Дженни Фастинг никогда не могла понять, почему такой богатый человек, как Лэнгфорд Рейлли, останавливается в этой старинной гостинице. Низкие потолки, неровные полы, щелястые двери и помутневшие от старости стекла в похожих на решетки оконных переплетах. Как-то раз она даже набралась смелости и спросила его об этом, и он ответил, что если это обиталище устраивало Елизавету Тюдор, то и для него сойдет. С ним можно было бы согласиться, если бы не тот неоспоримый факт, что с тех пор, как добрая королева Бесс посещала Рай, чтобы выяснить причины перебоев в поставках рыбы, дом изрядно состарился. Тогда Рай был крупным портом и содержал большой рыболовный флот, но за прошедшие века устье реки занесло илом и все в корне изменилось. Когда сюда приезжала королева, гостиница была новехонькой, поскольку ее выстроили вместо прежней «Мермейд инн», сгоревшей вместе с доброй половиной города во время неожиданного налета французов. Впрочем, Дженни была готова поручиться, что на самом деле Елизавета I здесь вовсе не бывала.

Это было общей чертой, присущей всем янки, — они буквально обожествляли старину, даже разрушающиеся от ветхости старые дома. Янки. Она знала, что ее босс Лэнг Рейлли ни в коем случае не применял к себе это слово, а причиной тому были раздоры, происходившие в Америке более ста лет тому назад. Какое-то вторжение Северных штатов, а что американцы подразумевали под этим, известно только им самим[4].

Еще одной особенностью янки — э-э… американцев — было то, что они всегда спешили. Потому-то ее разбудил за полночь звонок из Лондона. Мистеру Рейлли потребовалось встретиться с нею в маленькой лаборатории, которую его фонд организовал в Рае для обслуживания других учреждений фонда, расположенных на Британских островах. Здесь содержание лаборатории обходится куда дешевле, чем в Лондоне, и автомобильное движение гораздо спокойнее. Что там говорить — главная улица в Рае до сих пор была вымощена булыжником, и вдоль нее тянулись дома, у которых лишь первые этажи были кирпичными, а вторые выставляли напоказ беленые стены с толстыми балками каркаса. Город словно мечтал о возвращении славной королевы.

Попроси Лэнг ее о встрече не в лаборатории, а где-то в другом месте, Дженни могла бы нафантазировать что-нибудь вроде романтического свидания. Конечно, во время двух прошлых встреч в поведении мистера Рейлли не было ничего сверх обычной вежливости, но ведь он был холостяком и весьма хорош собою. И очень богат. И не выказывал даже намека на интерес к скромной лаборантке, каковой была Дженни.

Она нервно запустила пальцы в мягкие волосы цвета лежалой соломы. Когда-нибудь она сделает операцию и наконец избавится от осточертевших очков с толстыми стеклами. Ну а пока придется выглядеть самой собою — лабораторной затворницей. Одинокой лабораторной затворницей.

К тому же не было ничего романтичного в том, что тебя заставляют вылезти из постели и вместо сна рассматривать под электронным микроскопом какой-то обрывок бумаги, чтобы к завтраку сделать его читаемую копию. Вообще-то это не ее работа. Ее работа — разгадывать биохимические загадки. Но мистер Рейлли — ее босс, и если он считает, что оборудование ценой в несколько сотен тысяч фунтов стерлингов нужно использовать для изучения клочка бумаги, значит, нужно поступить так, как он хочет. Обычный посадочный талон аэропорта. Зачем он может понадобиться? И даже если он зачем-то нужен, а его случайно порвали, разве не проще было бы позвонить в авиакомпанию и попросить восстановить его?

Но слово Рейлли — закон.

И поэтому она сидела в обеденном зале «Нью-Мермейд», потягивала чай, заваренный, если судить по вкусу, еще вчера, и ждала Лэнга Рейлли.

Он появился ровно в восемь часов, свежий и, по-видимому, отлично выспавшийся, сел за стол напротив нее, пожелал ей доброго утра и заказал у подошедшего хозяина копченую рыбу с яичницей.

Дженни всегда удивлялась, как некоторые, и Лэнг Рейлли в том числе, могли справиться в такую рань с прокопченной, сочащейся янтарным жиром рыбиной. Это блюдо было чисто английским, таким же, как пятичасовой чай, и все же вид и запах убитой рыбы за завтраком вызывали у нее самое настоящее отвращение. Ну почему бы ему не взять на завтрак, например, сосиски с картофельным пюре, как это водится у работяг? Но, несмотря на это ощущение, она будто зачарованная следила, как Рейлли умело извлек из рыбины хребет со всеми костями.

— Так что же вы выяснили? — спросил он.

Хотя она знала это совершенно точно и все помнила, но все же полезла в сумочку и вынула оттуда увеличенную копию:

— «Эгейские авиалинии», рейс 162, место 24-В. Либо двадцать третье, либо двадцать пятое число минувшего месяца. Слишком уж сильно затертая бумага, чтобы сказать наверняка.

Он протянул руку, чтобы взять бумагу:

— А что это за рейс, не удалось узнать?

Она покачала головой:

— С информационными службами «Эгейских авиалиний» в такую рань связаться не удалось, работают только автоответчики, но я с удовольствием…

Если бы Дженни была в силах распоряжаться подобными вещами, самое горячее место в аду досталось бы тем, кто изобрел автоинформатор, который своим безжизненным механическим голосом вещал что-то никому не нужное и отсылал в конце концов к другому, точно такому же издевательскому голосу.

Лэнг улыбнулся, продолжая уверенными движениями разделывать рыбу:

— В этом нет никакой необходимости. Вы сделали свою работу, и я вам очень признателен. Со следующим чеком вы получите небольшой сюрприз.

— О, мистер Рейлли, — воскликнула она, — мне совсем не нужно…

И осеклась на полуслове. Мужчина за соседним столом определенно прислушивался, пытаясь скрыть свое любопытство за раскрытым номером свежей «Таймс». А последние слова Дженни прозвучали совсем не так, как… как полагается сотруднице разговаривать со своим начальником. Она подумала о том, что мог представить себе любопытствующий сосед, и густо покраснела.

Лэнг вскинул руку, прерывая возражения:

— Не лишайте старичка удовольствия.

Удовольствия? Старичка? Да она бы все на свете отдала за… Дженни поймала себя на этой мысли, сделалась совсем пунцовой и после непростой борьбы с собой пробормотала:

— Большое спасибо.

Через пятнадцать минут Лэнг сидел у себя в номере и недоуменно рассматривал полученную от Дженни копию. После неоднократного переадресовывания с одного номера на другой он все же добрался до живого человека, который сообщил, что интересующий его рейс выполнялся самолетом «Аэробус 320–200» из Родоса в Афины. Нет, в «Эгейских авиалиниях» строго придерживаются политики конфиденциальности, которая категорически запрещает раскрывать имена пассажиров, занимавших то или иное место.

Лэнг тут же набрал номер в Соединенных Штатах и услышал сонное:

— Да…

— Джимми?

— Ну надо же — звонит в два часа ночи и не знает, туда ли попал!

Если бы личные качества были единственным достоянием Джимми Эджа, оставаться бы ему безработным. К счастью, он был помешан на компьютерах, да так, что не желал знать ничего остального. Но, теперь уже к несчастью, его способности имели наибольшее приложение в той сфере, которая категорически не одобряется законом. Проникновение в банковские сети и исправление записей в базах данных приносили ему куда больший доход, чем он мог бы получить от добропорядочного программирования по заказам корпораций. Во время расследования его дела Лэнгу удалось сговориться на сделку о признании вины — Джимми представил полный список своих жертв в обмен на условный срок. Прокурор, возмущенный снисходительностью суда, выл, словно раненый зверь, но деваться было некуда: как сказал представитель одной из крупнейших финансовых организаций, без помощи Джимми им пришлось бы наводить порядок в своих электронных архивах не один год, да и то без полной гарантии успеха.

— И вас тоже с добрым утром, — невозмутимо отозвался Лэнг. — У меня есть для вас работенка.

— Ну-ну, — проворчал Джимми, узнав наконец голос Лэнга. — Клиенты обычно обращаются ко мне в светлое время суток.

— Большинство ваших клиентов избегает света, хоть днем, хоть ночью, — парировал Лэнг. — У вас есть карандаш под рукой?

Не прошло и десяти минут, как Джимми перезвонил Лэнгу.

— Он пересел на самолет из Афин до Рима. И на этом все, — сообщил Джимми без какого-либо вступления. — Билет на фамилию Франджелли, адрес и телефон — римские. Контактный номер — предоплаченный сотовый телефон, адрес на Корсо, но в природе такого нет. Фамилия Франджелли в архивах «Эгейских авиалиний» или какой-нибудь еще крупной авиакомпании из тех, до которых я успел добраться, не встречается. Нет его ни в Гугле, ни в какой-либо из американских или европейских кредитных баз. По-моему, вы имеете дело с вымышленными именем и прочим.

— Контактный телефон относится к Родосу или Афинам?

— Одна и та же зона.

Лэнг на секунду задумался:

— Спасибо, Джимми. Я свяжусь с вами, если потребуется еще какая-то информация.

— Жду не дождусь.

Лэнг нажал на кнопку прекращения разговора и убрал смартфон в карман. Пассажир с выдуманным именем, перелет между двумя городами, не имевшими никакого отношения к местам, где у Лэнга были какие-либо интересы… Впрочем, информация сродни хорошему вину — с возрастом набирает качество и цену.

Лэнг умер.

В этом просто не могло быть сомнений.

Ведь иначе его не могли бы навещать люди, которых давно уже не было на свете.

С другой стороны, у мертвых ведь ничего не должно болеть, верно? А его боль и не думала прекращаться. Порой у него болело и горело огнем все тело, порой ему удавалось определить, что болит нога, или рука, или спина. Боль всегда была красной, она затуманивала его и без того тусклое зрение, словно завеса страдания, отделявшая его от остального мира, в котором он пребывал, — то ли реального, то ли эфемерного.

