22 июня, 2012 год.

К ночи разгулялся серьезный шторм. Шесть баллов по шкале Бофорта, скорость ветра одиннадцать метров в секунду. Море пучилось, вздымалось, белые барашки превращались в пенистые гребни. Тучи дрейфовали над Тихим океаном – лохматые, оборванные, как бродяги, отливающие глубокой синевой, – на вид зловещие, однако не те, что извергаются потопом и служат причиной неприятностей и перемены планов.

Малому противолодочному кораблю 114-й бригады охраны водного района волнение в шесть баллов было что слону дробина. Волны разбивались о борт, жадно вылизывали стальную обшивку, но судно даже не покачивалось. Корабль, принадлежащий 117-му дивизиону – МПК-107 с бортовым номером 333, – вышел из Авачинской бухты вчера утром, к полуночи прибыл в заданный квадрат – 250 миль южнее Крысьих островов Алеутской гряды – и лег в дрейф. На палубе производились последние приготовления к отправке вертолета. Пилоты поисково-спасательного «Ка-27ПСД», вертолета увеличенной дальности, уже разогревали винты. Заурядная тактическая задача – взять на борт группу людей, доставить в нужный квадрат – порядка шестисот километров на восток, – высадить на объекте и вернуться на базу. Молчаливый штурман уже прокладывал маршрут на бортовом компьютере, борттехник «прокачивал» приборы. Командир экипажа равнодушно смотрел, как серые фигурки людей, размытые ночным полумраком, по одному перебираются в нутро вертолета, загружают оружие и снаряжение. Вот последний человек забрался в салон, захлопнул дверцу. Отступили «провожающие»; офицер из команды корабля, ответственный за отправку транспортного средства, поднял руку, давая «добро» на взлет. Черные шасси оторвались от палубы, зависло белое брюхо с широкими красными полосами, стало разворачиваться…

В салоне вертолета было тесно. Командир экипажа этой ночью выполнял несвойственную задачу. Но это был не повод выгружать из салона все «лишнее» – дополнительные топливные баки, надувные пояса, спасательные резиновые лодки, маркерные буи, ориентирные морские бомбы, надувные матрасы с насос-помпами. Не маленькие, долетят – спецназу тесно не бывает. Модификация вертолета имела увеличенную до 12 тонн взлетную массу, что позволяло взять на борт большую группу людей. Этой ночью, помимо членов экипажа, в салоне находились семеро…

Майор морского спецназа Глеб Дымов, в отличие от некоторых, долго не гнездился. Выбрал место поближе к кабине – отсюда он видел людей, пристроил «всё свое» на колени и под ноги. Снарядили боевых пловцов по полной амуниции – такое ощущение, что отправляют на год воевать против превосходящих сил «морских котиков». Кто-то решил перестраховаться – тематика задания не располагала к ведению полномасштабной войны (что было еще одним поводом призадуматься). Боевая группа под командованием Дымова насчитывала пятерых. Усиленное вооружение и боепитание: компактные «ПП-91» – пистолеты-пулеметы «Кедр», популярные в силовых структурах родного государства, конструкцией и внешностью напоминающие израильские «узи». Затейливые двухсредные «АДС» – автоматно-гранатометные комплексы с системой «булл-пап», созданные на основе автоматов «А-91», – способные, помимо автоматического огня, выбрасывать гранаты – для чего в автомате имелся собственный прицел и отдельный спусковой крючок. Двенадцать снаряженных магазинов на каждое автоматическое изделие, наступательные гранаты, устрашающие «катраны» – без этих ножей российский боевой пловец – всего лишь водолаз-курортник. У Глеба такая штука висела на боку в суровых ножнах («Обтянутых шкурой предыдущего командира отряда», – удачно пошутил любитель юмора Никита Бородач). Плотные водоотталкивающие комбинезоны, непромокаемые бутсы, утепленные головные уборы с застежками под горлом (погода в океане, невзирая на лето, оставляла желать лучшего), пресная вода, по два комплекта сухого пайка, термическое белье, «усиленные» аптечки, включающие обеззараживающие средства…

Лететь предстояло не меньше трех часов. Вертолет бросало в воздушные ямы, немилосердно трясло, действовал на нервы разношенный мотор. Подбиралась дремота, но пока еще не досаждала мозгам. Глеб наблюдал за людьми из-под прикрытых век. На этот раз он знал всех членов своей группы и мог им безоглядно доверять! После «вакханалии» на море Сулавеси минуло чуть более месяца. «Готов выполнять любое задание Родины, товарищ капитан первого ранга, – заявил по возвращении Глеб своему наставнику и товарищу Григорию Ильичу Бекшанскому. – Пусть она посылает меня куда угодно – все исполню и не посрамлю родную фирму. Но отныне я работаю лишь с проверенными и лично отобранными людьми! И больше не подсовывать мне изменников Родины! Не нравится – увольняйте к чертовой матери! Думаете, огорчусь? Ничего подобного! Женюсь на невестке опального олигарха – имеется тут одна на примете, открою дельфинарий в турецком Кемере – заживу как белый человек на старости лет…»

«Тридцать четыре – еще не старость, товарищ капитан третьего ранга, – сурово изрек товарищ и наставник. – А в турецкий Кемер в качестве дельфина ты поедешь только через мой труп. Или через собственный. С невесткой олигарха можешь крутить сколько вздумается, но в свободное от работы время, и никаких «предательских» настроений, уяснил? В принципе, ты прав, Глеб, – признал правоту подчиненного Бекшанский. – Такой специалист, как ты, имеет право на некоторые, м-м, льготы. Работать нужно с проверенными людьми, но этого добра у нас хватает, согласись. Мы же, как и эти… в телевизоре – бережно отбираем только лучшие дары природы. Только они ни хрена не отбирают, а мы – еще как… Исчезни с глаз моих, Дымов! Двухнедельный отпуск! Но если узнаю, что за это время ты женился на невестке олигарха, – на глаза мои лучше не показывайся!»

Хорошо, хоть дали отгулять, не вытряхивали из постели в самые интересные моменты… Но только вернулся в строй – весь такой трепещущий и задумчивый, – как срочное задание: никаких отныне южных морей, немедленно подобрать группу и вылететь на Дальний Восток! Из севастопольского отряда по борьбе с подводными диверсионными силами и средствами он привез двоих: молодого паренька Вадима Морозова и Юрку Крамера. Первому едва исполнилось двадцать пять – парень из кожи лез, чтобы казаться серьезным и степенным. Способности у лейтенанта имелись – безупречный пловец, отличный стрелок, неплохо ладил с головой. Неженатый, в гульбе и возлияниях не замечен, упорно и трудолюбиво осваивал военно-учетную специальность – чтобы в тридцать получить капитана третьего ранга, в сорок – контр-адмирала, в пятьдесят – возглавить, ну, хотя бы Черноморский флот, если не будет других выгодных предложений…

Крамер – полная противоположность Вадику. Тридцать три года, человек, полностью разочаровавшийся в жизни («Но не во флоте, Глеб, успокойся…»). Три месяца назад Крамер потерял двухлетнюю дочь, которую обожал больше всего на свете. Супруга с дочуркой на руках переходила дорогу – сбил какой-то мерзавец и даже не остановился. Мерзавца не нашли, дочурка погибла на месте, супругу отбросило на газон, почти не пострадала. Через месяц они расстались – не было смысла в дальнейшем созерцании своих постных физиономий. Крамер почернел, осунулся, ушел в себя, если и открывал рот, то говорил лишь по существу, на внешние раздражители не реагировал. «Будешь служить?» – в упор спросил Глеб, знающий наизусть этого высококлассного специалиста. «Буду», – хмуро отозвался Крамер. «Тогда собирайся…»

Еще двоих он подобрал в третьем отдельном полку морской пехоты, дислоцированном в Петропавловске-Камчатском – к этой части было приписано подразделение боевых пловцов. Служили в разных частях света – но это сейчас, просто жизнь разбросала. Данных экземпляров он знал как облупленных. Вместе когда-то работали, общались, выпивали – не было нужды составлять психологические портреты и оценивать потенциальные возможности. Никита Бородач относился к жизни беззаботно – стоит ли все усложнять в неполных тридцать лет? Но с работой ладил и в деле преображался – проверено на собственной шкуре. Платон Лодырев был попроще, изображал из себя деревенского простака – прятался за собственноручно возведенной ширмой. Простецкие словечки, сермяжное «чё» в конце практически каждой фразы – а на самом деле мастер на все руки и вполне работоспособный мозг…

Он наблюдал за ними из-под смеженных век. Гамма эмоций цвела на физиономии Никиты. Он всё еще не мог угнездиться, вертелся, перекладывал оружие – толкал соседей, стрелял по сторонам глазами, что-то напевал под нос. Платон – тридцатишестилетний мужик с вытянутым воблообразным лицом – заразительно зевал, отчего его выпуклые глаза вылезали из орбит еще больше. Сосредоточенно хмурился Вадик Морозов – парнишка с детским лицом и взрослыми глазами – видно, восстанавливал в памяти параграфы устава, должностные инструкции и скудную информацию по текущему заданию – дабы в деле не сплоховать. Юрка Крамер сидел напротив Глеба – невысокий, с неподвижным осунувшимся лицом, резко очерченными скулами. Он находился в параллельном мире и, возможно, неплохо себя в нем чувствовал. Но в этом мире его точно не было – и Глеб старательно себя уговаривал, что это не повод начинать нервничать…

Беспокойство доставляли лишь двое последних членов группы. Он не знал этих людей и по инструкции не имел права ими повелевать – за исключением случаев, касающихся их безопасности и непосредственно выполнения задания. Мужчина и женщина, в плотных штормовках, закутанные в противодождевые накидки, хмурые, нервозные, – они старались казаться спокойными, но получалось плохо. На корабле они жили в отдельной каюте, но супругами определенно не являлись и интимные отношения не поддерживали – они практически не смотрели друг на друга, хотя и показывались везде вместе. Мужчина представился односложно: «Котов» и рукопожатие у него было вялое. Под сорок, долговязый, впалые глаза и остро очерченное лицо. На голове он носил жесткий ежик – который недавно постриг до практически исчезающего состояния. Женщина была моложе – возможно, ей было под тридцать. Нормальное, в чем-то даже привлекательное лицо, настороженные серые глаза, короткая стрижка с челочкой – не такая радикальная, как у коллеги, но тоже довольно «критическая». Назвать худышкой ее было нельзя, но и до состояния сдобной булочки даме было далековато – нормальное телосложение со всеми положенными впадинами и выпуклостями. «Дарья Ольшанская, – скупо представилась дама, – специалист российского филиала международной компании «Глобал Транзит». – «Трудитесь в области контейнерных перевозок, мэм? – куртуазно осведомился Никита. – А давайте пообщаемся? Не поверите, но под этим невзрачным обликом скрывается замечательный собеседник и собутыльник». Дарья зацвела, потупила глазки и всю дорогу их практически не поднимала – и правильно, поскольку на нее таращились все кому не лень…

Задание выглядело странным, и информации по нему было мало. Еще эти двое, приданных к группе с непонятной целью… Приказы, конечно, не обсуждаются, но… Перед глазами до сих пор стояло «рандеву» в штабе Тихоокеанского флота, когда Глеб впервые почувствовал, что дельце попахивает. По ковровой дорожке вышагивал какой-то нервный, обильно потеющий капитан второго ранга с плешивой головой и грозно хмурил слипшиеся брови. «Нам известно, товарищ капитан третьего ранга, что вы высококлассный специалист своего дела. Вы проделали долгий путь, вас специально сюда вызвали… Но и мы здесь, представьте себе, не пимы катаем. С вами поедут двое, особо ими не командуйте – это не входит в область вашей компетенции. Это представители компании-перевозчика – партнера Министерства обороны. Контейнер… если таковой обнаружится, могут вскрыть только они. Лишь эти двое знают идентификационный номер. Мы считаем, что контейнер не пострадал, поскольку находился не на палубе, а в грузовом трюме. И вас абсолютно не касается, что в нем находится. Задача вашей боевой группы – обезопасить объект от притязаний со стороны, исследовать объект на предмет посторонних, убедиться в сохранности груза, связаться со штабом условным сигналом и ждать прибытия подводной лодки, которая заберет груз и вас. А также вы должны гарантировать… безопасность груза и представителей компании-перевозчика, с которыми в доверительные отношения попрошу не вступать. С материка ваша группа стартует на одном из боевых кораблей Камчатской флотилии, а в заданный квадрат вас доставят с борта судна вертолетом. Надеюсь, вы понимаете, что боевой корабль не может, во избежание скандала, подойти слишком близко к американской территории. Да, то место, где зафиксирован объект, находится пока еще в нейтральных водах, но довольно близко к Аляске. И не следует забывать, что объект непрерывно дрейфует…»

Глеб неоднократно выполнял странные задания за свою карьеру – так что особого значения не придал. Мутят всегда, мутят везде, но раз уж этим занимаются официальные структуры, он обязан подчиняться. А с неприятностями следует бороться по мере их обнаружения и локализации. Непонятно только, почему такое бряцанье оружием, если досконально известно, что объект принадлежит исключительно НАМ?

– А не спеть ли мне песню? – зевнув, задумался Платон и как-то невыразительно покосился на Дымова. – Чё…

– Не вздумай, светик, здесь дамы… – отозвался Никита. Он наконец-то «свил гнездо», справился со своим объемным скарбом и развлекался с «Командирскими» часами, снабженными компасом, фонариком и уймой прочих бесполезных вещей. Заметив, что Глеб обратил на него внимание, он постучал по компасу и пожаловался: – Вечная история, командир: хочу на юг, а эта бестолочь постоянно показывает на север…

Он снова что-то бормотал, и под это бормотание, под рваное гудение двигателя, под непрерывную езду по кочкам Глеб начал куда-то проваливаться – засасывала липкая пелена. Он не уснул окончательно, завис между грезами и унылой реальностью, заново переживал события прошлого. Странная женщина, выловленная им в море Сулавеси, вставала перед глазами. В ней имелось что-то – и чем больше он ее узнавал, тем сильнее это «что-то» проявлялось. Когда он поцеловал ее впервые, она задумалась, нахмурилась, проанализировала ощущения и спросила надтреснутым голосом: «У тебя что, проблем мало?» Проблем было море, и появление дополнительной уже не являлось чем-то актуальным. Он так и признался. «Ну, смотри, я предупредила», – сказала окончательно сломавшимся голосом «злая блондинка», сладострастно вздохнула… и повалила его на ближайшую горизонтальную поверхность… Это был великолепный, сравнительно длинный отпуск, из которого он впервые в жизни не хотел возвращаться на службу. Но должен был. Он понятия не имел, как сложится жизнь после, имеется ли перспектива у всего «этого», но так хотелось – и жизни, и перспективы… «Мы влюбились, какой ужас, – обобщила ситуацию избранница за несколько мгновений до разлуки. – Как же жить теперь?.. Надеюсь, дорогой, ты влюбился в МЕНЯ, а не в мои потенциальные миллиарды, которых, кстати, у меня нет, и неизвестно, когда будут!» – «Ничего, я подожду», – уверил Глеб, запечатлел на устах избранницы «всепроникающий» поцелуй и со щемящим сердцем побежал на самолет…

– А командир все спит и спит, – услышал он сквозь варево в голове ехидный смешок в исполнении Никиты. – Дрыхнет, как хорек, по двадцать часов в сутки…

«Не хорек, а лев, – лениво подумал Глеб. – Только лев может позволить себе спать по двадцать часов в сутки…»

А Платон и Никита что-то разговорились. Перемыли косточки своей зарплате, придя к консенсусу, что в каждой зарплате есть доля зарплаты. Обсудили планы на дальнейшую холостяцкую жизнь, виды на очередной отпуск, который, может быть, удастся заполучить к декабрю и радостно провести его дома с видом на сугробы и ледяные штормы.

– Да кончайте вы трещать, воробьи, – пробормотал Глеб. – Если нечем заняться, то займитесь этим в другом месте…

– Т-ссс, командир изволят почивать… – зашипел Никита.

Отдохнешь, пожалуй, с такими… Глеб открыл глаза. В вертолете было душно, холодно, трясло, как на вибростенде. Мигали лампочки, вырывая из темноты бледные лица пассажиров. И когда он наконец научится справляться со своими дурными предчувствиями? Вадик Морозов клевал носом, временами открывал глаза и хмурился с самым серьезным и ответственным видом. Крамер напротив Дымова созерцал пространство и не собирался покидать обжитый параллельный мир – кожа на скулах напряглась, становилась какой-то тонкой, эфемерной. «Нельзя его надолго оставлять в одиночестве, – опасливо подумал Глеб. – Общаться нужно с человеком, тормошить, демонстрировать прелести жизни…» Чужак Котов напоминал похмельного кощея. Сизые пятна гуляли по гладко выбритому лицу, подергивался глаз, кадык совершал возвратно-поступательные движения – человека тошнило, но пока он с этим справлялся. А вот Даша уже с трудом держалась. Женщина, обронившая за сутки одну короткую фразу, покрывалась смертельной бледностью. Тошнота подступала к горлу, лицо казалось распухшим, круги очертились вокруг замутненных глаз. После каждого подпрыгивания ее лицо искажалось сильнее, слезы потекли по щекам.

– Смотри, Глеб, – толкнул его в бок Никита, – сейчас будет картина «Женщина в разрезе». Мэм! – повысил он голос. – Если вам плохо, то не надо этого стесняться, здесь все свои! Возьмите пакет – он у вас за спиной, сделайте свои дела, а мы на минуточку отвернемся! О’кей?

Она посмотрела на него с такой злостью, что Никита притих. Глеб не стал дожидаться, чем закончится пикантная сцена – дама явно (невзирая на ряд внешних достоинств) была не в его вкусе, закрыл глаза… и тут же закружило, куда-то поволокло. Он уснул, и… время пролетело незаметно. Он очнулся от гортанного возгласа пилота:

– Эй, парашютисты, подъем, подлетаем! Чертовщина справа по борту!

Все завозились, стали приходить в себя – не только командира группы сразил беспокойный сон. Заерзал глазами пробудившийся Котов, тяжело и с натугой задышала Даша. «Трупных» пятен на симпатичной мордашке поубавилось, но здоровьем и бодростью барышня пока не цвела.

– А чего сразу «парашютисты»? – занервничал Никита. – Мы так, между прочим, не договаривались. У нас и парашютов-то нет…

– Ничего, Родина прикажет – прыгнешь и без парашюта, – проворчал Глеб, поворачиваясь к иллюминатору.

Из промозглой предутренней серости действительно выплывала какая-то чертовщина. Нечто химерическое, абсурдное, вполне подходящее для съемок фантастического триллера… Пилот включил четыре фары мощностью по 1000 ватт, а в дополнение – для пущего эффекта и наглядности – активировал ручной сигнальный прожектор. Машина медленно снижалась по мере приближения к дрейфующему объекту, и он выбирался из тени, озарялся мерцающим дрожащим светом.

– Ну, точно, фигня какая-то… – зачарованно шептал вернувшийся к жизни Крамер. Он перебрался с противоположного борта и завис у Глеба над душой, оттирая его от иллюминатора. Судно приближалось – огромное, ржавое, с заметным дифферентом на корму. С высоты птичьего полета, по мере приближения, оно смотрелось эффектно, завораживающе – аж мороз по коже. И Глеба уже охватывало неприятное, какое-то скользкое чувство – опаска, робость, невольное благоговение. Что за бред такой плавучий? «Летучий голландец»? «Летучий японец»? Возможно, это был не самый крупный в мире контейнеровоз, но разве существуют в наше время маленькие контейнеровозы?

– И какого только хлама не сносит после цунами из Японии к Америке… – уважительно пробормотал Платон Лодырев. – Я слышал, через год Америку просто накроет: все приплывет – суда, автомобили, мосты с эстакадами, смытые строения, мертвые люди…

– Не светится случайно? – опасливо осведомился Вадим. – Ну, в плане этой самой… радиоактивности?

– Ага, – хмыкнул Никита, – Фукусима и Нагасаки, блин.

– Точно, мужики, – хихикнул Платон. – Русское слово «песец» по-японски звучит красиво и возвышенно – «Фукусима», мать ее…

– Дурьи ваши головы, товарищи офицеры, – не очень-то любезно сказал Глеб. – Как эта штука может излучать радиоактивность, если она и в японских водах-то не была?

– А, ну да, – сказал Вадим. – Считайте, что успокоили, товарищ майор. А почему оно в Японии-то не было?

И снова стремительная ретроспектива. Срочный вызов к непосредственному начальству – еще в Севастополе. Григорий Ильич Бекшанский был угрюм, подавлен и испускал ядовитые флюиды – что свидетельствовало о его прочных интимных отношениях с высоким руководством. «Извини, Глеб Андреевич, с ликеро-водочного заявок сегодня не поступало, – заявил он в своей неподражаемой манере. – Поедешь на Дальний Восток – там тебя с нетерпением ждут». И поведал очередную невероятную историю из серии «чего только в жизни не случается». 5 марта 2011 года – год и три месяца тому назад – контейнеровоз относительно малого водоизмещения, класса Handysize, под названием «Альба Майер», вышел из порта Петропавловска-Камчатского и взял курс на Филиппины. Судно принадлежало российскому филиалу компании «Глобал Транзит» и выполняло регулярный рейс по перевозке грузов. Команда – двадцать три человека, больше и не нужно, поскольку судно предельно автоматизировано. Вместимость судна – восемьсот 20-футовых контейнеров стандарта TEU, но, по имеющейся информации, «Альба Майер» была загружена едва наполовину. Почему – история темная. Похоже, кто-то торопился и оплатил компании крупную неустойку. Порядка двухсот контейнеров располагалось на палубе – между полубаком и смещенной к корме надстройкой, и сотни полторы – в грузовых трюмах. Судя по всему, одна из единиц хранения в трюме была засекречена и имела отношение к поставкам Министерства обороны. Данный объект перевозился обособленно, имел внушительную вооруженную охрану – но почему-то не из лиц, состоящих на воинской службе, а из работников некой частной охранной фирмы. В общем, мутное судно, мутный рейс, и все происходит под «грифом» таинственности. Днем 11 марта «Альба Майер» проходила в нескольких сотнях миль от восточного побережья острова Хонсю, когда и разразилось в Тихом океане то страшное землетрясение, вызвавшее разрушительное цунами и гибель не менее двадцати тысяч человек в нескольких японских префектурах и позднее названное Великим землетрясением Восточной Японии…

Эпицентр землетрясения находился несколько западнее «Альбы Майер», и волны цунами если и не потопили ее в одночасье, то погнали куда-то на восток. Связь с контейнеровозом пропала. Дальнейшая его судьба неизвестна. Наблюдение со спутников ничего не выявило. Такое ощущение, что крупное судно бесследно кануло в какую-то черную дыру. Только Богу известно, где оно блуждало больше года и какими течениями его носило. Но в середине июня насквозь проржавевшее судно-призрак с характерной надписью на борту «Альба Майер», без признаков жизни, с пустой палубой, было зафиксировано американской береговой службой в нейтральных водах – в трехстах милях южнее штата Аляска – между одноименным полуостровом и одноименным же заливом. Воды нейтральные, местность безлюдная, судоходных путей в квадрате нет. «Альба Майер» – изрядно потрепанная, осевшая, с сильным креном на корму – потихоньку дрейфовала на север и через несколько дней могла уткнуться в скалисто-лесистые острова небольшого безымянного архипелага, отделяющие океан от залива Аляска. Представители российских структур забили в набат и категорически запретили американским официальным лицам приближаться к судну, принадлежащему российскому перевозчику. Засуетились фигуры в оборонном ведомстве, в указанном квадрате стали появляться российские «МиГи» из 865-го отдельного истребительного авиаполка, дислоцированного в Елизово. Подготовилась группа боевых пловцов с приданной ей парочкой «специалистов по контейнерным перевозкам»…

– А что, нормально сохранилось… – как-то неуверенно изрек Никита, прилипший носом к иллюминатору. – Правда, с пробегом… вернее, с проплывом по Тихому океану…

– Давайте его продадим? – предложил Платон.

Судно-призрак неумолимо приближалось. Нарастала «изометрическая проекция»… Изъеденная ржавчиной глыба – метров тридцать в ширину и больше сотни в длину – мерно покачивалась на штормовой волне. По нынешним меркам действительно малютка – нынешние контейнеровозы корейского производства достигают в длину четырехсот метров, полсотни в ширину и способны взять на борт до 18 тысяч стандартных двадцатифутовых контейнеров. Но и «Альба Майер» производила впечатление – гнетущее, пугающее. Облупленные борта, насквозь проеденные коррозией, в отдельных местах отвалилась обшивка. Высота бортов – порядка восьми метров, прогнувшиеся отбойные козырьки для защиты палубных контейнеров от морской волны. На полубаке, возвышающемся над основной палубой и отделенном от нее металлической перегородкой, царил хаос. Валялись обломки радиомачты, какой-то металлический хлам. На основной грузовой палубе – шкафуте (по морской терминологии) – было не лучше. Ни одного контейнера за год и три месяца не сохранилось – все смыло в море. Выделялись продолговатые крышки люковых закрытий, прикрытый мятыми листами выезд из трюма на верхнюю палубу, искореженные опорные стойки для крепления контейнеров. Т-образная надстройка с кокпитом и навигационным мостиком, смещенная к корме, выглядела жалко. Зияли пустые оконные глазницы, вмятины в корпусе – такое ощущение, что надстройку обстреливали из артиллерийских орудий. Задняя палуба между надстройкой и кормой выглядела относительно целой, но и там не сохранилось ни одного контейнера. Можно представить, в какую серьезную болтанку попало судно – оставалось лишь изумляться, почему оно осталось на плаву. Корма с гребным винтом просела в воду, механизмы кормовой аппарели, выступающие над полуютом, практически развалились…

– Что-то плющит меня… – признался, передернув плечами, Никита. – Странное ощущение, мужики… – И задумался. Потом быстро глянул на Глеба: – Ты как, командир?

– Давайте в мистику поверим, – презрительно фыркнула Даша, и все изумленно на нее уставились. Заговорила, надо же. Девушка старательно обуздывала свой страх, но было видно, как она боится и переживает. Она кусала губы, неустанно сглатывала и демонстративно не смотрела в иллюминатор. Покрывался серой краской ее коллега Котов. «Да что тут происходит? – с каким-то вдруг нахлынувшим раздражением подумал Глеб. – Во что нас снова угораздило ввязаться?» Натура бравого вояки, не боящегося ни Бога, ни черта, самым замечательным образом уживалась в майоре Дымове с тонкой душевной организацией, чувствительно реагирующей на источники опасности – пусть даже не имеющие объяснения. В чертовщину он не верил, но вдруг почувствовал, как в душе просыпается предательский страх перед неизвестным, в желудке воцаряется вакуум, а поджилки начинают нервно подрагивать. Товарищи аналогично ни во что не верили, но и с ними происходило что-то непонятное. Никита обеспокоенно чесал живот, прислушивался к внутренним ощущениям и явно не находил в них ничего утешительного. Бледнел и облизывал губы Вадик Морозов – он, не моргая, смотрел в иллюминатор и по мере приближения к объекту становился каким-то сморщенным. Крамер скептически почесывал подбородок и поскрипывал зубами. Хмурился Платон – пытаясь подстроить организм к новым ощущениям. Происходило в действительности что-то странное. Хотя, если хорошенько призадуматься, не происходило ровным счетом ничего…

– Послушайте… – пробормотал Крамер, выбираясь из своей трехмесячной депрессии. – А не может быть такого, что эта штука затонула, полежала какое-то время на дне, а потом вдруг решила всплыть и с тех пор неприкаянно болтается по океану?.. Посмотрите на нее – это ведь настоящий сгнивший мертвец…

– Ну, если исходить из законов мистики, а не физики, – расклеил губы Глеб, – то вполне вероятно. Но готов поспорить: для того чтобы достичь теперешнего состояния, этой посудине вовсе не обязательно было уходить на дно. Постоянный ветер, вода, брызги, волны заливают палубу… Не исключено, что пару раз «Альба Майер» на что-то наталкивалась – возможно, на мель, откуда ее потом благополучно срывало…

– Слушайте, по-моему, там что-то шевельнулось… – внезапно насторожился Вадик, продолжавший пожирать глазами корабль-призрак. Вертолет уже висел над палубой и медленно снижался в свете собственных фар. – Ей-богу, мужики, мне не могло померещиться – это там, на самом носу… Товарищ майор, Глеб Андреевич… – Он оторвался от иллюминатора и глянул на командира покрасневшими глазами: – Вы сами посмотрите…

Спецназовцы, не сговариваясь, прильнули к иллюминаторам. Прерывисто вздохнул Котов, издала какой-то булькающий утробный звук его спутница… «Чертовщина, ей-богу, чертовщина…» – думал Глеб, покрываясь тонкой корочкой ужаса – и испытывая по этому поводу невиданную злобу к самому себе!

Неизвестно, что там привиделось Вадиму на вздернутом полубаке, но сколько спецназовцы ни всматривались, не заметили ничего подвижного. Какие-то искореженные железные листы, обросшие плесенью штуковины, наподобие швартовочных кнехтов, сломанная пополам радиомачта – причем край отломанного конца был защемлен в неровностях палубы, и вряд ли его колебания могли насторожить Вадима.

– Не понимаю… – заупокойно бормотал Вадик. – А ведь сначала мне показалось, что мне не показалось… А сейчас даже не знаю, мужики…

– Ну, в натуре, клиника, – фыркнул Крамер. – Вадька, ты глючишь, как мой редуктор от акваланга, а ведь и без тебя кошки на душе скребут.

– Не думаю, что кто-то выжил на этой штуке, – рассудительно изрек Платон. – Больше года мотаться по океану – без воды, без жратвы… Да там, наверное, полные трюмы мертвецов… А че…

– Да типун тебе на язык, вот че, – разозлился Вадик. – Чего несешь-то полную чушь?

– Главное, чтобы не расплескал, – ухмыльнулся Глеб.

– А что, в контейнерах пожрать нечего? – не понял Никита. – Вскрывай все подряд да живи нормальной жизнью.

– Не проживешь, – возразил Глеб. – С едой в этом призрачном хозяйстве, полагаю, действительно туго. Провиант, как правило, морем не отправляют – тем более из Камчатки на Филиппины. Бананы, что ли? На судне имелся ограниченный запас продуктов – в расчете на дальность плавания. Максимум на две недели. Но никак не на пятнадцать месяцев… – Глеба передернуло – он представил, как страдали тут люди, оставшись в океане без провизии. Друг дружку, поди, кушали…

– Эй, вояки, поздравляем, у нас, кажется, связь крякнула! – подал голос усатый бортинженер, щелкая тумблерами и вертя допотопные ручки настройки радиостанций. – Вот дьявол, сплошные помехи… А ведь минуту назад все работало, зуб даю…

Палуба приближалась, до нее уже оставалось несколько метров. Вертолет завис. Яркие фары освещали рифленые неровности палубы, вывернутые столбики опор отсутствующих контейнеров. Все насквозь прогнило, покрылось разводами…

– Ну, что же ты, водитель кобылы?! – нетерпеливо крикнул Глеб. – Ступор одолел? Сажай на палубу свою колымагу!

– А ступор мы можем дезактивировать! – нервно хохотнул Никита. – Достаточно лишь отправить сообщение с коротким словом…

– Ну вас на хрен, мужики! – прокричал осторожный пилот. – Там все сгнило! Откуда мне знать, что это трухлявое хозяйство нас выдержит? Провалюсь же к чертовой матери! Давайте сами выкручивайтесь! Да поживее, мужики, мне на базу надо возвращаться – не дай бог, вся система «Осьминог» полетела! Представляете, какой геморрой?

Удовольствия, конечно, было мало. В поисково-прицельную систему «Осьминог» входили гидроакустическая и радиолокационная станции, прицельно-вычислительные устройства, радиоакустические буи. А если вместе со связью полетела информационно-вычислительная подсистема со всеми индикаторами тактической обстановки – то вообще труба. «А совпадение ли это?» – мелькнула тревожная мысль.

– Как мило, – скрипнул чужак Котов, а его испуганная коллега ничего не сказала, только втянула голову в плечи.

Заработало установленное у грузовой двери подъемное устройство – электролебедка ЛПГ-300. Заурчал механизм поворота и опускания стрелы. Десантировались на палубу в лямочных сиденьях. «Как космонавты, – пошутил Никита, – только в обратную сторону».

– Крамер, Лодырев, пошли! – скомандовал Глеб. – Факт приземления комментируем громко и четко!

– И заранее, – хмыкнул Никита. – Да поосторожнее! – Он не удержался. – Работает снайпер…

Первый – пошел! Увешанный оружием и амуницией Крамер проехался со всеми удобствами два метра, выпутался из лямок.

– Есть! – отбежал на пару метров, рухнул на колено, взял под наблюдение свой сектор.

Съехал Платон, метнулся в обратную сторону, перевалившись через проржавевшую двутавровую балку, что-то грозно проорал, выставил ствол «ПП-91» в предрассветную хмарь.

Глеб съезжал третьим – обнял перчатками металлизированный трос, голова закружилась от избытка кислорода и холода (вот оно какое, наше лето!), – и сразу выдуло порывом ветра страх из организма, адреналин хлестнул в кровь! Какой-то мимолетный азарт, временно поднялось настроение… и в следующий миг он уже сбрасывал с себя лямки, отправляя сиденье обратно. И обострились все чувства – слух, зрение, интуиция. Палуба контейнеровоза покачивалась от умеренного пятибалльного шторма. Волны бились в правый борт, но отбойные козырьки предохраняли палубу от попадания брызг. Уже светало, свет фар становился неактуальным, хмурые тучи беспорядочными колоннами двигались на север, к американскому побережью, которое в приснопамятные времена было русским…

Он отбежал от точки приземления, стащил с себя рюкзак, отбросил в сторону – не пропадет. Присел на колено, принялся осматриваться. С заунывным причитанием:

– Море волнуется раз, море волнуется два… – съехал Никита, сел на корточки, расправил объятия, и через пару секунд в его загребущие лапы с тоскливым причитанием съехала Даша Ольшанская в развевающейся штормовке и надвинутой на уши шапочке. – Замри, морская фигура, – коряво закончил он считалку и засмеялся. – Эк вас вштырило, девушка, – у вас такая милая перекошенная улыбка, вам так идет улыбаться…

– Да уйдите вы от меня… – хныкала Даша, выпутываясь из его неловких объятий.

Уже рассветало, появлялась слабая видимость. По личику девушки растекалась покойницкая бледность, и снова у Глеба мелькнула мысль, что женская фигура в данной обстановке выглядит довольно странно. Неважно, что в контейнере, неважно, в какой компании она трудится и на какой должности, но… неужели мужчины не нашлось в пару к Котову?

– Я вам не нравлюсь, – со вздохом резюмировал Никита, ставя девушку вертикально, и начал растворяться в сизой мгле, из которой вскоре донеслось с укоризненными нотками: – Подумаешь, я и не готовился к тому, чтобы вам понравиться…

Спустился Котов, раскачиваясь, как на тарзанке, выбрался из лямок, куда-то повалился, шумно отдуваясь – голова у человека закружилась. Последним десантировался Вадик Морозов – весьма расстроенный тем обстоятельством, что он всегда оказывается последним.

Вертолет ревел над головой, расшвыривая потоки воздуха – он прижимал людей вниз, не давал поднять голову. Красно-белое брюхо покачивалось над палубой.

– Улетай! – махал ему Крамер, ловя свой убегающий рюкзак. – Улетай отсюда к чертовой матери! Чего он не улетает, Глеб?!

– Привяжем к нему шарики, и он улетит? – захохотал из-под разбитой опорной стойки Никита.

Обстоятельному пилоту нужно было убедиться, что все люди спустились, не оставили чего-нибудь важного. Убедившись, что все в порядке, он повел машину вверх – вертолет красиво развернулся, сделал вираж по дуге и, прерывисто треща, начал удаляться на запад. «Сделали дяде ручкой и забыли», – подумал Глеб, наблюдая за тающей в пасмурной дымке машиной.

Он снова ощущал нервозность. Возвращались неуверенность, злость на самого себя. «А ведь если эта «шаланда» потонет, то нам каюк, – неожиданно подумал Глеб. – Как всегда – хоть что-нибудь, да не предусмотрели. Могли бы надувную лодку оставить ради приличия».

На востоке неохотно светало, тучи, сгустившиеся на российской стороне, уже не казались такими черными и безнадежными. Дул холодный ветер, гоня по океану стада белых барашков. Глыба контейнеровоза дрейфовала на северо-восток, скрипя и покачиваясь. «Такое ощущение, что мы на астероиде, – мелькнула мысль, – который неумолимо приближается к Земле».

Он встал, взяв автомат на изготовку, дал виток вокруг оси. С кем воевать, интересно, собрался? С призраками старого контейнеровоза? Металлический пол под ногами гнулся и подрагивал. Поскрипывали остатки крепежных механизмов. Метрах в семидесяти возвышалась зияющая пустыми глазницами трехэтажная надстройка – наверху, по всей видимости, кокпит и навигационный мостик, ниже – пультовая, пост управления, или как там его… Еще ниже – бытовые помещения корабельного руководства… Он всматривался вдаль – сплошной вздымающийся океан, никакого намека на сушу. Видимо, до встречи с островами, на которые несет «Альбу Майер», еще достаточно долго – в противном случае не стали бы так рисковать, оставляя группу спецназа наедине с неизвестностью…

Спецназовцы поднимались с колен, осматривались. Вступать в перестрелку здесь, похоже, было не с кем. Привстал Котов, тоже начал с любопытством озираться.

– Сидите, – предупредил Глеб, – встанете, когда разрешим. И не кривитесь, Котов, это связано, прежде всего, с вашей безопасностью. Сядьте рядом с вашей спутницей и не отсвечивайте. Кстати, где она?

Раздался характерный звук исторгаемой желудком рвотной массы. Заворошилось что-то под отбойным козырьком, прорисовалась исполненная страдания женская мордашка. Даша стояла на коленях, шатнулась, теряя равновесие, уперлась ладонями в ржавый металлический лист. Похоже, ее здорово мутило.

– Боже правый, у вас еще и морская болезнь, Дарья, – посетовал Глеб, подходя к ней и протягивая руку. – Давайте я вам помогу.

Она не стала отказываться от помощи, хотя и смотрела на майора спецназа с нескрываемой нелюбовью. Оперлась на руку, привстала. Он отвел ее к Котову, усадил, прислонив к двутавровой балке. Она закрыла глаза, стала размеренно дышать, избавляясь от тошноты.

– Глеб Андреевич, это самое… – подал голос Вадик Морозов.

– Ну что? – он раздраженно вскинул голову.

– Я только спросить… – смутился молодой офицер и как-то выразительно кивнул на носовую часть судна. Ах, ну да, там же что-то «шевельнулось»…

Трое остались с гражданскими – всматривались в серые хляби, укрывшись в «складках местности». Глеб сместился к левому борту, нарисовав Вадиму знаками, чтобы «отзеркаливал». Не имел он желания насмехаться над человеком, которому что-то показалось. Вадик пусть и молодой, но не первый год в спецназе – наблюдательный, на зрение не жалуется, могло и впрямь что-то «шевельнуться». Пригнувшись, он перемещался вдоль борта, перебираясь через проржавевшие преграды – разбитые твистлоки – запирающие элементы крепления контейнеров, проеденные коррозией направляющие из стального профиля. Машинально перегнулся через борт – восемь метров до пенящейся воды, высоковато, «третий этаж», однако… На носовую палубу когда-то имелся проход, но сейчас его перекрыла рухнувшая загородка, из которой торчали рваные пучки арматуры. Он подался в обход, перелез через ворох бесхозного кабеля, поднялся по короткой скрипучей лестнице… и соленые брызги попали в нос, защипало глаза – волна, ударившая в левый борт, нашла свою жертву. Он перебирался через обломки, вздыбленные фрагменты настила, ориентируясь на остов радиомачты. Насколько можно было судить, посторонних на полубаке не наблюдалось… Но вот метнулась справа тень, раздался металлический грохот, что-то покатилось! Глеб присел – и тут же над хаосом металлических изделий воздвиглась моргающая голова Вадика Морозова. У парня, похоже, возникли проблемы с «отзеркаливанием».

– Ты чего? – не понял Глеб.

– Ничего, Глеб Андреевич, – огрызнулся лейтенант. – Сам в себя сзади врезался. Да живой я, все в порядке, упал немного…

– Запиши это в личные достижения, – усмехнулся Глеб. – Убедился, Фома неверующий, что здесь все чисто?

– Не считая вон того люка, – кивнул Вадим и перебежал поближе к рифленому стальному листу, снабженному приваренной рукояткой и двумя солидными скобами. И снова Глеб почувствовал сухость в горле. Возможно, на этом плавучем призраке и не было посторонних (хотя еще вопрос, кто здесь посторонний), но что-то с этой грудой металла было не в порядке. Они подкрадывались к плохо закрепленной, поскрипывающей крышке, как к вражескому доту, в котором засел пулеметчик. Вадим присел, повинуясь беззвучному приказу, осмотрелся, облизнул губы, взял на изготовку «Кедр». Глеб рванул крышку. Она оторвалась от палубы на несколько сантиметров и застопорилась. Он всунул в щель обломок радиомачты – кусок трубы сантиметра три толщиной, просунул внутрь, нажал. Крышка люка оторвалась с душераздирающим скрежетом – а вместе с ней разболтавшийся штыревой засов. Из люка на заглянувших в бездну спецназовцев смотрела убийственная темнота…

– В общем, понимай, как знаешь, Вадик, – осмыслив ситуацию, усмехнулся Глеб. – Либо всё тебе померещилось и этот люк всегда был закрыт изнутри, либо кто-то спустился и запер его за собой. Не знаю, как тебе, а лично мне первый вариант нравится больше.

– Гранатой попробуем? – Вадик потянулся к закрепленному на бедре подсумку.

– Сдурел? – испугался Глеб. – Да тут малейший дисбаланс, выведем эту штуку из равновесия – и потонем же на хрен…

Вадик извлек из подсумка не гранату, а фонарь в резиновой оплетке, опустился на колени и осветил уходящий в недра судна проем, из которого ощутимо тянуло кислым и невкусным. Проход, очевидно, не для общего пользования – ржавый растрескавшийся короб, приваренные ступени, перила – попробуй догадайся, что там за изгибом…

Они вернулись на грузовую палубу, немного озадаченные и пожимающие плечами. Люк на всякий случай завалили хламом, а сверху упрочили обломком штанги радиомачты. Их встречали хмурые взгляды сослуживцев, занявших на палубе круговую оборону. Исподлобья таращился молчаливый Котов. Облизывала губы и моргала Даша – шапочка сбилась на затылок, показалась челочка, слипшаяся от пота. Возникла иррациональная мысль, что, похоже, никому из присутствующих, включая гражданских, не хочется спускаться в трюм. Снова возникало сопротивление неизученной природы, ныла голова, интуиция пыталась пробиться до мозга через толщину лобной кости…

– Ты можешь еще, конечно, помолчать, Глеб, – проворчал надувшийся Никита, – но мент уже не родится, так и знай.

– У командира мысли, – рассудительно изрек Платон. – И он их думает, итить его…

– Ага, – согласился Никита. – Время от времени мы все пытаемся думать.

– Подъем, золотая рота, – ворчливо бросил Глеб. – Любите вы, парни, отдыхать – до того, как устанете. И языками чешете, когда не надо. Крамер – остаешься со штатскими. Остальным – оставить все лишнее, и за мной.

Зачистка шкафута и надстройки отняла довольно долгое время. Даже здесь – на открытом пространстве – хватало потайных закутков. Открытые участки чередовались наслоениями железа и фрагментами погрузочно-подъемных устройств, которые концентрировались в основном на корме и носу. Разбитый вдребезги поворотный кран – валялись оторвавшиеся друг от друга секции. По одному перебегали к надстройке, просачивались внутрь. Надстройка представляла собой возвышение в три яруса, растянутое в ширину от борта до борта (минус незначительное пространство для прохода), и в глубину порядка пяти метров. Внутри царило запустение – как и следовало ожидать. Два прохода в трюм – они открывались, но с трюмом пока решили подождать. Короткие коридоры, лестницы с перилами, помеченные пятнами ржавчины. Несколько бытовых помещений – что-то вроде кают-компании, где все изрядно пропылилось и куда уж точно давненько не ступала нога человека. Заплесневевший экран телевизора, полужесткие диваны, пустой бар, осколки на полу, голые кровати в соседнем помещении (и в голове немедленная зарубка: почему, собственно, голые? Где белье, покрывала?). В каюте капитана сохранилась обстановка – лакированные панели еще не отвалились, постель была аккуратно заправлена, но посреди покрывала красовалось огромное ржавое пятно, под кроватью валялись обломки потолочного покрытия, а над головой зияла дыра, из которой торчали порванные по сварке элементы перекрытий и обрывки кабелей. Выше на посту управления сохранился относительный порядок. Вытянутое помещение по всей длине надстройки, шкафы с автоматикой, провода и кабели, заросшие плесенью, опутывали стены. Две лестницы на капитанский мостик – поднимались синхронно, попарно, прощупывая и осматривая каждый метр пространства. Кокпит представлял собой жалкое зрелище, и сразу стало понятно: даже запустив дизельный двигатель, обрести власть над грудой железа под названием «Альба Майер» уже нереально. Такое впечатление, словно в центр капитанского мостика вонзился артиллерийский снаряд. Свернутый штурвал, раскуроченные панели управления, опрокинутые тумбы с аппаратурой. Спецназовцы бесшумно обтекали препятствия, стараясь ничего не трогать. Вадим присел на корточки, уставился на засохшее бурое пятно на полу, на разводы того же цвета на соседней тумбе. Прикоснулся пальцем к пятну, зачем-то потер его, понюхал.

– Кровь, – компетентно заметил Платон, проскальзывая мимо.

– Человеческая? – удивленно поднял голову Вадим.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Лодырев, – может, куриная. Естественно, человеческая, чудак-человек. Люди здесь гибли и получали ранения, неужели не ясно? Смотрите, мужики. – Он тоже пристроился на корточки и коснулся двух округлых отверстий в жестяной дверце тумбы. Осторожно приоткрыл ее, облегченно крякнул, не обнаружив за дверцей ничего интересного. – По ходу, тут шли напряженные бои с переменным успехом, парни, стреляли, между прочим, из автоматов. Странно, е-мое, нет? Ну, выжили после всех этих катаклизмов, так чего пулять-то друг в дружку? Не иначе охренели от потрясения, крыша поехала…

Невольно подобрались – согласно имеющейся информации, таинственный груз сопровождали уполномоченные сотрудники охранной фирмы, вооруженные автоматическим оружием. Сомнительно, что по итогам пятнадцати месяцев они еще бегают тут со своими автоматами, но чем черт не шутит…

– А теперь внимание сюда, – как-то глуховато произнес Никита и тоже присел на корточки. Взорам собравшихся спецназовцев предстало очередное зрелище из разряда «хрен знает, что это такое». Между разоренным пультом управления, из которого торчали обрывки схем и проводов, и штурвалом, напоминающим свернутый нос, пол был усеян цементной крошкой, осыпавшейся с прохудившегося потолка. И на этой крошке практически идеально отпечатался след мужского ботинка сорок третьего размера. И самое противное, что этот след был… не такой уж старый. Глеб примостился рядом с Никитой – он давно уже дал себе зарок, что нужно стоически относиться к странностям этого судна и голосам из подсознания. Экспертом он не был, но определенно этот след оставили недавно – кромки в углублении протектора еще не осыпались, не сгладились. Покосившись по сторонам, он обнаружил отпечаток второй ноги (это был не одноногий капитан Сильвер) – менее заметный, но такой же материальный. Кто-то совсем недавно стоял на капитанском мостике и зорко смотрел вдаль…

Спецназовцы затаили дыхание и как-то исподлобья уставились друг на друга. «Летучий» контейнеровоз поскрипывал и кряхтел. Порывистый ветер влетал в разбитые окна, проникал во все углы, забирался за шиворот. Черт… Глеб резко распрямился в полный рост. С высоты надстройки распахнулся зловещий вид. Небо от края до края затянули косматые тучи, океан вздымался и раскачивал никчемную массу железа. С капитанского мостика просматривался полубак, обломок радиомачты, перекрывший люк. Под ногами вспучивалась грузовая палуба… Глеб облегченно перевел дыхание – с людьми, оставшимися снаружи, был полный порядок. Котов и Даша сидели рядышком, закрытые от ветра опорной стойкой для крепления «стандартизированной многооборотной тары». Они не касались друг друга. Даша куталась в свою штормовку, прятала лицо в коленях. Котов вертел головой и как-то нервно поглядывал на часы. На концерт опаздывал? Крамер расположился особняком, автомат лежал на коленях. Он быстро вычислил наблюдателя в верхней части надстройки и начал подавать нетерпеливые знаки: дескать, хватит любоваться на красоты, пора и честь знать… Глеб послал ответную «телеграмму»: мол, все под контролем, а спешка нужна лишь в тех случаях, которые давно описаны…

Сверху хорошо просматривались люковые закрытия в центральной части палубы и съезд в трюм, прикрытый смыкающимися створками. Когда они находились на палубе, эти объекты не очень бросались в глаза. С мерами предосторожности спецназовцы покинули надстройку, отправили Никиту в охранение, а сами исследовали кормовую часть, обнаружив там еще парочку закрытых люков. Выводы не напрашивались – состояние этих люков могло означать все, что угодно. Но напряжение росло. «Глаза у вашего страха велики, – бормотал, стараясь казаться невозмутимым, Платон, – тому следу уже в обед сто лет. Ну, конечно, были когда-то здесь живые, да кончились, блин… Вы что, не понимаете, мужики, больше года болтаться по волнам – да тут только призраки и остались, и то они вряд ли сохранили свои эксплуатационные качества…»

По большому счету, Платон был прав. Они пробороздили носом всю надстройку и ни разу не видели емкостей с питьевой водой. Лишь несколько пустых полиэтиленовых баков – парочка таковых валялась под лестницей, еще один, изрезанный ножами, был отмечен в кают-компании. Возможно, имелся танкер в одном из трюмов в районе кубриков, но все равно – емкость его неизвестна, а пятнадцать месяцев блуждания по океану – практически вечность…

Съезд в трюм оказался заперт – автоматика не работала, ручного привода для тяжелых створок не было, а если и был, то где его искать? Они отбрасывали люковые закрылки в центральной части палубы – металл проржавел, упорно сопротивлялся. Прибежал Крамер – помочь своим. И сильно пожалел – он с трудом отодрал створку люка, когда свирепый порыв ветра пронесся по палубе, и его едва не придавило тяжелой створкой! Ахнув, товарищи бросились спасать коллегу, а когда выяснилось, что Крамер отделался легким испугом, посыпались шуточки: мало каши ел, не носи фанеру в ветреный день… И вновь обнажилось черное нутро, изъеденное прожорливым грибком. Пахнуло тяжелым духом – и Вадим, имеющий привычку лезть, куда не просят, отшатнулся, зажал нос. Лестница прогнила, но человеческий вес, в принципе, выдерживала. Глеб спустился на полкорпуса, светя фонарем. Стены в разводах, проход закрыли рухнувшие трубы с массивными вентилями. Коридор был узок и явно имел техническое назначение. Глеб замешкался, он напряженно прислушивался к ощущениям. В узких проходах особенно не развернешься. Если допустить – ну, чисто так, гипотетически, – что призраки, обитающие в недрах контейнеровоза, способны устроить засаду, то лучшего места не придумаешь…

– Ну что, Глеб Андреевич? – В голосе Никиты звенела натянутая струна. – Войдем такие, с балалайками?

Глеб колебался, угрюмо смотрел, как подходят, опасливо ежась, Котов и Даша.

– Послушайте, майор, может, достаточно этих ваших перестраховок? – недовольно вопросил Котов. – Неужели вы всерьез полагаете, что на судне остался кто-то живой, способный оказать сопротивление вам и вашим людям? Побойтесь Бога, это полная чепуха. И зачем им оказывать сопротивление? Если вы не намерены сопроводить нас вниз, мы с Дарьей Алексеевной сделаем это сами, и черт меня побери, если вы сможете нам помешать! – Котов осмелел, глаза поблескивали от страха, но ноздри шустро раздувались. – Прекращайте тянуть резину, майор! Мы хотим убедиться, что курируемый нами объект находится в сохранности либо, наоборот… – он покосился на вздрогнувшую Дашу и оборвал свою пламенную речь.

