурировал в сем неблаговидном списке аж дважды под прозрачными псевдонимами. Не мешкая, он обвинил в оговоре своего блистательного соперника, ибо никого иного не мог представить зачинщиком этой аферы: «Он за все заплатит! Час настал! Узнает, почем фунт лиха!» Но барон Паскуа, вероятно, посоветовал ему выждать, пусть, мол, вредоносный плод клеветы сам созреет, сгниет, да и лопнет при ясном свете дня, явив миру потаенных манипуляторов. По его совету лишь через два года, перед самой коронацией, Его Величество обратился с серьезной жалобой в суд, тем самым нанеся герцогу фатальный удар и навсегда убрав его со своего пути.

А в чем, собственно, был виновен мсье герцог?

Когда некий человек, сохранивший свое имя и облик в тайне, подложил пресловутый список в его почту, герцог пробежал бумагу взглядом и, дойдя до жирно выделенного имени Его Величества, улыбнулся — да, если бы справедливость этого обвинения была доказана, главного претендента на трон выкинули бы за дверь. Но требовались серьезные подтверждения. Осмотрительный герцог приватно, в стороне от чьих-либо ушей и глаз, имел беседу с папашей Рондо, которому он некогда, служа камергером при дворе короля Ширака, давал кое-какие секретные поручения. Рондо, офицер высокого ранга, будучи отменным профессионалом, отличился на Балканах, ловя военных преступников, и во Франции, тайно выслеживая террористов, но в штатском облачении он выглядел более чем заурядно. Когда герцог поручил ему проверить подлинность сведений из ужасного листка, папаша Рондо почуял, что ввязывается не в свое дело. Все расплывалось в тумане, тем паче что он равно плохо разбирался как в информатике, так и в денежных аферах. Он не понимал ничего, а потому фиксировал все без разбора. Это был тот редчайший случай, когда тайный агент, не отсеивая труху от ценных сведений, отмечал все, что другие ему поведают или покажут. Он не брал примера с полковника Бланко, шефа шпионов в Испании, который, сидя в конспиративной квартире на Пуэрта дель Соль за столом со стеклянной крышкой, записывал на ней свои ежедневные встречи с агентами, а каждый вечер перед уходом стирал все тряпкой. Нет, папаша Рондо свято хранил свои кое-как зашифрованные записи и черновики. Оттуда, если верить свидетельствам из вторых рук, явствовало, что именно герцог интриговал, чтобы низвергнуть Наше Восходящее Величество, но действовал он по указанию короля Ширака. Когда все эти секретные каракули были извлечены на свет, герцога обвинили в том, что он-то и составил злополучный перечень. Услышав такое, он воздел очи горе и, вне себя от возмущения, возгласил, что никогда в жизни не опустился бы до подобных методов борьбы.

В первые же дни царствования случилось так, что герцог, возвращаясь после краткого отдыха в Андалузии, где ему вздумалось погреться под южным солнцем, вспоминал стихи Гарсия Лорки:

У дверей его парижского жилища мсье герцога подкарауливала бригада сержантов в штатском, но вооруженных, они перерыли его машину, заглянув даже в мотор и под сиденья, изъяли кейс, перебрали по листику все бумажки, обшарили ему карманы, затолкали его в дом и ввалились туда сами, перевернув вверх дном содержимое ящиков и шкафов, перетрясли матрацы, сгребли магазинные счета и письма и унесли их в запечатанных ящиках — они искали доказательств, подтверждающих важную роль мсье герцога в этом злоумышлении, призванном осквернить репутацию царственной особы. Коль скоро с ним обошлись, как с убийцей, мсье герцог с этих пор окружил себя адвокатами, ведь его, нимало не церемонясь, обвинили в злостной фабрикации длинного обличительного списка, где значился Наш Светозарный Венценосец.

Этот последний, даже утвердившись на вершине, не отозвал свою жалобу, а поскольку отныне он командовал высшими судейскими чинами Империи, то мог следить за продвижением досье с делом герцога по государственным меандрам, мечтая, как его враг будет пылать на костре из-за промахов папаши Рондо.

В таком приподнятом состоянии духа продолжал свои свершения Наш Властитель, получивший широчайшую поддержку народа, загипнотизированного его непрерывными прыжками во все убыстряющемся темпе — от темы к теме, из города в город, от завода в мастерские, из бутика на стадион, из страны в страну. То он тушит сосновые леса в Греции, то утешает отчаявшихся рыбаков, в сети которых не идет анчоус, то подбадривает и без того хвативших допинга велосипедистов, следуя за ними по горному шоссе в открытой машине, чтобы его было лучше видно, то обихаживает несчастных, страдающих болезнью мсье Альцгеймера, что с его стороны — верх добродетели, ибо это единственные люди, из-за потери памяти забывающие о его существовании не только после, но даже во время его посещения, ведь некоторые из них пресерьезно переспрашивают его: «А ты кто, мой мальчик?» Его Соболезнующее Величество жаждет стоять у каждого изголовья — после всякой автокатастрофы, кораблекрушения, засухи и градобития.

Именно тогда Наш Августейший Максималист впервые применил то, что историки и его агиографы потом назовут «стратегией Рака-Отшельника». Рак-Отшельник — это такой мелководный живчик, что с первого взгляда засекает самые красивые раковины, выселяет оттуда их обитателей, изгоняя оных или съедая, и занимает их место, таким образом возводя себя в высокий ранг ракообразных, причем как роскошнейший из них. Его Величество вел свою духовную родословную от этого маленького, но по-своему гордого существа: ведь он тоже не имел себе равных по быстроте, с какой отыскивал самые радужные, самые переливчатые раковины, коими умел воспользоваться, чтобы умножать свою славу в глазах целого света.

А тут еще представилась подходящая оказия.

Бедуинский вождь, несколько десятилетий царствовавший в Триполи, крикун с выводком тараканов в голове, вот уже восемь или девять лет держал в заложниках пять заслуженных медсестер из Болгарии; каждый день им угрожали виселицей, каждый день по его приказу их пытали и насиловали жестокие скоты-стражники, заставляли есть песок пустыни и пить гнилую воду из колодцев, предназначенных только для верблюдов. Что они сделали, чтобы заслужить этот ад? Да ничего, совершено ничего. Ухаживали за больными — и только. Но вот несчастье! Дети, которых они пестовали, подхватили дурной вирус, и часть из них умерла. Всему виной была никуда не годная гигиена местных клиник, но, чтобы этого не признавать и заодно выдать народу, уже роптавшему за спиной вождя, несколько мертвых голов, укрепить трон, а также заставить умолкнуть самые непокорные из племен халифата, Верховный Бедуин взял да и ткнул пальцем в бедных болгарок. В стране ему поверили, но за ее пределами заволновались, стали протестовать, потом торговаться. А Верховный Бедуин, которого долго костерили за былые прегрешения, ведь одно время по его приказу взрывались наши рейсовые самолеты, теперь желал снова задружиться с цивилизованными странами, чтобы потом с ними торговать. Он был богат, хотел много танков, самолетов, порядочный набор других видов оружия, причем самых новых. Вот за них он и собирался освободить медсестер. Итак, он уже склонялся уступить; снабженным высокими мандатами эмиссарам Союза Европейских королевств оставалось всего несколько дней, чтобы довести дело до конца, но тут — чудо! Видение свыше! Явился Наш Стремительный Властелин и в подражание Раку-Отшельнику протиснулся в чужую раковину, готовенькую, богато изукрашенную, чтобы, свернувшись калачиком, там обжиться, а потом ухватить чужую победу.

Вот как это случилось.

Кардинал де Геан был в курсе махинаций Верховного Бедуина, поскольку он близко (ну, почти…) знал его начальника над всеми шпионами. От Его Преосвященства не укрылось, что люди этого сорта действуют иначе, чем мы, им необходимо поиграть в великие козни, чтобы вызвать к жизни нужное решение, они должны нажать на курок… А у Его Преосвященства мозг устроен на манер каталога. С одной стороны, он знал, что Его Величество настоящий виртуоз по части козней, с другой — вспомнил, что давным-давно, в те поры, когда Верховный Бедуин служил банкиром для всех террористов планеты без разбора, в том числе для тех, кто надеялся взорвать дворец диктатора Маркоса с ним самим внутри, тот отправил к нему с Филиппин свою супругу Имельду, она похлопала ресницами, потанцевала животом, поворковала на тысячу ладов, чтобы вождь из Триполи согласился не подпитывать деньгами оппозиционеров. Зачарованный, как змея в корзинке заклинателя, Главный Бедуин осушил денежную реку, текшую в карманы филиппинской герильи, герилья выдохлась, и мсье Маркос смог спать спокойно в своем дворце. Так вот, теперь в шатер Бедуина была послана Императрица, она сыграла там роль Имельды с неменьшим успехом.

В газетах всего мира Наш Хитроумный Повелитель повторял, что пока тут и там без толку что-то болботали, доказывали, умоляли, грозили и всяко попусту суетились, он действовал, а потому и преуспел. Он выпячивал заслуги Императрицы, вывезшей медсестер в своем самолете, несущем на фюзеляже цвета нашего флага; в Болгарии ей воздавали почести, словно Мадонне, правда, заочно, поскольку она очень скоро ретировалась, чтобы не пропустить парижскую презентацию очередной модной коллекции на улице Сент-Оноре, ведь в Софии она не знала ни одного значительного кутюрье.

Итак, светозарного присутствия Императрицы, посетившей проклятый госпиталь, быстренько пробежав мимо гноищ, где разлагались неизлечимые больные, было достаточно, чтобы Верховный Бедуин, этот старый лис, согласился отпустить с миром невинных медсестер. Ах, какой благородный жест! Но кое-кто все-таки ворчал, хмурил брови, такое встречалось среди недобитых Левых, а еще в соседних странах. Граф д’Орсэ, хоть и не блистал талантом урезонивать недовольных, получил соответствующий приказ и разражался пламенной речью при малейшем сомнении в чистоте «божественной» операции, проведенной нашей Императрицей и Кардиналом. «Успех вызывает припадки зависти!» — презрительно усмехался граф. Суждение, справедливое для всех времен и обстоятельств, да только в Триполи его видели. Он там парафировал некое соглашение. Разве речь шла не о продаже атомного реактора, совершенно безопасного, так как он предназначался исключительно для опреснения морской воды? Граф д’Орсэ все отрицал: «Гипотеза о поставке реактора никоим образом не нашла подтверждения». Так что же он подписал под умильным взглядом Ее Величества и Верховного Бедуина, на развевавшейся накидке которого красовался бадж с картой Африки? Когда заговаривали о денежном выкупе, Наш Неподкупный Повелитель приходил в ярость: «Ни гроша! Мы не дали Верховному Бедуину ни одной медной монеты!» В действительности весьма значительную сумму выплатил друг Его Величества, эмир Катара, спящий на гигантских залежах газа, а теперь открывший свои сундуки безвозмездно, ибо был гуманистом, по крайней мере, за неимением иной информации приходится этому поверить.

А затем появились свеженькие (давным-давно подготовленные) контракты, выпущенные на свободу одновременно с медсестрами, — они дожидались только подписи Верховного Бедуина, по ним он отправлял нам несколько миллионов евро за противотанковые ракетные установки, систему связи на театре военных действий со всем программным обеспечением, военный заводик, годный для размещения в жилом доме, и много других милых приспособлений, превращающих убийство в занятие весьма комфортное. Бывший международный бандит, когда-то счастливо избежавший бомбардировки собственного дворца в наказание за причиненный всему миру вред, с этих пор почитался высокомудрым и почтенным сеньором, несмотря на темные очки, скрывающие его свирепые глаза хищного зверя.

С тех самых пор, как обрел свое высокое предназначение повелевать судьбами, Наш Властелин постиг очевидное: есть тираны хорошие и плохие. Первые сидят на нефти, газе или уране, тогда как вторые — только на собственном заду. С хорошими можно и нужно торговать чем ни попадя, плохим следует показывать зубы и бросать им в морду шариковые бомбы. Случались, конечно, и вариации; подобная доктрина не может быть слишком жесткой, если приходится заниматься живым делом. Когда Багдадский халиф был хорошим тираном и воевал вместо нас, давя, как клопов, ненавидящих нас тегеранских мулл-горлопанов, прочие его жертвы не значились в наших расходных книгах, не наблюдалось даже сколько-нибудь заметных демонстраций, когда он уничтожал подозрительные деревни вместе со всеми обитателями с помощью газа, ведь вертолеты были французские, а химия немецкая. Когда же он перегнул палку, перестал слушаться старших и задрал нос сверх всякой меры, в ту же минуту он сделался плохим тираном и получил соответствующий приговор. Хороший тиран, возомнивший себя сильнее своих поставщиков, тотчас становится плохим. Таков закон, и халифу пришлось ответить.

Его Величество изучал опыт предшественников в данных вопросах; шевалье де Гено подарил ему альбом мсье Эрже «Лапша на ухе» (о приключениях мсье Тинтина в джунглях), над которым он немало потрудился, держа его всегда под рукой. Так вот, там на страницах 33–34 автор подробно описывает традиционный способ продажи смертоносных вооружений ради пополнения собственных сундуков.

Взглянем на это поближе. К главе государства генералу Алькасару является с визитом некий мсье Шикле, весьма элегантный господин во фраке, шапокляке, крахмальном отложном воротничке, и сообщает буквально следующее: «Ну же, генерал, это стоит обдумать. В ваших интересах! Повторяю: вы объявляете войну Нуэво-Рико, аннексируете нефтеносные территории, и вашей стране отходят тридцать пять процентов с прибыли, полученной нашей Компанией, притом из этих тридцати пяти десять процентов — персонально вам…» Через некоторое время Алькасару наносит визит другой посетитель, он представляется: «Базиль Базарофф из „Викинг Арме Стил Лимитед“». По его словам, он здесь проездом и желает предложить вниманию генерала вот эти пушки, мощные и легкие в употреблении. Генерал делает заказ, Базарофф продает ему семьдесят пять первосортных стволов и шестьдесят тысяч снарядов к ним, а затем вылетает в столицу соседнего недружественного государства, где разыгрывается схожая сценка между ним и генералом Могадором, делающим такой же заказ. Война может начинаться. В любом случае Компания мсье Шикле сможет разрабатывать нефтеносные поля в Нуэво-Рико. Вот простенькая схемка, описывающая столь же несложную реальность, — таков обычный прием мсье Эрже.

Приключения мсье Тинтина явились для шевалье де Гено главным источником, питающим его политическую культуру, он узрел в них настоящий требник человека действия; вот почему в тот день, когда Его Величество решил отправиться с визитом к некоторым африканским лидерам из числа наиболее известных в нашей стране, шевалье, ни минуты не колеблясь, открыл «Тинтина в Конго», богато изукрашенное издание 1930 года, по его мнению, ни на йоту не устаревшее, ведь именно оттуда он чаще всего выкраивал пассажи для блестящих речей и тонких ответных реплик. Он надеялся, что Его Величество почерпнет там много полезного об африканском континенте, расположение коего шевалье для начала указал ему на географической карте. Наш Прилежный Лидер, хотя и сам все знал, последовал советам своего спичрайтера и составил общее, но в то же время четкое представление о землях, которые отправлялся осваивать. Итак, он открыл для себя, что Повелитель племени Бабаоро’м употребляет скалку в качестве скипетра, носит на голове что-то вроде короны (ободок из кружев), набедренную повязку из шкуры леопарда и гетры. Он также узнал, что тамошние туземцы едят антилоп без соуса барбекю. Еще он вызубрил для первого путешествия несколько фраз, нужных, чтобы наладить живой и внятный контакт с местным населением и возбудить в нем энтузиазм: «М’сью бел и ос-сень хитр’й», «М’сью бел’й нас спасать: сеньер лев теперь сбессился» и «Твоя хоросая бел’й, твоя согласалась стать великая голова всех Бабаоро’м», а на борту самолета, пока летел туда, выучил даже песню гребцов в пироге, что плывет по реке, полной крокодилов: «У-эле, у-эле, у-эле, ма-ли-ба ма-ка-си…» Запасшись таким багажом, Его Величество отправился производить ослепительное впечатление.

И так заблистал, что ослепил буквально всех.

Наш Красноречивый Лидер произнес в Дакаре основополагающую речь из разряда тех, что могли здесь прозвучать в начале предыдущего века, настолько она была исполнена вечных истин. Но из всех его выступлений, какими бы длинными и прекрасными они ни были, в памяти остался только следующий пассаж (к вящей досаде Его Величества породивший бесчисленные комментарии): «Драма Африки в том, что местный человек недостаточно вписался в Историю. Он никогда не устремляется навстречу будущему, никогда ему не приходит в голову, что пора перестать повторять одно и то же и найти себе новое предназначение». Это значило: «Ну-ка, пошевеливайтесь, сборище малахольных! За работу! Если вы не научитесь подражать хорошим белым, таким, как мсье Тинтин, вы так и останетесь оравой ничтожеств, прозябающих, словно трава на обочине!» Местные газеты не оценили его поучений, беспочвенных и далеких от действительности, поскольку люди в Африке умеют, не подражая никому, жить в свое удовольствие.

