Лейтенант Управления собственной безопасности Антон Копаев хотел защитить девушку от хулиганов, но потерял сознание и оказался в пустом вагоне товарного поезда без денег, телефона и документов. У него ретроградная амнезия, и вспомнить, что произошло, не удалось. Не без труда он добрался до небольшого уральского городка Сарапинска, но там был задержан нарядом полиции и доставлен в ОВД. Вот тут-то лейтенанту и пришлось столкнуться с теми, с кем он боролся на протяжении всей своей жизни, – с «оборотнями в погонах»: алчными, жестокими и беспринципными ментами…
1.0 — создание
Все совещание руководства ГУВД свелось к одному вопросу – вступлению в должность полковника Рамазанова. Начальник Управления собственной безопасности полковник Быков этому назначению не особенно радовался, потому что оснований недолюбливать Рамазанова у него было более чем достаточно. Карьерист, человек, имеющий связи не только в правительстве области и среди местных депутатов, но и в Москве, да и вообще человек сам по себе неприятный.
После представления нового заместителя начальника совещание быстро пробежалось по текущим делам и свернулось как бы на «полуслове». Быков посмотрел на часы, хмуро представил, сколько дел он сегодня так и не успеет завершить, и попытался спланировать остаток дня. Офицеры выходили из актового зала, громко переговариваясь. Никто не торопился в свои кабинеты, и это Быкова тоже очень злило.
Плюнув на вежливость, он стал протискиваться к двери, бросая по сторонам короткие извинения. Забежав в свой кабинет, быстро избавился от формы, переодевшись в летние брюки и легкую рубашку, рассовал по карманам удостоверение, ключи и всякую мелочь. В первую очередь необходимо было встретиться с Антоном Копаевым, а потом и за другие дела браться. Антон и так ждет его уже минут тридцать в условленном месте.
Молодой лейтенант, которого Быков совсем недавно перетянул в свое Управление, проявил себя как смелый, умный и честный работник. Собственно, Алексей Алексеевич, предлагая Антону перейти на работу к нему, несколько сомневался не в личных и профессиональных качествах молодого офицера – совсем другое его беспокоило.
Антон в подростковом возрасте пережил гибель матери. И не просто гибель, а убийство подонком в милицейской форме. Тогда это ведомство еще называлось «милицией». Подонок оказался со связями и ушел от ответственности. Преступление так и осталось нераскрытым, хотя многие и догадывались о том, кто виновник и как все произошло. А преступника просто перевели из областного центра в один из дальних районов.
До Антона тогда дошла информация, кто мог быть убийцей его матери, но он не знал фамилии. И мальчик задался целью найти и покарать преступника, чего бы это ему ни стоило. Он стал активно заниматься спортом, добился того, чтобы срочную службу в армии его направили проходить в ВДВ. И попал он не просто в десант, а в спецназ.
После службы поступил в юридический институт МВД, закончил его с отличием, но отказался оставаться по распределению в областном центре, на что имел полное право, а выбрал район, в который много лет назад перевели на работу убийцу его матери. Антон не просто нашел его, но и раскрыл преступную среду в местном УВД. Тогда-то Быков с Копаевым и познакомился, тогда и пригласил молодого лейтенанта к себе в Управление.
Очень беспокоило Алексея Алексеевича, что Антон пошел работать в полицию с одной лишь целью – отомстить за смерть матери. А когда месть свершилась, Антон остался работать в органах, как подозревал Быков, чтобы продолжать мстить. Но теперь он мстил другим, тем, кто был повинен в преступлениях против других граждан, кто позорил погоны и звание полицейского.
Открыто Антон никогда со своим начальником на эту тему не разговаривал, но подозрения у полковника остались. И его очень беспокоило, что это чувство мести будет мешать Антону в работе, затмит разум, помешает бесстрастно и объективно решать вопросы.
– Алексей Алексеевич! – раздался за спиной голос, когда Быков взялся за ручку двери своей машины.
Полковник обернулся и увидел подходившего к нему высокого статного Рамазанова в форменной фуражке с высокой тульей. Какого черта ему надо? Быков по службе подчинялся только начальнику ГУВД, но элементарное приличие требовало уважительного отношения и к его заместителям, начальникам других подразделений, даже если они тебе лично не нравились, даже если ты подозревал их во всех смертных грехах. Пока доказательств нет, твое личное отношение – это твое личное дело. А полковник Быков никогда личное и служебное не смешивал.
– Да, я вас слушаю, – вежливо, но сухо ответил он.
– Не в службу, а в дружбу, – улыбнулся одними губами Рамазанов. – Не подбросите меня? Так опаздываю, что даже до такси добежать не успею. Всего два квартала, а?
В этой ситуации отказывать было глупо. Ни один здравый довод не выглядел бы достаточно убедительным. Наоборот, чем серьезнее был бы довод, тем яснее сказывалось бы неприязненное отношение Быкова к Рамазанову. Этот хлыщ умел создавать ситуацию, в которой не отказывают, даже если очень хочется.
– Хорошо, садитесь, – кивнул Быков и открыл дверцу. Он дождался, пока Рамазанов снимет свою фуражку и взгромоздится рядом на сиденье. – Вам в какую сторону?
Полковник махнул рукой прямо и снова изобразил улыбку. Быков уже не сомневался, что Рамазанов хочет просто поговорить, и никуда он, конечно же, не опаздывает. Значит, надо быстро начать разговор, а потом так же быстро завершить его, иначе он точно ничего сегодня не успеет.
Они проехали ровно два квартала, когда Рамазанов попросил Быкова припарковаться возле сквера в тенистом месте. Быков внутренне выругался, но послушался. Именно в этом сквере его и ждал сейчас Антон Копаев. Он рассчитывал высадить Рамазанова, потом сделать круг через соседнюю улицу и снова вернуться к скверу, чтобы подхватить своего сотрудника. Теперь придется выкручиваться. Правда, Антон парень грамотный: поняв ситуацию, не кинется сразу к машине.
– Вы хотели поговорить, – заглушив двигатель, произнес Быков. – Я слушаю вас. Только, пожалуйста, покороче, а то я в самом деле спешу.
– А вы проницательный человек, Алексей Алексеевич, – одобрительно заметил Рамазанов. – Это даже очень хорошо в нашем деле, не придется многого объяснять.
– В каком это «нашем» деле? – не удержался Быков от колкости. – Совместных с вами у меня вроде как и нет.
– А совместная работа в полиции – это не общее дело? – сделал вид, что очень удивился, Рамазанов. – Удивляете вы меня. Уж не противопоставляете вы себя всем остальным органам внутренних дел?
– Ни боже мой! – заверил Быков. – Я как бы, наоборот, радею за эти самые органы, за чистоту их рядов и никоим образом себя от других сотрудников не отмежевываю. А сказал я так потому, что по службе у нас с вами никаких пересечений не существует. Так что вы мне хотели сказать?
– Я хотел просто поговорить, понять вас, если уж на то пошло. Разные слухи о вас в ГУВД ходят. Я вроде и не первый день работаю, а все равно узнаю чуть ли не каждый день все новые и новые подробности. Вы прямо-таки местная инквизиция, непримиримый борец, адепт веры.
– Не думал, что это так плохо, – пожал плечами Быков, пытаясь рассмотреть в сквере Антона. – Любое дело, особенно в трудные годы для страны, для организации, всегда держалось на фанатиках.
– Что это за трудные годы такие? – вдруг сменил тон Рамазанов. Теперь он говорил раздраженно. – Для страны трудные? Это чем же, позвольте вас спросить? А для наших органов чем они трудные? Мы избавились от старого бремени, от балласта нерадивых сотрудников. Новая организация, новые темпы. Вы знаете, что я руководил двумя районными управлениями и оба вывел по показателям в лидеры. Особенно по раскрываемости!
– Мне кажется, что вы о чем-то другом хотели поговорить со мной, нет? – напомнил Быков.
– О другом? Нет, уважаемый Алексей Алексеевич, не о другом, а о том самом. Я хотел вам предложить мирное соглашение – вы не мешаете работать мне, а я не мешаю вам. Взаимовыгодное сотрудничество, если хотите. Вы в своей погоне за нарушителями Устава, со своей неуемной энергией в «охоте на ведьм» нервируете сотрудников, отвлекаете от выполнения своего долга. Остыньте немного. Я не буду мешать вам там, где ваше вмешательство необходимо, а вы, уж извините, советуйтесь со мной, посвящайте меня в свои планы!
– Надеюсь, что вы этим разговором преследуете самые благие цели, – кивнул головой Быков. – Я никогда не действую вне рамок закона – это отличительная черта моего характера и мой конек. В данном случае, по положению, я подчиняюсь только одному должностному лицу – начальнику ГУВД. Согласен, когда возникнет необходимость, когда на каком-то этапе дело коснется ваших непосредственных подчиненных, я подумаю о том, чтобы посоветоваться лично с вами. Но только в том случае, если у меня не будет оснований полагать… Кстати, вы, по-моему, куда-то спешили.
– Знаете, Алексей Алексеевич, – уже приоткрыв дверь и выставив одну ногу на асфальт, нахмурился Рамазанов, – есть одна хорошая поговорка, не рекомендующая мочиться против ветра. Так вот…
– Всего доброго, товарищ полковник, – перебил его Быков.
– Ну-ну, – усмехнулся тот и вылез из машины.
Быков завел мотор и рванул с места. Краем глаза он заметил проходившего мимо Антона Копаева. А может, это просто ему показалось. Что-то подсказало Быкову, что нужно менять все планы, и он, позвонив Антону на мобильный телефон, перенес встречу на тридцать минут позже и на конспиративную квартиру.
Антон явился вовремя. Как всегда, с порога пронзил начальника своим холодным взглядом, усмехнулся и уселся в кресло ждать объяснений. Быков эту манеру своего подчиненного уже усвоил и перестал сопротивляться. Пока ему все не скажешь, Антон не отстанет – не мытьем, так катаньем, но своего добьется. Лучше уж время не терять и объяснить все сразу.
– Я тут подумал, Антон, – начал Быков, хмуря свое рыжее безбровое лицо, – и решил, что, наверное, ты прав.
– Вы решили меня еще какое-то время использовать нелегально? А что хотел от вас этот полковник? Кажется, это был Рамазанов.
– Этот Рамазанов – теперь заместитель начальника ГУВД и моя головная боль.
– Он вам угрожал? Требовал лояльности?
– Ты что, по губам научился читать? Или подслушивал?