– А мы хотим, чтобы вы заткнулись, Котов, – без особой агрессивности обронил Глеб, – и не мешали нам выполнять свою работу. И предупреждаю: если кто-нибудь из вас займется несанкционированной деятельностью…

Он повел свою команду на полубак – к заваленному мусором люку. Необъяснимое чувство подсказывало, что этот путь наименее чреват. Они просачивались по одному в чрево контейнеровоза, включали фонари, передергивали затворы. Такое ощущение, что спускались в заброшенное подземелье под большим мегаполисом…

В первую очередь насторожили запахи. Пахло тленом, ядовитой ржавчиной, тяжелой, застоявшейся сыростью. Воздух был сперт, и чем дальше они отдалялись от люка, тем тяжелее и зловоннее делалась атмосфера. Очевидно, это тоже был один из технических коридоров, не имеющих непосредственной связи с трюмами. Но что-то подсказывало, что рано или поздно все дороги приведут в трюм… Переплетения ржавых труб, гидравлической аппаратуры, огромные стояки, прорезающие потолок, сварные жестяные кожуха – и узкий петляющий проход между этими «доисторическими» нагромождениями. Коридор имел логическое завершение, воздух становился свежее, забрезжила галерея с двумя отдаленными друг от друга лестницами. Спецназовцы выскальзывали по одному на открытое пространство, рассредоточивались, держа автоматы наготове. Гражданские не лезли поперек, пыхтели за спиной, придавленные мрачностью окружающих реалий. Под галереей находилось что-то вроде мастерской – верстаки, стеллажи, станки для обработки металла, горы разбросанного металлического мусора. Просматривалась приоткрытая дверь – а за дверью непредсказуемая чернота, означающая, по всей видимости, проход в трюм…

Спускались по одному, ощупывая рифленые ступени. Крамер сместился дальше по галерее, начал осваивать параллельный спуск. За ним подался Вадик Морозов…

Инцидент случился, когда практически все уже сошли вниз и пробивали дорогу через разбросанный по полу хлам. Испуганный вскрик, затряслись дряблые перила, и кто-то повалился, гремя амуницией. Сдавленно охнула Даша, Глеб схватил ее за плечи, насильно усадил на корточки. Он видел, как поблескивают ее глаза, чувствовал, как дрожит тело под ворохом одежд. Спецназовцы рассыпались, попадали.

– В чем дело? – сорвавшимся голосом прошипел Глеб.

– Это я… – простонал из темноты Вадик. – Слушайте, я не нарочно, меня кто-то за ногу схватил, честное слово… Нога застряла, помогите…

Глеб полз, извиваясь, осветил место происшествия, машинально отбрасывая в сторону руку с фонарем. Если будут стрелять, то на свет… Вадик корчился на лестнице, лодыжка застряла в узком пространстве между ступенями. Глеб осветил черноту под лестничным пролетом, еле сдерживаясь от соблазна резануть по ней очередью. Под лестницей валялись какие-то железные коробы, обломки труб, крошка на полу. Пространство слишком низкое, человек там не встанет даже на корточки. Он может, конечно, протиснуться, если он червяк… Прыгающий свет выхватывал из мрака трубы, соединенные фланцевыми муфтами, черную нишу, в которой что-то капало. Атмосферно, нечего сказать…

– Чисто… – свистящим шепотом возвестил Глеб. – Вадик, ты чего пургу несешь? Ты только и делаешь, что падаешь…

– И что мне теперь, пол сменить? – злился угодивший в ловушку боец. – Да клянусь, Глеб Андреевич, меня за ногу схватили – ну, не мог же я сам так ногу подвернуть… Помогите, черт побери, вытащите меня…

– Ну, все, поперлась гора к Магомету, – заворчал Никита и потащился вызволять товарища из неприятностей. А Глеб тем временем прополз под лестницу, еще раз внимательно изучил предельно суженное пространство. Нет, нереально там протиснуться человеку. Разве что теоретически, извиваясь, как червяк, между этими трубами…

– Ты в порядке? – ворчал Никита, отгибая пружинящие ступени.

– В порядке… – кряхтел Вадим, сползая к основанию лестницы и судорожно пытаясь принять естественную позу. – В каком-то хреновом, случайном, но порядке… Клянусь вам, мужики, не мог я сам упасть… Как схватило меня что-то, да как потащило…

– Штырь тут торчит, – невозмутимо поведал Крамер, осветив лестницу, – Обычный металлический штырь. За него ты, Вадик, и зацепился – и нечего тут обстановку нагнетать сверх положенного.

– Согласись, что накосячил, – проворчал Платон.

– Не соглашусь, – пристыженно бурчал Вадим, ощупывая пострадавшую ногу. – Если соглашусь, то еще больше накосячу… Ну, в натуре, мужики, все это очень странно – я же не идиот, чтобы штырь не отличить от руки…

Остался осадок на душе. Популярно объяснив помрачневшим бойцам, что это ОН имеет право на ошибку, а остальные не имеют, Глеб приказал двигаться дальше, и бойцы по одному просачивались в грузовой трюм, рассредоточивались у стен, залегали…

Внутренности контейнеровоза производили впечатление. На мгновение забывалось, что это всего лишь судно, плывущее по океану по воле волн. Не покачивайся пол под ногами, не издавай вся эта гигантская стальная рухлядь протяжных старческих кряхтений, можно было вообразить, что люди оказались в подземелье. Громадное объемное пространство, с высотой потолков не менее пяти метров, уставленное стандартными двадцатифутовыми контейнерами. Многие были сорваны с опор, наезжали друг на дружку. Судно явно перемещалось с недогрузом – контейнеры располагались в один ярус вместо двух, – сиротливо мерцали вертикальные направляющие для установки контейнеров сверху друг на друга (так называемые cell guides). Свет фонарей добивал до потолка, ощупывал ближайшие контейнеры, опорные направляющие (относительно неплохо сохранившиеся, в отличие от тех, что наверху). Просматривался фрагмент межпалубного пандуса. Отметилась характерная и не очень-то приятная деталь: большинство контейнеров, из тех, что попадали в зону видимости, были вскрыты…

– Котов, вы меня слышите? – прошептал Глеб.

Шевельнулась фигура, сидящая на корточках у него за спиной.

– Я вас даже вижу, майор…

– Где находится ваш чертов контейнер?

– Он еще ниже, майор, под нами, – там есть еще один грузовой трюм. Но мы не сможем прямо отсюда спуститься – видите, контейнеры сбились в кучу, перегородили спуск. Нужно пройти вдоль всего трюма, воспользоваться противоположной лестницей…

Как это мило… Но все равно они обязаны обследовать эту махину, прежде чем делать предварительные выводы о наличии живых существ. Несколько минут они прислушивались к посторонним звукам. Только злость аккумулировать – здесь ВСЕ звуки были посторонние! Три ряда контейнеров, четыре прохода (между стенами и крайними рядами оставалось свободное пространство порядка метра). Подсадили Вадима, отправив его с фонарем по крышам, а каждому из оставшихся достался собственный проход. Глеб шел по правому центральному, обнажив все чувства. Палец на спусковом крючке, на лбу поворотный фонарь, нервы на пределе… Временами он оглядывался, убеждался, что «приданные» личности не отстают, снова зорко водил глазами. Где-то наверху поскрипывал Вадим, перепрыгивая с контейнера на контейнер. Практически все стальные короба в этой части судна были вскрыты. Видимо, те, кто выжил после катаклизма пятнадцатимесячной давности, искали еду. Но вряд ли ее нашли. Машинально отмечался характер груза: где-то валялись выброшенные ящики с оргтехникой, какая-то мебель, тюки с одеждой, прочные полиэтиленовые мешки с чем-то сыпучим – судя по размерам мешков, не наркотики, а удобрения… В нескольких контейнерах стояли машины, японские мотоциклы, другие до отказа были набиты запчастями, разобранными кроватями, ортопедическими матрасами. Он где-то читал, что в подобном контейнеровозе однажды перевозили целое судно водоизмещением пятьдесят тонн – разобрали на части, упаковали в контейнеры, доставили морским, а потом железнодорожным транспортом в порт назначения, собрали заново…

Протяженность грузового трюма была не менее восьмидесяти метров. Прошло минут пятнадцать, прежде чем спецназовцы начали собираться на противоположной стороне – у короткой лестницы, вздымающейся к очередной галерее, огороженной разболтанными перилами. Происшествий не было, за исключением засохшего пятна крови, в которое, в силу «незрячести», вступил Платон. Да еще Крамер, прибывший последним, неохотно признался, что всю дорогу ему мерещилось, будто за ним кто-то идет. Неприятное чувство сверлило затылок, лично он никого не видел. Чушь все это! Несколько раз он делал остановки, прятался, поджидая в засаде «невероятного» противника, – никого не увидел! Нет на судне посторонних, просто у страха глаза по полтиннику!

– Мы можем спуститься прямо здесь, – пробормотал Котов, показывая на лестницу, извивающуюся вниз. – Под нами нижний трюм…

– Почему вы так торопитесь, Котов? – неласково бросил Глеб. – Лично я считаю, что если за год с хвостиком с вашим грузом ничего не случилось, то лишние полчаса уже ни на что не повлияют, верно? Наберитесь терпения, мы должны осмотреть бытовые помещения и машинное отделение.

Котов раздраженно дернулся, но тут его за рукав схватила Даша, принялась что-то тихо выговаривать, давая понять, что «общая» бестолковость характерна не для всех представительниц слабого пола. Несколько фигур с автоматами наперевес просочились в относительно просторный коридор, отделанный стеновыми панелями. Судя по всему, здесь находились каюты членов экипажа. Добротные двери, обросшие плесенью плафоны на потолке. Отдельные двери были заперты, и возникла мысль: если тут было царство голода, то выжившие обязаны были вскрыть все помещения, где теоретически могла находиться еда. Особым изыском и кубатурой местные кубрики не отличались – небольшие квадратные мешки, отделанные теми же панелями, откидные столы, подвесные кровати на растяжках, вроде тех, что используются в поездах. Незначительная бытовая мелочь – пустая пластиковая и жестяная тара, почерневшая от времени разовая посуда, какие-то тряпки, одеревеневшие носки. В прикроватной тумбочке валялся мятый покетбук из серии дешевых детективов, початый блок сигарет, вполне «ходячие» часы, упаковка зубочисток, фото полненькой, но миловидной барышни, снятой на фоне новенькой «Лады Калины».

Сильно озадаченные, как-то глуховато переговариваясь, спецназовцы покидали кубрики. Что-то странное происходило в этом месте с акустикой. Голоса звучали глухо, вибрировали, доходили с задержкой – как будто пробивались сквозь кисельную массу. «Такое ощущение, что общаемся через социальную сеть», – пошутил Никита.

В кормовой части располагалось машинное отделение. Мысленно напевая: «Говорят, не повезет…», Глеб уже направился к двери, махнув своим ребятам, чтобы следовали за ним, как вдруг что-то щелкнуло под черепной коробкой! Он встал как вкопанный, колючий еж пополз от желудка к горлу, и горькая желчь скопилась во рту. И остальные встали, навострили уши… Поскрипывал потолок над головой – монотонно, ритмично, словно кто-то там ходил, и не просто так ходил, а с целью – подействовать спецназовцам на нервы! В горле пересохло – а ведь там действительно кто-то ходил! А если нет, то иллюзия была просто убивающая! Это судно являлось источником всевозможных звуков, но звуки были спонтанные, не связанные между собой – то ветер утробно рокотал и посвистывал в щелях, то бились и катались под воздействием ветра незакрепленные предметы, то от качки скрипели суставы судна. А этот звук звучал размеренно и однозвучно – несколько шагов в одну сторону, пауза, несколько шагов в другую…

И вдруг все резко прервалось. Настала тишина – только мурашки продолжали расползаться по коже, унижая славный образ бойца российского спецназа.

Платон начал остервенело прочищать пальцем ухо – показалось, или чё…

– Что там над нами? – Глеб повернулся к притихшим и слегка позеленевшим «штатским».

– Надстройка… – сглотнув, пробормотал Котов.

Совершенно правильно. Та самая надстройка, которую они не так давно зачистили…

– Мне кажется, нас пугают, или чё… – задумался вслух Платон.

– И, надо признаться, испугали, – натянуто улыбнулся Никита.

– Да чушь все это, – поморщился не верящий ни в чертовщину, ни в фантастику Крамер. – Мало ли что там скрипело. Тут постоянно что-то скрипит, шуршит и бухает…

– А у меня имеется версия, – сделав соответствующее лицо, сказал Никита.

– Связанная с привидениями? – догадался Глеб.

– Точно, – несколько обескураженно кивнул Никита. – А чего вы хихикаете, мужики? В старых английских замках этого добра, между прочим, как старых «АКМ» на наших складах. Люди умирают, а души их остаются по ряду причин на этом свете – ну, задерживают их незавершенные дела, – превращаются в привидения и пугают людей разными звуками и поступками. Живых на корабле, понятно, не осталось – ну, не живут люди так долго без еды и питья, а вот души неприкаянно блуждают и гонят да пугают чужаков вроде нас…

– А трупы-то где? – не понял Глеб. – В этом, блин, старом английском замке?

– А я знаю? – резонно вопросил Никита. – Походим еще – глядишь, нарвемся на парочку-другую.

– Ладно, – шевельнулся Глеб, выбираясь из оцепенения, – будем считать, что успокоил, ученый ты наш.

Машинное отделение располагалось позади трюмного хозяйства и помещений для членов экипажа. Здесь практически не было разрушений, но запустение царило полное. Из темноты выползали устрашающие проржавевшие агрегаты, котлы для обогрева судна, сложносоставной дизель-генератор, топливные и пожарные насосы, воздушные компрессоры, трубы системы кондиционирования воздуха, главный и вспомогательные двигатели. Спецназовцы просачивались в узкие проходы между узлами, осматривали каждый клочок пространства. На полу валялись какие-то древние окурки, ворохи промасленного тряпья, осколки разбитых бутылок.

Возвращаться к верхней внутренней палубе не пришлось – за машинным отделением обнаружилась винтовая лестница. И снова мурашки ползли по коже – и чем ниже в чрево монстра спускались люди, тем сильнее их знобило. И не только от холода (хотя и холод у самого днища пробирал до костей). Глеб чувствовал, как волосы шевелятся под шапкой, предательский страх украдкой забирается в душу. Он устал анализировать свои ощущения. Это не был «классический» страх, вызванный событиями, персонами или той же неизвестностью. Создавалось впечатление, что страх навязан со стороны – в чем нет ничего невозможного, если немного знать физику. Простейший генератор инфразвука направленного действия – не слышимые ухом колебания от ноля до двадцати герц. И самая убийственная частота – семь колебаний в секунду, частота, резонансная для организма. Меняются альфа-ритмы сердца, рушится нервная система, приступы паники чередуются трусливым ступором, человек превращается в запуганное животное – и физику явления абсолютно не трогает, что у человека награды за мужество и нужно еще поискать такой образец самообладания…

Бред какой-то!

Люди расположились под лестницей, выключили фонари, чтобы не привлекать к себе внимания. Темнота царила колючая, и чувствовалось, что из этой темноты на людей что-то давит. Глеб упорно пытался сосредоточиться. «Давили», безусловно, контейнеры, которые громоздились у них под носом. В этой части судна ощущался сильный дисбаланс – до затопленной кормы было рукой подать, и возникало ощущение, что какой бы незначительной ни оказалась пробоина, но рано или поздно уровень воды начнет подниматься (если уже не поднимается), и «Альбу Майер» поджидает славная участь «Титаника». И при этом сомнительно, что у нее на палубе будет играть оркестр…

Глеб еще не достиг такого уровня мастерства, чтобы видеть в темноте, но по звукам и дыханию мог ориентироваться. Он сдал назад, завис над съежившимся комочком, издающим сиплые звуки. Поднял руку, отыскал вибрирующее плечо.

– С вами все в порядке, Даша?

Девушка на миг замерла: дескать, что это было? И снова начала подрагивать.

– Вы что-то хотели спросить, майор? – пахнула жаром темнота.

– А разве я не спросил? – Ох уж эти сложности в общении с женщинами. – Вы сильно испуганы, Даша, я правильно подметил? И не только вы, а также ваш спутник, мои подчиненные и их командир. Мне кажется, вы догадываетесь, с чем это может быть связано. Или я не прав?

– Послушайте, майор… – недовольно заворочался в темноте Котов.

– Превышаю свою компетенцию, хотите сказать? – злобно выплюнул Глеб. – Знаете, Котов, больше всего на свете я терпеть не могу, когда меня водят за нос – начальники, навязанные спутники и тому подобные сомнительные личности. Предлагаю не ссориться. Понимаю, что вы сами оказались в затруднительном положении и вряд ли имели выбор, когда вас сюда отправляли. Даже допускаю, что вас подставили. Почему бы нам, в конце концов, не начать сотрудничать? Вы перестаете скрытничать, а мы, владея информацией и зная, с чем имеем дело, имеем реальную возможность позаботиться о вашей безопасности. Итак, уважаемые, ответьте всего на один вопрос – ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Даша собиралась что-то сказать, уже напряглась, и тут Котов – Глеб не видел этого, просто почувствовал – то ли коснулся ее, то ли передал какую-то мысленную «молнию» – и она снова съежилась, замкнулась.

– Майор, поверьте, меньше всего мы хотели бы с вами ссориться, – в вибрирующем шепоте Котова послышалось что-то миролюбивое, – но черт нас побери, если мы сами понимаем, что происходит на судне, которое провело в океане пятнадцать месяцев. Мы так же растеряны, как и вы. У нас единственная задача – выяснить состояние груза и доложить руководству компании. Может, лучше поспешим, майор, не будем усугублять эти бессмысленные разговоры и поступки? Восемьдесят метров, и мы у цели. Выполняем работу, вызываем базу – и сваливаем из этого очаровательного местечка…

Он не мог насильно выбивать из них показания. Бог им судья. Каждый в меру сил выполняет свою работу – какой бы абсурдной она ни казалась. Они передвигались по трюму короткими перебежками – периодически включая фонари. Возможно, Котов был прав – до цели считаные десятки метров, пусть эти двое выполнят свою работу, и прощай, летучий контейнеровоз. Плыви себе с Богом в свою Америку, пока береговая охрана не потопит из орудий (зачем американцам такое счастье?). Он словно прорывался через зыбучий песок – и его сопротивление с каждым метром становилось ожесточеннее. Манная каша в голове, наваждение оплетало. В какой-то миг он прислонился к контейнеру, видение включилось в мозгу: под ногами трясина, и если наступит – уйдет в нее с головой и уже не выплывет… И ведь действительно испугался, отпрянул назад, едва успев занести ногу. Затряс головой, выколачивая наваждение. Обхватил покрепче цевье «Кедра», ринулся вперед, словно на колючую проволоку…

– Командир, здесь «двухсотый»! – выкрикнул из соседнего ряда Крамер… и сразу иссяк наступательный порыв, Глеб остановился, завертел головой – не вытекающая ли из первой галлюцинация?

– Причина смерти?

– Не заплатил врачу, – хохотнул откуда-то из мглы Никита. – А что я тебе говорил, командир? Вот и пошли трупаки – а над нами их бестелесные сущности витают и пакостят чужакам…

Пройти мимо такой находки спецназовцы не могли. Сходились со всех сторон, поводя фонарями. Находка представляла интерес – хотя бы по той простой причине, что погиб этот несчастный не от голода и обезвоживания, а от автоматной очереди в грудь, причем случилось это довольно давно. Тело разложилось и истлело, запах смерти практически не ощущался, да и температура здесь была почти как в холодильнике. Труп валялся в боковом проходе между контейнерами, и просто «повезло», что Крамер его заметил. Обтянутый синеватой кожей скелет с оскаленным ртом – в нем явно не хватало зубов для полного комплекта. Грудная клетка разорвана свинцом, но убили его не здесь – засохшей крови под трупом не было. Судя по одежде – полинявшим мешковатым штанам и форменному жакету – это был один из членов команды.

– Царствие небесное… – пробормотал садящимся голосом Платон. – Ну, хоть кого-то мы здесь нашли…

Даша издала настораживающий булькающий звук, успела отступить – ее жестоко рвало в темноту. И прочим становилось не по себе. Все чаще стали возникать панические мысли о ловушке. Что-то проворчал, прячась в темноту, Котов, споткнулся, ударился плечом о контейнер. Заскрипела, отворяясь, створка. Он вскинул фонарь, чтобы посмотреть, во что вляпался… и захрипел что-то невнятное, сдавленное, упал, запутавшись в своих же ногах! Когда спецназовцы, гремя оружием и амуницией, бросились на призывные утробные звуки, Котов сидел, упираясь ладонями в пол, и недоверчиво, заглатывая рвоту у края пищевода, таращился на приоткрытый контейнер, сползший с тавровых упоров и расположившийся особняком между рядами. На полу валялся фонарь, который он выронил, и освещал торчащие из контейнера скрюченные конечности…

Дарью Алексеевну, у которой приступы рвоты следовали по нарастающей, пришлось увести. В контейнере вповалку валялись не меньше дюжины разложившихся мертвецов. Все мужчины. Остекленевшие глаза, лохмотья кожи, свисающие с челюстных костей, растопыренные фаланги пальцев. Облаченные кто во что – штатская одежда членов команды, черно-серая униформа – видимо, работники частной охранной фирмы. На двоих сохранились когда-то щеголеватые флотские кители, но это было единственное, что на них сохранилось. Впервые в своей жизни Глеб увидел, что представляет собой бородатый череп… Видимо, поначалу погибших пытались как-то упорядочить – клали в ряд. Потом надоело, стали наваливать друг на дружку, не заморачиваясь уважительным отношением к бывшим людям.

«Раскисаем, товарищи, раскисаем…» – со злостью думал Глеб, пятясь вместе с товарищами от этой жутковатой коллекции. Устраивать собрание на тему «Как такое случилось?» было глупо. Пора уж выбираться из этого славного местечка…

– Смотрим в оба, – прохрипел он. – Мне плевать, с кем мы тут имеем дело – с живыми, с мертвыми или с собственным разгулявшимся воображением… Быстро выполняем задание и отчаливаем отсюда к чертовой матери… Никита, Вадим, хватайте Дашу с Котовым…

Не успел он договорить, как Крамер, вырвавшийся вперед с фонарем, вдруг шарахнулся в сторону, вскричал от неожиданности! Какая выдержка потребовалась человеку, чтобы не открыть огонь по очередному призраку! Остальные и опомниться не успели, как он уже умчался в темноту, топая ботинками, и, похоже, довольно быстро преодолел звуковой барьер.

– Во рванул… – потрясенно пробормотал Никита. – Как от контролера в электричке, блин…

Не сговариваясь, побежали за Крамером, а сообразительный Платон еще и перепрыгнул в параллельный ряд. Но пользы этот спринтерский забег не принес. Пробежали метров двадцать и наткнулись на Крамера, потерявшего вчерашний день. Товарищ очумело вертел головой, освещал фонарем проходы и выступающие из мрака глыбы контейнеров.

– Ты чего полетел, как Гагарин? – задыхаясь, спросил Вадим.

– Не стойте в проходе, мужики… – скрипнул зубами Крамер и стал их расталкивать с открытого места. – Слушайте, не понимаю ни хрена… Не верю я в мистику и чертовщину – но, ей-богу, видел, как что-то перекатилось через проход… Вот не брешу, парни, зуб даю, мамой клянусь… Человек это был, не привидение, да еще такой шустрый…

– С каждой минутой становится интереснее, – как-то не очень жизнерадостно заметил Никита. – Может, эти живчики и по потолку умеют бегать?

Чувство юмора, похоже, отказывало – Вадик Морозов что-то утробно проурчал и начал обшаривать потолок пучком света…

– Ладно, мужики, кончайте сходить с ума… – выдохнул Глеб, борясь за последние крохи здравого смысла. – Искомый контейнер, я так понимаю, находится в этом трюме – в приятном соседстве с убиенным экипажем и господами из охранной фирмы. Кто бы там ни прыгал у нас на пути, а в бой они вступать, судя по всему, не собираются – оттого повелеваю воздержаться от стрельбы и, если получится, наладить добрососедские отношения. Вперед, бойцы, чего вы приуныли?

Они упорно шли к намеченной цели, несмотря на озноб и чертовщину. Отгороженный отсек в носовой части трюма – похоже, груз, хранимый в синем типовом контейнере, был наглухо засекречен. Брезентовая «вуаль», передвижные загородки – вроде тех, что полиция использует на митингах. Охраны, слава богу, не видно – ни живых, ни призраков. Контейнер был развернут створками к глухой стене, и пока оставалось интригой, открыт он или закрыт. Глеб шагнул вперед, прорываясь через заплесневелый брезент, но на пути его внезапно вырос Котов – подавленный, но решительно настроенный.

– Прошу прощения, майор… поверьте, мы ценим то, что вы для нас делаете, но на этом зона вашей компетенции заканчивается… уж не обижайтесь. Только мы с Дарьей Алексеевной имеем право приближаться к грузу. Мне очень жаль, но на этом рубеже мы с вами должны расстаться.

– На этом рубеже легли Байрон и Рэмбо, лягут и другие… – довольно зловеще пробормотал Никита и сделал угрожающий шаг.

– Неужели? – усмехнулся Глеб. – Не хотелось бы вас огорчать, Котов, но боюсь, что я сам решаю, когда и с кем я должен расстаться.

– Вы не имеете права это делать, господин майор, – ахнув, подскочила Даша. – Вам нельзя, у вас приказ, вы что, не понимаете? Зачем вам лишние неприятности? Вы даже не представляете, во что вы хотите ввязаться…

Она забыла про окружающие ужасы, про свое подвешенное состояние, она готова была грудью встать, но только не пускать спецназовцев за эту драную ширму! Это было настолько глупо, наивно, бесперспективно… что дрогнуло сердце тертого спецназовца. В памяти возник немеркнущий образ наставника и товарища Бекшанского Григория Ильича. «Выполнить задание ты обязан, Глеб Андреевич, но выслушай добрый совет – не бери на себя лишнего и не лезь затычкой в каждую бочку. Меня попросили – я предоставил хорошего специалиста. Что за груз, какой он степени вонючести, какие морды там повязаны – лично мне глубоко по барабану, и тебе должно быть так же. Будь осторожен, держи нос по ветру и не вздумай подставить ребят…» И еще одна физиономия – взволнованная, неприятная, обладающая погонами и высокой должностью в штабе Тихоокеанского флота, переехавшем в новое здание на Корабельной набережной. «Майор, не вздумайте заниматься самодеятельностью. Ваша задача – сопровождение и безопасность опекаемых лиц. Если им понадобится ваша помощь – они о ней попросят. Если не понадобится – не лезьте. Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что такое превышение должностных полномочий?»

– Воля ваша, Дарья Алексеевна. – Он соорудил нечто вроде небрежного книксена. – Только не плачьте там и не стоните, договорились? Мы будем ждать, не задерживайтесь.

Они исчезли в полумраке, а Глеб повел бойцов на охрану периметра. В принципе, вероятно, так и надо – ему не нужно больше всех, а чрезмерное любопытство погубит не только кошку, но и целого майора морского спецназа, у которого только стала налаживаться личная жизнь. Офицеры занимали позиции за контейнерами, определяли секторы обстрела.

– Глеб, неужели тебе неинтересно, что в контейнере? – глухо прошептал Платон. – Я вот парень, ей-богу, нелюбопытный, но чувствую, что мне любопытно…

– Да нет, прав Глеб, – лаконично бросил Крамер. – Меньше знаешь – крепче спишь. Лично меня эта штука абсолютно не заводит. А вот крысята, что тут шныряют, это, мужики, гораздо серьезнее и опаснее…

– Держу пари, что крысята, привидения и эта штука за занавеской – одного поля ягоды, – выразил не самое успокаивающее мнение Никита. – Хотелось бы ошибиться, мужики, но как бы эти двое не вскрыли там ящик Пандоры.

– А что такое Пандора? – не понял Вадим. – Это вроде планета из «Аватара», нет?

«Эти двое» уже возвращались! Чуткое ухо уловило шаги – и уловило даже настроение, с которым они возвращались! Они возникали в пятнах света – смертельно бледные, растерянные, с бегающими и прыгающими глазами, как-то нервно подергивались и даже не щурились от яркого света. «Груз пропал, – сообразил Глеб. – Или получил несовместимые с «жизнью» повреждения». Котов непроизвольно сглатывал, яростно расчесывал ногтями лоб – на нем уже появлялись розовые борозды. Даша была погружена в задумчивость. Возможно, они и не сильно испугались того, что увидели, но то, что растерялись и окончательно выехали из колеи – наверняка.

– Все в порядке? – ехидно осведомился Глеб и прикусил язык. Он в общем-то догадывался, что неприятности этой парочки автоматически копируются в список неприятностей его группы. Они смотрели на него как на пустое место и не могли понять, о чем он тут говорит. И снова завертелись в голове параграфы и пункты инструкций, вылупился нервный капитан второго ранга из штаба флота, предупреждающий об ответственности за превышение полномочий… Злость раскаленным железом продрала череп. Значит, служить, защищать и умирать за Родину – всегда пожалуйста, а посмотреть краем глазика – ни-ни? Работайте, бойцы, а знать о том, что вы делаете, – даже не смейте! Ничего, это его любимый предмет – «Как еще больше осложнить свою жизнь». Исполненный праведного негодования, он решительно отстранил с дороги поникшего Котова и зашагал к контейнеру.

– Постойте, вам нельзя… – завел заезженную песнь Котов.

– Да оставьте вы его в покое, пусть делают что хотят… – пробормотала в спину Даша. – Этот парень не успокоится, пока себе лоб не расшибет…

Как это верно, черт возьми, подмечено! Он повернул к торцу контейнера, машинально отмечая, что товарищи, заинтригованные поворотом событий, целенаправленно топают за ним. Распахнутые створы, опущенные запирающие штанги… Он вскинул фонарь, выставляя его поворотом головки на рассеянный свет, осветил утробу контейнера.

Ну что ж, возможно, он не все в жизни перевидал, чтобы потерять способность удивляться…

В принципе, там не было ничего ужасного, ввергающего в трепет или заставляющего вцепиться в автомат. Ни навороченной суперпушки, ни кучи человеческих черепов. Напротив, все было мило, уютно, по-домашнему. Мягкое ковровое покрытие на полу контейнера, небольшая тахта, приземистое кресло на ножках, шкафчик с книгами и кипами бумаг, биотуалет, неплохой ноутбук с закрытой крышкой и лежащими сверху наушниками…

Отказываясь верить собственным глазам (возможно, снова галлюцинации), он крадучись, практически на цыпочках, вошел в довольно просторную «жилую комнату» (как ни крути, а пятнадцать квадратных метров), недоверчиво потрогал скомканную подушку на тахте – вроде настоящая. Покосился на компактный рукомойник в углу, соединенный с двумя пластиковыми баками (на поступление и слив), прикасаться к нему не стал, мало ли что. Поднял голову, недоверчиво уставился на кондиционер под потолком, покрытый слоем пыли, на электрический светильник в изголовье тахты, на издевательски выступающий из стены «поросячий» пятачок розетки! Все еще не веря своим уставшим глазам, он растолкал молчаливых товарищей, вышел из контейнера, поднял фонарь. Электрический провод действительно имел место. Он проходил по крыше и свисающей дугой убегал куда-то вверх – в черноту потолочной части. Чудны же здесь дела… Он вернулся, снова растолкал товарищей и приступил к повторному, более тщательному осмотру. Больше всего поразили стоптанные домашние тапочки, стыдливо выглядывающие из-под тахты. Он заглянул в пенал, заделанный в угол, поворошил какие-то отсыревшие тряпки, раскрыл ноутбук, сделал попытку его включить, но аккумулятор давно сел, а электричества не было. Книжки на русском языке – в основном технические, про волновую и квантовую оптику, книжки по психиатрии, по химии – в том числе изрядно потрепанный справочник «на все случаи жизни», издание на английском, некто Джеймс Кетчам: «Химическое оружие: Давно забытые секреты»… Кипы бумаг – он пролистал, не стал всматриваться – от руки начертанные диаграммы, формулы, текст, написанный убористым волнообразным почерком. Луч света зафиксировался на подозрительном аппарате, приставленном к пеналу, – прямоугольный алюминиевый корпус, узкая панель на передней части, несколько индикаторов без всяких пояснений, десяток пронумерованных клавиш – грамотно сделано, посторонний ни за что не догадается, что это такое! Слава богу, этот аппарат не был никуда включен, кабель, скрученный бухтой, валялся под ножкой. «Генератор «чего-то там», – мрачно подумал Глеб. – Голливуд отдыхает. Надо бы права на эту историю застолбить».

– Ну и дела… – пробормотал Крамер. – Как говорили древние римляне, «С умного хватит и намека».

– Ну, не сказать, что я уж настолько близок к просветлению… – как-то пристыженно заметил Никита.

– Да тут кто-то жил, пока плыли! – воскликнул Вадим, да таким тоном, словно эта безусловная истина открылась лишь ему одному.

– Я вам даже больше скажу, мужики, – проворчал Платон. – Здесь жил один человек – без жены, без родных, вот только с некоторых пор он куда-то вышел. Запылилось тут все, конечно, но, в принципе, неплохо, жить можно, а чё…

Эту мысль можно было и развить. В контейнере прятался мужчина – солидных лет, не очень общительный, седоволосый, обладающий высшим образованием и способный похвастаться достижениями в некой научной области, о которой раньше времени лучше помолчать. Мужчина был педант, ценил порядок, обладал терпением, целеустремленностью, знаниями во многих областях… и, похоже, держали его здесь не насильственным образом, а он сам выбрал такой сложный и запутанный способ, чтобы покинуть родную страну, прихватив с собой «кое-что»…

Впрочем, что в этом способе сложного и запутанного? Всё элементарно, если умеешь договариваться с нужными людьми по обе стороны границы! И если он до сих пор жив (что сомнительно), то что творится у него в голове?

И как это связано с галлюцинациями и чувством неконтролируемого страха, который спецназовцы под чутким руководством Дымова уже научились контролировать?

– Уходим отсюда, – буркнул он и зашагал к выходу, сопя от злости. Ни хрена себе поставки Министерства обороны! Да это не поставки, а типичные «подставки»!

Эти двое еще не наделали в штаны и не разбежались – действительно, куда бежать с «подводной лодки»? Они стояли, понурив головы, не реагировали ни на злобное пыхтение изменившегося в лице майора, ни на яркий свет, слепящий глаза.

– Понятно все с вами, господа представители компании-судовладельца, – ядовито процедил Глеб. – В контейнере перевозили беглого товарища, имеющего отношение к всепобеждающей российской науке. Попахивает изменой Родине, господа? Товарищ не доплыл до порта назначения – помогло цунами. Давно списали товарища со счетов, и вдруг такая находка – контейнеровоз всплывает в нейтральных водах у берегов Америки! Естественно, заинтересованные лица должны убедиться, что живой груз либо еще живой, либо уже нет. Не будем заострять, почему отправляют именно вас. Не будем останавливаться на том, почему в качестве гаранта безопасности вам придали группу морского спецназа, и все такое. Кто тут был, Котов? Что за человек? Чем он ценен вашим зарубежным партнерам?

– Послушайте, вы лезете не в свое дело, – убитым голосом пробормотал Котов. – Даже если бы я хотел об этом рассказать, я все равно не имел бы права. Это не мои секреты, поверьте. Я рядовой работник, который получает зарплату…

– Он отдает отчет своим словам, Дарья Алексеевна? – Глеб нагнулся к женщине.

Она вздрогнула, напряглась – словно он собрался ее ударить.

– Да, майор, он отдает отчет своим словам. Мы не можем вам рассказать…

– А если вы считаете, что вашу группу подставили, – добавил Котов, – то вы не одиноки, майор. Нас с Дарьей Алексеевной тоже подставили…

– Ну, хорошо, – Глеб помедлил. – Последний вопрос на текущий момент. Когда вы подошли к контейнеру, он был открыт или закрыт?

– Открыт… – прошептали они практически одновременно.

«А зачем я об этом спросил?» – подумал Глеб.

Местные призраки взяли тайм-аут и не препятствовали спецназу. Со всеми мерами предосторожности они покидали грузовой трюм – мимо того места, где Крамер гонялся за «кроликом», мимо контейнера, набитого сгнившей биомассой. Судно сохраняло накрененное положение, но пока еще не такое, чтобы контейнеры съезжали и грудились в кормовой части, что означало бы немедленную катастрофу. Был затоплен крайний отсек, имеющий отношение к гребному винту. Вода уже просачивалась через щели в сварных швах, и как-то не хотелось представлять, что начнется, если эти швы окончательно расползутся и у воды не останется препятствий, чтобы затопить все пазухи нижней грузовой палубы. Безопасное место, чтобы отдышаться, привести в порядок голову и наметить планы, обнаружилось в машинном отделении. Несколько минут исследовали с фонарями закоулки под омертвевшими агрегатами, перегородили обе двери и в изнеможении попадали на гниющее тряпье под редуктором главного двигателя. Даша съежилась под трубами системы водного охлаждения, отвернулась, ее потряхивал озноб. Котов вооружился сигаретой, высосал ее в несколько затяжек, извлек вторую, стал курить медленно и вдумчиво.

– То есть вечер откровений, я так понимаю, не получится? – обронил Глеб в пространство.

– А уже вечер? – насторожился Вадим.

– Может, и так, – устало пробубнил Платон. – Сомневаюсь, что в этом «подземелье» работают законы времени.

– Работают, – лаконично бросил Крамер и глянул на часы. – Законы времени работают везде. Начало десятого утра… Ничего себе, – он вздрогнул и, кажется, усомнился в своей предыдущей фразе. – Странно, парни, мы бегаем по этому корыту всего лишь чуть больше трех часов…

Платон проворчал, что его уже достала темнота и глаза слезятся от света фонарей. Пока коллеги наслаждаются бездельем, он, пожалуй, ознакомится с местными агрегатами – в их устройстве нет ничего сложного. Что в моторной лодке, что в контейнеровозе – принцип работы один. И только дилетанты видят какую-то разницу. Двигатель он, разумеется, запустить не сможет, но что касается дизельного генератора… Поднялся и побрел в соседний машинный отсек, где сразу же начал греметь крышками баков и чертыхаться.

– Человек может все, – как-то нейтрально сказал Крамер и тяжело вздохнул.

– Пока не начнет что-то делать, – фыркнул Никита. – Вот не сидится на месте этому мастеру на все руки. Что бы ни делать, лишь бы что-то делать…

А Глеб опять терял связующую нить. Он упорно пытался сосредоточиться, выстроить систему. Три часа – это тоже много! Катастрофически много! Инструкции, полученные в штабе флота, были конкретными. Оперативно обследовать судно, позволить «компетентным товарищам» осмотреть единицу груза и связаться с радиоточкой подводной лодки, бороздящей просторы океана сотню миль южнее Крысьих островов. Выделенная частота и рация «Беркут» прилагались. Помех в океане нет. Лодке требуется три часа, чтобы подойти к дрейфующему контейнеровозу. Информации о том, что судно может затонуть, не было. Какого хрена они тянут резину?! Пусть высаживают на «Альбу Майер» компетентную группу, и плевать, с кем они тут будут разбираться – с призраками, с живыми! А с людей Дымова довольно! Уж больно воняет это веселенькое дельце…

Платон за углом продолжал громыхать мертвым железом, пытаясь пробиться к генератору, а Глеб уже выкапывал из рюкзака рацию. Дьявол! Связи не было – только частокол непроходимых помех! Немудрено, они сидят практически в трюме, под толщами железа!

– Вроде должно ловить через железо… – неуверенно допустил Вадим.

Должно, не должно! Если где-то и должно, то только не в этом перевернутом абсурдном мире!

– Все наружу, – распорядился Глеб.

– А всем-то зачем? – не понял Никита.

Глеб опомнился – всем действительно незачем мозолить глаза и подвергать себя дополнительной опасности. Пусть закроются, охраняют этих надоевших гражданских.

– Хорошо. – Он иезуитски ощерился. – Всем подниматься незачем, но ты, Никита, пойдешь. Поднимайся, и за мной…

Не успели они встать, как в соседнем отсеке что-то утробно заурчало, образовался нарастающий гул, чередующийся тресками и плевками, закряхтело, затарахтело, и как-то неохотно на потолке под мутными плафонами стали мигать и разгораться лампочки! Две из них мгновенно треснули и потухли, но остальные светили, озаряя пространство рассеянным холодным светом. Трещали рубильники. Вадик Морозов подобрал отвалившуюся от изумления челюсть. Усмехнулся Крамер. Раскрыла до упора глаза и перестала всхлипывать Даша, поперхнулся табачным дымом Котов. А за углом ехидно посмеивался мастер на все руки, показалась ухмыляющаяся физиономия. Он вытирал руки почерневшей от старости ветошью.

– Командир, медальку не подбросишь?

– Ну, ты гигант, Платоша… – восхищенно пробормотал Глеб.

– Не понял, – растерянно сглотнул Никита. – Так просто? А почему же… ну, те, которые здесь жили, – они-то почему не смогли запустить генератор?

– А ты бы смог? – расхохотался Платон.

– Я? Нет… – смутился Никита.

– Вот и они не смогли.

– Ладно, постарайтесь не допустить преждевременной эйфории, – предупредил Глеб, перехватывая за цевье автомат. – Иллюминация не означает, что всем стало хорошо и беззаботно. Кого-то она, напротив, может разозлить. И вовсе не факт, что все уголки теперь освещены. Пойдем, Никита. Запритесь за нами.

Все изменилось! На судне работало освещение! Пусть не везде и не в должном накале, но стало светлее, веселее, попрятались привидения, испуганные таким развитием событий, затаились, обдумывая контрмеры. Спецназовцы двигались по проторенной дорожке – к носу судна. Перебегали от контейнера к контейнеру, всматривались, чутко водили ушами. Подмечалось что-то новенькое – застывший в центральной части потолка портальный кран, способный, перемещаясь в направляющих, охватывать все пространство трюма. Несколько лестниц, узкие площадки с перилами, тянущиеся на высоте примерно трех метров, – а за ними дверные проемы, это означало, что лабиринтов на этом судне гораздо больше, чем казалось. Не все пространство оказалось освещенным – многие лампы от старости просто отказывались работать. Но зон мрака осталось наперечет, их проходили довольно быстро. По одному закатывались на площадку, огороженную бортиком, захламленная мастерская, лестница, с которой эффектно сверзился Вадик Морозов, коридор, загроможденный гидравлическими агрегатами…

Искушение бросить гранату, прежде чем выбраться на полубак, было велико. Но выползали без фейерверка, откатывались от люка, прятались за вздыбленными листами настила…

Снаружи все оставалось по-прежнему. Дул порывистый ветер, волновался океан. Тучи разгонялись, опускались ниже, заходили, как «Мессершмитты», – временами из них что-то проливалось, но осадки были незначительными, ими с удовольствием можно было пренебречь. Обещанных островов на востоке не наблюдалось, так что если славные подводники поторопятся, то все не так уж плохо… Офицеры по-пластунски перебрались к загородке, вставали, разглядывая сумрачные реалии через прорези прицелов. За открытым пространством верхней палубы, в восьмидесяти метрах от полубака, покачивалась проржавевшая надстройка. Несколько минут они внимательно разглядывали пустые глазницы окон, выискивая в них хоть какой-либо намек на движение. Но все было чисто.

– Одни мы тут с тобой, Глеб… – шептал Никита, поводя стволом. – Совсем одни, как мамонтята на льдине… Давай звони, выкликай наших, а я прикрою, если что…

Связи не было! Глеб похолодел. Ручная радиостанция «Беркут», оснащенная спектральным шумоподавителем, с высоким КПД передатчика, оптимальная для применения в условиях пересеченной местности, – не работала! В трюме зашкаливали помехи, а когда он включил ее на палубе, в эфире воцарилась глухая кладбищенская тишина, прерываемая лишь редким поскрипыванием! Такого просто не могло быть! Несколько мгновений он недоверчиво вслушивался в эфир, проверял и перепроверял частоту, стучал окаянной железякой по ладони. Радиостанция отказывалась передавать сигнал! Он изумленно воззрился на Никиту – подчиненный слегка позеленел.

– Слушай, командир… – Слова давались ему с трудом. – А может, виновата та штука, которую мы видели в контейнере? Может, она… этот самый… генератор инфразвука, или чего там еще… Вот только не знаю, вызывает ли инфразвук радиопомехи…

– Не вызывает, – пробормотал Глеб. – Безотчетный ужас – вызывает, а вот радиопомехи – едва ли. Та штука, Никитушка, чем бы она ни являлась, была выключенной.

– Может, сломалась твоя радиостанция? – выдвинул новую гипотезу Никита.

Если и сломалась, то слишком уж невероятное совпадение. Глеб лихорадочно размышлял. Неприятности сыплются как из рога изобилия. Связи нет, «груз» утерян (возможно, бегает где-нибудь по судну), на судне посторонние с не самыми гостеприимными намерениями, и неизвестно, когда «Альба Майер» устанет от такой жизни и начнет тонуть. Плюс те самые эфемерные острова, к которым ее вроде бы сносит…

– А кому сейчас легко? – вздохнул Никита, словно прочитав его мысли.

Глеб не оставлял попыток реанимировать радиостанцию. Но дело, по всей видимости, было не в куске железа. На борту вертолета, когда он завис над палубой, тоже вышли из строя все системы (по счастью, не влияющие на летные качества), – впрочем, пилот при этом грешил на что угодно, только не на способность «Летучего голландца» выводить из строя хрупкую аппаратуру. Дай бог, что в полете снова все наладилось… Что же происходит? Судно… искрит? Стало большим аккумулятором, подавляющим любые радиосигналы?

– Командир, ты тормозишь, – подметил Никита. – Склад ума разворовали?

– Думаю, – буркнул Глеб.

– А тут хоть задумайся, – фыркнул пловец. – Тебе – страшно, мне – страшно… но решать проблему как-то надо, нет? Сколько мы тут еще просидим?

– Не получив сигнал, наши начальнички задергаются, – начал прогнозировать события Глеб. – Несколько часов они будут выжидать. Потом выдвинется субмарина, возможно, снова отправят вертолет… Продержаться семь-восемь часов, дружище, – пустяк…

– Да, сущая ерунда, – согласился Никита. – Запереться в машинном отделении, вздремнуть часиков шесть… Как-то не по-мужски, да? За это время выйдем из нейтральных вод, врежемся в какой-нибудь остров – а то и раньше потонем… Послушай, командир, – забеспокоился Никита, – глаза у тебя как-то недобро заблестели, это неспроста. С принятием безумных решений у нас, я понимаю, все в порядке? Мужиков подогнать?

– Это не безумное решение, – отрубил Глеб. – Ждать у моря погоды бессмысленно – ты прав. Можем прождать и сутки. Единственное, что мы способны сделать, – это отыскать любителя путешествовать в контейнере, если он еще жив, – и вытрясти из него всю душу. Подозреваю, он скрывается в одном из кубриков на средней палубе – неподалеку, кстати, от машинного отделения. Пойдем, капитан, не будет терять времени…

Он чувствовал, что вялотекущая «холодная война» вот-вот оборвется и начнется что-то действительно чреватое. Но у майора Дымова имелись встречные аргументы: предельная осторожность и ответная партизанская тактика. Лишь бы кто-нибудь из его людей раньше времени не спорол глупость…

И снова дорога, по которой он мог передвигаться уже вслепую. Но теперь их тропу освещали лампы дневного света, встроенные в потолок. Необходимость в фонарях временно отпала. Они почти бежали, давя разбросанные по полу обрывки кабелей. Чуть помедленнее, кони… Он пригнулся, выскальзывая на галерею, – теоретически пулю по корпусу никто не отменял. Никита, тяжело дыша, вывалился за ним. Вот так влипли! В помещении горела лишь одна очень тусклая лампочка – высоко на потолке. А ведь пятнадцать минут назад их тут горело несколько! Присели, рассыпались, схватившись за перила, – на всякий пожарный. И снова вкралось в душу чувство беспричинного ужаса – потемнело в глазах, задрожали лодыжки… Охнул Никита, падая на колени, а Глеб почувствовал, как жирный пот хлынул со лба – в таком количестве, что хоть умывайся этим потом! Соленые выделения щипали глаза, он начал яростно растирать их кулаками. Сердце бешено дубасило в грудную клетку. Сдавливало грудь, едва дышалось. «А ведь это действительно звуковые волны низкой частоты! – прозрел Глеб. – Ну, не может быть иначе, с какой стати?!»

– Ты как, командир? – прохрипел Никита, вцепляясь обеими руками в перила – а автомат повис на шее. – Ох, хреново мне что-то стало…

– Пошли… – проскрипел Глеб, – прорвемся… Надерем задницу этому засранцу, чтобы знал, как экс… кременты на нас ставить…

– Экскременты? – выплюнул Никита. – Ну, в общем… можно и так сказать…

И вдруг метнулось что-то под лестницей! Резкий стук, покатилась металлическая болванка. Задрожали перила. Глеб нашел в себе силы оторваться от перил, шагнуть на лестницу… и чуть не покатился с нее кубарем!

– Вот он, твой засранец… – хрипел Никита. – Черт, он под лестницу утек… В натуре, Глеб, не прикалывался Вадька, когда говорил, что его за ногу схватили… Ну-ка, дай-ка я туда пальну…

– Отставить, Никита…

– Да мать твою! – разозлился подчиненный. – Мы что, с ними пакт о ненападении подписали? Они тут издеваются над нами, а мы терпим, как Иисус Христос?

И тут в грузовом трюме, от которого их отделяла мастерская и узкий дверной проем, разразилась автоматная стрельба! Хлопали рваные выстрелы, трещали очереди. И на «тактичную» трескотню миниатюрных «ПП-91» наложились выстрелы из чего-то посолиднее – как бы даже не из изделий Михаила Тимофеевича Калашникова! Паника ударила в голову. Почему?! Какого черта?! Ведь люди должны находиться в машинном отделении! И он уже отринул этот надоевший страх, скатился по лестнице, хватаясь за перила, выпустил очередь под лестницу – напросились! Помчался к двери, высоко подбрасывая ноги, чтобы не запнуться о какую-нибудь хреновину. И все же Никита обскакал его – с воплем «Наших бьют! Что, уроды, настало время выйти из тени?!» вылетел за проем. Идиотом он не был, иначе не дожил бы до тридцатника, – рухнул на колени, откатился, спрыгнул в трюм, освещаемый далеко не весь, в котором где-то впереди метались сполохи выстрелов, рвали спертый воздух тугие очереди, истошно визжала женщина…

«Значит, война», – удрученно подумал Глеб, скатываясь вслед за Никитой.

Они уже держали свои сектора, рвались вперед, виляя, как зайцы, вникали в ситуацию. Автоматы Калашникова строчили от… машинного отделения, расположенного ближе к корме. А спецназовцы по какому-то нелепому стечению обстоятельств оказались посреди зала – почему они тут оказались?! По одной-единственной причине: их как-то выманили из машинного отделения, а потом ударили в спину, загнали в гущу контейнеров?

Остаток пути они ползли – пули свистели совсем близко. Не такой уж выгодной оказалась иллюминация – противник прятался в тени, перебегая по галереям (они намеренно перебили там все лампы), а залегшие в центре зала бойцы отлично освещались…

– Это мы! Не стреляйте, мужики! – кричал Никита, катясь и постреливая одиночными по метущимся в полумраке огонькам. Глеб поймал в перекрестие прицела клятую лампу над головой, поразил ее двумя пулями, прикрыл голову, когда посыпались осколки…

Представшая картина меньше всего напоминала пастораль. Бойцы укрылись за контейнерами, отстреливались «на ощупь». Крамер, вся физиономия в пороховой гари, прижался спиной к ребристому металлу, оскаленный, со сжатыми зубами, пот струился по лицу, – высовывался за угол, бил отсечками и быстро возвращался назад. В противоположном конце ряда на корточках сидел Платон, утирал шапкой пот (чего это они все вспотели?) и тоже время от времени разражался бесполезными, но очень грозными очередями. В узкой щели поперечного ряда корчилась Даша, она уткнулась носом в пол, заткнула уши, тоскливо выла. Чуть дальше в нескладной позе корячился Котов – зеленый, как крокодил, и с такой одухотворенной физиономией, словно решал дилемму – не переметнуться ли к противнику? «Нерационально, – машинально подумал Глеб, – даже если противник выиграет этот бой, какие у него перспективы? АБСОЛЮТНО никаких. Разве что быстренько прибудут добренькие дяди американцы и всех увезут в свой Диснейленд…»

Но не это больше всего ввергало в тоску. Рядом с Дашей стонал и обливался кровью Вадик Морозов! Глаза парнишки беспорядочно блуждали, он посинел от натуги. Пуля попала в верхнюю часть бедра – боль адская. Рыча от боли и обуревающих эмоций (подстрелили, черти, не может быть!), он выколупывал из патронташной сумки пакеты с бинтами, рвал зубами упаковку. Вроде не смертельное ранение – на глазок оценил Глеб. Выкарабкается. Он уже закатывался за контейнер, а пули за спиной стучали по полу, выли, рикошетили. Нормальная рабочая ситуация…

– Крамер, вы что, охренели?! – завопил он. – Что случилось?!