Короче, вопреки ожиданиями Его Величества, они не возгласили мощным хором формулировку, которой заканчивается столь фундированное творение мсье Эрже: «Подумать только, что в Европе все маленькие белые — хотеть быть такие, как Тинтин». Наш Харизматичный Лидер не является — таков его сознательный выбор — эрудитом, и он мощно продемонстрировал это передовому отряду молодых интеллектуалов Африки, которым почудилось было, что возвращается эпоха колоний. У них нет Истории? Шевалье де Гено забыл упомянуть, что на протяжении веков здесь правил род Фатимидов, имелись королевство Бенин, Империя династии Яруба, государства Конго и Ашанти…

Его Величество видел Африку черно-белой, а не цветной. На следующий день после своей речи, столь приподнятой и так прискорбно не оцененной африканцами, он вылетел в королевство Габон, чтобы заключить в объятия вождя Бонго, здешнего долгожителя, пересидевшего пятерых французских монархов и преследуемого парижской юстицией, потому что он там приобрел много недвижимости отменного качества неизвестно на какие деньги. Наш Беспристрастнейший Суверен этим фактом пренебрег и, обойдя молчанием бестактность наших судей, прямо у борта самолета обменялся с вождем Бонго сердечными приветствиями, тут же промаршировал эскадрон рослых солдат, оркестр грянул что-то бравурное на мотив: «Ах, мы с моей блондинкой…» Вождь Бонго задержал гостя у себя дольше, чем было запланировано, и ему пришлось еще прогуляться по тропическому лесу, изнемогая в притворном экстазе перед его красотами. По дороге Наш Повелитель встретил мадам Джейн Гудолл, специалистку по приматам, которая предложила обучить его языку обезьян, и он охотно подчинился, чтобы не разочаровать гостеприимного хозяина. Тут мадам Гудолл согнулась пополам и принялась испускать смешные отрывистые вскрики, тихонько раскачиваясь, извернулась вбок, показала зубы, затопталась, подражая обезьяне, отчего стала походить на Джонни Уолкера Буша, когда он выходит из джипа, еще покрутилась на месте и пояснила, что надо предпринять в ответ на все эти, как она выразилась, «проявления приязни»: «Сир, положите ваши ладони мне на голову — так отвечают обезьяны». — «Да-да, будет случай вспомнить об этом в Париже», — со смехом отозвался Его Величество (что он подразумевал, так и осталось тайной), но от повторения эксперимента с настоящим животным уклонился, не желая вернуться во Дворец с прокушенной ляжкой или носом. Таково было единственное мало-мальски интересное приключение, скрасившее его вояж, по обыкновению молниеносный, как и состоявшийся в том же месяце стремительный — всего на несколько часов — визит к султану Туниса, в его любимую туристами страну, такую безмятежную (ибо все смутьяны сидели на цепи в каменных мешках), после чего он заглянул еще и к алжирскому султану, который восхитил Нашего Лидера тем, что оказался ниже его ростом. Там не случилось ничего, кроме нескольких торопливых объятий, с тем Наш Хитрющий Монарх и вернулся во Дворец, отложив на более поздний срок поездку в Марокко: там ему придется пробыть подольше и обставить свой визит с большой помпой, чтобы продать восемнадцать боевых самолетов королю Мохаммеду VI, который завидовал своим ближайшим соседям алжирцам, летающим на русских машинах.

Июль прошел нудно, сонно, без перемен. Страна замерла словно бы под наркозом, даже молодежь, обычно готовая учинять заварушки по любому поводу, стала апатичной, сменила подростковое бунтарство на инерцию подчинения, а если и волновалась, то лишь по поводу будущей пенсии (еще не успев подыскать себе хоть какую работенку). Но без скандала все же не обошлось. С некоторых пор на слова стали надевать намордники: непричесанная лексика, хоть и допускалась в домашнем обиходе, из публичного изгонялась. А поскольку микрофоны и камеры торчали повсюду, вплотную обступая каждого, частная и общественная сфера налезали друг на друга, тут и не поймешь, что сказать и как. Вот что случилось, например, с генералом бароном де Веджианом.

Подвергаясь слежке постоянно, он стал о ней подзабывать. Однажды, когда он стоял на тротуаре перед зданием Палаты, ему представили отважного и пылкого имперского депутата, который только что выбил из седла соперницу, хотя та была лучше подготовлена к битве и вдобавок о ней снимался большой цикл передач на некоей провинциальной телестудии. Говоря о побежденной, мсье Веджиан, возликовавший при известии об отвоеванном кресле, отпустил расхожую фразу, наполовину заглушенную ревом проезжавшего мимо мотоцикла, так что прозвучали только последние слова: «…эту шлюху». Однако же то, что в былые времена почитали ругательством или оскорблением, давно потеряло сокрушительную силу; сплошь и рядом слетая с языка дворцовых обитателей, в том числе самого Государя, словцо это воспринималось теперь всего лишь как своего рода знак препинания наряду с такими междометиями, как «А, дерьмо!», восклицаниями «Каков засранец!» или «Педрило чертов!». Но не тут-то было: наше время помешалось на показном добронравии и по любому поводу назойливо демонстрирует свое редкостное ханжество. Седовласые личности, что перед закрытием рынка целыми гроздьями облепляют мусорные ящики, ища капустные кочерыжки, ветчину с душком или пяток картофелин, лишь бы набить чем ни попадя брюхо, ныне никого не возмущают. Зато едва заслышав соленое словцо, все готовы метать громы и молнии. Завыли хором ассоциации и газеты, пекущиеся о добродетели: «Беспардонная мачистская выходка мсье де Веджиана», «Поношение становится делом государственным», «Когда мсье де Веджиан срывается с катушек». Пришлось нашему генералу и барону прилюдно извиняться, да и сам Повелитель, в кругу приближенных не стеснявшийся отпускать похабные и оскорбительные словечки, тут счел уместным прибегнуть к увещеваниям: «Ну, так не пристало говорить ни о женщинах, ни о ком-либо ином…»

Шумиха вокруг этого государственного дела продлилась больше двух дней.

В начале августа газетчики остались не у дел, поскольку Его Величество решил отдать дань глупейшей и бесполезнейшей традиции и уйти в отпуск, из почтения к обычаю предавшись лени, что так претила его душе. И вот целых две недели самые осведомленные издания не могли потчевать нас лапшой, настриженной из его слов и жестов, а о чем ином стоит рассказывать, если публика так привыкла к ежедневным подвигам Нашего Героического Лидера, что не способна обойтись без сведений о Нем, о Его Августейшем семействе и о жизни двора? Что еще в силах так ее разогревать? Конечно, тотчас извлекли из забвения некоторых министров, коих все давно почитали усопшими, но это же так, семечки! И пусть маркиза де Сен-Жан-де-Люз, чем-то ведавшая в правительстве (кое-кто даже полагал, что Министерством внутренних дел), сократила свой отпуск и вернулась с побережья, чтобы с чрезвычайно суровым видом высказаться по поводу несчастных случаев во время ярмарочных гуляний, пусть герцог Валансьенский принялся широковещательно оплакивать поляка-паломника, который, возвращаясь из Лурда, перевернулся на своем микроавтобусе, распевая «Я все ближе к тебе, о Господь!», и — какова ирония божества! — расшибся в лепешку, свалившись в кювет приальпийского шоссе, что, в свою очередь, дало герцогу повод проанализировать состояние всей дорожной сети на территории Франции, давая понять, будто его снедает страсть к проблемам чрезмерно крутых поворотов, ограничения скорости для грузовиков, сигнальных мостиков и неразборчивых дорожных указателей, лишь бы хоть немного отвлечься от глобального потепления, надзор за каковым в правительстве был возложен лично на него, как заместителя герцога Бордосского, коему, после официального вынесения благодарности, предписано оставаться в границах его резиденции в Жиронде. Но летние события давали мало пищи воображению, а чтобы мы вконец приуныли, солнце отвратило свой лик от пляжей, где отпускники ежились под порывами холодного ветра или теснились под зонтами. К счастью, императорское семейство не отправилось в свой брегансонский замок, где наши газетчики принялись бы его выслеживать, подстерегая, не мелькнет ли знакомый силуэт на какой-нибудь сторожевой башне, хотя в таком появлении не было бы должной внезапности и величия. Нет, Наш Неистовый Повелитель, как пылкий приверженец деяний лихих и символических, со своими приближенными и друзьями Ее Величества устремился за океан, он там облюбовал массивное строение в восточноамериканском стиле на берегу озера Уиннипесоки, славившегося тем, что его вода в любое время года оставалась ледяной. Наш Венценосец так объяснил свой выбор: «Я отправился на поиски подлинной американской глубинки с ее лесами и озерами…» Однако отнюдь не с людьми. Императорское семейство и свита не желали якшаться с красномордыми ковбоями, которые чрезвычайно точно посылали смачные плевки в медную плевательницу салуна, потягивая из бутылки отдающее клопами пойло. О, только не это! Весьма обеспеченная родня подарила им этот краткий отдых в Вулфборо, в пансионате старой постройки под веселенькой зеленой крышей, где обычно наслаждались досугом белокожие богачи-консерваторы, сплошь знаменитости; вокруг не водилось ни одного черного, ни единого индейца-сиу, никакой глупой лавчонки даже из тех, что торгуют гамбургерами, — только пешие прогулки в подлеске, ловля форели на удочку, моторные лодки и телевизор с включенным каналом «Фокс ньюс». Его Величество бродил кругами по этой резиденции для толстосумов площадью в две тысячи квадратных метров. По нескромности мы позволили себе тайком раздобыть детальные фотоизображения тамошней обстановки: столовая в стиле Людовика XIII, восстановленная по подлинным чертежам, только чуток подправленным в духе декораций студии «Парамаунт», гостиная с высоченным потолком, где кресла выглядят вовсе миниатюрными, и целый набор ванных комнат. Его Величество чувствовал себя заточенным в этих апартаментах, хоть там и пахло долларами, а потому не отрывал мобильника от уха, дабы неистощимый источник его нервной энергии не истощался уж совсем впустую. Даже отделенный от нас водными просторами Атлантического океана, Повелитель незримо присутствовал среди своих подданных, и газеты не забывали об этом ни на миг.

Вот он стоит в лодке, которую берет на абордаж арендованная местным печатным агентством шлюпчонка, а два фоторепортера стрекочут камерами, расстреливая, как из пулемета, его мирное житье и с виду безмятежный досуг. Выведенный из себя, Наш Предводитель хотел было пошвырять в воду их фотокамеры и бранился весьма нелицеприятно, но на своем языке, так что эти иностранцы не понимали его слов — лишь жесты, впрочем красноречивые. Он же, побагровев от ярости, кричал: «Идите к черту! Отвяжитесь от меня! Понятно?! Андестенд, что я сказал?» А то еще в другой день, когда он спокойно катал в каноэ юного принца Людовика, его опять щелкнули, и хотя потом ретушеры искусно замазали жировые складки, выпирающие над плавками, но в столице обо всем проведали, и это наделало немало шуму.

Что понадобилось Его Величеству в такой дыре? Как найти себе полезное занятие, когда томишься от безделья, пусть изысканного, но отчасти навязанного Императрицей, при том, что вокруг близкие друзья, тоже малость сдвинутые по фазе и уж точно готовые, чуть что, тряхнуть ради тебя мошной? Заурядный путешественник воспользовался бы этим, чтобы осмотреть окрестности, культуры поднабраться, но Наш Легконогий Предводитель, если вы обмолвитесь при нем о культуре, вспомнит только о полях, засеянных кукурузой или горохом. А между тем оттуда было рукой подать до Бостона, города с богатым прошлым, а на его окраине притулилась старая деревенька Конкорд, куда Нашему Величеству неплохо бы заглянуть хоть из уважения к былому, ведь именно там в 1775 году раздался первый выстрел, от которого ведет свой отсчет Война за независимость, оттуда же началось Покорение Дикого Запада, распространение телеграфа и железнодорожного сообщения, там же возникло то, что потом стали называть Новым Светом, целый мир, в центре которого царили философ Эмерсон и тот самый упрямый нормандец Генри Дэвид Торо, чья тоненькая брошюрка «Гражданское неповиновение» вдохновила господ Ганди и Мартина Лютера Кинга. И где, как не в Конкорде, впервые наметился не преодоленный до наших дней раскол страны на две Америки, противоположные одна другой, как правая и левая рука, о чем снята «Ночь охотника» с Робертом Митчемом: в одной все решает денежная выгода, в другой правят чистая созерцательность и почтение к цветам, откуда берут начало хиппи из Сан-Франциско и все сочиненное Бобом Диланом.

В этом селении, где некогда обитало столько великих теней, Наш Блистательный Предводитель мог бы, если б знал, как это проделывают без фраз и жестов, предаться медитации по поводу тех мыслей, что мсье Эмерсон запускает, как осветительные ракеты, например: «Муха столь же мало поддается приручению, как и гиена», «Неспособность к самосовершенствованию — единственная смертельно опасная болезнь» или: «Подлинное действие совершается в тишине». Наш Абсолютный Монарх мог бы с равным успехом проглядеть и заметки мсье Торо, каковой сурово изобличал благодушное самодовольство обожателей золотого тельца: «Люди столь закоснели в вечных подсчетах, попали в такое рабство к делопроизводству, что мне почти не удается отыскать тетради без подведенной красными или синими чернилами черты для долларов и центов…» Ну, положим, тут Наш Повелитель и не смог бы уловить смысла: для чего же еще тетрадь, изумился бы он, если не для записей прихода и расхода? Тем паче вкривь и вкось он истолковал бы замечание того же мсье Торо, утверждавшего, доводя до крайности ход мысли президента Джефферсона, что самое лучшее правительство — то, которое не правит вообще. Его Величество, пожалуй, пришел бы к заключению, что эта похвала как нельзя лучше применима к его правительству, ибо от кабинета герцога де Сабле, да и от самого герцога толку не было никакого.

Как нетрудно убедиться, Наш Неуемный Повелитель был не чета обычному визитеру, возможность поразмыслить на досуге под сенью аккуратно подстриженных деревьев Вулфборо его не прельщала, он и здесь намеревался явить миру свою полнокровную витальность. Выйдя из бостонского аэропорта, куда он прилетел регулярным рейсом, но в сопровождении специального самолета, доставившего сюда его охрану, его врача и секретарей, он не удосужился свериться с компьютером, сообщавшим местным жителям, сколько им еще осталось выносить пребывание у власти Джонни Уолкера Буша, в конце следующего года обязанного к великой радости подданных освободить престол: местного государя презирали уже все, вплоть до собственной обслуги; на его воробьиную головку градом сыпались упреки, ибо ему удалось лишить свою страну уважения всей планеты. Война на Востоке, оказавшись разорительной, полной лжи и несправедливостей, грозила безопасности его державы: слишком много спеси, презрения, глупости, а главное — гробов; вместо истребления террористов, нападавших на все и вся, он позволил им рекрутировать пополнение, теперь они прямо-таки кишмя кишели. Но вопреки всему Наш Чувствительный Лидер демонстрировал ребяческую тягу к незадачливому государю, ведь народ уже дважды избирал его своим руководителем, а он-то мечтал о подобном жребии для себя, потому и принял это приглашение, ведь летний домик местного правителя в Уолкерс-Пойнт, где тот ловил рыбу в кругу семейства, находился всего в двух часах езды на бронированном автомобиле от Вулфборо. Именно этим обстоятельством объяснялся двухмесячный отпуск Нашего Монарха в кошмарном пансионате на востоке Америки.

Но тут возникла проблема.

Узнав, что императорскую чету пригласили всего лишь на пикник, Императрица отказалась сопровождать супруга. Конечно, несколько раньше такой же чести сподобился и царь Владимир, но там ему предложили омаров под беседу о разделе мира. А тут — всего лишь пикник? И какое меню? Хот-доги, белая фасоль под томатным соусом, пирог с черникой? Притом мужчины без пиджаков? Императрицу тошнило от необходимости соблюдать протокол, но ее возмущало и отсутствие оного. Она решила поломаться: заявила, что ее не прельщает завтрак на траве с муравьями, берущими штурмом хлеб для гренков, и выказала особливую приверженность старинному фарфору на белоснежных скатертях. Ее компаньонки по пляжному досугу, прогулкам на водном велосипеде, посещению бутиков Марио Прада, французских филиалов ювелирного дома «Тиффани и Ко» и блужданию по антикварным и сувенирным лавкам сонного городка захлопали в ладоши, одобряя ее пренебрежение к дискомфорту и вульгарности бесстильной трапезы в отсутствие метрдотеля и сомелье, где рискуешь облить кетчупом летнее платьице.