– Я просто решил прогуляться мимо, когда он выходил из вашей машины, – улыбнулся Антон. – Честное слово – случайно! А что это там он намекал про ветер, против которого не рекомендует чего-то делать?
– Расслышал, значит, – ворчливо проговорил Быков. – Ну а раз расслышал, то и спрашивать нечего. Разговор вышел не очень приятный, заносчивый какой-то.
– Ладно вам, Алексей Алексеевич, я же понял, что он вам угрожал. Пытался вербовать вас в союзники, чтобы ненароком его людей не задели, да?
– Примерно, – неприязненно проскрипел Быков. – И, самое главное, у меня на него ничегошеньки нет. Знаю, что личность неприятная, знаю, что по головам лезет вверх, а предъявить нечего, даже намеков нет. Очень осторожная сволочь, грамотно свои делишки обставляет. Не может такого быть, чтобы у него связей в криминальной среде не было.
– И никаких «хвостов»?
– «Хвосты» есть, но только «хвосты». Этот Рамазанов – один из тех, кто возил чемоданами деньги в Москву во время внеочередной переаттестации, когда из милиции полицию делали. За многих полковников возил, когда их подчиненные наличными скидывались из своих скудных зарплат. А кое-кто и кредиты в банке брал, чтобы свое место в новой структуре купить.
– Алексей Алексеевич, – улыбнулся Антон, – я все хочу вас спросить: а вы-то как сами через переаттестацию прошли? Вас-то как пропустили? Или вы тоже платили?
– А ты можешь представить себе дурака, который бы предложил мне заплатить за это? Кто-то мою фигуру проворонил в то время. Да и я тогда начальником Управления не был.
– А сейчас многие бы дорого заплатили, – усмехнулся Антон, – чтобы вас с этой должности убрать или вообще из органов.
– Так, давай-ка к делу, лейтенант! – недовольно проворчал Быков. – Это все эмоции, а они нашей работе помеха. Рамазанов у нас пока в планах стоит, как пожарная каланча в тумане. И знаешь, что есть, знаешь, что не маленькая, а глазом не видна. Чтобы доказать нарушение Рамазановым долга, его отношение к противоправным действиям или к совершенным преступлениям, мне нужны доказательства бронебойные, термоядерные. Его «на арапа» не возьмешь. Его и с доказательствами взять будет не так просто, потому что за него вступятся такие могучие силы, которые… которые умудрились за спиной правительства превратить хорошую идею с реформой МВД в чистую клоунаду, к тому же капитально заработали на этом. Так что я двадцать раз подумаю, чтобы тягаться с Рамазановым в весовых категориях. И ты это запомни, дружок!
В этот день Антон всегда приезжал на могилу матери. Это был его день памяти. Не день, когда ее хоронили, не день рождения, а именно день смерти, как его определили эксперты. Антону всегда казалось, что все произошло именно в тот день и час, когда мамы не стало. Именно тогда, когда она, изувеченная, перестала дышать после нескольких часов, что пролежала под обрывом реки, он и почувствовал ту боль в груди. Он был еще подростком, школьником, он еще не имел опыта душевных переживаний, опыта сострадания. Поэтому эта глубокая боль его так и шокировала. Тем более что он почувствовал связь с мамой на расстоянии. Никогда он не задумывался об этом, не чувствовал этой связи, а тут, в момент ее смерти…
Теперь Антону казалось, что она так и не прервалась, что существует до сих пор. Он никогда и никому не рассказывал, как раз в год приходит на могилу мамы и разговаривает с ней. Он смотрит на выгоревшую фотографию на памятнике и слышит в себе ее голос. И каждая такая встреча придает ему силы, добавляет чего-то такого, что помогает жить. Наверное, это и есть материнская любовь, которая не оставляет детей и после смерти.
Антон неторопливо шел привычным маршрутом по тщательно выметенным дорожкам старого Сибирского кладбища. Вот уже много лет оно числится действующим лишь условно, потому что хоронить на нем разрешают лишь родственников тех, кто был похоронен раньше. Антон видел много новых могил, новых памятников внутри оградок.
Для него расхожая шутка на тему, что жизнь очень вредна для здоровья, потому что от нее даже умирают, имела свой глубокий смысл. Как-то так сложилось в его голове, что не смерть стояла за трагедией в его семье, а именно жизнь. Смерть – это так, формулировка. А умирают люди, трагически гибнут именно от жизни. Она калечит, она убивает, она лишила его матери.
Вот и могила актера Екатеринбургского драмтеатра Владимира Павловича Кадочникова. Эта могила – последний шаг перед вступлением в прошлое, когда Антон еще мог смотреть на мир обычным взглядом. Уникальный ведь актер, его надо было снимать и снимать, а он сыграл едва ли в трех фильмах. И самая известная роль, по которой актера запомнили миллионы зрителей, фактически эпизодическая, но как сыграна. Это роль подпоручика Семена из фильма «Белое солнце пустыни».
Антон вздохнул, кивнул могиле актера, как старому знакомому, и ступил на последнюю аллею. В конце ее была могила мамы. Вон и березка над ней повесила свои ветки-руки, вот и сердце сжалось в груди гнетущей грустью и застарелой болью. Мама!
– Здравствуй, Тоша, – услышал он внутри голос со знакомыми модуляциями, который никогда и ни с каким другим не перепутает.
– Здравствуй, мама…
– Как ты повзрослел, какой стал красивый! Совсем как отец.
– Я все такой же, мама, – горько возразил Антон, – ты мне это уже говорила в прошлый раз. Просто ты хочешь, чтобы твой сын был самым-самым.
– Конечно, Тоша! Я же мать. Ты и есть у меня самый-самый: самый красивый, самый умный, самый сильный. Я очень переживаю за тебя, беспокоюсь.
– Вот так у вас, женщин, всегда, – усмехнулся Антон, – никакого логического перехода. Раз я самый-самый, так чего же беспокоиться?
– Не ту ты профессию выбрал, Антошенька! Зачем тебе все это, почему ты не хочешь жить, как живут другие люди? Ведь столько уже лет прошло, а ты все жжешь себя этим огнем. Жить надо, любить надо. Я внуков хочу посмотреть… хотя бы сверху, если уж при жизни не дано было.
– Мама, – в который уже раз за эти годы хмуро возразил Антон, – ты же знаешь, что я не могу простить того, что с нами случилось, не могу! Нельзя такое прощать, ни по каким законам нельзя – ни по государственным, ни по человеческим.
– Ты полицейский, а разделяешь законы? Разве закон не один? – удивилась мать, и Антону даже показалось, что он ощутил ее грустную улыбку. – Закон ведь должен быть один, для всех один. А ты вот решил себя законом возомнить, мстителем стал. Хорошо ли это? По-людски ли это?
– Я не закон собой подменяю, я не мщу! Я борюсь с теми, кто снова совершает то… Мама, пойми, что люди на службе закона должны быть во сто крат честнее и порядочнее других граждан! А у нас получается наоборот. Это уже не месть, мама.
– Я очень хочу, сынок, чтобы ты научился любить людей.
Антон закрыл лицо руками. Это было очень больно, это было невыносимо, когда мать называла его «сынок». Она говорила так очень редко, и именно в те минуты, когда сердилась на него, когда он поступал совсем уж плохо… тогда, в детстве. И это огорчало Антона, потому что мама как будто мгновенно отдалялась от него.
– Ты должен учиться любить и прощать, – продолжала она. – Задумайся над тем, что управляет этим миром. Не злоба, не зависть, нет, Тоша, этим миром правят любовь и прощение, на них все держится. А иначе он давно бы превратился в скопление черноты и беспросветности.
– Полюбить преступников? – задумчиво спросил Антон. – Научиться прощать их? Тех, кто калечит людям жизнь, насилует, убивает, ворует? Да ведь это же только развяжет им руки, только обрадует их. Нет, мама, я должен их за эти руки отвести в суд, а потом в тюрьму. А вот потом, когда сядет последний, я подумаю о том, что их можно и пожалеть. Понимаешь, не могу я жалеть тех, кто еще не совершил преступление, но вот-вот совершит, кто не просто готов к этому, а хочет этого, жаждет!
Это был очень старый спор. Антону иногда казалось, что у этого спора не было начала и никогда не будет конца. Бесконечный, как Вселенная, и такой же абстрактный, если смотреть на нее из глубины атмосферы одной маленькой планетки под названием Земля, если судить о ней с точки зрения жрущего и плодящегося насекомого. Но Антон не хотел оставаться насекомым, поэтому каждый раз бросался спорить и отстаивать свою точку зрения, точку зрения человека, считавшего себя ответственным за все, что происходит вокруг.
Всех преступников и всех мерзавцев он поймать за руку не мог чисто физически, поэтому выбор определила сама жизнь – личное отношение, личная заинтересованность, личная беда, толкнувшая его на этот путь. Пусть это будут люди в полицейской форме, тем более что от них вреда гораздо больше, чем от всех остальных преступников.
И сегодня спор снова закончился ничем. Антон настоял на своем праве быть мстителем, мама грустно согласилась, что такое право у него есть, только, как всегда, попросила не черстветь душой. И опять произнесла странную фразу, которую Антон не мог понять долгие годы. Была ли эта фраза его мамы или его собственной, он не знал, но она гласила, что милостив может быть даже палач. Антон долго размышлял о смысле этой фразы, а недавно решился спросить у полковника Быкова.
– Как-как? – На мгновение рыжее, будто с подпалинами, лицо Алексея Алексеевича приняло загадочно-философское выражение, что бывало с ним довольно редко. – Интересно ты завернул! А знаешь, – вдруг отвернулся он к окну и уставился на бледно-розовый закат над горами, – может, в этом и есть глубокий смысл. Делать свое дело с ненавистью, с бушующими в душе эмоциями – гарантия полного провала.
Антон непроизвольно передернул плечами – опять намек шефа на то, что он своим делом занимается не как профессионал, а как средневековый мститель. Он себя таковым не считал и даже обижался на подобное сравнение, будучи уверенным, что он лишь борец за идею.
– Эмоции, Антон, никогда не способствовали рассудительности, – продолжал Быков. – А нам с тобой надо быть хладнокровными. Можно делать свое дело и равнодушно, но это будет другой крайностью. Из равнодушного никогда не получится настоящий профессионал. Мы с тобой должны просто любить свою работу, понимать ее нужность и важность. Понимать, что никто, кроме нас, не сделает ее лучше. Отдавать себе отчет, что это наш долг.