– Ага, это я охренел, – обиженно скривил губы боец, колотясь после очередного выстрела затылком о контейнер. – Легко тебе говорить, командир. А все, знаешь ли, побежали, и я побежал… Представь себе, сидим, никого не трогаем, поджидаем вас с Никиткой, Вадик покемарить решил – вроде в вертолете приснился ему какой-то важный сон, нужно было досмотреть… И вдруг, не поверишь – стук в дверь, и мужской голос из-за двери… Нормальный такой, хорошо поставленный мужской голос: дескать, мы хотим с вами вступить в переговоры, не надо стрелять. Еще и имя свое назвал: профессор… не помню. То ли Адомайтис, то ли Дюссельдорф, хрен бы его упомнил… А эта баба, – он ткнул пальцем в рыдающую Дашу, – как услышала этот голос, так сама не своя стала – подскочила, кинулась к двери, давай ее разблокировать. Мы и моргнуть не успели, как она давай вопить: «Ах, Александр Карлович! Ах, Александр Карлович!» Мы за ней – ползала пробежали, никого нет, а потом как давай нам эти демоны в спину пулять… Не поверишь, ни одного не разглядел, только вспышки… Какого хрена они хотят этим сказать? Ты что-нибудь понимаешь?

«Не нас эти демоны хотели увидеть, не нас…» – с отчаянием думал Глеб.

– Потом размышлять будем, Юрка… – Он подлетел к Даше, схватил ее за шиворот, злой, как барракуда, чуть пощечиной не повалил! Она смотрела на него сквозь слезы, всхлипывала – рука не поднялась наказать чересчур ретивую работницу «компании-перевозчика»… Он перекатился к Вадиму.

– Ты как?

– Ох, Глеб Андреевич, спасибо, что спросили… – стонал молодой офицер, наматывая бинт поверх штанины. – Так и хочется сказать: если не меня, то кого?.. Ой, блин, как больно… Слушайте, а где тут ближайший госпиталь?

– Глеб, ты наших вызвал? – выкрикнул Платон, меняя пустой магазин. – Все в порядке? Уже летят самолеты, плывут пароходы?

Истерично захохотал где-то в стороне Никита. «Не скажу им, – подумал Глеб, – сделаем вид, что не расслышали». А Крамера допекло, и он метнул гранату! С одной стороны, отвлек товарищей от мысли о «самолетах и пароходах», с другой – окончательно свихнулся боец! Да это то же самое, что взрывать гранату в машине, зависшей над обрывом! Впрочем, чего уж теперь… Оглушительный хлопок, было слышно, как осколки вгрызаются в стены контейнера, прожирают в них дырки, рвут сталь. Сиплый вопль далеко по фронту – то ли зацепило одного из «призраков», то ли испугало. И Платону почин понравился – окончательно разучились думать товарищи офицеры! – выхватил гранату из подсумка, вырвал чеку, пустил низко-низко по полу, видимо, к дождю… И снова звенело в ушах, разлетались осколки, ударная волна носилась по проходу…

– Что, паскуды?! – истошно гоготал Платон. – Огреблись реальными п…дюлями?! Еще хотите?!

– Никита, ко мне… – зашипел Глеб, яростно жестикулируя бойцу, не знающему, чем себя занять. Тот, кажется, сообразил, предпочел не задавать вопросов. Перекатился, пользуясь минутным замешательством противника.

– Бедненькие… – захрипел он. – Больше года по морям, по волнам, как у них еще силы остались воевать?

– Ну, пойдем, пожалеем их. – Глеб показал подбородком на крайний ряд по правому борту – щель между торцами сантиметров в сорок, если хорошенько втянуть воздух, то можно протиснуться… Он выразительно кивнул моргающему Платону. Умея понимать без слов, Платон извлек очередную гранату (ладно, хуже уже не будет…), зачем-то поплевал на нее, пустил вдогонку за первой. Не успели разлететься осколки, а Глеб уже бесшумно летел через проход, втиснулся с натягом в щель – а в плечо уже давил пыхтящий Никита, подталкивал коленом, придавал ускорение…

Они вывалились в узкий проход по правому борту. Двинулись вперед, имея смутное намерение обойти противника с фланга. А в центральной части огромного зала снова разгорелась стрельба – музыку явно заказывали «Кедры». Глеб ускорился – не могли товарищи слишком долго поддерживать такой темп стрельбы…

Дымом заволокло пространство, и все же прорисовывалась по курсу изогнутая лестница, упирающаяся в огороженную площадку, и дверь непонятного назначения в самом углу. Бледное освещение, топот… Похоже, местные обитатели не выдержали напора огня – не ожидали столь яростного сопротивления и предпочли отступить. Тряслась лестница, по ней взлетали одна за другой какие-то невнятные, размытые в дыму личности. Бегущий первым распахнул дверь, пригнулся, просочился внутрь. Глеб ускорился, помчался прыжками, вскинул автомат, принялся строчить короткими очередями. Второй подпрыгнул от неожиданности, втянул голову в плечи, рухнул на колени и практически рыбкой нырнул в проем. А третий угодил под раздачу – затрясся, прошитый пулями. Его оттолкнул четвертый, выплюнул короткую очередь и кубарем перекатился через порог. Глеб с Никитой подбежали к лестнице, а свежеиспеченный покойник все еще катился по ступеням, рухнул под ноги, разбросав конечности…

Притормаживать не стали. Глеб летел, перепрыгивая через ступени, взлетел на площадку, одновременно выхватывая из подсумка гранату, метнул в черноту проема – и прижался к стене, отчаянно сигнализируя Никите, чтобы спрятал к чертовой матери свою любопытную голову! Допрыгаются они когда-нибудь с этим гранатометанием, разбередят лихо… Ударная волна вынеслась из узкого прохода, а спустя мгновение они уже рвались по задымленному коридору, светя фонарями, чихали, кашляли, строчили наобум…

И все же не успели – эти твари буквально за секунду до «бомбардировки» ушли от возмездия! Проход изгибался, дорогу, словно поваленные деревья, перегораживали оторвавшиеся трубы… и люк в конце короткого коридора захлопнулся у них под носом!

– Ушли, суки! – возмущенно взревел Никита, безотчетно выхватывая гранату. Опять двадцать пять за рыбу деньги! Глеб перехватил его руку, уже не в шутку напуганный этими непрекращающимися взрывами. Дверь порядка метр на полтора, со скругленными углами, поднятая над порогом, похожая на дверь от сейфа – гранатой такую не возьмешь, а если и возьмешь, за ней уже наготове трое автоматчиков…

Ну что ж, имелась вероятность, что из этой щели какое-то время черти не полезут. Они организованно отступали, спустились в трюм. Сражение закончилось, противник ушел, их было только четверо. Под лестницей валялся труп, немедленно ставший объектом пристального изучения. Приближаться к этому экземпляру не хотелось, он еще подрагивал, но колебания затухали, последние капли жизни вытекали из истощенного организма. Никита машинально перекрестился, а Глеб не решился, хотя оно того стоило… Эти люди действительно заслуживали жалости, как-то совестно таких убивать… От мертвеца невыносимо разило, можно представить, сколько месяцев он не мылся – питьевая вода «блокадными» порциями, до морской не дотянуться, да и со стиркой резонные трудности. Худой, поджарый, лет под сорок, до невозможности костлявый, бледно-синеватая грязная кожа, обтянувшая челюстные кости, была такой тонкой, что, казалось, могла порваться от неловкого мимического жеста. Глаза болотного цвета, вдавленные во впадины черепа, страшные мешки под глазами, волос на голове почти не осталось, только бесцветные пучки, оскаленный рот формировали больные зубы. Одежда выцвела, давно сносилась, растрескались ботинки. Серо-черная униформа без знаков различия с накладными карманами. Только автомат «АКСУ» с откидным прикладом, валяющийся рядом с мертвецом, не вызывал нареканий, блестел от смазки, казался новеньким. Глеб с ужасом смотрел в невыразительные глаза мертвеца (казалось, тому без разницы, мертвый он или живой) и начинал понимать, что напоминает данная фигура и данная ситуация. Популярный романчик времен перестройки, где все было выдумано от пролога до эпилога – верные ленинцы после смерти «вождя всех времен и народов», не согласные с линией Политбюро, погрузились в столичную канализацию и прожили в подземных катакомбах около пятидесяти лет. На поверхность не выходили, рожали детей, воспитывая их в духе радикального марксизма-ленинизма, вели пещерный образ жизни, превращаясь в живых призраков. Упертые фанатики, кожа да кости, типичные зомби с идеологической чепухой в голове, прекрасно владеющие оружием и тактикой ведения боевых действий в условиях подземелья…

– Ну, прямо молочный поросенок, блин… – процедил Никита, передергивая плечами. – Чертов кощей…

– Боюсь, он в этой местности не самый главный. Пойдем, дружище, времени нет. Будем считать, что познакомились с местной клиентурой, провели серию предварительных перестрелок…

Юрка Крамер и Платон уже колдовали над изрыгающим проклятья Вадиком. Платон резал бинт, который тот халтурно обмотал вокруг ноги, Крамер резал штанину – и оба дружно выражались, что этот «зеленый белоручка» даже перевязать себя не может, всё приходится переделывать! Обеззараживали рану, заново накладывали тугую повязку, не обращая внимания на стоны и жалобы. Местечко для попадания пуля, конечно, выбрала подходящее.

– Умираю, мужики, кончайте со мной мудохаться… – шептал, закатывая ясные глазки, Вадик. – Пипец наступает, скоро Олежке Оболенскому на том свете привет от вас передам…

– Нет уж, друг наш ситный, – угрюмо приговаривал Крамер, – в обозримом будущем ты привет Олежке передать не сможешь…

– Ну, ладно… – страдал и морщился Вадик. – Значит, позднее передам…

И начал жалобно философствовать – в том плане, дескать, что по закону жизни все кончается плохо. А если вдруг кончилось хорошо, то, значит, еще не кончилось… Глеб нетерпеливо приплясывал – нельзя оставаться в этом дерьме, уходить надо! Но куда уж с этим – «недоперевязанным»…

– Готово, ёлы-палы… – удовлетворенно обозрел получившуюся повязку Платон. – Жить будешь. Считай, что ушел от судьбы.

– Значит, не судьба, – похлопал товарища по плечу Крамер. – Прорвешься, Вадим. Скоро будешь водку пить, не подавая вида.

– Хватайте его, – встрепенулся Глеб. – Уходим в «машинку» – полагаю, это единственное место, где можно уберечься от западни.

Семь потов сошло, пока они придали Вадиму подходящее для транспортировки положение. Он рычал и отбивался, словно первоклассник, которого первый раз повели к зубному. Шустрый в деле, смекалистый боец – он оказался совершенно бессилен перед болью!

– Вам это нравится? – навис Глеб дамокловым мечом над съежившейся Дашей. На женщину было жалко смотреть – она теряла сознание от страха и стыда, зубы выбивали дробь, хорошенькое личико приобретало камуфляжную раскраску. – Это все по вашей милости, Дарья Алексеевна! Куда вас понесло, объясните на милость? Знаете, барышня, не могу избавиться от мысли, что вы напоминаете мне засланного казачка! Вас не слишком огорчит известие, что в военное время таких, как вы, расстреливали на месте – как провокаторов и подстрекателей? – Он распалялся, ломались тормоза, он довлел своей гневной массой над морально истощенной женщиной.

– Прекращайте, майор, – протестовал, спотыкаясь через слово, Котов, вступаясь за коллегу по цеху. – Как вы можете обвинять Дарью Алексеевну? Никто из нас не знал, что так закончится. Она действовала импульсивно…

– А вам я рожу сейчас начищу импульсивно! – взорвался Глеб… и с шумом выпустил пар. Неудачное время для демонстрации темных сторон души. – Ладно, Дарья Алексеевна, с вашим неугомонным усердием мы разберемся позднее. Просьба не отставать. И готовьтесь к тому, что через некоторое время вам и вашему коллеге придется все рассказать. Под словом ВСЁ я понимаю именно то, о чем вы подумали. Вранье приравнивается к даче ложных показаний… в военное время. Ну, что там у вас? – Он резко повернулся к своим товарищам, которые втроем возились с Вадиком, как с малым дитем, не зная, как к нему подступиться.

– Я сейчас, Глеб Андреевич, я уже готов… – бормотал перекошенный от боли Вадик, опираясь на плечи товарищей. – Да вы не волнуйтесь, я сейчас соберусь… и сам смогу ковылять на одной ноге…

С душераздирающим скрежетом распахнулся люк на потолке – практически над горсткой людей! И за мгновение до того, как разразилось самое страшное, Глеб проорал каким-то чужим, до упора искаженным голосом:

– А ну, кыш отсюда!!! – И добавил что-то еще, «лечебно»-матерное – но уже не помнил, поскольку катился колбаской, уходя от стучащего по полу свинца!

Ведь чувствовал, что нельзя здесь оставаться, бежать надо! Эти твари прекрасно ориентировались на собственном корабле! Потерпев фиаско, поползли по своим норам и переходам и подкараулили промешкавших «резинщиков»! И снова воздух раскалился от обилия огнедышащего свинца. Дышать было нечем от пороховой гари. Бренчали, падая на пол, отстрелянные гильзы. С воем куда-то покатилась Даша. А те, что успели рассыпаться, уже сидели на коленях и долбили по открытому люку, в черноте которого бесились яркие светлячки. Не пропадала даром многолетняя выучка. Даже ошибки исправляли оперативно. Охнуло что-то наверху, свалился с противным дребезжанием автомат. А потом в люке что-то ударилось, заскрипело… и через мгновение от черного квадрата отделилось мертвое тело, завалилось головой вперед, зацепилось за края створа «задними» конечностями, но под собственной тяжестью пробило препятствие и в наступившей тишине шмякнулось на пол – в двух шагах от истекающего кровью Вадика Морозова…

Из раскроенного черепа сгустками выдавливалась кровь и мозговая жидкость. Еще один доходяга с синим лицом и красными, как у альбиноса, глазами, – боже, как они тут все похожи… Но этот тип был никому не интересен. Люди потрясенно смотрели на Вадика, у которого две пули застряли в груди, и он был как-то непривычно тих…

Глеб орал, как ненормальный: пошли вон все отсюда! Он держал под прицелом пустой люк – слава всевышнему, что у этих чертовых вояк не было в арсенале гранат! Никита с Платоном схватили под мышки Вадима, Крамер пинками подгонял гражданских, а Глеб пятился, прикрывая отход. Желающих пострелять из люка больше не нашлось, но возня там была – впрочем, быстро прекратилась после того, как Глеб ввалил в черноту десяток пуль. Они отступали к машинному отделению, Крамер кинулся на разведку – не поселилась ли в их отсутствие какая-нибудь нечисть. Пыхтя, отдуваясь, сквернословя, словно грузчики в порту, втащили Вадима в замкнутое помещение, напичканное машинерией. Положили на тряпки… и застыли в скорбном оцепенении. Вадик был мертв – две пули угодили в хваленый кевларовый бронежилет, но это еще ладно – третья поразила шею, и шансов выжить у пацана было меньше, чем жениться на красавице Шурочке с Большой Морской улицы, которую он обхаживал три года – с тех пор, как явился молоденьким салажонком в часть после военного училища…

Крамер смертельно побледнел. Померк и отвернулся Никита. Платон неуверенно брякнул:

– А он живой или чё?.. Вот черт!.. – И заткнулся.

Слезы наворачивались и душили. Ну почему?! В мирное-то время! Вот уж чего не ожидали от этой командировки… Глеб опустился на колени, не в силах справиться с потрясением, закрыл Вадику истекающие болью глаза, провалился в ступор. Никто не виноват, его не бросили, просто так вышло, что пули отыскали именно Вадика. А остальным еще пришлось трясти оружием, отыскивать под огнем мишень…

– Теперь он точно передаст привет Олежке Оболенскому… – потерянным голосом сообщил Крамер. И грязно ругнулся через плечо, игнорируя присутствие дамы.

Бродили, как сомнамбулы, – проверяли, нет ли в машинном отделении замаскированных ловушек, неконтролируемых люков, подперли арматурой несколько подозрительных крышек. Вадика перенесли в прохладный закуток под сепаратором для очистки топлива, прикрыли тряпьем. Сидели, сбившись в кучку, без аппетита жевали пресные галеты и земляничное печенье, бог ведает как попавшее в сухой паек, запивали водой из фляжек. Неодобрительно косились на Котова, который извлек из заплечной сумки плоский вакуумный судок, достал из него бутерброды с форелью и поглощал их, отвернувшись. Жестом предложил Даше, но та лишь сглотнула и мотнула головой, наглядно давая понять, что случится с едой, если она попадет ей в желудок.

– Ну что вы смотрите? – неласково покосился Котов на спецназовцев. – Жена бутерброды сделала – в «Ашане» форель купила за триста рублей.

– Да жуйте хоть трюфель вместе со свиньей, – проворчал Глеб, – нам-то что? Надеюсь, от кальция и фосфора голова у вас окрепнет и мысль будет выражаться точно, быстро и доходчиво.

– О чем это вы? – насторожился Котов. И громко икнул, когда Глеб забрал его сумку и высыпал содержимое на пол. Перебирал какое-то белье в полиэтилене, ненужный в океане сотовый телефон, кофты, термобелье, минеральную воду, портативную рацию ICOM с потухшим экраном, которую он повертел в руках, покачал головой и бросил обратно в сумку.

– Что вы делаете? – Котов густо покраснел. – Это не ваше…

– Предпочтете, чтобы он вас сразу пристрелил? – осведомился Никита, и Котов, поперхнувшись, умолк.

Копаться в чужих вещах было не самым излюбленным занятием майора Дымова, но он был вынужден поступиться принципами. Впрочем, и в сумке Дарьи Алексеевны после тщательного осмотра не нашлось ничего интересного – за исключением аналогичной, отказывающейся работать на «Альбе Майер» рации.

– Вы довольны? – пробормотала женщина, неприязненно его разглядывая.

– Оружие есть? – в лоб осведомился Глеб.

По женским глазам он понял, что оружия у нее нет. По глазам же Котова понял обратное. Тот тоже понял, что майор спецназа все понял, тяжело вздохнул, забрался в глубокий внутренний карман штормовки и медленно извлек, держа двумя пальцами за рукоятку, относительно компактный полуавтоматический пистолет «браунинг» модели FN, производимый в Бельгии с 1910 по 1983 год. Еще раз вздохнул и положил пистолет на пол.

– Это криминал, майор? – проворчал он недружелюбно. – Вы еще спросите, есть ли у меня разрешение. Кстати, должен признаться, что я практически не представляю, как из этой штуки стрелять. Просто выдали перед поездкой – под роспись. Должен вернуть начальнику службы безопасности…

– Какая лохматая старина, – восхитился Никита.

– Нормальный пистолет, – проворчал Платон. – До сих пор народ с такими штуками бегает. Между прочим, из этого пистолета Гаврила Принцип в 1914 году шлепнул эрцгерцога Фердинанда, что и стало поводом к большой войне. Только не спрашивайте, почему я это знаю.

– Да больно надо, – проворчал Крамер, заканчивая есть и вытирая грязной ладонью губы.

– Если не возражаете, этот исторический раритет у вас временно изымается, – сообщил Глеб и сунул «браунинг» в рюкзак.

– Вы что же, полагаете… – начала Даша.

– Что с вами следует держать ухо востро, – кивнул Глеб. – Если уж вы, того не желая, становитесь причиной трагических событий, то страшно представить, что будет, если вы того пожелаете. И мне плевать, обижают вас мои слова или нет. И уясните еще раз: ситуация поменялась, поэтому любое несанкционированное действие с вашей стороны… – Он выдержал многозначительную паузу.

– И к кому-то из присутствующих подкрадется пушистый, красивый и ласковый зверь, – довольно поэтично вставил Никита. А когда женщина уставилась на него, как на последнего идиота, пояснил: – Песец. Ну, если уж совсем непонятно…

– Я поняла, – хрипло сказала женщина и уткнулась в пол. – Какие же вы мужланы, господи…

– Тот парень, что погиб по вашей вине, не был мужланом, – кровь прилила к лицу и кулакам, что было очень некстати. Глеб насилу сдерживался. – Это был воспитанный и интеллигентный молодой человек. Не заставляйте выходить из себя, Дарья Алексеевна. Мы не воюем с женщинами, но можем передумать. А теперь внимание, несколько вопросов. Кого перевозил контейнер с идентификационным номером… который вы и сами помните наизусть? В чем заслуги этого человека перед Родиной? Куда он бежал? Что за излучение работает на корабле? Следует ли опасаться вторжения извне, и если да, то кто все эти люди? Времени на подготовку, Дарья Алексеевна, у вас нет, идете отвечать сразу. Итак? – Он нависал над ней, делался жестче, страшнее, выплевывал вопросы, словно молотом стучал по свае. И даже товарищи по команде втягивали головы в плечи, отворачивались, предпочитая не видеть командира в таком убийственном состоянии.

– И вас это, Котов, касается в той же степени, что и Дарьи Алексеевны, – процедил Глеб, обращаясь к ее спутнику. – Итак, мы ждем ответа.

Котов облизывал губы, кровь оттекала от лица. По хорошенькому личику Даши разгуливал сонм эмоций – и ни одной приятной. Платон, сосредоточенно нахмурившись, извлек из ножен «катран» и принялся выскабливать фланелевой тряпочкой выступы и зазубрины в клинке.

– А это еще зачем? – сглотнул Котов, уставившись на нож с таким страхом, словно он уже торчал у него из живота.

– Потом узнаете, – пообещал Платон.

– А если не скажем? – тянула резину Даша. – Будете бить, пытать, резать на кусочки, насиловать?

– Насиловать не будем, – сообщил приятное известие Никита. – Условия здесь какие-то… полевые. И средства контрацепции дома забыли.

– А все остальное – именно в этой последовательности, – добавил Крамер. – Довели. Кстати, не знаю, командир, украсят ли следы от прикладов девичью мордашку, но физиономию господина Котова они украсят определенно.

– Товарищи преувеличивают, – поспешил внести ясность немного успокоившийся Глеб. – Вы просто отправитесь в качестве парламентеров к людям, доживающим свой век на этом милом корабле. Не хочу показаться оракулом, но мне кажется, они сошли с ума. Вы хотели их спасти, проконтролировать, чтобы они оказались в безопасности? Боюсь, эти люди не оценили ваш порыв и порыв вашего начальства – вон с каким самозабвением они лупили и по нам, и по вам. Боюсь, даже вы – это не те люди, которых они хотели бы здесь увидеть…

– Этого типа зовут Александр Карлович Ландсберг, – глухо вымолвил Котов, пряча глаза.

– Ну, точно, – хлопнул себя по коленке Крамер. – А я все думаю: Адомайтис, Будрайтис, Дюссельдорф…

– Котов, перестаньте! – ахнула Даша.

– Слово не воробей, – оживился Никита. – Чур, вылетело.

– Всё не воробей, кроме воробья, – огрызнулся Котов. – Перестаньте, Дарья Алексеевна, хватит уже этих разрушительных тайн. Будем ждать, пока нас всех тут прикончат?

– Бог вам судья, говорите что хотите… – Даша выпустила воздух и сделалась похожей на забытый и спущенный воздушный шарик.

– Я, кстати, предсказывал, что это плохая затея – привлекать людей из официальных структур, – добил ее Котов. – Но ваше руководство настаивало – дескать, это наименьшее из зол. Я давно подозревал, что ваше начальство состоит исключительно из вредителей…

– А кого еще мы могли привлечь? – вспыхнула Даша.

– Значит, никого не надо было привлекать, – отрезал Котов. – Случилось – и забыли. Отработанная тема. А теперь – подставляют нас, подставляют этих парней, – кивнул он на Глеба. – И неизвестно, чем закончится. Даже при самом благоприятном раскладе нас может поджидать тюремный срок, хотя лично я за всю жизнь не сделал ничего противозаконного… по крайней мере, по своей воле. Думаете, за нас заступятся? Да нас сольют, как и многих других…

«О чем это он?» – подумал Глеб.

– Александру Карловичу Ландсбергу 54 года, – начал повествование Котов. – Доктор технических наук, профессор, ведущий специалист оборонного предприятия НИИ «Машприбор», расположенного в Дубне. Талантливый физик, психолог, имеет дополнительное медицинское образование по специальности «психиатрия». Много лет экспериментировал с ультразвуком и инфразвуком, автор десятка научных работ, посвященных воздействию звуковых частот на организм человека. В общем… – Котов помедлил, – инфразвук влияет на сокращение сердца, на альфа– и бета-ритмы мозга – то есть на умственную работу. При определенной частоте может привести к расстройству работы органов – ведь инфразвук действует не только на уши, но и на все тело. Когда на организм начинают воздействовать волнами короткой частоты, колебания тела попадают в резонанс и в десятки раз возрастает амплитуда микросудорог. Человек не понимает, что с ним происходит, инфразвук не слышен, возникает чувство ужаса и опасности. При сильном воздействии рвутся внутренние органы, капилляры. Инфразвук высокой эффективности приводит к нарушению работы всех органов, смерть из-за остановки сердца или разрыва кровеносных сосудов. Самый опасный диапазон – от 6 до 9 герц. Можно довести человека до самоубийства, достигается ошеломляющий психотронный эффект – голова настолько раскалывается, что исключается любая умственная работа. Возникают видения, фантомы. Из человека можно вить веревки, как угодно воздействовать на психику. Манипулируя частотой, вы можете добиться чего угодно – слепоты и тошноты, звона в ушах, приступа морской болезни, безотчетного ужаса, расстройства мозга, паралича сердца и нервной системы. Вам могут внушить беспокойство, неуверенность, панический страх, вами можно манипулировать и держать вас на коротком поводке… Одна из засекреченных работ Александра Карловича, кстати говоря, была посвящена стимуляции инфразвуком биоволн мозга и изменению его физиологического состояния…

– Короче, – сказал Глеб. Он, собственно, не был неучем.

– Александр Карлович сконструировал излучатель… Нет, понятно, что наши спецслужбы отрицают факт существования звукового и прочего психотропного оружия на территории России. И в федеральном законе «Об оружии» сказано о запрете использовать предметы, поражающее действие которых основано на звуковых излучениях. Никто их, собственно, и не использует… Я буду краток, хорошо? В американской армии давно имеются инфразвуковые генераторы – как для вооружения одиночных бойцов, так и монтируемые на транспортерах. У этих штуковин множество недостатков, они неэффективны, часто выходят из строя, звуковой луч плохо ловит цель…

– И тут появляется русский умелец… – как-то кривовато ухмыльнулся Никита.

– Не смейтесь, – пожал плечами Котов. – Устройство господина Ландсберга по характеристикам превосходит западные аналоги, занимает немного места и исключительно надежно. Оно отчасти напоминает автомат, питается от емкой аккумуляторной батареи. Имеет узконаправленное воздействие – рефлектор собирает излучение в пучок в одном направлении, и «стрелка» при этом никак не зацепит. Частота инфразвука меняется элементарно, переводом переключателя – в зависимости от того, чего вы хотите добиться от своей мишени…

«Похоже, садятся батарейки у господина Ландсберга, – подумал Глеб, – а то бы мы давно уже по палубе катались».

– А вы специалист, Котов, – с деланым уважением заметил он.

– Да какой я, к черту, специалист… – Котов покраснел. – Понятно, что работа Ландсберга в НИИ не афишировалась. У него была своя немногочисленная группа, своя лаборатория. Свои проблемы с руководством, со спецслужбами – ведь у Александра Карловича очень неуживчивый характер…

– Это мы уже поняли, – проворчал Крамер.

– Я не знаю, что произошло с ним за пятнадцать месяцев… – обескураженно вымолвил Котов.

– Минуточку, – сказал Глеб. – Поправьте меня, если я в чем-то ошибаюсь. Втайне от правительства, спецслужб и собственного руководства господин Ландсберг создает некое устройство, которое можно считать революцией в области психотронного вооружения. Условия работы, неприятности с властями, умаление заслуг и его научного потенциала, назойливая опека со стороны спецслужб, отношение окружающих к изобретателю – непризнанному гению – Александра Карловича решительно не устраивают. И тут он получает заманчивое предложение от некой… назовем ее так – «неправительственной американской организации», которая предлагает свои услуги в организации побега из России, в комфортном устройстве за рубежом, в раскрытии творческого и научного потенциала господина Ландсберга. При этом обязательное условие – наличие ВСЕЙ технической документации и опытного образца. Непонятно только, что у нас с семьей…

– Ландсберг – бобыль, – буркнул Котов, – мизантроп, социопат и убежденный холостяк.

– Какой симпатичный вырисовывается персонаж, – восхитился Никита.

– Когда-то давно он имел семью, но история закончилась плачевно: супруга довела его до нервного срыва, высосала все соки, унизила, ушла к другому – с тех пор Александр Карлович остерегается устойчивых связей…

– И теперь мы имеем следующее, – развивал свою мысль Глеб. – Посредником в переправке Ландсберга за рубеж выступает некая смутная контора, съевшая собаку на контейнерных перевозках. Всё заточено: передающая сторона, принимающая, и даже автоматы Калашникова у суровой охраны засекреченного груза не смущают ни таможенников, ни команду, ни официальных лиц участвующих в деле государств. Типичная легенда – груз под эгидой Министерства обороны. Возможно, у охранников имелись фальшивые удостоверения, что они трудятся по контракту в военном ведомстве. Ведущий работник оборонного НИИ бесследно пропадает, и информация об этом, разумеется, засекречивается. Всё просчитано и застраховано… кроме землетрясения у берегов Японии в тот момент, когда восточнее эпицентра «Альба Майер» идет своим ходом на Филиппины. Бессмысленно теоретизировать, почему пятнадцать месяцев контейнеровоз не засекли ни спутники, ни команды бороздящих океан судов. Это Тихий океан, здесь множество течений, аномальных зон и так далее. Судно сильно потрепало, но оно не затонуло и не перевернулось. Где-то блуждало и в данный момент, подобно большинству смытых из Японии объектов, уверенно приближается к американскому побережью. В катаклизме кто-то выжил – полагаю, это несколько охранников из смутной фирмы и лично… господин Ландсберг. А теперь важный вопрос, господа Котов и Дарья Алексеевна. Вы слышали голос за дверью, предлагающий выйти из машинного отделения в «зал приема правительственных делегаций» и провести переговоры. Человек представился Александром Карловичем. Почему вы были уверены, что это именно он?

– Это был он, – вздохнул Котов.

– Это был он… – вздохнула Даша.

– Хорошо, – кивнул Глеб. – Не будем плодить сущности и выяснять, почему вы в этом уверены. Принимаем – это был он, и вы пошли на его голос как за дудочкой Крысолова. Итак, мы имеем следующее: по загубленному контейнеровозу бегают несколько существ с поврежденной психикой, имеющих на вооружении автоматы и излучатель, растерявший свои боевые свойства, но по-прежнему опасный. Могу предположить, что охрана безоглядно подчиняется Ландсбергу – не буду объяснять почему. Возможно, они в курсе, что мы приближаемся к Америке. Кого хотел увидеть Ландсберг на борту «Альбы Майер»? Представителей организации, сделавшей ему заманчивое предложение. Сойдет и береговая охрана США или Канады. Но только не российский морской спецназ! Это крах последних надежд, Ландсберг в отчаянии. Он слышит русскую речь, он видит наши лица… Он еще не отчаялся, русских можно нейтрализовать, затянуть время, а там, глядишь, и залив Аляска, куда не могут нагрянуть российские суда и вертолеты…

– Ты уверен, что он сошел с ума и разговаривает с деревьями? – проворчал Никита.

– А ты посиди пятнадцать месяцев на борту «Летучего голландца», – покосился на него Глеб, – общаясь с призраками, борясь с морской болезнью, с голодом, жаждой, умоляя Господа Бога о встрече с каким-нибудь «хорошим» судном. Посмотрю я на тебя. Ты видел тех парней, которых мы прикончили? Зомби, призраки, в головах не мозги, а профессиональные навыки. И самое интересное, что Александр Карлович полностью не вникает в происходящее. А происходит вот что. – Глеб смерил испепеляющим взглядом мрачных гражданских. – Обыкновенная коррупция, разъедающая не только гражданское общество, но и ответственных чиновников оборонного ведомства, в том числе и флота. Нет сомнений, что ряд руководящих работников «Глобал Транзит» связан с «американской неправительственной организацией». Куплены «высокие» товарищи на Корабельной набережной. Затея смелая, но вариантов нет. Пару компетентных господ сопровождает группа боевых пловцов, не имеющая никакой информации и подписавшая бумагу о неразглашении «военной тайны». Им нужно лишь закрыть глаза и обеспечить безопасность компетентных товарищей. Если Ландсберг и его творение в сохранности, то все это вывезут на субмарине, на которой также присутствуют «компетентные» лица, имеющие власть над капитаном и командой. История не получает огласки – уж об этом соответствующие структуры позаботятся. Разумеется, никто не ожидает, что на контейнеровозе людей будет поджидать такая вакханалия. В сущности, нам плевать, – Глеб обвел глазами своих недобро пыхтящих подчиненных, – мы всего лишь выполняем приказы старших по званию и не страдаем любопытством. Куда отправит Родина в лице государственных чиновников, там и работаем. Но после того, что случилось с нашим товарищем… – Глеб опять помолчал и закончил под одобрительное сопение коллег: – Мы не можем пустить это дело на самотек и закончим его так, как считаем нужным. Но не так, как это считают Дарья Алексеевна и господин Котов…

– Послушайте, вы даже не представляете, какие неприятности можете себе нажить, – спотыкаясь, забормотала Даша. – Зачем вам это нужно? У вас приказ, вы обязаны его выполнять… Поверьте, нам очень жаль, что погиб ваш коллега, такое не было предусмотрено…

– И мы приложим все усилия, чтобы интересы государства по итогам операции были соблюдены и все виновные, включая присутствующих, понесли наказание, – ударно закончил Глеб. Он, казалось, не замечал, как превращается в окаменевшую глыбу Котов, как Дашино лицо, раскисшее от слез, становится клейкой пористой массой.

– Впрочем, мы можем пойти на уступку, – добавил он в качестве послесловия. – Мы понимаем, что в данной ситуации вы – такие же заложники, действующие не по собственной воле. Наше условие – вы сидите тихо, никуда не лезете, не чините препятствий, схватываете наши команды с полуслова – и мы обещаем, что по возвращении домой против вас не будет репрессий. Решайте. Шаг влево, шаг вправо – и уступка теряет силу.

– Хорошо, я согласен, – пробормотал Котов, мучительно сохраняя остатки собственного достоинства.

– Дарья Алексеевна?

– Да делайте что хотите, отвяжитесь от меня… – Женщина закрылась руками от перекрестных взглядов и свернулась в кокон.

– Отлично, – кивнул Глеб. – Машинное отделение – островок безопасности, сидите здесь и никуда не выходите. Два выхода заблокированы. Выпустите нас и запритесь. Придем – откройте. На угрозы и настойчивые «приглашения» – не реагировать. Выйти позволяется лишь в единственном случае, – Глеб кивнул на подпертую трубами дверь у себя за спиной, – если в эту мирную обитель полезут черти…

– Глеб, ты что-то недоговариваешь… – прошептал Платон, припадая затылком к раскрошившейся стенной панели.

– Да нет, ребята, это вы не дослушиваете, – отозвался Глеб, снимая «Кедр» с предохранителя. – Приказываю провести разведку боем. Не дадим чертям расслабиться, пусть не думают, что находятся у себя дома. Чем больше шума на данном этапе операции, тем лучше. А затаиться и перейти к партизанской войне еще успеем…

Бойцы по одному просачивались в коридор за машинным отделением, где находились каюты членов экипажа. Он помнил, что отдельные помещения были заперты, и это выглядело как-то странно. За дверьми могли обитать те, «кто выжил в катаклизме и пребывает в пессимизме». Это гораздо предпочтительнее, чем вести растительную жизнь среди машинных узлов и агрегатов. Три пули в замок, он пинком выбил дверь, отшатнулся к косяку, и Крамер, «пробегающий мимо», закатил в помещение наступательную гранату! От взрыва повалились койки, подвешенные к стене, встал на дыбы и распался столик, уставленный какими-то грязными плошками и мисками. Посыпались панели с потолка. Рискованно, конечно, но едва ли «слабые» хлопки выведут из равновесия этого монстра и станут причиной досрочного затопления. Товарищи помчались дальше, выбивали двери, строчили из автоматов, а Глеб ворвался, зажимая нос, в окутанное гарью помещение. Судя по всему, здесь кто-то жил – герметичный пластиковый бак, заполненный на четверть мутной водой (выпаривают соль из морской?), взрывной волной отбросило к стене. Разметало груду одеял – бедненькие, мерзли тут всю зиму…

Живых и мертвых в каюте не оказалось. В соседней тоже не было – в чем быстро убедились Никита с Платоном, устроив фейерверк. Крамер патрулировал коридор, держал под прицелом оба выхода, следил, чтобы не полезли «черти» из еще не обработанных кают. Ситуация контролировалась, но пользы от этой свистопляски не было (впрочем, Глеб и не сомневался) – все «жильцы» после появления на борту группы спецназа спешно покинули свои лежбища и теперь отсиживались где-то в другом месте…

За несколько минут зачистили коридор с примыкающими помещениями. Гранаты решили поберечь, истратили только три.

– Хорошо тут у них, уютненько, – ухмылялся Никита, меняя отстрелянный магазин. – Роскошные номера со всеми удобствами во дворе…

– Погуляли, а чё… – кашлял и тер раздраженные дымом глаза Платон. – И что, командир, еще где-нибудь погуляем? Уже легче становимся. – Он попрыгал, намекая на облегчившийся вес снаряжения.

Глеб горячо надеялся, что затаившиеся «демоны», слыша этот грохот, теряются в догадках и усердно работают слипшимися извилинами. Что за вечеринка у российского спецназа? Может, с ума сошли? Он подозревал, что врагов осталось немного (от силы пятеро-шестеро) и единственное место, где они могут безнаказанно прятаться – это узкое пространство между палубами. Спецназовцам там делать нечего, местность неосвоенная, попадут в засаду – понесут потери. А для «местных», изучивших за пятнадцать месяцев все закоулки на контейнеровозе – это дом родной. Нужно их выкурить оттуда. Но как? Звуками «вечеринки»? Думай, голова садовая, думай, где они полезут… Ты же обещал народу партизанскую вольницу!

– И что делать будем, командир? – недоумевал Никита. – Ну, затеяли сыграть квартет… а дальше что?

– Работаем, мужики, работаем, – бормотал Глеб. – Не задаем лишних вопросов. Крамер, топай в тыл – следи, чтобы по корме не обошли. Общаемся знаками – Платон, следи за Крамером. Никита, назначаешься директором по развитию – будешь наблюдать за развитием событий. Выползай на галерею, и весь грузовой трюм – твой. Чуть почувствуешь посторонних, немедленный доклад. Если в течение пяти минут все будет чисто – потихоньку дрифтуем…

Нервничали, как семиклассники перед первым свиданием. Глеб с Платоном сидели напротив друг друга, прижавшись к стенам коридора, заговаривали волнение. В конце коридора мерцала тень – Крамер тащил лямку. Платон шумно и размеренно сопел, привалившись к стене – словно дыхание восстанавливал после марш-броска. Глеб извлек шоколадку из плечевой сумки, развернул – научились, слава богу, сладости, входящие в сухой паек, помещать не в хрустящие обертки. Сладкое отвлекало от тяжелых дум, поднимало «уровень счастья» – он откусывал понемногу, тщательно разжевывал.

– Дай кусочек, – потянулся к нему Платон, схватился грязными пальцами за шоколад, отломил со щелчком больше половины и сунул в голодный рот. Глеб уставился на него с изумлением.

– А ужин отдай врагу, – добавил Платон и принялся яростно перетирать зубами затвердевшую массу.

– Глеб, тихо в трюме… – прошипел Никита, сплющившийся с обратной стороны проема.

Глеб махнул Крамеру. Тот подбежал, опустился на корточки.

– Ты выглядишь уставшим, Юрка, – заметил Глеб.

– Я устал, – объяснил Крамер. – Ну, что, командир, танцуем дальше?

Они бесшумно скатывались в трюм, пробегали открытый участок, перепрыгивали через труп «местного обитателя», подстреленного Глебом, бесшумно взлетали на лестницу. Узкий коридор, с которого предположительно разбегались ходы в межпалубное пространство, пока еще не был заполнен решительно настроенным неприятелем. Царила тишина – глухая, как в настоящем подземелье. Пороховые запахи после взрыва гранаты еще не выветрились. Лампы разнесло осколками, пришлось доставать фонари. Трубы, вырванные ударной волной, искореженные вентили, трещины и дыры размером с кулак зияли в стенах. Дверь за поворотом, которой воспользовались «злоумышленники», по-прежнему была заперта, за ней стояла тишина. Бойцы на цыпочках рассредоточивались, прятались в нишах. Интуиция подсказывала, что если противник устроит вылазку, то примерно с данного направления. Впрочем, Глеб сомневался, что лазутчики будут использовать именно эту дверь – она уже засветилась в предыдущем столкновении. Он приказал Никите и Платону остаться, а Крамеру махнул – за мной. Крались между трубами, замирали, делая несколько шагов, прислушивались. Пространство сужалось, шеренги труб, обмотанные изоляцией, нависали над головой, изгибались – приходилось наклоняться. Воздух тяжелел, влажность царила убийственная, дышать приходилось через раз. И немудрено – коридор заканчивался тупиком в виде двустворчатого проржавевшего щитка. Пространство в тупике расширялось, стены отступили, образовался пятачок, на котором могли развернуться трое или четверо. Лампочка в мутном плафоне мерцала в углу на потолке. Глеб потянулся к щитку, чтобы развести створки… и вдруг застыл, мурашки весело побежали по коже.

Он различил скребущий звук над головой…

Он пригнулся, словно на череп уже обрушивался удар, упал на колено, обернулся и прижал палец к губам. Товарищ все понял, он тоже на слух не жаловался. Крамер сделал большие глаза, попятился, растворился за изгибами труб. Глеб вскинул голову. Потолок как потолок, если не всматриваться. А если всмотреться… Что-то вспучилось между мотками свисающих кабелей – часть потолка вдруг поплыла вниз. Там находилась крышка люка! Она так удачно вставала в створ, что сливалась с потолком. Крышка отгибалась, плавно, почти без скрипа. Заинтригованный, усмиряя колотун в груди, Глеб отступал, втиснулся за простенок, затаил дыхание. Где-то под боком судорожно посвистывал ноздрями Юрка Крамер…

Крышка люка бесшумно опустилась, выдвинулась короткая лесенка, по ней скользнуло гибкое гуттаперчевое тело, отделилось от перекладины и, как кошка, приземлилось на четыре конечности. Оно проделало это совершенно бесшумно! Застыло в изогнувшейся позе, поводило головой, прислушалось. У существа были длинные ноги, поджарое тонкое туловище, на спине выделялся силуэт автомата. «Женщина!» – изумился Глеб. Ну и ну…

Похоже, дама почувствовала чужаков – то ли обоняние хорошее, то ли интуиция. Она насторожилась, подобралась. Ждать, что из этого выйдет, Глеб уже не мог. «Посетительница», судя по всему, была одна. Разведчица. Он оторвался от стены, выскочил из ниши и бросился на штурм, рассчитывая на фактор внезапности. Она отшатнулась, хрипло ахнула. А он уже вознамерился швырнуть ее через бедро, встряхнуть, дезориентировать, как вдруг почувствовал препятствие. Эта чертовка бросилась ему под ноги! И не просто бросилась, а еще и в живот ударила! Хорошо хоть не в самое дорогое и лелеемое! Он охнул, когда в желудке взорвалась мина, с ужасом почувствовал, что его куда-то уносит. Он влетел затылком во что-то твердое – то ли стальное, то ли чугунное (разницы никакой), взвыл от боли, загудело – то ли в голове, то ли в трубе, исторг с хрипом:

– Юрка, хватай эту суку… – вроде как оставил сообщение после звукового сигнала…

Сообразив, что она нарвалась на целую ватагу, дама предпочла не добивать майора спецназа (а ведь легко бы это сделала!), изогнулось в полете спортивное тело, она взлетела, ухватившись за перекладину, и через мгновение уже могла исчезнуть в своем люке, кабы Крамер с воплем: «Ты что, дорогуша, уже уходишь?!» – не налетел на нее, как коршун, подхватил, увлек за собой, повалил под щиток. Посыпались звуки оплеух – неизвестно, кто кого мутузил, похоже, доставалось обоим. Ругнулся Крамер, отлетая к стене. Взметнулась тень – ай да баба-зверь! И что удивительного в том, что они коней на скаку останавливают? Но уже летел Платон, накрыл неугомонную барышню, как бык овцу, принялся выворачивать ей руки. Она брыкалась, кусалась, норовила засадить головой. Ей удавалось и то, и другое, и третье! Глеб с гудящей головой кинулся спасать ситуацию. Только этого им не хватало – сказ о том, как одна женщина четырех спецназовцев за пояс заткнула! Но столкнулся с Никитой, который тоже решил не сидеть на месте, а чем-нибудь помочь товарищам.

– А ты куда прешь? – рассвирепел Глеб, получая еще и по плечу.

– Да что-то не сидится мне сегодня, командир, – пробурчал Никита, оттирая Глеба от клубка копошащихся тел. – Вы только посмотрите на эту прелесть, – восхитился он. – Какой милый групповичок. Мужчины, будьте ласковее. – Он запрыгал вокруг мелькающих конечностей. – Это все-таки дама…

– Да это валькирия какая-то, а не дама… – хрипел Платон, пропуская удары и безуспешно пытаясь взять контроль над ситуацией. А Крамер в это время хватал ее за ноги, но они постоянно куда-то разбегались. Но вот уже угасало сопротивление, слабели движения, она рычала все глуше, подавилась хрипом, ослабла. Легкий тычок в сонную артерию (исключительно в плане гуманных соображений), и шлепнулись на пол сведенные судорогой руки, она откинула голову, застыла – лишь глаза по инерции продолжали блуждать.

– Не на ту метлу вы сегодня сели, сударыня, – прокомментировал Платон и начал с опаской ощупывать зудящий затылок.

– Дождались семеро одну – и запинали, – продолжал глумиться Никита. Но это не мешало ему забраться по лестнице в лаз, изучить обстановку и спуститься обратно. – Все спокойно в этом Багдаде, товарищи офицеры. Одна она была.

– И к чему мы пришли? – задумчиво вымолвил Глеб, освещая фонарем подрагивающее тело. – Хотелось бы верить, что к консенсусу…

Женщина была сравнительно молода, но зрелище являла ужасное. Нет, она была спортивно сложена, в хорошей физической форме, невзирая на удручающую изможденность и худобу. Замарашкой и бродягой она не выглядела – униформа охранной фирмы неплохо сохранилась, ее недавно стирали. Но вот лицо… Бойцы вздыхали и усердно отворачивались. Былую привлекательность этой особе не вернула бы никакая медицина. Серое лицо с обострившимися подбородком и скулами, блуждали водянистые глаза. Губы растрескались, наливались синью. Лицевые мускулы жили собственной жизнью – казалось, что черви извиваются под истончившейся кожей. Вваливался нос, благодаря чему эта бедная барышня назойливо напоминала смерть с косой – именно в том виде, в каком ее изображает фольклор. Волосы под сбившейся кепи были совершенно белыми, сильно поредели, висели безжизненными космами. Сомнений не было: воля женщины давно подавлена – причем отнюдь не природным катаклизмом и даже не пятнадцатимесячным затворничеством в океане. Над женской особью кто-то тщательно потрудился. Возможно, она отдавала отчет своим поступкам, могла думать и вспоминать, но способности к критическому мышлению ее давно лишили…

– И что будем делать, Глеб? – озадаченно почесал макушку Никита. – С этим, блин, сектором «приз» на барабане… Я к тому, что как поступим – правильно или этично?

– Тебе не кажется, что ты слишком часто задаешь вопрос: «Что мы будем делать?»! – проворчал Глеб. – Уходим за поворот, контролируем оба выхода и беседуем по душам. Неужели никому из вас не хочется поговорить с девушкой?

– Ага, щас, чур меня, – проворчал Крамер, растирая отбитое плечо. – Это что со смертушкой общаться…

Глеб взвалил добычу на плечо – она практически ничего не весила, откуда же такая сила удара? – поволок ее за изгиб коридора, не доверяя никому эту ответственную работу. «Виданое ли дело, белая лошадь верхом на принце», – удивлялся в спину неугомонный Никита. Глеб положил ее на пол – «смерть» приходила в себя, убыстрялись движения глаз, она напряглась, скрюченные пальцы начали формироваться в кулаки. «А это мы сейчас исправим, – беззлобно урчал Крамер, вскрывая аптечку в своем рюкзаке. – Ну, подумаешь, укол…» В «рационе» спецназовцев, помимо традиционных обезболивающих, антисептиков и прочих аспиринов, имелись средства для успокоения непокорных и облегчения понимания. Седативные и угнетающие средства, транквилизаторы, нейролептики, снижающие возбудимость и развязывающие язык. Дама уже моргала, покрывалась пятнами, когда Крамер, наполнив шприц «целебной» жидкостью, закатал ей рукав и всадил иглу в костлявое, испещренное венами предплечье. И почти мгновенно зарумянилось бледное лицо – не сказать, что после этого оно вернуло естественный окрас, но «червяки» под кожей практически рассосались. Глаза женщины обрели цвет – серо-зеленый, в них зажглись огоньки разума.

– Какого черта? – вяло прошептала она, созерцая склонившиеся над ней тени. – Вы кто такие?

Голос у нее был слабый, такой же бесцветный и безжизненный, как она сама.

– Мы те, в кого вы недавно стреляли, сударыня, – вкрадчиво возвестил Глеб, – И поверьте, если бы вы не стали этого делать, мы бы тоже не стали. Давайте поговорим, не возражаете? Это куда приятнее, чем стреляться, драться и все такое. Мы не собираемся причинять вам вред.

Она опять напряглась, застыла – словно пыталась вспомнить, зачем это сделала, не нашла подходящего варианта ответа – расслабилась.

– Я больше ничего не понимаю, – прошептала она. – Вы говорите по-русски, я тоже говорю по-русски… Почему вы в нас стреляли?

– Вот наглая… – возмутился Платон, но Глеб одернул его взглядом.

– Вы помните, кто вы такая и где находитесь?

– Вы шутите? – Она беспокойно шевельнулась. – Вы принимаете меня за сумасшедшую?

– В таком случае ваше имя?..

– Ольга… Ольга Пархоменко… Я работаю в охранной фирме «Барс», являющейся дочерней организацией компании «Глобал Транзит»… Я временно исполняла обязанности начальника отдела особых поручений… но на эту работу подписалась рядовым охранником – предложили хорошую оплату и щедрые премиальные… Господи, я очень плохо сегодня соображаю, туман в голове…

– В этом нет ничего удивительного, Ольга. Вашу волю подавляли пятнадцать месяцев, невозможно единственным уколом вернуть вас в мир вменяемых и адекватных людей.

– Что за чушь вы мелете?..

– Вы замужем?

– Да… Нет… О Боже… Я развелась с мужем в позапрошлом месяце… У нас трое детей… Он не работал, до последнего дня сидел на моей шее… Мне очень нужны были деньги…

– Это плохо, если в доме козел и семеро козлят, – сочувственно пробормотал Никита. – В каком городе вы проживаете?

– В Хабаровске…

– Может, добавить? – шепнул на ухо Крамер.

– Не надо, – отозвался Глеб, – слишком хорошо – тоже нехорошо. Она разговорится.