Наш Лидер, одинокий и непримиренный, уселся в присланную за ним черную изрыгающую копоть махину и покатил на субботнюю встречу без супруги. Он чувствовал себя слегка помятым, несмотря на то что уже слетал в Париж и обратно на дворцовом лайнере «Фалькон-900», ожидавшем его в Бостоне на случай мелких, пусть и дорогостоящих, но необходимых вылазок в мир. Ведь ни за что на свете он не пропустил бы похорон влиятельного прелата монсеньора Люстиже, уступив невесть кому почетное место на траурной церемонии в Нотр-Дам. А так прежний монарх остался в Сен-Тропе, да и герцог де Сабле еще раз потерял шанс хоть где-нибудь попредседательствовать.

К Джонни Уолкеру Бушу и его весьма раскованному семейству Наш Возлюбленный Повелитель приехал с некоторым опозданием. Он вышел из машины в черном пиджаке с изящной бутоньеркой, в джинсах с отчетливо отутюженной складкой, хотя и ниспадавших на ботинки гармошкой, — и сразу же попросил извинить отсутствие Императрицы, сраженной внезапным приступом дифтерийной герпетической ангины, каковой он сам же и заразил ее, но лично не заболел, ибо недуги не в силах его подмять. И, тотчас переменив тему, завел речь о мсье де Лафайете, как всегда, спутав его с известным парижским торговым комплексом, носящим то же имя, но ведь недаром он усердно перебирал в самолете спасительные вырезки, подготовленные для этой поездки шевалье де Гено (подумайте сами, столько часов полета туда и обратно!): теперь он смог припомнить, что при Людовике XVI мы приняли участие в первых шагах молодого государства, бок о бок с тем самым мсье Вашингтоном, названным в честь города. Толикие познания в исторической области заставили Джонни Уолкера застыть с открытым ртом, ведь эрудиция американца не шла дальше «Дэйви Крокетт» — знаменитого имени не то народного героя, не то базуки с небольшим ядерным зарядом, и братьев Джеймс, как-то связанных с Голливудом: то ли киношных гангстеров, то ли взаправдашних, грабанувших тамошний банк.

Еще на нескольких фотографиях мы видим, как Наш Повелитель кружит вдоль озерных берегов в моторке, на борту которой по-английски выведено: «Верность», затем он возвратился в Вулфборо, приятно возбужденный после визита к одному из самых непопулярных государственных мужей последнего времени. Императрица не стала его дожидаться, лелея свою герпетическую ангину: она отправилась за покупками по местным лавчонкам, где немало свидетелей видели ее здоровехонькой и, по обыкновению, в отличной форме, то есть надменной сверх меры.

Да, с Императрицей возникали проблемы…

Проблемы у Его Величества.

Проблемы у подданных Его Величества.

На газетных страницах, где она частенько мелькала, с ее именем связывались суждения о загадочной, таинственной натуре, но о том ли шла речь по существу? Это лишь еще один пример, как по монаршьей воле может внезапно меняться смысл некоторых слов. Она брюзжала? О нет, то явный признак независимости. Оставляла с носом дожидавшихся ее посетителей? Отнюдь. Всего лишь вела себя современно. Имела вид раздраженный? Ничего подобного: то — задумчивость. Высмеивала меблировку Дворца? Потому что во всем ценила простоту. Была суха? Что вы! Нисколько — просто сдержанна. Плохо воспитана? Да нет же — непредсказуема! Капризна? Вот и опять вы попали пальцем в небо: просто полна жизни, переполнена жизнью так, что ее жизнь выплескивалась даже на страницы женских журналов. Взбалмошна? Она все делает по-своему, ибо чувствует себя свободной. Любая ее причуда для герцогов, маркизов, баронов, министров и секретарей становилась законом: они научились кланяться и ходить по струнке: ведь достаточно ей чуть насупить брови — и Государь прогонит их с глаз долой. Наш Суверен не мог уследить за всеми прихотями Императрицы, коими пестрел ее обиход; тут она давала полную волю импровизации, но Повелитель оправдывал любой ее ложный шаг, ибо относился к ней с таким почтением, что запретил даже острить по ее поводу, здесь исключалось не только язвительное, но и просто лукавое словцо. Он также не допускал на ее счет никакой критики или попыток анализа и всякий час был готов вмешаться лично, грозя засадить ослушников в кутузку или выставить их вон. Императрица одновременно обладала всеми правами частного лица и всеми прерогативами общественного деятеля, но, разумеется, без сопутствующих обязанностей. Все ее фантазии были священны. Кто не подходил под ее мерку, заслуживал каторги. Из-за чего многие заслуженные люди, связанные с газетной работой еще до коронации, оказались выброшены на улицу.

Императрица чуралась популярности. Во время коронации Николя I она лишь скрепя сердце взошла на помост, возведенный посреди площади Конкорд. В общем-то, она не жаловала зрелища такого рода, сторонилась ликующей, орущей и трясущейся от перевозбуждения толпы, ища повода укрыться от ее восторгов; так, в день восшествия на престол она не показывалась до самого вечера, лишь в последнюю минуту соблаговолила появиться в сугубо фешенебельных гостиных, куда сама заранее пригласила наиболее влиятельных знакомых Его Величества — финансовых воротил, кружок которых терпеливо сколачивался годами. В восторге от того, что супруга наконец-то пожаловала, Наш Венценосец широким жестом указал на нее и объявил этому ареопагу дельцов, чьи бумаги выше прочих котировались на Бирже: «Вы были без ума от Джеки Кеннеди, теперь вам надлежит курить фимиам вашей новой Императрице!» На лице дамы на мгновение выступил легкий румянец: она смекнула, что синклит денежных тузов озадачен столь льстивым сопоставлением. Меж тем в брошенной фразе доля правды составляла не меньше половины. Никто не забыл, что мадам Кеннеди, в отличие от Императрицы, умело играла положенную роль, служа живым воплощением модной изысканности и очарования. Но каждый помнил и то, что мистер Кеннеди был убит в Далласе, а Наш Государь часто выказывает задорную неосторожность. Тут на память поневоле приходило, что мадам Кеннеди, едва овдовев, вышла за мультимиллиардера, владевшего сотнями торговых кораблей, и Государыня, столкнись она с подобной проблемой, тоже не изберет в спутники жизни юного работника платного пляжа или разносчика пиццы.

Находились и другие точки соприкосновения. Чета Кеннеди часто позволяла народу поглазеть на себя в семейной обстановке; Николя I и Императрица поступали так же наперекор излюбленной фразе короля Миттерана, норовившего сокрыть все и вся: «Выставлять напоказ частную жизнь бесполезно, нездорово и пошло». Его Величество умел аранжировать для обозрения повседневный обиход семейного гнездышка, но прибегал к этому лишь тогда, когда приходила пора мягко подретушировать свой впечатанный в мозги подданных профиль, достойный рыцаря плаща и кинжала, сметающего все на своем пути, и приглушить в их памяти высоковольтные разряды своих наводящих ужас, почти лающих тирад. Здесь-то как нельзя лучше пригождались рецепты Кеннеди, например, когда тот, пользуясь краткой отлучкой супруги, умевшей оберегать свое потомство от фотовспышек, приводил малолетнего сынишку во всемирно известный Овальный кабинет, где решаются вопросы войны и мира, и просил его там порезвиться, поиграть под столом, поваляться на ковре, а на фотографа внимания не обращать; так получались задушевные семейные снимки, благодаря которым верховная власть выглядела теплее и человечнее, вызывая умиление толпы. Его Величество проделывал то же самое: выталкивал в кадр дофина, чтобы тот приветствовал родителя у всех на виду, вызывая прилив зрительских эмоций успешнее, чем какие бы то ни было резоны и увещевания.

С некоторых пор Наш Венценосный Повелитель стал культивировать и в своем поведении тот род инфантильности, что питает гипертрофированную жажду власти. Он уже при рождении был маленьким стариком, так никогда и не испытал радостей детства, зато после воцарения стал восполнять сей изъян мальчишескими выходками, вывертами, трюками, пусканием пыли в глаза, что не всегда было сплошным блефом. Тоном школьника, бахвалящегося на переменке страсть каким шикарным велосипедом родителя, Его Величество с довольной улыбкой ронял: «А сейчас у меня три замка, вот так-то, целых три: во-первых, этот Дворец в столице, затем — недурной летний домик в Версальском парке, тот самый, где некогда коммодор Балладюр похоронил свою любимую болонку, а еще очень старинная и мощная крепость на берегу Средиземного моря». По этим тирадам чувствовалось, что в детстве ему не досталось вволю сладкого, его не баловали волшебными сказками и вот теперь его распирает от не по годам наивного тщеславия. Довольство такого рода опасно балансирует на грани смешного, что неизбежно при той особой напыщенности, какую обычно именуют культом собственного «Я».

Однако, даже если целая страна обомлела под наркозом, нахальное племя газетных карикатуристов не унимается, уж такова их натура. И вот господа Кабю, Плантю или Петийон изощрялись в спасительной иронии, уподобясь своему славному предшественнику мсье Боску, в шестидесятых годах минувшего века потешавшемуся над тщеславием власть имущих. У них там фигурировал некий хвастун, который, показывая приятелю свои владения и желая ослепить его великолепием, возглашал: «Мой замок… Моя мельница… Моя собака… Мой фермер… Мои хлеба… Мой бык… Моя жена… Мой сторож… Мой бассейн… Мой газон…» А гость, поворотившись к нему спиной и приспустив штаны, ответствовал: «Мой зад!» Но все равно их злобная мазня, начисто лишенная почтения к Нашему Блистательному Венценосцу, тонула во множестве парадных портретов, подстерегающих вас везде, куда ни обратишь взгляд, и притом непрестанно обновляемых, словно изображения вождя Северной Кореи. Лик Нашего Возлюбленного Властелина не только красовался в мэриях и дворцах госучреждений, но и глядел с прилавков каждого уличного ларька, улыбался с магазинных витрин, хмурился с первых страниц ежедневных газет. Стоило включить радиоприемник, как оттуда раздавался его голос, а если, паче чаяния, чей-нибудь иной, он вещал все о нем же, его имя отдавалось эхом на террасах кафе, в стенах частных гостиных и театральных фойе. О ком бы, о чем бы ни упоминали, все это звучало лишь ради сравнения с ним. Подобно Большому Брату, о коем писал мсье Оруэлл, Государь глядел на нас со всех телеэкранов, проникал в самые интимные закоулки нашей жизни. Осенью ожидался выход тридцати книг, воспевающих деяния народного любимца и полирующих до зеркального блеска его образ. Великий Отец нации присматривал за нами, не пропуская, как казалось, и самой малой малости, за все отвечал, увещевал, разъяснял, побуждал, вдохновлял, направлял и исправлял, провозглашал, развлекал, соблазнял, утешал, ободрял, охранял, просвещал, озарял и охмурял, объявляя, что можно, а чего — ни-ни.

Наша Дивная Императрица, столь же проникновенная и проникающая, как радиоактивные осадки, была овеяна тою же славой, что ее супруг, и, располагаясь одесную от Всеведущего и Всемогущего Государя, играла избранническую роль, подобно тем внезапно вознесшимся фаворитам, которых близость к царственной особе превращает в яркие светочи, — отраженное сияние власти воспламеняет их. Среди подобных избранников самой обласканной оставалась баронесса д’Ати, впрочем, верно и то, что она от августейшей четы не отходила ни на шаг, почитала Государя безмерно и претендовала на лестную роль своего рода названой сестры Императрицы, которую сопровождала во всех курортных турне, поддерживала под локоток в каждой похоронной церемонии или цеплялась за оный локоток, чтобы самой не упасть от избытка чувств. Монаршьи милости изливались на баронессу дождем, увы, давая пищу зависти и злословию. Ее успехи во вверенном ее попечению солидном министерстве выглядели зыбкими, ей там было неуютно, эту крестную муку она, однако, несла стойко, стиснув зубы. Подражая во всем, но прежде всего в деловитости, Его Молниеносному Величеству, она тонула в ворохах забот и всякий день срывала, как цветок, новый созревший закон, чтобы горделиво приобщить его к уже составленному букету.

Суровые, неукоснительно репрессивные законы множились с горячечным пылом. Бум! — о рецидивистах, такой же жесткий, как в Калифорнии. Бам! — о недопустимости досрочных освобождений при серьезных правонарушениях. Бом! — о плохо или медленно действующих судах. Бэм! — о малолетних преступниках из предместий, чье совершеннолетие должно наступать скорее, чем у прочих смертных, Пам! — о полицейских, не обеспечивающих достаточного количества приводов. Памм! — о чересчур толерантных родителях. Бамм! — об умалишенных, коих бросили в психушку, а не в тюрьму к нормальным, каковые, впрочем, сами норовили сойти с ума… «Ну, а жертвы? — восклицала баронесса, вторя Его Величеству. — Ведь им, жертвам, нужен процесс…»[2] Пусть даже над сбрендившим, им надо, чтобы псих с пеной на губах сидел в клетке на скамье подсудимых, а судья чтоб его допрашивал, даже если тот ничего не сечет: ни про что спрашивают, ни почему он здесь сидит, — ведь псих этот уже забыл ту машинисточку, которую распилил на кусочки вблизи плохо освещенного канала. Конечно, нашлись злокозненные умы, объявившие, что мы возвращаемся в Средневековье с его судами над животными, с законами, гласящими, что индюка, ущипнувшего вас за ляжку, следует тотчас представить на судилище и приговорить к казни — на площади и прилюдно, — заключающейся в ощипывании (дабы укротить гордость!), а затем в опущении заживо в кипяток с последующим добавлением пряностей. Другие ущербные умы, еще более зловредные, добавляли, что для применения нового законоуложения потребуются ресурсы, прежде всего финансовые, а потом и людские.

С девяти утра до двенадцати ночи баронесса д’Ати в своем дворце, откуда можно созерцать позолоченного Наполеона, венчающего Вандомскую колонну, предавалась трудам, загоняя свой персонал до полусмерти; то один, то другой чиновник падал у нее под седлом — это были скакуны, закаленные в битвах, но даже их безжалостней пули разили ее несправедливо едкие замечания, преувеличенная торопливость, зычные приказные окрики, по сути не слишком обоснованные, — от подобного обхождения всем становилось не по себе. Некоторые оставляли службу, где ранее ценился их профессионализм, и уходили, бурча двусмысленные комплименты: «Баронесса? Слишком чувствительна в отношении к своим обязанностям, отсюда проистекает лишь слезная сырость», «Она на все дела взирает исключительно с высоты птичьего полета, не снисходя до деталей» или: «Ее интересует одно: какое впечатление она производит» — заметим, что именно в этом последнем пункте она более всего приближалась к Его Широковитринному Величеству. Принимала ли она судейских, чтобы, по ее словам, «обменяться мнениями», разговор шел под телекамерами, запечатлевавшими улыбки и поцелуи. А стоило погаснуть прожекторам, ее речи тотчас сводились к ней самой, к критикам, донимающим ее, к нападкам недругов… Баронесса до такой степени любила жертв, что и себя ощущала таковой.

Если в министерстве баронесса д’Ати орудовала хлыстом, как в цирковой конюшне, и приковывала сотрудников к рабочим столам, принуждая их до глубокой ночи плодить и плодить от ее имени тексты, она при всем том не забывала обедать с главными распорядителями страховых и банковских компаний, авиационных, оружейных и прочих промышленных ведомств, чтобы освежить и подправить свой имидж в предвидении новых карьерных успехов; подобным же манером она действовала и ранее, когда, всего три года проведя на судейском поприще в Эври, отказалась от неаппетитных завтраков в судейском буфете и заказывала себе более соблазнительные блюда из ресторана. Уже на том этапе донельзя светские вечера с нотаблями, способными сократить для нее путь наверх, заботили ее куда больше, нежели судейские заседания на следующее утро. С первых шагов она принадлежала к тем Правым, что претендовали на роль даже не сливок общества, но его черной икры. По существу, баронесса в малом масштабе осуществляла то же, что Наш Стремительный Лидер — в большом.

Поскольку Левую партию все еще не удавалось как следует пропылесосить, Его Величество замыслил новые ходы, чтобы вычистить из нее все лишнее. Конечно, дальнейшее умножение бесполезных министерств сочли бы не совсем уместным, но ведь можно выпекать без числа правительственные комитеты для сотен менее значимых, но столь же почетных поручений. Вот тут Нашему Изворотливому Предводителю удалось заманить на свою клейкую ленту такое странное и невразумительное создание, как аббат Бокель. Этот прелат насаждал верность Левым среди прихожан городка Мюлуза, одиноко стоящего посреди правого Эльзаса, проникнутого духом патриотизма, ранее воспетого мсье Полем Деруледом. Во глубине своей тяжко раненной души преподобный отец Бокель и сам принимал прочувствованные позы, достойные мсье Деруледа, чьими стишками, отдававшими дудочно-пастушковым просто душием — притом с неизменной ладошкой, прижатой к сердцу, — так восхищались наши благонамеренные предки. В самые тяжелые военные месяцы четырнадцатого года даже такой истый революционер без границ, как мсье Гюстав Эрве, вдруг воспел прелести трехцветного стяга, громогласно обращаясь к певцу-патриоту: «О, Дерулед, Дерулед, знамя былых побед, флаг из Вальми плещется над Мюлузом!» Уже над Мюлузом. Из своего кабинета мсье Эрве побуждал солдат не жалеть патронов. В молодые лета он выпустил несколько книжечек, где плохо писал о людях в форме. Они назывались звучно: «Рабочий-социалист из департамента Йонна», «Социальная битва»… Поднабравшись к старости ума-разума, он во время следующей войны требовал для Французской республики ультраавторитарного правления, а когда немцы вошли в Париж, восславил маршала Петена.