Собственно, как тогда показалось Антону, Быков на его вопрос не ответил, или ответил, но слишком туманно. Почему-то сегодня эта старая фраза звучала в мозгу иначе. Откуда-то всплыло словосочетание «убить без ненависти». Может, это и есть ответ, может, именно в этом и таится глубокий смысл – палач должен выполнять свой долг, но не имеет права ненавидеть? А раз так, тогда самому Антону до профессионализма еще очень далеко, потому что он очень ненавидит преступников в погонах. Правда, он и не палач, но что это меняет?..
Настрой у него сегодня какой-то странный. Мир представлялся, словно потерявшим яркость красок, люди раздражали, шум городских улиц был невыносим. Антон даже замедлил шаг, когда впереди показались часовня и ворота в ограде кладбища. Все те же четверо пожилых женщин и все тот же одноногий дед с костылем. Он всегда подавал им милостыню, когда выходил с кладбища, подавал машинально, не из сострадания, а потому что так принято. Он прекрасно знал, что в городе практически нет настоящих нищих. Всеми командуют бригадиры, расставляют по улицам, подземным переходам, вокзалам и кладбищам, а в конце рабочего дня они сдают им выручку и получают зарплату. Но на кладбище думать об этом не хотелось.
Антон сунул уже руку в карман куртки за кошельком, но вдруг увидел, как в калитку юркнул мальчик лет двенадцати, а следом с завидной скоростью ворвался здоровый парень с бритым черепом. Лицо у него было зверское, ненавидящее, и Антон уже пожалел, что автоматически сработала реакция, когда он мгновенным броском поймал мальчишку за руку и притянул к себе.
– Спасибо, братан, – кивнул бритоголовый и протянул руку к мальчишке: – Ну!
Пацан усмехнулся, мастерски сплюнул сквозь зубы, высыпал ему в ладонь горсть мелочи с парой бумажных «десяток» и детским голоском, но не с детскими интонациями бросил:
– Да на, волчара!
Антон вытянул руку и остановил бритоголового, который замахнулся.
– Еще увижу здесь, – рыкнул парень, – пополам порву! Всем скажи!
Антон отпустил мальчишку, когда бритоголовый удалился в сторону ворот. Паренек шмыгнул носом, еще раз сплюнул и поднял немытое лицо на Антона:
– Че, легче тебе стало, да? Ну, поймал, и че? Я бы себе хлеба купил, а эти морды в ресторане прожрут. Знаешь, сколько они за день собирают со своих точек?
– Ты чего разорался? – грустно улыбнулся Антон. – Я тебя, вообще-то, при совершении преступления задержал. Знаешь, как это называется?
– Пошло, поехало! – по-взрослому вздохнул пацан. – Ты легавый, что ли? Ну, веди в участок, но только без толку все это.
Выглядело все это скорее комично. Эдакий маленький бунтарь! А вон у оградки какой-то могилы в зарослях сирени сидят за столиком еще четверо. Тоже бунтари-бродяжки. Не оборванцы, но явно давно не мылись и не стирали одежду.
Эту проблему Антон знал еще с институтских времен. Теперь в полицейских вузах уже не говорили, что источниками бродяжничества среди детей и взрослых является неблагополучие в семьях и стечение обстоятельств. Теперь ученые уверенно заявляют, что склонность к бродяжничеству заложена на хромосомном уровне. У кого-то она есть, а у кого-то ее нет. И примеры приводятся, когда в благополучной, абсолютно нормальной, чуть ли не эталонной семье сын постоянно убегает из дома, ночует на чердаках и в подвалах. И никто: ни родители, ни соседи, ни сам мальчишка – не может объяснить причин этого. Дома и сытно, и чисто, и родители не ругают, и ничем не обделяют, а вот тянет его, и все.
– Твои? – кивнул Антон в сторону лавки.
– А че? – сразу сделал злое лицо пацан и отступил на шаг, приготовившись бежать. – Мы тебе мешаем?
Антон почему-то был уверен, что это одна компашка пацанов, промышлявших на этом кладбище.
– Слушай, ты там что-то насчет пожрать говорил, – улыбнулся Антон как можно приветливее. – Там через дорогу киоск есть. На тебе деньги: купи курицу-гриль и напитка какого-нибудь. Я бы с вами тоже перекусил.
Мальчишка посмотрел округлившимися глазами на протянутую ему тысячную купюру, потом молча взял ее, подозрительно взглянул на этого странного светловолосого парня и махнул своим дружкам.
– Э-э, я щас!
Антон проводил взглядом убегавшего пацана и не спеша двинулся к его приятелям. Подойдя к лавке, он с удивлением увидел, что мальчишек здесь всего трое, а четвертой была девочка. Худая, высокая, хотя по возрасту вроде бы младше остальных.
– Можно с вами посидеть? – спросил он.
– Место некупленное, – проворчал один из мальчишек, отодвигаясь на всякий случай на другой конец лавки.
На Антона компания смотрела настороженно, но с интересом, видели, как он их дружку деньги давал.
– Курить есть? – с некоторой наигранной развязностью заговорил самый мелкий из пацанов.
– Не курю, и вам не советую.
– Ты полицай, штоль?
Антон обвел взглядом малолеток. Смотрели на него иронично, немного настороженно, но без страха. Как на чудака. Он вдруг вспомнил свое детство. Сначала благополучное домашнее, потом интернатовское, когда похоронил маму. Там он с такими встречался. Такими же независимыми, не признающими никаких авторитетов, живущими только сегодняшним днем. Ощутив какое-то внутреннее родство с этой ребятней, Антон просто сказал:
– У меня мама здесь похоронена. А вы, видать, полицию не любите. А почему «полицай»? Это ведь во время войны так называли…
– Да знаем! – перебил его другой мальчишка. – И эти не лучше. Нищих обирать – это как, нормально? Они специально их сюда поставили, а потом дань с них берут, за то что «крышуют».
– Мою маму милиционер убил, – неожиданно для себя самого произнес Антон. – Тогда так полиция у нас называлась.
– Они могут, – загалдели ребятишки. – У Нинки вон матуху в камере застудили, а теперь ее в интернате держат… А у меня батяня ни за что сидит!
За несколько секунд Антон наслушался такого, что хватило бы на несколько сюжетов для романов или фильмов. Ребятишки выпаливали свои истории с негодованием, без всякой бравады. Единственное, что сквозило в их интонациях, – это оправдание своему образу жизни, какой-то нигилизм вперемешку с подростковым максимализмом. Все плохо, все плохие – ну и ладно, мы против всех и на всех плюем.
А потом прибежал Аркашка, так звали того мальца, которого он посылал в магазин. К большому удивлению Антона, Аркашка даже вернул ему сдачу. Смешно было то, что он всем купил пепси-колы, а доброму незнакомцу персональную коробку натурального сока. Курицу компания прикончила минут за десять, а потом солидно закурили и откинулись на спинку лавки. Антон не стал возражать и ругать детвору за курево. Здесь они могли делать, что хотели.
Он не заметил, как пролетело три часа за разговорами, за совсем не детскими историями жизни, только хмурился и в основном молчал. Ему было очень неприятно, даже стыдно, потому что практически в каждой истории присутствовал момент, когда недобросовестный сотрудник полиции сделал что-то гадкое, преступное, непростительное, что повлияло на человеческие судьбы, на судьбы вот этих ребятишек. С одной стороны, Антон понимал, что просто сейчас попал именно в ту среду, где такое и случается. Попади он на вечеринку студентов, скажем, госуниверситета, то там бы подобных историй не услышал.
А потом почему-то подумал, что и там могло бы быть нечто похожее. Инспектор ДПС, вытягивающий деньги из нарушителя правил дорожного движения, следователь, подтасовывающий факты так, что невиновный человек начинает чувствовать себя преступником и вынужден платить, чтобы следователь «принял меры». Мало ли, какие там тоже можно выслушать истории! Главное, что в ребятишках он сейчас уловил озлобленность и ненависть.
Антон так и не сказал им, что он сам лейтенант полиции. Можно было признаться, убедить, что он не такой, намекнуть, что он-то как раз и борется с плохими полицейскими. Только поверили бы ему эти ребятишки, добавило бы это уважения ему в их глазах?
В психиатрическую лечебницу Антон приехал специально вечером. Нужный ему пожилой врач как раз дежурил, и можно было поговорить с ним спокойно и без свидетелей. Правда, действовал Антон по легенде, как приятель одного из пациентов. Быков попросил его наведаться и проконсультироваться с врачом негласно, так сказать, получить неофициальную консультацию. Дело касалось травмы головы, в результате которой человек лишился рассудка. А у Быкова были подозрения, что пострадавшего, избив, довели до такого состояния в одном из отделений полиции.
Из больницы Антон возвращался уже поздно ночью, шел по пустынным улицам и размышлял. Травма головы могла привести к такому эффекту, шансов на исцеление – пятьдесят на пятьдесят. Что он вспомнит, где и кто его избил – столько же. То есть ничего особенно утешительного. Надеяться можно, а гарантировать медицина ничего не может. Применить какие-то экстренные методы для восстановления памяти врач не рекомендовал, пока существует очаг в головном мозге.
Антон решил срезать угол, пройдя через железнодорожные пути мимо товарной станции, торопиться было некуда, потому что Быков ждет от него доклада только завтра утром.
Вдруг впереди он заметил девичью фигурку в короткой легкой юбке. Первая мысль, которая тут же пришла в голову, что расхаживать одной в темное время суток в таких безлюдных местах девушкам не стоит. И уж тем более в такой юбке, которая больше соблазняет и возбуждает, чем скрывает. Отогнав от себя эти неуместные мысли, Антон снова стал думать о своих делах, но девушка, мелькнувшая впереди, никак не выходила у него из головы. Может, предчувствие опасности, интуиция?
Он прибавил шагу, двигаясь практически бесшумно, чему научила в свое время служба в спецподразделении. Жилые дома неожиданно закончились, и началась промзона. Точнее, потянулись какие-то пакгаузы и склады, имеющие отношение к товарной железнодорожной станции. Вместе с жилыми домами закончилось и нормальное уличное освещение. Остро запахло дизельным топливом и моторным маслом – все признаки приближающейся железной дороги.
Девушку Антон увидел снова возле перехода через пути, выложенного старыми деревянными шпалами. И девушка на этот раз была не одна, правда, на неожиданную встречу с приятелями или просто со знакомыми это тоже не очень походило. Во-первых, девушку держали сразу за две руки, а, во-вторых, она отчаянно сопротивлялась, пытаясь вырваться. Было еще несколько признаков, которые позволяли оценить ситуацию как криминальную. «Догулялась», – с раздражением подумал Антон. Но здравый смысл тут же подсказал, что существуют тысячи причин, которые могли заставить одинокую девушку идти поздним вечером темными безлюдными районами. Значит, надо выручать ее! Возможно, придется и подраться. Точнее, немного побить этих типов, а, по мнению Антона, кулак до сих пор оставался лучшим способом убеждения, несмотря на то что на дворе двадцать первый век. Надавать этим уродам, которые понимают только язык силы и уважают только силу. И не заморачиваться.