Единственной реальностью была боль. Она накатывалась и отступала, словно медленно сменяющиеся приливы и отливы. Иногда Лэнгу удавалось приподнять голову над ее поверхностью, и тогда он видел слепящий вселенский свет и чувствовал, как нестерпимые муки вновь смыкаются над ним. Она представляла собой безликую, беззвучную алость. А потом его вновь утаскивало в теплую, сырую потустороннюю черноту, о которой он с каких-то пор стал думать как об утробе — место, где не было никаких дурных ощущений, только благодатное тепло и такое чувство, будто он парит в космосе.

Там Лэнг и встречался с умершими.

Как в лихорадочном бреду, он видел свой отсек в здании франкфуртской станции Управления — мрачном прокопченном доме напротив железнодорожного вокзала, где прошла основная часть его служебной карьеры. Он окончил колледж и получил звание бакалавра гуманитарных наук, которое могло бы пригодиться лишь в том случае, если бы он решил всерьез учиться дальше и потом заниматься наукой и преподаванием. Когда он принялся искать работу, предложение Управления показалось ему очень заманчивым — рыскать по темным закоулкам восточноевропейских городов и раскрывать козни очаровательных шпионок…

Но вышел из него не Джеймс Бонд, а скорее Дилберт[5].

После нескольких месяцев подготовки Лэнга распределили не в оперативники, а в стратегическую разведку. И обязанности его заключались не в блестящих волнующих похождениях, а в ежедневном внимательном просмотре восточноевропейских газет и телепрограмм. Ему не приходилось бывать на вражеской территории — если не считать одного случая.

А потом он познакомился с Дон, женщиной, которая стала его любовью, его истинной подругой и единственной женой. После падения Империи зла[6] бюджет Управления сразу же сильно урезали, что повлекло за собой сокращение штатов. Впрочем, Дон очень радовалась тому, что он вышел в отставку и поступил на юридический факультет. С его стороны тут не было никакой жертвы. Он с готовностью пошел бы даже в ад, попроси она его об этом.

Вскоре его практика начала набирать обороты, а Дон, напротив, стала чахнуть. Она потеряла аппетит, стала быстро худеть и в конце концов отправилась к врачу — за смертным приговором. Лэнг день за днем наблюдал, как умирала женщина тридцати с небольшим лет; прошло немного времени, и стремительно разраставшиеся метастазы превратили ее в сморщенную старуху с хрупким скелетом, обтянутым сухой кожей, и крючковатыми, похожими на птичьи, лапами вместо рук. Он проводил рядом с нею все время, какое только мог урвать у прочих дел, давал ей обещания и строил планы, которым, как они оба отлично знали, не суждено было сбыться.

В момент смерти Лэнг сидел рядом с ее кроватью, и ее похолодевшее лицо дрожало и изламывалось в потоке слез, которые он не пытался сдерживать.

Дыра, в которую он рухнул тогда, была столь же черной, как и та, в которой он тонул сейчас.

Но Дон была рядом с ним. Не тот жалкий скелет, каким она была в последние дни, а красавица с идеальной фигурой, на которой он когда-то женился. Она что-то шептала, склонившись к его уху, сочувствовала его боли и не хотела расставаться с ним.

И ему тоже хотелось остаться вместе с нею.

Еще его навещали Джанет, его сестра, и Джефф, ее приемный сын. Они оба тоже были мертвы — их убили в Париже. Через пустоту до него доносился ее хохот и насмешки над непоследовательностью жизни. Джефф, как обычно, носил на голове бейсболку козырьком назад и был одет в мешковатые шорты, достававшие почти до щиколоток. Лучший друг Лэнга десяти лет от роду, постоянный соучастник в мятежах против установленного порядка.

Они оба совершенно явно были рады его видеть. Неужели мертвые способны радоваться?

И еще ему являлись живые люди. По крайней мере, он думал, что они живы.

Они приходили только в те моменты, когда Лэнг приподнимал голову над темной бездной, когда ему было так больно, что он еле различал их сквозь почти сомкнутые веки, которые не в силах был разомкнуть, и вовсе не слышал, хотя ему казалось, что губы у них шевелились, а значит, они что-то говорили.

Он был почти уверен, что некоторых из них вовсе не было здесь.

Фрэнсис, чернокожий священник, к приходу которого некогда принадлежала Джанет, и лучший друг Лэнга вероятнее был здесь, нежели не был. Увы, его молитвы принесли Лэнгу не больше пользы, чем Джанет и Джеффу. Но Лэнг ценил заботу Фрэнсиса, хотя посещение больных, скорее всего, входило в число многочисленных обязанностей священника.

Сара, секретарь Лэнга, приходила не так часто, за что Лэнг был ей признателен. И в первый, и во второй визиты она разрыдалась, да так, что женщине в белом пришлось увести ее. Во время следующих посещений она пыталась что-то говорить, но Лэнг ничего не слышал. Он смутно сознавал, что у него есть офис и адвокатская практика, которая требует определенного внимания, и что Сара, вероятно, приходит оттуда и туда же возвращается, но все это было, как ему казалось, очень-очень далеко от черных приливов, в которых он тонул.

Тем более что он, похоже, все-таки умер.

И еще к нему приходила Герт, которая — он был больше чем уверен — никак не могла быть здесь.

Через пару лет после смерти Дон, попав в Рим, Лэнг возобновил прерванные когда-то отношения с Герт Фукс, немкой, бывшей коллегой по Управлению.

Когда эта высокая блондинка, словно сошедшая с рекламного плаката, зазывающего туристов в ее родную Германию, проходила через толпу, мужчины застывали на месте и не могли оторвать от нее глаз, а у женщин разливалась желчь от ревности. Она взяла в Управлении длительный отпуск и приехала с Лэнгом в Атланту, где они прожили вместе немногим больше года. Лэнг мечтал о женитьбе и о семье, которую им с Дон так и не удалось создать. Но Герт эта перспектива совершенно не привлекала. Однажды она, ничего не объясняя, заявила, что возвращается на работу и уезжает в Европу. С тех пор они не виделись.

До сих пор. Если она на самом деле была здесь. В чем он сильно сомневался.

Другое дело, что в прошлом они больше подтрунивали друг над другом, чем выражали свои чувства. Если бы он мог, то рассказал бы ей, как сильно любил ее, несмотря даже на то, что пристрастие к романтическим излияниям не было присуще ни ему, ни ей.

Ну а теперь, наверное, уже поздно.

Во всяком случае, Герт — либо в виде призрака, либо в истинной плоти — появлялась в искаженном, словно сквозь линзу, поле его зрения, стояла в изножье кровати и что-то говорила, но его окружало полное безмолвие. Она ничуть не постарела с их последней встречи — Лэнг попросту не мог сосчитать, сколько прошло времени, — так что, но всей вероятности, она все же не была настоящей. Эту уверенность подкреплял ребенок, крепко державшийся за ее руку, маленький белобрысый мальчик с глазами цвета васильков.

В его лице Лэнгу мерещилось что-то знакомое, но истерзанный болью мозг наотрез отказался определить, что именно. Ребенок глядел на Лэнга с тем же любопытством, с каким мог бы рассматривать какое-нибудь насекомое, наколотое на булавку и спрятанное под стеклом.

Потом появлялся Белый ангел, и Герт с ребенком исчезали.

Белый ангел был женщиной с множеством лиц, но ее появление всегда предшествовало возвращению Лэнга в утробу.

Рейлли не имел никакого представления о том, как долго продолжались его сны-странствия между двумя призрачными мирами. Он знал только то, что однажды утром проснулся, по-настоящему проснулся. Лэнг слышал голоса и шаги за дверью; все эти звуки сливались в непонятную мешанину, но это были самые настоящие звуки. То, что он видел, не расплывалось и не изгибалось возле подернутых радужными переливами краев поля зрения. Он узнал запахи больницы — антисептики, крахмал и, конечно же, боль.

Отец Фрэнсис Нарумба при всех своих пастырских регалиях сидел на стуле возле кровати и читал, как разглядел Лэнг, спортивный раздел какой-то атлантской газеты.

— Как дела у «Брейвз»?[7] — спросил Лэнг. Это, насколько он помнил, были первые слова, которые он произнес с тех пор… м-м-м… с тех пор, как попал сюда.

Куда именно, он пока что не знал.

Фрэнсис вскинул голову. Судя по его виду, он так же удивился бы, если бы внезапно заговорила одна из икон в алтаре его церкви. А может быть, даже не так сильно.

— Слава тебе господи! Я уже боялся… — Он улыбнулся. — Debitum naturae.

Отдать долг природе — латинский эвфемизм, подразумевающий смерть.

Фрэнсис тоже являлся, по выражению Лэнга, жертвой гуманитарного образования. Одним из любимых развлечений Лэнга и священника было перебрасываться латинскими афоризмами.

— Debemur morti nos nostraque[8], — ответил Лэнг, изумившись тому, насколько легко пришли на язык эти слова.

Фрэнсис отложил газету, поднялся и встал возле кровати:

— Гораций был прав: мы и наши труды можем быть обречены смерти, но, судя по вашему виду, вы еще не готовы для этого.

Лэнг попытался сесть в постели, но сразу понял, что еще слишком слаб. К тому же он обнаружил, что в его левую ладонь воткнуты иголки сразу двух капельниц.

Фрэнсис осторожно уложил его обратно на подушки.

— Не торопитесь! Те hominem esse memento!

Эти слова Юлий Цезарь приказал рабу шептать ему на ухо, когда он после победоносных кампаний проезжал в триумфальной колеснице по улицам Рима: помни, Цезарь, что и ты смертен.

— Да, я всего лишь человек, но… сколько времени я здесь?

— Почти месяц.