Таких крайностей преподобный отец Бокель избежал. Он всего лишь предал избравших его прихожан, пронеся свою пламенеющую совесть из размякшей Левой в лагерь Правых, где, как ему казалось, еще теплилась жизнь. Пастырь осмелился даже провозгласить, что он не какой-нибудь флюгер, — и при этом тотчас повернулся под дуновением нового ветра, вознесшего Его Величество на трон.

При всем том за пару-тройку дней до дезертирства из лагеря, которому служил три десятка лет, аббат поставил свою подпись под текстом, бичевавшим первых перебежчиков, меж коими фигурировал граф д’Орсэ, там же подчеркивалось, что, продавшись, эти личности покрывают своим былым добрым именем и эрудицией несправедливый имперский проект. Преподобный отец Бокель вскоре одумался, как ранее — мсье Бессон, и по той же причине: чувствовал, что среди своих ему так и не окажут должного почтения. Он утверждал, что только проглядел этот текст по диагонали, казнил себя за то, что мог невольно кольнуть Его Величество… Аббат Бокель уже плотно сидел на крючке, оставалось выбрать леску и приготовить подсачок. Преподобный попытался примерить на себя ауру мученика: ну да, его не понимают, ну да, он истый католик, отведавший семинарской премудрости, он полковник запаса, чопорный, холодный, но исполненный рвения. Его раздирали противоречивые чувства, добрую неделю он метался ночами в холодном поту, перечитал всего Корнеля, ища у него ответа, что делать, и наконец, вопреки мнению близких и друзей, с восторгом принял пост помощника министра во дворце графа д’Орсэ. «Предатель!» «Оппортунист!» Немилосердно исхлестанный градом оскорблений, он противопоставлял свое образцовое смирение самонадеянному презрению критикующих; да, на выпады он ответствовал незлобиво: «Аз недостойный». Тем не менее преподобный вздергивал подбородок, словно приветствовал воинский стяг, и, даже распятый и униженный, твердил, что неизменно верен тому идейному направлению, от которого отдалялся.

Эльзасцы из имперской партии были вне себя от ярости и сходились в том с бывшими сподвижниками его преподобия. Наш Хитроумный Венценосец даже потратил толику своего драгоценного времени, чтобы их строго приструнить, вызвав всех во дворец и выйдя к ним. Один из нотаблей, вконец сбитый с панталыку, вопросил, трепеща:

— Неужто нам надлежит рукоплескать этому канонику, с коим мы так долго воевали ради славы Вашего Величества и блага всей округи?

— Разумеется, — сухо ответствовал Император.

— Но, сир! — пролепетала некая разъяренная особа, не в силах сдержать себя. — Если он снова вознамерится управлять Мюлузом, я, как и раньше, стану ему противодействовать.

— От чьего имени?

— Вашего, сир.

— Я буду огорчен, если вам придется нас покинуть.

— Неужели Ваше Величество вот так просто изгонит меня из рядов Имперской партии?

— Ослушники мне не по нраву.

Наш Твердокаменный Властелин во всем любил послушание, не позволяя кому бы то ни было вносить путаницу в его планы завоевания безраздельной власти над умами. Средь сонма весьма полезных перебежчиков из вражеского стана аббат Бокель самим своим присутствием, известностью имени способствовал ослаблению Левых, все это должно было происходить постепенно, маленькими шажками, без перерывов и провисаний, но и без наката грохочущих валов. Его Величеству надлежало проредить шеренги врагов, не позволить им перегруппировать силы и перейти в контрнаступление. Вскоре были розданы все мыслимые посты замминистров, в этом вопросе тоже требовалось соблюдать меру, не перебарщивать, дабы не выдать неприятелю монаршьи планы. И тут пришел черед комиссий, позволивших заткнуть рты самым видным из еще остававшихся редких оппозиционеров. Комиссии предназначались для того, чтобы хорошенько перемешать людей различных направлений и уровней, в том числе и явных противников, заставляя их обговаривать и обмусоливать одни и те же общие, насущные темы, сочинять подробнейшие отчеты, по большей части предназначенные для наполнения мусорных корзин. Учрежденные таким манером комиссии существовали в Палате со дня ее возникновения, парламентарии спорили там о чем ни попадя, совершенно смешав ряды; Наш Премудрый Повелитель лишь воспользовался этой традицией в личных целях.

Отныне и впредь встал вопрос, как покончить со светилами оппозиции, коих Его Величество еще не сумел окончательно сбить с толку. Потребовались особые громокипящие миссии и комиссии снотворного действия — мера тонкая и не бросающая тени на власть; попавшая в эти силки живность вопияла, что трудится ради общего блага, играя на руку Государю и тем основательнее запутываясь. Вот так потихоньку-полегоньку входило в практику то, что теперь называлось обновлением и, разумеется, не касалось мелкой сошки, тянувшей лямку под плетьми, притом без всякой надежды на компенсацию.

Будучи постоянно начеку, Его Величество отродясь не упускал крупной дичи. Вот, например, как попал в западню мсье Рокар, бывший герцог Матиньонский. Этот деятель, на седьмом десятке, но еще кипучий, перенес в далекой Калькутте операцию на мозге, слишком забитом бляшками; Наш Боговдохновенный Предводитель, когда пациент проснулся, осведомился о его здоровье, и тот с больничной койки объявил газетчикам, что, в отличие от забывших его приятелей, о его пошатнувшемся здоровье изволил осведомиться сам всемилостивейший Император. В награду за это бывший владелец Матиньонского дворца получил почетное место в комиссии, занимавшейся образованием. Тут надо прибавить, что Наш Монарх таким образом отблагодарил премьер-министра былых времен за то, что тот когда-то оборудовал бассейн и теннисный корт в особняке «Фонарь», так понравившемся Императрице, что она умыкнула его у герцога де Сабле.

В ягдташ Великого Ловца попал и мсье Аттали, камергер короля Миттерана. Уже давненько они присматривались друг к другу, хотя в большинстве случаев их взгляды не совпадали. При всем том именно мсье Аттали некогда позволил Его Величеству посетить Дворец, не оповестив о том короля Миттерана, провел по вызолоченным комнатам, словно какого-нибудь агента по продаже недвижимости, которому предлагают выгодную покупку. Чтобы считаться крупной дичью, добыче Нашего Суверена не следовало числиться среди перебежчиков, по природе своей солидарных с мерами, предпринимаемыми Дворцом, — в Истории им надлежало остаться под другим, более мягким ярлычком: «гаранты». Самым блистательным из гарантов стал мсье Ланг, сперва герцог Блуазский, отпраздновавший в своем Блуа пятисотлетие со дня рождения Франциска I, а затем герцог Булонский, проведший в Булони чествование тамошних сардин. Мсье Ланг, став членом комиссии по поправкам, вносимым в имперскую конституцию, решительно отверг мнение, что сделался либо заложником, либо алиби Государя лишь потому, что когда-то сам подписал важный международный договор по морскому праву и на всех побережьях слыл видным специалистом в этой области; теперь он уже метал громы и молнии против бывших единомышленников, принявшихся его освистывать. «Ну что тут такого! — восклицал он. — Я действую совершенно свободно. А тем, кто меня осуждает, явно не хватает благородства и трезвости взглядов!» И, пододвигая свой стул поближе к креслу коммодора Балладюра, возглавлявшего эту комиссию, призванную облечь износившуюся конституцию в новые одежки, гармонирующие с мерами, принятыми в царствование Нашего Суперсовременного Предводителя, герцог Булонский ныне считал именно себя исполненным благородной трезвости взглядов, ибо не он ли когда-то (в пору ученичества в Нанси) декламировал с любительских подмостков слова Калигулы из второй сцены третьего акта одноименной пьесы мсье Камю: «Ошибка всех этих людей в том, что они недооценивают силу театра». И герцог по сей день оставался верен идеалам сыгранного некогда героя.

Сам он был родом из Мирекура, городка, своим именем обязанного Меркурию, сыну Юпитера, богу красноречия, покровителю торговцев и воров. Это же имя носит маленькая планета, расположенная ближе других к солнцу, как и наш герцог, когда сделался суперинтендантом короля Миттерана и вращался на близкой к нему орбите, подобный ярмарочной шутихе. Мирекур был славен также кружевами и позументами местного производства, которые весьма ценятся изготовителями шикарного белья и скатертей в духе «Гранд-Элегант», этакой розоватой льняной кипени, а еще там делали музыкальные инструменты, что побудило герцога не только учредить «Праздник музыки», получивший известность и при других европейских дворах, но и собственной игрой на лютне услаждать слух тамошних принцев, тем паче что лира с ее изогнутой декой и звенящими под пальцами струнами эффектно оттеняла тонкий профиль исполнителя. И вот мсье Ланг, столь любимый канатными плясунами и букинистами, когда подошел его срок, стал подумывать, как бы сообщить своему имени новый блеск, ведь вконец измочаленный Левый лагерь уже не мог придать ему ни малейшего веса. Да, из герцога Булонского вышел образцовый гарант, по своему обыкновению, он даже малость переусердствовал в этом качестве, чем вызывал досаду сподвижников; он же объяснял свой пыл желанием послужить общему делу и что было сил пекся об укреплении и так уже почти безграничной власти Нашего Всеэкуменического Лидера, осуществлявшего, согласно его новообретенным верованиям, «беспрецедентный проект грядущего обновления».

Кто нашептал Правителю саму идею создания имперских комиссий? Кардинал де Геан? Шевалье де Гено? Кто бы это ни был, сам дьявол вещал его устами. Вкупе с именитыми персонами, которых надлежало задвинуть и держать на поводке, эти некрепко сбитые группки, состоящие на государевом жалованье, обессмысливали работу настоящих комиссий Палаты и министерств, сводя на нет их усилия, похищая проекты, замыслы и решения, чтобы устраивать вокруг них мелкую возню на дворцовой кухне. Однако же Наш Сверхчувствительный Вождь улавливал некие признаки недовольства, в его воинстве кое-где раздавалось сдавленное шушуканье: ворчунов сердило вмешательство в их дела былых врагов, грозившее уменьшить ту долю в поживе, что причиталась давним союзникам. Таким настроениям следовало положить конец. Во главе партии немыслим был иной председатель, кроме Его Величества, и, чтобы управлять этим правительством, изначально задуманным как марионеточное, не было иного премьер-министра, кроме него же. Мсье кардиналу пришлось осадить смутьянов: «Императору надобно послушание, притом безоговорочное!» Сии великие слова, подобно громовому раскату, буквально пригвоздили депутатов и министров к их седалищам. Все потупили головы, и многие потом еще долго не смели их поднять. Но оторопи этих подданных никто словно бы и не заметил: все скрыли клубы ладана, поднимавшиеся к ноздрям Нашего Огнебенгальского Молниеносца.

А вот за границами страны — ни клубящихся благовоний, ни гимнов во славу, ни коленопреклонений. Сплошные маловеры и охальники, завистливые инородцы, которым не посчастливилось обрести такого вождя, они разражались в своих листках фальшивым негодованием или сарказмами, а Его Величество, увы, не имел способов их прищучить. Ах, сколько там желчи и поношений! Ох, как ужасно читать все эти памфлеты! Сколько дерзости в известном лиссабонском щелкопере, которому никак невозможно заткнуть рот — он утверждает, что Его Величество возвел предательство в систему, поскольку десять лет назад сам предал короля Ширака, а этого последнего уже давно изображали с торчащим из спины стилетом. Это португальское ничтожество заходит слишком далеко, объясняя своей квохчущей публике, что во Франции-де ныне именно предательство называется «грядущим обновлением». Другой наглец, родом из Мюнхена, дерзнул предположить, будто Наш Венценосец заново провозглашал законы, существовавшие и раньше, но не бывшие в употреблении, а еще — что он манипулировал инстинктами своего народа, действуя нахрапом, а не по разумению. Его соплеменник из Франкфурта с пеной у рта вещал о том, что он именовал популизмом Нашего Монарха. А в Мадриде некий непристойный субъект написал, что Наш Нежнейший Лидер относится к эмигрантам как к скотине, продаваемой на ярмарке. Лондонская «Файнэншл таймс», которую кое-кто все еще считает серьезной газетой, утверждала, будто он неспособен продвигать министров, поскольку вечно умаляет их вес, так что никто в мире им уже не доверяет. И поток столь гнусных наветов изливался до самой встречи в Лозанне, после которой говорили еще, что якобы Наш Повелитель взвалил на себя все трудные вопросы, но ни единого не решил.

Конечно, было нетрудно опровергнуть все эти измышления, ни в грош не ставившие душевную широту и величие Нашего Отца Народа. Ложные выпады, недобросовестность, злобная зависть — лишь так надлежит истолковывать попытки заграницы очернить могучие свершения Нашего Избранного Властелина. Только совсем не зная его, можно утверждать, будто он размяк перед лицом повседневных трагедий, измучивших его подданных. По большей части мы видим, с какой твердостью он подавляет свои чувства, что приличествуют образцовому государю. Если (подобно святому Людовику, что выслушивал жалобщиков под деревом в Венсенском лесу) он среди прочих страждущих и принял несчастного отца, чей малолетний сын попал в развратные руки опасного негодяя, то у изголовья другого ребенка — маленького Ивана, над исцелением которого бились врачи амьенского госпиталя, — Наш Монарх не побывал, и сие не случайно. Ибо надо отделять праведных от грешных. Его Величество неуклонно отдавал дань этому принципу. Ведь утопавший в слезах отец имел все бумаги в образцовом порядке и показал их дворцовой страже, а юный Иван таковыми не располагал.

На участь подпольных эмигрантов, кем бы они ни были, Его Величество взирал без слез. К тому же эти последние, издавна привыкшие к рабству, моля о помощи и ничего не имея за душой, даже не понимали, что такое цивилизованное государство. Они прибегали ко лжи и делали это естественно, простодушно, разве что с легким смущением. Наш Жизнеустроительный Лидер предпринял настоящую охоту на них, посылал эскадроны своих воинов прямо к школьным порогам, выслеживая злоумышленников в их убежищах, где те тщились укрыться от глаз цивилизованных граждан, чья наблюдательность чревата доносом. Снова рассмотрев под этим углом зрения казус малолетнего Ивана, коего Его Величество проигнорировал намеренно, мы поймем, насколько безошибочно выглядит такая позиция, как возвеличивает, очищает и обеляет она Императора во мнении народном.

Все произошло однажды в четверг в квартале Пижонье города Амьена. Едва заалела заря, грохочущий стук в дверь и скрежет сверла в замке привели в такой ужас двенадцатилетнего мальца, что он, пытаясь убежать, выскочил на балкон пятого этажа и, сиганув с него, расшиб себе голову об асфальт; однако же его родители были успешно схвачены. Откуда прибыли эти отверженные? Отец называл себя украинцем, а мать — чеченкой. Оба спаслись бегством из города Грозного, когда танки царя Владимира (недавнего друга Его Величества), действуя методично, ровняли там с землей жилые дома, заодно превращая в месиво их обитателей. Но увы! Имперский префект отказал им в убежище: как можно объявлять себя политическими беженцами из России, когда русские стали у нас людьми, принимаемыми в светском обществе, и мы намерены поддерживать с ними контакты, невзирая на кое-какие маленькие разногласия? Однако же вместо того, чтобы возвратиться в свой разбомбленный город, эти подпольные эмигранты как-то влачили здесь существование, пребывая в постоянном страхе. В страхе? Ну да, а что в этом плохого? Если бы Его Величество принялся утешать каждого нелегала, это подало бы пагубный пример всем бесчисленным отщепенцам, которые бы ринулись, давя друг друга, на завоевание нашей страны. Нет, восхитительная твердость духа оставалась одной из прелестнейших черт Нашего Горделивого Предводителя. Незваных пришлецов он определил как нежелательных, а таковых «надлежало изгонять с сугубым рвением и рукоприкладством», и туго приходилось префектам, не способным обеспечить чистоту нравов на вверенных им территориях, причем сии энергичные методы распространились вплоть даже до тех уголков, где одичавших апатридов такого разбора никто в глаза не видел, как, например, в департаментах Крез или Морбиан.