Поначалу она отделывалась короткими вялыми фразами. Потом стала выстраивать связные предложения, речь полилась увереннее. Наводящие вопросы попадали в цель. Ольге Дмитриевне Пархоменко было тридцать четыре года. В прошлой жизни она окончила физкультурный институт, курировала районный спортивный клуб, тренировала городскую команду по легкой атлетике. Муж, едва ли представляющий, как можно зарабатывать деньги, первый ребенок, второй, третий… Хорошо, что имелась заботливая мама в расцвете сил, способная посидеть с малышами. Три года назад Ольга Дмитриевна по протекции одноклассника, с которым когда-то… в общем, неважно, перешла на работу в фирму «Барс», и наконец-то ее зарплата стала напоминать это приятное слово… События последних месяцев отложились в голове нечетко. С головой, вообще, в последнее время какие-то неполадки. Нет, она понимает, что провела на контейнеровозе «Альба Майер» долгие месяцы, но это время как-то сплющено, она существует в резиновом тумане. Да, на судне всеми делами заправляет человек по имени Александр Карлович. Большой ученый, имевший намерение бежать за границу по «приглашению» одной солидной организации, имеющей отношение к разработке новейших систем вооружения несмертельного характера. Этого чудика перевозили в контейнере – груз, который ни в одном из портов на пути следования местные таможенники не имели права досматривать. Грозная охрана – на случай происков конкурентов. О характере груза охранники догадывались. Выходить из контейнера Александру Карловичу не рекомендовалось. Пару раз в день он принимал «посетителя» – начальника охранной команды по фамилии Райдер, с которым был знаком еще до поездки. При этом охранники вставали кольцом, пресекая все попытки экипажа «Альбы Майер» вторгнуться в запретную зону. Вместе с ученым перевозили документацию (ту, что не было возможности оцифровать), вспомогательное оборудование, а также воплощенное в железе развитие творческой мысли. Она припоминала, как Александр Карлович пошучивал: дескать, адская машинка, бесовское изобретение, ускоритель квантовых частиц (понимала, что он шутил)… Да, она видела эту штуку – с одного конца она напоминает фен для просушки волос, а с другого – дрель с насаженной на нее головкой. Что за штука, Ольга без понятия, никогда не испытывала желания подержать ее в руках и никак не соотносила эту смешную вещь к странностям в своей голове и нежеланию разбираться в ситуации. Она прекрасно помнит, как контейнеровоз накрыла гигантская волна. Судно раскачивалось, словно маятник. Контейнеры, закрепленные штабелями на палубе, разваливались, как горка детских кубиков. Ломались опоры, рвались, как нитки, стальные стяжки-талрепы. Это было что-то ужасное – в памяти отпечаталось, как один из контейнеров, подпрыгивая, влетает в надстройку, оставляя на ней внушительную вмятину, как бьются стекла, вываливаются люди с капитанского мостика, как контейнер относит в сторону и он давит в лепешку двух матросов, безуспешно пытающихся выпутаться из хаоса переломанного железа. Она сама куда-то бежала, прыгала рыбкой в распахнутый люк, а за ней неслась, рыча и громыхая, совершенно жуткая волна… Контейнеры в трюмах пострадали меньше, но часть из них сорвалась с креплений, сместилась к корме, что и послужило причиной перекоса судна. В первые же минуты стихийного бедствия на судне отказали двигатели, вышел из строя генератор, оборвалась связь. Гигантские волны тащили «Альбу Майер» на восток, крутили, раскачивали, швыряли. Это был какой-то конец света, никто уже и не думал, что удастся уцелеть после такого разгула стихии… Но как-то все угомонилось, шторм слабел, груда бесполезного железа под названием «Альба Майер» застряла посреди океана, и потянулись тоскливые дни и недели. Помощь не шла, что происходило в мире, неизвестно, радиорубку разбило полностью, о разрушительном землетрясении у берегов Японии никто не знал. Уцелели девять человек из одиннадцати рядовых охранников и шестнадцать членов экипажа контейнеровоза – включая радиста, старпома и капитана Шевченко. Выбрался из контейнера бледный, как привидение, злой, как щука, Александр Карлович Ландсберг, вопил, разорялся, ругался отнюдь не академично… События той давней поры вымывало из памяти, в голове оставались разрозненные обрывки. Ждали помощи – а помощь не приходила, все глаза протерли, таращась в горизонт. Непримиримый конфликт охраны «Барса» с командой «Альбы Майер» – причины конфликта Ольга уже не помнила, хотя, возможно, поводом послужила дележка продуктов и пресной воды – у местного кока имелись в заначке запасы. Коса нашла на камень – с одной стороны, старпом и суровый, не ведающий компромиссов капитан Шевченко, с другой – недобрый и мстительный Александр Карлович и его правая рука – «начбез» Райдер, тип немногословный, жесткий и беспринципный. В один прекрасный день после изматывающего шторма конфликт перешел в тупую бойню. Словно бес вселился в сотрудников «Барса» – хотелось крови, хотелось убивать и убивать… Видно, был приказ, она не помнит. Валила толпа, размахивающая ножами и арматурой – охранники строчили из автоматов, шпигуя людей свинцом, а потом носились за ними по кораблю, добивали поодиночке, стаскивали тела на орлоп-палубу (самую нижнюю). Потом раскурочивали заначку кока, с жадностью набивали животы, давились нормальной пресной водой. Вовремя спохватились – продукты следует беречь, неизвестно, сколько нам тут… Перетащили все консервы, все крупы, всё хоть мало-мальски напоминающее снедь, в отдельную каюту, ввели жесткие санкции к тем, кто будет воровать (впоследствии пристрелили вечно не наедающегося Бутыкина, решившего прибрать к рукам часть «общественного фонда»). Запасы пресной воды быстро иссякли, испаритель в машинном отделении для опреснения морской воды запустить не удалось. Научились поднимать воду из моря и худо-бедно выпаривать из нее соль – процесс был муторный, вода получалась грязная, но хоть такая, чем никакой. Рацион с каждым днем скудел, пайки получались минимальные – только для поддержания жизненных сил. Спасала рыбалка – в тумбочке одного из покойных членов экипажа – большого любителя поудить – обнаружили снасти, много блесен, леску. Оборвали почти все, пока не приспособили тонкую металлическую нить, не рвущуюся и способную выдержать акулу. Но акулы не ловились, клевала мелочь вроде ставриды. Готовили на керосинке – с жидким горючим проблем не было. А вот генератор запустить не смогли – знаний не хватало у рядовых малообразованных охранников. Из девяти выживших один впоследствии скончался – развилась ангина, перешедшая в пневмонию, бедняга просто задохнулся от кашля. Еще одного Ольга Дмитриевна пристрелила лично – некто Марагон, субъект, не отличающийся добропорядочным поведением, возжелал заняться с ней сексом. При этом даже цветочка аленького не подарил! А она уж и забыла, что такое секс. Да и не любила Ольга Дмитриевна заниматься этим делом со свиньями и баранами. Увещевать не удалось, пощечины и оплеухи парня только раззадоривали, пришлось пристрелить – что, впрочем, не повлекло санкций, а только приветствовалось – по причине ликвидации лишнего прожорливого рта…

Поначалу люди недоумевали – почему за многие недели они не встретили ни одного судна? Постоянно пропадали на палубе, всматривались в даль. Текли недели, месяцы. Штормы чередовались недельными штилями, солнечные дни – пасмурными. Зима принесла промозглые ветра. Добывали рыбу, выпаривали соль, приходила вялость, апатия, начинались проблемы с памятью, проблемы с адекватным восприятием действительности. Временами нападали приступы веселья, подчас люди проваливались в глухую беспробудную депрессию. Слипались мозги, люди превращались в эфемерные скелеты, позабывшие, что в жизни может существовать какая-то цель. Установка в голове главенствовала – что бы ни случилось, мы обязаны подчиняться Александру Карловичу и господину Райдеру. Они начальники, мы – подчиненные, когда-нибудь нас спасут, и все мучения оплатятся сторицей! Разумеется, им и в голову не приходило, что они являются участниками эксперимента – за неимением других подопытных, Ландсберг ставил на охранниках научные опыты, а они об этом даже не догадывались. А эти двое серьезно спелись – жили в смежных каютах, временами выпивали – имелись на корабле «засекреченные» запасы спиртного, – обсуждали свои дела. Их рацион был обильнее и разнообразнее, чем у остальных выживших. Но никто не роптал, люди считали, что так и нужно, их уже ничто не интересовало…

Ольга смутно представляла, сколько времени прошло – год, два. Время превращалось в извилистую сколопендру, ползущую по нелогичным траекториям. «Альба Майер» и люди на борту давно превратились в призраков – и ничего не происходило. Если судно куда-то дрейфовало, то знать об этом не могли, а уж тем более повлиять на этот дрейф. И вдруг тарарам! Тревога, общий сбор! Наблюдатель на полубаке (а там постоянно неслось дежурство) засек вертолет с красной российской звездой, прилетевший с запада и зависший над палубой! Красная звезда – это плохо, – усвоили, как «Отче наш». Нормальный человек выпрыгнул бы из укрытия и пустился в пляс, но индивидуум с установкой в голове это делать не стал. Он нырнул в люк и побежал к своим с ужасающей вестью. И началась неразбериха! Сверкал глазами и рычал, как лев, Александр Карлович, угрюмый Райдер строил людей, выплевывал инструкции и выдал каждому аж по две банки консервированной сайры, что было просто беспредельной щедростью! Приказ вгрызался в мозг: чужаков нужно деморализовать, заманить в ловушку и ликвидировать! Если кто-то струсит, он лично пристрелит отщепенца!

– Так и просится на ум Иосиф Виссарионович, – проворчал Никита, – со своим нетленным «Нужно быть очень смелым человеком, чтобы быть трусом в Красной армии».

– Ну, дальше все понятно, – сказал Глеб. – Сколько вас осталось на судне, Оленька? – Он наклонился к женщине и погладил ее по слипшимся волосам.

Ласковое отношение, как ни странно, подействовало. Измученная женщина задрожала, заблестело что-то в глазах – как бы даже слезы, и Глебу сделалось очень неловко и неуютно.

– Было семеро… – прошептала женщина. – Включая Райдера и Александра Карловича… Двое погибли – Бастраков и Шкворень…

Глеб немного воспрянул. Не так уж плохо, если разобраться. Осталось двое доходяг-охранников и сладкая парочка Ландсберг – Райдер, которые, судя по всему, и представляют наибольшую опасность.

– Где они прячутся, Оленька?

– В надстройке…

Он недоуменно переглянулся с товарищами.

– Вы ничего не путаете, Оленька? Ваши люди уходили через пространство между трюмами. Вы сами оттуда явились…

– Да, я знаю… – женщина сильно устала, слова давались с трудом, глаза она уже почти не открывала. – У Александра Карловича была каюта рядом с грузовым трюмом… там, где вы что-то взрывали… Но иногда, когда позволяла погода, он жил в одной из кают на первом ярусе надстройки – по-моему, там единственная уцелевшая дверь… Там свежий воздух, легче дышится, можно смотреть на океан… Иногда они с Райдером поднимались на капитанский мостик, что-то там делали – у Александра Карловича всегда в руках был какой-то прибор… Я однажды слышала, он сетовал Райдеру: аккумуляторы садятся… В нижнем ярусе надстройки под лестницей есть спуск на грузовую палубу – это тот люк, из которого я вышла, один из технических проходов… Коридор из надстройки разветвляется – один ведет в межпалубное пространство, там очень низко, невозможно распрямиться, другой – в коридор, где мы сейчас находимся…

Глеб лихорадочно соображал. То есть, находясь в приплюснутом состоянии между палубами, можно прокрасться и в надстройку (почему они просмотрели этот люк?), и туда, где они в данный момент расположились.

– Многовато что-то здесь улочек и переулков, – покачал головой Платон.

– Третья улица Коминтерна, Четвертая улица Строителей… – тут же затянул Никита.

Белых пятен в коммуникациях «Альбы Майер» становилось меньше. Нужно действовать – немедленно! Брать контроль над этим чертовым контейнеровозом, хоть одну проблему решить в течение часа! Глеб выразительно кивнул Крамеру, и снова седативное лекарство потекло по жилам и венам. Ольга глубоко вздохнула, закрыла глаза, бледное подобие улыбки застыло на губах. Она уснула – «лечебным» беспробудным сном. Ей связали ноги, связали руки в запястьях за спиной – в качестве перестраховки, сомнительно, что она могла быстро очнуться. И снова, с Богом на устах, – запутанные лазы, похожие на кроличьи норы, духота, тошнотворные запахи, поразительное открытие, что крысы не сбежали с тонущего корабля (он, собственно, и не тонул)! – они каким-то образом умудрялись здесь жить и кормить свои семьи. В щелях и недоступных нишах что-то выразительно попискивало, и Никита, чью физиономию Глеб иногда задевал каблуком, резонно возмущался – и эти люди еще жалуются на голодный год! А как же немеркнущее правило, что настоящий голод не наступит, пока не съедена последняя крыса?

В свете фонаря действительно образовалась развилка. Участок мозга, ответственный за ориентирование на местности, уверял, что в надстройку ведет лаз, который справа. Они ползли, отдуваясь, волоча за собой оружие и амуницию, потом поднялись на колени, ускорялись, цепляясь за оплетки кабелей и разводные коробки, большинство из которых были безнадежно обуглены.

Да, действительно, этот лаз выводил в надстройку – на первый ярус, где в лучшие времена размещались каюты руководящего состава. Над головой размещалась металлическая лестница. Видеть ее через крышку Глеб, понятно, не мог, но куда уж доходчивее – с лестницы кто-то спускался, поскрипывали ржавые ступени! Он застыл на последней перекладине перед створом, упираясь плечом в крышку люка, шепнул, чтобы все заткнулись и не егозили…

Субъект спустился, помялся у подножия лестницы и куда-то побрел. Люк был самый банальный – стальная ребристая крышка с двумя петлями, приваренными изнутри. К нему поднималась наклонная лестница, на которой и обретался Глеб в довольно противоестественной позе. А снаружи что-то происходило. Бубнили приглушенные голоса – бесцветные, плоские. Поскрипывал пол. Видимо, стоило рискнуть. Он поместил палец на спусковую скобу, расставил ноги и плавно надавил плечом на крышку, заставив ее приподняться на полтора сантиметра.

Люк был не заперт (возможно, он в принципе не запирался). Образовалась узкая щель. Серый пол в разводах и выбоинах, часть разваленной стены, выходящей на полубак (контейнер кувыркался, пока не встретил преграду в виде радиорубки), чуть поодаль – ноги в стоптанных, обросших грязью бутсах. В стороне – еще пара… Он закряхтел, поворачивая голову, чтобы увеличить обзор. Образовались засаленные штаны, полы ветхой форменной куртки, ствол «АКСУ», висящего на плече…

– Давай быстрее, Глеб… – шипел откуда-то снизу Никита. – Мы же не палтусы, чтобы тут плющиться… Мы с Платоном уже не можем скрывать наши отношения…

– Что там, говори… – сипел раздавленный Никитой Платон.

– А то сами додумаем, – ухмылялся замыкающий процессию Крамер.

– Заткнитесь, чего разговорились… – прошептал Глеб и посильнее надавил плечом на крышку.

А это уже было чревато. Посреди короткого коридора, обрамленного металлическими лестницами, стояли двое «бледнолицых», готовых в любую секунду спустить курок. Позы напряжены, ноги расставлены – они сторожили закрытую дверь, расположенную в центре прохода. Все чувства у них были обнажены, они уловили посторонний звук, насторожились, вскинули автоматы…

К чести Глеба следует признаться, что он не стал пороть горячку. Он втянул воздух… и остался в той же позе. Щель – не больше двух сантиметров, не факт, что «служивые» с расстояния десяти метров ее заметят. Мало ли что тут скрипнуло, тут постоянно что-то скрипит… Две пары мутных глаз шарили по пространству, скользнули по люку, по лестнице, по другой… Переглянулись, расслабились. Глеб изготовился к броску, хотя понятия не имел, как это будет выглядеть. Эти двое, как и предыдущие, смотрелись неважно. Оба лысоватые, с пучками «мертвых» волос на угловатых черепах. На лицах синеватые маски, в глазах бездонная пустота. У одного из них полностью поседели брови и, похоже, вывалились верхние зубы – он выпячивал, как обезьяна, нижнюю челюсть, при этом верхняя губа складывалась в гармошку, и во рту зияла удручающая пустота.

Открылась дверь, объявился рослый, жилистый тип – бледный, с белыми волосами, завязанными на затылке в косичку. Очертился орлиный профиль, глаза навыкате. В отличие от коллег, он не производил впечатления ходячей немочи. Он что-то пробормотал, протянул беззубому сумку, покосился по сторонам и снова исчез за дверью. Прикрывать ее не стал. В сумках оказались снаряженные магазины для «калашникова». Беззубый вынул четыре штуки, принялся рассовывать их по вместительным карманам на бедрах, остальное отдал товарищу. «Остатки арсенала, – догадался Глеб. – Хранились в надстройке, под чутким надзором Александра Карловича. А жилистый тип с орлиным профилем – господин Райдер собственной персоной».

Охранники отвлеклись, занятые распределением боеприпасов. Время «Ч», ни секундой позднее! Глеб отшвырнул от себя крышку люка, не задумываясь о последствиях для тех, кто пойдет следом, прыжком послал себя вверх, перекатился! С заторможенностью у господ охранников все было в норме, они ошеломленно задергались, стали ронять свои магазины. Но обучали их исправно, вскинули автоматы, когда Глеба в створе уже не было, а вместо него вылупился, как чертик на пружинке, моргающий Никита. Крышка люка, которую Глеб отбросил, отпружинив шарнирами, вернулась обратно, треснув Никиту по макушке и сбросив с лестницы, и поэтому весь ураган огня, обрушившийся на люк, пришелся не на Никиту, а на спасительную крышку. Надо же, как удачно получилось… Глеб уже строчил из «Кедра», не обращая внимания, что стоит на одной ноге, и даже не столько стоит, сколько падает! Пол вертелся, уходил из-под ног. Неудобно, чего уж там… Он снова куда-то катился, швырялся пулями врассыпную. Орал человек, которого он набивал свинцом, как булочку изюмом. Снова распахнулась крышка люка – вторая попытка! – вылупился чертик на пружинке и с воплем: «Глеб, твою мать, ты чего творишь?!» – принялся поливать огнем дальнюю сторону коридора и лестницу, по которой пытался убраться последний из рядовых охранников – тот самый, что растерял свои зубы в пучине безвременья. Он успел освоить несколько ступеней, задергался, как страусенок, штампуемый кооператорами в конце восьмидесятых, треснулся челюстью о лестницу, выломав до кучи и нижние зубы, скатился вниз, обливаясь кровью…

«А чего сразу ругаться? – с обидой подумал Глеб. – Вместо того чтобы в пояс поклониться…»

– Райдер, Ландсберг, сдавайтесь! – выкрикнул Глеб, подмечая краем глаза, как полезли из люка сплющенные в норе боевые пловцы. Сопротивление реально бессмысленно, стоит ли множить потери, когда все кончено?

Распахнулась дверь, вылетел альбинос с косичкой – физиономия перекошена, «стечкин» в руке. Отшатнулся – правильно, кому охота раньше срока на тот свет? Но с намерениями сдаваться у него как-то не заладилось. Пропадая в каюте, Райдер выпустил несколько пуль из пистолета – слава богу, обогнувших мишени. Он захлопнул дверь, но она тут же выпрыгнула из створа, распахнулась.

– Ах ты, падла! – взревел Платон, выхватывая гранату и зашвыривая ее в каюту.

– На хрена?! – ахнул Глеб. Ведь есть возможность взять упырей живыми! Но выбора Платон не оставил, пришлось свалиться плашмя и ждать, пока разлетятся осколки и шлепнется вывернутая из петель дверь. Пока он кашлял, Платон, передергивая затвор, уже влетал в каюту, используя рухнувшую дверь в качестве трамплина. И физиономия при этом была такая злорадная и довольная – как у проводника пассажирского поезда, закрывшего туалет за два часа до конечной станции…

Оставшиеся в помещении, как ни странно, не пострадали – осколки разлетелись мимо. Возможно, их контузило, но на реакцию это не влияло. Копошились серые личности в дыму и гари, было видно, как один пытается выбраться через окно на кормовую палубу, а другой его подсаживает, при этом тыча стволом за спину и паля наобум. С воплем: «Попались, суки!» – Платон влетел в помещение, напоминающее кают-компанию… и по уши погрузился в свое же творчество! Все конструкции и перекрытия на этом судне были аварийные и ненадежные, а когда в одном из таких слабых мест взрывается граната… В полу зияла рваная дыра, сквозь которую просматривались громоздящиеся на нижней палубе контейнеры! Рушились балки перекрытий, трещали и падали половые рейки. В эту дыру он и ухнул, вскричав от испуга! Не на то, видать, рассчитывал! Но как-то исхитрился извернуться в полете, схватился за рваные края проржавевшей стальной балки и повис с вытаращенными глазами.

А в помещение уже вторгался Никита, вовремя притормозил, ушел во фланг. За Никитой лез Крамер, за Крамером – Глеб, еще не проникшийся ситуацией. А какой-то рослый угловатый тип с росчерками седины в лохматой шевелюре уже перебрался на палубу и убегал, прихрамывая, сжимая что-то под мышкой. Спрыгнул Райдер, прикрывал хозяина, мельтеша с пистолетом у него за спиной. Спецназовцы кашляли, чертыхались, терли глаза. Повалился Крамер, которого толкнул Глеб, нога застряла под обломками рухнувшего шкафа, он извивался, стряхивал с себя командира. Никита обогнул провал, бросился к окну. Те двое были как на ладони, он мог их расстрелять или хотя бы прижать к палубе (до дальнейшего распоряжения). Но тут из ямы раздался дикий вопль:

– Руку дайте, черти, падаю! Убьюсь же на хрен!!!

Никита заколебался. Платон, конечно, друг, но… Метнулся к окну, вскинув автомат, метнулся обратно, ужаснулся, обнаружив, что у товарища уже разжимаются руки, а лететь, между прочим, не метр. Отбросил автомат, повалился в дыру, и Крамер с зажатой ногой едва успел схватить его за штанину…

Это был какой-то клинический маразм. Глеб, скатившись с Крамера, отыскал потерянный автомат, пустился в обход по стеночке, натыкаясь на обломки мебели. Ну, ей-богу, нет таких проблем, которые мы не могли бы для себя создать! Прыжками, ускоряясь, подлетел к окну, вскинул «Кедр». А Райдер уже отбросил крышку люка на корме, уже запихивал внутрь нескладного шефа, а узрев в проеме фигуру спецназовца, начал бегло палить. Глеб отшатнулся к раме, а когда прыжком вернулся на позицию, одновременно нажимая на спуск, человек с косичкой, злорадно ухмыляясь, уже нырял в дыру и при этом умудрялся бегло стрелять! Пусть не в цель, но все равно эффектно! Всё, пусто, захлопнулась крышка люка. Этот чертов альбинос оказался достойным противником!

Грязная ругань полезла из горла, как каша из кастрюли! Он треснул со злости казенником по раме, помахал кулаками после драки, но заставил себя успокоиться. Ладно, не сказать, что все совсем уж плохо. Повернулся, уставился с насмешкой на «паровозик», выбирающийся из ямы. Выражался доступным образом Крамер – он, похоже, отвлекался в этой свистопляске от своей семейной драмы. Дергал ногой, выволакивая ее из-под несговорчивого шкафа. Никита вытащил из смертельной ловушки почерневшего Платона – тот что-то шамкал перекошенным ртом и, кажется, уверовал во Всевышнего. Оба рухнули без сил, уставились ясными глазами на раздраженного Дымова.

– Супер, – похвалил Глеб. – Спецназ на высоте.

– Ага, – согласился Никита. – Платон – «The Best». Да ладно, подумаешь, перестарался человек.

– Накосячил я малость, командир, чё… – прокряхтел Платон, привставая на колени и с ужасом заглядывая в яму. – О, мать честная…

– Ты не накосячил, ты напакостил, – процедил Глеб.

– Ну, так расстреляй меня! – вскинулся Платон. – Вот так всегда, хочешь как лучше, а получаешь по заднице! А знаешь, как не кайфово там висеть – над этими железяками, да еще и врастопырку, вверх тормашками…

– Не висел ты вверх тормашками, – покосился на него Никита, – нормально ты висел – башкой вверх.

– Вот в башке у него и тормашки, – под гомерический хохот товарищей заключил Глеб. – Ладно, разгильдяи, будем считать, что половину дела мы сделали. Двоих, как ни крути, убрали, потерь нет… почти, – он с сарказмом уставился на Платона, продолжающего с благоговением заглядывать в бездну и что-то потрясенно шептать. – Гнаться за этими хлопцами мы не будем – так недолго и в настоящую засаду угодить. За мной, неудачники, передохнем малость…

Они ввалились в «спецприемник» (как метко окрестил машинное отделение Никита) – злые, раздосадованные, как будто у них из-под носа ушло само Мировое Зло.

– Почему не открываем? – рычал Глеб. – Особого приглашения ждем?

– Не орите, – поморщилась Даша, кутаясь в штормовку и отступая в глубь коридора. – Что мы, по-вашему, делаем? Мы ведь должны убедиться, что это вы…

– А наших голосов вам мало? – Глеб настороженно шарил взглядом по пространству – на первый взгляд в машинном отделении ничего эпохального не произошло.

– А что нам ваши голоса? – пришел на выручку коллеге Котов. Он сидел под щитком управления, нахохленный, недобрый, – в помещении становилось прохладнее, невзирая на работающий генератор. – Голоса можно подделать, сымитировать, скопировать…

«А можно и по морде», – подумал Глеб, сбрасывая автомат и амуницию. Устали зверски, гоняясь в этой дыре за призраками. Спецназовцы освобождались от обузы, растягивались на полу, блаженно щурились, постанывали.

Даша взволнованно шевелила губами – видно, пересчитывала количество прибывших и сопоставляла их с количеством убывших.

– Мы слышали, что наверху стреляли…

– И что? – мрачно покосился на нее Глеб. – Мы тоже слышали. Пока все живы, не надейтесь.

– Я и не надеюсь…

– А если вы пытаетесь окольными путями выяснить, жив ли ваш разлюбезный Ландсберг, то вынужден с огорчением сообщить – жив. Сбежал. Он и Райдер – его подручный и ближайший клеврет. Больше нет живых.

Даша облегченно вздохнула, как-то расслабилась.

– Ольга еще живая, – напомнил Крамер.

– Точно, – кивнул Глеб.

– Какая Ольга? – насторожился Котов.

– Неважно, – ответили хором в три голоса. Только Крамер молчал – он снова был тих и невесел.

– Какая содержательная у нас беседа, – оценил Никита. – Чем вы тут занимались без нас, уважаемые?

– Мерзли, – проворчал Котов.

– А вы от пола отжимайтесь, – посоветовал Никита, – хорошо помогает. Только не очень мощно, а то нос потом будет болеть.

– Ладно, – крякнул Глеб, – будем считать, что отдохнули.

– Издеваешься? – вспылил Никита. – Да мы только начали. Дай отдышаться, садист.

– Вот поймаем упырей, тогда и отдышимся. – И он смерил Никиту таким взглядом, что у того мигом отбило желание качать права и чего-то просить.

И в этот момент в задней части машинного отделения, где дверь, выходящую в кормовые отсеки, надежно подперли трубами, раздался требовательный стук!

– Войдите… – успел сказать Никита, прежде чем прикусил язык и по-настоящему испугался. Спецназовцы, приходящие в движение, застыли как по команде. Безжалостный стоп-кадр – посеревшие недоуменные физиономии, отвалившиеся от изумления челюсти. «Вот и упыри пришли», – почему-то подумал Глеб.

– О господи, кто это? – прошептала, хватаясь за сердце, Даша.

– А вы догадайтесь, – выдохнул Глеб. – На корабле, помимо здесь присутствующих, двое…

– Еще Ольга, – напомнил Крамер.

– Точно, – кивнул Глеб. – Но Ольга не придет, она занята.

– Какая Ольга? – тупо брякнул Котов, обрастающий повышенной пятнистостью.

– Да что вы привязались – какая, какая? У вас жена, между прочим, она так вкусно готовит бутерброды с форелью…

– А может, еще кто-то подъехал? – выдал диковатую версию Платон и, когда все трое уставились на него как на полного идиота, смущенно пробормотал: – А чё, сказать нельзя…

Повторился стук, и тут до людей, застывших в оцепенении, стало доходить, что это не слуховая галлюцинация, сразившая всю честную компанию. Спецназовцы вскочили, сжимая автоматы. Глеб среагировал первым, подбежал на цыпочках к двери, утопленной в глубокий «альков» и оплетенной, словно змеями, разнокалиберными трубами. Платон уже дышал в затылок, что-то бормотал про сверхъестественные явления, про чертей, которые, к сожалению, не за нас. «Ничего, обойдемся и без потусторонней помощи», – подумал Глеб. Он схватился за трубу, чтобы сбросить ее на пол, разблокировать дверь и лихим спецназовским броском… Но как-то засомневался. В добропорядочность намерений оппонентов верилось с трудом. Если происходит именно так, а не иначе, значит, это кому-то нужно?

– Чего надо? – проворчал он, прикидывая на глазок возможную толщину двери. «Стечкин» не возьмет, автомату Калашникова тоже не по зубам…

– Это Ландсберг, – донесся, словно из загробного мира, глухой мужской голос. И возбудилась, завозилась Даша за спиной, из чего напрашивался вывод, что человек за дверью – именно тот, за кого себя выдает. – Меня зовут Ландсберг Александр Карлович, – повторил нежданный посетитель. – Мы понимаем, что сопротивление российским властям бессмысленно, и просим прощения, что против вас велись боевые действия. Мои люди растерялись, не сориентировались в обстановке, наломали дров… Вы должны нас понять, мы уже пятнадцать месяцев сходим с ума на этом корабле, нам повсюду мерещится дьявол…

«Сам ты дьявол», – подумал Глеб.

– Вон как запела птичка певчая… – проурчал за спиной Платон.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался Глеб, недоуменно таращась на собственную руку – она никак не могла сбросить на пол эти окаянные трубы, распирающие дверь, ее что-то останавливало, но он не понимал что. Сюрреализм какой-то. Всё, что происходит на этом «призрачном» контейнеровозе – дешевый бездарный сюрреализм!

– Да ничего я не предлагаю, – проворчал Ландсберг. – Надоело бегать и прятаться. Полагаю, мы сполна искупили за последний год свои грехи – если таковые, конечно, и имелись. Я всего лишь незначительный научный работник, отнюдь не вселенское зло… Если не хотите открывать – ладно, я пойду…

– Стоять! – спохватился Глеб. – Надеюсь, вы не собираетесь делать глупости, Александр Карлович?

Он обернулся и принялся яростно жестикулировать – рассоситесь, не маячьте тут. Люди отступали, прятались за трубы, вдавливались в углубления в стенах. Зашуршало что-то за спиной, словно крысиные лапки заскребли по полу – убиралась с глаз подальше Дарья Алексеевна.

– Я же не самоубийца, как вы считаете? – усмехнулся человек за дверью. – К чему мне отягощать свою участь?

– Положите пистолет на пол…

– Боже правый, нет у меня никакого пистолета… Пистолет у Райдера, он не собирается из него стрелять, разве что в самого себя… Райдера здесь нет, он остался в трюме, я пришел один. Если вас беспокоит мой излучатель, то можете не сомневаться: работай он по прошествии столь долгого срока, как положено, эти стены бы вас не спасли… У меня пустые руки, господа, можете убедиться…

Удар по трубам, и они с грохотом посыпались на пол – их тут же отпихнул Платон, сладострастно дышащий в затылок. Глеб распахнул дверь, падая на колено, одновременно прижался к стене и вскинул автомат…

Узкий коридор, ведущий к кормовым отсекам, неплохо освещался тусклой лампочкой. Человек, стоящий у двери, отступил – до него было метра четыре. Зачем он это сделал? Раз пришел, так стой, где положено – возле самой двери! Посторонних вроде не было – голые стены и тип в годах… Большой специалист «психотропной» мысли был и так немолод, а время, проведенное в океане, состарило его еще больше. Рослый, нескладный, сутулый – одетый в какую-то потрепанную гражданскую одежду. Худощавое сморщенное лицо землистого цвета, спутанные волосы с примесью благородной седины, волевой, выбритый пару дней назад подбородок. Глаза – далекие, глубоко запрятанные в черепную коробку, надежно обложенные – словно окопы мешками с песком – фиолетовыми синяками.

– Послушайте, уважаемые… – миролюбиво забубнил ученый и, поколебавшись, отступил еще дальше. – Уберите автоматы, не надо стрелять… У меня пустые руки, вы же видите, – для пущей наглядности он поднял дрожащие конечности со вздувшимися артритными суставами на фалангах пальцев.

«И в чем подвох?» – озадачился Глеб.

Он встал с колен, переступил порог… и, свято веруя, что его страхуют в три ствола, решительно шагнул вперед, чтобы схватить ускользающего типа за грудки.

А подвох оказался в обыкновенной психологии – добыча рядом, так хватай ее! Ландсберг попятился, изображая сильный испуг. И вдруг отпрыгнул с невероятной для своего состояния прытью, вылетел из коридора и метнулся куда-то вбок!

И ведь сработало! Возмущенно крякнув, Платон, нетерпеливо сопящий в затылок, оттолкнул командира и бросился вдогонку за Ландсбергом.

– Осторожно! – крикнул Глеб, отдирая плечо от стены.

– Не учи ученого… – Платон рухнул на колени и в таком вот «сидячем» виде выехал в примыкающий коридор, гремя «доспехами». – Девять жизней у меня, командир, как у кошки… И все собачьи, итить их… Вот тварь! – Он подпрыгнул, не отнимая казенник «Кедра» от плеча. – Уходит, сука…

– Не стрелять! – Глеб прыжками помчался вперед, успев проорать через плечо: – Все за мной! Дарья Алексеевна, Котов, запритесь и никому не открывайте!

И началась эта безумная гонка по запутанным переходам! Ловля на живца, да еще и на какого живца! Все прекрасно помнили, что во мраке таится Райдер с пистолетом… Да пусть и не с пистолетом, а со скорострельной корабельной пушкой – у него все равно нет шансов против четырех обвешанных оружием и разозленных спецназовцев! Глеб в два прыжка догнал Платона, обогнал его, сбросив с дистанции, – а Ландсберг снова куда-то кинулся, только след инверсионный остался в мерцающем полумраке. Глеб ударился о стену, не вписавшись в поворот, – беглый мониторинг: короткий коридор, и Ландсберг, не такой уж шустрый, бежал, припадая на левую ногу, хватался за стены, чтобы не упасть. Он бросился за ним, проорав что-то воинственное, индейское, – выбросил руку вперед, чтобы схватить за шиворот. И чуть не схватил – вот только коридор опять оборвался, и профессор вывалился на винтовую дребезжащую лестницу, оступился, поехал, гремя костями, хватаясь за перила.

– Стоять, стрелять буду! – Глеб вылетел на ту же лестницу.

Оступился на первой же ступени – она висела для блезира, почти не закрепленная, схватился вовремя за шаткий поручень – и тоже задребезжал вниз, отбивая мягкие места и между делом размышляя, что благословенен будет тот умелец, кто первым изобретет бронежилет для задницы! Товарищи громыхали за ним, тяжело дыша, переругиваясь. Хорошо, хоть голову еще не оттоптали! А Ландсберг из последних сил изображал чудеса проворности. Он свалился к подножию лестницы, кое-как поднялся на подгибающихся ногах, устремился в ближайший черный проход. «Это где-то под машинным отделением, кормовые отсеки», – машинально отметил Глеб, ввинчиваясь в коридор. Поосторожнее бы надо… Он разогнался, скакнул… и снова неудача. Он не упал – успел опереться ногой, помчался дальше. Снова поворот, неосвещенный коридор, мелькнуло что-то, пропадая в черном чреве. Он бросился в темень, что-то вроде тамбура или предбанника, и ни единой лампы в округе! Вывалился в относительно разомкнутое пространство, споткнулся обо что-то, загремел, представляя в ужасе, как дробятся и крошатся его кости. Закрылся плечом – контакт с чем-то твердым (прямо даже стальным) – чувствительно, но вроде без переломов. Перелетали через проем его товарищи, кричали, что ни черта не видят, кто-то отдавил Глебу ноги. Кто-то слишком умный, видимо Платон, полоснул очередью по потолку, и заплясали в глазах огненные человечки…

И в довершение к этому позорищу заскрипела, завыла дверь за спиной, захлопнулась, сработало запирающее устройство. И донесся глуховатый, но чертовски отчетливый сатанинский смех…

«В ловушку загнал!» – ахнуло по мозгам.

Клубок из человеческих тел ворочался в кромешной темноте. Не сразу удалось отклеиться от товарищей, откопать в подсумке и нацепить на лоб фонарь. Автомат он не утратил, палец по-прежнему лежал на спусковой скобе. А смысл? В них никто не собирался стрелять. Из душного мрака, пронизанного сыростью, проявлялись стены в грязных потеках, какие-то силовые установки, вездесущие трубы и кабели. Возились товарищи, принимая вертикальное положение, цепляли фонари. Прочертилась дверь – овальная, ну точно подводная лодка, удивительно, как он не запнулся о высокую приступку… Он бросился к двери, надавил на нее плечом – бесполезно, дверь надежно держалась в створе. Сплюнул со злостью, отскочил на шаг, выбил короткую очередь в предполагаемый замок. Не было на двери никакого замка! Только запор с обратной стороны, но как до него добраться? И толщина такая, что хоть паровым молотом в нее бейся! Пули отскакивали, рикошетили от стали, оставляя на ней вмятины. Злость душила, он снова вскинул автомат, плевался матерщиной и пулями девятого калибра, на которые эта дверь откровенно плевала!

– Прекрати! – заорал Никита. – Угадай, в кого сейчас это свинство будет рикошетить?

– Гранатой? – глуховато предложил Платон.

– Ага, и нас вместе с дверью, – испугался Никита, – на мелкие кусочки. Шли бы вы лесом со своими заманчивыми предложениями.

– Вот сука, – ругнулся Крамер. – А ведь была у меня дельная мысль, что эта падла нас в ловушку заманивает.

– А озвучить полезную мысль не позволила природная скромность? – ядовито осведомился Никита.

– А вы бы послушали? Вон как командир усвистал – словно за птицей счастья…

– Давайте спрячемся и подорвем гранатой? – тупо гнул свою линию Платон.

– Да остынь уже, – огрызнулся Крамер, – дай сориентироваться.

За дверью что-то ухнуло – грохот сменил неприятный скрежет, словно волокли по полу что-то тяжелое. «Ландсберг уже не один», – автоматически отметил Глеб. Резкий удар – дверь подперли снаружи чем-то массивным. Ломали дальше, гремели трубы, скрипели какие-то коробы, перегораживая проход.

– Александр Карлович, – он удушил свой рвущийся наружу гнев, заставил себя говорить спокойно, – а можно поинтересоваться, чем вы там занимаетесь?

И снова раздался зловещий демонический смех! Он больно резанул по ушам, открыл дорогу ужасным предчувствиям.

– Развлекайтесь, господа спецназовцы, – прозвучал исполненный ядовитого сарказма голос. – На этом мы с вами расстанемся. Жалко, что за полтора года работники наших силовых структур так и не поумнели.

– Обижает, гад… – прошептал Крамер. – А ведь по большому счету он прав…

Оборвался демонический смех, затих шум за дверью. Послышались шаркающие шаги – двое неторопливо удалялись. Наступила тоскливая тишина, в которой явственно было слышно, как неподалеку журчит вода. А еще снаружи доносился приглушенный гул – посвистывал ветер, волны бились в борт контейнеровоза.

– Можно отойти подальше и ударить по двери в четыре ствола, – искрился гениальными идеями Платон. – Или заложить сразу несколько гранат… Мужики, это ведь всего лишь дверь, а чё…

– Чего делать-то будем, командир? – растерянно спросил Никита.

– Знаешь что, Никита? – резко повернулся к нему Глеб. – Еще раз спросишь, что мы будем делать, я тебя точно прибью!

– А что сразу – Никита?.. – растерялся боец. – Думаешь, мне одному это интересно?

– Да нет, дверь мы не пробьем, – рассудительно изрек Крамер, – лишь впустую боеприпас изведем. Грамотно нас замуровали, демоны. Хорошо подготовились – не числом, так умением, блин…

Узкие лучи от фонарей перекрещивались, словно лучи прожекторов в ночном небе, вырисовывали фрагменты бледных лиц, какие-то массивные стальные наплывы на стенах, навевающие мрачные ассоциации с фантастической подводной лодкой, внутренности которой испещрены витиеватыми ребрами жесткости. Глеб сделал шаг вперед… и вдруг почувствовал, что стоит по щиколотку в воде! Машинально подался обратно, осветил пространство под ногами. Так вот в чем дело! Их заманили и бросили в наполовину затопленном кормовом отсеке, под которым расположен гребной вал судна! И, похоже, этот отсек был не самым нижним – иначе «Альба Майер» не давала бы такой дифферент на корму! Под ногами действительно плескалась вода. Четкая граница сухого и затопленного участков. Хорошо, что пока они по ЭТУ сторону границы… Он присел на корточки, пристроил палец на сухое рядом с водой. Выждал несколько тягучих секунд, не отрывая палец от пола, и почувствовал неприятный холодок в позвоночнике: вода поднялась и замочила палец! Она перемещалась со скоростью три сантиметра в минуту! Возможно, и не самая большая скорость для подъема воды, но где гарантия, что по мере погружения кормы она не станет поступать быстрее?

Сердце отчаянно сжалось.

– Вот черт… – пробормотал Крамер, у которого тоже были глаза. – Это что же получается, господа обманутые дольщики: примерно через час этот отсек будет полностью затоплен?

«А на что тогда рассчитывает Ландсберг?» – мелькнула шальная мысль. Или ни на что не рассчитывает в своем окостеневшем безумии? Глеб лихорадочно вертел головой, подмечая нюансы обстановки. Стены в кормовой части сужались, сходились клином – та часть отсека была уже затоплена больше чем наполовину. Значит, в том месте или еще ниже имеется пробоина, сквозь которую поступает вода. Образовалась она, как видно, недавно. Возможно, судно на что-то наскочило, возможно, общая ветхость способствовала появлению щели. Пробоина, должно быть, небольшая – этой «шаланде» еще тонуть и тонуть. Хотя кто ее знает? Вода не сразу утянет махину на дно – для начала она заполнит все полости и пазухи в килевом пространстве, а ведь это нешуточная громадина, тут потребуется немало времени – и лишь потом «Альба Майер» начнет погружаться так, что это будет видно невооруженным глазом…

Просматривалось единственное решение (с дверью определились; впрочем, извести на нее боезапас никогда не поздно). Он глубоко вздохнул и принялся стаскивать с себя амуницию и складывать под ноги. Избавился от автомата, от пояса с тяжелым снаряжением, от продолговатого вертикального рюкзака, в котором, помимо личного барахла, крепился специальными застежками к внутренней водостойкой обшивке двухсредный автомат. Начал разуваться, стаскивать комбинезон, штаны, нательное термическое белье. И все это происходило в гнетущем недоуменном молчании. Товарищи хмуро таращились на командира, принимающего форму одежды «номер один» (трусы и комсомольский значок).

– Мне одному кажется, что командир решил от нас смыться? – нарушил тоскливое молчание Никита.

– Нет, я тоже начинаю подмечать странности, – встрепенулся Крамер. – А все потому, что перестаю четко разграничивать суровую явь и то, что кажется.

– А на дворе, между прочим, не май месяц, – заметил как бы невзначай Платон.

– Июнь, – подумав, сообщил Никита. – Слушай, Глеб… боюсь уже у тебя что-то спрашивать… Ты уверен, что хочешь нас покинуть? Мы тебя не потеряем?

– Решил уйти красиво, – сказал Крамер.

– Красивее видали, – фыркнул Платон.

– Ладно, хорош глумиться, – отрезал Глеб, поправляя фонарь на лбу и осторожно заходя в воду. – Я вас сюда завел, я вас отсюда и выведу… может быть. Ждите, скоро буду. Никуда не расходиться.

– А как скоро ты будешь? – сглотнул слюну Никита.

– Судя по тому, что он без акваланга, минуты через полторы, – прикинул Крамер. – Ладно, Глеб, двигай, не успеем по тебе заскучать. Да и больно надо…

В стылом склепе и без воды голышом было холодно. А уж в воде… Он уходил все дальше, цепляясь за какие-то выступы в полу. Пришлось присесть, передвигаться на ощупь – так на галечных пляжах заходят в море люди с нежными пятками…

Кожа менялась на гусиную. Волосы по всему телу, которых еще не коснулась вода, вставали дыбом. Он сделал неловкий, какой-то вопросительный шаг, набрал воздух в легкие и погрузился, чтобы не затягивать с этим делом…

Он пробирался по какой-то футуристической местности, хватаясь за стальные и чугунные наросты в полу и стенах. Он старался не думать о холоде, о том, что организм уже покрывается изнутри толстой ледяной корочкой. Майор Дымов был собран, четко знал, куда идти и как долго его хватит. Оторвался от пола, поплыл, выискивая дорогу среди угловатых приспособлений, похожих на гигантские червячные механизмы. И вдруг провал, падающая лестница из стальных прутьев. Он спускался, перебирая руками по перилам, уткнулся во что-то неповоротливое, навеки застывшее, похожее на хвост исполинского древнего ящера. Массивное цилиндрическое тело исполосовано глубокими поперечными выемками. Ничего себе буравчик… Судя по всему, это был рулевой вал, переходящий под кормой в гребной винт. Воздух в легких был не вечен. Половину из имеющихся запасов он уже истратил. Он начал лихорадочно осматриваться, стараясь ничего не упустить. Борта совсем рядом – что левый, что правый. В завершении подводной кормовой части они практически смыкались. Где-то здесь должна быть пробоина… Он начинал испытывать нетерпение. А когда нога попала в стальной переплет и стала проваливаться, он чуть не запаниковал! Заставил себя успокоиться, схватился руками за что-то невидимое и плавно освободил вывернутую конечность.

В этой части судна не было ничего, похожего на пробоину. Спокойствие, главное, не дергаться, он может вернуться, набрать побольше воздуха, снова погрузиться в свои исследования – у него вагон свободного времени… Он сдал назад на пару метров и уже собрался ретироваться, но тут сообразил. Потянулся к фонарю на лбу, выключил свет. Завертелся по сторонам – и уже на пятой секунде обнаружил полоску мутного света, исходящую от левого борта – практически у киля! Он подался туда, стараясь не сильно разводить руками, скорчился в три погибели, чтобы рассмотреть повреждение в корпусе.

Стык листов наружной обшивки был порван. Судя по всему, имело место воздействие извне. Как бы ни прохудилось это корыто, а расползтись естественным образом многочисленные накладки не могли – даже проржавев насквозь. Зияла дыра полметра шириной и сантиметров двадцать в высоту – даже голова не пролезет… Он уперся ногой в разорванный край… и что-то глухо треснуло, оторвался кусок обшивки, и он почувствовал, как потекла кровь из расцарапанной пятки. «Что же я делаю?» – ужаснулся Глеб, глядя на дыру, в которую, обладая должной сноровкой, мог бы протиснуться человек. Своими же ногами топлю судно, которому еще плыть и плыть! Ничего, они справятся. Контейнеровоз не потонет в одночасье, они сообразят хотя бы плот из обломков надстройки – рабочих рук хватает. Он ударил еще раз, еще и еще! И когда пробоина сделалась вполне достаточной, чтобы в нее, не обдирая кожу, проплыл человек, принялся подавать себя вверх поступательными движениями. Он чувствовал, как под мягким местом образуется бурление, закручивается водоворот…

Он всплыл под мятущимися огнями фонарей, жадно наполнял легкие воздухом, не мог надышаться. Пришел в себя, поплыл по-собачьи к товарищам.

– Ты хрена объелся, Глеб… – Голос Платона подрагивал от волнения. Спецназовцы вытаскивали его из воды, навалились со всех сторон, принялись обтирать заранее приготовленными вафельными полотенцами. – Ты точно хрена объелся, командир… Тебя не было почти четыре минуты, ты что там, ушами дышал? Мы уж чуть спасательную экспедицию за тобой не отправили, амфибия ты хренова…

– Нормально всё, мужики, нормально… – стучал зубами Глеб. – Один швейцарец проторчал под водой без воздуха больше девятнадцати минут – и ничего… А тут какие-то четыре…

– Швейцарец, да будет тебе известно, применил перед погружением ингаляцию обедненным кислородом, – бурчал Никита. – А еще он долго готовился, тренировался и нырял не в средоточии машин и механизмов… Ты нашел то, что искал, Глеб?

– Да… – Глеб кашлял, он все еще не мог отдышаться. – Дыра под нами, отсюда метра четыре вниз, я ее расширил, так что тонем, братцы, тонем, скоро будет повод продемонстрировать свои плотницкие навыки… Подождите, дайте отдышаться… В общем, так, товарищи офицеры. Сомневающиеся могут остаться. Остальным – раздеться до трусов, разрешаю оставить на ногах обувь. Двухсредные автоматы – за спину, подогнать ремни, чтобы не болтались. «Кедры» и прочее барахло оставить у двери – в случае успеха придем сюда с обратной стороны, разблокируем дверь и заберем свое хозяйство. Двигаться за мной, не отставать. Пролезаем через пробоину быстро, не ноем – и сразу наверх. Не забываем, что судно не стоит на месте – малейшее промедление, и самые нерасторопные останутся одни в открытом океане. Снаружи рядом с нами – винтовое хозяйство, корпус судна у киля изгибается, имеется выступ для винта, думаю, он еще не утонул. А теперь самое главное… – Он схватился за фонарь и принялся исследовать горы металлического хлама, загромождающие еще не затопленные углы. Повезло дико! Издавая довольное урчание, он принялся выволакивать со дна кучи обросший плесенью металлизированный трос с коушем на конце. Смерил длину – порядка десяти метров, более чем достаточно. Но коуш – не совсем то, что он хотел бы видеть на конце троса. Товарищи схватывали на лету – бросились разрывать горы мусора, отыскали увесистый ржавый крюк – и радости не было предела. Всем коллективом приторачивали его к свободному концу троса – вязали узлы, затягивали все втроем, рыча от натуги…

Он вынырнул с пилящей болью в плече – царапнул кожу о край отверстия. О боли лучше не думать, его накрыло мощной волной, отшвырнуло к ржавому борту – и для симметрии он распорол второе плечо! Ладно, эка невидаль… Он энергично заработал руками, держался на плаву, вытягивал шею, чтобы не нахлебаться. Поплыл вразмашку. Он оказался прав – килевая часть выступала за пределы крайней точки профиля судна и еще не окончательно ушла под воду. Ободранная, округлая, выступающая из воды на несколько десятков сантиметров – она была единственным островком безопасности в окружающем ужасе. Глеб подался к ней, мощно оттолкнулся ногами, расправил руки – и рывком вывалился на нее, ударившись грудью. Еще и мысль схватил дурную – вот так дельфины выпрыгивают из воды на край бассейна. Только у дельфинов получается изящнее… И тут же почувствовал, что скользит обратно, ужаснулся, завозил руками, вцепился обломанными ногтями в шершавую поверхность. Выбрался, шепча слова молитвы… Оцепенел, провалился в транс. Опомнился, подпрыгнул, оценивая на глазок, вместит ли этот отросток в теле контейнеровоза четверых не самых худеньких мужчин. Вроде может. Его окатывало брызгами, порывистый ветер дурил и кружил голову, он стоял на полусогнутых, исполняясь свежими впечатлениями. Вздымался океан без конца и без края. За спиной восьмиметровая, изъеденная коррозией глыба, на которой совершенно не за что зацепиться! Ладно, не время набираться свежих впечатлений. Подплыл Крамер с надутыми губами, он лег на живот, протянул руку, помог товарищу взобраться. Оба опасливо посмотрели наверх – не наблюдают ли за ними с кормы? Для этого нужно хорошенько перегнуться, но что мешает? Вынырнул Платон с вытаращенными глазами и тросом, обмотанным вокруг пояса – порядком дезориентированный, ошалевший, с распоротым ухом.

– Я, пожалуй, тоже в дрейф лягу… – прохрипел он.