— Мне нужно срочно ехать…

— Куда ехать? Пока что у вас не хватит сил даже на то, чтобы встать с постели.

— Что случилось? Я вернулся из Англии…

— Судя по всему, вы не закрыли газ на кухне. И, когда входили в квартиру, проскочила какая-то искра.

Лэнг без всякого труда вспомнил, как провел последний вечер перед отъездом в Лондон. Он отвез Грампса в собачий приют — вернее, в роскошную гостиницу для собак — и пообедал в тайском ресторане в обществе Алисии Уорнер, помощника прокурора штата и его постоянной подруги на протяжении почти всего последнего года. Их роман определенно шел на убыль. У Лэнга было такое ощущение, что они оба просто выполняют положенные формальности, прежде чем расстаться окончательно. То, что год назад ее похитили и использовали как приманку для того, чтобы завлечь Лэнга в смертельную ловушку, никак не способствовало развитию их отношений.

Лэнг без труда выбросил ее из головы.

— Грампс? — коротко спросил он.

Фрэнсис медленно покачал головой, даже не пытаясь скрыть улыбку:

— Я совершил подвиг христианского милосердия и взял его к себе. Он отплатил мне тем, что выл без передышки во время репетиции хора, кидался на председательницу комитета помощи женщинам и разбрасывал мусор в кухне, где готовят благотворительные обеды для нищих.

— Века гонений превратили нас в озлобленных еретиков. Vivit post funera virtus[9].

— Мои деяния переживут мою смерть, но епископа — вряд ли.

Лэнг хохотнул. Смех отозвался болью в ребрах, но больше ничего плохого не было. Фрэнсис не позволил выкинуть на улицу уродливого пса со скверным характером, а приютил его у себя, но все же не переставал жаловаться на его привычку кусать исподтишка.

И тут же он снова посерьезнел.

Плита… Вечером накануне отъезда Лэнг не пользовался ею, и, конечно же, он почуял бы запах газа, когда пришел домой, чтобы переодеться в дорогу. В таком случае…

— Вам повезло, — продолжал Фрэнсис. — Трудно понять почему, но ангелы заботятся о вас. Вы каким-то образом смогли прикрыть дверь квартиры, и она защитила вас от основного взрыва и спасла от ожогов, которые наверняка оказались бы смертельными. Так что вас почти не обожгло, зато у вас было много переломов и внутренних повреждений. К счастью, ваш череп оказался крепким и не раскололся, поэтому можно надеяться, что мозг не пострадал.

Лэнг слабо улыбнулся:

— Не знаю даже, как воспринимать ваши слова — как медицинский диагноз или оскорбление.

Священник взглянул на часы:

— Мне нужно бежать на дневную службу, но я еще вернусь вечером.

— Это обещание или угроза?

На этот раз засмеялся Фрэнсис:

— Вы поаккуратнее, а не то я закажу для вас еду у «Мануэля».

«Таверна Мануэля». Возможно, наихудший бар во всем городе, но друзья любили это место, невзирая на редкостно малосъедобную пищу. Хотя попади туда представители «Загат»[10], они, вероятно, вызвали бы самого шустрого водителя, лучше всего Михаэля Шумахера, чтобы поскорее уехать оттуда и никогда не возвращаться.

— Думаю, после здешней еды блюда от «Мануэля» покажутся замечательными.

Фрэнсис открыл дверь:

— Истинное чудо.

— Да, Фрэнсис!

Священник замер, держась за дверную ручку.

— Герт. Мне мерещились Дон, и Джанет, и Джефф, и много других людей, которые… которых больше нет. Но Герт… Она казалась мне реальной. Неужели она?..

Фрэнсис взглянул на него с каменным выражением лица, какое часто бывает у людей, не желающих выдавать какую-то тайну:

— Она вполне реальна.

— Но…

— Я уже опаздываю.

И Фрэнсис исчез.

Его стремительный уход почему-то больше всего походил на бегство.

Если бы бритый с напарником знали о том, как чувствовал себя Лэнг, вернувшись в гостиницу, они могли бы считать, что хотя бы частично достигли своей цели. В еще не восстановившихся травмированных частях — а таковые преобладали в его теле — ныло, зудело или попросту болело. Рейлли преодолел желание растянуться на кровати, чтобы дать отдохнуть мышцам и суставам, и прямиком направился к столу администратора.

— Не могли бы вы помочь мне? — осведомился он.

— Конечно, — кивнула женщина. — Может быть, порекомендовать вам место для обеда? Или заказать на завтра такси, чтобы вы могли осмотреть город? — Она заговорщицки улыбнулась: — Или подобрать вам компанию на вечер?

— Нет, благодарю вас. — Лэнг указал на толстый том, который мог быть только телефонным справочником: — У меня есть хобби — я коллекционирую старинные книги. Знакомый рекомендовал мне магазин здесь, в Праге…

Не надеясь правильно выговорить сложное название, он записал его.

— А там, на вывеске, было написано, что они не принимают без предварительной договоренности. Не могли бы вы?..

Женщина вновь кивнула и подняла трубку старомодного дискового телефона.

Говорила она на незнакомом Лэнгу языке; он решил, что по-чешски. Ему удалось уловить лишь слово «американец», что во многих европейских странах воспринималось как «лох, которого можно развести на бабки». Потом она протянула ему трубку.

— Здравствуйте, — выжидательно произнес он.

— Мистер Рейлли?

Он не мог понять, кому принадлежит этот голос, говоривший по-английски лишь с небольшим акцентом, — мужчине или женщине.

— Кто же из моих клиентов был настолько любезен, что адресовал вас ко мне?

Лэнг внезапно решил говорить правду. Или, по крайней мере, держаться настолько близко к правде, насколько это можно было позволить.

— Ион Уизерсон-Уилби.

— Такое несчастье! Вы слышали?

Лэнг кивнул, как будто собеседник мог его разглядеть:

— Увы. Он упомянул о вашем магазине незадолго до… э-э… своей смерти. А мне очень хотелось бы посмотреть, не найдется ли у вас чего-нибудь интересного для меня.

— Вас интересует что-то конкретное или какой-то исторический период?

— Что-нибудь вроде того, что вы продали сэру Иону.

Последовала явственно уловимая пауза:

— Думаю, мы могли бы встретиться где-нибудь вне моего магазина.

— Я впервые в Праге. Так что выбор за вами.

— Как вы относитесь к кухне Нового Орлеана?

Странный вопрос.

— Неплохо, но…

— В подвале вашей гостиницы примерно через час, вас устроит? Чтобы поговорить, нужно успеть до девяти вечера. А потом, когда заиграет музыка, мы не услышим друг друга.

В трубке послышались частые гудки.

Но как человек, с которым он только что разговаривал, собирается узнать его при встрече? Он ведь даже не спросил имени человека, с которым намерен встретиться.

И лишь потом Лэнг вспомнил вывеску у лестницы в подвал возле входа в гостиницу: «жареное мясо, по вечерам американский джаз-оркестр и блюз». Несомненно, подходит под определение «кухня Нового Орлеана».

И джаз — тоже. Лэнгу нравился диксиленд — музыкальный стиль, взросший в городе, который раскинулся в излучине Миссисипи, городе, «где все легко», на богатой почве духовных песнопений, африканских ритмов и вольной импровизации.

Впрочем, он приехал в Прагу вовсе не ради музыки. Тем более что она начнется лишь через час после назначенного времени встречи.

Лэнг спустился по металлической спиральной лестнице и оказался в помещении, похожем на большую пещеру. Слева от входа располагалась небольшая эстрада, на которую вскоре должны были выйти музыканты. Лишь дойдя до подножия лестницы, Лэнг понял, что пещера вырублена в монолитной скале. Пока не было холодильников, в таких погребах подолгу хранили овощи. Но подвала такой величины он не видел еще никогда.

Как только Лэнг оказался внизу, к нему подскочил официант в белой куртке:

— Мистер Рейлли?

Лэнг кивнул.

— Сюда, пожалуйста.

Его проводили к единственному столику, за которым сидел посетитель. Пожилой человек поднял на него выцветшие почти до белизны голубые глаза и протянул руку:

— Извините, что не встаю, мистер Рейлли, но…

Только сейчас Лэнг обратил внимание на то, что его собеседник сидит в инвалидном кресле, да еще каком — чрезвычайно старомодном, плетенном из лозы, но, впрочем, казавшемся свежеотполированным.

Лэнг пожал руку, походившую на ощупь на старый высохший пергамент.

Старик улыбнулся, продемонстрировав темно-желтые зубы.

— Вам нравится мой раритет? — Он похлопал ладонью по подлокотнику. — Оно не моложе меня, а может, и старше. Сделано вручную еще в то время, когда люди гордились своими изделиями. Мне приятно думать об этом кресле как о моем «чиппендейле»[19] или «Бугатти». — Он жестом предложил Лэнгу сесть. — У меня, похоже, есть преимущество перед вами. Я знаю ваше имя, а вы моего — не знаете. — Он выпустил ладонь Лэнга. — На английский манер оно произносится Гавел Клаус.

Акцент букиниста был определенно британским.

— Вы прекрасно говорите по-английски.

Клаус откинулся на спинку кресла:

— А иначе и быть не могло. Я ведь значительную часть войны прожил в Англии — до убийства Гейдриха. А после гибели героев, скрывавшихся в церкви Святых Кирилла и Мефодия, и уничтожения деревни Лидице решил, что должен что-то делать. Меня перебросили самолетом, и я на парашюте спустился к партизанам.

Лэнгу пришлось напрячь память. Рейнхард Гейдрих, олицетворение истинного арийца, приближенный Гиммлера, был назначен «протектором Богемии». Его политика отличалась крайней жестокостью, однако он почему-то был уверен, что народ оккупированной Чехословакии любит его, и потому повсюду разъезжал в открытой машине. Закончилось это тем, что в мае 1942 года чех, незадолго до того сброшенный на парашюте с английского самолета в окрестностях Праги, швырнул на пассажирское сиденье изготовленную в Англии бомбу. Предполагалось, что это убийство подкрепит моральный дух народов оккупированной немцами Восточной Европы.