Но заморачиваться, может быть, придется, если у преступников не хватит сообразительности и нормальной осторожности, чтобы убежать. Вдруг какой-то идиот из них достанет нож или, того хуже, пистолет, тогда кое для кого эта встреча закончится плачевно. Антон будет вынужден объясняться со своими коллегами во время расследования и выслушивать замечания Быкова, недовольного тем, что Антон публично «засветился» своей службой в полиции, ведь в протоколе допроса надо указать место работы.
Антон сбавил шаг, чтобы привести дыхание в соответствие с предстоящим развитием событий. Теперь он ясно видел, что девушку действительно держат, что она вырывается, что один из подонков роется в ее сумочке. Непонятно только, почему жертва не кричит, не зовет на помощь. Всякое бывает: может, перепугалась до такой степени, что горло перехватило, может, ей пригрозили. Всякое бывает – даже вот такие тихие ограбления. Странно, но не настолько, что бы останавливаться и ломать себе голову.
Антон усмехнулся, потому что получилось так, что и он избрал тихий способ защиты девушки. Без всяких там воплей на расстоянии с требованием оставить ее в покое и убираться. Он подходил медленно и осторожно, рассчитывая на близкой дистанции обескуражить злоумышленников своим неожиданным появлением.
Первым появившегося из темноты Антона увидел тот, что рылся в сумочке, и молча уставился на незнакомца. А через несколько секунд на него пялились три пары мужских глаз и одна пара женских.
– Что за беда? – осведомился Антон. – Девушка, вам помощь не нужна?
– Пустите меня, мерзавцы! – забилась она в руках крепких парней, которые с ухмылочками смотрели на Антона.
Третий, державший в руках сумочку, видимо, любил покрасоваться перед публикой. Он брезгливо скривил губы и, демонстративно подержав двумя пальцами сумочку, бросил ее на землю, после чего, приподняв одну бровь, вразвалочку двинулся к Антону, обходя своих дружков и вырывающуюся девушку. Было понятно, что этот тип сейчас, так же позируя, попытается сбить незадачливого незнакомца с ног. Потом его немного попинают, чтобы побыстрее дошло, какой опасности он подвергался из-за своей пресловутой смелости, затем бросят девушку и уйдут. А она, всхлипывая и причитая, будет промокать платочком кровь на его лице. Наверное, все так и произошло бы, будь на месте Антона другой человек.
Главарь наконец приблизился вплотную к спокойно ожидавшему его Антону и поднял на него глаза, светившиеся глумливой злобой. Знакомый взгляд излишне уверенного в себе человека. Иногда приятно бывает разуверить такого типа и научить его впредь несколько иначе относиться к незнакомцам. Мало ли!
Короткий и мощный удар в солнечное сплетение должен был сложить Антона пополам, а дальше – все по стандартной схеме. Но дела у грабителей сразу пошли не так, как они планировали, и не так, как привыкли их проворачивать. Антон ждал этого удара. Короткий разворот всем корпусом и легкий толчок руками заставили главаря всем телом проскочить мимо жертвы. Слишком много он вложил в свой удар, и вся его сила, вся масса тела пронеслись мимо цели.
Антон чуть отступил назад и спокойно ждал продолжения. Лица парней, державших девушку, уже не были такими безмятежными, на них проступило откровенное удивление, даже озабоченность. Зато на лице главаря, когда он повернулся к незнакомому наглецу, отразилась целая гамма чувств и эмоций. Будь у этого типа в кармане оружие, он бы наверняка его выхватил. Но оружия, видимо, не было.
– Ты че, бессмертный? – бешено вращая белками выпученных глаз, прохрипел главарь. – Я тебя, падла…
Антон не стал дожидаться продолжения фразы. Он резко выбросил свою руку вперед, навстречу вытянутым к нему лапищам главаря, и поймал его за пальцы правой кисти. Дальше все происходило, как в дешевом фильме, потому что главарь не знал таких приемов и предпочитал грубую силу. Он орал и крутился перед Антоном, но все же послушно свалился на колени с вывернутой рукой. Небольшим рывком Антон мог бы сломать ее в двух местах, но пришлось сдержаться.
– Отпустили девушку и исчезли, пока я кого-нибудь не изувечил! – прорычал Антон, сверля парней грозным взглядом.
Он чуть усилил давление, и главарь в его руках заорал. Однако здравого смысла у парней не хватило на то, чтобы просто ретироваться и оставить в покое незнакомца, поняв, что он им явно не по зубам. Они одновременно отпустили девушку, которая от неожиданности оступилась и упала на землю, и так же одновременно оказались по обе стороны от Антона, готовые к нападению.
Пришлось применять методы не совсем популярные. Антон мог бы справиться и с тремя противниками, но его инструкторы всегда говорили, что судьбу не надо испытывать, а надо любыми доступными способами количество нападающих сокращать до минимума. Сейчас готовы были напасть двое, но если Антон хочет принять боевую стойку, он должен отпустить главаря. А это значит, что нападающих будет уже трое.
Ударив главаря подъемом ноги под челюсть, отчего тот взмахнул руками и опрокинулся на спину, Антон сделал два быстрых шага назад и влево. Теперь перед ним два противника, причем на одной линии. Такому маневру во время рукопашной схватки с несколькими противниками Антона тоже учили. Чем меньше противников к тебе одновременно могут подойти, тем лучше.
Левый, который теперь был ближе, оказался осторожным. Он не кинулся наносить удары кулаками, сгибать наглеца пополам и совершать другие необдуманне поступки. Наоборот, некоторое время примерялся, делал обманные движения, прежде чем решился на удар ногой в область бедра. Это было глупо, потому что рассчитано на дилетанта. Блок, захват ноги в области щиколотки сгибом руки и рывок вверх с одновременным поворотом – вся сила удара грабителя, предназначавшаяся Антону, теперь была перенаправлена самому противнику. С коротким матерным ругательством парень грохнулся на землю лицом вниз, освободив поле боя своему товарищу.
Антон быстро посмотрел на главаря, который держался за лицо и пытался принять сидячее положение. Этот пока не опасен, опасен третий, выглядевший толковее своих приятелей. Это Антон понял по боевой стойке, которую тот принял. Первое же обманное движение, и бандит грамотно ушел всем корпусом в сторону.
Какой бы серьезной подготовка ни была у этого третьего, она все равно на ступень ниже подготовки Антона. Не надо было ему давать времени на передышку, надо было нападать сразу, пока Антон находился в невыгодном положении и захватом кидал на землю его дружка. Теперь время упущено.
Антон знал безошибочный способ, как за короткое время свалить противника. Надо его поймать на контратаке. Каждый единоборец, боксер, даже фехтовальщик натренирован на схему «защита-ответ». Это уже стало рефлексом, который можно использовать против него, если у тебя достаточно мастерства. У Антона его было более чем достаточно.
Рванувшись вперед и мгновенно сократив расстояние до противника, он блокировал и перевел в сторону удар ногой, и провел два быстрых удара в корпус. На этом защитная реакция противной стороны закончилась. Поскольку он не добился успеха, то машинально должен был отойти на позицию защиты, но этого Антон ему сделать не дал. Он уловил момент, когда тот, увлеченный серией ударов, потерял часть контроля, и нанес ногой прямой толчковый удар ему в живот. Парень непроизвольно взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но за его спиной как раз, очухавшись, поднимался главарь, и два тела с матерной бранью снова грохнулись на землю.
К большому удивлению Антона, троица грабителей не стала предпринимать попыток к реваншу, а, огрызаясь и кряхтя, стали помогать друг другу. Шипя и изрыгая угрозы, они поспешно двинулись влево по проходу между складами, где было мало фонарей. Поле боя осталось за Антоном. Он подумал, что девушка ему, кажется, помогла, закричав «полиция». Это было странно, потому что за год, как сменилось название этой организации, Антон практически не слышал, чтобы в минуты стресса кто-то называл ее по-новому. Обычно по старинке говорили «милиция».
– Как вы? – приветливо улыбнулся Антон и протянул девушке руку, намереваясь поднять ее с земли. – Вставайте, теперь все позади.
– Как вы здорово дрались, – принимая помощь, ответила она, отряхивая юбочку, которая игриво и фривольно колыхалась, открывая ровные стройные ножки.
Антон задержал свой взгляд на ногах чуть дольше, чем это позволяло элементарное приличие, и невольно смутился. Еще не хватало, чтобы эта перепуганная девчонка заподозрила и его в возможных в ее адрес домогательствах. Хотя она – молодец, и выглядит не такой уж и испуганной. Антон шагнул мимо девушки и нагнулся за лежавшей на земле сумочкой. Этот последний с его стороны рыцарский жест обошелся ему дорого – он вдруг почувствовал болезненный укол в плечо в районе трицепса, но, даже не успев в негодовании обернуться и вообще выразить свое отношение, потерял сознание раньше, чем оказался на земле, провалившись куда-то в белое небытие.
Девушка тыльной стороной ладони вытерла лоб. Рука, в которой она держала шприц, заметно дрожала. С третьей попытки ей удалось надеть на иглу шприца колпачок. Недавние «грабители» появились из-за угла и быстрым шагом приблизились к ней. Один, прихрамывающий, замахнулся было пнуть ногой бесчувственное тело, но главарь остановил его и молча показал кулак. Ничего лишнего и ничего личного – это просто работа.
Главарь сам принялся рыться в карманах лежавшего на земле светловолосого парня. Мобильный телефон под одобрительное цоканье перекочевал в карман главаря, опустевший бумажник вернулся в карман жертвы. Девушка, которая недавно разыгрывала жертву ограбления, деловито сняла с руки Антона часы. Больше брать было нечего.
– Из-за чего канитель была! – проворчал один из парней. – Знал бы, не связывался. Денег две тысячи, часы да «мобила».
– Слушайте, – перебила его девушка, – а как он вас разметал-то, а? Не мент ли это? Или еще кто похуже?
– У мента удостоверение в кармане лежало бы, – не очень уверенно возразил тот, кому попало от Антона больше всех.
– А вот не захватил с собой, – вдруг поддержал девушку главарь. – Что-то он мне тоже не нравится. Борзый больно!