– Я тебе лягу, греби сюда… – зашипел Глеб. – Учти, Платон, если мы тебя потеряем, то нам придется сидеть на этом отростке до полного логического завершения, то есть минут двадцать, а потом потонем на хрен! Разматывай трос, бросай…

Тот начал изворачиваться, завертелся вокруг оси, освобождаясь от металлизированного гнета. Ему удалось размотать пару метров, и тут все трое с ужасом обнаружили, что дистанция между ними и застрявшим в волнах Платоном начинает увеличиваться! К черту! Глеб оттолкнулся от металлической поверхности, погрузился в холодную воду, поплыл, яростно работая руками. Поднырнул, отыскал под водой округлый, весьма увесистый крюк, подался обратно. А Крамер, сплющившись на выступе, уже вытягивал, выворачивал из сухожилий руку, закусил до крови губу.

– Держи, – Глеб всучил ему крюк. – Только сам не свались, умоляю, Юрка…

Он находился в воде, пока Крамер, надрываясь и сквернословя, подтягивал к себе обалдевшего Платона.

– Девять жизней, говоришь? – хрипел Глеб, подсаживая товарища на спасительную поверхность. – Тогда у меня отличная для тебя новость, Платон, это была восьмая…

– Ох, спасибо, мужики, ох, выручили, и куда я без вас… – стонал Платон, вгрызаясь в металл едва ли не зубами. Встал на колени, мотая головой – дескать, ну и денек, – и принялся на пару с Крамером извлекать из океана командира.

– А Никита где? – спохватился Глеб.

– Вот смотрю я на вас, мужики, и не могу понять, чего это вы тут делаете? – прозвучал исполненный ехидства голос, и у всей компании отвисли челюсти, как будто этот голос прозвучал с неба. Завертели головами, изумились еще больше. Над тем местом, где обрывалась закругленная часть «обтекателя», возвышалась мускулистая фигура Никиты Бородача. Казалось, он стоит прямо в воде, и она его почему-то держит! Он выпрямил спину, держался за выемки в металле, автомат за спиной висел, как влитой, с блестящей кожи стекала вода. Никита белозубо скалился.

– Во, блин, нимба над башкой не хватает, – прокомментировал явление «святого» Крамер. – Ты чего там, Никита, аки посуху?

– Аки, – согласился Никита. – Здесь удобно.

– Ты на чем-то стоишь? – догадался Платон.

– Стою, – кивнул Никита. – Здесь винт под водой. Его не видно, но я увидел.

– А вдруг заработает? – ухмыльнулся Глеб.

– Вот черт!.. – По искрящейся физиономии спецназовца пробежала тревога. Он напрягся, подался вперед… и вдруг задумался: – А с чего бы он заработал?

– Да мало ли, – оскалился Глеб. – Уж если палка раз в год стреляет… Ладно, Никита, не торчи там, примкни к товарищам, если нетрудно. – Он помог ему перебраться поближе к компании и с интересом обозрел притихших, сбившихся в кучку спецназовцев. – Итак, товарищи офицеры, могу вас поздравить. Как говорят наши вероятные противники из содружества «морских котиков»: единственный легкий день был вчера. Нехорошо перенимать вражеские слоганы, но будем надеяться, что это не плагиат. Теперь нам предстоит самое любопытное и захватывающее – перебраться на борт, имея лишь трос с крюком, при этом не потерять ни трос, ни крюк и не привлечь внимания засевших на судне вурдалаков. Не посрамим Отечество, товарищи морские офицеры?

– Боже, какая патетика, – пробормотал Крамер.

– Да нормально все, – отмахнулся Никита. – Просто Глеб хочет вызвать у нас положительные эмоции.

Последующие действия были сущей поэмой, вобравшей в себя и переход Суворова через Альпы, и игру в пинг-понг, и в городки, и в подкидного дурака… Обходиться без шума на данном этапе операции было невозможно, оставалось лишь надеяться, что у оставшихся в живых вурдалаков не имеются в этот час неотложные дела на корме. На должность метателя крюка был выбран Крамер – как самый невозмутимый и имеющий твердую руку. Его отправили на винт (откуда открывалась неплохая позиция для броска), при этом двое из оставшихся крепко держали его за ноги, а третий сжимал противоположный конец троса с коушем – имея приказ не выпускать его из рук, что бы ни случилось. Желчь текла рекой, нервы тянулись и рвались. Пространства для замаха у Крамера было вдоволь, но раскручивать трос и бросать его наверх он должен был, сохраняя туловище в неподвижности, что исключалось в принципе. Дважды он падал, и приходилось вытаскивать его из воды. Дважды едва не потеряли трос и не линчевали Никиту. Первое время Крамер «пристреливался» – крюк ударялся в борт, отскакивал, и все молились, чтобы не треснул по макушке. Минут за пять он наловчился, крюк улетал все выше – и в один прекрасный момент он перелетел через борт, публика восторженно взвыла, а когда Крамер натянул трос… он с противным дребезжанием вернулся обратно! Но с данной минуты метание пошло веселее, и после третьей попытки крюк за что-то зацепился и трос натянулся.

Спецназовцы переглянулись. Самым легким и молодым был Никита.

– Я так и знал, что этим кончится, – убитым голосом сообщил Никита. – Молодым везде у нас дорога – так, что ли? – Он поднялся на подрагивающих ногах, перехватил у Крамера трос, опасливо подергал его, как-то тоскливо глянул на товарищей.

– Если заберешься наверх, закрепи надежнее крюк, а сам не маячь на открытом месте, – распорядился Глеб.

– Это хорошо, что ты сказал, вдруг забуду, – тоскливо пробормотал Никита. – И, знаешь, больше всего в твоем высказывании меня порадовало слово «если».

Неизвестно, волновался ли Никита, карабкаясь наверх, но у товарищей, наблюдающих за «восхождением», чуть сердца от страха не выскакивали. Трос был тонкий, обжигал кожу, выскальзывал из рук – он меньше всего напоминал канат, висящий в школьном спортзале. Никита подтягивался, хрипя от натуги, трос дрожал, мог сорваться в любое мгновение, дул порывистый ветер, и его отбрасывало от борта, потом опять ударяло…

– Не могу на это смотреть, – пролепетал Платон, принял позу сидячего турка и закрыл глаза. – Сообщите, когда все кончится.

Это было муторно, тягостно, страшно… Вроде бы восемь метров, зато какие восемь метров! И когда правая рука Никиты совершила резкое движение по дуге и ухватилась за что-то на борту, нервы уже были натянуты до такой степени, что все тело горело! Он перебросил вторую руку, подтянулся, замелькали ноги, пропадая из зоны видимости. Дружный вздох облегчения…

– Уже всё? – встрепенулся Платон, со скрипом поднимаясь. – Можно смотреть?

Они стояли, задрав головы, и весело оскалились, когда через борт перегнулась пылающая пятнами физиономия, и нетвердый голос сообщил:

– Не, ребята, адом вы меня уже не напугаете… Слушайте, не поверите, пока я тут занимался экстремальным альпинизмом, у меня все чакры открылись, третий глаз, третье ухо, и такая, блин, связь с космосом пошла… Кстати, можете подниматься, крюк я закрепил, на палубе никого, буду контролировать надстройку…

Сомнительно, что в этот час в разрушенной взрывом кают-компании могли объявиться посторонние. Работа пошла веселее – Глеб карабкался по тросу, обдирая пальцы, мечтая о перчатках, испытывая потрясающие, берущие за душу ощущения… Перевалился через борт, с благодарностью глянув на пасмурное небо, схватил какую-то болванку, валяющуюся на палубе, и еще глубже всадил в трещину между жестяными листами клык крюка. Перекатился, стаскивая со спины автомат, подмигнул Никите, который скорчился за разбитым механизмом кормовой рампы.

Остальные взобрались без приключений. Разбегались по раскуроченному полуюту, выискивая «естественные» укрытия, залегали, таращились друг на друга с недоверием, словно на оживших мертвецов. Надо же, какие усилия приходится затрачивать, чтобы исправлять собственные ошибки…

– В надстройке никто не объявлялся, Глеб, – шипел Никита. – Чего делать будем?.. Ой, прости, сорвалось… – Он сделал испуганные глаза, когда командир пытливо и с прищуром на него посмотрел. Где-то справа гоготнул Платон.

– За мной, – буркнул Глеб, выбираясь из укрытия. – Да не толкаться, по одному…

Он повел своих людей на левый борт, где между покореженной надстройкой и прогнувшимся леером имелось пространство для прохода порядка метра шириной. Люди перебегали открытый участок, когда-то заставленный контейнерами, прятались за стену надстройки. Некогда им было таскаться за своими манатками, оставшимися в заблокированном помещении, – успеется еще… Глеб горел от нетерпения – разделаться с упырями, а потом уже и решать первоочередные задачи по спасению утопающих. Зачистку контейнеровоза он планировал начинать с верхней палубы, постепенно продвигаясь вниз. И каково же было изумление, когда он вывернул из-за надстройки… и чуть не прирос к палубе! Сердце застучало, он попятился, прижался к стене. Невероятная удача! Или… не совсем удача? Он сделал соответствующую мину, прижал палец к губам – и подчиненные прониклись ответственностью момента – Крамер отступил, остальные залегли…

Господин Ландсберг и его подручный Райдер находились в семидесяти метрах от них! Они стояли спиной к надстройке, у левого борта, примерно в том месте, где заканчивалась грузовая палуба и начиналось возвышение полубака. Они не шевелились, пристально смотрели вперед и лишь изредка поворачивали головы друг к другу, чтобы обменяться короткими фразами. Всё это выглядело как-то зловеще и интригующе. От надстройки невозможно было понять, что именно привлекло их внимание, но, видимо, зрелище было достойное. Трепетали по ветру лохмотья «партикулярного» костюма Александра Карловича, шевелились, как змеи, подернутые сединой волосы. Раскачивалась косичка, свисающая с затылка Райдера. Ветер забирался под полы засаленной форменной куртки, надувал ее, как парус, но мужчина не обращал на это внимания. В опущенной руке он держал пистолет – уже знакомую по предыдущей встрече модель «стечкина». Ландсберг что-то сжимал под мышкой – с расстояния было трудно различить, но что еще может сжимать под мышкой человек, сконструировавший и собравший «высокотехнологичный» инфракрасный излучатель и трясущийся за него, как за родное дитя?

– Им чё там, кино показывают? – не понял Платон.

Глеб судорожно размышлял. Семьдесят метров – как ни крути, дистанция. Бесшумно не подойти. На палубе есть открытые участки, но есть и заваленные металлоломом… Он уже высматривал короткий путь – если напрямик, немного в сторону, дважды перепрыгнуть через загородку из тавровых балок…

– Атакуем? – деловито осведомился Никита.

– Нет, чай им предложим, – хмыкнул Глеб. – Слушайте сюда, мужики. Не знаю, что там у Ландсберга с излучателем – работает ли эта штука или уже дуба дала… но брать его нужно быстро и бесшумно, чтобы не успел ее на нас наладить. Ландсберг требуется живым. Райдер, по возможности, тоже. Но если начнет стрелять… в общем, знаете, что с ним делать. Дополнительные потери нам не нужны. Оборачиваться они пока не собираются. И не ожидают нападения, свято веруют, что мы заперты в трюме. Пошли…

Это стоило заснять на камеру. Атака голых мужчин – в трусах и с автоматами! Они бесшумно, максимально пригибаясь, выскальзывали из-за надстройки, бежали, ускоряясь, выставив автоматы, способные вести огонь практически в любой среде, кроме плазмы и вакуума. «Только не запнуться, только не шуметь…» – пульсировало под черепной коробкой. Они ускорялись, сдерживали дыхание – расстояние сокращалось стремительно! Эти черти уже рядом, уже мерцают на фоне пасмурного неба, которое в обозримом будущем начнет темнеть, поскольку ход времени неумолим… Глеб вырвался вперед, перепрыгнул, как кенгуру, через покореженную стальную балку – все, тишина уже не актуальна! Попались, голуби! И вдруг эти двое резко повернулись, услышав шум за спиной! Перекошенные лица, в глазах не просто страх, а форменный ужас! Забилась косичка, напоминающая конский хвост. Райдер так быстро вскинул «стечкина», что на бегу и не опомнились. Бабахнул выстрел, бабахнул другой, заорал кто-то справа от Глеба, грохнулся, покатился по палубе, и сердце рухнуло в пятки от страха за товарища!

– Сука! – возопил Платон. – Ногу подвернул!

Слава богу! Ну, конечно, кончаются девять жизней… Открыли огонь практически разом, в три ствола, били в упор, опустошая магазины, по идеальной мишени, которой – видит Бог – хватило бы и одной пули! Такого Глеб еще не видел – чтобы одному человеку досталось столько свинца! «Стечкин» прочертил дугу, уносясь в океан, а его обладатель трясся, как припадочный, а тело разрывалось, летели ошметки одежды, кожи, кровь хлестала фонтанами! Он рухнул, переплетя ноги, и дрожь пошла по палубе – словно кран многотонный свалился…

– Вывели из обращения! – победно ликовал Никита.

В глазах профессора Ландсберга метался пещерный ужас. Он не верил своим глазам. Какие-то голые мужики, что за бред? Он издавал горловые каркающие звуки, пятился к ограждению, потом сообразил, вскинул свою занятную вещицу – и Глеб успел заметить, что эта штука действительно напоминает с одной стороны фен для просушки волос, а с другой – электрическую дрель, на которую насадили головку, но не вставили сверло. И всё, ничего он больше не заметил! Прозвучала длинная очередь в исполнении Крамера, штуковину выбило из поднятой руки – и она умчалась в волнующийся океан вслед за «стечкиным»! Вот так номер! Ландсберг повалился на палубу, испытывая адскую боль в отбитой руке, глаза безумно вращались, его коробило и выгибало – ненависть, страх, отчаяние теснились в орущих глазах, трансформировались в хриплый лебединый крик.

– И кто из нас попался, урод?! – подскочил к нему торжествующий Никита и прижал подошвой кроссовки к палубе. – Ты арестован, ублюдок! Ты имеешь право хранить молчание, которое будет использовано против тебя!

– Ну, наконец-то! – расслабленно захохотал Крамер. – Взбесившееся добро победило зло! Ату его! Держи засранца, Никита, ишь, как трепыхается!

– Неслабо мы оттянулись, а чё… – ковылял, припадая на правую ногу, Платон – явно раздосадованный, что не успел принять участие в заключительной части концерта. – Слушайте, а вы его на крючок, за жабры – и в воду, пусть угомонится…

– Что же вы делаете… что же вы натворили, невежды, и как вас земля носит… – хрипел и извивался под подошвой спецназовца «шибко умный» научный работник. – Верните излучатель… ловите, отыщите его, пожалуйста, умоляю… вы даже не представляете, насколько он ценен, какие деньги в него вложены, сколько умственных затрат…

– Ага, сейчас все бросим и пойдем нырять за вашим излучателем. – Глеб почувствовал, как губы его расползаются в широкую издевательскую улыбку. Он подошел поближе, пристально смотрел на бьющееся в судорогах тело. К черту излучатель, если он кому-то и нужен до скрежета зубовного, то этот человек никак не майор Дымов. Не было такого, чтобы в инструкциях на выполнение задания значилось добыть какой-то там излучатель. А что касается гениальных изобретений, не способствующих беззаботной жизни человечества, и их авторов, страдающих маниакальными расстройствами, то он недолюбливал и то, и другое. Ну не сторонник он разнузданного прогресса…

– Ничего страшного, Александр Карлович, – хихикал Никита. – Отсидите и сделаете копию. Нотариально заверенную.

– Твари… – в горьком отчаянии выл Ландсберг. – Какие же вы твари! Будьте вы прокляты! – Он плюнул в лицо склонившемуся над ним человеку, но так умело, что слюна залила его собственное перекошенное лицо, хлынула обратно в горло, и он надрывно закашлялся.

– Давно уж прокляты, Александр Карлович, успокойтесь. – Глеб пошарил глазами, оторвал от ветшающего пиджака гениального ученого кусок полы вместе с боковым карманом, скомкал и принялся усердно затыкать ему рот – чтобы не орал, не плевался и начал думать о чем-нибудь другом. Мужчина мычал, лютая ненависть сочилась из глаз. Он мотал головой, выдавливал зловонную ветошь языком, пришлось прикладывать усилие.

А вокруг этой парочки между тем установилось загадочное молчание. Люди куда-то смотрели.

– Глеб, извини, что приходится тебя отвлекать, – каким-то надтреснутым голосом сказал Никита, – но мне кажется, ты должен это увидеть.

– Да подожди ты… – отмахивался Глеб, борясь с нежеланием доктора наук глотать зловонную тряпку.

– Знаешь, Глеб, – неторопливо и рассудительно изрек Крамер, – это кажется не только Никите, но и всем нам – ты обязательно должен на это посмотреть, а потом уж заниматься своими делами.

– Впрочем, если тебе не хочется новых фантастических впечатлений и ощущений, то ты, конечно, можешь и не смотреть, – добавил Никита.

– Ну, что еще? – Он раздраженно провернул тугую затычку по часовой стрелке, ввинчивая ее в горло Ландсберга, и пружинисто поднялся. И чуть не прикусил язык, когда уставился туда, куда смотрели его товарищи.

Судно, неторопливо дрейфующее на северо-восток, приближалось к группе небольших лесистых островов…

Вернее, не совсем еще приближалось – до островов оставалось порядка семи морских миль, но просматривались они довольно четко…

«А это точно еще нейтральные воды?» – ущипнула неприятная мысль. Он всматривался вдаль до рези в глазах, забыв о том, что делал минуту назад. Острова выплывали из синеватой дымки, превращаясь из эфемерных, полупрозрачных точек в реальные объекты. Видимо, это и были те самые клочки суши, о наличии которых недалеко от входа в Аляскинский залив предупреждали устроители операции. Синеватые шишки на ровном месте, протянувшиеся плотной грядой с северо-запада на юго-восток. Их было много, пугающе много, они теснились везде, где тормозился взгляд. Незначительные вздутия в океане, окруженные скалами и поросшие лесами, – и, судя по их количеству, шансы «Альбы Майер» во что-нибудь не ткнуться в ближайшие часы стремились к никаким…

Молчание затягивалось, люди потрясенно молчали. Видно, каждый представлял, велики ли шансы выжить у человека на борту неуправляемой громадины, если эта громадина во что-нибудь врежется. Впрочем, как ни крути, а шансы были…

– Столько дел, столько проблем… – меланхолично забормотал Никита. – Не успеешь на одну забить, как тут же возникает следующая… Знаешь, командир, ты, конечно, снова будешь возмущаться, но у меня к тебе имеется неожиданный вопрос…

– Заткнись, – пробормотал Глеб. – Я даже не знаю, что сказать.

– А это не беда, когда не знаешь, что сказать, – рассудительно изрек Платон. – Главное, чтобы ты знал, что делать.

– И еще, – добавил Никита, – как гласит китайская мудрость: если ты не знаешь, что сказать, то скажи какую-нибудь китайскую мудрость. Ты знаешь хоть одну?

– Я тоже хочу сказать свое веское слово, – вставил Крамер. – Возможно, вы этого не замечаете, но после того, как наш командир героическим ударом ноги расширил пробоину в кормовой части, мы начинаем тонуть значительно быстрее, и крен на корму уже становится просто неприличным. Странно, что это замечаю только я.

– Боже, вы можете, в конце концов, заткнуться?! – вскричал Глеб. – Вы разносите мой мозг! Дайте минуту подумать!

Он в скоростном порядке переваривал факты. Он тоже чувствовал, что палуба уходит из-под ног, дифферент на корму растет и становится угрожающим. Ну, минут сорок эта каракатица еще продержится на плаву. Максимум час. За это время волны и ветер отнесут «Альбу Майер» к островам – так что еще неизвестно (или, как сейчас говорят, вариативно), сама ли она потонет или с чем-нибудь столкнется. Встреча с островом скорее даже предпочтительнее – будет жестокий удар, но это ведь не легкий катерок, люди не пострадают, если будут находиться на открытом безопасном месте – например, на верхней палубе! Если призадуматься, у них еще вагон времени!

– В общем, так, – очнулся Глеб, – горячку не пороть. Как твоя нога, Платон?

– Да как, как… Хреново, – проворчал боец.

– Остаешься здесь и сторожишь товарища ученого. Можешь связать его… если найдешь чем. Будет брыкаться – разрешаю утилизировать, – сказал он громко, чтобы услышали все и в первую очередь ученый, который уже не знал, что делать с обуревающей его ненавистью. – Крамер, Бородач, у вас все в порядке с визуальной памятью? Помните витиеватую дорожку от машинного отделения к кормовому отсеку? Проникнуть в нужный коридор, разобрать завалы, открыть дверь, забрать наше барахло – да поживее, пока его там не затопило! На обратном пути прихватить из машинного отделения Котова и Дарью Алексеевну. Разрешаю их хорошенько навьючить – а то сидят там, облезают от безделья…

– А ты куда? – не сориентировался Никита.

– За Ольгой, – буркнул Глеб.

– За какой Ольгой? – не понял Платон и ударил себя по лбу. – А, точно, е-мое… Погибель наша ходячая…

– Лежачая, – поправил Никита.

– А может, и ходячая, – возразил Крамер. – Могла встать, отряхнуться и уйти. Слушайте, мужики, мне одному кажется, что наш командир всегда выискивает себе работенку полегче?

И только сейчас он почувствовал, что начинает замерзать. Хорошенькое же лето выдалось в северной части света… Стуча зубами, мечтая о чашечке крепкого коньяка, он нырнул в люк на полубаке, пробежал по коридорам, спрыгнул в разоренную мастерскую, оттуда – в трюм, бежал, подпрыгивая, мимо контейнеров, один из которых прямо у него на глазах вдруг начал поскрипывать, трещать… и пополз по наклонной плоскости, пока не уткнулся торцом в соседа! Страсти-то какие… Он перемахнул через трюм, где горели несколько ламп, снова взлетел по лестнице и застыл перед дверью. Поосторожнее бы надо, как знать, что на уме у этой чертовой бабенки… Но опасения оказались напрасны – женщина, чье лицо не рекомендовалось лицезреть перед сном (и не только перед сном), уже пришла в себя, ей удалось перетереть веревки на запястьях и ногах – с помощью дефекта литья на трубе за спиной. Но это было все, на что ее хватило. Она сидела, подогнув колени, дрожала, как заяц, боролась с зевотой и смотрела по сторонам мутными глазами. Глеб опасливо приблизился, стараясь не выпячивать автомат, но и не скрывать, что он имеется. Дружелюбно улыбнулся, загоняя в желудок непокорную тошноту – смотреть на это подобие живого человека (из Освенцима красивее выходили) без тошноты было невозможно.

Она напряглась, вытаращилась на него, как на потустороннее явление, заморгала.

– Уже проснулись, Ольга? – как можно добродушнее осведомился Глеб. – Давайте, приходите в себя, времени нет. Я тоже не отказался бы вздремнуть, но жить пока хочу больше, чем спать.

– Мужчина, – прошептала она, – почему вы голый?

– Во-первых, – возразил он, – я не голый, я в трусах, часах, кроссовках и с автоматом. А крестика на груди нет, потому что в Бога я не верю и вам не советую. Во-вторых, вы что, никогда голого мужчину не видели?

– Да уж давненько не видела… – Уголки губ у женщины задрожали, провисли, заблестело что-то в глазах.

– О нет, это не то, что вы подумали, – запротестовал Глеб, мысленно содрогаясь. – Просто проводится операция, при которой форма одежды имеет решающее значение. Послушайте, Ольга, не знаю, как поделикатнее объяснить вам ситуацию…

– А я действительно так плохо выгляжу? – прошептала она. – Вы так старательно отводите глаза и так натужно улыбаетесь…

– Не стану кривить душой, – признался он. – Не знаю, какой вы были раньше (он чуть не сказал, «при жизни»), но в любом случае вы выглядели лучше. Все поправимо, Ольга. Вы вернете былую привлекательность и станете обычным человеком, если сделаете правильный выбор. Мы знаем, что с вами случилось, и у нас нет ни малейшего желания причинять вам зло, учитывая то, чего вы натерпелись. Вашей волей и волей ваших коллег помыкал человек по фамилии Ландсберг – полагаю, в минуты прояснения вы об этом догадывались. Но всё это в прошлом, Ландсберг обезврежен и нейтрализован. Ваши коллеги оказали сопротивление, их пришлось ликвидировать – признаюсь в этом честно. Если обещаете не чинить нам препятствий, не хвататься за оружие, не пытаться освободить профессора, мы сделаем все возможное, чтобы вы добрались до дома и поскорее обо всем забыли. При этом постепенно вы будете получать информацию о том, что с вами на самом деле происходило последние пятнадцать месяцев. Итак, ваш выбор? Учтите, из всего вашего дружного коллектива вы остались одна…

– Вы так много говорите… – прошептала Ольга. – Знаете, мужчина, может, у меня и не в порядке голова, но я пока еще не дура… Я понимала многое, но не могла сопротивляться, это было сильнее меня… А что касается коллег, то я их не любила – это были не самые лучшие люди в фирме «Барс»… Только Сережка Листовой был хорошим человеком, но он погиб в первый день, его придавило контейнером… Ну как вам объяснить, что не хочу я больше ни с кем воевать? – Она посмотрела ему в глаза, и сердце тоскливо защемило. Прояснилось у женщины в голове после двух усиленных доз седативного и крепкого сна.

– Не надо ничего объяснять, Ольга. – Он протянул ей руку. – Поднимайтесь. Имеется подозрение, что в недалеком будущем эту разбитую калошу под нашими задницами ожидают серьезные испытания…

Она шаталась, хваталась за стену – и куда подевалась дикая грациозная кошка, уложившая нескольких мужчин? Что сломалось в ней? А Глебу было крайне неловко. Он мог убить эту женщину несколько часов назад и сумел бы после этого договориться с совестью. А теперь, когда она шаталась перед ним, растерянно косилась через плечо, спрашивала, правильно ли она идет, он был не в своей тарелке, испытывал противоречивые чувства. Ольга первой вылезла на полубак, прошла на четвереньках несколько шагов, завалилась, как кошка, у которой проблемы с координацией, потрясенно уставилась на серое небо – как будто за три часа оно стало другим.

– Подождите, Глеб, я полежу минутку, хорошо?.. – Она с усилием разжимала омертвевшие губы, но в глазах уже поигрывал синий проблесковый маячок. – Я не понимаю, что происходит, голова сильно кружится… Но если вам некогда, если я вас сильно задерживаю, вы всегда можете меня пристрелить…

Имелось сильное подозрение, что под сумрачным небом Тихого океана происходит рождение нового человека. Когда они добрались до палубы и Ольга уставилась потрясенными глазами на связанного профессора с кляпом во рту, подозрение усилилось. Он трубно замычал, когда ее увидел, принялся извиваться, воспаленные глаза полезли из орбит, а она попятилась, сжала губы, смотрела на него пронзительно, неприязненно, не сказала ни слова и отвернулась. Ландсберг завыл, закатил глаза и принялся колотиться головой о борт – с нервами у человека были проблемы.

Платон возился в нескольких шагах в груде металлолома, выкопал оттуда наполовину сгнивший брезентовый мешок и критически его разглядывал. Тело Райдера куда-то пропало – имелось подозрение, что Платон перевалил его через борт, но… как-то не хотелось об этом спрашивать.

– Так и медитирует головой об стену? – осведомился Глеб, кивая на Ландсберга.

– Ага, – кивнул Платон, – развлекает тут меня, песни исполняет. Слушай, Глеб, я больше не могу любоваться на этого упыря, он меня бесит, давай его закроем, ладно? – И с ухмылкой старого иезуита он пристроился рядом с пленником на коленях и, что-то ласково приговаривая, принялся натягивать на голову мешок. Ландсберг сопротивлялся, но его мнение никого не интересовало. Получилось неплохо – во всяком случае, появилась возможность не смотреть на его неприятную физиономию.

– Оставляй, – кивнул Глеб, – удачное решение.

– А это что за кот в мешке? – первым делом вопросил Никита, выступающий в авангарде навьюченной процессии. – Ах да, точно… – Они с Крамером тащили лишь оружие, а все остальное, включая ворохи одежд, доверили «отдохнувшим» Даше и Котову. Гражданские были мрачны и безропотны, волокли спецназовские пожитки, исподлобья глядя по сторонам. Даша сильно осунулась, почернела – возможно, она выглядела лучше, чем Ольга, но это была уже не та женщина, которую принял на борт вертолет Военно-морских сил России. Увидев человека в мешке, она потемнела еще больше, потрясенно покачала головой. Сбросила на палубу опостылевшую ношу и принялась с жалостью разглядывать собственные ладони. Линии на ладонях, по-видимому, говорили о том, что пора помыть руки. Потом она подняла голову и с суеверным страхом уставилась на незнакомую женщину, назойливо напоминающую смерть. Ольга отвернулась, устроилась под бортом и закрыла голову. Котов не знал, куда себя деть, он мялся, как бедный родственник, испуганно косился то на голых спецназовцев, то на Ольгу, то на мужика в мешке, который тоже не находил себе покоя. Вокруг было столько всего интересного…

Мужчины торопливо одевались – а женщины судорожно прятали глаза и отворачивались.

– Хорошо, что одежду у двери сложили, – бормотал Никита. – Вода уже поднялась – еще немного, и нам пришлось бы нырять, чтобы ее найти… Юрка, блин, ты зачем мой носок свистнул?

– Да не брал я твой носок, – огрызался Крамер.

– Но они же разные! – недоумевал Никита, созерцая единственную оставшуюся на палубе пару.

– И все-таки они вместе, – хихикал Платон, торопливо натягивая бутсы. – Поздравляю, Никита, тебе жена подсунула разные носки.

– Да нет у меня жены! – возмущался Никита.

Спецназовцы потешались, Даша хваталась за горло, сдерживая рвоту. Котов так и не выяснил, куда себя деть. Ольга отняла руки от лица, вскинула голову к небу. Землистая кожа начинала румяниться, но это был не повод вручить ей зеркало. Мычал и бился пятками о палубу Ландсберг…

– Позвольте минуточку внимания, господа, – откашлявшись, сказал Глеб. – Все подходим к борту, не стесняемся, сбрасывать никого не будем. Господину Ландсбергу можно не подходить… – Он дождался, пока все соберутся, продолжал: – Проклятая судьба свела нас на этой палубе. По аналогии с носками нашего коллеги, мы такие разные, но мы вместе. И придется с этим безобразием какое-то время мириться. Боевые действия, если кто еще не понял, закончились, но впереди нас поджидают не менее интересные события. Судно тонет – думаю, все почувствовали? Но начинает это делать не с головы, а с кормы, так что время у нас есть. А теперь обратите внимание на море, а особенно на группу скалистых островов, пересекающих наш путь по траверзу…

Он сделал паузу, чтобы те, кто еще не прочувствовал, поскорее это сделали. Острова приближались, уверенно выплывали из сизой дымки – бесформенные кучки с шапками хвойных лесов. До ближайшего из них оставалось не больше трех миль. Он покачивался слева, уже просматривались глинистые откосы на берегу, несколько сползших в бездну деревьев, нагромождения камней на правой стороне. Этот остров «Альба Майер» должна была оставить по левому борту, но в дымке уже прочерчивались следующие – угловатые, с торчащими в небо остроконечными зазубренными скалами. Заволновалась Даша, прижала руки к груди, растерянно посмотрела на Глеба – словно он тут самый главный рулевой. Напористо задышала Ольга, подалась вперед, схватившись за борт. Заскрипело что-то глуховато под ногами, задрожала палуба, люди втянули головы в плечи… Увеличивался крен, и контейнеры на нижних палубах начинали перемещаться под действием силы тяжести. В горле пересохло: страшно представить, что начнется, когда они все собьются в кучу и возрастет давление на корму! Но Глеб не подал вида, что облезает от страха, продолжал свой размеренный монолог:

– Все обратили внимание на группу скалистых островов? Боюсь, наше плавание подходит к концу, господа. Либо мы утонем, либо нас вынесет на сушу и мы разобьемся о камни, причем второе предпочтительнее, хотя тоже не подарок. Будем, как Наполеон, – до конца жизни отдыхать на острове. Что произойдет раньше, мы просчитать не можем – я имею в виду, потонем или разобьемся о камни. А посему предлагаю не сидеть без дела, а немедленно заняться постройкой плота – благо в надстройке имеется хлам, в том числе древесный, и нет никакого дефицита в канатах и тросах. Как только судно начнет скрываться под водой, мы переберемся на плот и будем терпеливо ждать…

– Так не получится, Глеб, – обмякшим голосом сказала Ольга, и все воззрились на нее с немым изумлением. – Нас засосет в воронку…

– Женщина, вы явно пересмотрели «Титаник», – внезапно раздраженно, с непонятно чем мотивированной злостью вымолвила Даша, и все воззрились теперь на Дашу. – Вы тут самая умная, вы больше всех разбираетесь в процессе затопления судов? Да вы посмотрите на себя, – последняя фраза была ненужной, – вами только зеркало пугать…

– Вы сами немногим лучше… – угрюмо вперилась в нее Ольга. – И ведете себя так… словно у вас пятый размер груди! К вашему сведению, женщина, несколько часов назад я держала вас на мушке – вы забрались под контейнер и плакали, когда повсюду стреляли. Могла бы выстрелить, но… почему-то не выстрелила. А теперь жалею…

Даша побледнела, закашлялась. Ухмылялись спецназовцы. Смущенно отворачивался Котов.

– Выходит, это она убила вашего коллегу… – злобно выстрелила Даша в Ольгу пальцем.

– Неправда… – Лицо охранницы от возмущения перекосилось, и снова она надела маску покойницы с трехмесячным стажем. – Тот, кто это сделал, был сразу убит, у вас девичья память, женщина! И ранила его не я!

– Дорогие дамы, мы очень рады, что вы нашли общие темы и в скором времени подружитесь, – перебил Глеб. – Если вы кончили выяснять отношения, то, пожалуйста, заткнитесь. Возможно, вы правы насчет воронки, Ольга, но, боюсь, что другого выхода у нас нет.

– А мне вот кажется, что есть, – вздохнула Ольга. – В кают-компании во встроенном шкафу, если его еще не разбомбили, вы можете найти спущенную надувную лодку. Там же находятся весла и ручной насос. Посудина небольшая, но восемь человек должна вместить. Главное – подгадать момент, когда контейнеровоз еще не полностью уйдет под воду…

– Ольга, вы сущий ангел… – восхитился Глеб. – Кто бы мог подумать, что здесь имеется лодка…

– Ни хрена себе ангел, – прошептал, отворачиваясь, Котов. – Хотел бы я тогда посмотреть на черта…

– В этом нет ничего сверхъестественного, – пробормотала женщина, печально глянув на Котова. – Помимо этой лодки, на палубе были закреплены несколько спасательных шлюпок – но, к сожалению, их смыло волной. Я помню, как Райдер однажды напился до зеленых человечков… – Ее глаза опять затуманили воспоминания. – Он порывался ее надуть, уплыть в открытое море, кричал, что не может больше этого выносить, стрелял в потолок… – Мысль оборвалась, женщина замолчала – казалось, забыла, о чем говорила мгновение назад.

И снова – душераздирающий скрежет под ногами, грозный треск – похоже, переломился один из межпалубных пандусов, и крупная дрожь прошла по судну. Люди застыли в оцепенении, сжираемые страхом, – хуже нет, когда не знаешь, что может произойти в следующий миг. И ты уже не способен повлиять на ситуацию…

И в этот подвешенный момент вновь заговорила Ольга. Она сказала это буднично, как бы между прочим, как о самом заурядном явлении:

– Дом по морю плывет…

Не сразу отложилось в голове – все сказанное воспринималось с задержкой. Глеб медленно повернул голову. Ольга стояла на краю палубы, белая, как моль, с глубоко запавшими глазами на костлявом лице, в котором практически отсутствовали щеки, но смотрела при этом в другую сторону.

– Что вы сказали, Ольга? – Глеб пытался сосредоточиться на ее словах, отбросить постороннее. Было что-то неправильное в ее словах. Как бы даже детское. То ли из Даниила Хармса, то ли из Самуила Маршака. Не сочетались в нормальной жизни эти слова.

– Что вы сказали, Ольга? – Он начал растирать ладонью замороченный лоб.

– Дом по морю плывет… – бесцветным голосом повторила Ольга.

– Сбрендила тетка, – презрительно фыркнула Даша.

Самым логичным было бы обернуться и все увидеть своими глазами. Глеб так и сделал. Повернулись и остальные.

В нескольких кабельтовых от левого борта «Альбы Майер» на волнах покачивался дом… Самый обыкновенный одноэтажный дом с небольшими окнами, плоской крышей с обломками спутниковой антенны и невзыскательным козырьком без узора чуть ниже кровельного листа. На уровне «ватерлинии» выступал небольшой фундамент, сложенный, похоже, из деревянного бруса. В доме имелось покосившееся крыльцо – впрочем, половина его была затоплена водой, – входная дверь, намертво вросшая в дверную раму и, похоже, запертая на ключ. Стекла в оконных рамах отсутствовали, но просматривались раздвинутые жалюзи, закрепленные изнутри, и даже что-то похожее на шторки. Дом заметно перекосился, держался на плаву – благодаря деревянному цоколю, и вся эта плавучая конструкция смотрелась предельно сюрреалистически. Видит Бог, если бы все присутствующие в данный момент не видели то же, что видел Глеб, имелся бы отличный повод заглянуть в свободный денек к психотерапевту…

Он мог поклясться, что полчаса назад ничего такого на горизонте не было! Подобно тому как небо наполняют в разных плоскостях воздушные потоки, так и в океане имеются локальные течения, независимые от соседей. С какого-то времени этот дом плыл параллельно курсу «Альбы Майер» и, похоже, имел равные с ней шансы оказаться на одном из ближайших островов…

– Охренеть… – выразил общее мнение Никита. – Люди, это реально дом. Он сошел с ума…

– У него проблемы, – согласился Платон.

– Ой, мамочка дорогая… – сказала Даша и как-то виновато покосилась на неподвижную Ольгу – возможно, эта тетка не настолько уж и сбрендила… – Послушайте… – Она запнулась. – Там кто-то живет?

– Да вроде свет не горит, – пробормотал Крамер, – телевизор не работает…

– О боже, какой маразм… – схватился за голову Котов. – Кто мне объяснит наконец, что здесь происходит? Это невыносимый театр абсурда…

– А вы только сейчас об этом догадались? – удивился Глеб. – Могу вам сказать больше, Котов: пока это только цветочки, и на сцене театра еще не все готово к представлению. Вы подождите, скоро начнется самое интересное…

– Ты бы не каркал, что ли, – проворчал Крамер.

– Я не каркаю, – засмеялся Глеб, – я констатирую. Ольга, – он повернулся к женщине, которая стояла, окаменев, и слезящимися глазами смотрела на плавучий дом, – спешу развеять ваши страхи – вы видите именно то, что видите. Гигантская волна, которая пятнадцать месяцев назад ударила в «Альбу Майер», была следствием сильнейшего землетрясения в ста тридцати километрах от японского острова Хонсю. Ваше судно просто унесло в океан. С другой же стороны от эпицентра на берега нескольких префектур обрушилось «нежное полуденное» цунами огромной силы. Были уничтожены – буквально смыты с лица земли – несколько городов, получила повреждения атомная станция Фукусима. Погибли тысячи людей. Волны смывали и уносили в океан дома, машины, эстакады. Никто не знает, какими течениями носило ваш контейнеровоз, но его появление у берегов Америки происходит в то же время, когда первая волна японского мусора, переплывшая океан, также подходит к американским берегам. В сущности, ничего удивительного, что одно из легких зданий – могу поклясться, оно сложено из гипсокартона – плывет и ничего ему не делается.

– Да, обычное дело, – пожал плечами Никита, – все дома так делают.

– Мы не знали ни о каком землетрясении, – прошептала Ольга. – Мы вообще не знали, что происходит в мире… Радиостанцию разбило, мы не могли ничего поймать даже на длинных волнах…

– Ну, хорошо, – проворчал Котов. Он замерзал, кутался в штормовку, поднял воротник. – Это дом, мы все прекрасно видим. А что тогда, по-вашему, вот это? Тоже мусор? Бьюсь об заклад, оно быстро к нам приближается… – Он вытянул палец в сторону вырастающих из тумана островов, и все послушно за ним проследили.

По волнам что-то прыгало – оно целенаправленно двигалось наперерез контейнеровозу. Размытая точка превращалась в размытое пятно, делалась объемнее, укрупнялась, обретала резкость, превращалась в судно, весьма похожее на катер береговой охраны…

– Рассыпаться по борту! – ахнул Глеб, не узнавая своего голоса. – Женщины, Котов, лечь под фальшборт, и чтобы духу вашего тут не было!

Все, что было раньше, – двусмысленность ситуации, пробоина в корме, скалистые острова – стало мелким и незначительным. Настоящие неприятности атаковали с неожиданной стороны! Хорошо, что успели одеться и взвалить на себя амуницию. Люди разбегались, чертыхаясь на предмет этой новой напасти, припадали к борту, опасливо выставляли головы. «Подводные» автоматы откладывали в сторону, они свою задачу выполнили, брались за «ПП-91», усердно молясь, чтобы не пришлось ими воспользоваться. Хватит уже, навоевались! А катер, приблизившись метров на полтораста, резко сбросил скорость, встал к контейнеровозу левым бортом и начал дожидаться, пока тот сам к нему подойдет. Моторист заглушил двигатель, довольно крупное маневренное суденышко, окрашенное в серые тона, покачивалось на волнах. На борту наблюдалась активность – несколько человек выбрались из люка, рассредоточились по палубе, прильнув к бортам. Вывалился кто-то из рубки, побежал на обратную сторону надстройки, где, как на обратной стороне Луны, ни черта не было видно.

– А это еще кто такие, мать их? – ворчал Платон. – Злые бифидобактерии?

– Слушай, Глеб, – сказал Крамер, – мне тут мыслишка любопытная пришла. На катерах береговой охраны, будь то американской или канадской, по идее должны развеваться флаги, извещающие об их государственной принадлежности. На этой штуковине ни черта не развевается – только бортовой номер, не сообщающий никакой полезной информации. Как ты считаешь, это нормально?

– Хороший, кстати, вопрос, Юрка, – оценил Глеб. – Можно сделать вывод, что это не катер береговой охраны, а мы все еще находимся в нейтральных водах, хотя до ближайшего материка не такая уж коломенская верста. Просто у нас посетители, бывает…

– Даже не знаю, командир, уместно ли задавать наболевший вопрос… – пробормотал Никита.

Спецназовцы нервно засмеялись.

– А меня вот напрягает, что эти черти собираются отнять целый час нашего времени, которое нам край как нужно, – проворчал Платон. – А кто нам его компенсирует?

На безымянном катере происходили события. Дистанция сокращалась, людей на палубе прибывало. Эти люди были при оружии! Они выбирались из люка, растекались по судну, залегали, прячась за бортом. «Какая-то странная униформа», – подметил Глеб. Возможно, и не униформа, но как-то всё… унифицировано. Здоровые крепкие мужчины средних лет (выделялись несколько чернокожих физиономий) были одеты в одинаковые утепленные куртки буро-мышиного окраса. Плотные штаны, суровые берцы – мерзнуть (даже летом) эта публика не любила. Шапочки с козырьками, отдаленно напоминающие бейсболки, перчатки, короткоствольные «М-4», неплохо себя зарекомендовавшие как в ближнем бою, так и на дистанции… «Вот что мне хочется меньше всего, – подумал Глеб, – так это воевать с американцами. Кем бы они ни приходились этому контейнеровозу…»

Люди на катере, похоже, испытывали сомнения. Кто-то привставал, угрюмо пялился на накренившуюся махину «Альбы Майер», переговаривался с товарищами. Кто-то выбежал из надстройки, хлопнув дверью, примкнул к коллегам по цеху. В ушах у людей были компактные переговорники – шапочки топорщились, они постукивали себя по ушам…

Привстал Платон, сплюнул в воду – и на катере воцарилось оживление. Кто-то проорал, кто-то протопал. В принципе, Платон был прав – необходимо продемонстрировать, что контейнеровоз населен. Ох уж эта наказуемая самодеятельность…

– Ляг и не отсвечивай… – со злостью прорычал Глеб.

До катера оставалась половина кабельтова, по палубе уже никто не шатался, автоматчики прятались, причем достаточно грамотно. Спецназовцы на всякий случай приготовились. В нескольких метрах от Глеба прильнула к борту Ольга, она не высовывалась, тяжело дышала открытым ртом, смотрела на Глеба странным взглядом. Нехорошо становилось от этого взгляда – попробуй догадайся, что у нее на уме и на что эта «девушка» способна. И с теми двумя не лучше – забились под остатки опорной конструкции, с волнением ждали, чем закончится дело: неплохо устроились Даша и Котов – чья возьмет, на ту сторону можно и переметнуться! Даже Ландсберг в своем мешке перестал колотиться головой о стену, притих, почувствовал новый поворот в развитии событий… И тут до Глеба дошло! Люди на катере – боевой отряд той самой «неправительственной организации», в чье распоряжение пятнадцать месяцев назад направлялся Александр Карлович Ландсберг! Они не имеют отношения к официальным структурам Соединенных Штатов! Или… имеют?

– Эй, на «Альбе Майер»! – прокричали с катера хорошо поставленным голосом. – Вы кто такие?

– А вы кто такие? – крикнул Глеб на том же английском языке, которым владел пусть не в совершенстве, но терпимо.

– А они первые спросили, – ухмыльнулся Никита.

– Это полиция! Вы находитесь в территориальных водах Соединенных Штатов Америки! Не оказывайте сопротивления! Сейчас наши люди поднимутся на борт! Вам не сделают ничего плохого! В случае примерного поведения вас накормят, предоставят теплую одежду, комфортные каюты и возможность связаться с родными! Вы нас слышите?

– Ни хрена себе бесплатный сыр, – удивленно пробормотал Платон.

– Полиция? – фыркнул Крамер. – Что-то не припомню, чтобы у нас на этой неделе были проблемы с законом.

– Ага, полиция, – фыркнул Никита. – Они – такая же полиция, как сотрудники Пенсильванского университета… Хотя хрен их разберет, кто они на самом деле. Как ты думаешь, Глеб – это рожи физические, юридические или должностные?

– Эй, фрики, а теперь нас послушайте! – ровным голосом проорал Глеб. – Контейнеровоз «Альба Майер» принадлежит российской компании «Глобал Транзит»! На его борту – территория Российской Федерации! Здесь нейтральные воды! С вами говорит майор морского спецназа России Дымов! На борту – группа моих людей! Вы не имеете права сюда подниматься! В случае угроз или вооруженного вмешательства в дела суверенного государства мы будем вынуждены принять соответствующие меры! Вы обязаны развернуться и покинуть это место!

– А ну, кыш отсюда! – рявкнул по-русски Платон.

– Это кого ты фриками обозвал? – проворчал Крамер. – На месте этих парней я бы кровно обиделся. Ты еще им средний палец покажи – чтобы окончательно дошло.

– Нет, хорошо сказал, – возразил Никита. – Немного прямолинейно, грубовато, по-солдафонски, но все равно хорошо. Мне понравилось. Будем ждать ответного заявления.

В своем ответном заявлении люди на катере в «выражениях» не стеснялись. «Fire!» – проорал разгневанный голос, и на борт несчастного контейнеровоза обрушилась лавина свинца! Грохот воцарился немилосердный. Пули стучали по ржавому железу, выли над головой. Платон, собравшийся подняться и показать-таки посетителям средний палец, плашмя повалился обратно, закрыл голову руками. Выла и каталась по палубе Даша, смертельно бледный Котов, из последних сил пытавшийся сохранить достоинство, прикрывал ее собой – хотя это было ни к чему, пули не мины, по навесной траектории не летают…

Это была бессмысленная демонстрация силы, пустое бряцанье «понтами». Накал стрельбы стал стихать, воздух рвали отдельные автоматные очереди, не доставляющие беспокойства. Никита оторвался от палубы, обиженно сморщил испачканную физиономию.

– Не уважают российский спецназ, зазнались…

– «Ну вот и пообедал», – подумал удав», – злобно хохотнул Крамер. – Послушайте, мужики, а не слишком ли амбициозную они ставят себе задачу? На абордаж пойдут? Или эсминец через часок подтянется?

– У них время «Х», у нас время «Ч», – выплюнул посеревший, донельзя разозленный Платон. – Неужто резину потянем, командир?

– Не высовываться, – приказал Глеб.

И только он это сказал, как Никита подпрыгнул, помаячил несколько мгновений над бортом, качаясь, как маятник, и рухнул обратно, пыхтя, как пароход, и обливаясь потом. Запоздало протрещала очередь, рой рассерженных пуль умчался в небо.

– Я кому сказал? – рассвирепел Глеб. Он как раз собирался проделать то, что проделал Никита!

– Прости, забыл, что мы пацифисты, – сконфуженно буркнул непослушный офицер. – Знаешь, командир, я после сегодняшнего дня больше не мечтаю о путешествиях и приключениях. Надоело все. Покоя хочется, домой, в снега. А теперь последние новости. На палубе катера толпятся человек пятнадцать. Все таращат в нас стволы и уже не прячутся. Какой-то негр снимает происходящее на сотовый телефон – вполне в духе времени, будет показывать жене и корешам и хвастаться, как они с мужиками уделали российский спецназ. Моторист заводит двигатель – бурлит вода за кормой. Скоро катер развернется и подойдет к нам вплотную… – Он сделал паузу и прислушался к гудению мотора. – Впрочем, уже подходит. Не знаю, какие у парней имеются средства для ведения абордажного боя, но, вероятно, что-то имеется. Перегнуться через борт, чтобы прицелиться, они нам не дадут. А теперь традиционный наказуемый вопрос, товарищ капитан третьего ранга…

– Гранаты к бою, – приказал Глеб.

– Да уж сообразили, не дурнее некоторых… – ворчал Платон, вытряхивая на палубу содержимое подсумка и вооружаясь слабенькой наступательной «РГД». – Хотя вот так помощнее будет… – Он присовокупил к первой вторую и задумчиво уставился на них, не зная, чем связать – клейкая лента в «набор юного спецназовца» не входила.

– А кто-то троицу любит, – спохватился Глеб, извлекая из подсумка увесистую и опасную «лимонку» «Ф-1». – Теперь наверняка помощнее будет…

Он схватил кусок проржавевшей стальной проволоки – голь на выдумки хитра! – принялся неловко скручивать гранаты в одну связку. Руки дрожали, они разваливались, он нервничал, психовал. А за бортом уже гортанно перекрикивались люди, что-то заскрипело, ударившись в борт.

– К черту! – теряя терпение, прохрипел Крамер, стащил с головы пропотевшую шапку, отобрал у Глеба гранаты, сунул их внутрь, а у одной оторвал чеку и зажал рычаг, чтобы боек взрывателя раньше времени не ударил по капсюлю. Всполошился Платон, привстал на колени, принялся поддерживать снизу головной убор.

– Мужики, вы, ей-богу, какой-то херней страдаете…

– Я их отвлеку, – осенило Никиту, он рухнул плашмя под борт и пополз, виляя задницей, в сторону надстройки. По дороге ткнулся в скрючившуюся Ольгу, которая безостановочно моргала и, кажется, превращалась в живого человека, хотя сложившаяся ситуация требовала ровно обратного. – Женщина, подвиньтесь, – возмутился Никита, – вы мешаете работать.

– Хорошо, хоть женщиной назвал, а не мужчиной… – пробормотала Ольга, прижимаясь к борту.

А дальше снова началась свистопляска! Склонностью к самопожертвованию Никита Бородач не отличался, но в этот час… еще как отличился! Он стремительно отдалялся, рассчитывая уйти подальше. Терпения не хватало, привстал, засеменил на корточках. Тридцать, сорок метров дистанция! И вдруг подпрыгнул, перегнулся через борт и с восторженным воплем:

– Что, уродцы, не ожидали?! – принялся стрелять короткими очередями.

И теперь уже все внимание прибывающих перекочевало на Никиту. Он в кого-то попал, ругался и стонал раненый, испуганно орали остальные, явно не знакомые с тактикой действия специальных сил морской разведки (а тактика простая – путайся сам, чтобы других запутать), и развернулись больше дюжины стволов, разразилась беспорядочная стрельба. Никита уже присел на корточки – все в порядке с инстинктом самосохранения, а в борт колотился разозленный свинцовый рой. Вырос Крамер, перегнулся через борт и сбросил шапку, переполненную «попутным грузом», на палубу приклеившегося к контейнеровозу катера. «Ну, тупые…» – подумал Глеб.

– Жалко шапку, – шмыгнув носом, посетовал Крамер, падая обратно на палубу. – И как ее носить после этого?