Убийц, попытавшихся укрыться в православной церкви, быстро отыскали. Они предпочли покончить с собой, нежели сдаться и обречь себя на страшные пытки. Немцы же, в отместку за смерть своего высокопоставленного чиновника, стерли с лица земли две чешские деревни и уничтожили всех их жителей — мужчин, женщин и детей.

Клаус поднял руку, подзывая официанта.

— Но вы приехали в Прагу, конечно же, не для того, чтобы слушать стариковские разглагольствования. Я рекомендовал бы рагу из лангустов. Знакомые, побывавшие в Новом Орлеане, говорят, что здесь его недурно готовят.

Знакомые Клауса ничуть не ошибались.

К тому времени, когда Клаус отложил вилку, помещение начало заполняться людьми. Лэнг ожидал, что слушать вечернюю программу придет молодежь, однако большинство посетителей было средних лет и старше.

Клаус допил остатки пива:

— Лучше бы нам перейти к делу, пока не появился оркестр. Так что же именно вас интересует?

— У вас имеется что-нибудь вроде тех рукописей, которые вы продали сэру Иону?

Клаус хохотнул; трудно было ожидать от столь хрупкого человека, да к тому же калеки, столь звучного басовитого смеха:

— Нет, думаю, что-то подобное осталось только в музеях.

— А что вы могли бы сказать о тех рукописях, которые продали? — спросил Лэнг, наклонившись к собеседнику через стол и понизив голос.

— Сказать? — Брови Клауса удивленно взметнулись вверх седыми дугами. — Это, несомненно, часть находки из Наг-Хаммади, эллинистический греческий язык, вернее, его коптский диалект…

Лэнг терпеть не мог перебивать собеседников, но сейчас ему очень хотелось узнать то, что нужно, прежде чем заполнятся соседние столики, заиграет музыка и нужно будет кричать, чтобы собеседник тебя услышал.

— Все это я знаю. Я хотел бы узнать, что там было написано и где вы их взяли.

— Думаю, вы понимаете, что поставщики — это важнейшая профессиональная тайна…

— Но копты… Чехия находится так далеко от Египта!

— А я не говорю, что нашел их в Праге. Но все же стоит обратиться к истории. Четвертый век — период, когда были созданы интересующие вас рукописи, — был временем быстрого упадка и краха Западной Римской империи. Тогда столицу перенесли в Равенну, оборонять которую было легче, чем Рим. Захватившие власть франкские вожди стали называть себя цезарями, хотя не являлись ни римлянами, ни вообще италийцами. На востоке в это время процветал Бизантиум, город Константина. Мистер Рейлли, вам известно, сколько времени существовала Византийская империя? — Честно говоря, Лэнг после колледжа ни разу об этом не думал и сейчас почувствовал себя студентом на экзамене. — От времени правления Константина, это середина четвертого века, до взятия Константинополя турками в 1453 году. Именно из-за падения империи Западу понадобилось искать новые пути на Восток. Если бы Византия устояла, Колумб не открыл бы Америку, направляясь в Индию.

Лэнг нетерпеливо поглядывал на людей, собиравшихся в ресторане. Гул голосов вокруг сделался ощутимо громче.

Клаус заметил нетерпение Лэнга:

— Короче говоря, мистер Рейлли, Бизантиум, который назывался потом Константинополем, а сейчас — Стамбулом, очень долго оставался столицей империи. Западная часть Римской империи приходила в упадок, а восточная, по культуре более греческая, нежели римская, процветала. После завоеваний Александра Македонского власть в Египте триста лет принадлежала греческой династии — вплоть до включения его в состав Римской империи. Потом он некоторое время входил в состав Византийской империи. Так что между Византией и Египтом существовали прочные культурные, а временами и политические связи. А в империю, между прочим, входила значительная часть территории Восточной Европы, она чуть ли не доходила до границ нынешней Чешской Республики. Когда на антикварный черный рынок тех давних времен попадали какие-то книги, их, естественно, предлагали каким-то богатым коллекционерам, а никого богаче империи в то время просто не было. Тем более что этот коллекционер не участвовал ни в каких договорах, касающихся прав на владение древним имуществом других стран. — Он пожал плечами. — Это всего лишь теория, но она вполне убедительно отвечает на ваш вопрос о том, каким образом коллекция, купленная сэром Ионом, оказалась у меня в руках.

Он помолчал несколько секунд и продолжил:

— Тексты из Наг-Хаммади писались коптскими, египетскими и греческими христианами, вероятно принадлежавшими к секте, которую мы сейчас знаем под именем гностиков. Где-то в 400 году от Рождества Христова папа римский Анастасий распространил пастырское письмо, в котором объявлял евангелия, не получившие одобрения на Никейском соборе 325 года, еретическими. Как вам известно, церковный канон признает только четыре евангелия. Все остальные подлежали уничтожению. Вероятно, гностики или какая-то часть секты решили не предавать эти копии огню, как от них требовали, а спрятать.

Лэнг сам объяснял все это Джейкобу в тот злополучный вечер в Британском музее, так что новостью для него сейчас были только точные даты. Но предмет разговора от этого не казался менее интересным. Он даже не замечал нараставшего в пещере шума.

— Так какое же из евангелий вы ему продали?

— Евангелие от Иакова.

— Иакова?

— Да, Иакова Праведного, брата Иисуса. Он был первым епископом Иерусалима.

В голове Лэнга тут же сложились два вопроса:

— Брата? Я не знал, что у Иисуса был брат.

Клаус улыбнулся, отчего по его лицу разбежалась сеть глубоких морщин:

— Значит, вы плохо читали Библию. У Христа было много родственников. Марк перечислил их в третьем стихе шестой главы.

— И все же я никогда об этом не слышал. Впрочем, меня воспитывали в лоне англиканской церкви.

— В таком случае вы могли и не знать этого. Дело в том, что упоминание родственников до сих пор причиняет церкви немало неудобств. Во-первых, как быть с догмой о вечной девственности Марии? Наличие нескольких детей никак с нею не стыкуется. Во-вторых, наличие братьев и сестер у Сына Бога влечет за собой некоторые неудобства.

Лэнг перестал замечать шум вокруг:

— Но как же церковь объясняет то, что сказано в Библии?

— Христианская церковь, даже на раннем этапе существования, отличалась искусством… как вы, американцы, выражаетесь?.. морочить головы. Да, церковники — мастера этого дела. Я думаю, стандартная аргументация по этому поводу выглядела примерно так: Иосиф, муж Марии, не упоминается ни в одном из евангелий, кроме как в тех частях, которые касаются рождения и детства Иисуса, так что, по всей вероятности, он умер, прежде чем Иисус повзрослел. Отсюда следует, что он был заметно старше Марии, которая была его второй женой, и пережил свою первую жену, от которой у него и были все остальные дети — сводные братья и сестры Иисуса.

— Довольно-таки неуклюжая отговорка. А теперь позвольте следующий вопрос: что говорилось в Евангелии от Иакова?

Калека пожал плечами:

— Не знаю. Я ведь сказал — оно было написано на коптском греческом, а я не знаю ни древнегреческого, ни древнеегипетского.

— В таком случае откуда?..

Клаус сунул пустую кружку проходившему мимо официанту.

— Откуда я знаю, что продал Уизерсону-Уилби подлинные документы? Уверяю вас, он тщательным образом изучил их, прежде чем покупать. Их происхождение оказалось безупречным, хотя и… — он замялся, подбирая слово, — не совсем обычным.

Несколько секунд Лэнг молчал, задумчиво оттискивая на скатерти кружочки днищем кружки.

— Мне очень хотелось бы узнать, что именно там говорилось.

Старик вновь улыбнулся; на сей раз его лицо так сморщилось, что ему позавидовала бы даже собака знаменитой китайской породы шарпей.

— В таком случае можно считать, что мне повезло. Я-то думал, что копия, которую я сделал, не будет иметь никакой ценности, кроме возможного удовлетворения от мысли, что когда-нибудь я, возможно, смогу все же взяться за ее перевод и тоже узнаю, что там написано.

Лэнг уставился на него. К счастью, он вовремя вспомнил о вечных насмешках Герт над его привычкой открывать рот от удивления.

Клаус рассмеялся — теперь тихонько, словно кто-то ворошил ногами сухие листья:

— Вижу, вы удивлены?

— Вернее будет сказать — ошеломлен.

— И сколько ваше ошеломление может стоить? Я ведь, как-никак, зарабатываю на жизнь продажей старых книг и рукописей.

— Конечно же, не столько, сколько вам заплатил сэр Ион. И я хотел бы сначала зайти к вам в магазин и посмотреть, насколько эта копия пригодна для дальнейшей работы.

Старик медленно покачал головой:

— Нет, в магазин я пускаю только старых знакомых, которых хорошо знаю. — Он поднял руку, исчерченную бледно-синими полосками вен. — В моих коллекциях есть и вещи не самого идеального прохождения.

— Вы хотели сказать, происхождения?

Клаус кивнул.

Этого еще не хватало. Значит, теперь Лэнг ведет дела с продавцом ворованных редких книг.

— Но я благоразумный человек. Продать копию — это все равно что…

— Найти деньги на мостовой.

— Именно. Найти на мостовой… скажем, пять тысяч долларов.

Лэнг скрестил руки на груди:

— Ну, не настолько я любопытен.

Клаус кивнул, понимая: дело дошло наконец до торга:

— А насколько?

— Долларов на тысячу.

— Ужин был отличным, мистер Рейлли. — Клаус оттолкнулся от стола, развернул кресло и покатил к лифту, бросив через плечо: — Многие музеи будут счастливы купить эту копию за столь разумную цену.