К тому же Его Величеству стало известно, что помимо иностранцев из иных стран существуют еще люди, давным-давно обитающие на окраинах больших городов, они что-то вроде индейцев-шайенов из резерваций Невады или Арканзаса, чьи чудовищные нравы запечатлел на кинопленке Голливуд. Наш Повелитель при всей своей отваге не решился лично посетить те опасные зоны, но много прочитал о них в рапортах тайных агентов. Как выяснилось, тамошние обитатели, почти поголовно юношеского возраста, для сокрытия своих намерений пользуются особым говором, непроницаемым для чужих, и ведут племенную жизнь, противопоставив себя всем остальным. В их среде бытуют странные развлечения, например бросание камней в пожарных, врачей и в патрули жандармерии. А еще они горазды поджигать, играючи, автомобили и мусорные короба с отходами, распространяющими при возгорании зловоние, весьма обременительное для окружающих. Поднаторев в темных махинациях и незаконных сделках, они с этого живут, ведь ни в банках, ни на местных заводиках в их услугах никто не нуждается. Злобные, неблагодарные любители мутных делишек, способные, если схватить их за руку, на что угодно, они всему завидовали, все хотели заграбастать себе, а других обобрать, от всякой малости впадали в бешенство, исполненного сострадания Нашего Государственного Лидера откровенно презирали, в вместе с ним — весь высший свет, все без исключения деловые круги, только и думая, как бы пустить их по ветру и разграбить, сбившись в банды (с бритвой в одной руке и начиненным дробью пистолетом в другой!), напасть на какой-нибудь супермаркет и поживиться, растаскивая на халяву то, что уцелело в разгромленных витринах и на прилавках. Таковы были дикари, шныряющие у наших порогов, коих Его Величество едко припечатал, называя не иначе как «всякой швалью».

Это словцо («шваль»!) Наш Повелитель очень любил, оно так долго не сходило с его уст, что стало казаться сугубо личным, — некогда, в Средние века, оно означало «сброд». Он же с отменной твердостью заявлял: «А вот этих прежде всего следует наказывать, тут разговоры ни к чему». Коль скоро каторжные работы, к сожалению, больше не в ходу, он пожелал, чтобы этот сброд содержали в резервациях вне порядочных городов; там они вольны марать стены, вытаптывать садики, уничтожать вокруг себя все следы образования и культуры, до которых им нет дела, то есть разорять школы, библиотеки, бесноваться, сколько душе угодно, но подальше от нас. Ведь, несмотря на свои экзотические имена и африканскую внешность, они располагали законно выправленными документами: их нельзя было отправить «домой», поскольку «дом» их уже находился здесь, к тому же, кроме своего сленга, они не знали ни иного языка, ни обычаев тех стран, откуда пришли их предки.

Покуда Левых еще не разделали под орех посредством хитроумных имперских уловок и они даже правили сами, они демонстрировали порочную снисходительность к подобным юнцам, ставившим себя вне закона. Витая в облаках, эти Левые, еще не успев должным образом поправеть, восклицали: «У этой молодежи есть свои резоны…» — «Какие такие резоны! — распалялся Наш Предводитель. — Жечь, громить, воровать, убивать?» И принял надлежащие меры. Давно пора было. Он закрыл все мелкие опорные пункты полицейского надзора, разбросанные в кризисных районах, и вправил мозги размякшему сержантскому составу: нечего им гонять мяч с отморозками, чтобы их приручить и утихомирить, тут не рассусоливать надо, а строго осаживать юнцов, напоминая, зачем существует полиция — чтобы допрашивать, преследовать, гнать, раздавать затрещины и тащить за решетку. К тому же Его Величеству надобны все силы и средства полиции для главного дела: погони за нелегалами, поимки их и возвращения в тот ад, из которого им удалось вырваться.

Пока эти вредоносные племена оставались в стороне от городов, Его Величество разглядывал их в лорнетку, издали, как если бы он присутствовал на представлении «Вестсайдской истории», разыгрываемой «взаправду» между молодежными бандами смуглых пуэрториканцев и светлокожих антильцев с ножами в руках, крошащих друг друга в каком-нибудь Бронксе. Но все переменилось, когда выстрелы затрещали в самом центре Парижа. Гангстеры замаячили на площади Пигаль, портя впечатление о столице у туристов из Осаки, Шанхая или Хьюстона, пришедших весело провести время среди страусиных перьев «Мулен Руж». Бандюганы шастали в надвинутых на лоб каскетках или капюшонах, в мятых клоунских штанах, но с добытыми на Блошином рынке пистолетами. У этих орд имелись прозвища и подвластные территории, например: Громилы с Буш-Ле-Шене, Привокзальная банда с Гар-дю-Нор, контролирующая весь восточный сектор столицы, группа «Деф-Мафья» (мафиози в площади Дефанс), орудующая в западной части Парижа. Временами дело доходило до пальбы и бешеной гонки по улицам. Все это лишь укрепляло в Его Величестве суровую решимость идти на крайние меры, не отвлекаясь на поиски причин, обрушиваться на следствия, зато уж карать ярко и с размахом. Иные, что уж греха таить, подумывают, дескать, этот господствующий образ мысли что-то уж больно куцый, недалекий, но кто же осмелится вымолвить подобное вслух? Так что все, стремясь понравиться Монарху, эхом повторяют за ним: «Все оборванцы — подонки!»

Наш Возлюбленный Венценосец присвоил себе привилегию говорить и делать все, что угодно, не опасаясь, что кто-нибудь посмеет рассердиться. Он учредил универсальные правила поведения, обязующие всех действовать сообразно его воле, и продолжал пленять сердца и умы, требуя от своих сотрудников блестящих результатов, чтобы сообщить о них, причем задолго до осуществления объявленных проектов. Короче, всякую битву требовалось выигрывать до ее начала и оповещать о том доверчивое население. Ценились победы во всех областях, как общественных, так и частных, причем Наш Непогрешимый Предводитель не воспринимал иных критериев, кроме полезности, и словам предпочитал цифры, пусть подчас перевранные, лишь бы в благоприятном смысле. Он не научился застывать перед полотном мсье Сезанна, где изображены яблоки, поскольку не видел, в чем польза яблок, непригодных в пищу. Он никогда не мог спокойно постоять на одном месте, чтобы хорошенько рассмотреть «Завтрак на траве» мсье Эдуара Мане, ибо на траве он уже насиделся в компании то Джонни Уолкера Буша, то царя Владимира, да и с эмиром Катара сиживал. И моцартовскому концерту, не сулящему ничего, кроме музыки, он предпочтет футбольный матч, где во всем виден толк: там забивают голы, награждают победителей и третируют проигравших.

Да, Наш Великий Государь на все вокруг взирал единообразно, и извлекаемая им суть в чистом виде сводилась к эффективности. Школа? Обязана поставлять налогоплательщиков, чтобы уменьшался государственный долг; должна формировать (читай: форматировать) подмастерьев, рабочих, служащих, продавцов и инженеров. Он об этом объявил еще до вступления на царство. Во всеуслышание: «Всякий имеет право заниматься старинной словесностью, но у государства не хватит денег долго оплачивать людей, которым взбрело в голову напитываться чистой премудростью». Последнее меняло всю предыдущую направленность образования с Античности до наших дней: отныне всякий, кто учится уму-разуму у Сенеки и Платона, попадает в разряд пустых мечтателей, нуждающихся в опеке, он бесполезен, ибо нам нужны крепкие работники, нетребовательные по части зарплаты, вежливые, исполнительные, несклонные зариться на журавля в небе, ведь Его Величество позаботится обо всем за них, что обеспечит большой выигрыш во времени… и деньгах. От кого не будет отдачи, тем суждено погибнуть, последнее касалось и университетов, где Наш Повелитель решил также произвести обрезку сухих ветвей: упразднить все расплывчатое, не сулящее немедленной выгоды и конкретных результатов. Пора привлечь туда частный капитал, доступный контролю фирм, которые смогут черпать оттуда новые кадры. Так окрепнет дух соревнования, конкурирующие заведения дадут на выходе более впечатляющие и дорогие дипломы; ведь ежели студент платит за долговременное обучение из собственного кармана, он будет усерднее стремиться к успеху, а малоимущим придется ограничиться кратковременными курсами, отчего в аудиториях станет только просторнее и удобнее.

Итак, после щедрого подарка — от лица Императора и фискальной службы — тем, кому более других повезло в жизни, Наш Чадолюбивый Венценосец стал думать, как пополнить казну, похудевшую на много миллиардов. А поскольку от культуры его мутило, драма, танец, опера и прочий высокохудожественный вздор пробуждали в нем лишь тягу к пешим прогулкам, он приказал урезать денежную и административную помощь людишкам, привыкшим жить за счет добренького государства. Император возжаждал результативности и в этой области, отдал полное преимущество спросу над предложением и потребовал, чтобы творчество отвечало ожиданиям публики. Если же кто-нибудь возражал ему, что история знает немало пьес, книг, фильмов, поначалу встреченных холодно, подчас освистанных, а потом сделавшихся классикой, что даже такие люди, как мсье Лафонтен и мсье Мольер, получали немалые суммы от Людовика XIV, Его Величество отвечал, мол, ему наплевать на благодеяния Людовика, а вот его приятель мсье Клавье нравится широким массам без того, чтобы казне приходилось ему приплачивать, и в подобных вливаниях не нуждались для своих выступлений ни мсье Масиас, ни мадам Лин Рено. Да, на это ответить нечего. Отныне и впредь культура будет производить товар, годный для продажи, да неплохо бы выбросить на рынок и кое-что из музеев, если найдутся выгодные покупатели. А вот государственные субсидии начнут распределять в прямой зависимости от посещаемости кинозалов и театров, все прочее будет напрямую зависеть от выручки билетных касс, и спорить здесь нечего.

В первые месяцы нового царствования, да и едва ли не впервые за столетие литературная жизнь, как всегда, замирающая на лето, к осени не возродилась, не произошло открытия нашего литературного сезона, которому завидовали в целом свете, когда все с жаром обсуждали качество новых романов из обильного годового урожая. Одной своею тенью Наш Государь накрыл все это кишение. На книжных витринах расцветали только книги о политике — брошюры, монографии, мемуары, разоблачения, слухи, прославления Императорской четы содержанием и стилем тщились конкурировать с газетами, последние же, стремясь увеличить тиражи, публиковали в основном портреты Нашего Монарха и его царственной супруги, даже если та улыбалась принужденно, отводя от камеры туманный взор блекнущих от скуки очей. Мощный антикультурный сирокко задул над градами и весями отечества, предвещая наступление свирепой засухи.

Стоило Его Величеству обновить свой имидж, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание, это изменение воспроизводилось на множестве снимков, обсуждалось, анализировалось и становилось притчей во языцех. Так, однажды, выступая перед своим воинством, ряды коего надлежало теснее сплотить, Наш Воодушевленный Предводитель обнародовал то, что позднее назовут «Сказанием о зеленом горошке». Уподобив своих приверженцев тесно спрессованному содержимому консервной банки, неотличимо схожим по размеру, форме, вкусу и консистенции семенам этого овоща, он таким необычным образом восславил многообразие, одновременно защищая свою затею с перебежчиками, отличие каковых заключалось в том, что они внесли смятение в ряды былых союзников. Этот сюжет он повторил в речи перед простыми служащими и высшими чинами Судебного ведомства во время интронизации баронессы д’Ати в ее министерстве — здесь он имел в виду те же парадные униформы или темные деловые костюмы, однотипные галстуки и животики, ту же розоватую гиперемию кожи и прическу (четкого рисунка, но без вызова), одно на всех сосредоточенное выражение лица, в то время как баронесса выделялась среди общей густой массы возрастом, лексиконом и белизной зубов. Если такой спич вывернуть наизнанку, воспевание разнообразия оборачивалось восхвалением порядка: зеленый горошек никогда не проходил по ведомству бунтов, ибо субстанция, плотно, по-казарменному умятая в емкость под приваренной крышкой, не способна пучиться… При всем том — что выглядело несколько парадоксально в сочетании с текстом «Сказания» и сопровождающим его подробным разъяснением — в обоих случаях Его Величество венчал свою речь хвалами дисциплине.

«Результатов! Результатов!» — этот воинский клич воздействует только на покладистых и гибкоспинных подданных. Помнится, еще до восшествия на трон, в те времена, когда он командовал полицией, Наш Лидер оглашал округу подобными возгласами, адресованными в ту пору лишь самому себе. Теперь, неумолимо взбадривая тем же манером подчиненных, он воздвиг на берегу Ла-Манша кольцо увенчанных колючей проволокой стен вокруг ангаров, набитых подпольными эмигрантами, мечтавшими об английский берегах, где они надеялись встретиться с родней и обрести работу, такая уж легенда жила в их несчастных головах. Но как только стены замкнулись, лагерь беженцев уже ни для кого не существовал. «Результатов! Результатов!» Его Величество прямо лучился счастьем, что до последствий этой затеи, он не имел ни малейшей охоты их взвешивать. Великий тактик, он был не слишком силен в стратегии, иными словами, за мимолетными победами не тщился прозревать долговременные итоги. А подпольные эмигранты и в новое время продолжали прибывать на берега Ла-Манша; между Кале и Шербуром скопилось, еще тщательнее прячась от властей, множество мелких групп; там были люди, мечтавшие, конечно, об Англии, но пока они теснились в фанерных и жестяных бараках, больные, неухоженные, опасно обозленные и вороватые. Они брали приступом грузовики, отвозившие в Альбион контейнеры с товаром, проламывали их борта, пытаясь проникнуть внутрь и затаиться. Таможенники по ночам с фонарями в руках охотились на них, как на кроликов, а дальнобойщики выслеживали их с ружьями и отстреливали. А как избавиться от уже пойманных бродяг, говоривших на непонятных языках? Тут предлагалось много способов, но ни одного толкового. Курдов и иракцев, например, просто нельзя было отправить восвояси, в воюющую страну: закон не позволял. Как и болгар с румынами, ведь они теперь такие же европейцы, с ними надо поделикатнее.

«Результатов!» Его Величество, невзирая ни на что, упорствовал и множил карательные акции. «Результатов!» — клич был все тот же. Наш Неумолимый Повелитель приказал своим службам отточить эту же методику в департаменте, кишевшем бродягами. Полицейские по возвращении с каждого рейда были там отныне обязаны заполнять бланки, похожие на школьные опросники, без чего их лишали премии, как два века назад на американском Диком Западе; он разработал даже прейскурант оплаты, постовые вовсе забросили лихачей, за которых давалось только одно очко, и переключились на подпольных эмигрантов, приносивших им сразу четыре, благо это легче легкого — хорошенько приглядевшись, выуживать из толпы каждого, кто смахивал на уроженца Мали или Туниса. А если это был в придачу какой-нибудь юный злоумышленник, застигнутый при поджоге мусора в баке или обламывании ветки с кустика, то за него давали целых двадцать очков. Главное тут — не упустить верняк.

В конце концов величайшая, не имеющая пределов уверенность в себе позволила Его Величеству внести завершающие штрихи в великолепное — иного слова не подобрать! — широкими мазками набросанное полотно. Благодаря подобным охранительным мерам иностранцам было позволено жить у нас не иначе как в постоянном страхе, содрогаясь от всякого шороха на лестнице, от малейшего неприязненного взгляда или плохо расслышанного слова. Всех их обуял такой ужас, что одна китаянка сиганула в окно и, пробив собою полотняный навес лавчонки внизу, разбилась о мостовую, хотя могла себя упрекнуть только в национальной принадлежности. Если иностранные служащие крупных международных фирм и не подвергались такому постоянному запугиванию в силу своего солидного статуса, тем не менее им тоже пришлось познать все прелести нашей бюрократической тягомотины, пробуждающие сильнейшее желание убраться отсюда. Возьмем для примера какого-нибудь командированного японца, обосновавшегося при парижском филиале своей фирмы и полагавшего, что от него ждут только работы, — не тут-то было: ему пришлось заново оформлять свое долгосрочное пребывание каждые три месяца, при этом демонстрируя безукоризненную грамотность на чужом и вдобавок очень трудном для него языке, совершенствоваться же во французском он не имел ни стимула, ни особого желания, ибо не сегодня-завтра ему грозило направление куда-нибудь в Австралию либо Аргентину, к тому же здесь ему постоянно чудилось, что он на подозрении… Но в чем? А вокруг раздавалось только: «Результатов! Результатов!» И вот уже стала очевидной теневая сторона результативности этого сорта: сколько международных фирм, сколько инвесторов, спасаясь от волокиты, изобретенной, чтобы отпугнуть пакистанских или сенегальских оборванцев, предпочли переместиться куда-нибудь по соседству, в более гостеприимную страну, хоть в ту же Бельгию?

Между тем горошины Имперской партии начали кукситься, потеряли хватку, почувствовали себя уязвленными; преисполнившись уверенности, что их одурачили, они вздумали фрондировать, ставя под сомнение новые таланты, которые Его Величество прозревал в перебежчиках, и негодуя на самих гарантов, позволявших себе выставлять напоказ пустяковые отличия собственных песенок от напевов большинства; они не таили своих мнений, подчас входящих в легкое противоречие с правительством, к которому дали себя приковать. Фийон, герцог де Сабле, пытаясь умаслить строптивцев из собственного лагеря, твердил, что, добиваясь перемен в обществе, надобно подыскивать одного за другим все новых соратников. Он поднялся на трибуну и подлил масла в огонь: «Беспокоиться не о чем! Сейчас вам представят результаты работы, доказывающие, что Его Величество имел полное право действовать именно так, а не иначе». Ход сам по себе великолепный, но преждевременный: хваленые результаты на тот момент оставались только словами, и максима герцога была встречена гробовым молчанием. Не сумев никого убедить, он, рожденный, чтобы наводить на все живое смертную тоску, попытался спасти положение шуткой: «Если Левым такое начало не по вкусу, уж вы-то — совсем другие, а потому имеете тем больше оснований приветствовать его!» Это был полный провал.