Контакт «посылки» с палубой совпал с нестройным хоровым пением. Рвануло смачно, ударно. От шапки, надо думать, осталось немного. Дрогнуло стальное брюхо многострадального контейнеровоза. Вопли, крики боли – можно представить, как там расшвыривало людей… Ну, тупые! Вскочили дружно, без команды, ударили в три ствола. И Никита на задворках подтянулся, его сразил приступ беспричинного веселья, ржал, как припадочный, разряжая магазин за магазином… А у катера и его бестолковой команды возникли нешуточные проблемы. Осколки покорежили надстройку, выломали леер, в носовой части палубы зияла дыра. Несколько тел, в которых было трудно заподозрить живых, валялись в живописных позах. Полз по извилистой траектории раненый, держась за живот и оглашая округу горловым пением. Несколько выживших спрятались за надстройку, еще человека четыре толкались у люка, отпихивая друг дружку. Спрыгнул один, спрыгнул другой. Из раскуроченного проема выскочил взбудораженный блондин, стал орать на разбегающихся подчиненных – он глотал слова, тараторил что-то невнятное, и Глеб практически не понимал, к чему он там взывал.

– Не, мужики, мы, конечно, ни на что не намекаем! – хохотал Платон, поливая огнем собравшихся у люка. – Но если хоть одна сука еще приблизится к этому кораблю… Пипец, парни, у нас на ужин сегодня пушечное мясо!!!

Еще один из вояк успел спрыгнуть в люк… впрочем, и второй повалился за ним, напичканный до отвала свинцом. Блондин споткнулся, заработал всеми конечностями, как паук, вкатился обратно в надстройку. Рубка и ее содержимое не получили значительных повреждений – как и ходовая часть. Двигатель работал, катер неуклюже отвалил от контейнеровоза и с креном на правый бок начал уходить. Из пробоины в палубе тянулся сизый дымок, который очень быстро стал черным, уплотнился и повалил столбом, окутав ковыляющую посудину. На палубе уже никто не появлялся.

– Счастливого плавания, мужики, приходите еще! – помахал ладошкой Никита и засмеялся. – Такое ощущение, ребята, что Манхэттен на хрен разнесли…

Катер удалялся, дребезжа, как разбитая стиральная машина. Дым валил, как из пароходной трубы, – похоже, жить ему осталось недолго.

– Не понимаю, почему они такие дураки? – пожал плечами Крамер, опускаясь на корточки.

– Тебя это сильно касается? – хмыкнул Платон, выбивая из гнезда использованный магазин и вставляя новый. – Парни не ожидали, что их встретит такой теплый прием. А мораль сей басни какова? – Куда бы ни пошел, всегда бери с собой полный боекомплект.

– Да уж, немного перестарались, – совершенно в точку подметил возвращающийся Никита. – Но мы же не виноваты, да, командир? Кто же знал, что они выдвинут такие жесткие условия? Ты о чем-то задумался, нет?

– Задумался, – согласился Глеб, сбрасывая оцепенение. – Вот сижу и размышляю: может ли иметь американская неправительственная организация отношение к правительству Соединенных Штатов? А если да, то сколько времени нужно Третьему флоту США во главе с флагманом «Коронадо», чтобы подойти сюда и потопить нас одним выстрелом?

– Мрачноватые у тебя мысли, командир, – упрекнул Никита. – Проще надо относиться к жизни, проще. А флагман «Коронадо», к твоему сведению, обретается в Сан-Диего, Калифорния, так что мы на резиновой лодке быстрее доплывем до Камчатки, чем он до нас. Кстати, обратите внимание, товарищи офицеры, мимо одного из островов мы благополучно проплываем. Так помолимся же за это…

Похоже, «Альбу Майер» подхватило одно из «незапланированных» течений. Судно ускорялось, переваливалось с бока на бок. Островок, завуалированный серой дымкой измороси, проплывал по левому борту примерно в полутора милях. Выплывали из пелены заваленные булыжниками обрывы, маленькие бухточки, беспорядочные шапки хвойного леса, чередуемые голыми макушками скал. На его восточную оконечность и направлялся поврежденный катер, но, похоже, проблемы возникли серьезные – прогорклый дым стелился над взволнованной массой воды, судно остановилось (двигатель вышел из строя?), его подхватило то же самое течение, и оно покорно поплыло в неизвестность. Выпал из поля зрения плавучий дом – возможно, его отнесло к острову, и в пылу сражения этот интересный момент пропустили; возможно, он огибал остров с обратной стороны.

А неизвестность уже не выглядела туманной. За островом открывалось протяженное водное пространство, а завершалось оно цепочкой островов, разминуться с которыми «Альба Майер» могла бы только по воздуху. Может, оно и к лучшему, осмысливал новости Глеб. Учитывая недавние события и высокую вероятность того, что это лишь первая ласточка… Судно на плаву, Бог даст, доберется до ближайшей суши, и столкновение будет щадящим, с высокими шансами, а уж на земле посмотрим, кто кого. За это время нужно подготовить резиновую лодку, собрать оружие и боеприпасы – а на судне этого добра уже переизбыток…

Люди поднимались, ежились от пронизывающего ветра. С суеверным ужасом поглядывала на спецназовцев и куталась в штормовку Даша, покачивался мертвой зыбью Котов, рискнула подняться и взяться за борт Ольга – облизнула растрескавшиеся губы, хотела что-то сказать Глебу, но не решилась. Ландсберг снова предавался зову природы – дергался, тоскливо мычал, – он чувствовал, что схватка закончилась не так, как он рассчитывал.

И вновь Глеб поймал на себе угрюмый взгляд «женщины-смерть» (как он мысленно окрестил Ольгу). И вдруг мелькнуло что-то безумное в этих глазах! С женщиной произошла разительная перемена – эти бабы такие непредсказуемые! Не успел он собраться, переключиться – какие же неповоротливые порой наши непобедимые боевые пловцы! – как она пулей сорвалась с места, подлетела к нему, проделав впечатляющий двухметровый прыжок, оттолкнула, одновременно отбирая автомат! Глеб ужаснулся – он терял равновесие, падал, как он мог позволить обвести себя вокруг пальца! Лишь чудом устоял, а Ольга уже вскидывала автомат, направляя ему в голову. Лучше бы он упал! Что происходит?! Она уже давила на спусковой крючок, уже трясся в падучей маленький автоматик, звенели по палубе отстрелянные гильзы! Пули летели кучно, в нескольких сантиметрах от уха. «Промазала?» – мелькнула глупая мысль. Протяжный вопль за спиной. «Не в меня палит», – мелькнула вторая глупая (хотя и правильная) мысль. Он резко повернулся.

Мужчина в утепленной коричневой куртке, уже вскарабкавшийся по телескопической лестнице на правый борт, скривился от боли, распахнул объятия и загремел туда, откуда прибыл!

– Держите, Глеб! – Она швырнула ему обратно автомат. – Надеюсь, вы знаете, что теперь делать?

И сразу все стало ясно. И страшно – до коликов в животе! Эти люди не знают, что опытный образец излучателя погребен в океане (впрочем, их устроит и Ландсберг). Катер был не один, их было два! Пока один, набитый «дураками», получал пробоины, не совместимые с плавучестью, гибли люди, отвлекая на себя внимание защитников контейнеровоза, другой возник из тумана с противоположной стороны, подошел, приглушив двигатель, абордажная команда приставила лестницы…

Какие же они доверчивые идиоты!!! Глеб орал ломающимся голосом, донося до сознания своих людей убивающую новость: нас снова поимели!!! А боевики с решительными американскими лицами уже карабкались на борт, спрыгивали на палубу – трое, четверо, пятеро, прятались за вздыбленные опорные конструкции, залегали, начинали постреливать из укороченных штурмовых винтовок.

– Никита! – провопил Глеб, катясь за ближайшую металлическую преграду, – Отсекай тех, кто лезет на борт, укройся хорошенько! Чтобы ни одна скотина больше на эту палубу не проникла! Остальные, за мной! Приготовить гранаты!

Гранат оставалось с гулькин нос. Кажется, одна у Крамера, одна у Глеба… Чертыхался Котов в глубоком тылу, визжала Даша – он уже жалел эту невезучую женщину, оказавшуюся не в том месте не в то время, – какие бы стимулы ею ни двигали, а вряд ли она такого заслуживала. Он залег за вздыбленными тавровыми балками, напоминающими противотанкового «ежа», отслеживал ситуацию. Неприятель, окопавшийся с обратной стороны, тоже не спешил опережать события, постреливал одиночными. Справа возился Крамер, крыл нехорошими словами железную балку, осмелившуюся защемить ему ногу. Утробно матерился на левом фланге Платон, поднимая себе боевой дух. А Никита снова отличился – рванул, как спринтер, от борта и уже корячился за грудой заплесневелого стального мусора – у заклинивших створок съезда в трюм. Имелась информация, что этот парень много лет назад, еще до прихода на флот, окончил снайперские курсы – то есть ему ничто не мешало, если никто не лез под руку, с отдачей проводить время. Что он, кстати, и делал – невозмутимо открыл огонь, и вторая волна захлебнулась. Мужчина с широким лицом не успел даже спрыгнуть на палубу, как пуля ударила в плечо, он не удержался, соскользнула нога, и боевик отправился на свой катер, попутно повалив лестницу. Лестниц было две – по второй уже взбирался коллега, шапку сдуло ветром, поблескивал наголо выбритый череп. Очередь ударила рядом с головой, одна из пуль попала в шею, он рухнул, как стоял, – на пятки залегших товарищей…

Рядом с Глебом что-то приземлилось, покряхтывая, как курочка-несушка. Он с удивлением покосился – Ольга. Женщина возбудилась, значит, будет жить.

– Спасибо, Ольга, – поблагодарил Глеб. – Поздновато, конечно, но раньше как-то времени не было…

– К черту ваши благодарности… Не возражаете, если я тоже возьму оружие?

– А вы еще не взяли? – Он скользнул взглядом по «А-91», который она подобрала на палубе и теперь пыталась приспособить к плечу, дивясь нелепому расположению пистолетной рукоятки и магазина с патронами (система «булл-пап»). – Ради бога, Ольга, будем только рады, если вы выступите на нашей стороне, вот только… – он замялся, – не лезли бы вы в мужскую работу, а?

Она засмеялась каким-то нехорошим смехом, и Глеб опять сконфузился. Вновь разразился огнем Никита, сбросив кого-то с лестницы. Перекатился, чтобы не торчать на одном месте, – грамотно работал паренек. А тем, которых отсекли огнем, похоже, становилось неуютно. Они ругались, крысились на старшего, не желая подниматься на верную смерть. Но вот привстало, заворошилось какое-то тело.

– Гранаты к бою! – прорычал Глеб, выхватил последнюю «РГД», перевернулся на спину, выдернул чеку и послал ее по навесной траектории себе за голову.

Прогремели два взрыва – с промежутком в несколько секунд. Дымом заволокло правый борт. Послышался дребезжащий металлический лязг – рухнула вторая приставная лестница, и человек, по ней карабкающийся, решил не искушать судьбу.

– Ну, пошли, служивые… – прокряхтел Глеб, выбираясь из укрытия. – Надерем этим неженкам задницы… – И первым, перепрыгивая через препятствия, бросился в окутанное дымом пространство…

Они неслись, стреляя на бегу, орали что-то сиплое, вдохновляющее. В дыму метались фигурки растерянных людей, орал контуженый боевик, хлопая себя по ушам. Так уж исторически повелось, что конек русского солдата – безжалостная, кровожадная рукопашная! Пользуясь разбродом в стане врага и дымовой завесой, они переметнулись на правый борт, бились, как черти, – кулаками, прикладами, ногами, стреляли с близкого расстояния. Кряхтел Платон, отвешивая зычные затрещины. Крамер выхватил незаменимый в рукопашной «катран», уже кого-то кромсал, сипло приговаривая: «Возвращайся в свой сказочный лес, засранец, возвращайся в свой сказочный лес…» Увлекся боец, не заметил, как выросла фигура в дыму – чертов очкарик с посиневшей от ужаса физиономией (ну, точно сотрудник Пенсильванского университета), нервно дергал затвор штурмовой винтовки и, в принципе, преуспел. Но выстрелила Ольга, сидящая сзади на колене, разлетелись очки, физиономия окрасилась кровью, и «неформал» повалился навзничь.

– Умница, девочка! – взревел Глеб, набрасываясь на жилистого афроамериканца, выискивающего подходящую мишень. У того глаза заблестели от страха, когда налетело что-то ужасное, с дурью в блестящих глазах, злобно матерящееся на великом и могучем. Жалко, кончились патроны в автомате… Но и тот не успел выстрелить – штурмовая винтовка, выбитая мощным ударом, полетела в груду металлолома, тычок пяткой по лодыжке, чтобы не торчал тут… и бил по голове рукояткой «Кедра», пока душу из головы не выбил (или где там у них душа).

– Прости, приятель, – прохрипел он, озираясь. – Это вовсе не на почве расовой неприязни, так уж получилось, ты сам виноват, а вообще, я вас, негров, всячески люблю и приветствую…

Автоматчиков оставалось только двое, они давно расстреляли свой боезапас. Самый храбрый с воем пикирующего индейца выхватил нож из чехла на поясе, прыжком принял стойку. Мог бы, в принципе, и не стараться – Ольга выдала вторую очередь, – добротную ткань щеголеватой курточки вздыбили красные фонтаны, и еще одним трупом на белом свете стало больше. Второго Платон прижал к борту и энергично выколачивал из него пыль. Голова у бедолаги истекала кровью, он извивался, дергался, как китайский болванчик, жалобно орал:

– O, my God! O, my God!..

– Ну, чего ты орешь, как потерпевший? – хрипел Платон, наращивая скорость ударов. – Твой Бог плохо слышит?

Сползло по стене последнее бесчувственное тело. А люди все метались – оглушенные, взбудораженные, выискивая, кого еще прикончить. Подбежала, прихрамывая, Ольга – Крамер бросился на нее со злобной физиономией, позабыв про все на свете. Она ушла из-под удара, в страхе отпрыгнула.

– Юрка, отставить… – давился глаголами Глеб. – Она тебе жизнь спасла…

– Господи, прости, дорогуша… – взмолился Крамер, обнимая изможденное тельце – и Ольга еще больше перепугалась. – Хреновы глаза, не видят ни зги…

Ковылял Котов – а этот-то куда полез?! Прихрамывал, ломился в мужскую компанию, бормотал срывающимся голосом, что он тоже хочет взяться за оружие, он служил когда-то в армии, ему стыдно за роль статиста, он не подведет… Ковылял Никита, уморившийся работать снайпером. Он больше не улыбался – доколе можно улыбаться? На «задворках» дрожала, сливаясь с вечерней зыбью, Даша. Боже, а ведь действительно скоро вечер! Они находятся на «Альбе Майер» меньше двенадцати часов, а такое ощущение, что прожили здесь целую жизнь – и не только за себя, но и за кого-то другого! И завтра все начнется заново, и так до бесконечности! Безумный День хорька… тьфу, суслика, тьфу… Боже, кого?!

Третья волна – страшная в своей неудержимости, мощнее предыдущих! Неужели эти черти сообразили, как нужно воевать? Граната перелетела через борт, свалилась под ноги Ольге! Хорошо, что засекли. Две секунды на размышление! И уже рванулись Глеб и Котов к борту, уходя из зоны поражения. Орала Даша, да и черт с ней, пускай орет, до нее осколки все равно не доберутся! Притормозил Никита, сообразив, в чем дело, стал задумчивым – дескать, ой, что сейчас будет… Ольга с силой оттолкнула от себя Крамера, и тот не удержался, покатился, обрастая синяками и ссадинами. Она метнулась за ним – тут и рвануло! Ударная волна ударила в спину, понесла к борту. Душераздирающе визжала Ольга, посеченная осколками. Ругался Крамер, горланил Никита. Хоть кто-то невредим остался, боже… И дополнительным аккордом – полезла на борт ревущая толпа – успели приставить свои лестницы, подняться, не создавая шума… Взревел бензиновой пилой Платон, вскинул автомат, сбил, как кеглю, улюлюкающего американского гражданина китайской национальности. Но летящий следом уже тыкал в него стволом внушительной 9-миллиметровой «беретты», всаживал пулю за пулей. И Платон корчился, вздрагивал, хватался за грудь, задыхаясь от боли, не понимая, что с ним происходит. Ведь никогда доселе с ним такого не происходило! Котов, так и не удосужившийся реализовать свое «священное право», ударился грудью о борт, и тут же тень его накрыла – два выстрела в корпус (больше и не надо), и гремящий по соседней лестнице здоровяк схватил его за грудки, вышвырнул в океан, чтобы не мешал проходу. Глеб еще не пришел в себя от ударной волны, звон в ушах, голова как не родная, вскинул автомат, позабыв, что в нем отсутствуют патроны. И здоровенный мулат, перепрыгнувший на палубу, стал каким-то пятнистым. А когда вместо выстрелов посыпались пустопорожние щелчки, расцвел, заулыбался, мерзавец, направил ствол Глебу в грудь… и тот сообразил, что надо что-то делать, отбился пятками, нырнул куда-то вправо, прыжок, понесся вдоль борта, виляя, как заяц. А в спину уже гремели выстрелы, и никаких перспектив по курсу, некуда спрятаться!

За миг до того, как автоматная очередь оставила бы на его спине щедрый росчерк, он схватился за борт, подогнул ноги… и с ужасом почувствовал, что он уже не на судне! Он вне его! А за спиной надрывалась штурмовая винтовка, пули гнули и крошили сгнившее железо. Возможно, он и правильно сделал. Но тысяча чертей в чью-то душу! Глеб перемахнул через борт и с подогнутыми ногами летел в бездонную колышущуюся пропасть! Свистел ветер, клочковатые тучи и гребни волн менялись местами, превращались в какую-то безумную карусель. Отвесная ржавая стена – правый борт гибнущего контейнеровоза, фрагмент прильнувшего к нему катера, на котором толкались и вопили люди… И уже на излете, перед ударом о воду, он догадался глотнуть энное количество воздуха…

В спокойной обстановке он без проблем нырнул бы в воду с высоты восьми метров и получил бы от этого только удовольствие. Но раздраконенный, контуженый, в плохом настроении – да еще рюкзак болтался за плечами, выступая дисбалансом! В общем, ни красоты, ни удовольствия. От удара о воду он на несколько мгновений потерял сознание. Ошеломляющая боль пронзила тело – такое ощущение, словно развалился пополам. Он камнем покатился на дно – да где оно тут, дно? До него не меньше часа хлебать! Очнулся – дикое давление на голову и прочие составные части его сложной личности. Темно, как в танке. Глеб ужаснулся: вот так поворот! И как прикажете жить в таких условиях? Он начал изворачиваться, стягивать с себя рюкзак, прилипший к телу, словно горб. Избавился от обузы, стало легче. Еще этот пояс «шахида»… Он рвал металлическую пряжку, а ту, естественно, заклинило. Воздух в легких заканчивался, тошно становилось, и голова распухала, как чертов дирижабль! Он стащил с себя пояс с подсумками, ножнами, фляжкой, почувствовал невероятное облегчение, пулей понесся наверх, чувствуя, как лопаются уши, а голова взрывается от залпов расстрельной команды…

Он думал, что вынырнет рядом с контейнеровозом – а как иначе, ведь минутой ранее эта ржавая махина была здесь! Он вынырнул, глотал воздух, давился, не мог продохнуть, и ощущения от того, что он все-таки задохнулся, были не самые радужные. Темнота в глазах, и еще около минуты он был совершенно дезориентирован, машинально боролся с волнами, кружилась голова, и только тоненькая струйка кислорода поступала через бастионы преград в легкие, не давая окончательно загнуться. Слабели конечности, он их практически не чувствовал, и слабенькая мысль теплилась в мозгу, что если его «любимого» контейнеровоза не окажется рядом, то он пропал…

Зрение восстановилось. Контейнеровоза рядом не было. Он пропал! Свершилось ужасное, он даже боялся об этом подумать! Такое впечатление, что на «Альбе Майер» работал двигатель и она уверенно перла вперед. Ее тащило подводное течение. Корма контейнеровоза мерцала метрах в семидесяти от Глеба – она уже основательно просела. Черт возьми, будь он рядом, он бы взобрался на нее без усилий! Он сделал несколько гребков и обнаружил в угаре безысходности, что не сможет ее догнать – судно стремительно удалялось. А на поверхности воды никакого течения не ощущалось. Он глубоко вздохнул, помотал головой, освобождаясь от «наркотической зависимости», приказал себе выбросить панику из головы. Он должен отдохнуть, привести себя в порядок, собраться с мыслями. Хрен с ним, с контейнеровозом, он держится на воде, как рыба. Подумаешь, немного устал…

Сосредоточившись, он обнаружил, что судно прямым ходом движется к относительно крупному острову, до которого остается порядка четырех миль. Если не свернет по дороге, то четко врежется. Проявлялись очертания остальных суденышек, принимавших участие в маразме под названием «Морской бой». Автоматные очереди сотрясали воздух, сражение еще не кончилось. Прилипший к правому борту вражеский катер продолжал находиться на том же месте. Обе лестницы были повалены, по палубе ползали люди, перебегали, стреляли вверх, но, похоже, наступательный порыв иссяк. «Держится спецназ!» – возликовал Глеб. Позвольте, а кто там остался? Магниевые вспышки озарялись в мозгу, расцвечивая ужасающие мизансцены. Платон сотрясается от выстрелов в упор – никакой бронежилет такого не выдержит… Вот Котов получает в грудь несколько пуль и летит за борт… Вот Ольга, успевшая оттолкнуть Крамера, попадает под осколки гранаты и визжит, не вынося эти жуткие страдания… Никита! Крамер! Держитесь, мужики! Он всматривался в даль, глаза слезились от напряжения. Что там происходит? Автоматные очереди не стихали. Напротив, накал стрельбы возрастал. Уцелевшие коллеги держали инициативу, обстреливая сверху катер. На палубе агрессора уже не оставалось никакой «живности», все попрятались, за исключением нескольких тел, – одно из них весьма живописно свешивалось с борта, зацепившись ногой за леер. Не выдержали супостаты – катер поспешно отходил от борта контейнеровоза! Отшатнулся, закачался на волнах, начал разворачиваться, уходить вправо. Победа! Пусть маленькая, временная, неустойчивая, но все же выбитая горсткой измученных людей над целой армией! Оборвалась пальба, старушка «Альба Майер» уходила, натужно волоча за собой корму. Какие-то фигурки маячили на палубе, грозились кулаками, что-то кричали.

По траверсу остались два суденышка – один серый, другой белый… Первый катер, палубу которого забросали гранатами, покачивался на волнах примерно в миле на северо-восток. Он уменьшался, пропадал среди гребней, вот на поверхности осталась только рубка. Туда вам и дорога, ублюдки! Что-то черное мелькало в волнах, раскачивалось, как на качелях. Глеб всмотрелся. От утонувшего катера ко второму двигалась вместительная надувная лодка, оснащенная двумя парами весел. Она шла довольно проворно. Гребцы энергично налегали на весла. Лодка просела, она под завязку была набита людьми! Рыл двенадцать, не меньше! Люди махали руками, что-то кричали, стреляли в воздух. Их, похоже, заметили. Рулевой на катере застопорил двигатель, посудина неторопливо разворачивалась…

Сил куда-то плыть у Глеба не осталось. Он лег на спину, попытался расслабиться, старался, чтобы брызги не попали в нос. Мелькнула мысль стащить ботинки, уж больно они тянули его под воду. Но он отказался от этой затеи – всегда успеет. Без ботинок на севере как-то дискомфортно – даже летом. Он должен держаться, он сумеет, он лишь немного отдохнет…

Похоже, он уснул. Ничего себе! Распахнул глаза – серая туча, словно мешковатый бараний курдюк, зависла над ним. Захлестнула волна, он затряс головой, закашлялся, стал усиленно дышать ртом. Что там, на театре военных действий?.. Резиновая лодка уже дошла до катера, уже приткнулась к корме, было видно, как люди, находящиеся на борту, помогают коллегам взобраться на палубу. Внушительная, однако, толпа… Лодку не стали затаскивать, привязали к корме и потащили на буксире. Катер начал отдаляться в юго-восточном направлении – туда, где в дымке мерцали зазубренные скалы южной оконечности острова. Похоже, и с этой посудиной что-то было не в порядке, она «прихрамывала», давала крен на левый борт. Возможно, именно по этой причине боевики отказались от преследования контейнеровоза, решили подлизать раны. Куда он денется – если все рано или поздно окажемся на этом мглистом острове?

А ОН где окажется?! Глеб опомнился. Возможно, он не стоял на месте, его потихоньку сносило на восток, но с такой черепашьей скоростью… Он пока еще держался, он мог немного проплыть, потом отдохнуть на спине, потом еще немного проплыть, еще отдохнуть… Но он прекрасно знал свой организм, его возможности, резервы. Ему не протянуть четыре мили! Уже кололи иголки в лодыжках, скоро начнет сводить ноги, а это, как ни крути, приговор. Отчаяние захлестнуло рассудок. Это как прикажете понимать? Бесславный конец карьеры майора Дымова? Помрет в океане, и океан же его и захоронит? И никогда не найдут его бренное тело? А как же девушка, что с нетерпением дожидается его в европейской части… Европы?

Нет, он был решительно против! Должен быть выход даже из безвыходной ситуации! Он начал лихорадочно озираться.

И челюсти клацнули от изумления. Он чуть не откусил язык. Примерно в полукабельтове на север за его спиной покачивался тот самый плавучий домик, смытый цунами из прибрежного японского городка и за пятнадцать месяцев благополучно добравшийся до американских вод! Он не верил своим глазам. Может быть, мираж? Но нет, миражи – исключительно из пустынь. И что тут, собственно, нереального? Этот дом все видели своими глазами, просто пару часов назад он сменил курс, обогнул оставшийся за спиной остров слева, а сейчас опять его вынесло на этот участок. Глеб захлебнулся от избытка эмоций. Дом, милый дом! Там хорошо, там можно отдохнуть с дороги… Он собрался с последними силами, развернулся на девяносто градусов и поплыл на упреждение, уже прикидывая точку в бурном пространстве, где он встретится с невероятным подарком судьбы…

Он исчерпал резервы организма, он был НИКЕМ, пустым местом, когда зацепился за торчащий из фундамента штырь арматуры и удрученно констатировал: это конец, штырь выскальзывает из руки, его не удержать. А сил догнать ускользающее здание уже не осталось. Ну что ж, по крайней мере, он попытался…

И то ли ручеек подводного течения, то ли Бог (вероятность существования которого он решительно отвергал) решили помочь в этот непростой момент майору спецназа. Упругая волна образовалась под ногами, подтолкнула его в задницу – и вынесла на полузатопленное крыльцо! Он, кажется, смеялся, грызя зубами сгнившие дощатые половицы, бормотал бессвязные слова признательности, недоумевал, за что небеса его так балуют. Он перевернулся на спину, дышал, выплевывая воду, наполняя легкие кислородом, чувствовал, как приходит в норму сердечный ритм, заструилась кровь по жилам, подрагивающие конечности начинают шевелиться – и не просто сами по себе, а как он того хочет. Текли минуты, тренированное тело обретало силы, возвращались привычные ощущения в организме. Неужели он снова готов к бою? Он встал на ноги… и чуть не повалился с размаха в море! – подкосились ноги, хорошо, что успел зацепиться за столбик, подпирающий крыльцо, – он был из металла, оттого и сохранился. Усиливалась качка, домик ходил ходуном. Он схватился за оба столбика – благо расстояние между ними было небольшое. Перед глазами мерцала закрытая дверь. Ей-богу, словно пьяный, прошатавшийся где-то всю ночь, вернулся домой и теперь стесняется войти… Он оторвал одну руку от столбика, шагнул вперед, схватился за дверную ручку. Досадно, заперто! Может, постучать? Глядишь, откроют… Судя по всему, хозяев не было дома, когда разразилось стихийное бедствие, – время было послеполуденное (14.46 по японскому времени), народ, как правило, на работе. Дай бог, чтобы эти добрые люди выжили. И что ему теперь – торчать на крыльце, как какой-то приблудной собаке? До ближайшего окна полтора метра, не дотянуться. Зрение практически восстановилось, он разглядел справа от крыльца вмурованную в стену металлическую лестницу, ведущую на крышу. Почему бы нет? – хозяева дома частенько поднимались наверх – возможно, на крыше у них был садик, небольшая, но уютная «рекреационная» зона… Металл основательно проржавел, покрылся слизью, но лестница выглядела целой и непострадавшей. Он еще раз оценил свои возможности. Потом подался вправо, схватился за косяк, дотянулся до ближайшей перекладины. Лестница держалась как влитая. Он оторвался, схватился второй рукой, полез – благо лезть тут было совсем немного – и в полном изнеможении выпал на крышу…

На крыше не было ничего интересного. Огороженная бордюром прямоугольная площадка, захлестываемая брызгами. Вода стояла по щиколотку. Возможно, она испарится, когда утихнет шторм и выглянет солнышко, но когда это произойдет? На крыше Глебу не понравилось. От «рекреационной» зоны не осталось и намека, все давно смыло. Лишь голая этажерка, вмурованная в кровлю, да обломки спутниковой антенны – даже сесть некуда. Ни растений, ни кота, ни человека с гармошкой… Зато с крыши открывался ВИД. Впрочем, лучше бы он этого не видел. Остров приближался, вырастал из марева – угрюмый, негостеприимный, напичканный скалами. Контейнеровоз, еще глубже утопивший корму, покачивался на волнах впереди и справа – примерно в полумиле. Людей на палубе не видно – возможно, там никого и не было, готовились к «радостной» встрече с землей. Теперь сомнений не осталось – встреча состоится, «Альба Майер» шла точно в центр этой вытянутой полоски суши. Катер куда-то пропал. А вот столкнется ли с островом плавучий дом, пока оставалось интригой. Он двигался левее, теоретически, если у острова подводные потоки сменят направление, он может обогнуть его с севера, что было бы крайне нежелательно…

Дул пронизывающий ветер, промокшая одежда вставала колом, и Глеб уже нешуточно беспокоился за свое недалекое будущее. Богатырское здоровье отнюдь не железное. Простынет, подхватит воспаление легких, а там, глядишь, и старуха с косой подкрадется, откуда не ждали… На этой «розе ветров» становилось совсем неуютно. Он уже подпрыгивал от холода. Зубы выбивали лезгинку. Но организм, похоже, приходил в норму. Он примостился к козырьку, вспомнив, на каком уровне находится окно, перегнулся через карниз. Подался вперед, рискуя вывалиться наружу, и снова перегнулся. Окно находилось под ним, практически рядом. Выбитые стекла, относительно сохранившаяся рама с фрамугой для форточки. Заржавевшие жалюзи – где-то там внутри, наполовину раздвинутые, – похоже, у хозяев, уходивших на работу (или куда они там уходили), не имелось привычки превращать свой дом в неприступную крепость. Не Россия, чай…

Он развернулся вперед ногами и принялся сползать в пропасть, хватаясь за бордюр. Переплел ногами центральную раму, заскользил ниже… Дыхание перехватило, он разжал руки, проехал вниз и в следующую секунду уже кувыркался в комнату, сбивая плечи об омертвевшие вертикальные жалюзи! Номер, пусть коряво, но удался. Несколько минут он сидел на полу, потирая отбитые места и с любопытством озираясь. Это была настоящая жилая комната. Мало того – весь дом был, по сути, единственной комнатой, не считая санузла с выбитой дверью, за которой гордо возвышался унитаз, и закутка с душевой. Имелась раздвижная перегородка (кажется, фусума), отделяющая комнату от кухни, но она была распахнута. Ну, что ж, у японцев не очень большие квартиры… Представление в театре абсурда, судя по всему, продолжалось. Недоверчиво покачивая головой, он поднялся, побродил по комнате (вроде обувь положено снимать и оставлять на камне в прихожей), посидел на унитазе, справляя естественные потребности, собрался смыть… и устыдился своей забывчивости. Домик перед катаклизмом был пуст – никаких костей, истлевших трупов. Обстановка – сущий ригоризм с минимализмом, но в принципе уютно. Было. Хотя и сыро. Татами на полу из прессованной рисовой соломы, низкая тахта, отъехавшая в угол, перевернутый столик для письма, разбитая ваза с сухими цветами, вставший на попа плазменный телевизор ходовой японской марки – он выпал из ниши-токонамы, и теперь в нише зияла черная дыра. Тумбочки были разбросаны, валялись сломанные табуретки, засохший метровый бансай, осколки посуды. Половина шкафа, встроенного в стену, была распахнута, оттуда вывалился ворох одежды и уже практически сгнил от постоянной сырости. Вторая половинка шкафа оставалась закрытой. Он направился в дальний угол, где находилась кухня, похлопал дверцами сбившихся в кучу шкафов, раскрыл перевернутый холодильник… и отшатнулся – запашок, итить его… Зажимая нос, забрался в кухонную тумбу, отыскал банку океанической ставриды с сохранившейся этикеткой, поднял валяющийся под ногами нож, вскрыл консервы, опасливо обнюхал кусочки рыбы в масле. Что бы им сделалось за пятнадцать месяцев? Выкопал из шкафа чистую ложку, с жадностью набросился на еду, которой действительно ничего не сделалось. Вскрыл вторую банку, отправил ее содержимое вслед за первой, отыскал пластик с чистой водой, с жадностью его осушил… И заиграла жизнь цветными красками, стало покойно на душе, все-таки неплохая штука – жизнь… Он снова навестил «фарфорового друга», который потускнел, потрескался, но пока еще держался молодцом, провел очередное «выездное заседание». Пошатываясь, вывалился в комнату, плюхнулся на кушетку перед перевернутым телевизором – изрядно отсыревшую, но пока реальную и твердую. Пошарил рукой по подушкам и, к вящему изумлению, обнаружил в узкой щели пульт дистанционного управления, вытащил, уставился на него, как на невиданное чудо, направил на разбитый телеэкран…

И словно действительно попал в кино. Выпрыгнул из-за угла злорадствующий бог сна Морфей, бросился, растопырив клешни, потащил в свои глубины… И снова выплывала из белесого тумана громада контейнеровоза, крались белокожие призраки с воспаленными глазами, щерили беззубые рты… Умолял не отпускать его в царство мертвых Вадик Морозов, уплывая в кровавой реке, трясся, обливаясь кровью, Платон. Спускались на парашютах рогатые черти в одинаковых утепленных куртках, выпутывались из строп, сбрасывали ранцы, бежали, строча из автоматов и выкрикивая какую-то чушь на международном языке…

Он очнулся, обливаясь холодным потом. Стареешь, Глеб Андреевич, слабину даешь? Увлекся просмотром телепередач? Его трясло от холода – пропал комфорт, гуляли сквозняки, зуб на зуб не попадал. Он по-прежнему сидел перед телевизором, сжимал в руке заплесневевший пульт, таращился в зияющую дыру посреди экрана. А в голове витали остатки недосмотренного сна – трещали автоматы, падали люди со смутно знакомыми лицами…

Он бросился к шкафу – вернее, к той половинке, что оставалась запертой. Дергал дверцу, она не открывалась – он разбежался, саданул со всей дури пяткой, она просто вывалилась из шкафа. Он выгребал какие-то кипы одежд – женскую, мужскую. В одной половинке – этническая: ярко-красные штаны хакама – складчатые, похожие на юбку, куски материи, обертываемые вокруг бедер, мужское кимоно, коллекция поясов-оби – и откуда такие познания у майора спецназа? Ах да, известный японовед, япона мать… В другой половинке шкафа – нормальная одежда, волок ее на диван, ковырялся в ней, сырой, не очень вкусно пахнущей, но вроде целой и добротной. Потом забрался под нижнюю полку в шкафу, вытряхивал оттуда обувь – какие-то кеды, тапочки, осенние ботинки примерно его размера, деревянные сандалии в форме скамейки, носки из плотного хлопка с разделением для большого пальца… Его уже ломало от холода! Он стряхивал с себя свои опостылевшие, мокрые, провонявшие насквозь тряпки (добротный форменный комбинезон превратился черт знает во что), разделся догола, Аполлон, блин… Энергично проделал комплекс упражнений, разгоняя кровь, утерся полотенцем, которое у него в руках распалось на две половинки. Натянул на себя какие-то странные трусы в абстрактную вязь и с бахромой (ничего, окажется дома, рассмотрит поближе – лишь бы не женские, хотя какая разница!), натягивал вязаные носки, байковую рубашку, штаны из плотной дерюги – их хозяин, судя по всему, трудился работягой в порту. Влез с натягом в добротную замшевую куртку смутной расцветки, но вроде не коричневую (а то ассоциации какие-то неприятные). Японские мужчины – люди по модулю не крупные, но и в боевые пловцы никогда не принимают гигантов с косой саженью в плечах…

Молния в мозгу – а что у нас на улице? Подходит время, как ни крути. Он бросился к окну – не видно ни хрена, помчался к другому – на кухню, запинаясь об осколки битой посуды и разбросанные по полу инструменты для поедания сырой рыбы с рисом и лапши-рамен. И застыл, завороженный величием зрелища…

Контейнеровоз «Альба Майер» входил в прибрежные воды. Он двигался как-то под углом, рывками. А ведь не потонул, молодец, хотя корма просела в воду основательно! Такое ощущение, что Бог, взирающий с небес, снова сделал поблажку российскому спецназу. Везде на острове, куда простирался взгляд, возвышались голые скалы – суровые, надломанные, устремленные ввысь. В бухтах грудились пирамиды отполированных валунов. Морские волны облизывали скалы. А в том месте, куда подходил контейнеровоз, простирался протяженный пологий пляж, усыпанный небольшими камнями, а далее переходящий в травянистый склон и косогор, за которым начинался хвойник. Это был действительно подарок судьбы! Дай бог, чтобы там не оказалось подводных скал! До берега «Альбе Майер» оставалось двадцать или тридцать метров. Отмелей на побережье не было, водные пучины распахивались в двух шагах от суши. И вдруг удар, он на собственной шкуре почувствовал, как многотонное ржавое тело охватила дрожь! Затрясся корпус, наткнувшись на препятствие, но судно по инерции продолжало идти. Вот оно уже практически выползло на берег, было видно, как от сотрясения разваливается верхний ярус надстройки, ломаются и падают опоры, складываются стены, отрываются от них и планируют на палубу железные листы… Разбегайся, народ! Ведь не идиоты, должны понимать…

Судно шло, треща и сотрясаясь, остановить такую махину не в силах даже скалы. Носовая часть уже продавливала песок, «Альба Майер» угрожающе кренилась, но падать не собиралась – и это просто замечательно! И вдруг Глеб отшатнулся – рядом с носом проплыл огрызок скалы! Он попятился за тумбу, как будто от этого могло что-то измениться. Увлеченный зрелищем, он забыл, что и сам находится в таком же положении! Мысли разбегались. Домик действительно отнесло немного к северу, он огибал остров и двигался мимо изрытых трещинами скал, сползающих в море, – всего лишь в нескольких метрах от них! Рельеф клочка суши оказался довольно извилист, дом вплывал в небольшую бухту – его, похоже, выбросило из «мэйнстрима». А впереди, в сотне метров, выросла огромная черная скала, прямиком на которую он и шел! Течения здесь не было, домик двигался по инерции, но достаточно быстро!

Ну что ж, возможно, к лучшему. Делать было нечего – он снова принялся разоблачаться. Скинул все, оставшись в одних трусах (некого пугать в этом лесу), помчался на кухню, рылся в тумбе, выбрасывая пустые бутылки, ершики, окостеневшие средства для чистки посуды и мебели. С довольным урчанием выудил упаковку мусорных мешков, оторвал две штуки, вставил один в другой, не спуская взгляда с окна, принялся энергично запихивать в них одежду и обувь. Стащил с вешалки какой-то шарф (хотя, возможно, пояс), блеклую женскую куртку, утрамбовал, сверху пристроил обе половинки полотенца. До встречи со скалой оставалось пятнадцать метров, она неумолимо надвигалась, он уже видел разводы в сером камне, вкрапления бесцветного минерала, какие-то жалкие пучки и стебли, выбивающиеся из трещин… Семь или восемь метров – он сел на подоконник, взвалив мешок на плечо (квартирный вор, блин), развернулся вместе с ногами, сполз и погрузился в холодную воду, которая приняла его, как родного…

Он плыл, загребая одной рукой, второй обнял мешок, который неплохо держался на воде, но едва ли мог сойти за спасательный круг. Раздался треск – домик прободал скалу, от удара пошатнулся столбик, подпирающий козырек крыльца, повалился, а вместе с ним рассыпалась хлипкая конструкция, которую он держал. Сам же дом практически не пострадал – во всяком случае, он остался на плаву, прильнув к скале. Но что-то под кровлей уже рушилось, падали перекрытия, трещали стены. Возможно, строение со временем и затонуло, но этого Глеб уже не видел. Спасибо этому дому, но пора к другому… Ни разу до сегодняшнего дня он не испытывал отвращения к морской воде (как-то не положено по долгу службы), но сегодня почувствовал – уже тошнило! Он плыл короткими саженками, выискивая место, где можно без потерь перебраться на сушу. Повсюду высились камни, они вплотную подступали к иссеченным трещинами скалам. Он ухватился за шершавый гребень нависшей над морем глыбы, подтянулся, забросил наверх мешок. Полежал на спине, чтобы отдышаться, затем опять подплыл к этому клыку, подался из воды, схватился за выступ обеими руками, начал подтягиваться, скрипя изношенным телом. Это было уже чересчур…

Он справился, потом валялся на камне, меланхолично разглядывал спешащие на север кучевые облака, лапы елей у края обрыва, макушки скал, царапающие небо. «Вот и вечер пришел», – подумал он устало. Насыщенный денек выдался. Если попытаться припомнить… то ничего подобного и не припомнишь. Темнело на севере неторопливо – до подхода сумерек оставалось, наверное, не меньше полутора часов. Но краски дня (не бог весть какие) уже поблекли, туманная серость разливалась по побережью. Он мог бы лежать на этом камне хоть до осени, но снова холодало, и дела имелись недоделанные. Он выгрузил одежду из мешка, облачился, втайне радуясь, что правильно поступил – одежда, как ни странно, грела. Начал карабкаться наверх – без спешки, выискивая выступы, проверяя, не шатается ли поверхность, которой он собирается доверить свой вес…

В начале девятого вечера странно одетый человек, обливающийся потом, со спутанными короткими волосами, выполз на обрыв, добрался до ближайшей елочки, обнял ее и на пару минут провалился в оцепенение. Затем очнулся, вскинул на плечо отощавший мусорный мешок и зашагал краем леса, держась подальше от обрыва. Это был обыкновенный хвойный лес, подобных которому в Сибири и на Аляске можно встретить великое множество. Старые приземистые ели чередовались со старыми соснами – с мощными бугристыми стволами, обглоданными жуками. Почва, устланная моховым ковром, податливо прогибалась под ногами. Брусничная поросль усыпала кочки. Чирикали птицы в глубине леса. Странно одетый мужчина спускался в ямы, взбирался на покатые возвышенности, огибал россыпи валунов. Путь его был недолгим – он обогнул по обрыву северо-западную оконечность острова и через четверть часа начал спускаться по каменистому склону – такому крутому, что приходилось приседать и хвататься за камни. Несколько минут он проторчал в неглубокой рытвине, изучая окружающую местность, в том числе проржавевшее торговое судно, выползшее на берег и застывшее в «извращенной», не свойственной судам позе. В окружающих реалиях оно смотрелось так же естественно, как смотрелся бы… дом, плывущий по океану. Он засек перемещения на верхней палубе. Показался человек, он что-то тащил. Другой замахал ему с полубака, что-то крикнул. Глеб пристально всматривался в эти фигуры, потом усмехнулся – и почерневшее лицо разгладилось и осветилось. Стоило спешить – поврежденный катер с толпой на борту никто не отменял, он должен находиться где-то в этом же квадрате… Он спустился с холма и зашагал по кромке прибоя. Кусок железа беспрецедентной массы под названием «Альба Майер» рос в размерах, становился отчетливее, выпуклее, нереальнее. Человек, стоящий рядом с ним, казался капелькой рядом с бочкой воды. Глеб остановился в десятке метров от страшилища, задрал голову.

– Ба, я его знаю – этого человека, который спустился с холма!!! – восторженно завопил откуда-то сверху Никита Бородач, и через борт перевесилась сияющая, как лампочка, физиономия. – Крамер, давай сюда! Эй, Джек Воробей, какими судьбами? А мы уж думали, что тебя больше нет!

– Я тоже так думал! – приветливо помахал товарищу Глеб. – Но потом передумал!

– Где тот человек, который спустился с холма? Покажите его! – и с борта свесилась цветущая, как июльская роза, физиономия Крамера – никогда еще Глеб не видел этого парня таким довольным. – Привет, командир! Ей-богу, мы тебя уже похоронили и оплакали! А во что это ты одет?

– Люди добрые подкинули!

– Они живы?

– Не знаю!

– Странная какая-то встреча, Глеб! – проорал Никита. – Слушай, а чего делать-то будем?

Дружно рассмеялись и задумались.

– Он это к тому спрашивает, командир, что как-то непонятно, – пояснил Крамер, – ты к нам поднимешься или нам спуститься к тебе? Тут где-то по округе рыщет катер с плохими парнями, и мы не можем избавиться от мысли, что рано или поздно придется с ними встретиться! И где это лучше сделать – на суше или на корабле? С одной стороны, мы можем защищаться тут неделями, бегая от одного борта к другому! Все оружие, что нашли на судне, мы стащили к носу, так что далеко бегать не надо…

– А с другой стороны, Юрка, в районе трюма зияет пробоина величиной с Хабаровский край! – перебил Глеб. – В которую кит может вплыть. И какой тогда толк сидеть там наверху, если до вас в любую минуту могут добраться?

– Тоже верно, – расстроенно почесал затылок Никита. – А знаешь, нам отсюда не видно эту пробоину. Но что-то там определенно посвистывало всю дорогу, ты прав… Похоже, придется спешиться и построить на острове форт…

– Послушайте, ребята… – Глеб смутился. – А Платон… точно не выжил?

Обе физиономии наверху моментально помрачнели.

– Погиб он, Глеб, – неохотно выдавил Крамер. – Не меньше десятка пуль в грудину. Моментально погиб, даже не понял, что случилось… Эх, работа наша… И Котов погиб, тоже подстрелили. Обидно, только собрался мужик за ум взяться… А мы с Никитой вроде целые, – неуверенно улыбнулся Крамер. – И Дарья Алексеевна изволит здравствовать, вот только с психическим здоровьем у нее немного не в порядке… – Крамер втянул голову в плечи и опасливо покосился за спину, словно на голову уже обрушивался удар поварешкой. – Ольга ранена, у нее нога перебита осколком, Дарья Алексеевна в третий раз пытается ее перевязать и применяет при этом всуе слова не для печати…

– И, наконец, главный номер программы, – возвестил Никита. – Ты, конечно, понимаешь, о ком я. Он по-прежнему лежит в мешке, временами просыпается, чего-то хочет, но у нас нет ни малейшего желания исполнять его прихоти. Слушай, ты сегодня будешь командовать или нам это сделать за тебя? Нам спускаться?

Глеб усердно размышлял. Оставаться на судне крайне опасно. Конкретная западня, из которой нет выхода. Если нежелательные элементы заберутся через пробоину в трюм, то финал предрешен и всего лишь дело времени. Бегать по острову тоже не подарок, далеко не убежишь. Но все-таки это суша, какой-никакой простор, есть где спрятаться, организовать оборону. Скоро начнет темнеть. На что они могут рассчитывать? Условного сигнала от группы не было, будут ждать отцы-командиры какое-то время, возможно, часов восемь-десять, потом засуетятся, занервничают. Вышлют вертолет, с которого наблюдатель убедится, что в том квадрате, где утром был контейнеровоз, нынче нет контейнеровоза. Но ведь понимают, куда он дрейфует! И про эти острова прекрасно знают! Значит, прилетят когда-нибудь (но точно не по темноте) – при условии, что здесь ничейная земля, – разглядят контейнеровоз на берегу, его и слепой разглядит! Значит, продержаться нужно до утра, в худшем случае – до обеда. В самом худшем – до ужина…

– А как спускаться? – задал наиглупейший вопрос Никита. Умный ведь парень, а такое порой сморозит…

– Прыгать! – рассвирепел Глеб. – Сходите на корму, отцепите трос, которым мы уже пользовались, придумайте к нему какую-нибудь люльку…

– Точно, – хлопнул себя по лбу Никита.

– Да быстрее, мужики, не по себе мне что-то… И сбросьте, ради бога, автомат – боюсь, не проканаю я тут под местного жителя…

Он изнывал от нетерпения, хоронясь за валунами, а эти двое бегали по палубе, суетились, постоянно там что-то гремело, скрежетало, падало. Первым делом они спустили металлическую сетку, набитую оружием и боеприпасами, конфискованными у мертвецов, которых на борту «Альбы Майер» скопилось явно с переизбытком. Глеб покинул валуны, бросился ловить «авоську». Несколько «АКСУ», парочка израильских «узи», штурмовые винтовки «М-16», «кольт» «М-4» и даже одна «М-16А2», снабженная подствольным гранатометом. Не говоря уж про родные двухсредные «А-91», еще не выработавшие свой ресурс работы на воздухе… Боеприпасов было немного, в среднем по четыре магазина на каждую винтовку, но учитывая явный переизбыток этих самых винтовок…

– Гранат, к сожалению, мало! – крикнул сверху Крамер, втягивая обратно трос. – По штуке на нос, но хотя бы. Приготовься, Глеб, мы к тебе Ольгу сбрасываем…

Она спускалась вся зеленая, обмякшая, с перебинтованной ногой, крепко вцепившись в трос. Он бережно подхватил ее – она не весила практически ничего!

– С мягкой посадкой, барышня!

– Не похорошела, Глеб? – Она печально улыбнулась, заметив, как он напрягся, принимая ее на грудь.

– Напротив, Оленька, вы выглядите чудесно… в сравнении с теми, кто в данный час, могу вас уверить, выглядит еще хуже. И перестаньте убиваться по поводу своей внешности, – приказал он, пристраивая женщину на песок, – думайте о том, как нам выжить, а остальное уж как-нибудь приложится. Будет вам и салон красоты, и ремонт бюста… Вот посмотрите на эту особу, – ухмыльнулся он, наблюдая, как спускается, вцепившись в трос, Даша. – Эта дамочка не жила последние пятнадцать месяцев в грязи и слякоти, но разве скажешь?

На Дашу было страшно смотреть. Она тряслась от холода и страха, от подвешенного состояния, от обилия мертвых тел, окружающих ее последние несколько часов. Она и на Глеба смотрела как на ожившего покойника. А когда он протянул руки, чтобы обеспечить ей комфортные условия при приземлении, сделала такую трагическую мордашку, что захотелось срочно посмотреть в зеркало.

– Вы живы, боже, – прошептала Даша, опуская глаза. – Я больше не могу, правда… – Она сморщила нос, и слезы закапали из глаз. – Это выше того, что я могу осилить… Я не могу смотреть, как все вокруг умирают…

– Во-первых, не все, – успокоил он девушку, усаживая ее рядом с Ольгой. – Во-вторых, кончайте ныть, Дарья Алексеевна, и если не хотите сказать что-нибудь доброе, то просто помолчите, о’кей?

Человека в мешке он принимал без особенного пиетета. Брезгливо повалил на землю, а когда тот захныкал и задергался, то сжалился над подлецом, стащил с него мешок, позволил подышать свежим воздухом. Глаза профессора Ландсберга в буквальном смысле вываливались из орбит. Он дергался, как наркоман в ломке, хищно раздувался опухший нос. Глеб еще раз сжалился и вытащил кляп. Полились бессвязные стенания, невразумительная речь, которая очень быстро стала вразумительной, и первое, что сказал профессор, было отнюдь не «мама», а загогулистая матерная тирада, по итогам которой он хищно посмотрел Глебу в глаза и прохрипел:

– Вы за это поплатитесь, ублюдки…

– Как оригинально, Александр Карлович, – сказал Глеб. – Добрый вечер, между прочим. Хотим вас предупредить, что у нас намечается небольшой пикник на природе, и если вы будете плохо себя вести, то шашлык мы будем жарить из вас.

– Развяжите мне руки… – гавкнул профессор, но эту ноту Глеб проигнорировал. Тогда он начал ерзать глазами по сторонам, ошеломленно уставился на Дашу, которая как-то подобралась и срочно замерзла.

– Даша?.. – жалобно и часто моргая, промямлил профессор.