Итак, копия вдруг превратилась из вещи, которая может оказаться полезной для самообразования, в экспонат, о котором мечтают многие музеи. Впрочем, желание заработать приводило и к еще более эффектным превращениям.

Впрочем, Лэнг подозревал, что старик и до его появления подумывал о том, как бы, фигурально выражаясь, изготовить деньги с помощью ксерокса.

Твердо игнорируя удалявшееся по залу плетеное инвалидное кресло, Лэнг помахал официанту, предлагая принести счет. Впрочем, он уже готов был подняться и пойти вслед за букинистом, но Клаус сдался первым.

Он развернулся и вновь подкатил к столику:

— У нас, чехов, есть поговорка: упрямство мешает торговле.

Лэнг ухмыльнулся:

— А мы, американцы, говорим: у дурака деньги не задерживаются.

— Три с половиной тысячи.

— Полторы.

Сошлись на двух.

— Давайте деньги, и я позабочусь, чтобы вам доставили копию.

А ведь Лэнг только что сказал ему о дураке и деньгах…

Рейлли покачал головой:

— Скажите, где мы встретимся в следующий раз. Я взгляну на копию, и вы получите деньги. Как только банкомат выдаст их мне.

Клаус задумался, но всего лишь на мгновение:

— Знаете что, приходите с утра ко мне в магазин. С двумя тысячами долларов в кармане вы сразу попадаете в разряд старых знакомых.

Поднимаясь в номер, Лэнг живо представил себе Клауса, согнувшегося в темноте над маленьким ксероксом.

Официант, проворно менявший скатерть на столе, где только что сидели Лэнг и Клаус, наклонился и поднял с пола маленький кружок, размером с монету в один цент. Зажав его в кулаке, он прошел в мужскую комнату и открыл дверь в одну из кабинок. Находившийся там мужчина забрал находку и вручил официанту пачку чешских купюр.

Лэнг вернулся в комнату тем же путем, каким уходил. После бессонной ночи узкая кровать казалась такой заманчивой. Но сначала…

Он вынул «блэкберри» и набрал номер Герт. Конечно, он никогда не забывал о существовании «Эшелона», но ведь вероятность того, что именно этот разговор будет выхвачен из общего потока и подвергнется детальному изучению, так невелика… Даже маловероятнее, чем то, что убийцы Иона сумели внедриться в эту систему.

На самом-то деле он отдавал себе отчет, что просто ищет оправдания, чтобы поговорить с сыном.

Манфред провел утро с матерью и дедом на прогулке в находившемся неподалеку Шварцвальде — Черном лесу. Лэнг улыбнулся, вспомнив, насколько сильно немцы любят бродить по лесу — без всякой причины, просто ради того, чтобы побыть там. Он сам не раз шутил, что обе мировые войны вполне могли начаться из-за того, что толпа слишком увлеченных туристов попросту заблудилась в Арденнских лесах и забрела на территорию соседней страны.

Да, было очень весело, но когда папа отвезет его к Грампсу?

Скоро, успокоил мальчика Лэнг.

Угадав детским чутьем самое уязвимое место, Манфред стал допытываться, когда именно это случится. На этот вопрос Лэнг ответить не мог. Герт пришла ему на выручку и взяла трубку:

— Мне тоже хотелось бы знать, когда ты сможешь приехать.

Лэнг подробно рассказал о том, что случилось со времени их последнего разговора.

— У тебя нет ни одной зацепки, — сказала она.

— Когда я завтра получу перевод, многое прояснится, — ответил Лэнг с оптимизмом, которого на деле вовсе не чувствовал.

В завершение разговора трубку вновь получил Манфред, но на сей раз он говорил о том, что Лэнг мог ему пообещать с относительной уверенностью в успехе.

Потом, нажав на кнопку отключения разговора, Рейлли некоторое время мрачно сидел на кровати. Когда он сможет вновь увидеться с сыном? Согласится ли Герт выйти за него замуж и тем самым сделать его полноценным отцом? Где они будут жить — ведь его дом уничтожен? Все это казалось ему гораздо важнее, чем какое-то древнее евангелие, которое составители Священного Писания решили в него не включать. Лэнгу не было нужно ровным счетом ничего, кроме возможности спокойно жить со своей столь неожиданно обретенной семьей.

Но до тех пор, пока кто-то стремится разделаться с ним, на спокойствие рассчитывать не приходится. Гнев на безымянных негодяев, угрожающих смертью не только ему, но и его сыну, делался все сильнее — еще и потому, что его было не на кого обратить. Единственными реальными зацепками были убийства Иона и Клауса, в каждом из которых просматривались библейские параллели. Кому, кроме группы каких-то религиозных фанатиков, могли понадобиться такие сложности для того, чтобы намекнуть на связь этих хладнокровных убийств с христианским мартирологом?

Разве что…

Его взгляд остановился на одном из двух маленьких комодов, стоявших у противоположной стены, — и все мысли вдруг сразу вышибло из головы. Ручки ящиков представляли собой гладкие круглые диски из меди или бронзы. Но один из них был чуть-чуть больше, чем остальные.

Заинтересовавшись всерьез, Лэнг присел на пол и принялся разглядывать то, что несколько минут назад представлялось ему обычным, ничем не примечательным куском металла. Потом выдвинул ящик. Каждая ручка крепилась изнутри винтом с широкой шайбой. Порывшись в карманах, Лэнг нашел десятицентовую монету, которая как раз подошла для шлица винта.

Через несколько секунд Лэнг пристально разглядывал лежавшую на его ладони металлическую пластинку, которая оказалась не сплошной, как остальные, а покрытой сетчатым узором. Подцепив ногтем чуть заметный выступ, Лэнг снял ажурную крышку. И ничуть не удивился, увидев миниатюрное подслушивающее устройство.

Он инстинктивно обвел взглядом комнату. «Жучок» могли установить когда угодно, а вот батарейки в таком крохотном аппарате вряд ли могли бы проработать более суток. И самым разумным предположением было то, что поставили его сюда те самые неведомые враги, о которых он только что думал с такой ненавистью. Рейлли подавил первый порыв раздавить устройство каблуком. Так поступать не стоило — это значило бы сообщить тем, кто его установил, о том, что их тайник открыт, после чего они, скорее всего, установили бы новый «жучок», который он уже мог бы и не найти.

Поэтому Лэнг аккуратно установил устройство на место. А потом взялся за скрупулезный обыск комнаты. Разобрал и вновь собрал телефон. Снял и поставил на место крышки всех трех электрических розеток. Его внимания удостоилась даже небольшая осветительная люстра. Мест, куда можно незаметно установить «жучок», существует не так уж много.

Удовлетворившись результатами осмотра, он снова взглянул на кровать. Нет, время для сна сейчас было неподходящим. Без замка в двери, да еще зная о том, что неизвестные ему враги уже узнали о том, где он находится, ложиться спать означало почти верную смерть. Лэнг зевнул во весь рот. Можно поставить один из этих комодов перед дверью… но что толку? Оружия у него все равно нет, и то, услышит он потенциальных убийц или нет, практически ничего не изменит.

А потом он вспомнил фразу, которую произнес Фрэнсис перед тем, как уйти.

Лэнг вновь вышел из комнаты, но теперь направился на восток, к воротам Святой Екатерины. Он пересек площадку, где видел из окна гвардейцев, и вошел в здание, отличавшееся от соседних только тем, что у него была плоская крыша, а не заостренная и покрытая черепицей, как у большинства ватиканских строений. Под потолком здесь проходили мощные балки, а вдоль всего помещения были расставлены длинные деревянные столы, отчего оно наводило на мысль о средневековом пиршественном зале. Несомненно, это была столовая. А напротив входа находилось помещение поменьше — нечто вроде сувенирной лавки, какую можно увидеть в классической американской аптеке, торгующей всем на свете. Лэнг выбрал себе кепку-бейсболку, украшенную кокардой в виде шлема и значка, который, как он надеялся, представлял собой эмблему швейцарской гвардии. Бейсболка была самой маленькой из имевшихся, и Лэнг надеялся, что она окажется не слишком велика для трехлетнего мальчика.

— А где здесь оружейная? — спросил Лэнг, расплачиваясь за покупку, у коротко стриженного молодого человека, стоявшего за прилавком.

Парень даже не поднял взгляда от монет, которые отсчитывал на сдачу:

— Выйти, повернуть налево. Вторая дверь, первая комната справа.

Оружейная оказалась футов пятидесяти в длину. Все стены здесь были увешаны алебардами, мечами и щитами. В открытой винтовочной пирамиде, тянувшейся посередине, оружия хватило бы для небольшой войны.

И, по всей вероятности, им действительно сражались в тех войнах, которые сотрясали Европу в первой половине минувшего века. В пирамиде стояли в основном неавтоматические винтовки «маузер» — самое распространенное оружие немецких пехотинцев во время Второй мировой войны. Наверху пирамиды красовался одинокий пистолет-пулемет «МГ1–40», использовавшийся в ту же эпоху.

Лэнг изумленно уставился на дальнюю стену, где в такой же пирамиде стояли древние бландербасы с фитильными замками и кремневые мушкеты. Современные швейцарские гвардейцы должны иметь свое собственное оружие, а не бегать за ним в арсенал, когда возникнет необходимость. И это было вполне разумно — в наше время стража вряд ли может опасаться, что Ватикан возьмет в осаду какой-нибудь европейский монарх. Сейчас даже короли вынуждены считаться с бюджетными ограничениями. Прежде чем начать наступательную войну, им пришлось бы сражаться с собственным парламентом за сокращение расходов на здравоохранение, на пособия по безработице, и уж конечно, депутаты вряд ли согласились бы урезать ту цепочку социальных благ, которую они обещали своим избирателям. Для их насущной задачи — охраны лично римского папы, а не всего папского государства, которое все же рухнуло во время объединения Италии в девятнадцатом веке, — уже не требуются ружья и другое громоздкое ручное вооружение. Нынешней гвардии требуется оружие легкое и пригодное для того, чтобы носить его скрыто. Именно такое Лэнг и намеревался «позаимствовать».