Тогда граф Копе в свой черед вздумал приободрить зеленый горошек: пригласил на эстраду своего приятеля-шансонье, способного, как он тонко рассчитал, развеселить самых ворчливых. Увы! Желанная цель и тут не была достигнута, ибо шансонье принялся реветь и корчить рожи, как в известном «Театре двух ослов», осмелился вышучивать повадки Нашего Суверена, изобразив, как тот скачет будто бы на электрических батарейках; хуже того — он высмеял малый рост Монарха, поведав собравшимся, что его родители хотя и приготовили форму для опары, но позабыли про дрожжи. Впрочем, этот графский приятель похохатывал в одиночестве: все сочли, что вкус ему изменяет, а некоторые даже встали и ушли, громко хлопнув дверью, дабы не участвовать в подобном поношении.

Нашего Кипучего Венценосца все это очень разгневало.

Окрестив сей междусобойчик «дерьмотворным» (именно так и выразился), он был вынужден вмешаться лично и напомнить всем, что сами по себе они — ничто и без него им не причиталось бы ни места, ни имений. Затем Его Величество призвал во Дворец и отодрал за уши самых титулованных, приговаривая: «Оставьте ваше сектантство другим!» — намекая на обглоданные остатки Левых партий, где все еще тщетно подыскивали нового предводителя и голоса не подавали. Нет, пусть зачаточная, но все же оппозиция господствующему образу мыслей зародилась не там, а в рядах самой Имперской партии; недовольные множились, хотя настоящего единения между ними не было. Среди них нашлось немало былых сторонников короля Ширака, они водили знакомство со специалистами по финансам, озабоченными растущим государственным долгом, и якшались с множеством простых подданных, опасающихся грядущих невзгод. А как на это откликался Наш Предводитель? Его службы изобретали новые законы вдобавок к десятку тысяч уже существующих, из коих реальное хождение имела лишь малая часть, прочие же пребывали в забвении, неминуемо устаревая.

А тут еще разразилась шумиха в связи с делом, которое в нашей истории останется под именем «Комплота полицейских генов»: визг поднялся такой, что уму непостижимо! Здесь надобно вникнуть в подноготную событий, разобраться, каковы были намерения и что вышло.

Всем известно, сколь живой интерес Наш Высокоученый Лидер проявляет к генетике, по крайней мере, в части ее практического применения, особенно с тех пор, как осознал, что явился в мир для великих свершений и сей славный жребий неотвратим. Так вот, вообразите картинку. Однажды, пребывая в своих покоях, он приметил, что ручная белочка Дофина Людовика скребет натертый паркет, явно желая проделать в нем дыру. Удивленный ее поведением, по всей видимости лишенным смысла, он призвал к себе шевалье де Гено, обязанного думать за него, поставляя свежие соображения на все случаи жизни, и сказал:

— Мсье, посмотрите на это животное. Что оно делает?

— Роет, сир.

— Но ей же ничего не вырыть, столько усилий впустую!

— Разумеется, сир, но все белки делают так, чтобы припрятать на зиму запас собранных орехов.

— Да у нее же орехов нет!

— Ах, сир, у белок это врожденное.

— Постойте, значит, она инстинктивно повторяет те же движения, что и ее родители, и родители ее родителей?

— Именно, сир.

— А когда Дофин дает ей плошку порошкового супа?

— Если она это ест, значит, у нее выработался условный рефлекс.

— То есть благоприобретенный?

— Совершенно верно, сир, все неврожденное относится к области благоприобретенного.

— Теперь для меня очень многое прояснилось, шевалье. Какое простое и практичное суждение!

После этой беседы, ставшей для него откровением, Государь обрел в генетике лекарство от всех проблем. Преисполнившись надежд, он воспламенялся при мысли, что в сердцевине наших клеток спит нечто вроде памяти, некий штриховой код, внедренный агент, способный сообщить множество самых сокровенных подробностей. Нам теперь дано, взяв капельку слюны, волосок из бороды или козюльку из носа, узнать все-все-все о человеке, его семье, недугах, о предрасположенностях сего индивида ко злу или ко благу. Наш Проникновенный Повелитель убедился в этом после примечательного события, случившегося с принцем Жаном, одним из его взрослых белокурых детей. Все произошло не так давно, еще во времена, когда будущий Николя I царствовал в полицейском ведомстве. Итак, у принца Жана неожиданно украли мотороллер. Все было поднято на ноги, чтобы отыскать его, по следам похитителей пущены две бригады; виновных вскоре нашли и, хотя те отпирались, как могли, благодаря генетическим тестам их заставили заткнуться, и они получили подобающий срок.

От генов легче добиться признания, чем от людей, — они не умеют врать, и незачем понуждать их силой, хлестать по щекам, чтобы заставить заговорить. В беседе, которой он соизволил удостоить некоего профессионального философа (этот субъект, по правде говоря, только и искал, к чему бы прицепиться), Наш Верховный Вождь объявил о своей восторженной вере во всесилие генов, каковое считал непререкаемой очевидностью. Он высказался так: «А я вот пришел к выводу, что педофилом рождаются. А молодые, по-вашему, кончают с собой, потому что родители их забросили? Ничего подобного! Здесь дело в хрупкости их генетического кода».

Это же мечта, насколько все сразу становилось ясно и вещественно.

Уверившись, что ген педофилии, гомосексуальности или самоубийства реально существует, Его Величество соизволил подкрепить эти убеждения практическими занятиями, обещавшими принести моральный урок и выгоду. Только представим себе… Скажем, младенец, еще передвигающийся лишь на четвереньках и лепечущий нечленораздельно, вдруг разорался, налился кровью, словно ростбиф, и, сжав кулачки, вопит, — нам же достаточно на чистый лоскуток ткани собрать несколько его слезинок, сдать на анализ и вместо того, чтобы грызть ногти и мучиться вопросом, кем станет нервическое чадо в будущем, все разузнать точнее, чем у астролога. Почему Альбер выплюнул соску? Как наивны те, кто просто думает, что он уже не голоден! Родители, поднабравшись генетики, как в случае с папой и мамой младенца Альбера, доверят один из его плевков вышепоименованным специалистам, а узнав о результатах, тотчас прибегут в комиссариат, чтобы изобличить там своего малыша, обещающего вырасти сущим монстром. Ведь тесты не оставили сомнений. Юный Альбер восьми месяцев от роду имеет набор генов серийного убийцы; наука вскоре достигнет такой сногсшибательной точности, что сможет предсказать: в восемнадцать Альбер, так и не найдя работы, задушит ученицу из парикмахерской, ее тело бросит в кустарнике Медонского леса, а за этим убийством последует двенадцать других, где жертвами станут парикмахерши и маникюрши, причем всех их найдут обритыми наголо и расчлененными.

Но благодаря тестам полиция сможет вмешаться загодя.

Вскоре мы получим возможность, сцапав преступника еще в колыбели, приговаривать оного к пожизненному заключению, тем самым помешав ему вредить обществу. Столь умопомрачительный научный прогресс таит в себе невиданные перспективы. Наш Заглавный Лидер смог бы без таких напряженных усилий перетасовывать эмигрантов, толпящихся у наших порогов, поскольку их гены прекрасно помогали бы таможенникам, а тест — всего один тест! — безошибочно распознавал их способности, каковыми мы могли бы и воспользоваться, буде представится нужда. Разберем, например, случай одного холостяка родом из Мавритании. Он без осечек прошел обязательный экзамен на знание французского, прочитав отрывок из «Помпея», принадлежащего перу мсье Пьера Корнеля (1606–1684):

Оцененный положительно, несмотря на еще не преодоленные изъяны в произношении, наш кандидат, стремящийся получить вид на жительство, представляет нам свои гены (как в прежние времена — паспорт). Ах, везунчик! Вне всяких ожиданий он — обладатель так называемого «неаполитанского гена», побуждающего с гарантированным успехом изготовлять пиццы «Четыре сезона» и «Регина». А в стране как раз ощущается недобор ресторанной обслуги, так что его дело в шляпе.

Догадка, что гены могут стать весьма полезными доносителями, укоренилась даже в черепашьих мозгах Мариани, графа де Воклюз и представителя Имперской партии в Палате. Эта идея осенила его именно в связи с новым законом, призванным ввести в рамки наплыв иностранцев, норовящих нас заполонить. Он внес туда параграф собственной выпечки. Ведь не все иностранцы, которые подвергаются проходным испытаниям, говорилось там, холостяки. Скольким из них придет в голову перевезти сюда и свои семейства? Переправить к нам сотни лишних ртов? Каждый же норовит прихватить с собой шесть десятков детей с дюжиной жен плюс кузенов, братьев, сестер, дядьев, дедов с бабками, собутыльников и дружков-проходимцев с поддельными бумагами! Ну, на самом-то деле подобных случаев совсем не так много, как опасался граф де Воклюз, любой статистик поднял бы на смех его страхи, но он их раздувал, чтобы ярче блеснуть в роли охранителя: да, это он, народный избранник, призван оградить сограждан от массированной высадки пришельцев. Подозревая в злых умыслах весь род людской, неспроста подступающий со всех сторон к границам отечества, мсье де Воклюз предлагал воспротивиться этим посягательствам с помощью пресловутых тестов, чтобы проверить, являются ли ввозимые дети именно сыновьями и дочерьми своих родителей, а не живой контрабандой и не взяли ли их напрокат. Последнее предложение затмило все прочие статьи дискутируемого законопроекта, и ни о чем другом уже речь не заходила.

Негодующие выкрики раздались со всех сторон.

Епископы, франкмасоны, историки, последние вояки из разбитого лагеря Левых, пасторы и раввины, ученые, врачи, профсоюзники, члены доброй сотни ассоциаций, актеры и актрисы, люди пера и эстрадники, газетчики, эссеисты, профессура, министры прежних династий — все с одинаковым пылом отвергали отвратительные тесты во имя реального взгляда на жизнь, апеллируя к морали, говоря, что надо отлучить власть от биологии, ссылаясь на традиции, на Вольтера, Христа, Народный фронт, исполнителя юморесок Колюша, нашу современную модель семьи, которая не сводится к грубой генетической преемственности, но требует взаимного приятия, избрания и признания. У нас это считается нормой, приветствуется законами, так почему этим не воспользоваться иностранцам, если не считать их закоренелыми дикарями? Итак, закипели демонстрации, посыпались гневные петиции и пламенные призывы — в результате спорный текст был сильно смягчен. Впрочем, это не противоречило тактике Его Величества: можно уступить в малости, чтобы пропихнуть все прочее или хотя бы сделать вид, что победа осталась за тобой. Наш Властелин одурманивал прессу обилием энергических прожектов, не позволяя смутьянам ни на чем сосредоточиться, не оставляя им ни малейшего шанса пораскинуть мозгами: он сам ставил перед обществом задачи, чтобы не дать ему времени задавать вопросы.

Если Наш Повелитель видел, что назревают досадные недоразумения, он осмотрительно отступал в тень: вот и в случае проклятых тестов он воздерживался от комментариев, поставив, как щит, между собою и страной войска соратников, хотя и его имя, и изображение не переставали оглушать нас и ослеплять. Если он заговаривал о министрах, то лишь для того, чтобы их поздравить либо отчитать, ибо умел в едином порыве пускать в ход и кнут, и пряник. Подчас (даже когда света в конце тоннеля уже не ожидалось и пора было поглядеть в противоположную сторону, а сколько-нибудь вразумительное решение отыскивалось среди тех, что предлагали противники) он принародно раздавал проходные баллы, упоминая своих министров, аттестуемых по сему поводу как «замечательные», но особо выделял перебежчиков, коими весьма гордился, потакая им чаще, чем остальным, и отзываясь о них чуть эмоциональнее, подмечая, к примеру, свежесть их позиции и те свойства, что их выделяют из общего ряда; это последнее Его Величество почитал весьма знаменательным, даже если никаких толковых предложений от них не поступало или они, чего доброго, находили мало-мальски конкретные и пригодные к реализации рецепты в области идей, явно чуждых его миропониманию. Те же господа и дамы, коих обошли во время такой раздачи призов, понимали, что сегодня они чуть ближе, чем накануне, к той двери, на которую им неминуемо укажут, изгоняя из правительства. Сия участь постигла, в частности, маркизу де Ла Гард, еще недавно взлелеянную, но впавшую в немилость из-за одного неосторожного слова: она обмолвилась на людях о суровых мерах — ужасный просчет, напоминающий о неотвратимой бедности, о жертвах, об убийственных штрафах. С тех пор в обращении с маркизой Повелитель проявлял поистине ледяную вежливость. Напротив, стоило графу д’Орсэ обронить словцо «война» по поводу тегеранских визирей, пожелавших такого же ядерного пая, какой достался Верховному Бедуину из Триполи, но остепеняться хотя бы на манер последнего, похоже, не намеренных, Государь тотчас простил ему эту неловкость, еще и ободрил, побудив продолжать словесные шалости. Франция может им гордиться, сказал о нем Наш Монарх, хотя мы по свойственной нам нескромности пронюхали, что в узком кругу он обмолвился по-другому: «Граф д’Орсэ? Ноль без палочки, но популярен…»

Граф д’Орсэ был умница, но ему вскружило голову сознание собственной важности, и точила мысль, что это ему пристало бы сидеть на троне. Всегда занятый по горло и неизменно на коне, калиф на час, тиран для ближайшего окружения, он буквально пьянел от величия своей миссии, хотя, может статься, и сам не всегда верил в него. Никто не мог тягаться с ним по части светского лоска, памятливости, осведомленности и знания людей, он умел их обхаживать с необыкновенной приятностью, всех и каждого, чтобы потом водить их на поводу, нравиться им, без мыла влезать в души, говоря со всяким на его языке. Владение подобным искусством вкупе со множеством прочих талантов и познаний делало его пригодным для любых задач, к тому же в довершение прочих дарований он был весьма импозантен. Покуда Его Величество изнурял себя, мечась по всей планете в окружении советников, граф множил официальные визиты и приветственные речи, предлагал проекты решений, которые тотчас оказывались неисполнимыми или бестолковыми за неимением средств, отсутствием ясности изложения или глубины в анализе существа каждого дела. Граф слишком доверял силе красноречия, уподобляясь тибетскому монаху, который, проводя рукой вдоль целого ряда молитвенных мельниц, заставляет вращаться их все; однако его механические мантры не достигали небес, и боги оставались к ним глухи.

Так ли уж чуждо его лексикону было слово «война», которое он произнес, как опытный драматург, чтобы звучно закруглить фразу в ответе газетчику? Он исправил оплошность, когда Его Величество указал ему на нее, ибо дипломатам приличествует умерять свой пыл. Тем не менее словечко наделало легкого шума. Иранские визири разразились громовыми речами, обличая западный негативизм, да и в некоторых европейских королевствах поморщились. Во Франции заговорили о промахе. Меж тем граф д’Орсэ продолжил свой моноспектакль; он объявил, что разговоры о войне — лишь один из способов будоражить народы, он же лично печется только о мире, порукой тому вся его карьера, разумеется, за исключением периода завоевания Багдадского эмирата Соединенными Штатами. Ведь его тогда часто видели в Вашингтоне; он навещал там своего коллегу по должности, настойчиво вопрошая: «Чем я могу быть вам полезен в Багдаде? Какие наши шаги могут помочь вам в Тегеране?» — что приводило к подлинным опустошениям на всей аравийской территории и даже за ее пределами, распаляя рвение самых жестких исламистов и теснейшим образом совпадая с намерениями Джонни Уолкера Буша, который как раз готовил свои бомбардировщики к полетам над Тегераном; таким манером были вмиг сведены на нет плоды пяти десятилетий французской политики на Востоке. Самые большие оптимисты и те приготовились к терактам: в частности, агенты докладывали, что одного взрыва надо ожидать в парижской клоаке; по замыслу противника, из-за него в столичном городском хозяйстве воцарится полный хаос. К счастью, денег в государственной казне уже не осталось, а порядочный крестовый поход стоил бы миллиарды; тем не менее наши истребители серий «Мираж» и «Рафаль» уже садились на аэродром в Кандагаре, что в Кабульском эмирате, готовые эскортировать бомбардировщики мсье Буша. Если граф д’Орсэ, одобряя подобные энергичные меры, отныне избегал особой огласки, ничего больше от него и требовать было нельзя. Иностранными делами, как и всем прочим, ведали не в его канцеляриях, а во Дворце. Недреманное око царствующей олигархии надзирало за нами, нимало не таясь.