– Замечательно, – восхитился Глеб. – Я, собственно, допускал, что Дарья Алексеевна и Александр Карлович могут оказаться знакомы, и все же считал это маловероятным. Ну что ж, Дарья Алексеевна, отчасти становится понятным, почему вы вызвались сносить такие тяготы и лишения…

– Да что вы можете понимать? – презрительно бросила Даша и закрыла глаза.

– Ольга? – пробормотал Ландсберг, уткнувшись взглядом в обитательницу контейнеровоза. – Оленька? – Его густой и бархатный голос дрогнул, словно его сломали через колено. – Оленька, как вы можете это терпеть? Дорогая, ведь я столько хорошего для вас сделал – неужели вы можете вот так меня бросить и безоглядно довериться этим нехорошим людям?

«Он обращается к ней, как к ребенку», – подметил Глеб и с интересом воззрился на Ольгу.

Фиолетовые пятна въелись в серую мордашку, в глазах блеснула растерянность, она с надеждой глянула на Глеба, чтобы защитил, не оставил наедине с чудовищем…

– Надо думать, вы уже нагулялись, Александр Карлович. – Он завис как дамоклов меч над растерявшимся профессором, а когда тот открыл рот, чтобы выразить протест, ловко сунул туда кляп и принялся вворачивать в глотку, руководствуясь правилом буравчика. – Успокойтесь, Ольга, этот вурдалак и мракобес уже не сможет вас напугать – выдохся-с…

– А у вас тут весело, – резюмировал Никита, выбираясь из люльки. – Господи, как непривычно на твердой земле – такое чувство, что неделю в мире не был, командир… Ну, дай я тебя обниму, пропащий ты наш. – Он распростер конечности и полез лобызаться. – Не каждый день встречаешься с человеком, которого мысленно уже закопал и памятником придавил…

– А ну бросайте мне тут эту горячую мужскую любовь, – беззлобно проворчал Крамер, спускаясь последним. – Не время предаваться пороку, товарищи офицеры… Слушай, Глеб, – сказал он как-то сконфуженно, – не возражаешь, если мы Вадика с Платоном временно оставим на корабле? Ну, куда мы сейчас с ними? Вадик – в машинном отделении, Платона мы схоронили в лазу на полубаке – там им хорошо, сухо. А как закончится катавасия, обязательно ребят спустим…

Он волок с собой какую-то странную штуковину из двух связанных проволокой металлических стоек и перекладины посередине. При достатке воображения это изделие могло сойти за костыль. Собственно, костылем оно и являлось.

– Держите, – сунул он Ольге собственноручно сплетенное устройство, помог ей подняться и смущенно отвернулся.

Никита с любопытством воззрился на товарища. Глебу тоже стало интересно. Но Крамер уже возился с боеприпасами, делая вид, что ничего не было. И Ольга старательно не смотрела в его сторону, пыталась приспособить костыль под мышку. «Может, показалось?» – недоуменно подумал Глеб.

С этими гражданскими и прочими калеками – сто рублей убытка! Пока соберешь всех вместе, пока укажешь направление, придашь ускорение – целая вечность пройдет!.. Возмущалась Ольга, требовала оружие, уверяла, что не предаст, неужели так трудно понять элементарные вещи? Или по-прежнему считают, что она пойдет на поводу «этого упыря», которого ненавидит всеми фибрами своей израненной души и больного тела?! Ей на спину повесили маленький автоматик «узи» и строго наказали не трогать, если не случится чего-нибудь критического. А если и случится… все равно не трогать, а уносить единственную ногу вместе с задницей подальше от опасности! Процессия растянулась по пляжу – Глеб подпрыгивал от нетерпения в авангарде, покрикивал на людей – им что, сахар в карбюратор засыпали?! Интуиция упорно настаивала, что время на раскачку кончается!

Он первым взобрался на косогор, навьюченный горой оружия: за спиной «АКСУ» и подводный «А-91» (оружие табельное, бросать его – подсудное дело), в руках штурмовая «М-16» с подствольным гранатометом, способная вести прицельный огонь на дистанции полторы тысячи метров. И в самый «подходящий» момент, когда вся процессия была как на ладони, из-за каменистого мыса на северо-западной оконечности острова выплыл знакомый катер, набитый «неформалами» в куртках с войлочным утеплением! И без всяких вступительных увертюр загрохотал крупнокалиберный пулемет!

Чуть позднее он сообразил: стреляли на устрашение. Прибыли за Ландсбергом, он нужен им живым! Наверняка у этой публики имелись бинокли, разобрались, что к чему, поняли, кто тот долговязый субъект, которого гонят пинками к лесу двое спецназовцев. Неблагодарное занятие – гадать, где они были раньше. Возможно, чинили свою подбитую калошу, возможно, огибали остров и не нашли подходящей для швартовки «гавани». Или давно уже наблюдали за российскими пловцами, поджидали момент, чтобы напасть на открытом пространстве, когда они беззащитны…

Нужный эффект был достигнут. Пули крупного калибра дырявили косогор в нескольких метрах от Глеба, он машинально повалился за бугор, крича во все горло:

– Ложись!!!

Спецназовцы падали с соответствующим «звуковым» сопровождением, передергивали затворы, но огонь пока не открывали. Ольга завалилась на здоровую ногу, вертелась, стаскивая со спины «игрушечный» автоматик. Перевязанная конечность под углом торчала в небо, образуя лакомую мишень для снайпера. Повалилась в страхе Даша, закрылась руками – похоже, привыкала к шальному образу жизни… И снова извивался, как неугомонный червяк, профессор – руки у него были связаны за спиной, рот надежно закупорен, он делал судорожные попытки привстать на плече, отыскать глазами стрелявших – где они, те люди, на которых последняя его надежда…

– Соберитесь возле Ландсберга! – крикнул Глеб. – В него стрелять не будут! Ползите сюда, за косогор!

Ползти с завязанными руками Ландсберг не мог. Да особенно и не рвался. Он делал вид, что ползет, возил ногами, а сам лишь глубже зарывался носом в землю и затравленно косился по сторонам. Никита схватил его с одной стороны, Крамер с другой, рискнули – подняли, поволокли. По ним не стреляли! Но пулеметные очереди продолжали трясти пространство. Офицеры швырнули Ландсберга на землю, Никита надавал ему тумаков за то, что тот пытался оттоптать ему ноги, пригрозил суровыми «неуставными» мерами. Опомнились – перекатились обратно через бугор, поползли, прижимаясь к земле, за скулящими женщинами. Крамер снова рискнул, подхватил Ольгу под мышку, а когда доволок до бугра, пули прочертили параболу у него под ногами. Женщина испуганно ойкнула, но он тащил ее дальше, прикрывая собой и отмахиваясь от пуль. «Респект, Юрка…» – с уважением и удивлением подумал Глеб. Никита, что-то злобно бурча под нос, уже кантовал Дарью Алексеевну – а та от страха отказывалась что-то понимать и умоляла оставить ее в покое. Подозревая, что сейчас начнется, Глеб открыл огонь из «М-16» – бил одиночными с минимальными интервалами, целясь в турель на носовой палубе, за которой корчился пулеметчик. Стрельба на время стихла. Никита, пыхтящий, как скаковая лошадь, протащил мимо него упирающуюся Дашу, «поблагодарил» чувствительным тычком под ребро. До леса за спинами отступающих было метров сорок простреливаемого пространства, заросшего травкой. Единственное укрытие – перегиб рельефа, за которым они лежали. А катер был уже напротив, рулевой развернул судно носом к берегу, заглушил двигатель. Посудина неторопливо входила в прибрежные воды, пулеметчик на баке продолжал развлекаться, не давая спецназовцам поднять головы. Отмель начиналась в паре метров от берега, в нее и ткнулся носом катер, встав параллельно контейнеровозу. Командиры десантного отряда, рассчитывая на реванш, предпочли не тянуть резину и сразу брать быка за рога. Двое дюжих парней перебросили на берег складной трап, и самый нетерпеливый, передергивая затвор автоматического карабина, уже устремился вниз.

Глеб задержал дыхание и невозмутимо потянул спусковой крючок. Субъект в форменной куртке, спешащий на тот свет, драматично всплеснул руками и загремел под лестницу. Если сразу и не умер, то шансов выжить после того, как он свернул шею, воткнувшись в песок, было немного.

– Аплодисменты, командир, – одобрительно проворчал Крамер.

– Бурные, – добавил Никита, – долгие и несмолкающие. А теперь бошки прячьте, мужики…

На катере орали, как бабы на колхозном рынке, не поделившие прилавок. Пулеметчик разразился истерической очередью, после которой косогор превратился в пашню, вполне пригодную для засева коноплей.

– Фу, черви из земли полезли… – брезгливо проворчал Никита, отползая подальше.

А пулеметчик не щадил боеприпасов, и под его настильным огнем боевики, бренча оружием, полезли с катера. Они гремели друг за дружкой по трапу, спрыгивали на песок, разбегались, как тараканы, падали, перекатывались, начинали постреливать.

– Вот я не понимаю… – проворчал Никита, выплевывая глину, которой набил полный рот. – Мы живем в двадцать первом веке, во времена триумфа компьютерных и прочих технологий, во времена, когда необходимость в сухопутной войне пропадает напрочь, когда достаточно лишь нажать пару кнопок, чтобы выиграть или проиграть в сражении… И что мы видим? Эти парни, словно из пещерного века – цепью, в атаку, вперед… А это, между прочим, американцы, не какие-нибудь бойцы африканской армии освобождения Мумба-Юмба, которые в атаку как на парад ходят…

– Так ты радуйся… – прохрипел Крамер, закрываясь от глиняной «шрапнели». – Шарахнут из космоса ракетой – и ни нас, ни острова, ни воспоминаний…

– Мужики, хорош трепаться… – пыхтел Глеб, высверливая ножом в косогоре подобие амбразуры. – Вы бы хоть разок свои кнопочки нажали…

– А ну, стоять! – внезапно ахнул Никита и подался по-пластунски в «ближний тыл».

Ландсбергу как-то удалось перетереть за спиной веревки, он предпочел не терять времени на извлечение кляпа из собственной глотки и уже принимал позицию для низкого старта. Никита навалился на него сзади, принялся награждать тумаками, затем перекатился на бок, заломил руки за спину. А у кромки прибоя уже скапливались, готовились к атаке превосходящие силы плохих парней. Цепочка залегших боевиков пришла в движение, люди ползком подались вперед – а «припадочный» пулеметчик у них над головами уже распечатал третью ленту и снова грохотал, как Зевс. Похоже, назревала бодренькая атака.

– Мужики, слушай сюда! – рявкнул Глеб.

– Надеюсь… это не контрудар? – ядовито осведомился Никита. – Мы, конечно, понимаем, Глеб, что такого от нас не ждут, эффектный выход обеспечен – бескозырку набекрень, закусить ленточку, мать-перемать…

– Ты когда-нибудь заткнешься? – взмолился Глеб. – Побудь серьезным, Никита, хотя бы несколько минут! Назревает несанкционированное массовое шествие, и нас просто раздавят. Пока эти парни далеко – живо выстраивайтесь в колонну по одному, Ландсберга – замыкающим, и отходить к лесу! Я останусь и буду прикрывать…

– А почему бы нам всем не выстроиться в колонну по одному… – начал обсуждать приказ Никита… и замолчал, смутившись ястребиного взгляда.

– Окопаетесь в лесу и будете меня прикрывать. Не спать там, пасьянс не раскладывать… Живо!

Он подозревал, что, как только автоматчики выдвинутся на позиции для атаки, пулеметчик прекратит стрельбу, чтобы не зацепить своих. Тут и должен начаться «организованный» отход к лесу. Куртка из гардероба безымянного японца уже измазалась глиной, жали тесные ботинки, чудо-трусы под штанами доставляли чудовищный дискомфорт… Он боялся оторвать голову от протертой «лежанки», продолжал раскапывать амбразуру. Пулеметчик после требовательного окрика прекратил безумствовать и теперь постреливал короткими очередями, делая вдумчивые паузы. Автоматчики подползали ближе, готовясь к броску. Их позиция напоминала клин – четверо на острие, семеро справа, семеро слева. Практически два десятка злых и готовых к бою бойцов… Появилась возможность через продавлину в косогоре полюбоваться их взволнованными, синюшно бледными физиономиями. Видно, объяснили горе-воякам, что на пути у них стоят не какие-нибудь там солдаты НАТО или колумбийские партизаны, а подразделение специального назначения ВМФ России. А это, прямо скажем, караул… Накачанные в спортзалах и тренировочных лагерях мужчины от тридцати до сорока, белые, азиаты, чернокожие, возможно, имеющие опыт ведения боевых действий, пусть не регулярная армия, но впитавшие с материнским молоком, что янки – непобедимы, однако сжимает недоброе предчувствие сердце…

Пулеметчик оборвал огонь, и сразу засуетился народ у Глеба за спиной, стонала Даша, мычал на разные лады профессор Ландсберг, которому доверили ответственную миссию быть живым щитом. Возмущенно загалдели залегшие боевики. «Stop fire!» – взревел «командующий парадом», прячась позади своего войска – и это правильно, негоже «лейтенанту» личным примером поднимать людей в атаку. Глеб обернулся – человеческая каракатица, болтаясь, как товарняк в кривых участках полотна, уже отходила, пятилась к лесу. Люди не могли передвигаться слишком быстро, малейший выход «за рамки» – и имелась угроза поймать прицельную пулю. Никита взвалил себе на спину обмякшего профессора (погрузили в гипнотический транс, чтобы не брыкался?), грузно переставлял ноги, дышал, как паровоз. К нему прижалась Даша, видимо сообразившая, в чем секрет «внезапной» выживаемости, к Даше – Крамер, который поддерживал хромающую впереди Ольгу – она постоянно озиралась, смотрела на Крамера такими ясными и практически влюбленными глазами…

– Вперед, взять их! – истошно проорал командир вооруженной группы.

Глеб заскрипел зубами – чертовы калеки, они ведь не прошли еще и половины расстояния! Поднимались послушно, хотя и без особого энтузиазма, с оглядкой на товарищей – дескать, не слишком ли я опережаю события? Могли и не знать, что за косогором остался одинокий стрелок… Взметнулось «острие атаки» – четверо плечистых мужиков, ударный интернационал – белый, черный, выходец из Мексики и желтолицый кореец с нервным тиком на глазу – таким, что его и из Петропавловска видно… И в тот момент, когда дружный коллектив собрался стремительным броском достичь косогора, Глеб выстрелил из подствольного гранатомета…

Граната взорвалась у мужиков под ногами! А мужики-то не знали! Яркая вспышка (мотор, хлопушка), взметнулись клочья глины, песка, лепешки дерна с юной травкой… Автоматчиков разбросало, словно глиняные горшки! Брызги крови, душераздирающие вопли. Корчился скуластый англосакс, зажимая рваную рану в животе. Желтолицему корейцу оторвало ногу, она висела на сухожилии, от человека остался лишь гигантский нервный тик… Остальные остолбенели от такого ужаса и, видимо, уже не в первый раз за этот день пожалели, что выбрали именно эту работу. Надрывался старший, отдавая логичные команды, которые никто не хотел выполнять. А Глеб уже строчил сухими очередями по правому флангу, прижимая к земле растерянных вояк. Расширил цевьем амбразуру, перебросил ствол, ударил по левому краю. Подломились ноги у сухопарого «ветерана» с рельефным шрамом на подбородке, он рухнул на колени, завалился ничком.

– Браво, командир, бис, брависсимо! – кряхтел в тылу Никита, замаявшийся уже тащить на себе долговязого детину. Крамер забросил Ольгу в лес, трещали и тряслись молодые кусты, похожие на боярышник. Метнулась тень за дерево – Крамер вставал на «боевое дежурство». Даша покатилась под елочку, хныкая и причитая. Стон неимоверного облегчения, переходящий в раздосадованное урчание – Никита наконец-то избавился от своей обузы и обнаружил, что вместо заслуженного отдыха он должен что-то делать и куда-то стрелять…

Подозревая, что их снова оставляют с носом, боевики занервничали, стали возмущаться. Оставшаяся «чертова дюжина» снова залегла. Попыток встать в полный рост они больше не предпринимали, решили до последнего двигаться ползком. Они волоклись по-пластунски, усердно кряхтели, вели прицельный огонь по косогору. Глеб успел произвести несколько выстрелов, после чего его позицию накрыла лавина свинца! Пули рвали в клочья остатки косогора, проносились над головой, как истребители на учениях. Он сполз с возвышенности, съежился в позе зародыша, чтобы занять поменьше места, зарылся в глину. И он не видел, как неприятель на левом фланге форсировал события, боевики ползли, ускорялись, не встречая сопротивления, обтекали его позицию…

– Ловите, мужики! – выкрикнул Крамер, швыряя гранату из-за дерева. – Это вам на опохмел!

Расцвел огненный куст, вырвав с корнем одиноко стоящую «чинару». Будь у мужиков побольше выдержки, все было бы в порядке. Не могла им, лежащим, навредить наступательная граната, взорвавшаяся в пятнадцати метрах. Но самообладание изменило, нервы на пределе, от каждого чиха готов на дерьмо изойти… Двое подскочили, бросились назад и вразнобой попадали под прицельным огнем Крамера, который у себя за деревом только того и ждал. Он злобно рассмеялся. Застрочил смешной израильский автоматик, и из двоих, перебежавших на левом фланге, до небольшой ложбинки добрался лишь один – а второй остался лежать, раскинув руки, молитвенно таращась в небо, затягиваемое пеленой сумерек. Молодец, Ольга! Гавкнула винтовка «М-4», и тот, что добрался до ложбинки, в ней и остался – с дырочкой во лбу и кашей на затылке. Никита тоже неплох, чего уж там, поменьше бы надо на него наезжать…

– Эй, страус! – крикнул из леса Никита. – Ты там сильно в песок не зарывайся, хорошо? Сейчас мы ударим в три ствола, а ты тикай со всей прыти! И мы тебя очень умоляем, не дай им себя подстрелить, договорились?

Глеб несся, как заяц, пригнув уши к земле, не чувствуя ни рук, ни ног, ни головы. Петлял, нарезая замысловатую траекторию. А товарищи прикрывали его, не щадя ни ушей, ни патронов. Заранее подготовились – чтобы не тратить времени на перезарядку, просто хватали другой автомат и палили дальше. Боевики стреляли, но сумбурно и крайне неэффективно – пули выли где-то «лесом», ломали ветки, обтрясали хвою с еловых лап. Он споткнулся уже на излете, когда до чащи оставались считаные метры, – но не растерялся и остаток пути катился, как выпавшая из поленницы чурка. Вкатился в лес, подмяв какую-то жесткую поросль, взлетел на бугорок, взмыл, словно на трамплине, жестко приземлившись в покатой ложбинке, усыпанной хвойными иголками. Быстро очнулся: успеем еще понежиться и постонать. А вокруг – такое милое доброе ретро: Даша дрожала как осиновый лист. Рвался на волю и мычал гениальный профессор всех времен и народов… Крамер сполз к основанию толстокожей сосны и энергично передвигался по-пластунски – а ему навстречу, закусив язычок, ползла чумазая, как поросенок, Ольга, таща и костыль, и «узи» – и весь бинт на ноге пропитался кровью…

– Бинго! – восторженно орал Никита, окопавшийся за сучковатым поваленным деревом. – Он снова с нами! Эй, народ, уходите, я их задержу!

Глеб схватил за шиворот Дашу, но она вдруг вывернулась и злобно проорала ему в лицо:

– Не трогайте, сама побегу!

Он пожал плечами: дело хозяйское. Схватил за шиворот Ландсберга, отвесив для приличия зычную плюху. Заметил краем глаза, как Даша, озираясь, уже пробирается между лапами елей, Крамер взваливает на горбушку Ольгу – отличное решение (может, ему и профессора на шею посадить?), а Никита за пеньком перезаряжает штурмовую винтовку и ловит мишень в прорезь прицела с таким усердием, что не замечает, как язык отваливается от головы…

Никита догнал их метров через сто – он топал, как слон, сотрясал пространство витиеватыми «культурными» выражениями, вполне доказывающими, что в нашей стране можно прожить и без мата. Тропинок в этом лесу, к сожалению, не было (кто бы их топтал?), и возникало настораживающее чувство, что группа россиян – первые люди на этом острове за последние десять или двадцать тысяч лет. Хищные еловые ветки лезли в глаза, деревья смыкались лапами, прорываться сквозь жесткую хвою приходилось с боем. Мягкий мох как-то подозрительно прогибался под ногами, паутина оплетала лица, гнилые коряжины и паданцы норовили переломать ноги. Пот хлестал с людей ведрами.

– Ты их всех убил, Никита? – с надеждой спросил Крамер, со скрипом поворачивая голову.

– Никого не убил, – признался как на духу молодой офицер – он выворачивал руку, пытаясь дотянуться до спины, – видимо, хвоя навалилась за шиворот. – Другая у меня была задача, Юрка, – не убить, а задержать. Считайте, что на минутку-другую я их задержал.

– Сколько же их осталось?

– По ходу, девять… – простонала с загривка Крамера подпрыгивающая Ольга (и снова белая лошадь верхом на принце?). – Не считая тех, что остались на катере… если там кто-то остался на катере…

– И вся толпа, между прочим, топает за нами. – Никита привстал и поводил носом, а потом гусиными прыжками догнал товарищей. – Может, засаду им устроим?

– Да хрен им тут устроишь – в этом волшебном лесу… – ворчал Крамер. – Сам в свою засаду попадешь, да еще и ноги переломаешь… Нужно их выманить на открытое место, а потом хорошенько подумать…

– А где ты думать собрался, мыслитель?

Лес оборвался внезапно – они не поверили своим глазам, когда за шапками елей что-то забрезжило… и распахнулось темнеющее небо, донесся приглушенный рокот прибоя! Этот остров был вытянут с севера на юг, представляя что-то вроде неровного эллипса. Пришельцу с запада он казался внушительной частью суши, но стоило его пересечь в восточном направлении – как от острова ничего не оставалось!.. А они ведь прошли не более пятисот метров! Но до моря еще было далеко. Береговое пространство было сплошь усеяно скалами. Они громоздились повсюду – суровые, убедительные, обросшие мхом, не такие замысловатые и забавные, как в южных широтах, – при взгляде на них ощутимо чувствовалась северная твердь. Зубастые клыки вздымались на высоту трех-четырех метров, между ними оставались узкие бреши, из которых произрастала куцая растительность, там валялись обломки камней, отвалившиеся от скал фрагменты.

– Пошли, пошли… – торопил Глеб и принялся первым спускаться в низину, волоча за собой полуобморочного профессора.

Решать надо было немедленно, пока оставалась фора – одна-две минуты. Он вертел головой, выискивая что-нибудь похожее на укрытие. Провалы, расщелины, опутанные мягким вереском и пахучим можжевельником. Яма с обрывистыми краями. Монолитная скала – как будто вздыбленная, порванная в нижней части – образовалась ощеренная пасть между монолитом и каменистой почвой, сантиметров семьдесят в высоту… Он кинулся к скале, встал на корточки, сунул нос в черноту – никто не откусил, и такое ощущение, что в эту пасть можно с успехом затолкать несколько взрослых человек…

– Залезаем и ни о чем не спрашиваем, – отрезал он. – И чтобы ноги не торчали.

– Так уж ни о чем не спрашивать? – начал возмущаться Никита.

– Я сказал! – рыкнул Глеб. – Нет, без шуток, мужики, – перешел он на миролюбивый тон. – Все понятно, мы устали, мы охренели от всего, что случилось в этот веселый день, и я охренел и устал не меньше вашего. Но толпой партизанить против этих ублюдков я вам не позволю. Постараюсь справиться в одиночку. Если не справлюсь, будете добивать их сами. Полезайте в щель, и чтобы ни звука.

– Но нас же найдут здесь, – кочевряжился Никита.

– Не найдут, я оттяну их на себя. А если найдут… Ну что ж, мужики, с нами силы света, отбивайтесь до последней капли крови… – Он подмигнул товарищам, хищно осклабился, потрепал их по плечам и стал карабкаться на камни.

Он уходил все дальше, перебирался с глыбы на глыбу, чувствовал, как от волнения учащается пульс, кружится голова, дикая усталость гнет к земле. Он отдалился метров на шестьдесят, забрался на покатую скалу, убедился, что с обратной стороны можно спрыгнуть без увечий и раствориться в каменном царстве, занял позицию, спрятавшись за выступом. Он шел практически порожняком. За спиной автомат для подводных «занятий» – с полным магазином на тридцать патронов, в руках штурмовая «М-16», три рожка в подсумке за поясом, затянутым поверх «цивильной» куртки. Эти резинщики еще не угнездились! Он наблюдал с высоты, кусая локти от злости, как Никита и Крамер пинками утрамбовывают в нору профессора. Ни разу не было жалко этого подонка, а тут завозилось что-то в груди – уж лучше пристрелить человека, чем заставлять так мучиться. Впрочем, парней можно понять, натерпелись, потеряли товарищей по вине этого шибко талантливого недочеловека… Даша скулила от страха – она обожала это делать при первой же возможности, – то ли под дурочку косила, то ли не могла взять в толк, чего от нее хотят. И ее утрамбовали, Ольга залезла самостоятельно, хотя Крамер всячески и предлагал свои услуги, а Никита при этом деликатно отворачивался и ухмылялся в кулак. Забрались, слава богу! И не надо быть гениальным сыщиком с лупой, чтобы понять, что под скалой топталась небольшая толпа…

У них действительно имелась фора в две минуты! Противник уже не лез на рожон, разобравшись, с кем имеет дело. Он передвигался по острову осторожно, выверяя каждый шаг. С выбранной позиции хорошо просматривался участок леса, из которого спецназовцы вышли к скалам. Ветра не было, и все же качались еловые лапы, дрожь гуляла по соседним. Прошуршало что-то в высокой траве, распростерлось за деревом. Выбралась шапка на палке, покачалась, привлекая внимание. Глеб не удержался от усмешки – профессионализм высокой пробы…

Двое выползли из леса и залегли в траве на краю спуска, стали осматриваться – обнаружили следы на откосе, обрадовались… К ним примкнули еще двое. Судя по количеству шевелящихся веток в лесу, вся компания в количестве девяти штыков была в сборе. Разделиться и взять спецназовцев в клещи им было как-то стремно. Через пару минут люди в буро-мышиной униформе уже вступали в скалы, настороженно озираясь и тыча стволами во все стороны. Старший отряда замыкал колонну – белый мужчина под сорок, с квадратной челюстью, импозантной недельной щетиной, – он назойливо напоминал геолога из американского Анкориджа или, например, российского Жиганска. Он злобно шипел на своих подчиненных, потрясал крупнокалиберной вороненой «береттой». Цепочка двуногих медленно втягивалась в каменные лабиринты. Первые двое прошли мимо черной норы, в которой сидели товарищи и «примкнувшие». Глеб представил, какого усилия стоило Крамеру и Никите не ударить по ногам. За ними протащились еще двое. Пятый заметил нору, но не придал ей значения. Шестой поднял с земли камешек, нагнулся и запустил его внутрь. Прислушался – вроде чиркнуло по стене. Он что-то бросил через плечо седьмому – тот ухмыльнулся перекошенной ухмылкой, покачал головой: мол, если бы всё в жизни было так просто… Но старший что-то приказал ему, и боевик, который прошел мимо, был вынужден вернуться. Он положил автомат на землю, кряхтя, нагнулся…

Мишенью был старший в команде. Но, к величайшей досаде, его закрыл плечистый тип, что двигался перед ним. А ждать, пока он уйдет с линии огня, было некогда. Глеб нажал на спуск. Винтовка выплюнула короткую очередь – звонкое эхо покатилось по скалам. Одна из пуль нашла свою мишень – голову. Боевик повалился, как надломленный столб. И всё – идея осмотреть подозрительную нору уже была не актуальной! Орал и выражался скучными «факами» командир отряда, ныряя за ближайший камень, залегали и разбегались подчиненные, беспорядочно паля по сторонам. Глеб «нажал и удержал» и ждал, пока оскудеет «рука дающая». Она оскудела через три секунды, и своего он добился – враги заметили стрелка! Стали дружно вопить, пули замолотили по скале, которой от этой ярости было ни холодно ни жарко. А Глеб набрал воздуха в легкие и исторг душераздирающий вопль – прослушав который его оппоненты могли проникнуться мыслью, что они кого-то подстрелили. Для пущего эффекта Глеб столкнул со скалы приличную трехпудовую каменюку, и она покатилась, создавая много шума из ничего. После этого он тихо слез с обратной стороны, нырнул в заранее подмеченную щель и припустил к зубцам небольшого кряжа, возвышающегося над морем…

Голова в критической ситуации работала как компьютер, просчитывала события на несколько ходов. Он знал, где будет находиться в ближайшие минуты, и примерно представлял, где окажется противник, ведомый по ложному следу. Он лежал, распластавшись, на вершине зубчатого кряжа, испытывая тесноту и неудобства, и терпеливо ждал, когда под ним начнет накапливаться пока еще живая сила противника. Он был убежден, что после бессмысленных блужданий по окрестностям эти дезориентированные черти соберутся в этой чаше с покатыми краями и полезут в седловину, через которую имелся проход к морю. Он рассчитал всё точно! Покатился камешек. В просвете между наклонными глыбами образовалось непрозрачное тело, настороженно поводило ушами и выбралось из каменного мрака, прижалось к скале, на которой сидел «наблюдатель». Просочился еще один, и оба задрали головы. Глеб отпрянул – он лежал, уткнувшись в камень, набирался терпения, уговаривал себя, что ему совершенно некуда спешить.

Когда он рискнул высунуться, боевики размножились, их стало четверо, и вся компания вела приглушенную перепалку. Чиркнула щебенка, люди вскинули автоматы и злобно зашикали: по стеночке пробирались еще трое. Самым последним нарисовался главарь шайки – со свежей царапиной на носу, отнюдь не подобревший за последние двадцать минут. Он что-то злобно выговаривал своим подчиненным, тыкал пальцем в циферблат наручных часов, а те стояли с опущенными головами и безропотно внимали. Самое логичное, что могли сделать эти люди в преддверии приближающейся ночи, – отказаться от погони, вернуться без дополнительных потерь на катер, перекантоваться ночку, а утром терпеливо дожидаться подкрепления, которое, без сомнения, назревало.

Но командир, руководствуясь жесткими инструкциями, не мог позволить себе поступать логично. Он повел людей к заваленному острыми камнями проходу между скалами – туда, где рокотал прибой и воздух был напоен йодистыми ароматами. Не любил Глеб стрелять людям в спину, да и выбранная позиция не соответствовала тактическим критериям. Затекло плечо, он машинально его размял – и ахнул, когда сорвался и покатился в пропасть камень! Дрожь прошла по уходящей цепочке – она порвалась, распалась на фрагменты. Заорал замыкающий, тыча в него пальцем – исказилось лицо, зацвело, зарябило пятнами. ПРЕДЧУВСТВИЕ – жирным образом выступило на физиономии. И в общем-то не без причины – Глеб стрелял ожесточенно, самозабвенно, изгнав из головы сомнения и дурь. Он стоял на коленях, прижав приклад к плечу, видел, как мечутся внизу фигурки людей, орут, падают… Хаотичный ответный огонь, он поздно сообразил, что тоже становится мишенью, пуля ударила по штурмовой винтовке, выбила из рук, она куда-то покатилась. Ладони вспыхнули, словно он опустил их в расплавленный металл! Он отшатнулся, машинально отмечая, что положил троих, причем положил качественно – судя по обилию крови на телах. Салют в его честь был, конечно, знатный. Пули кромсали бездушный камень, выли, уносясь в небо. Он расплющился на вершине скалы, крошка скрипела на зубах, и приходило отчетливое понимание: вот теперь он эту публику разозлил! Позиция незавидная, имеется лишь узкий проход к морю, там повсюду скалы, их не обойти, не объехать, и нет никаких тропок… И старший поредевшей группы – а он, к сожалению, был жив и здравствовал – сообразил, что имеется реальная возможность прищучить живучего спецназовца, стал орать, чтобы все бежали за ним, он точно знает, что нужно делать! Обойдут скалу, навалятся на практически безоружного!

Глеб сползал с зубастой возвышенности, выискивал выступы в скале, цеплялся за пучки можжевельника – которым было безразлично, где расти. Метра полтора оставалось до клочка каменистой почвы, усыпанной мелкими камнями, – он повис, опоры под ногами не было. Рвались жилы, скрипели суставы. Делать нечего – за скалой уже топала обозленная команда, орал, подгоняя нерадивых подчиненных, главарь. Он разжал руки – свалился неудачно, порвав кожу на коленях, боль резанула такая, словно топором отсекли коленные суставы. Несколько мгновений он барахтался в прострации, потом занервничал, начал совершать какие-то движения – по большей части бессмысленные. Потащился на карачках к морю – а за спиной уже перекликались люди! – поднялся, побежал, сопротивляясь обезоруживающей боли. Он протискивался между камнями, которые становились мощнее, вырастали в высоту, теснились на подступах к морю. Все сильнее рокотал прибой, ветер ворошил слипшиеся волосы. Он обогнул распавшийся на половинки мощный гранитный клык и вывалился к воде…

Это было довольно странное место. Маленькая бухта – и ни клочка земли на берегу, сплошные камни. Узкая площадка у воды из двух состыкованных пористых глыб. Вход в бухту со стороны моря преграждали каменистые островки, волны разбивались о них, и волнения в бухте практически не ощущалось, только легкая рябь. Прибыли, товарищ капитан третьего ранга… Погоня уже висела на хвосте, уже корячилась старуха с косой из пяти стволов. Не сказать, что он был совсем уж безоружный – двухсредный автомат находился при нем, но, как бы ни хвалились его конструкторы, это было не лучшее оружие для ведения боевых действий на суше. Долго не продержится. А вот под водой… Время на раздумья истекало. Он бросил под ноги автомат, начал сбрасывать одежду – пояс с подсумком, куртку, стащил пуловер с плеча простого японского работяги, тесные ботинки, судорожно рвал застежку на брюках, которая очень кстати решила объявить забастовку… Он умел распоряжаться временем, знал ему счет – оставалось шесть секунд… четыре… две… И когда кучка разъяренных особей мужского пола с автоматами наперевес полезла из-за расколотого клыка, обнаженный мужчина с автоматом нелепой конфигурации и в смешных трусах с бахромой уже уходил под воду…

Пятеро вырвались к воде, ругаясь, как американские портовые грузчики, топтались по кучке одежды, сиротливо обретающейся в двух шагах от моря. Их бешенству не было предела! Они столпились на краю скалы и стали остервенело насыщать воду свинцом! А Глеб уже хватался за неровности скалы, подступающей к берегу, – она была отвесной, как крепостная стена, только Богу известно, какая тут глубина. Он прижимался к скользкой поверхности, смотрел через плечо, как воду штрихуют росчерки металлических комочков, опускался ниже и отчаянно молился, чтобы кому-нибудь из этой компании не пришло в голову подступить к краю висящей над морем скалы, расположить ствол вертикально и завершить коряво начатое… И тут он, к дикому восторгу, обнаружил, что у заваленного окатышами дна образуется ниша – что-то вроде природного алькова, куда он энергично и подался. Забился в щель, скорчился, как раненый паучок, недоверчиво смотрел, как рядом с носом разражается вертикальный дождь из пуль…

Запас патронов у военизированной публики был не вечен. Они прекратили стрельбу, повинуясь раздраженному окрику. Глеб выплывал из ниши, стараясь не пускать пузыри. Поджал ноги, одной рукой он держался за скалу, другой стаскивал со спины штатное оружие боевых пловцов. Переместил затвор, отправляя патрон в патронник. Дальнейшие его действия выглядели как-то странно. Он отдалился от ниши в скале на несколько метров, хватаясь за окатыши на дне, перевернулся на спину, зажав приклад под мышкой. Раздвинул ноги, отвел свободную руку, начал совершать плавные покачивания, чтобы сохранить баланс при всплытии. У электрического ската насмотрелся? Он медленно всплывал, волнуясь, как на первом экзамене, чувствуя, что кислорода в легких уже в обрез. Только не дергаться, без лишних движений, способных послужить причиной коллапса…

Уже различались через толщи воды низко висящие тучи. Смеркалось, но видимость в природе пока сохранялась. Словно на фотобумаге, погруженной в проявитель, смутно прорисовывались скалы, нависшие над бухтой, размытые очертания склонившихся над водой фигур. Боевики не расходились, всматривались в воду, не теряя надежды получить информацию о преследуемом объекте. Пока не стреляли. «Вот и не стреляйте! – мысленно молил Глеб. – Подстрелите же на фиг!» Он продолжал всплывать, волнуясь, как ребенок, – очертания скал и людей становились отчетливее, понятнее. Физиономии, как в искривленном зеркале, – перекошенные, страдающие забавными диспропорциями. Но вот они зашевелились, пришли в движение, он различал глухие вскрики – люди обнаружили, что из пучины, кажется, что-то всплывает. Хватит! Им ничто не мешает пострелять для перестраховки! Он заработал ногами, свободной рукой и, когда до поверхности осталось метра полтора, открыл огонь из автомата! Сжал цевье левой рукой, чтобы оружие не увело, туго сжимал приклад под мышкой, давил на курок, стараясь целиться, а балансировал при помощи ног, что было полной клоунадой…

В этом было что-то идиотское, абсурдное – из воды в склонившихся людей летели пули! А автомату было безразлично, в каких условиях работать. «Вода – вода», «вода – воздух»… Боевики валились как подкошенные, тряслись, обливались кровью. Он выпустил весь магазин, всплыл, хватая воздух, готовясь делать «подъем-переворот», если в округе остался кто-то, способный держать оружие. Теоретически он мог успеть погрузиться. Но никто не стрелял! Не может быть! Неужели получилось?! Не веря своему тихому счастью, он сильными гребками подплыл к берегу, выбросил на камни пустой автомат, выбрался сам – с шумом, брызгами, схватил валяющийся под ногами «М-4», отпрыгнул, присел на корточки, начал отслеживать любое движение, чтобы отправить в ту сторону пулю…

На узком пятачке между морем и скалами валялись три окровавленных неподвижных тела. Скуластый, практически безволосый мужчина с раскосыми выпуклыми глазами – похоже, бабушку или прабабушку этого типа однажды в свой вигвам пригласил индеец. Мулат с разбитой челюстью и оторванным носом – в глазах застыло всеядное любопытство. А любопытной Варваре, между прочим… Третьим был руководитель «боевого звена» – суровый мужик с импозантной щетиной. Две пули в грудь – очевидно, достаточно. Он даже после смерти что-то орал, скаля идеальные фарфоровые зубы… К расколотой скале тянулась кровавая дорожка (практически ковровая). При этом она с двух сторон обтекала скалу, и в памяти возник известный эпизод из фильма «Самогонщики», когда Никулин как-то странно объехал на лыжах дерево. Он снова покосился на мертвое царство – три тела, четыре автомата, плюс тот, что находился при нем. Но все равно не стоило расслабляться.

Он на цыпочках добежал до скалы, осторожно высунулся. Так и есть. Двое раненых пытались уползти. Каша в головах, можно посочувствовать. Пули сбили их с ног, оба выронили оружие, одного отбросило к скале (судя по кровавым отпечаткам), другой упал головой на камень. Эти двое просто перестали думать от боли. Один пытался ползти, подтягиваясь на руках – ноги были перебиты, из живота толчками выходила желто-красная, липнущая к камням субстанция. Он был не жилец, проволокся метра полтора и затих. У второго была разбита голова, и пуля навылет прошла через плечо. Он передвигался, согнувшись, хватаясь за обломки скал, с него ручьями стекала кровь. Силы оставляли вояку, он опустился на колени, сделал передышку. Голова была низко опущена. Глебу стало неловко. Перевязать бы надо человека. Или добить. Куда ему с ним? Но он еще не дошел до такого состояния, чтобы расстреливать безоружных и раненых, – оттого и растерялся. Он медленно подошел, постоял, опустив автомат. Раненый почувствовал, что рядом кто-то есть. Он обреченно вздохнул, повернул голову. Обычный тридцатилетний мужчина. На улице пройдешь мимо такого – даже не почешешься. У него дрожала левая сторона лица, а правую почти полностью залила кровь. Черепная кость выше лба была размозжена «острым каменным предметом», и оттуда сочилась кровь. В принципе, оба ранения были не смертельные. Судя по умоляющим глазам, он умирать не собирался, все происходящее казалось каким-то нереальным глупым сном.

– Не стреляйте… – прошептал мужчина. – Иисусом заклинаю, не стреляйте…

– Да не буду я в тебя стрелять, дружище, успокойся, – уверил Глеб. – Давай я помогу тебе сесть, сейчас придумаем, чем тебя перевязать, а потом немного побеседуем, договорились?

– Да, конечно, я не возражаю… – шамкал боевик. – Я всё вам расскажу, только не стреляйте…

Глеб обхватил его за правое плечо и начал разворачивать спиной к скале. Парень стонал, закатывал глаза. Он кое-как его усадил, пристроил простреленную левую руку, потянулся за второй, которая оставалась вывернутой за спиной.

– Как тебя зовут, горе луковое?

– Брэндон… – Он еле говорил, слюна сочилась с губ, он не мог ее сглотнуть. – Брэндон Николс…

И чуть не купился! Вывернутая рука уже выбиралась из-за спины, парень напрягся от боли… и вдруг блеснул коварный маячок в глазах! Неловкое движение на выдохе, и нож, спрятанный в правой руке, чуть не пропорол Глебу живот! Он отшатнулся, лишь в последний миг сообразив, что с этим парнем что-то неладно. А тот, потерпев фиаско, взвыл от разочарования… и вдруг с силой оттолкнул Глеба от себя! Тот еще не опомнился, позволил себя провести, повалился на спину, автомат отлетел в сторону. Сил подняться у боевика не оставалось, он бросился на врага из сидячего положения, умудрившись оттолкнуться пятками. Ревущий, с оскаленным ртом, занося нож – он уже валился на Глеба, чтобы начать кромсать его клинком… но Глеб согнул ногу в колене и выставил перед собой! Боевик натолкнулся грудью на преграду, огонек сомнения заблестел в глазах. Глеб с силой отшвырнул его от себя, тот отлетел, как пушинка, треснулся затылком о скалу…

Он поднялся, проклиная себя за излишнюю доверчивость, поднял автомат. Пострадавший шевелился, блуждали затуманенные очи. Он разглядел ствол, направленный в голову, нашел в себе силы прошептать:

– Не стреляйте, пожалуйста…

– Издеваешься? – возмутился Глеб. – Тебе попытку дали? Дали? И как ты ей воспользовался? Так что извини, второй попытки не дам. И совесть не будет мучить, что пристрелил безоружного. В общем, бывай, дружище Брэндон Николс, не унывай там…

Он выстрелил в лоб, чтобы не мучился. После этого силы оставили майора спецназа, он опустился на камень, завалился, закрыл глаза… Когда он очнулся, уже стемнело, видимость сохранялась весьма условная. Он обнаружил, что лежит почти голый, в приятной, но уже попахивающей компании, и основательно замерз. Он лунатиком бродил по побережью, натыкаясь на острые камни. Отыскал свою одежду – по ней хорошенько потоптались, стал натягивать, стараясь ничего не перепутать и облачаться в правильной последовательности. По мере одевания он несколько раз терял сознание, прислонялся к холодному камню, глубоко дышал, возвращался к жизни. Ботинки превращались в каторжные колодки – «эксплуатировать» их было бессмысленно. Он стащил с ближайшего покойника добротные бутсы, сунул в них ноги, стало тепло и уютно. Взгромоздил за спину ударно отстрелявшийся двухсредный автомат, на плечо повесил «М-4», отряхнулся, пошел…

Он не помнил, как перебирался через каменные изваяния и россыпи и какой из ангелов-хранителей прокладывал ему дорогу. Можно было шуметь – и он шумел. Свистел порывистый ветер, несколько раз в прорехах между рваными тучами проглядывала луна. Две тени метнулись к шатающемуся человеку, урча от радости, повалили на землю, стали мять, ощупывать – словно у него имелось при себе что-то ценное.

– Мужики, не надо, щекотно… – стонал он. – Всё в порядке, не ранен, не убит, не пил, просто устал я чего-то…

– Ну, ты даешь, командир… – бормотал с благоговением Крамер. – Ну, ты даешь… А мы тут слышали стрельбу – ну, думаем, все, допрыгался наш старший по званию, решил уйти с музыкой…

– А где наши недруги, Глеб? – тряс его Никита. – Мы тут тропу перекрыли, решили, что если пойдут обратно, то мы за тебя отомстим. А их всё нет, зато ты так эффектно возник…

– Подружился я с нашими недругами, мужики… – шептал Глеб, чувствуя, как неудержимо проваливается в сон.

– Со всеми? – ужаснулись они почти хором.

– Со всеми…

– И нам ни одного не оставил? – сокрушался Никита. – Ну, жесткач, командир, ну, жесткач, просто слов нет… А у нас, знаешь ли, все тоскливо, монотонно. Дашу и Ландсберга положили в разных концах пещеры, на всякий случай. Вроде спят, Ольга тоже спит. Ты отвлек их от этой норы, считай, что оценили. Ландсберг тут номера выделывал – так мычал, что даже кляп выплюнул. В туалет ему, видите ли, приспичило. Не может он десять часов прожить без туалета. Другие могут, а он не может. Ну, зачем нам эта вонь? Вытащили гада, развязали, затолкали за камень, чтобы сделал там свои дела. Сделать-то он их сделал, да после этого как рванул! Мы за этим пострелом еле поспели… Ну, отпинали, конечно, не без этого. Дарья Алексеевна слезно умоляла не мучить засранца – можно подумать, это мы его мучаем, а не он нас. Слушай, Глеб Андреевич, прости, если сможешь, за вопрос, но что мы делать теперь будем? Плохих парней на острове не осталось, разве только те, что в катере, но нам сдается, что их оттуда теперь и бесплатным гамбургером не выманишь…

– До утра будем ждать… – бормотал, погружаясь в сон, Глеб. – Ночью все равно никакие дела не делаются, хватит уже… Утром побредем на разведку… если сможем… Мужики, будьте людьми, оттащите меня в пещеру, сил моих больше нет…

Видимо, оттащили, поскольку именно в пещере он и очнулся спустя энное время. За «бортом» хлестал ливень, царила мутная серость. Кричали люди, кто-то стонал! Поначалу он решил, что это логическое продолжение сна (примерно похожее и снилось), но что-то подсказало, что он уже проснулся. Болело решительно ВСЁ. Он подскочил, осоловевший, взъерошенный, – и с размаху треснулся лбом о низкий потолок пещеры – он совершенно забыл, что здесь высота не больше метра! Искры полетели из глаз, как из точильного круга. Он рухнул обратно – и снова завозился, когда снаружи повторился отчаянный крик. Он нащупал автомат, осмотрелся – кроме него, в пещере никого. Ну, что там опять?! Сколько можно?! Он выкатился наружу с горящей, раскалывающейся на куски головой. Не сказать, что за ночь он удачно отдохнул – суставы ломило страшно, ноги были ватными и пустыми. Он промок в одно мгновение – черная туча, зависшая над островом, низвергала водопады. К черту дождь! Он принялся очумело озираться. В двух шагах от него корчилась от боли Ольга. Ее раненая нога была угрожающе подвернута, кровь пропитывала свежие бинты. Ее мордашка – и без того едва ли способная войти в топ самых очаровательных мордашек России – была искажена до неузнаваемости.

– Что с вами, Оленька? – бросился он к ней.

– Не лезьте, Глеб… – прохрипела женщина. – Сама справлюсь, я сильная… Помогите лучше своим друзьям – они отправились догонять…

– Кого?! – Он исполнялся самыми скверными предчувствиями.

– А вы догадайтесь… – Она злобно расхохоталась. – Эту профурсетку и профессора Ландсберга специально положили друг от друга подальше, и все же они как-то спелись, выбрались, сбежали! Хорошо, что Юрий вовремя проснулся, я тоже пыталась схватить профессора за ногу, он выволок меня на буксире, а эта тварь пнула по ноге… Господи, Глеб, бегите скорее, это случилось минуту назад…

Он бросился с низкого старта – повело куда-то в сторону, с ориентацией пока еще проблемы… Ударился плечом о скалу, взвыл от сокрушающей боли. Заковылял куда-то на ощупь под проливным дождем, обогнул двухметровую глыбу – и чуть не протаранил Крамера! Свалился на колени, прохрипел испуганно:

– Ты жив?!

– В том и проблема… – стонал Крамер. Он сидел на коленях, качаясь, как неваляшка, держался за голову, и из-под пальцев вытекала кровь, мгновенно смываемая дождем. Он таращился бессмысленным взглядом в пространство. – Глеб, мы лопухнулись… – мямлил Крамер. – Ума не приложу, как это случилось… Ольга пыталась их задержать – не вышло, потом я побежал – а этот упырь из-за скалы на меня бросился, камнем по башке дал, череп разбил… Глеб, он сегодня дьявол какой-то, и что на него нашло…

– Никита где? – проорал Глеб.

– А он уже после меня выскочил, погнался за ними… надеюсь, продолжает преследование… Догоните их, Глеб, – если они успеют добежать до пляжа, а с катера их прикроет пулеметчик, нам хреново будет…

«А почему нам, собственно, будет хреново? – со злостью думал Глеб, вставая на подгибающиеся ноги. – Какое мы получили задание от командования? Разве хоть раз в нем фигурировало слово «Ландсберг»? Да к черту этого Ландсберга!» Он бросился бежать – словно плыл по мутной пелене, разгребая потоки воды, хлещущие с неба, – спотыкался, падал, но автомат не уронил. Он уже взбирался на склон, за которым начинался хвойник, когда наверху раздались отчаянные крики, глухие звуки ударов… Глеб в растерянности попятился – на него из марева ливня катились булыжники, сыпались мелкие камни – и падало что-то большое, невразумительное, матерящееся! Он не успел отпрыгнуть – и Никита, кубарем катящийся со склона, сбил его с ног, хорошо, хоть не причинил дополнительных увечий. Следом за Никитой скатился автомат. Не возникни на пути у товарища живая преграда, он бы точно раздубасился об скалу! Он задыхался от боли, корчился в грязи, держался за ногу, с которой, похоже, возникли проблемы.

– Глеб, он мне ногу, кажется, сломал… – жалобно ныл Никита, протирая вертящейся задницей яму в грунте. – Сука, как толкнет меня… а за этим дождищем ведь не видно ни хрена… Уй, как больно… Слушай, этот гений сегодня точно не в себе, это демон какой-то, его не остановить… А девица с ним рванула, вот дура…

– Ты в порядке, передвигаться сможешь?

– Да беги уже, – простонал Никита. – Не во мне проблема, я как-нибудь доковыляю… Догони их, Глеб, только осторожно, ты один пока не вступил в наше общество мертвых калек… Они, наверное, к пляжу побежали, там тропинка протоптана, не заблудишься…

Голова пылала от яростного гнева. Как же так?! Когда все кончилось, отгремели бои, враг разбит и уничтожен – является на белый свет вселенское западло!!! Он рычал, как трактор, карабкаясь на склон. А ведь действительно ни хрена не видно! Прилети по голове поленом – даже не поймет! Он грузно перепрыгнул в траву, перекатился. Напрасные меры – эти двое давно ушли! Он метался по опушке, матерясь налево и направо, еле разглядел раздавленный кустарник, символизирующий начало тропы. Он брел, проваливаясь по щиколотки в грязь, – дьявол, ведь еще вчера здесь было идеально сухо! Тропа действительно имелась. После того как прошли спецназовцы, на ней еще топтались девять ныне мертвых лбов. Но мох и земля раскисли от дождя – неужели всю ночь полоскало? Тропа превратилась в вязкое месиво, и на ней четко отпечатались следы двух человек, они прошли минуту назад! В нормальном состоянии он догнал бы их еще в лесу, надавал бы пенделей и отволок обратно, но после насыщенных суток, под впечатлением пылающего синяка на лбу… Он передвигался как инвалид, хватаясь за стволы деревьев, падая от ударов упругих еловых лап. Копошился в грязи, вставал, тащился дальше, с трудом различая дорогу перед собой…

Он догадывался, что беглецы испытывают схожие трудности, и это не давало окончательно расклеиться. Он ковылял на чугунных ногах, выдирал ступни из грязи, переводил дыхание на коротких привалах – и даже не знал, как радоваться, когда впереди замаячил просвет…

Глаза бы не видели этой картины! А дождь, не собирающийся смолкать, лишь добавлял в нее пессимистичных красок. Голое пространство западной оконечности острова, отличное местечко для ветров и пуль. За рябящей пеленой возвышалась тушка контейнеровоза. По курсу – пляж, травянистые островки среди песчаных «дюн», волны не самых критических размеров с утробным гулом выкатывались на берег. Метрах в двухстах от полосы прибоя покачивался катер – ну, куда уж без него! А две нечеткие, словно размазанные по бумаге фигуры, которые он безуспешно преследовал, уже перевалились через косогор и выбегали к пляжу. Ландсберг – длинный, всклокоченный, сутулый – кое-как передвигался, его поддерживала женщина, она махала рукой и что-то зазывающе кричала. Глеб изумился, он не знал, что у Даши такой сильный и звонкий голос. По палубе катера кто-то пробежал, громко топая, – звуки отлично разносились по воде. Было слышно, как взревел мотор, затарахтел, заработал. Глеб ужаснулся, потемнело в глазах – они отправляют на берег резиновую лодку с мотором! Заревел благим матом от отчаяния, бросился вперед, но ноги увязали – теперь уже в чавкающей траве, обрастали каторжными колодками, не слушались.