– «Перо» под ребро – и вся разборка, – предложил третий, самый молодой в банде. – Вспоминай потом, как звали. То-то он тебе чуть руку не сломал!
– Маковкой иногда работай! – огрызнулся главарь. – За «мокруху» совсем другой расклад будет! Давай вот что: пока он не очухался – в вагон его, и пусть едет к морю. Пока в себя придет, пока сообразит, что да как…
Через несколько минут три темные фигуры подтащили к товарному составу бесчувственное тело. Главарь стал что-то энергично шептать и доказывать, и через минуту откатили дверь пустого товарного вагона и затащили тело внутрь. Самого молодого из банды подсадили, и он с натугой закрыл тяжелую дверь. Лязгнул накидной запор, в который загнали ржавый штырь, чтобы он не соскочил от вибрации.
– Все, чувак, – удовлетворенно отряхнул руки главарь, воровато оглянувшись по сторонам, – дальняя дорога тебе светит. Мы тебя не видели, ты – нас…
Меньше чем через час грузовой состав тронулся и, неторопливо набирая скорость, двинулся по железнодорожной ветке на Уфу. В одном из пустых вагонов, в самом хвосте состава, на полу лежал Антон Копаев, и его голова безжизненно покачивалась, когда колеса дробно стучали по стыкам рельсов на стрелках.
Игра в карты закончилась. С шутками в адрес жен, доставших уже своими призывами, мужики потянулись наконец к подъездам. Дом 15 по улице Сосновой в райцентре Сарапинск был типичным старым домом типичного старого поселка. Трехэтажный, из серого теперь уже кирпича, двор с разномастными сараями, веревки с бельем, которое, впрочем, на ночь убирают. А было время, что и на ночь оставляли.
Сашка Рубин и Колька Милютин домой не спешили. Вечер был душный, у каждого осталось по полбутылки уже теплого пива, и возвращаться потеть в квартиру не хотелось. Низко свисавшие ветви деревьев над столиком, где по вечерам мужики играли в домино и карты, уже источали своей листвой свежесть и ночную прохладу. Хорошо было посидеть перед сном, допивая пиво, покурив последнюю перед сном сигаретку. Просто потрепаться ни о чем со старым дружком, с которым выросли в этом дворе, вместе ушли в армию, и вот уже пятнадцать лет снова дружат, теперь уже семьями.
– Че-то всех позвали, а наши молчат! – ухмыльнулся по-доброму Рубин, потирая грудь под белой майкой. – Не ждут нас сегодня спать, а?
– В такую жару впору хоть раскладушку во двор вытаскивать, – лениво проворчал Милютин, вытирая потную шею и бритый череп снятой рубашкой.
Сиделось хорошо, да и небо сегодня было что-то уж больно звездное и тихое. Громкие голоса раздались справа от дома и стали приближаться. Оба тридцатипятилетних мужика посмотрели в сторону раздававшегося шума и поморщились. Терпеть они не могли поведения кое-кого из современной молодежи. Раздражали демонстративное неуважение и даже наплевательское отношение к окружающим, неумение и нежелание контролировать свои эмоции, соответствовать хоть каким-то нормам этики.
Парней было человек шесть, с ними шли еще и две девахи в коротких юбчонках, прикрывающих разве что только ягодицы. Все были навеселе, а может, и под «дурью». Истошный истерический смех, вопли, вдобавок один придурок подобрал кирпич и запустил им в кота возле мусорных баков. Страшный грохот пронесся по всему двору.
– Че орете! – первым не выдержал Рубин. – Не видите, что окна открыты? Люди ведь спят.
– Кто там вякнул? – раздалось в ответ с блатными дурацкими интонациями.
Коля Милютин был человеком спокойным, но и он взбеленился от такой наглости. Так отвечать взрослым мужикам, да еще в их дворе! Рубин остановить его не успел, и сам тут же вскочил с лавки.
– Так, кто тут недоволен? – Из-под ноги Сашки Рубина со звяканьем отлетела бутылка. – Отморозки недоношенные! Срыгнули отсюда на улицу!
Все произошло быстро. Если бы мужики не были расслаблены большим количеством пива, если бы они здраво оценили состояние компании молодчиков, которые обязательно будут выпендриваться перед своими девахами, возможно, все закончилось бы не так печально.
Девчачий визг разлетелся в тишине двора, крики парней, матерщина, звон разбитого стекла, хлесткие удары, глухие пинки, а потом женские пронзительные крики из окон. Когда во двор стали сбегаться соседи, кто прямо в семейных трусах, кто натянув старенькие трико, когда заголосили женщины в наспех запахнутых халатиках и бигудями под косынками, все уже закончилось. Сашка сидел на коленях рядом с другом, держа его окровавленную голову. Рядом лежали осколки разбившейся вдребезги пивной бутылки.
Жена Милютина Верка не голосила, молча рухнула рядом с мужем на колени и только гладила его по лицу, глотая слезы. Кто-то закричал, что «Скорую» и ментов уже вызвали, кто-то побежал ловить эту пацанву, пока далеко не ушли. «Скорая помощь» приехала в самом деле довольно быстро. Кольку Милютина на носилках затолкали внутрь и увезли вместе с Веркой, которая так и поехала в больницу в домашнем халатике.
Сашка Рубин побрел домой, отмахиваясь от Аллы, все норовившей рассмотреть его разбитое лицо и пощупать ребра. Его раздражало, что жена так откровенно радуется всего лишь нескольким ссадинам на его лице и теле. Оба ведь слышали, как врач «Скорой помощи» сказала, что у Кольки серьезно пробит череп и нужна срочная операция.
Звонок в дверь раздался на следующий день в семь вечера. Алла вошла на кухню бледная, следом появились двое молодых людей.
– Саша, это из полиции, – сдавленным голосом прошептала жена, сжимая побелевшими пальцами халатик на груди.
– Не надо так волноваться, – сразу же начал вошедший первым смуглый парень и представился: – Старший лейтенант Рассказов, «Северный» отдел полиции. Мы по поводу вчерашней драки у вас во дворе. Вы в курсе, что Милютин находится в тяжелейшем состоянии и может не выжить?
Рубин отложил ложку, которой хлебал щи, и стал вытирать полотенцем рот. Вид у него был угрюмый. Жена прижалась спиной к стене и затравленно переводила взгляд с мужа на полицейских и обратно, чувствуя недоброе.
– Поговорить бы надо, Рубин, – предложил Рассказов и по-хозяйски прошелся по кухне, попутно выглянув зачем-то в окно.
– Спрашивайте, – кивнул Сашка и полез через стол за сигаретами к подоконнику.
– Не здесь. Лучше сразу у нас в отделе. Там и показания с вас снимем, и другие действия произведем.
– У нас и бланков с собой нет, – поддакнул второй, который все время молчал у двери. – Мы попутно к вам зашли, а надо, чтобы все было официально.
Вялая попытка угостить полицейских ужином или хотя бы напоить чаем у Аллы провалилась. Разумеется, не удалось дать поужинать и мужу. Сашка сурово глянул на жену, намекая, что лезет не в свое дело, и пошел одеваться. Потом Алла смотрела в окно, как муж с двумя полицейскими постояли у подъезда, что-то обсуждая, и Сашка уверенно направился к своей «Ниве», стоявшей возле гаража. На этой машине они и уехали. Какая-то странная тревога душила женщину, к горлу подступала тошнота страха и неизбежной беды. Она пыталась убеждать себя, что с мужем ничего случиться не может, что он ни в чем не виноват, что все ее страхи из-за Сашкиного дружка, их соседа. Чем кончится для Коли Милютина травма черепа, еще неизвестно, может, и не выживет даже.
Рубин не очень волновался, когда вез на своей же машине себя в полицию. Скорее он был раздражен, что никого из отморозков так и не поймали. Они с Колькой даже навешать никому из них хорошенько не успели. Может, эти двое, что пришли за ним и теперь ехали рядом в машине, хотят показать в отделе фотороботы или фотографии подозреваемых? Наверняка у них есть сведения об этих мерзавцах. Или других таких же, что шатаются вечерами по улицам и ищут приключений.
Примерно с такими мыслями Рубин вошел в кабинет, на котором успел заметить табличку с надписью «Отделение уголовного розыска» и перечень фамилий под словами «оперуполномоченные». Рассказов предложил садиться на стул сбоку от стола, уселся сам и протянул руку.
– Дайте ваш телефон.
Рубин машинально достал его из кармана брюк и протянул инспектору. Тот взял аппарат и небрежно бросил в выдвижной ящик стола. Второй полицейский навис рядом, облокотившись на спинку стула, и молча сопел в ухо. Что-то было не совсем так, как это представлял себе Рубин.
– Так почему тебе, Рубин, попало меньше, чем Милютину, а? – задал странный вопрос Рассказов и вперился своим темным недобрым взглядом в глаза задержанного. – Вместе вмешались, вместе сцепились с пацанами, его ухайдакали бутылкой по голове, а ты как огурец!
– Не понял, – опешил Рубин. – В каком смысле? Он первым кинулся, а я за ним. Почему его ударили? А хрен его знает, могли и меня огреть первого. Просто так получилось…
– Не п… – вдруг заорал в ухо второй, обрызгав Рубина слюной. – Ты с ними в сговоре был! Ты их знаешь! Ну кто они?
– Ты че, охренел? – отстранился Рубин, насколько позволяла спинка стула. – Ты че мелешь? Моего дружка…
Договорить свою полную возмущения реплику он так и не смог. Резкий удар раскрытой ладонью в затылок заставил чуть ли не удариться лбом о крышку стола. Это был не столько болезненный удар, сколько унизительный. Но забыть об унижении заставил второй удар – в солнечное сплетение.
Рубин задохнулся от неожиданности, потому что не успел напрячь мышцы брюшины и ослабить удар. Цепкие сильные пальцы вдруг схватили его за кисти рук и вывернули их назад. Проделано все было мастерски, так что, хотя Сашка Рубин был мужиком не слабым, он ничего не смог сделать. Холодный металл наручников обхватил кисти рук, а потом вместе со скрежещущим звуком пришла острая боль – наручники сжали его руки до отказа.
– Че делаете, гады… – заорал Рубин, но тут рука оперативника сжала его горло, а головы коснулось что-то шелестящее.
Большой магазинный пакет, накинутый на голову Рубину, оперативник стянул на шее. Рассказов зло скалил зубы и держал колени задержанного, чтобы тот не начал драться ногами. Всего несколько вздохов, и пакет плотно облепил лицо жертвы – дышать ему было там внутри уже нечем.