Государь пытался и за рубежами страны держаться раскованно, рассчитывая стяжать успех, которого достиг, как ему верилось, у себя дома, но чужеземцы не так легко попадались на удочку, в его напористых ужимках и прыжках, достойных карусельного зазывалы или театрального паяца, они не усматривали ничего, кроме чрезмерного самодовольства. Над его прытью там многие посмеивались, а скептические умы полагали, что эта манера авторитетным тоном декламировать звучные банальности одуряюще действует на него самого. Его видели везде, но надолго он нигде не задерживался. Если его резвость противопоставляли более солидным привычкам короля Миттерана, Наш Торопливый Венценосец бурчал потом, обращаясь к свите в самолете, специальным рейсом уносившем его назад во Дворец: «Старик-монарх путешествовал в свое удовольствие, гулял по лесам, купался, ходил на концерты. А я-то пускаюсь в дорогу ради дела!» Он так пылко взывал к европейским правителям: «Пробудитесь! Да проснитесь наконец!» — словно в целом свете только он отродясь не смыкал очей. Когда же, приоткрыв один глаз, обитатели Люксембурга, Голландии или Германии резонно замечали, что он со своей склонностью к разорительным дарам и распухающим дефицитом нарушает общепринятые правила ведения финансовой политики, он пресекал эти инсинуации сообщением, что у нас все идет как нельзя лучше. Но разве не факт, что доходы в его стране ниже, чем в соседних? Он же на это отвечал: «То, что у меня экономика растет не так быстро, на 1,9 % или на 2,3 %, ничего не меняет: я стремлюсь достигнуть трех процентов!» А уж коли он стремится, этим все сказано. Оставалось только дождаться обещанных результатов, но их все не было, отчего забеспокоились многие маловеры. В сплоченные ряды проникала неуверенность.

Впервые стало заметно, что все это наносит урон популярности Его Величества, распорядившегося непрестанно проверять, как он котируется среди подданных. И вот индексы народной любви, долгое время стоявшие в самом зените, мало-помалу начало понижаться. Прошло не так уж много месяцев, и первоначальную эйфорию сменило тягостное уныние; более половины населения уже предчувствовало мрачное будущее, готовясь встретить старость в сточных канавах подобно нынешним попрошайкам, что допоздна ошиваются в метро, пьяные, оборванные, задремывают, скукожившись на лавочках, где их жалоб не услышит никто, кроме шныряющих по ночной платформе крыс. Истерзанные страхом тридцати- и сорокалетние сбивались в батальоны неуверенных, объятые депрессией. Что до работников федеральных госслужб, которых Монарх вознамерился сократить, они положительно пали духом, рисуя себе картины доведенных до убожества, обшарпанных, как в Англии, больниц, где лечиться смогут только самые зажиточные, ибо здоровье станет предметом роскоши, а остальные, подобно тем же англичанам, примутся лечить себя сами, уж как придется, и будут наудачу, безо всяких дантистов, выдергивать себе плоскогубцами гниющие коренные зубы и склеивать «суперцементом» треснувшие протезы.

Его Величество твердо вознамерился довести начатые реформы до конца, а на этом пути полным-полно терниев, ведь в ответ на некоторые последствия его нововведений раздавались вопли о крахе или обмане; так, работник на жалованье, которому посчастливилось отработать дополнительные часы, не облагаемые налогом, вдруг убеждался, что в бумагах повышение его дохода отражено, а значит, за квартиру придется платить больше, поскольку теперь его лишили льгот. То же происходило и с расценками за ясли или за детское питание в школе, так что весь добавочный заработок сводился к нулю или даже оборачивался убытками.

Рейхсфюрерша Меркель в тот самый период двинула вспять подобные же реформы, ранее введенные в области пенсионного обеспечения, здравоохранения и занятости. В Германии эти строгие меры дали изрядный урожай бедняков, и, хотя экспорт блистательно вырос, потребление у немцев обрушилось: население дочиста выскребло свои кошельки. Чтобы предотвратить, если еще не поздно, взрыв ярости, грозивший перерасти в бунт и полный паралич страны, рейхсфюрерша Меркель стала смещать политический центр тяжести влево и уже подумывала о перераспределении богатств. «Ах, сир! — раздавались голоса. — Не уподобляйтесь тому древнему монарху, который, опустив руки перед тяготами своего времени, скорчил гримаску и изрек: „После меня хоть потоп!“ Иначе вы, сир, рискуете остаться в истории тем, кто, всходя на трон, возвестил: „При мне хоть потоп!“»

Мсье де Ла Порт обладал одному ему присущей манерой, прокатав слово-другое во рту, заглатывать их, что делало его речь неизлечимо невнятной. Кто-то из родни насмешливо сравнивал его с большим земляным червем в круглых очках; голый, как колено, череп цвета магазинной сосиски придавал ему опасное сходство с теми колбасными изделиями, за рекламу которых ему платили бешеные деньги. Смех сопровождал мсье де Ла Порта повсюду. Посредством слова и дополняющей его пантомимы он управлял сборной Франции по регби, и при нем она работала, как завод. Спорт и деньги всегда представлялись сообщающимися мирами, и тут он лишь подражал древним грекам, для которых победители-борцы или игроки в мяч становились идолами, более заслуживающими поклонения, нежели поэты. А в Спарте само слово «юноша» было синонимом игрока в мяч, и на первые Олимпийские игры отовсюду стекались не только атлеты, но и виноторговцы, лошадиные барышники, шпагоглотатели и пожиратели огня, акробаты и гадальщики. Как на любой ярмарке, вокруг стадионов крутилось изрядное число воров и мошенников, там продавали статуи, земельные участки, драгоценные украшения… Историк Павсаний упоминает даже некоего Евполида, покупавшего себе соперников для соревнований на колесницах с условием, чтобы те непременно ему проиграли. Мсье де Ла Порт лишь следовал этой освященной веками традиции, в лоне которой спорт и сделка не считались вещами несовместными.

Он был слишком приобщен к денежным таинствам, чтобы не воспользоваться теми многоразличными возможностями, что они сулили; он подписывал полторы дюжины роскошных контрактов, поскольку был знаменит, его лицо примелькалось уличным пешеходам и спортивным болельщикам на трибунах, он с равным успехом расхваливал сухой собачий корм или марку бритвенных приборов, с блеском пользуясь своей популярностью, завоеванной на иных поприщах, например с помощью команды регбистов, чьим рупором и мотором стал уже давно. Однако мсье де Ла Порт был далек от пресыщения, его аппетиты требовали большего: он вкладывал кругленькие суммы в многочисленные акционерные общества, акции казино, спортивных залов и, что важнее всего, ресторанов. Кроме всего прочего, мсье де Ла Порт располагал своей долей в компаниях, имевших штаб-квартиры в Люксембурге, Панаме, на Антильских островах, прозванных фискальным раем, поскольку демоны налоговых ведомств с их злобными лисьими мордами туда не допускались, хотя наводящая жуть Государственная дирекция фискальных расследований множила по их поводу проверки и отчеты, не имевшие, впрочем, каких-либо последствий.

Итак, мсье де Ла Порт сам нажил себе состояние, а если ко всему прочему прибавить его несомненную популярность, ясно, что все это лишь усугубило Государеву благосклонность к нему. Наш Жизнерадостный Венценосец и спортивный делец повстречались летом в одном из кабачков Аркашона за четыре года до коронации. Наш Будущий Повелитель в то время только готовился к ней, а там проводил короткий отпуск. Один из его стражников, ярый болельщик, приметил мсье де Ла Порта у стойки за стаканчиком аперитива, и Принц-претендент подошел к нему познакомиться, произнеся обычные в таких случаях слова. В то же мгновение завязалась дружба, основанная на взаимном интересе и обоюдной заинтересованности. Его Величество и мсье де Ла Порт свиделись вновь на следующий же день за завтраком, вместе пробежались до дюны Де Пила, а затем встречались снова и снова. Их роднила способность, беседуя, придерживаться только первого лица единственного числа, решительным тоном начиная каждую фразу с «А вот я, я…» Они льстили друг другу. Мсье де Ла Порт утверждал, что Принц его поражает, а тот замечал, что мсье де Ла Порт — настоящий вожак, раз ему удалось чуток укротив, приручить самых свирепых членов команды, и что он наделен редкостным аналитическим умом; тут зашла речь о портфеле министра по делам спорта, и, едва короновавшись, Наш Монарх заговорил об этом снова, однако мсье де Ла Порту прежде надлежало выиграть состязания за мировой кубок по регби, чтобы упрочить свою значимость и выглядеть всепобедительным. А стало быть, требовалось подождать и сохранить министерское кресло тепленьким.

Осенью Наш Духоподъемный Предводитель увлек часть придворных на стадионы, чтобы рукоплескать и ободрять игроков мсье де Ла Порта. Сам он присутствовал на всех соревнованиях, и фотоглаз часто ловил его лицо в те мгновения, когда наши игроки зарабатывали очки. Он распорядился, чтобы прожекторы разместили даже в раздевалках, взмыленные спортсмены от этого совсем ополоумели. Он вытребовал массу билетов для почетных гостей, чтобы рассадить на трибуне своих многочисленных придворных, к финалу каждой встречи не слишком пристойно бросавшихся на осаду бесплатного буфета, что действовало на игроков деморализующе: те никак не могли привыкнуть к фотовспышкам не по делу и к великосветским взбрыкам. Но тем хуже для них: Его Величество жаждал рокота фанфар! Ему было ведомо, что спортивные победы подстегивают экономику, четыреста тысяч туристов способствуют росту гостиничной прибыли, доходов пивоваров, торговцев сувенирами, транспортников и владельцев бутиков с дорогими безделками. Мсье де Ла Порт поднимет цифры доходов, следовательно, высоко подскочит также энтузиазм держателей денег. К полуфиналу, до которого мы дошли, уже насчитывалось два миллиона зрителей и восемнадцать миллионов телезрителей, то есть двадцать миллионов потребителей, но затем англичане нас здорово потрепали, хотя, если послушать мсье де Ла Порта, им до жалости не хватало стиля. В тот день Его Величество не позволил запечатлеть на кино- и фотопленке свою скорбь и умчался с придворной свитой на пятнадцати лимузинах, чтобы, запершись за семью замками в итальянском ресторанчике одного из богатых кварталов, без помех попеть там с мсье Джонни Холлидеем.

Теперь Его Величество не мог без гнева вспомнить о дурацкой стратегии мсье де Ла Порта, обвинял его в бессмысленных тратах, разорительных для страны, а к желанному кубку не приведших; впрочем, это не помешало тому самому мсье де Ла Порту войти в правительство герцога де Сабле, имея под мышкой черную папку для документов, полагающуюся помощникам министров, а на груди у позументов — целый набор колокольцев, прицепленных туда налоговыми инспекторами, мечтавшими набить из него чучело. Несмотря на поражение и фискальные неурядицы, грозившие перерасти в судебные преследования, мсье де Ла Порт, который на поле для игры, презрев элегантность и скорость, культивировал глухую защиту, в делах предпочитал атаку, изображал сорвиголову, грубо одергивая чересчур любопытных и всем своим видом давая понять, что ничего не боится. «Его Величество мне благоволит, — говорил он, — так каких же напастей опасаться? Наш Спортивный Лидер крепко держит в руках Полицию и Правосудие, он не позволит обеспокоить своего вернейшего друга». При всем том мало-помалу славословия в его адрес иссякали, и, когда он все же решился лично присутствовать на финальном матче за кубок, коего нас всех лишил, покровительство Монарха не помогло: болельщики его освистали.

В этом сезоне свист входил в моду.

Вот и баронессе д’Ати пришлось проглотить горькую пилюлю: она натолкнулась на глумливое недовольство, когда представила выработанные во Дворце меры судейским, объединившимся в профсоюзы; все эти законники обоего пола — и те, у кого на шее красовались шарфики, и те, чьи выи стягивали галстуки в горошек, — не могли смириться, что Наш Абсолютный Повелитель сравнил их с безвкусными консервированными овощами. Баронесса действовала им на нервы. Сухо и властно сместив прокурора в Ажане, она призвала на его место вице-прокурора из Нанси, изъявившего к тому услужливую готовность, и дала всем понять, что отныне Правосудие будет вершиться от имени Его Величества, а не суверенного народа. С тех пор каждая ее оплошность вызывала взрывы хохота, любая расплывчатая реформа освистывалась. Привычка быть всегда угодной Монарху, принимать от него знаки отличия и благорасположения, внимать его указаниям и светиться в золотистом сиянии элитарных вечеров либо на множестве льстивых газетных фотопортретах наполняла жизнь баронессы мерцающим блеском, но источником света тут служило тщеславие, оно одно. Эту женщину небеса предназначили быть церемониймейстером на жизненном балу, иными способностями не одарив, — так, по крайней мере, пошептывали на ушко друг другу в дворцовых передних, где толпились завистники.

Меж тем судейский люд сопротивлялся, не желая терять свои прежние позиции. Баронесса пустилась наскоро объезжать провинции, чтобы пригасить и раздробить протестное движение, не позволить ему распухать дальше и хлынуть потом на улицы столицы, но и там она собрала изрядный урожай обидных прибауток, сопровождаемых свистом. Шинон, Отён, Вандом, Кламси, Сансер, Вьерзон — она намеревалась закрыть две трети судов низшей инстанции, занимавшихся разбирательством повседневных конфликтов на местах. Во имя обновления этим судам предстояло разделить судьбу местных комиссариатов заодно с близлежащими торговыми точками, как ни скорбели по этому поводу судьи, адвокаты, мэры, депутаты, жители этих пустынь будущего, где правосудие оказывалось недостаточно рентабельным. Некоторые обвиняли в таких удручающих мерах именно баронессу: дескать, она штамповала законы, идя на поводу у газетной хроники, руководствуясь не анализом, а поверхностными впечатлениями, слишком поспешно потакая общественному мнению, взвинченному слухами об отвратительных злодействах. Вспоминали по этому случаю гангстерскую ленту «Ярость» Фрица Ланга, где озверевшая толпа собирается повесить невинного, потому что он выглядит подозрительно.

Когда стали известны первые результаты применения закона о рецидивах, принятого Парламентом в августе, все впали в ступор; почудилось, что нас возвращают в нездоровый мир, описанный во время оно мсье Золя и мсье Гюго: туда, где незадачливый воришка, попавшись вторично, отправлялся прямехонько на каторгу. Над нами нависла тень Жана Вальжана, она встала большой черной тучей, затмившей Правосудие, удаляя его от всего разумного и полезного. Газетная хроника приводила примеры: вот молодой парень сломал автомат с содовой водой — не от жажды, а потому, что ему захотелось отверткой вывернуть шурупы и забрать мелочь. Охранники его застукали и передали в полицию. Но тут выяснилось, что это не первый его проступок. Год назад его схватили за руку в супермаркете, когда он пытался умыкнуть коробочку клубники. Последовало наказание, как выражались в судейских кругах, «не выше плинтуса»: он схлопотал два года тюрьмы. Другой обормот за два грамма конопли сподобился уже четырех лет, получив не меньший срок, чем наркожучило, взятый за сбыт трех тонн героина. Все видели, какую сумятицу внес этот закон, вслепую выстреливающий в пропащего мальца и в матерого блатнягу. Подобная порочная система уже показала себя в США и Канаде, где эксперты изучили эту проблему и пришли к заключению, что такие меры лишь увеличивали преступность, так как в переполненных тюрьмах мелкие правонарушители набирались опыта и становились зрелыми уголовниками, исполненными ненависти ко всему свету.

При старом порядке судейские в подбитых горностаем пурпурных мантиях перед вынесением вердикта оценивали серьезность каждого правонарушения, они даже решались порой проявить милосердие, дабы злоумышленники, избавленные от кары, смогли жить и работать рядом с порядочными людьми, ибо кнут не всегда считался предпочтительнее пряника; однако Его Величество желал во что бы то ни стало порвать с прежним укладом. Если прежде могла зайти речь о предыстории обвиняемого, объясняющей нынешнюю неблаговидность его деяний, такого больше не будет! Вина остается виной. Раньше изучали личность обвиняемого — к чему это? Надо ли церемониться с подобной живностью? Нет! В темницу! Согласно воцарившемуся образу мысли, вынесение приговора надобно довести до автоматизма; главное — поменьше думать и больнее бить. Закосневшие судейские именно так и говорили, они норовили воспротивиться, но кого могла смутить преувеличенная ясность их формулировок? Разумеется, Наш Справедливый Повелитель находил тон судей тем более несносным, что его подкрепляли бесспорные доводы, внять коим Его Величество наотрез отказывался. Ведь каждому понятно: одетые с иголочки почтенные обвиняемые, ворочавшие миллиардами, которые вопиют о своей невиновности, — это особая порода, к коей должно являть снисхождение, иначе рискуешь присудить их к битью батогами на лобном месте, меж тем как они суть фундамент финансового здания — негоже вбивать туда клинья, иначе он, чего доброго, растрескается. А вот со всякой швалью, напротив, миндальничать нечего: рецидив должно судить вдвое строже или, если следовать известной поговорке, любимой всеми простыми людьми: «Кто хочет морковку, возьмет и коровку, а взял корову — так не до моркови».