Вот только отобрать его у кого-нибудь из людей в смешной средневековой форме, конечно же, не удастся.

Тяжело вздохнув, он вышел из оружейной на улицу, где уже явственно становилось жарче. А эта жара будто сознательно стремилась еще сильнее сковать подвижность его никак не желавших восстановиться после травм мускулов, которые и без того оставались одеревеневшими от долгой неподвижности во время перелета.

Покинув Ватикан, он остановился купить бутылку воды и почти опустошил ее, не пройдя и двух кварталов. Недопитую бутылку он сунул в задний карман — Рим издревле снабжался водой через несколько мощных акведуков, и на каждой улице имелись специальные фонтанчики, где можно было набрать отличной питьевой воды.

В толпе на площади Святого Петра было совершенно невозможно понять, шла за ним слежка или нет.

Переходя через грязно-зеленый Тибр через мосты, перекинутые по острову Тиберине, Лэнг хорошо видел руины огромного театра Марцелла, вокруг которого спустя века после постройки возникло еврейское гетто — район, где обязаны были жить евреи, попадавшие в средневековый Рим; там их запирали на ночь. Здесь пешеходов было уже значительно меньше, и Лэнг получил возможность высматривать «хвост», якобы разглядывая старинные постройки. Он даже пару раз вернулся обратно, но, похоже, никого не заинтересовал своими маневрами.

Он надеялся, что память сохранила все нужные приметы, поскольку знал, что место, куда он направлялся, было не так уж легко отыскать. Путь по виа дель Портико был длиннее, зато позволял дополнительно провериться на предмет слежки.

Ориентируясь в основном по синагоге, самому высокому зданию этого района, Лэнг свернул на юг и снова вышел к реке. Оказываясь в этой части Рима, он всегда изумлялся тому, насколько здесь с каждым разом становится меньше евреев. Узкие извилистые улочки этого района, относившегося к древнейшим заселенным местам Рима, привлекали сюда молодых богачей. Ему оставалось только надеяться на то, что нужный ему человек все еще проживает по прежнему адресу. И что он вообще жив — ему ведь должно было уже перевалить за девяносто.

Свернув налево по широкой Лунготевере деи Ченчи и пройдя два квартала вдоль реки, Лэнг остановился, чтобы полюбоваться старинным зданием, сохранившим свой древний фасад, но, по-видимому, полностью перестроенным внутри. И снова никто не обратил внимания на его поведение. Еще два быстрых шага, и Лэнг оказался в узком переулке; его замыкал трехэтажный дом, который Рейлли хорошо помнил по прошлым временам.

Бросив взгляд на список жильцов, где возле каждой строки была кнопка звонка, Лэнг с великим облегчением увидел знакомую фамилию: Бенскаре. Надпись выцвела от времени, но ее еще вполне можно было прочитать. Лэнг нажал кнопку и подождал. Ответа не последовало. Он нажал опять — и снова безрезультатно.

Лэнг уже собрался было позвонить в третий раз, когда из вмонтированного в дверь динамика все же послышался надтреснутый голос. Говорили по-итальянски, так что слов он не понял, но решил, судя по интонации, что хозяин задал вопрос: «Кто там?»

— Виктор, это Лэнг Рейлли, — сказал он, склонившись вплотную к микрофону, чтобы не кричать. — У нас с вами были общие дела несколько лет назад.

С глухим металлическим щелчком открылся замок, и Лэнг вошел в дом. Облицованный мрамором вестибюль оказался невелик — он вмещал лишь двери двух нижних квартир и лестничную площадку. Лифта не было — настолько далеко реконструкция не зашла.

Тяжело опираясь на перила лестницы, чтобы дать хоть немного облегчения протестующим мышцам и суставам ног, Лэнг вскарабкался на верхний, третий этаж и постучал в видавшую виды деревянную дверь.

Дверь распахнулась, и Рейлли увидел перед собой маленького старичка, который благодаря ниспадавшим на плечи седым волосам казался похожим на эльфа. А в квартире все горизонтальные поверхности были заняты прожекторами, рефлекторами, отражающими зонтиками, треногами и прочим оборудованием и принадлежностями для фотосъемки. Да, этот человек явно продолжал работать, невзирая на то, что его возраст уже приближался к вековому рубежу. Это было куда поразительнее, чем даже карманный прибор, по которому можно общаться с кем угодно из любого уголка мира.

Лэнг знал, что профессиональный фотограф Виктор Бенскаре жил и работал в одной и той же квартире с 1922 года, того самого года, когда к власти в Италии пришел фашист с довольно худым тогда еще лицом — Бенито Муссолини. Во время войны Виктор нашел для себя прибыльное побочное ремесло — подделку документов. Он делал паспорта и для партизан, и для евреев, пытавшихся ускользнуть от отправки в лагеря смерти (по этому поводу Ватикан, находившийся на другой стороне реки, ко всеобщему изумлению, не сказал ни слова). Благодаря отсутствию у итальянских фашистов той одержимости, с которой их немецкие сотоварищи проводили в жизнь свои законы о расовой чистоте, своей славе лучшего в Риме фотографа-портретиста, нееврейскому имени и, вне всякого сомнения, щедрым и своевременным взяткам, позволившим ему кое-что подчистить и в муниципальных архивах, Виктор благополучно пережил холокост. После разгрома держав Оси его хобби расцвело пышным цветом. Он снабжал удостоверениями личности беженцев, лишившихся своих бумаг, равно как и тех, кто не мог позволить себе пользоваться настоящими документами, чтобы не оказаться под судом трибунала Союзников, разбиравшего военные преступления. Когда же Европа вернулась к своему обычному, относительно мирному существованию, он стал работать на каморру — чрезвычайно закрытую от посторонних неаполитанскую преступную организацию, далеко превосходившую по величине, могуществу и богатству своих более известных сицилийских конкурентов.

Во время холодной войны Виктор твердо придерживался нейтралитета и с равной готовностью делал и советские водительские права, и британские карты медицинского страхования. Лэнг не раз обращался к нему за паспортами и прочими документами для беглецов из восточноевропейского рая для рабочих, которых по каким-то причинам не могло или не хотело обеспечивать документами Управление.

Лэнг закрыл за собой дверь:

— Виктор! Вы нисколько не постарели!

Итальянец улыбнулся, продемонстрировав полный рот зубов, слишком ровных и белых для того, чтобы быть натуральными.

— Да и вы спагетти на уши вешать, как раньше. — Он подошел к двум стоявшим бок о бок креслам и принялся убирать с одного из них фотообъективы. — И вы прийти не потому, что портрет хотеть. — По-английски он говорил очень уверенно, хотя допускал массу ошибок. — И все равно приятно увидеть живым еще один старый друг. — Он наконец освободил кресло и указал на него приглашающим жестом. — Садиться, выпить стаканчик бароло.

Лэнг донельзя устал, и ему совершенно не хотелось алкоголя, но все же он согласился, чтобы не обижать хозяина. Виктор вышел из комнаты и, вернувшись с бутылкой вина и двумя стаканами, расчистил для себя второе кресло, тоже заваленное каким-то хламом, уселся и зажег сигарету. Табачный дым на сей раз показался Лэнгу вполне приемлемым на фоне едкого запаха химикалий, которым была пропитана квартира. Он глядел на постепенно сокращавшуюся сигарету и обсуждал с хозяином достоинства тосканского вина по сравнению с пьемонтским. Вскоре хозяин докурил; это означало, что время для светской беседы, обязательно предшествующей в Италии делам, истекло.

Как Лэнг и ожидал, Виктор тщательно раздавил окурок в пепельнице, откашлялся и спросил напрямик:

— Итак, что вы хотеть?

— Паспорт.

Мастер подделок кивнул:

— Будет.

— Сколько?

Фотограф пожал плечами, дескать, этот вопрос обсуждению не подлежит:

— Тысяча евро.

За время, прошедшее с тех пор, когда Лэнг и Бенскаре более или менее регулярно общались, старый лис заметно поднял цены.

— Заплачу, когда получу паспорт.

— Нет, — покачал головой Виктор, — как всегда. Половина сейчас, половина потом.

Лэнг сделал вид, будто сдается:

— Ладно. Но вы сделаете для меня еще одну вещь.

Итальянец вопросительно взглянул на него.

— Пушка. И патроны.

Старик взглянул на него широко раскрытыми глазами и для пущей выразительности высоко вскинул тонкие седые брови:

— Пушка? Невозможно! Вы же знать…

— Я знаю, что у вас обширные связи. А я готов хорошо заплатить.

Разговор сразу же вернулся в деловое русло:

— Хорошо — это как?

— Будет зависеть от оружия. Пистолет, желательно автоматический, такой, чтобы его можно было носить за поясом.

— Приходить завтра и, может…

Лэнг ни в коем случае не намеревался возвращаться в Ватикан безоружным.

— Виктор, или сегодня, или считайте, я к вам не обращался. Конечно, если вы не хотите этим заниматься… — Лэнг поднялся, всем своим видом показывая, что готов уйти.

Виктор с живостью, какую трудно ожидать от глубокого старика, тоже вскочил на ноги:

— Нет, нет! Вы идти на улица, смотреть старый церковь, Колоссео… Вы вернуться…

— Через два часа, — закончил за него Лэнг.

Как только Рейлли оказался снаружи, в желудке у него громко заурчало, напоминая, сколько времени прошло с тех пор, как он в прошлый раз что-то ел. В ту же самую секунду его ноздри уловили запах, доносившийся из расположенного поблизости ресторана. Там он и просидел полтора часа, наслаждаясь цветками цукини, заправленными моцареллой и анчоусами и обжаренными в дрожжевом тесте. За прошедшие годы он изрядно соскучился по римской кухне, в особенности по ее еврейской разновидности. Несмотря на усталость, он все же позволил себе выпить пива — piccolo, маленькую бутылочку.