– Давай, падла, колись! – орал в ухо второй опер, державший пакет. – С кем был в сговоре? Кто Милютина по голове ударил? Зачем ты все организовал?
Дикими были обвинения, диким был способ допроса, дикой была сама ситуация. Все было дико, нелепо, как в ином измерении, куда Рубин вдруг неожиданно попал. Куда-нибудь в гестапо, в подвалы НКВД, в камбоджийские застенки Пол Пота. И ощущение нереальности происходящего мешало сопротивляться, подавляло волю, не давало сосредоточиться, собраться с мыслями.
Дальнейшее Александр Рубин помнил, как в тумане. На него орали, требовали признаний, ему угрожали такими нелепыми пытками, что даже не верилось. А потом пришли еще двое. Один, как он понял, был начальником уголовного розыска. И он тоже стал орать и оскорблять, говорить про какую-то бутылку. А потом Рубина повалили грудью на стол и стали срывать с него брюки. Это было унизительно, жутко… Рубин бился с отчаянием обреченного человека, потому что слышал об этом раньше. Из фильмов, из разговоров, из книг он кое-что почерпнул, имел представление, что такое «опустить» мужика, как это делали в колониях. Причем не всегда естеством и не только естественным способом. Очень часто вот так же – черенком швабры, горлышком бутылки.
Рубин орал и бился из последних сил, он сходил с ума от боли в голове, когда его держали за волосы, от унизительного осознания и боли в анальном отверстии, где ерзало стеклянное горлышко… Сколько все это продолжалось?..
А жена дома не находила себе места. Сначала она просто волновалась, считая это состояние вполне естественным. Потом уложила трехлетнюю дочь спать, и ее одолела паника, стал вдруг бить странный нездоровый озноб, халат прилип к спине из-за ледяного вонючего пота. Страх, страх, страх…
Алла схватила телефон и дрожащими пальцами стала набирать номер мобильника мужа. Длинные гудки как будто просверливали ухо и впивались в мозг – Саша не отвечал. Она металась по пустой темной кухне и все время смотрела на часы. В десять часов вечера паника достигла предела. С трудом попадая пальцами в нужные кнопки, Алла смогла наконец отправить Саше эсэмэску, что она с дочерью идет к нему в отделение.
Маленькая Дашулька начала капризничать и никак не хотела вставать. Алла чуть не сорвалась в истерике на дочь, но вовремя взяла себя в руки и, глотая слезы, уговаривала дочь отправиться за папой. Даша расплакалась.
В половине одиннадцатого Алла была уже в дежурной части отдела «Северный». Она чуть не по плечи влезла в окошко дежурного, допытываясь о своем муже. Но дежурный капитан только орал на нее, утверждая, что задержанного по фамилии Рубин у него нет.
Потом откуда-то сверху спустился тот самый парень, который приходил вечером домой к Рубиным вместе с другим, представившимся старшим лейтенантом.
– Я Рубина! Вы приходили сегодня к нам домой с этим, с Рассказовым… – борясь с судорогой, сводившей скулы, выпалила Алла. – Где мой муж?
– Там, – угрюмо повел головой куда-то вверх и в сторону оперативник.
– Пустите нас к нему! – Алла попыталась схватить парня за руку, но он вовремя отшатнулся и открыл дверь на лестницу. – Или пусть он сюда выйдет, к нам!
– Он не выйдет, иди домой! – огрызнулся парень и захлопнул дверь перед носом ополоумевшей женщины.
Она стояла посреди комнаты дежурной части и покачивалась. Глаза застилал туман, голова кружилась, мысли ускользали. Что делать, что делать? Звонить? Куда? Кричать, взывать? Что делать? Дочь начала плакать, и от этого паника у Аллы только усилилась.
И тут в кармане куртки коротко и призывно пропиликал мобильный телефон. Эсэмэска! Алла, судорожно роясь в складках одежды, почти вырвала телефон из кармана и посмотрела на экран. От Саши!
Без заглавной буквы, без знаков препинания! И почему написал, почему не звонком? Алла кинулась к стеклу, отгораживающему дежурного, и стала барабанить в прозрачную преграду. Какой-то сержант выскочил и стал оттаскивать женщину от стекла… Истерично закричала Дашулька… Алла вырвалась и бросилась к запертой двери, которая вела на лестницу. Она стучала ногами и кулаками в дверь и опять что-то кричала.
И тут сверху раздался, как будто в ответ ей, жуткий нечеловеческий крик. Крик боли, отчаяния, безысходности! Алла сразу узнала в этом нечеловеческом вопле голос мужа. Это было так жутко! Она схватила себя ладонями за голову, сжала уши и сползла по стене на каменный грязный пол.
Помощь, нужна помощь! Люди! Что же это такое делается! Не в книжках, не в фильмах, а сейчас, сегодня, вот прямо здесь… Ведь люди же вокруг, полон город людей, друзей, знакомых. Алла схватила на руки дочь, уговорила ее не плакать и вышла на улицу. Она набирала номер за номером, иногда даже не осознавая, чей это номер, а лишь потому, что он забит в «записной книжке» ее аппарата, и сбивчиво объясняла, что ее мужа ни за что увезли в полицию, что его пытают, мучают, что творится что-то страшное и нечеловеческое. А потом номера кончились, и звонить было уже некому. Алла снова взяла дочь на руки и вошла в здание полиции.
А потом дверь открылась. Какой-то парень вышел, не успев захлопнуть дверь, и Алла, юркнув в дверной проем, побежала по лестнице на второй этаж. Вот и крики! Мужские голоса, резкие, угрожающие. Алла, спотыкаясь, пробежала по коридору и рванула дверь кабинета. Как ей удалось сохранить самообладание и не упасть в обморок, она не знает до сих пор. Тот полицейский, который приходил за мужем и представился старшим лейтенантом Рассказовым, буквально опешил. Наверное, он никак не ожидал увидеть здесь жену задержанного и не сразу сообразил, как поступить.
Саша сидел на стуле как-то боком и смотрел в пол невидящими глазами. Только губы у него были безжизненно-белые и мокрые от слюны. Но не это было самое страшное в его облике. Даже не страшное, а жуткое, потому что неестественное, необъяснимое, неуместное. На воротнике рубашки, на плечах мужа клочками лежали его волосы. Да и одежда на нем была в таком состоянии, как будто ее на Сашу надевал кто-то другой и впопыхах.
– Саша! – тонким отчаянным фальцетом выпалила Алла. – Саша, что случилось?
– Ничего, – глухо и странно ответил муж, не поднимая глаз.
Возникало ощущение, что он совершил что-то постыдное, недостойное, из-за чего не может смотреть жене в глаза. Это было жутко!
– Саша, что с тобой, скажи мне! – почти завизжала Алла и бросилась к мужу, чтобы растрясти его, пощупать руками, убедиться, что это не кукла, не робот, а живой человек, ее муж Саша…
Она не успела сделать и двух шагов, как маленький кабинет вдруг взорвался шумом, криками нескольких раздраженных голосов, матерщиной.
– Б… кто ее сюда пустил! Уберите ее на х…!
Алла не старалась обернуться и посмотреть на тех, кто вошел в комнату, кто хватал ее за руки, ловил их, когда она вырывалась с неженской силой, кто орал на нее, обзывал. Она до последнего пыталась увидеть глаза мужа и докричаться до него. Это только потом она вспомнила, как грубо ее выталкивали, как били, а иногда и волочили по полу. Как с ноги у нее слетела босоножка, и ее вышвырнули за дверь вместе с хозяйкой.
Кто-то помог ей встать. Алла подняла лицо и увидела Галю – соседку из квартиры напротив, потом увидела знакомых с работы, из их дома, двоих ребят с работы мужа. В дежурной части скопилось человек десять, и все кричали, возмущались и чего-то требовали. Галя успокаивала и говорила, что Дашульку она отправила домой со своей старшей дочерью и что волноваться не надо. Но Алла, глотая слезы, кричала, что не может не волноваться, потому что это надо было слышать и видеть, что это гестапо, а не полиция. Она кричала, что это не полицейские, не сотрудники уголовного розыска, а какие-то гопники. Что их надо было видеть: какие-то все мелкие, прыщавые, с наглыми лицами, а одежда, как… как…
Из состояния истерики Аллу вывела новая ситуация. Оказывается, тот, кто командовал и больше всех орал там наверху, когда Аллу били и вытаскивали на лестницу, теперь командовал и здесь. Это потом она узнала, что его фамилия Василков, что он капитан и начальник уголовного розыска. А сейчас этот щуплый невысокий молодой человек кричал, махал руками и даже сам хватал людей и тащил к решетке, занимавшей в нише сбоку целую стену.
Восьмерых человек в дежурной части затолкали в «обезьянник», и этот капитан приказывал всех «пробить», кричал, что со всеми разберется. Аллу от всего этого накрыла какая-то холодная рассудительность. Ее еще потрясывало, но голова работала четко и даже как-то отстраненно от действительности. Вторая часть рассудка подвела Аллу к стенду на стене, где перечислялись какие-то органы, отделы и телефоны, по которым рекомендовалось звонить. И Алла нашла, а потом стала выписывать. Телефон доверия УВД, дежурный УВД по городу, Управление собственной безопасности. Она машинально и каким-то внутренним чутьем угадывала, какие телефоны надо выписывать.
А рядом все время была Галя. Это она настояла, чтобы позвонить в «Скорую помощь». Алла сразу согласилась, потому что вспомнила состояние мужа там, наверху. Она не слышала, как Галя дозвонилась и стала вызывать бригаду для самой Аллы. И только когда подъехала белая «Газель» с красными полосами и из нее стали выходить люди в синих медицинских костюмах, она почувствовала, как в самом деле у нее болят руки. В суставах, которые ей выкручивали, возле кистей, где ее хватали руки оперативников, в локте, которым она ударилась о стену и перила лестницы.
Галю все время отгоняли, потому что она пыталась помочь, когда Алле обрабатывали ссадины и синяки на руках.
– Девушка, не лезьте вы грязными руками, – сердился молодой врач «Скорой». – Сестра сама видит, где обрабатывать.
Алла понимала, почему врач сердится. Понимала и молчала, ждала, когда закончат с ней, чтобы сказать главное. Оттягивала этот момент, потому что боялась, нет, даже была уверена, что врач ее не послушает.
– Доктор, вы туда пройдите, там еще есть люди, которым нужна медицинская помощь, – торопливо говорила она, когда медсестра закрывала свой блестящий чемоданчик. – Там мой муж на втором этаже, ему плохо. А еще за решеткой люди, которым тоже нужно помочь.