В ту пору Наш Беспристрастнейший Венценосец ломал голову, как бы уничтожить ненавистного ему мсье герцога де Вильпена, и тут юридические нововведения насчет рецидивистов пришлись как нельзя кстати. Достаточно было навязать ему разбор целой груды связанных с новыми законами дел, чтобы заставить несчастного увязнуть в этом болоте. Копаясь в этой чреде гнусных злодеяний, герцог неминуемо утонул бы, так никогда и не выбравшись на поверхность. Вдобавок, поскольку при предыдущем режиме в ведении мсье герцога находилась вся общественная жизнь, ему можно было вменить в вину любые мерзости, грешки и превышения полномочий, случавшиеся в этой обширной сфере. Здесь уже упоминалась история о некоем фальшивом списке, порочившем имя Его Величества, — вину за это тоже надеялись возвести на герцога. Вдобавок из дворцовой кухни выползло на свет еще одно малоаппетитное блюдо. Герцога объявили замешанным в очень подозрительных финансовых манипуляциях вокруг огромной авиационной компании, хотя ни из чего не следовало, что лично он мог извлечь оттуда какую-либо выгоду. Таким образом, мсье де Вильпен весьма часто вынужден был отвечать на вопросы особых судей, призванных Его Величеством, но тем никак не удавалось найти лазейки в его ответах либо его обескуражить; напротив, герцог выходил из этих схваток полным новых сил. «Те, кому хотелось бы отдалить меня от политики, — замечал он, — лишь предоставляют мне новое поле деятельности. Кто следит за политиком и даже преследует его, словно дичь, тот нередко оказывает ему услугу».

Герцог де Вильпен даже в рядах Имперской партии имел сторонников, пусть тайных и немногочисленных, но готовых взбунтоваться, когда придет час. Этого «Времени Ч» дожидался и сам герцог, что ни день пуская стрелы в Его Величество, дабы заставить того отбросить всякую осторожность, ибо некогда читал «Искусство войны», весьма полезный трактат мсье Сунь Цзы, появившийся двадцать шесть столетий назад, но все еще свежий и исполненный юношеского задора: люди ведь мало изменились, они походили на нас еще в те поры, когда Китай не был нынешним Китаем, а лишь россыпью рвущих друг друга в клочья мельчайших княжеств. Мсье Сунь Цзы предупреждал хитроумных: «С теми, кто рядом, ожидай далекого; с отдохнувшими ожидай усталого; с сытыми ожидай голодного», ибо одержит победу осторожный, тот, кто ожидает врага, даже еще не ведающего, что он враг. Вот и мсье герцог намеревался довести Нашего Нервического Венценосца до ручки, чтобы тот полез на рожон и расшибся. Надобно, впрочем, признать, что Его Величество не замечал этих капканов, замаскированных словесами, но то, что герцог умудрялся устоять на ногах, бесило его. Ах, вот если бы возможно было обвинить мсье де Вильпена в чудовищных калифорнийских пожарах, или в репрессиях против бирманских монахов, или в том, что по его вине расплодились бродячие собаки, загрызающие наших детей на улицах! И что из-за его небрежения в ученических ранцах скопилось слишком много книг и от этого ломаются детские позвоночники! Ах, если бы он был виновен во всем на свете! Как бы хорошо выставить его самого мультирецидивистом и сгноить в каком-нибудь древнем подземелье! Его Величество предавался мечтаниям…

Кроме того, в чаянии ослабить Нашего Суверена мсье герцог, вооружившись своей эрудицией, выпустил толстый том, посвященный Наполеону, причем в портрете последнего читатели угадывали шарж на Его Величество. Поползли слушки, да и сам мсье герцог рассыпался в недомолвках, подхваченных желтой хроникой. Шевалье де Гено получил приказ прочитать книжонку и представить объяснения; после потраченной на это бессонной ночи он отворил дверь в императорский кабинет и на монарший вопрос «Так что там, сударь, вы раскопали?» скромно ответствовал:

— Это историческое сочинение, сир.

— Я там имеюсь?

— И да, и нет, сир.

— Как так?

— Говоря о Наполеоне, мсье герцог касается также и Вашего Величества.

— Объяснись и не мямли, безмозглый ишак!

— Мсье герцог пишет, что падение Наполеона можно было предсказать уже по тому, как он возвысился, и по его победам.

— Не понимаю.

— Когда ты на вершине, возможен только путь вниз.

— Так он, стало быть, ждет, когда я шлепнусь в грязь?

— Вот именно, сир.

Наш Венценосец изводил себя, мсье герцог над ним подтрунивал, и все чувствовали, что на подходе новые непотребства, способные смести институт высшей власти и самого Повелителя. Мантры главенствующих умонастроений, по существу, уже не имели власти над реальностью. И что делать с установленной статистиками цифрой в семь миллионов бедняков? В данный момент требовалось не позволить им мозолить глаза в центрах городов, толпиться на улицах, но это — плевое дело, достаточно поработать резиновыми дубинками и под завязку заполнить оборванцами несколько автофургонов. Да только куда их деть потом? Предместья полны своими собственными изгоями и полуизгоями, не менее голодными, чем первые… те дикие зоны давно лихорадило. Два года назад уже были бунты, чтобы их утихомирить, прежний режим наобещал с три короба, но с тех пор не произошло никаких перемен, ровным счетом ничего, только ярость страждущих превратилась в отчаяние, и недолго ждать, когда отчаяние переплавится в новую ненависть. Его Величество послал в опасные точки эмиссаров, набрав таких, чтобы обличьем походили на скопившихся там потомков африканских этносов и, владея их сленгом, могли доносить до жителей мудрые резоны центра и собирать у этой шушеры сведения о ее чаяниях, получая таким образом верный лакмусовый индикатор, применявшийся еще в незапамятные времена… Однако диагноз, поставленный вследствие этих демаршей, сводился к тому, что, коли все так, правительство герцога де Сабле не имеет иных рычагов воздействия, кроме грубой полицейской силы. Великолепные начинания Нашего Неутомимого Властелина поневоле притормозились, широкомасштабные задачи стали дробиться на множество частностей, ведь трудно проводить разом десяток реформ, столь же затратных, сколь слабо проработанных и нечленораздельно разъясненных. От всего этого оставались только слова, их расточала как верховная власть, так и ее противники, эти знай долдонили про «топтание на месте», «опасные виражи», «недомолвки», «беспамятство», «подтасовки». Вместо разрыва с подлыми обычаями старого порядка, так торжественно провозглашенного Его Величеством, имперские советники и министры вновь обратились к затрепанным рецептам предыдущего монарха, впавшего в спячку на своем троне. Ведь и король Ширак поначалу толковал о тектоническом разломе социальных связей, которые собирался восстановить, дабы улучшить жизнь каждого, однако после первых пяти месяцев царствования и сопровождавших его забастовок он заговорил по-другому, решил круто повернуть, а былые посулы пересмотреть, ибо склонялся к убеждению, что в первую очередь следует преодолеть финансовый прорыв, пополнить Казну, пытаясь избежать рокового банкротства.

Депутатам нынешней Империи стало не по себе. Они покидали ступенчатую залу Палаты, чтобы поплакать в теплом уюте личных кабинетов. Им уже не хотелось голосовать, одобряя проекты законов, которые, как ни крути, все равно выйдут на свет такими обглоданными, что утратят первоначальный смысл. От былой партийной дисциплины остался пшик, они переминались, ерзали, так и сяк меняя позу, будто им не сиделось и не стоялось, каждый сторонился других, даже взглядами старались не встречаться; а законы… законы попадали в долгий ящик, изменялись, подчас до неузнаваемости, взаимоупразднялись; проекты, конечно, еще сочиняли и выносили на обсуждение опустошенного, как бесплодная Сахара, депутатского собрания, но там их не доводили до готовности, а затаптывали. Зачем было Государю смягчать и подслащивать реформы, замысленные так грозно и победительно на заре его правления? Да потому, что они уже всем разонравились. Правда, специальная пенсионная была ему особенно дорога, потому-то она и сделалась тестом, измеряющим сопротивление противников. Последние оповестили об однодневной стачке, и 18 октября, согласно плану, машинисты железнодорожных составов, скрестивши руки, засели по домам, как и их коллеги, водители поездов метро и автобусов. Пассажиры, предупрежденные заранее, тоже остались дома или, как в столице, где парижский герцог, мсье де Ла Ноэ, приготовил для них велосипеды, незлобиво добирались на службу с ветерком.

Его Величество все предусмотрел, и теперь мы вольны анализировать его приемы и хитрости. Контратака, предпринятая Дворцом с целью нейтрализовать помехи, развертывалась в шесть четко продуманных этапов, которые заслуживают нашего любопытства.

Первый стратегический ход Нашего Хитроумного Государя состоял в том, чтобы заманить противника на свою территорию, во Дворец, тем самым придав встрече больше блеска. Он несколько раз призывал к себе глав недовольных профсоюзов и пускался с ними в нескончаемые дискуссии, добиваясь обещания, что забастовка будет мягкой и с минимальными нарушениями порядка. Для этого Монарх предупредил, что прибегнет к двойным стандартам: с одной стороны, готов выслушать доводы противной стороны, с другой — будет действовать так, будто ничего не слышал. Он задавал уйму вопросов, требующих разрешения, не давая времени сосредоточиться и ответить, и даже назначил точную дату, когда все это будет урегулировано императорским декретом. После чего, если они снова вздумают кочевряжиться и бросать работу, Государь пошлет управляться с локомотивами и электростанциями солдат.

Второй стратегический прием сводился к тому, чтобы драматизировать ситуацию и тем наводить страх. Министры поочередно, сменяя друг друга, в самых черных тонах расписывали предстоящие события: наступит неразбериха, полнейший бедлам, несчастные случаи, колоссальные денежные потери, при этом воскрешали жуткие воспоминания зимы 1995 года, когда забастовка, начатая с теми же мотивациями, ужесточилась и в жизни страны наступил паралич, продлившийся несколько недель. Итак, чтобы заклясть беду, следовало возвестить, что она на пороге.

Следующая, третья, стратагема заключалась в том, чтобы ослабить и без того немногочисленные профсоюзы, доказав, что эти спецпенсионеры, которых они так защищают, составляют всего-навсего 5 % трудового народа. После этого, сколько бы профсоюзы ни твердили, что скоро это коснется всех, всем придется работать дольше, а получать меньше, никто уже внимания не обращал.

Четвертый ход основывался на откровенных стараниях посеять раскол между недовольными и большинством населения. Службы мсье кардинала прозондировали общественное мнение поглубже и пришли к выводу, что народ в массе своей не приветствует забастовку, даже непродолжительную, ибо она затрудняет движение транспорта, вынуждает людей просыпаться раньше обычного и проявлять чудеса смекалки ради того, чтобы продолжить работу и получить скудную зарплату. Чтобы выявить этот спасительный раскол и сыграть на нем, достаточно лишь напомнить о принципе равенства. Как же так? Дорожники и электрики норовят платить меньше других и раньше выходить на пенсию под предлогом усталости? Вот еще! Все должны работать одинаково. Привилегии — наследие старого режима, Наш Властитель больше их не потерпит. Спецпенсионеры? Подобная несправедливость переходит всякие границы. Долой привилегии!

Стратагема номер пять предполагала дискредитацию противника. Чтобы достигнуть цели, Его Величество прибег к содействию милых его сердцу финансовых воротил. Внезапно, в силу поразительного стечения случайных обстоятельств, особая полицейская бригада, специализирующаяся на финансах, обнаружила в конторе всесильного Союза Металлургов чемоданы, полные денег. Откуда взялись эти шестьсот миллионов евро в мелких купюрах? Взносы? Тут всего важнее был второй вопрос, разящий и заставляющий забыть о первом: кто пользуется этой черной кассой? В два счета выяснилось, что «заначка» служила для подкармливания рабочих профсоюзников, чтобы они могли прилично жить и, главное, помалкивать. Что отсюда следует? Что без хозяйских подачек профсоюзы существовать не могут, следовательно, они продажные.

И наконец, был еще шестой, лучше прочих закругленный стратегический ход; он возник в результате совпадения, вызвавшего пересуды. В тот самый момент, когда началась манифестация, в которой дорожники маршировали вместе с прочими бешеными, неожиданно, как гром с ясного неба, грянуло сообщение, скрепленное императорской печатью: Их Величества по обоюдному согласию разводятся. Тут уж все сразу забыли про забастовку и ее лозунги.

Ну, сказать по правде, небо было не таким уж ясным, дымок стелился, что-то там тлело под золой уже далеко не первую неделю, возникали один за другим все новые слухи, складываясь в своего рода роман-фельетон, и всем не терпелось узнать, сколько в нем правды, выведать подробности и угадать пружины развития сюжета. Мсье де Мартинон, Первый камердинер Его Величества, упорно воздерживался от комментариев, игнорировал этот неиссякающий поток вздора, но, впрочем, ничего и не отрицал; ежедневно подвергаемый назойливым расспросам, он торчал за своей конторкой, напоминая огромную обескураженную цаплю. Но чем он больше замыкался, чем уклончивее избегал просачивания хоть малейшей информации, тем меньше ему верили, и воображение уже рисовало некий кошмарный исход. Однако никто во Дворце не заводил откровенных речей о частной жизни императорской четы, напротив: на сей предмет в кулуарах воцарилось такое молчание, когда слышно, как муха пролетает, — приближенные едва осмеливались дышать. А вот признаков, рождающих домыслы и пересуды, было предостаточно. Со времени своего летнего американского вояжа Их Величества более нигде не показывались вместе; Ее Величество так и не поселилась в предназначенных для нее и специально отреставрированных апартаментах. Было известно, что Наш Восхитительный Государь жил один в бывших покоях наследника престола. Советники, наперсники, приближенные Императора, пренебрежительно отметая вопросы людей со стороны, заладили в один голос: «Какой разрыв? Все это ваши фантазии» или: «Государь никому ничего подобного не сообщал, и с ним никто об этом не говорил». Однако события развивались, сколько бы их ни отрицали: теперь любой самомалейший пустяк воспринимался как свидетельство и возбуждал толки. Похитители репутаций (ах, что за низкое отродье!) гонялись за Императрицей, как псы за лисой; они выслеживали ее в Лондоне, шныряли, вынюхивая, вокруг ее женевского палаццо, хотя швейцарские власти не санкционировали этой охоты и были ею даже раздражены; потом ее настигали то перед витриной на авеню Монтень, то над тарелкой лапши в китайском ресторанчике для европейцев неподалеку от Елисейских Полей. Становилось все очевиднее, что Наш Утонченный Лидер более не внушал Императрице неимоверного обожания, поскольку он теперь все вечера проводил без нее; раньше, пока она присматривала за ним, он ложился спать рано, а ныне слонялся с приятелями до глубокой ночи, хором горланя смачные куплеты мсье Энрико Масиаса, ведь надо же было взбодриться; но никто не осмеливался предложить пополнить этот репертуар песней мсье Жака Бреля «Не покидай меня» — это вызвало бы прескверную реакцию. Некоторые замечали, что на лице Его Величества проступали красные пятна, словно он был постоянно напряжен, и настроение у него безо всякого перехода менялось от прекрасного к отвратительному; доходило до того, что в его выступлениях на Совете по социально-экономическим вопросам проскакивали странные намеки. «Есть чувство гнетущего неотвязного одиночества, — вещал Наш Удрученный Государь, — оно возникает, когда человека некому выслушать, он лишен поддержки, сочувственного взгляда…» Распространяясь так об участи обездоленных, он на самом деле говорил только о себе, да ведь присущий ему дар разглагольствовать легко, обильно и подолгу столь обезоруживал во многом потому, что был неизменно сопряжен с искусством все поворачивать на себя, гордясь собой, хвалясь, что он все предвидел, все советовал, все сделал, и никогда при этом не отдавая должного хотя бы отчасти заслугам других, даже Императрицы, что тоже вело к их разрыву, отныне очевидному для каждого. Достигнув последних пределов фанфаронства, Наш Император притворялся, будто ничего не происходит, и, хотя все обо всем догадывались, прятал свою печаль или душевную пустоту, обедал с сэром Тони Английским в гостинице «Бристоль», где всегда останавливаются голливудские звезды, оказавшись в Париже по случаю здешних премьер их фильмов; Николя I не желал затворяться в салоне, зарезервированном для него и его гостей, нет, пусть все обедающие в большой зале видят его, он даже сумеет прикинуться, что ему весело: «Как бы там ни было, а прятаться я и не подумаю!» — будто никакие частные невзгоды не могут уязвить столь общественного деятеля.

Когда грянула роковая новость, обнажилась основа старой комедии, и первые месяцы царствования предстали в новом освещении, ибо теперь все поняли, что не было между Их Величествами никакого крепкого союза, их разрыв назревал давно. Императрица больше не могла играть роль, скроенную не по ней, она устала создавать ложную видимость. Быть все время на виду, чувствовать, что все взгляды направлены на них, ловя малейший жест, — все это изводило ее нестерпимо, а между тем под ее ледяной наружностью жила наивная душа мидинетки. Неприступность, в которой ее упрекали, была не чем иным, как глубочайшей скукой.