Теперь ему требовались наличные, пожалуй, даже больше, чем он смог бы получить в банкомате по карточке.

Он пересек маленькую площадь и огляделся по сторонам. Пожилая женщина с детской коляской, два священника. В банк Лэнг вошел за несколько минут до того, как ему предстояло закрыться на обычный дневной перерыв, когда большая часть учреждений, музеев и даже церквей — не только в Риме, но и почти по всей Италии — закрываются до четырех часов дня. За несколько минут ему удалось объясниться с персоналом, озабоченным уже не своей работой, а мыслями о предстоящем обеде, и пробиться к лицу, занимавшему достаточно высокое положение для того, чтобы позвонить в Штаты и выяснить все, что нужно, относительно денежного перевода. Лэнг понимал, что перевод-то обязательно будет замечен «Эшелоном», но все же надеялся, что столь небольшая сумма не привлечет к себе ненужного внимания. Убрав в карман пачку евро, уже успевшую уменьшиться на сумму чаевых для обслуживавших его работников банка, Лэнг посмотрел на часы, убедился, что прошло уже шестнадцать минут сверх обговоренных двух часов, и вернулся в жилище Виктора.

На этот раз ему ответили после первого же сигнала.

Виктор, широко улыбнувшись, вручил Лэнгу бумажную сумку:

— Все, что вы хотеть!

Пакет оказался неожиданно тяжелым; Лэнг чуть не выронил его. Заглянув внутрь, он выпучил глаза от изумления: там лежал «кольт» калибра 0.45 модели 1911 года, тот самый «кольт», который находился на вооружении армии США чуть не шестьдесят лет.

— Автоматический, как вы просить! — осклабился Виктор и протянул запасную обойму: — А вот и много пуля!

— Да… Правда, я не ожидал, что вы спутаете меня с Джорджем Кастером[25].

— Кто есть Кастер?

— Парень, который не считал убитых индейцев.

Тяжелый пистолет был известен неточностью стрельбы. И, поскольку обойма вмещала только семь патронов, годился лишь для самого скоротечного боя. Главным же достоинством «кольта» было то, что его громадная пуля могла остановить, пожалуй, даже слона. Если стрелок сумеет попасть в него. Уже много лет это оружие привлекало скорее коллекционеров, а не людей, которым нужно было полагаться на оружие, чтобы сохранить жизнь.

Лэнг оттянул затвор и посмотрел в ствол. По крайней мере, нарезки были четкие, нестертые. Пушка вполне могла остаться с 1944 года, когда в Рим вошли американские войска. Джи-ай[26] тогда охотно расплачивались подобными вещами за спиртное или секс — две вещи, которые больше всего привлекают солдат на войне.

— И «чистый» со всех сторон, — сообщил Виктор.

— А мне все равно, пусть он будет зарегистрирован хоть на папу римского, — ответил Лэнг, отлично понимавший, что старик расхваливает свой товар, чтобы повысить цену. — Сколько?

— Всего две тысячи евро.

Лэнг пожал плечами и вернул пистолет Виктору:

— Нет, слишком дорого.

К счастью, старый мошенник не мог знать, насколько отчаянно и срочно Лэнгу требуется оружие. На руку Лэнгу должно было сыграть и то, что поставщик Виктора, несомненно, был заинтересован в оплате и не одобрил бы его возврата. И, если «кольт» не будет немедленно продан, Виктору вполне может грозить визит полиции по анонимному звонку с сообщением о том, что старый фотограф балуется безусловно запрещенным для европейцев оружием.

Виктор скрестил руки на груди:

— Лэнг, я ведь из кожи вылезти для вы.

— Ладно, полторы тысячи за все, включая паспорт.

Рейлли был вполне готов заплатить старику две тысячи, которые он просил. Дело было вовсе не в этом. Как и большинство итальянцев, Виктор обожал торговаться. И, если бы Лэнг без торга заплатил требуемую сумму, он сильно упал бы в глазах старика.

Через пятнадцать минут Рейлли, ощущая под рубашкой, за поясом, металлическую тяжесть пистолета, покинул квартиру фотографа. Перед этим Виктор сфотографировал его для паспорта, который никак не мог сделать раньше чем через сутки.

Лэнг возвращался в Ватикан самым прямым и коротким путем, на котором предстояло пересечь широкую, с движением в несколько полос, набережную Лунготевере-деи-Тебальди.

Несмотря на обычное для этого времени дня затишье, проезжая часть была заполнена автомобилями, автобусами и мотороллерами. В Риме существует неписаное правило перехода улиц: если водитель уверен, что пешеход видит его, то продолжает движение на той же безумной скорости, с какой тут ездят все, невзирая на ограничения. И поэтому опытный пешеход вступает на проезжую часть, глядя прямо перед собой, как будто не видит ничего, кроме нарисованной на асфальте «зебры».

Следуя этому правилу, Лэнг совсем было собрался сойти с тротуара, как вдруг в его мозгу раздался предупреждающий звоночек. Результат то ли подготовки в Управлении, то ли интуиции, то ли везения… В общем, то самое ощущение малозаметного несоответствия в окружающей обстановке, вроде открытой входной двери дома в богатом районе.

«Хвоста» за ним не было, это точно…

Он увидел их.

К нему приближались двое мужчин в рабочей одежде; один слева, второй справа, но оба шли так, что должны были подойти к переходу одновременно. В Риме всегда много строят и реставрируют, но стройки, как и офисы, в самое жаркое время дня прекращают работу. Маловероятно, чтобы эти двое попросту вышли прогуляться по полуденной жаре. И, что бросалось в глаза, поношенные спецовки обоих были чистыми, без следа желтой каменной пыли или похожего на копоть налета, остающегося после работы со старинной кладкой.

Уличная преступность в Риме практически полностью сводится к кражам из карманов и «на рывок» — выхватыванию сумочек, как правило, у женщин. Парни не походили на специалистов по таким вещам, тем более что преступники такого сорта крайне редко действуют парами.

Рука Лэнга сама собой потянулась к торчащему за поясом тяжелому пистолету. Нет, нельзя. На выстрелы сразу же примчатся полицейские или карабинеры, которых в Риме великое множество. Кроме того, в Европе даже иметь при себе пистолет — серьезное преступление, а Лэнгу вовсе не улыбалось попасть в тюрьму, где врагам будет проще простого добраться до него. И «рабочие» тоже понимали это. Один удар ножом, и они преспокойно вновь разойдутся по сторонам и скроются из виду, прежде чем кто-нибудь поймет, что случилось.

Откуда они, черт бы их побрал, объявились? И тут в памяти Лэнга мелькнули двое священников на площади. Как и большинство людей, он, видя людей в форменной одежде — хоть военных, хоть полицейских, хоть священников, — обращал внимание на форму, а не на лица. И не стал присматриваться к оказавшимся возле банка священникам в длинных широких рясах, под которыми ничего не стоит скрыть любую другую одежду, хотя бы эту.

Рейлли окинул взглядом улицу. По ней, несмотря на пору послеобеденного отдыха, сплошным потоком мчались машины. И, конечно, ни одного такси. А до ближайшей остановки автобуса нужно было пройти целый квартал. Ну а попытка перебежать улицу, вероятнее всего, окончилась бы столь же трагически, как и ожидание на месте. В Риме пешеходы делятся только на две категории — осторожные и мертвые.

Медленно повернувшись, как человек, не решивший толком, куда идти, Лэнг, прихрамывая, направился обратно, в гетто. Если уж придется стрелять, там у него будет шанс затеряться в лабиринте узких кривых улочек.

«Рабочие» повернули одновременно с ним, даже не пытаясь скрыть своих намерений.

Как Лэнг сказал бы во время своей службы в Управлении, он оказался в боевой обстановке.

Лэнгу нужно было пройтись. Он не рассчитал своих сил и объелся. Начал он с томатного желе, после чего ему подали добрую порцию овощей «прямо с грядки», домашний кукурузный хлеб, потом ветчину, поджаренную в собственном соку, и на закуску пирог-кобблер с персиками. Ощущая легкие угрызения совести, он оставил Герт и Дарлин убирать со стола (на этом настояла хозяйка, тогда как Герт смерила Лэнга недовольным взглядом). Манфред, естественно желавший отсрочить время сна, вызвался пойти вместе с ним, а это автоматически означало, что к компании присоединится Грампс, которого только сегодня забрали из приюта.

У прогулки, помимо удовольствия и стремления разогнать тяжесть в желудке, была еще одна цель. Лэнг неторопливо, но целеустремленно двигался вдоль грунтовой дороги, которая вела к шоссе. Времени он не жалел. Постоял, пока Манфред ловил нескольких ранних светлячков, появившихся, как только стало смеркаться, потом смотрел, как Грампс раскапывал попавшуюся нору, тщетно пытаясь поймать обитавшего там зверька. Остановились они, немного не доходя до дороги. Лэнг нисколько не удивился, увидев стоявший на обочине седан «Форд», в котором и без маркировки нетрудно было угадать полицейскую машину. Проводя крупные дела, Управление по борьбе с наркотиками надолго сохраняло наблюдение за местами, где жили подозреваемые, в надежде поймать и другую рыбу. По крайней мере, так они всегда объясняли свои действия.

Лэнг подозревал, что они могут руководствоваться и другими мотивами, в частности опасением, что собственности обвиняемого, которая подлежала конфискации в случае осуждения, может быть причинен серьезный ущерб.

Как бы там ни было, правоохранительные органы США, обладающие неограниченными ресурсами, будут охранять Герт и Манфреда, невзирая даже на то, что отец семейства, адвокат, может всерьез готовиться положить их на обе лопатки.