– Стоять, мерзавцы… – хрипел он, но сомнительно, чтобы кто-то его слышал. И толку? Он не одолел тот самый косогор, за которым вчера вечером устраивал дорогим гостям радушный прием. Ноги переплелись, он запнулся о свою же амбразуру – и с воплем невыразимого разочарования повалился носом в раскисшую землю! Содержимое черепа от души тряхнуло, он не мог подняться – он ведь не стальной и даже не деревянный! В ушах звенело, и нарастал треск лодочного мотора! Люди кричали в несколько глоток – и не просто так кричали, а кричали с радостью!

Он сообразил, что бежать дальше в любом случае не стоит. Доковыляет до пляжа – его изрешетят пулями. Он перевалился обратно за бугор, улегся на живот, подтянул к себе автомат и начал успокаиваться. Считал до десяти… За спиной послышалось чавканье, прерывистый сип, и рядом с Глебом плюхнулся на бруствер Крамер – бледный, злой, как тысяча чертей. Он продолжал держаться за голову, из-под которой просачивалась кровь.

– Ты? – изумился Глеб. – Догнал-таки?

– А в чем практическая польза? – выплюнул Крамер. – У меня, может, шок, оттого и шел. А как пройдет, так помру же, блин, от всего этого…

– Вместе помрем, – пообещал Глеб. – Еще и Никиту с собой прихватим.

Положение складывалось паническое. Как минимум трое плохих парней продолжали здравствовать и радоваться. Было видно сквозь завесу дождя, как в носовой части катера возится у своей турели пулеметчик. Надувная лодка, оснащенная мотором, уже прошла половину расстояния и приближалась к берегу. В лодке находились двое. А беглецы уже давно пробежали мимо разбросанных по пляжу трупов – их никто не удосужился убрать – и тоже приближались к полосе прибоя. Даша махала рукой, тащила за рукав профессора, а тот уже ломался, трещал, но пока еще не падал. Лодка подходила к берегу – сидящий на корме заглушил мотор. Второй приготовился десантироваться, взялся за борта.

– Уйдет же, тварь… – шептал Глеб, не зная, как поступить. Соблазн припасть к прицелу и перестрелять всю компанию был огромным! А беглецы уже брели по воде, волны захлестывали лодыжки – к ним приближалась лодка, – еще немного…

– Уйдет же, ей-богу, уйдет… – изнывал Глеб, мостясь к прицелу – то припадал к нему, то отшатывался, часто моргал.

А у мужчины, сидящего на носу резиновой лодки, тоже кончалось терпение. Он выпрыгнул в воду, брел по пояс, протягивая профессору руку. Даша устремилась вперед, поволокла за собой Ландсберга.

– Ну, точно уйдет… – молил он убитым голосом, вновь отыскивая в прицеле долговязого профессора и вновь не решаясь поставить точку.

– Ты прямо как Глеб Жеглов, – уважительно, но с нотками иронии заметил Крамер. – Тот тоже не сразу решился Левченко пристрелить… – И вздрогнул, когда над ухом грянул одиночный выстрел и отстрелянная гильза ударила по носу.

Профессор Ландсберг шатнулся, как-то досадливо всплеснул руками. Постоял немного, словно размышляя, что же дальше нужно делать в такой ситуации. Потом подкосились ноги, он рухнул на колени – и Даша не удержала его, отшатнулась. Он повалился лицом в воду. А она, оторопев, смотрела на него, не двигалась. Подбежал человек с резиновой лодки, перевернул упавшего на спину.

Очнулся пулеметчик на палубе – разразился беспорядочной огненной бранью! Пули свистели над головами, вскапывали косогор, в котором свинца уже было столько, что хоть в металлолом сдавай. Того и ждали – отползли. И вдруг пулеметчик заткнулся – внезапно, на «полуслове», и через буйство стихии донеслась отчаянная ругань – то ли затвор заклинило, то ли патроны кончились…

А Даша, осознав, что случилось самое страшное, рухнула на колени, вцепилась в лежащего перед ней человека, затрясла его и завопила так, что все услышали и похолодели:

– Па-аапа!!!

Ей-богу, стало зябко и неуютно. Они переглянулись с Крамером и не придумали, что сказать. Крамер сглотнул, поежился. Так вот откуда все берется, куда течет и где пропадает… Густая краска подступила к ушам. Хоть сквозь землю провались, право слово. Даша рыдала, билась в истерике, и звуки этой истерики разносились по всему острову. «Сволочи! – кричала она, грозя кулаком сконфуженным спецназовцам. – Какие же вы сволочи…» – И снова плакала навзрыд, билась головой о грудь мертвого профессора.

– Можете не рассказывать, я все слышал… – проблеял на последнем издыхании Никита, падая ничком на землю. – Да уж, товарищи офицеры, это вам не в тапки гадить… Послушайте, это что за «Санта-Барбара»?

– А ты откуда? – вылупился на товарища Глеб.

– Ну, не знаю, командир, – растерялся Никита. – Видимо, я как-то пришел сюда – не по воздуху же я перелетел, верно? Знаешь, больше всего я ненавижу, когда без меня происходит что-то важное…

– Но у тебя же нога сломана. – Глеб чувствовал, что, невзирая ни на что, хочется улыбнуться.

– Сломана, – кивнул Никита. – А может, и нет. Может, трещина, ушиб, без рентгена трудно сделать окончательный вывод. Но больно, командир, просто нереально больно…

Но это еще не было вершиной абсурда. Еще не случилось самое глупое и нелогичное. Ждать осталось недолго. До автоматчиков дошло, что своих людей они уже не дождутся, профессор мертв, операция провалена и люди, ответственные за этот позор, находятся у них под носом! Они открыли ожесточенный огонь – одновременно, один из лодки, другой с берега. А второй и вовсе обнаглел – шмальнул из подствольника, и граната взорвалась перед косогором! Людей засыпало землей, взрывная волна рвала барабанные перепонки. Крамер кричал что-то страшное, дикое, бил себя по ушам, а кровь, пусть и не с той интенсивностью, продолжала вытекать из раскроенного черепа. Глеба тупо клонило в сон, а Никита впал в неконтролируемое бешенство – взметнулся на колено, вопил в аффекте: «А-а-а-а!!!» – и самозабвенно поливал из «калашникова», как нельзя подходящего для истеричного ведения огня. Попятился автоматчик, побежал в море, забросил автомат в резиновую лодку, вскарабкался в нее, распластался на дне. «Моторист» завел двигатель – лодка подпрыгнула, дала крутой вираж и помчалась по замысловатой дуге к катеру. На берегу остались два тела – профессор Ландсберг и его дочь Даша…

– Никита, стоп… – хрипло выпалил Глеб, выхватывая автомат из трясущихся рук товарища. – Ты что делаешь, кретин? Ты же Дашу убил…

– Что?.. – Никита опомнился, ошарашенно помотал головой… и вдруг сделался каким-то черным, опухшим, далеким. – Да вы что, мужики… – забормотал он растерянно. – Это не я, это кто-то другой, я не мог, вы что на меня вешаете…

– Это ты, Никита, ты, – тяжело вздохнул Крамер.

– Ладно, мужики, пошли, мы не можем их оставить здесь, – буркнул Глеб.

Пришлось опереться на автомат, земля не держала, и запоздалое наступление получилось каким-то приторможенным. Они брели по пляжу, шатаясь, как былинки, равнодушно смотрели, как удаляется резиновая лодка, пристает к катеру, как пулеметчик, оставшийся без пулемета, бежит на корму, помогает товарищам взобраться на борт. «Трое осталось, – равнодушно думал Глеб. – И уплывать не думают. Их трое и нас трое». В них никто не стрелял, было понятно, как дважды два, что на таком расстоянии любое бряцанье оружием – стрельба по воробьям. Никита вдруг как-то сипло задышал, зачастил, припадая на пострадавшую ногу, обогнал товарищей, бросился к женскому телу, лежащему в воде лицом вверх.

– Ребята, она живая! – Голос паренька срывался от волнения и восторга. – Ей-богу, она живая… Пуля в плече, ничего страшного… Ах ты, сладкая моя… – Он свалился перед девушкой, пристроил ее голову себе на колени, принялся гладить по лицу, что-то курлыкал – окончательно спятил молодой офицер… А Даша жалобно стонала, с усилием пыталась расклеить глаза, сразить взглядом очередное чудовище из ненавистной страны…

Настроение поднималось. Возбудился Крамер, глупо хихикал, что было для Крамера как-то нехарактерно. Глеб перевернул Ландсберга – мертвее не придумаешь, отмучился гениальный доктор каких-то там наук. Он вытащил его за ноги из воды – пусть неуважение к мертвецу, но как-то не по-людски – заставлять покойника киснуть в воде. Он ведь сам не может выползти и лечь, как положено? Распрямился, со скрежетом расправил плечи, показал американцам на катере согнутое предплечье, ударив одновременно ладонью по сгибу локтя. Американцы не остались в долгу – все как один выставили руки и показали Глебу средние пальцы. Пообщались, блин…

– Мужики, хватайте эту профессорскую дочь, да понежнее – это не вязанка дров, – и отходим в тыл. Новый лагерь сооружаем в лесу, в пятнадцати метрах от опушки, чтобы эта пастораль была у нас перед глазами. Вы располагайтесь, перевяжите раненую, а я схожу за Ольгой…

Но Ольга была легка на помине, ковыляла, опираясь на изваянный Крамером костыль, посвистывала «дырочкой в правом боку». Еще одна калека – боже, помимо Глеба, в их «могучей кучке» не осталось никого мало-мальски целого!

– С вами все в порядке? – Она изрядно перенервничала, схватилась за горло, закашлялась, когда спецназовцы пронесли мимо нее стонущую Дашу, тихо спросила: – Кто ее?

– Да есть такой парень, – проворчал Глеб, машинально подмечая, какими яркими взглядами обмениваются Крамер и Ольга, как отлегает у нее от сердца – жив неразговорчивый боец, и Крамеру по душе, что Ольга жива и пока еще шевелится. «Странная штука – жизнь, – размышлял Глеб, меся грязь отяжелевшими бутсами. – И не только во внешности дело. А еще и в благодарности за спасенную шкуру, и в том, что ты должен о ком-то заботиться – если не торопишься вниз головой с моста…»

Ситуация по-прежнему вызывала тревогу. На катере оставались трое (если в трюме не ждет своего часа еще дюжина), и уходить они не собирались. Ждали подкрепления, которое должно было прибыть со стороны американского берега. Когда оно прибудет – неизвестно. Американцы – нация неунывающая. Погиб профессор – плохо, но не фатально. Они не знают, что излучатель потерян безвозвратно. Под боком «Альба Майер», в ней – контейнер с неким идентификационным номером, в котором жил во время плавания профессор и где осталась его бесценная документация (а ведь она действительно там осталась!). Прибудут специально обученные люди – и все будет о’кей, во всяком случае, ущерб не смертельный. На что рассчитывать спецназу? Прилетит волшебник в голубом вертолете ВМФ России и увезет на далекую, но прекрасную родину? Но не летит он что-то, впрочем, еще не вечер, а как бы даже наоборот, всего лишь девять часов утра… А если он ВООБЩЕ не прилетит? Почему он обязан прилететь? Русские, согласно легендам и поверьям, не оставляют своих, но, как показывает богатый жизненный опыт – еще как оставляют! Особенно если дело касается гнусных коррупционеров и неких криминальных схем, прорабатываемых в том числе посредством флотских структур. И с каждой минутой напряжение будет расти, нервы – тянуться, люди превратятся в клокочущие сгустки отрицательной энергии. Он должен захватить этот чертов катер, погрузить в него людей и уходить на запад! Если кому-то интересно содержимое контейнера, Глеб охотно опишет его приметы и координаты, ему не жалко…

Свершилось – дождь пошел на спад, а потом и вовсе прекратился. Черную тучу, излившуюся до капли, вытолкали безвредные кучевые облака, затих ветер. Шалаш в шаге от тропы соорудили за полчаса. Вовсе не нужно быть отпетыми спецназовцами, чтобы втроем, имея ножи, соорудить комфортное укрытие. Нарезали жердин, натаскали еловых лап, немного священнодействия – и жилье готово. Женщин укутали хвойными ветками, тщательно перевязали. Пуля прошла через Дашу навылет, не зацепив ничего особо важного. А вот с осколками в ноге у Ольги дела обстояли хуже. Удалять их из бедра в походных условиях было нереально. Ей кололи обезболивающее, меняли перевязку каждый час, и возникало серьезное опасение, что если через двенадцать часов эта женщина не попадет на стол к хирургу, то ампутация станет самым щедрым подарком. Подразделение спецназа неудержимо теряло боеспособность. Напрасно Никита совершил героический марш-бросок через лес, а потом «воевал» с товарищами на пляже. Нужно было лежать и не дергаться. Нога распухла, любое прикосновение к ней рождало душераздирающую боль. Никита храбрился, уверял, что все это фигня, но хирел на глазах, покрывался пугающей бледностью и передвигаться мог лишь ползком. Расклеился Крамер. «Проблемы с головой», – объяснил он товарищам и забился в угол шалаша зализывать раны. Он самостоятельно бинтовал себе голову и высказывал предположение, что кусочек черепа провалился в мозг, свил там гнездышко и теперь начинает совершать провокации и диверсии – судя по глюкам, ложным воспоминаниям и паршивому настроению.

Сидеть в этом стонущем лазарете и выслушивать жалобы «безнадежно» больных было невыносимо. Глеб добрел до опушки, пристроился за поваленным деревом и погрузился в задумчивое созерцание. Небо и море в окрестностях необитаемого острова оставались девственно чистыми. В этом было что-то абсурдное. Впрочем, добрая традиция – ВСЁ, что случилось с участниками событий за последние сутки, было абсурдно. Работники «неправительственной» организации, явно имеющей отношение к компаниям, специализирующимся на производстве современного высокотехнологичного оружия, не спешили подбрасывать подкрепление. Возможно, на то имелись объективные технические причины. Например, погода. Вертолеты и корабли береговой охраны Соединенных Штатов тоже не спешили. Пусть нейтральные воды – но разве им неинтересно, что происходит в непосредственной близости от их берегов? В Ираке, Ливии, Сирии было интересно, а тут нет? Почему не летит за спецназовцами российский вертолет? Заблудился, потерял ориентацию? На наших похоже, но ведь не до такой же степени? Или прилетят все разом – представители каждой заинтересованной стороны, – и начнутся затяжные разборки с дипломатическими скандалами и стрельбой?

Охватывало беспокойство, начинался нервный зуд. Возможно, он в чем-то ошибался, но его все больше затягивала навязчивая идея – им нельзя оставаться на этом острове. Функциональность группы на нуле, любая агрессия – и бойцов можно брать голыми руками. Остров – западня. Захваченный катер – тоже западня, особенно в открытом океане, однако чем дальше они уберутся на запад, тем меньше вероятность угодить в переплет. Он задумчиво, с какой-то затаенной надеждой, смотрел на подступающие с юга тучи. Подходила кромешная мгла, клубящаяся, страшная, – вроде небезызвестного тумана небезызвестного автора. Природа сделала поблажку и, похоже, собиралась с лихвой наверстать упущенное. Осталось лишь дождаться, пока разразится ненастье, и под его завесой обделывать свои делишки…

Он терпеливо ждал, косился на мертвую глыбу контейнеровоза, застывшую в левой оконечности пляжа. Какова, интересно, его дальнейшая судьба? Вытолкать в море – нереально, да и все равно потонет. Разбирать на кусочки – неблагодарное и дорогое занятие. Оставить как памятник – покрасить, подлатать, окружить заборчиком и привозить сюда туристов из разных частей света – во имя формирования имиджа региона и повышения его инвестиционной привлекательности?.. Сколько он ни всматривался в соседствующую с глыбой коротышку, не мог различить на катере никакого движения. Только в иллюминаторе выше ватерлинии горел свет. Похоже, выставлять охрану американцы посчитали ненужным – от суши до судна не меньше двухсот метров, и противник не в том состоянии, чтобы устраивать заплывы и брать катер на абордаж. В чем-то они, безусловно, правы… Глеб отчаянно кусал губы, нетерпеливо поглядывал на подступающую с юга мглистость, вскидывал руку с часами. Усиливался ветер, свирепые порывы гнали волну, раскачивали сосны на краю обрыва. Махровую тучу прочертила молния, ударил гром – оглушительно, раскатисто! В такую погоду они точно не дождутся никакого вертолета…

В шалаше царила атмосфера уныния и подавленности. Крамер закончил бинтовать свою дражайшую голову и как-то предвзято, с большим подозрением косился на командира – чувствовал назревающий подвох. Никита привалился к стволу сосны, послужившей опорой при возведении навеса, тяжело дышал, смотрел из-под прикрытых век. Нога лежала как бы отдельно от Никиты. На животе у него покоилась голова Дарьи Алексеевны, к которой с недавних пор Никита начал испытывать какие-то «патерналистские» чувства, основанные на стыде, совести (а возможно, и еще на чем-то). Выбора у Дарьи Алексеевны не было – она пребывала в полубессознательном состоянии, глаза блуждали, ни на ком не задерживались, временами из них выкатывались крупные слезы.

– Все в порядке, Глеб, – прошептал Никита. – Я пытался объяснить Дарье Алексеевне, что ее отец… не самый хороший в мире человек. Редиска, в общем. Она послала меня на все известные буквы, но драться пока не может. Посмотрим, что будет, когда она выздоровеет. Кстати, она уже в курсе, что ее подстрелил я, а ее отца – ты. Так что будь осторожен…

«А почему, собственно, Дарья Алексеевна?» – задумался Глеб. Папа вроде Александр. Но Ландсберг был упертым холостяком, ксенофобом, социопатом, женоненавистником и мракобесом. Или оттого и стал таким, что не повезло в семейной жизни? Бывшая супруга порвала душу и кошелек, озлобила, заставила невзлюбить все человечество оптом, а дочка – совсем другая история…

– Глеб, у вас такой вид, словно вы собрались нас покинуть, – слабым голосом вымолвила Ольга. Она лежала рядом с Крамером, прижималась к нему. Крамер не возражал, ему это нравилось, но он немного стеснялся.

«Зачем я здесь нужен? – подумал Глеб. – Им и без меня хорошо. Стоит ли смущать людей?»

– Я вас покину, – скупо сказал он. – Надеюсь, ненадолго. В общем, как масть пойдет…

– Благословляю тебя, сын мой… – прошептал Никита. – Надеюсь, мы еще тебя увидим…

– Ну, где-нибудь мы с ним встретимся, – выдвинул спорную гипотезу Крамер. – Не на этом свете, так на том. Так что не будем прощаться, командир…

«Дурдом», – подумал Глеб и без всякого сожаления покинул шалаш…

Не сказать, что он отлично себя чувствовал, когда выбрался из леса в сотне метров от южной оконечности пляжа, сполз с обрыва и принялся спускаться к воде, лавируя между камнями. А когда усилился ветер, дождь захлестал как из брандспойта и могучая волна обдала его с ног до головы, он откровенно затосковал. «Я гуляю под дождем? – подумал он тоскливо. – Или я мокну под ним?» Времени на отдых было мало, он еще не восстановился, организм мог отказать в любую минуту. Но уж если втемяшится что-то в голову опытного спецназовца… Он раздевался, запихивал отсыревшую одежду под камни, чувствовал, как в недрах организма рождаются хрипы и сипение. Он должен держаться, болеть нельзя, пока не сделаешь дело…

Рубашку и брюки он оставил на себе: дискомфортно без одежды, весит она немного, на дно не утащит. Отчаянно тоскуя по южным морям, где вода в это время года как парное молоко, он сполз в воду и поплыл навстречу неизвестности, затянутой мраком проливного дождя…

Он экономил силы, двигался неторопливыми гребками, стараясь равномерно дышать и не открывать рот. Шторм усиливался, вздымались пенистые валы, и чем дальше он удалялся от берега, тем острее становилось чувство одиночества. Он старался не оглядываться – что изменится? Силы нужно беречь, их в организме с гулькин хрен… Он обогнул погруженную в воду корму «Альбы Майер» – зрелище впечатляло, хотя и было не до этого. Сделал остановку, чтобы передохнуть. До катера оставалось метров восемьдесят, но за маревом грозы его практически не было видно. Лишь что-то невразумительное, едва очерченное – еще один готический призрак… Он медленно подплывал, испытывая странные, противоречивые чувства. Судно постепенно вырисовывалось – низкий правый борт, цепочка иллюминаторов чуть выше ватерлинии, росчерки лееров на носовой палубе, задраенная кожухом турель с пулеметом, угловатая надстройка с маленьким кокпитом… Катер плавно покачивался на волнах, поскрипывала якорная цепь, выпущенная из клюза. В одном из иллюминаторов мерцал желтоватый огонек – явный намек, что судно обитаемо.

Он долго всматривался – может, кто-то спрятался на палубе? Вроде никого, да и слишком отчаянное самопожертвование – караулить под таким ливнем… Он загребал влево, чтобы подобраться с кормы, имеющей низко опущенную палубу. Через несколько минут он уже вцепился в трубчатую лестницу, приваренную сбоку от кормы, переводил дыхание. Дождь нещадно молотил по голове, видимость сохранялась «на троечку». Он чутко вслушивался, но не было посторонних звуков – только цепь поскрипывала, дребезжал и подвывал на ветру тонкий леер, скрежетала металлическая болванка, катаясь по передней палубе… И вдруг, чу… Он затаил дыхание, навострил уши. Ему не могло послышаться: с нижней палубы доносился грубый мужской смех! И не менее грубый голос, что-то гундосящий по-английски. Вот, значит, как? Весело проводим личное время? Вам хорошо и комфортно, господа? Плевать, что погибли десятки товарищей и часть из них до сих пор валяется под носом – забытая и основательно раскисшая?

Ну что ж, появления посторонних здесь действительно не ждали. Глеб вскарабкался на палубу, метнулся к борту и присел. Несколько минут он поводил носом, ушами, прочими органами чувств. Дискомфортно идти на дело с одними кулаками. Но он был уверен, что справится. Были бы умение и фактор внезапности…

Не имел он права что-то оставлять в тылу. Он крался вдоль надстройки, вертя головой, как филин, готовый в любое мгновение прыгнуть за борт. Проскользнул под рубкой в носовой части, перебрался на левый борт. Убедившись, что на верхней палубе никого нет, он скользнул в нишу, имеющую выход на корму, прижался к стене. Теперь он явственно слышал мужские голоса. Обсуждали какого-то Стива, которого шеф надул со страховыми выплатами, словно он резиновый, а также его жену – женщину крайне скромную, однако уже успевшую переспать со всеми мужиками департамента, а с отдельными – и дважды. «Абсурд какой-то, – подумал Глеб. – Я точно туда попал?»

Напротив него размещался открытый пожарный щит. Немного поколебавшись, он снял со стены ярко-красный топор с долговязым топорищем, обхватил обеими руками. Дисбаланс вопиющий – ладно, справится. Раздвижная дверь была открыта – заходи любой, пользуйся простотой и доверчивостью матросов! «А ведь их можно не убивать, – мелькнула элементарная мысль. – Не надоели еще эти трупы? Вырубить, забрать в качестве заложников, и хрен нас тогда возьмут – если янки не шагнут, конечно, через собственные принципы, гласящие: погуби хоть всю группу захвата, но не дай погибнуть заложникам, поскольку гуманизм превыше всего…»

Он переступил через проем, начал спускаться. Одна дверь, другая… За последней что-то урчало, булькало и кряхтело. Одно из тел заперлось в гальюне? «Ударить по рубильнику? – мимоходом подумал Глеб. – Посмеяться хоть над чем-то? Выяснить, с каким звуком в благословенной Америке выключается свет?»

Он прокрался мимо – из обширной кают-компании тянулся прелый запах пота и несвежей мужской одежды. Позвякивала посуда, похмыкивали мужики. Пол качался под ногами – такое ощущение, что он тоже принял на грудь. Он скользнул за косяк, взвесил в финале все «за» и «против». Странно было бы уйти. Вперед, пока их там только двое, – в одного швырнуть топор, на другого швырнуться самому! Он размашисто перешагнул через проем, еще один шаг…

И застыл, узрев два автомата, нацеленные в грудь. И смеющиеся глаза двух мужиков с аккуратно постриженными окладистыми бородками…

Он с шумом выпустил пар. Ну и ну… Бросаться напролом смысла не было – не научился он еще разбрасывать летящие пули. Пальцы мужиков покоились на спусковых крючках, уже слегка их оттянули, выбрав технологический люфт…

– Добрый день, мистер, – поздоровался тот, что повыше. – Проходите, располагайтесь. Мы уже устали ждать представителя с вашей стороны. Предложить вам напитки или что-нибудь другое? Можете опустить свой топор… вернее, наш топор. Он вам точно не понадобится.

– И эти русские считают нас тупыми, – самодовольно ухмыльнулся тот, что был пониже – с серьгой в ухе. – Может, оно и так, мы не глыбы умища, но ведь изредка поработать головой ничто не мешает, верно, Стэнли?

Сказать в провальной ситуации было нечего. Волна стыда и разочарования захлестнула майора спецназа. Все его эмоции отразились на лице, что привело американцев в самое благодушное расположение духа. Они заулыбались, выставили свои отбеленные зубы. С их высказыванием, кстати, Глеб мог поспорить. Он никогда не считал американцев тупыми – особенно если они собирались в компанию больше двух человек и занимались именно тем, чему их учили. Он уважал их как великую нацию, его не раздражало, что янки диктуют миру свою волю. Сделайся Россия самым сильным государством в мире и возьмись учить других – разве это стало бы его раздражать? В некотором роде, он ими даже восхищался – особенно их умением снимать кино и создавать питательную среду для разведения злокачественной демократии.

– Кстати, давно что-то не видно нашего дворецкого, – широко улыбаясь, возвестил рослый Стэнли, – он совершенно не ловит мышей. Однако сигнализация, благодаря его стараниям, сработала. Неплохая, кстати, техническая новинка, Чак.

– Этой новинке в обед сто лет, – усмехнулся тот, что пониже. – Но на нее по-прежнему клюют. Вы оценили, товарищ? – последнее слово он произнес намеренно с искажением – получилось немеркнущее ленинское «товагищ».

– Я впечатлен, – скрипнул Глеб, выбираясь из прострации. – Передайте вашему дворецкому, господа…

Но кончилось время для совершения глупостей! За спиной скрипнула половица. Он собрался обернуться, но тут на него сзади набросили кусок рыбацкой сети, который мигом спеленал его по рукам и ногам! Глеб вертелся, ругался матом, топор выпал из рук – и только больше запутывался. А двое с автоматами откровенно потешались. Его толкнули – он упал, и тот тип, лица которого он не видел, с кряканьем мультяшного Дональда Дака ударил его ботинком по виску. Сломалась картинка…

Очнулся Глеб Дымов, когда ему на нос стали выливать тонкой струйкой воду из бутылки. Он фыркал, вертел головой, пытался разлепить веки. Он не чувствовал конечностей – только голову, которая горела ясным пламенем и трещала, как печка. Руки были связаны за спиной, ноги, кажется, тоже. Над ним склонились три физиономии, они уже не улыбались. У «дворецкого», к которому у Глеба накопилось несколько неприятных вопросов, бороды не было – у него вообще никаких волос на голове не было, не считая бровей, которые он зачем-то выщипывал.

– Уоррен, он очень пристально и недобро на тебя смотрит, ты заметил? – обнаружил Стэнли. И загнул громоздкую фразу на английском с американским уклоном, смысл которой сводился к простому – «бестолков, да памятлив».

– Да пошел он, – бесхитростно сказал Уоррен.

– Мистер, мы не садисты, – сказал Стэнли. – Вы сами сюда пришли, так что будьте добры соответствовать. С вашими товарищами разберутся позднее, это не наша задача. Не будем ходить вокруг да около, сразу проясним, что мы от вас хотим. Мы ценим вашу подготовку, скорбим по нашим убитым коллегам, которых вы отделали очень даже показательно, горим жаждой праведной мести… однако готовы сохранить вам жизнь, если вы правдиво ответите на несколько вопросов.

– У профессора Ландсберга при себе было нечто… – растягивая гласные, начал Чак.

– «Нечто» – в океане… Просьба поверить, джентльмены… – расклеив губы и откашлявшись, выдавил Глеб. – Был бой, профессор махал своим излучателем, в него попала пуля и выбросила его изобретение в океан… Увы, это правда…

Сомнительно, что эти трое заканчивали психологический факультет, но в поведении и словах пленника имелось нечто, допускающее, что он не врет. Трое взяли тайм-аут, выбыли из кадра и стали о чем-то совещаться. Они наперебой шептались, спорили, Уоррен предлагал применить «радикальное средство ведения допроса» – тем более что этот русский ему совершенно не нравится.

– А назови мне хоть одного русского, который тебе нравится, – ухмылялся Чак.

– Шарапова, – подумав, с ударением на «о» сказал Уоррен. – Впрочем, какая она русская, она наша…

– Эй, послушайте… – захрипел Глеб, не имеющий ни малейшего желания становиться жертвой «радикального средства». – Излучатель утерян… и что бы вы со мной ни делали, господа, другого ответа не будет, поскольку это действительно так… Если не верите, поорите в мегафон моим товарищам – они вам скажут то же самое… Выслушайте дочь профессора – все происходило на ее глазах…

– Ну, допустим, мистер, допустим, – с расстановкой сказал Стэнли. – Информацию проверят, можете не сомневаться. А теперь вопрос, на который вы должны дать правильный ответ. Подумайте хорошо, прежде чем ответить. Вы, конечно же, знаете, где в грузовом трюме находится контейнер, в котором перевозили мистера Ландсберга, не так ли?

А вот это уже что-то интересное. В контейнере осталась техническая документация, чертежи и прочие ценные материалы. Там остался компьютер, содержимое которого стоит бешеных денег. Этим троим вовсе не обязательно вскрывать контейнер и копаться в его «контенте» – можно подождать своих, не давая чужакам приблизиться к «Альбе Майер». А уж люди со специальным образованием и навыками все сделают. Но они, похоже, этого не хотят и не прочь наложить лапу на материалы профессора. Кто потом докажет, что это именно они покопались? Глеба ликвидируют, а сами – молчок. То есть можно предположить, что эти трое решили затеять собственную игру…

– Разумеется, господа, я знаю…

Их лица разгладились, образовались безупречные американские улыбки.

– Продиктуйте, пожалуйста, номер контейнера, а также опишите место, где он находится.

– Мне очень жаль, господа, но номер контейнера я сообщить не могу, поскольку не стремился его запомнить. Это правда. Но я могу вам рассказать, где он находится. Хотя там такая каша, что вряд ли вы сможете найти его самостоятельно…

Зашифрованный посыл восприняли правильно. Трое снова начали совещаться. Он не возражал – пусть его везут на «Альбу Майер», а там он улучит возможность, чтобы принять бой. Сделать это на катере невозможно, нужно срочно менять «место проживания». Он действительно мог бы показать американцам контейнер – подумаешь, невидаль, его все равно найдут, и совесть может спать спокойно, поскольку в полученном им задании ни разу не фигурировали слова «профессор Ландсберг» и «контейнер»! Да, его убьют после того, как трое вынесут из контейнера материалы, но он ведь предупрежден – а стало быть, вооружен, пусть даже условно…

– Ну что ж, в таком случае вы нас проводите.

Кто бы возражал. И будем побратимами.

– Послушайте, – заволновался он, – а почему я должен с вами сотрудничать?

– А почему вы должны были нас убить? – хищно засмеялся лысый, как булыжник, Уоррен.

И бессмысленно доказывать, что он не собирался их убивать, а хотел лишь взять в заложники.

– Открою вам секрет, мистер, раз уж пошла такая любезная беседа… – добродушно улыбнулся Стэнли. – Если вы все сделаете правильно, то мы оставим вас в живых, если нет, то… – Он сделал многозначительную паузу.

– То в живых вы не останетесь, – закончил низкорослый Чак и хихикнул.

– А теперь не обессудьте, мистер… – Он поздно почувствовал угрозу, исходящую от давнего обидчика Уоррена. Успел лишь напрячься, но не помогло – удар ботинком по виску вновь швырнул его в пучину беспамятства…

Лучик сознания забрезжил, когда его бросили на дно резиновой лодки. Дождя, похоже, не было – по крайней мере, по голове ничего не стучало. Какая переменчивая здесь погода… Он приоткрыл глаза и обнаружил, что все прибрежное пространство затянуто беспросветным туманом. Молочные завихрения клубились у самой воды, забирались в лодку. Сомнительно, что в таких условиях товарищи из леса разглядят, как от катера к контейнеровозу движется лодка. А если и разглядят, что изменится? Люди по одному перегружались в неустойчивую посудину, Глеба прижали к борту. Он лежал, изогнутый крючком, с завязанными за спиной руками, пытался большими пальцами дотянуться до узлов – хотя бы разобраться, в чем там дело (судя по ощущениям, это был не скотч). Американцы постарались – развязать невозможно. Единственное, что позволяла «физика» тела, – это быстро пропустить ноги через связанные руки и иметь при этом хоть какую-то степень свободы. Но только не сейчас – в тесноте это сделать невозможно. Мотор не включали, было слышно, как плещется вода под веслами. Качка сохранялась, шторм переходил в разряд «очень умеренный» и никакой угрозы уже не представлял. Люди молчали, лодка двигалась сквозь туман поступательными рывками. Из мглистых завихрений проявлялось величественное тело контейнеровоза. Не хотел он отпускать от себя Глеба Дымова… В голове частично прояснилось. Он обнаружил, что ноги не связаны – в чем большой просчет американцев. Организм – в упадке, но если прикажут биться до последнего, то куда он денется? Лодка огибала полузатопленную корму торгового судна. Прорисовалась пробоина в задней части правого борта – теперь она была такая, что в нее без усилий могла заплыть небольшая лодка – и сразу в грузовой трюм. Впрочем, Чак, сидящий на веслах, не рискнул вести ее через рваные края наружной обшивки. Лодка качалась, кто-то выбрался из нее, погрузился в воду, швартовал веревкой за какой-то выступ, потом подтаскивал, взгромождал на поперечную балку. Его вытаскивали грубо, никак не по-джентльменски. Глеб скрипел зубами, голова работала, тело слушалось, но он не мог ничего противопоставить злодеям! Не такие уж они олухи! Двое тащили его под локти, третий двигался сзади со стволом. Повсюду громоздились контейнеры, часть трюма была залита водой. Искомую «единицу тары» тоже могло затопить, но ее потеснил сосед – пробил заграждение, оттеснил к левому борту, и контейнер практически не пострадал – лишь смялась одна из створок.

– Можете помолчать, мистер, – осклабился Стэнли. – Вижу по вашим глазам, что это тот самый контейнер. Ну что ж, большое вам спасибо…

Пол ушел из-под ног, он свалился на правый бок, отбив плечо. Уоррен возвышался над ним – ухмылялся, расставил ноги, пистолет не подрагивал, целился точно в глаз. Двое других забросили за спины автоматы, направились к контейнеру, включили фонари…

Они выскочили оттуда как ошпаренные меньше чем через минуту! Бросились к Глебу, Стэнли с перекошенной физиономией схватил его за грудки:

– Голову морочишь, мерзавец?! В контейнере ничего нет!

– Как нет? – опешил Уоррен и начал бледнеть.

– Как нет? – не понял Глеб. – Минуточку, минуточку, господа…

– А ну, отвечай, засранец, куда всё дели?! – врезал ему под ребро коротышка Чак, и помутнело в глазах. – В контейнере нет ничего!

Глеб закашлялся, он не мог говорить. Что они несли?

– Может, это не тот контейнер, парни? – пробормотал Уоррен.

– Тот! – взвизгнул Чак и замахал кулаками под носом Глеба. – Это тот контейнер, в котором перевозили профессора Ландсберга! Но там нет ни одной бумаги, ни одного компьютера! Там должно быть море документации и разных технических бумаг! Где это всё? Он нас надул! – выстрелил он пальцем в Глеба. – Эти чертовы русские давно всё перепрятали!

Как-то не мог припомнить Глеб, чтобы они что-то перепрятывали. Не до этого было. И Никита с Крамером не могли, когда остались тут без Глеба. Зачем? А если и надоумило их что-то, неужели не рассказали бы командиру? Тут что-то не так…

– Сейчас он обо всем нам расскажет, этот чертов русский осел… – процедил сквозь зубы Уоррен и вскинул пистолет, намереваясь прострелить Глебу бедро. «Боже, помоги», – подумал Глеб.

Выстрел в железном мешке прозвучал оглушительно, Уоррен истошно завыл, выронил пистолет, схватился за разбитое пулей колено. «Неужто помог?» – жаром вспыхнуло в голове. Он оставался на боку, подогнул ноги, выгнулся, как только мог, просунул под собой связанные руки. И в тот момент, когда рухнувший Уоррен уже тянулся за упавшим пистолетом, он пнул его босой ногой по предплечью! Хрустнула кость – американец откатился, орал так, словно ему без наркоза вырезали мужское достоинство. Попятились двое других, принялись стаскивать с себя автоматы. Дурни! На плечи надо вешать, тогда проблем не будет! С каким-то нечеловеческим, идущим из души воплем он подпрыгнул, засадил Чаку пяткой в грудину, и того унесло, как от вакуумной авиабомбы! Прыгнул на Стэнли, который уже стащил со спины неповоротливый автомат, обнял за горло связанными руками, сдавил плечами шею – резкое движение, отбрасывая голову противника вбок. Он чуть не вырвал ее с мясом! Подкосились ноги у боевика, Глеб вовремя спрыгнул, чтобы не покатиться вместе с ним. Ничего, ничего, небольшое растяжение… Пытался подняться коротышка Чак (уж фамилия у Чака явно не Норрис) – он снова налетел на него, как коршун, вторично врезал пяткой по ребрам, пнул по голове – лежать! Ну, что за грязные танцы?! Снова помчался, теперь уже обратно – к Уоррену, который упорно норовил подняться, истекая кровью и слюнями. Уселся на него, отдавив ребра, внимательно посмотрел в глаза – и тот ужаснулся, разглядев в них полную для себя тьму, задергался в припадке. Впрочем, убивать его Глеб не стал, вмазал сцепленными кулаками в основание шеи, надолго выбивая дух…

И такая усталость навалилась – хоть рядом с этими парнями ложись. Ну, уж хрен, теперь он не позволит себе отключиться… Под курткой у Уоррена имелись ножны, похожие на футляр для очков. Он выхватил смешной плюгавый ножик – с таким только на скунса ходить! Пристроил в пальцах хватом сверху, принялся перерезать веревки на запястьях. А сбоку кто-то приближался – неверной поступью, спотыкаясь. Глеб не поднимал голову, успеет еще. Если бы этот тип хотел его пристрелить, давно бы пристрелил. Опали путы, врезавшиеся в запястья, он выбросил ножик, подобрал пистолет, разогнулся. Рядом с Глебом обретался какой-то неуверенный в себе субъект мужского пола – грязный, как черт, оборванный, с синюшным, вздувшимся лицом и набухшим герпесом на нижней губе. Короткоствольный «браунинг» в руке смотрелся дико и чужеродно – такое ощущение, что этот тип стрелял в первый (и последний) раз в жизни.

– Спасибо… – поблагодарил Глеб.

– Пожалуйста…

– Котов? – Глеб засомневался.

– Котов… – хрипло согласилось существо мужского образа.

– Но вас же убили… – пробормотал Глеб, рассматривая явление «специалиста по контейнерным перевозкам» с каким-то мистическим суеверным трепетом. – Мы все это видели. В вас всадили несколько пуль, а потом выбросили за борт…

– Убили, – сокрушенно согласился Котов, пряча глаза. – Совсем убили… Во всяком случае, Глеб Андреевич, я тоже так думал, пока не очнулся. Если вы помните, я ни разу не снимал свою штормовку, даже не расстегивал ее. Под ней находился бронежилет… Я понятия не имел, как его носить, но руководство настояло, прежде чем отправить меня в командировку… Я, в сущности, к нему привык, он не тяжелый…

– На Дарье Алексеевне тоже был бронежилет?

– Не знаю, – пожал плечами Котов. – Я вообще о ней ничего не знаю. Начальство сказало, что эта женщина будет меня сопровождать – вроде бы сама напросилась… И вроде бы работает в службе срочных грузовых перевозок… Зачем, кто она, имеется ли на ней бронежилет – простите, Глеб Андреевич, я без понятия.

– Это дочь профессора Ландсберга.

– О Господи… – Он передернул плечами, скулы побелели. – Она… жива?

– Жива. Но с пулей не разбежалась. Ничего страшного, выкарабкается. Почему вы живы, Котов?

– А я виноват? – рассердился мужчина. – Очнулся в воде, боль дикая, но ребра вроде целые… Плавать умею, вынырнул, прицепился к катеру – там как раз трос свисал… Бой тогда шел – кричали, стреляли… Потом ваши отгонять его стали, я – к контейнеровозу… Еле нашел, куда пристроиться… Там сзади под килем выступ, и часть винта торчит, есть куда забраться…

– Да уж знаю, – усмехнулся Глеб.

– А потом это хозяйство стало погружаться в воду… – Воспоминания не доставляли Котову удовольствия. – Я решил, что теперь точно конец… За что-то держался, стоял на цыпочках… в общем, ужас…

– Не повезло вам, – посочувствовал Глеб. – Долго же вам пришлось там торчать. А потом «Альба Майер» уткнулась в остров, вы забрались в пробоину, которая стала неприлично большой…

– И очнулся несколько часов назад, – кивнул Котов. – Нашел вот пистолет у Ландсберга в контейнере под матрасом…

– Так это вы свистнули из контейнера наработки профессора, – засмеялся Глеб. – Включая ноутбук и многое другое…

– Послушайте, Глеб Андреевич, я вас умоляю… – Котов подался вперед, глаза его заблестели. – Хотите, расстреляйте меня, хотите, милуйте… Но я не отдам эти материалы – я спрятал их так, что их можно найти, только разобрав по винтику судно… И никому не скажу, где они – хоть каленым железом жгите… Я вас умоляю – никому не говорите об этом, какая вам разница? У вас же не было такого задания, вам эти материалы глубоко по барабану, а для меня это крайне важно… Глеб Андреевич, не забывайте, что я спас вашу жизнь!

– Оттого и спасли, чтобы заручиться моей поддержкой? – Глеб недобро прищурился.

– Да хоть бы и так, – не стал отнекиваться Котов. – Но все равно ведь спас! Где бы вы сейчас были? И не делайте из меня демона, Глеб Андреевич, я нормальный человек! Ну, пожалуйста, майор, вы же человек чести…

Глебу стало смешно. Интересно, на какие ухищрения пойдет этот человек, чтобы вывезти в Россию заныканные материалы? Не получится. Тут нужно специальную экспедицию заказывать – поскольку сейчас он их доставать не собирается. И какой с них толк? Рваные, беспорядочные записи, которые не один год нужно восстанавливать? Готовый опытный образец – это понятно. Но куча мятых бумажек, в которых написано и напечатано неизвестно что? Или он что-то не понимает? Да какая ему, в конечном счете, разница? Пусть ковыряются квадратные головы – не атомная же бомба! И где бы он действительно сейчас был, не спусти Котов курок?

Все перемешалось в голове – ему бы для здравых размышлений что-нибудь не такое интеллектуальное…

– Ладно, Котов, поглядим на ваше поведение. Обещать не могу, сами понимаете. Соберите, если вам не сложно, оружие. На этих гавриков не смотрите, они не скоро очнутся. И давайте перебираться в лодку – нам еще предстоит долгая дорога в семьдесят метров длиной…

Не успела лодка уткнуться в берег, как из тумана материализовались две размытые фигуры и бросились на абордаж!

– Отставить, мужики… – только и успел просипеть Глеб.

– Ну, ни хрена себе – командир… – ахнул Никита. – А чего это ты тут делаешь? А с кем это ты?

Они уставились выпученными глазами на смутившегося Котова… и как-то дружно перекрестились.

– Срань святая, Котов… – выдавил Никита. – Вы вернулись с того света? Вам там не понравилось?

– Не добрался я до того света, – скрипнул Котов и отвернулся.

– Пошли, пошли… – торопил товарищей Глеб. – Вы чего сюда приперлись?

– Дык, это, Глеб… – бормотал ошарашенный Крамер. – Там сквозь туман движения наблюдались – вроде лодка сновала. А тебя всё нет и нет. Мы уж все гляделки проглядели, все ждалки прождали… А потом пальба на корабле…

– Да ладно, какая пальба, – усмехнулся Глеб. – Всего лишь выстрел. Пошли, мужики, пошли. Забираем баб – и на катер…

Медленно они работали, преступно медленно! Пока доковыляли четыре калеки до шалаша, туман куда-то рассосался, разлетелись тучи, и солнечный лучик лизнул кусочек тайги. А в шалаше – словно шоковая бомба взорвалась! Ольга, увидев Котова, стала судорожно креститься (и она туда же), Даша приоткрыла воспаленные глаза… и чуть не поперхнулась.

– Григорий Максимович…

– Поздравляю, Котов, – обрадовался Глеб. – У вас, оказывается, есть имя и отчество. Нормально, Григорий… Кстати, Дарья, простите за неэтичный вопрос, давно собирался спросить, да как-то стеснялся… – Он понизил тон, немного смутился. – Можете не отвечать, если не хотите. Почему вы, собственно, Алексеевна?

Она смотрела на него пристально, исподлобья, неприязненно. А как иначе должна смотреть женщина на человека, застрелившего ее отца – каким бы нелюдем тот ни был? Он думал, она не ответит, пошлет подальше. Но она разжала губы, тихо отозвалась:

– С чего вы взяли, что я Алексеевна?

– Но вы же сами… – Глеб стушевался, опустил глаза. До чего все просто и глупо. Ведь если человек при встрече с незнакомыми людьми представляется, скажем, Клинтом Иствудом, разве есть причины ему не доверять?

– Ладно, товарищи офицеры и прочие причастные… – пробормотал он, отворачиваясь и испытывая стойкое желание провалиться сквозь землю. – Времени нет, перебираемся на катер и идем на запад, пока не кончится горючее. Нас стало больше, мы стали сильнее…

И снова они поддерживали и несли раненых женщин – хотя самих было впору поддерживать и нести. Перевалились через перепаханный косогор, успевший дважды выполнить оборонительную функцию, брели, увязая, по песку – мимо мертвых людей, начинающих подозрительно попахивать, мимо брошенных автоматов и отстрелянных гильз. До лодки, вытащенной на берег, оставалось метров сорок, когда послышалось прерывистое гудение мотора и из-за северного мыса, до которого было порядка полумили, вывернул катер и, разрезая волну, помчался к пляжу! На палубе толпились вооруженные люди!

Встали как вкопанные. Только не это! Жалобно застонала Ольга, забилась в нервном припадке Даша. Крамер, у которого была забинтована голова, облизнул пересохшие губы, сбросил с одного плеча Ольгу, с другого – автомат, передернул затвор.

– Мы стали сильнее, говоришь? – тоскливо завел Никита. – Ну-ну, командир…

– Во всяком случае, нас стало больше, – отозвался Глеб, стряхивая с плеча штурмовую винтовку.

– Думаешь, поможет? – невесело усмехнулся Никита. – Знаешь, командир, не хотелось бы об этом говорить, но вопрос на языке вертится… ну, ты понимаешь…

И не успел Глеб крикнуть, чтобы все рассыпались, отступали к косогору, занимали оборону – вашу мать! – как снова раздался оглушительный треск – теперь уже у них за спиной! Из-за леса на малой высоте вылетел темно-зеленый многоцелевой вертолет UN-60 Black Hawk армии США, проделал плавную дугу, качнув блестящими боками, и подался навстречу катеру! Пилот в белом шлеме покосился на застывшую посреди пляжа кучку людей и отвернулся.

– А вот это уже прикольно! – прокричал Никита, хватаясь за голову, словно она могла оторваться и улететь под напором закрученного воздуха.

Катер резко сбросил скорость и остановился в паре кабельтовых от острова. По палубе бегали люди, что-то кричали. На капитанском мостике со спутниковым телефоном у уха разорялся какой-то бородач. Вертолет завис над катером, начал плавно снижаться. Но слишком низко не пошел, висел, качаясь, гнал концентрические круги по воде. Потом винтовая машина неторопливо забрала влево и взяла курс на пляж. Но тоже не дотянула, о чем-то задумалась. Отлично просматривались два пилота в белых шлемах. Они не шевелились, казались скульптурными изваяниями.

– Свои прилетели! – вдруг хрипло выкрикнул Никита.

«Шоковая бомба» продолжала работать, дошло не сразу.

– В смысле – грачи? – тупо вымолвил Крамер.

– В смысле – наши! Смотрите! – И Никита так резко выбросил руку вверх, что чуть не повалился.

С запада приближалась точка. Она обретала вес, объем, значение – и через несколько секунд превратилась в корабельный морской вертолет «Ка-27» с красными звездами на фюзеляже – которые могли означать лишь одно… Глеб почувствовал, как слезы выкатываются на глаза. Загалдели спецназовцы, стали подпрыгивать, махать руками. Засмеялась хриплым смехом Ольга. Как-то неловко улыбнулся Котов. А российский вертолет тем временем сбавил ход, тоже завис, покачивая хвостовым оперением с двумя килями. Из кабины за происходящим наблюдали неподвижные фигуры в белых шлемах. Такие же андроиды? Но нет, один из пилотов лучезарно улыбнулся, показал вверх большой палец. Картина выглядела нетипично – над выброшенным на берег контейнеровозом зависли напротив два вертолета – рычали, покачивались, как два бойцовских пса, не решающихся броситься друг на друга. Но вот американский слегка подвинулся, сместился к северу – российский подлетел поближе, начал медленно снижаться. А катер, про который все уже забыли, торопливо удалялся за дальний мыс.

Теперь уже все держались за головы, чтобы не сорвало ветром, таращились на ржавеющее брюхо боевой машины.

– Я же говорил, что здесь нейтральные воды! – засмеялся Никита.

– А ты такое говорил? – удивился Крамер.

– Ну что, Дарья Александровна, возвращаетесь на родину? – прокричал Глеб и выразительно кивнул на «Черного ястреба». – Или, может быть, в другую сторону?

Она кусала губы, бледнела, тяжело дышала.

– Но-но! – закрыл собой девушку Никита. – Не покушаться на Дарью Алексеевну, она летит на историческую родину! Черт меня побери, Глеб, она не совершала никаких преступлений, кроме того, что хотела спасти своего отца!.. И сломала мне ногу! – добавил он, подумав. – Но мы уже поквитались…

Даша судорожно кивнула, как-то инстинктивно подалась к Никите, он схватил ее за руку. Неисповедимы пути Господни…

– Котов, а вы?

– Я с вами! – проорал Котов. И добавил, считая, что его не слышат: – Уйдешь, пожалуй, от вас…

Вертолет снижался, он уже почти касался шасси земли. Вроде бы подпрыгивал, задевал песок, опять подпрыгивал – словно еще и сам не был уверен, что собирается сесть. Или издевался? И тут почувствовал Глеб Дымов – реально, каждой косточкой! – что всё уже закончилось! «А выполнили мы задание?» – возникла странная мысль. Почему бы нет? – судно обследовали, безопасность сопровождаемых лиц обеспечили – во всяком случае, оба живы. А остальное… какое остальное? Он качнулся, земля не держала, мир троился и вибрировал. Это надо же так устать…