– Что вы говорите! – хмурился доктор еще больше. – Кто меня туда пустит? Было бы нужно, нас бы вызвали. А так… вызова не было. И вообще, женщина, у нас серьезные вызовы, нас люди ждут…
Врач еще что-то говорил такое же нелепо-обидное, про настоящих больных и настоящих пострадавших. И Алла не обижалась на него. Она почему-то сразу поняла, что врач боится, что он ничем не может помочь и ничего не может предпринять, даже если бы и захотел. Ее мысли были заняты другим: она перебирала в памяти имена и фамилии тех, кому можно еще позвонить, у кого попросить помощи. Или вспомнить наименование организаций, которые могут вмешаться. Прокуратура, суд, администрация города и района? Господи, но сейчас же ночь, там же никого нет!
И Алла в который уже раз начинала снова и снова рассказывать такой же заплаканной Гале об увиденном в кабинете, о том, как ей было жутко. Жутко не столько от увиденного, сколько от осознания, что все это происходит в их стране, в их городе и в реальном настоящем времени. Такого просто не может быть, а оно вот – есть! И еще о том, как теперь жить и сознавать, что организацию, которая с самого детства воспринималась как защитница, как коллектив храбрых, умных и мужественных людей, которые борются с преступностью, оберегают своих граждан, надо бояться в первую очередь, потому что против них нет никакой управы. Грабителя, насильника, вора – этих всегда можно поймать за руку и привести в полицию. А куда привести саму полицию? Как ее схватить за руку? Как дальше жить и сознавать, что это беззаконие, этот беспредел ненаказуемы?
Алла окончательно сорвалась и начала клясть себя, что потащила Дашульку в ночь и в этот ужас, что надо было оставить ее у той же Гали, не подвергать такому стрессу. А потом подъехала «Лада» пятнадцатой модели с надписью «Полиция» на боках, из машины вышел худой майор и быстрым шагом двинулся к двери отдела.
– Вы откуда? – бросилась к майору Алла. – Вы по звонку, да? Это я звонила, это моего мужа там пытают!
Майор посмотрел на Аллу пустыми глазами, в которых читалось только желание побыстрее закончить свой визит и завалиться спать.
– Я – Алла Рубина, я звонила везде: и на «телефон доверия», и начальству, и даже в Управление собственной безопасности! Скажите, вы откуда?
Напор женщины был настолько яростным, что майор замедлил шаг и снисходительно представился:
– Майор Сидимов, Управление собственной безопасности. Че вы хотели?
Это брезгливое «че», брошенное сверху вниз, сразу одним ударом убило всю надежду, еще теплившуюся в душе женщины.
– Да вы понимаете, что тут происходит? – начала горячиться Алла, хватаясь за последнюю реальную возможность достучаться до тех, кто является для этих молодых оперативников начальством. – Да тут невиновных хватают, пытают, бьют, волосы выдирают. Меня избили, когда я пыталась к мужу пройти…
– И что? – вдруг заявил майор со странной интонацией. – Прям убили? Разберемся, кто тут виноватый, а кто нет. У нас просто так не хватают. Есть основания, значит, задерживаем.
Алла продолжала объяснять и шла следом за майором в дежурную часть. И тут ей в голову пришла новая удачная мысль. Вот же доказательство! И она бросилась показывать майору задержанных знакомых, которых заперли в «обезьяннике», потому что они приехали ее защитить. Но дежурный по отделу резонно возразил, что эти люди ворвались и учинили злостное хулиганство, что еще придется разбираться с вопросом оскорбления офицера полиции, находящегося при исполнении служебных обязанностей, с оказанием сопротивления и что-то там еще. Что как минимум им светит административный арест, а, возможно, суд назначит и приличные штрафы.
Он говорил еще что-то, а потом они с майором зашли за стеклянную перегородку, и голосов стало не слышно. Алла снова вышла на улицу в состоянии, близком к панике. Она огромным усилием воли старалась эту панику в себе погасить, понимая, что только от нее зависит вызволение мужа из этого ада. И вовремя вышла, потому что к отделу подъехала полицейская «Газель» с заметной надписью «Телефон доверия» на борту. В груди Аллы с новой силой вспыхнула надежда. Ведь дозвонилась же, ведь приехали! Эти уж должны же разобраться и помочь. У этих же должны быть полномочия против своих.
Не очень молодая женщина в форменном кителе выбралась из машины и тоже двинулась к двери отдела. Алла кинулась навстречу, заламывая руки.
– Вы по моему звонку, да? – стала спрашивать она, чувствуя, что интонации у нее стали какие-то заискивающие, умоляющие. – Это я звонила вам, Рубина, тут…
Договорить Алла не успела, потому что женщина неторопливо проследовала мимо нее, скрылась за одной дверью, потом за другой. Именно проследовала, как поезд неторопливо следует мимо станционных построек. Невозмутимо, равнодушно. Эта женщина Аллу не видела, не заметила, прошла, как мимо неодушевленного предмета, как проходят мимо столба, каких много на улице, как мимо почтового ящика в подъезде, потому что они там на стене всегда. У Аллы подогнулись ноги, и, если бы не Галя, она бы рухнула прямо на ступенях отдела.
Это потом Галя ей рассказала, как приехал начальник отдела Ефимов. Как она сама видела, что этот майор Ефимов пустое место. Как с ним оперативники разговаривали, как его начальник уголовного розыска чуть ли не по плечам покровительственно хлопал. Такое ощущение, что они хозяева отдела, а не Ефимов. Правда, после приезда начальника из «обезьянника» стали выпускать задержанных. Кое-кто рассказал, как они общались с бомжами и хулиганами. Настоящие правонарушители посоветовали не особенно выпендриваться. Говорили, что Ефимов человек новый, но при нем все равно стало спокойнее и лучше. А вот при его предшественнике вообще было гестапо, тот настоящий зверь с садистскими наклонностями! Они со своим дружком Василковым и изобрели бутылку для допросов и «убеждения».
А потом все как-то быстро закончилось. Алле казалось, что прошли чуть ли не сутки – столько пришлось пережить, затем она сообразила, что на улице еще темно, даже утро не наступило, только три часа ночи. И тут вывели ее мужа.
Алла больше ни о чем Сашу не расспрашивала. Она молча и сурово взяла его за руку и повезла утром на медицинскую экспертизу.
Вскоре приехал из командировки Сашкин брат – Алексей и тоже подключился к борьбе за справедливость. Сам Сашка никуда почти не ходил, а жена с братом обегали множество инстанций. И везде одни и те же отговорки, отписки, что заявление передано на рассмотрение. В тех же случаях, когда удавалось хоть парой слов переброситься с начальником хоть небольшого уровня, в ответ они слышали смешки и видели улыбочки. И слова: «Вы так говорите, словно там работают одни извращенцы!»
А Алексей как-то пришел из Управления собственной безопасности, куда носил заявление, и напился вдрызг. Потом сквозь хмель, матерясь, рассказал, как ему там в лицо смеялись, отпускали грязные комментарии и отвечали, что это все их фантазии и байки. Как Алексей сдержался, чтобы в морду не дать, он и сам не знал.
Алла еще не поняла, что ничего и не кончилось для их семьи. Для психики мужа этот случай даром не прошел, у него начались проблемы даже с потенцией. А сколько звонков было и намеков, сколько приглашений прийти и побеседовать. И сколько ночей они не ночевали дома, отправив дочь на все лето к родственникам и живя с отключенными телефонами и потушенным светом. Вообще живя в жутком животном страхе, в ожидании мести, еще более жестокого наказания за то, что посмели жаловаться, звонить и писать…
Антон проснулся от ощущения сухости во рту. Ему трудно было дышать, казалось, что толстый распухший язык запал в глотку и мешал проходить воздуху. Затылок болел, спина ныла от долгого лежания на жестком. Почему-то он сразу понял, что долго лежал на жестком. И еще в голове звоном стоял перестук вагонных колес, значит, он находится в поезде. Только не хватало привычных ощущений, которые связывались с поездкой на поезде. Что-то не соответствовало. Ведь поездка на поезде – это купе или плацкарт, люди, относительно мягкая полка…
Поезд остановился, и Антона дернуло по полу во время остановки так, что он стукнулся головой. Опершись руками, с грехом пополам принял сидячее положение. Вагон, только не настоящий, и темнота. Сознание как-то сопротивлялось и включалось неохотно. Вагон, вагон… Грузовой вагон! И пустой… и закрытый, потому что темно.
Антон перевернулся на колени, снова оперся руками о грязный пол и встал на ноги. Пошарив по карманам, он поймал себя на мысли, что не знает, чего ищет. Потом подсказка пришла – мобильный телефон. У него аппарат такого типа, что в нем есть встроенный фонарик. Только аппарата в кармане нет. Обидно. А где телефон, а где он сам сейчас, почему в вагоне, почему лежал? Пьяный был?
Очень медленно, почти с ощутимым скрипом, как открывающаяся ржавая петля, сознание восстанавливалось, возвращалась память. Антон помнил, что он работает в полиции, но это нужно от всех скрывать. Почему? Этого он не помнил. Он вспомнил даже, что приезжал в психиатрическую клинику на консультацию. А потом – как отрезало! И еще Антону было жутко плохо.
Он нащупал рукой холодный металл и прижался к нему лбом. Может, он что-то путает, может, забыл, может, у него помутнение рассудка? Может, он в этой клинике был не для консультации, а лечился в ней? Может, ему там что-то вкололи? Смутное беспокойство одолело Антона, но больше в своих воспоминаниях он не продвинулся ни на шаг.
Вагон снова дернулся, чуть не свалив Антона на пол, и поезд медленно тронулся, потом поехал все быстрее и быстрее. Ясно было, что из этого вагона надо выбираться. Антон походил вдоль стен, подергал все, за что могла ухватиться рука, но ничего такого, что послушно откатилось бы в сторону, не нашлось. Проклятие, он же хорошо представлял себе эти товарные вагоны, как у них откатывается дверь! Заперта снаружи? Тогда вверху с обеих сторон есть люки под самым потолком, в которые можно вылезти. Если они тоже не заперты.
Антон снова принялся курсировать в темноте, но столкнулся теперь с другой проблемой. Он не мог дотянуться до люков, потому что ему не на что было встать. Вот это ситуация! Антон уселся на пол, прижавшись спиной к доскам, и задумался. Пить хотелось страшно, голова болела, но это все терпимо. Пока. А вот как отсюда выбираться? Он и так черт знает куда уже уехал, потому что неизвестно, сколько провалялся на полу. Хотя, судя по всему, снаружи ночь. Хотя! Это могли быть и вторые сутки, следующая ночь.