Лэнг ухмыльнулся. Нет, ну не замечательная ли это система, а?

Он мог поручиться, даже не видя никого, что в лесу поблизости, так, чтобы можно было следить за домом со всех сторон, скрываются и терпеливо кормят комаров и москитов еще несколько агентов.

Лэнг повернулся, взял Манфреда за руку и направился обратно. Именно в надежде на то, что федералы будут следить за фермой Ларри — ну хотя бы некоторое время, — он и уговорил Герт предложить Дарлин поселиться у нее. Ну, и на то, что те, кто так жаждет его смерти, вряд ли догадаются, что он вернется на то самое место, где его чуть не убили.

По крайней мере, у него будет немного времени, прежде чем они догадаются.

Уже в аэропорту Атланты он заметил «хвост» из двух человек и нарочно громко, так, чтобы они могли услышать, назвал таксисту нужный адрес, прежде чем усесться на заднее сиденье.

Потом таксист дважды заблудился, потому что плохо (как выяснилось) знал город и еще хуже понимал указания Лэнга. А тому оставалось лишь представлять себе растерянность «нянек», когда его машина вдруг поворачивала и мчалась в обратную сторону. Такие маневры водитель повторил несколько раз, причем без всяких видимых причин.

В общем, он порадовался, когда такси наконец-то остановилось перед церковью Фрэнсиса. «Шевроле» преследователей приткнулся к противоположному тротуару, прежде чем Лэнг выбрался из машины.

Расплатившись, Рейлли вошел в церковь, пересек ее и оказался в доме священника. Там он сразу направился в спальню Фрэнсиса и отыскал «браунинг», который спрятал перед отъездом в Рим. Потом взял ключи от видавшей виды «Тойоты», предоставленной приходом в пользование его другу, и, не выходя из дому, перешел в расположенный за церковью гараж.

Когда он удалялся на неприметной «Тойоте», «Шевроле» неподвижно стоял перед церковью.

Теперь оставалось надеяться, что Герт тоже удастся благополучно избавиться от слежки.

На следующее утро Лэнг взял напрокат автомобиль и отправился в Мейкон. По пути он остановился в Барнсвилле — центре округа — и через знакомого по учебе договорился об аренде кабинета под офис. Ему предстояло на некоторое время превратиться в провинциального юриста, имеющего только одного клиента.

Потом его мысли вернулись к нынешним событиям. Он вполуха слушал болтовню сына, который уговаривал его обязательно завтра пойти на пруд ловить рыбу. Лэнг отделывался двусмысленными ответами, а сам перебирал в памяти известные ему факты.

В Евангелии от Иакова имелось нечто такое, что кто-то чрезвычайно хотел скрыть. Так сильно хотел, что убивал ради этого направо и налево. Единственное указание на заинтересованных лиц могло содержаться в самом тексте евангелия. Чем дольше он будет тянуть с переводом, тем больше вероятность, что загадочные убийцы все же смогут разыскать его. И, что было гораздо хуже, росла вероятность того, что они отыщут его сына.

Но как же все-таки раздобыть текст документа в виде, годном для прочтения? В Интернете ему удалось найти лишь несколько университетов, где имелись специалисты по античному коптскому языку. А это значило, что любая поездка в какой-либо из этих университетов окажется предсказуемой. Лэнгу совершенно не хотелось, чтобы очередной жертвой стал какой-нибудь незнакомый ему профессор.

Он извлек из кармана «блэкберри» и вывел на экран расписание командировок фонда на две ближайшие недели. Обычные европейские и южноамериканские поездки пропустил сразу. Дамаск. Карачи. Стамбул.

Стамбул… Что-то было с ним связано…

A-а, вот что — кажется, именно оттуда православный патриарх отправил в Рим отца Стрентеноплиса. Лэнг смутно припоминал, что в эпоху Византийской империи патриархи были в Иерусалиме, Антиохии, Александрии и Константинополе. А сейчас? Он совсем было собрался позвонить Фрэнсису, но вспомнил, что как раз в это время священник должен находиться где-то над океаном между Римом и Атлантой. Поэтому он взял телефон обеими руками и, старательно прицеливаясь пальцем, набрал электронное письмо Саре.

Через час он лежал рядом с Герт в старинной кровати с пологом. Она не спала и ворочалась.

— Ты уверена, что Дарлин не против того, что мы тут расположились? — спросил Лэнг.

— Она расстроится, когда мы уедем. Точнее, расстроится, когда уедет Манфред.

С одной стороны, Рейлли считал само собой разумеющимся, что все восхищаются его замечательным сыном, но, с другой стороны, немного удивлялся тому, что немолодой женщине может нравиться, когда под ногами крутится малыш.

Как будто прочитав его мысли (такое случалось так часто, что Лэнгу становилось страшновато), Герт повернулась к нему:

— Дарлин просто счастлива, что рядом с ней кто-то есть, когда ее муж угодил в тюрьму. Она не оставалась в одиночестве с семнадцати лет. Да и с тех пор, как в доме последний раз был ребенок, прошло очень много времени.

Пожалуй, Лэнг недооценил силу материнского инстинкта.

Под дверь тонкой полоской просачивался свет, в котором Лэнг сумел разглядеть силуэт Герт. Она смотрела на него, опираясь локтем о подушку и положив щеку на ладонь:

— Она будет очень рада оставить его у себя…

Мягкая крученая подача.

— …Так что я могла бы помочь тебе отыскать тех, кто так надоедает его отцу.

Перемена темпа и атакующий удар навылет.

— А ты думаешь, это разумно — доверить трехлетнего малыша почти незнакомой женщине?

Герт немного помолчала, по-видимому подбирая слова.

— Я говорила с Дарлин. Она хорошая женщина. Не будь она такой, я заметила бы это. Кроме того, ты ведь сам сказал, что дом караулят федеральные агенты.

— Но ведь они здесь не для того, чтобы охранять Манфреда.

Герт изменила позу и опустила голову на подушку:

— Сколько времени нас не будет?

Лэнг не мог не заметить, что Герт говорила во множественном числе. Она уже приняла решение — ее сын останется здесь, на попечении Дарлин. Он же решил не указывать на это:

— Пока не знаю. Завтра должно кое-что проясниться. У меня назначен медицинский осмотр, а потом я забегу в офис и поговорю с Фрэнсисом. Вероятно, что-то прояснится.

Еще долго после того, как Герт, судя по ровному дыханию, заснула, Лэнг думал, почему же она так уверена, что его сыну будет хорошо с Дарлин. Оставалось полагаться на то, что мать ребенка уже поступала так за минувшие три года. А это в свою очередь наводило на не слишком приятные размышления.

Лэнг остановился, отъехав немного вниз по улице от владений мальтийских рыцарей. Джейкоба он высадил в густо затененном месте, куда не попадал свет соседних уличных фонарей. А вот ворота оттуда были видны очень хорошо. Потом, остановившись на том же месте, где был днем, Лэнг осмотрел стены через бинокль, хорошо понимая, что линзы будут отражать весь имеющийся свет и окажутся очень заметными в темноте. Потом вылез из тесной спортивной машины и прошелся взад-вперед, как человек, решивший немного размять ноги, затекшие от долгого ожидания в неудобной позе.

Через полчаса он повторил прогулку и даже сделал несколько приседаний около машины. Потом изо всей силы хлопнул дверцей.

Если за стенами и происходило какое-то сборище, то шум оттуда не просачивался. Лэнг не слышал ничего, кроме доносившегося снизу отдаленного гула уличного движения, то и дело прорезаемого резкими вскриками автомобильных гудков. Кипарисы чуть слышно шелестели листвой на вечернем ветерке, как будто благодарили за то, что получили возможность отдохнуть от дневной жары.

В ворота въехала еще пара лимузинов, несомненно принадлежавших запоздавшим участникам. А больше никто не заходил и не входил.

Лэнг начал было думать об изменении тактики, когда его слух уловил иные звуки, помимо шелеста листвы и отдаленного ровного гула машин. Он напрягся и попытался всмотреться в темноту. По мостовой плавно двигались тени кипарисов. Где-то невдалеке послышался безошибочно узнаваемый кашель, с каким заводится мотор скутера. А потом Рейлли вновь услышал звук, привлекший его внимание, — шелест нескольких пар подошв по асфальту.

Они поравнялись с «Альфой» раньше, чем Лэнг смог их увидеть, — четверо мужчин, каждый из которых держал что-то в руках.

Что именно, он знал, но не успел разглядеть, потому что ночная тишина вдруг разразилась стрельбой. Четыре дула расцвели вспышками, практически ослепившими привыкшие к темноте глаза Лэнга, а в ушах зазвенело от десятков выстрелов из автоматов.

«Альфа-Ромео», как живое существо, содрогалась под пулями, бившими в ее корпус, дробившими стекло и дырявившими металл. А потом, словно в предсмертной судороге, осела на обода спущенных пробитых колес.

Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась. Лэнга вновь оглушила тишина, которую нарушало лишь шипение простреленного радиатора. А издали уже доносился быстро приближавшийся звук полицейских сирен. У стрелков не было времени на проверку качества их работы.

Из густой тени, где Лэнг скрылся после того, как во второй раз покинул машину, он наблюдал, как ворота на противоположной стороне улицы медленно закрылись, впустив четверых мужчин.

Вдоль улицы загорались огни. Из домов начали появляться самые любопытные и безрассудные соседи. Во тьме раздавались удивленные голоса.

— Я бы сказал, что свое доказательство ты получил.

Лэнг вздрогнул всем телом. Он не слышал, как к нему подошел со своего поста Джейкоб.

— Пожалуй, да. А теперь переходим ко второй части плана. — Лэнг взял Джейкоба за руку выше локтя и деликатно отвел на несколько шагов от изрешеченной пулями «Альфы-Ромео». — И нужно поспешить, пока не приехала полиция.