Кричать и барабанить в стенки вагона, видимо, было бесполезно. Поезд сейчас ехал вне населенных пунктов, и никто Антона все равно бы не услышал. Чтобы услышали, поезд должен остановиться в людном месте, желательно в большом населенном пункте. Все предельно просто, оставалось только дождаться большого населенного пункта.
Такой вариант Антона не устраивал, потому что он не хотел оказаться завтра в Уфе или Набережных Челнах. И не хотел сообщать, что работает в полиции. Это смешает какие-то важные планы. Тогда что же делать? Надо вспоминать, что из себя представляет товарный вагон, какова его конструкция. И еще как-то бороться с этой дурнотой.
Антон решил еще немного посидеть, а то он от ходьбы в темноте по вагону сильно устал. Что же с ним случилось? Неожиданно откуда-то из глубины сознания, как мыло из скользких рук, выскочило понятие «ретроградная амнезия». Выскочила послушно и легко, как что-то хорошо знакомое. Антон улыбнулся бы, если бы ему не было так плохо, не мутило и не кружилась бы голова.
Потеря памяти и «ретроградная амнезия»! Мысли потекли ровнее: небольшая временная потеря памяти, временное нарушение работы головного мозга, при котором человек не может вспомнить ближайшие события. То, что произошло непосредственно перед событием, вызвавшим потерю памяти. Похоже, потому что про могилу мамы он помнил, про работу в полиции – тоже. Даже про психиатрическую клинику помнил, но тут накатывало волнение: вдруг он там лечился и сбежал?
Скорее всего, нет, успокаивал себя Антон, подобное нарушение может быть следствием ушиба, повреждения головного мозга, отравления, психической травмы. Все правильно: в институте им говорили, что данная форма потери памяти отличается от иных тем, что невозможность вспомнить недавние факты сочетается с яркими и четкими воспоминаниями фактов, произошедших очень давно. Успокаивало и то, что данная форма амнезии излечима. Через какое-то время все события возвращаются в память больного. Паниковать не надо! Надо думать про вагон!
И Антон старательно стал вспоминать, как в его представлении выглядел современный товарный вагон. И вспомнил. Вспомнил, что теперь они обшиты не досками, а железом. Так что через стену не проломиться. Косые, V-образные опоры каркаса, обваренные или на болтах, но все же листы железа. А на полу? На полу доски, но, наверное, толстенные. Ломом их только отдирать, но лома в вагоне, скорее всего, нет. И быть ему тут неоткуда.
Косые? И тут до Антона дошло, что каркас стен вагона как раз и подходит для того, чтобы по нему лазить. Стараясь не спугнуть мысль, он плавно встал и пошел вдоль стены, придерживаясь за нее рукой. Вот и конец вагона. Тут, где-то над головой в стене, и есть это злосчастное окошко. Он на ощупь выискивал выступающие болты, наклонную поверхность балок. Ему удалось подняться, цепляясь неизвестно за что, где-то сантиметров на пятьдесят-семьдесят от пола, когда рука нащупала то, что он и искал. Край проема и крышку люка, которая плотно к нему не прилегала.
Уцепившись двумя руками за край проема люка, Антон постарался найти опору и установить ноги так, чтобы не соскользнуть. Теперь освободить одну руку и нащупать сам люк. Вот он, зараза! И что его там держит? Судя по звуку, всего лишь какая-то не очень толстая проволока снаружи. После трех ударов кулаком створка люка открылась, распахнувшись и продемонстрировав Антону светлеющее небо, а потом больно ударила по пальцам. От неожиданности он отпустил руку и тут же грохнулся спиной на пол вагона.
Застонав от боли, перевернулся на живот. Кажется, ничего не сломал, но крестец и пару позвонков ушиб. И затылок, хотя и удалось смягчить удар. Черт, ладонь и локоть ободрал! Полежав немного, Антон попытался собраться с силами. Главное, не упасть снова, потому что во второй раз может так легко не отделаться.
Он поднялся, подошел к стене и стал нащупывать те опоры, те болты, которые ему один раз уже помогли подняться к люку, но все это куда-то волшебным образом исчезло. Мистика! Антон громко выругался самым страшным и грубым ругательством. Полегчало! Более того, сразу нашелся тот болт со скобой, за который ему было удобно подтянуться. Потом ногу вбок, распереть себя второй ногой, руку вверх, вот и кусок толстой проволоки. Еще немного, и руки ухватились за край люка. Крышка бряцала и скакала при движении и из-за порывов ветра. И еще она больно била по ушибленным пальцам.
Держась за край проема люка, поднимать свое тело выше было уже удобнее. Немного помучившись, Антон наконец оперся локтем, вторым и повис в люке на подмышках, жадно вдыхая свежий утренний воздух, который несся ему прямо в лицо. Еще через пять минут ему удалось протащить через люк свое тело, свесить ноги и осмотреться. Больше никаких уступов, болтов и иных опор под ногами и в пределах досягаемости, нет и тормозной площадки, да и не выручила бы она его в этой ситуации.
Оставалось последнее – прыгать. «Ну, десантник!» – подбодрил сам себя Антон и постарался вспомнить ногами способы приземления, особенно когда их учили бороться с волочащим тебя парашютом. Бетонные столбы проносились мимо с устрашающей скоростью. Антон стал считать, и получилось, что каждый столб проносился мимо на цифре «пять». Этого для прыжка было слишком мало.
Теперь он пожалел, что вылез из вагона. Сил забраться назад уже не было, а сколько он так сможет провисеть? Антон посмотрел вперед по ходу поезда, и надежда снова проснулась в нем. Поворот! В сером утреннем свете он хорошо различил, что железнодорожный путь поворачивает влево и исчезает за деревьями лесополосы. А раз поворот, то машинист должен сбросить скорость. Не может же он нестись так же, как на прямом участке.
Висеть было трудно. Руки устали, пальцы резал край проема люка, а поезд все не сбавлял скорости и не сбавлял. Антон стал опасаться, что пальцы разожмутся, и он просто упадет. От этой мысли руки в самом деле стали заметно слабеть. Знакомое ощущение, когда мысли материализуются и влияют на твое состояние. Это называется паника и панический рефлекс организма. Антон стал старательно думать о другом, о том, как сейчас поезд пойдет медленнее, как он приноровится, выберет место и момент и прыгнет. Очень внимательно нужно выбирать этот момент, чтобы не покалечиться.
Немного помогло. Антон отвлекся от мыслей о своих пальцах, и они еще некоторое время исправно держались за железо. Наконец заскрипели тормозные колодки, тело качнулось вперед, по ходу поезда. Тормозит! Он выждал еще минуты две, когда скорость заметно упала, потом снова прикинул расстояние между столбами. Теперь от столба до столба получалось «десять». Нормально!
Отталкивался он не только коленями, а еще и всем телом, чтобы отпрыгнуть от вагона хотя бы на метр. Отталкиваясь, а потом уже в полете, принял положение «спиной вперед». Ноги послушно нащупали землю в короткий миг касания, а потом тренированный организм все вспомнил сам и все сам сделал. Антон спружинил, сгруппировался и перекатился через спину. Удар был сильным, но обошлось без травм. Три переката, потом поворот на бок, потом еще два переката с боку на бок, и он распластался на траве возле железнодорожной насыпи. Громыхающий темный силуэт состава с красным огоньком на последнем вагоне уходил в предутреннюю дымку. Приехали!
Ощупывая себя и с кряхтеньем поднимаясь на ноги, Антон стал осматриваться по сторонам. Это, конечно, не Европа, не Подмосковье и не Украина, где в пределах десяти-тридцати километров обязательно обнаружится какой-нибудь населенный пункт, хутор, лесничество или железнодорожный переезд с будкой смотрителя. Средний Урал теперь тоже район относительно густонаселенный. Не зря же электрички ходят из Екатеринбурга в соседние областные центры. И при этом остановки у них через каждые двадцать-тридцать минут.
Антон подумал, что лучше залезть на высокое дерево и осмотреться, но понял, что это вряд ли удастся – руки не удержат. Ноги, кстати, его тоже держали не очень хорошо. В принципе это не Африка или Австралия. Если идти все время прямо, то обязательно пересечешь какую-нибудь автомагистраль. А там можно остановить попутку и…
Осмотрев себя внимательно и оценив состояние своей одежды, Антон пришел к выводу, что ни один разумный человек в наше недоброе время на загородной трассе такому типу машину не остановит. Джинсы грязные, рукав куртки порван, да и сама куртка выглядит так, словно ею мыли полы.
Вздохнув, Антон бодро зашагал по шпалам вслед ушедшему поезду. Точнее, это он сам себя убеждал, что зашагал бодро. Решение было вполне обоснованным и продиктовано полной безысходностью положения. Насколько ему удалось вспомнить, поезд давно не проходил больших населенных пунктов, значит, больше шансов за то, что ближайший населенный пункт или просто жилье в той стороне, куда ушел поезд. Это же элементарно!
И Антон побрел, как он оценил направление, на юго-запад. Скоро организм приноровился, вошел в ритм, а чувство усталости притупилось. Он шел размеренным шагом, стараясь думать о чем угодно, только не о еде. Есть хотелось сильно, и это, с одной стороны, радовало. Это означало, что организм здоров, что он не отравлен до такой степени, чтобы желудочно-кишечный тракт не работал. Омрачало эту радость сознание, что у него нет ни денег, ни документов. Проблема получения пищи вырисовывалась слишком туманно, а способ возвращения домой вообще пока не просматривался.
За всеми этими размышлениями Антон не заметил, как небо совсем посветлело, как загорелся над деревьями горизонт, потом разом вспыхнул золотыми отсветами. Тут же заголосили птицы. Антон остановился и невольно засмотрелся на восход солнца. Кажется, в последний раз он наблюдал это явление еще в армии во время учений. А ведь как красиво! Вот небо стало светлым и ярким, вот первые лучи, вслед за которыми сразу показался верхний край солнечного диска. Он на самом деле имеет сейчас огненный оттенок, это потом он станет ослепительно-белым и потеряет краски, а сейчас солнце яркое, огненное, даже ощущается его здоровый живительный жар.
Лес вокруг просыпался, просыпалась жизнь, просыпался новый день. Куда-то уполз жиденький болезненный туман из лощинок, мир заиграл четкими контурами и яркими настоящими красками вместо ночных размытых очертаний. И даже воздух, в котором только что ощущалась только ночная сырость и прелость, стал душистым, насыщенным тысячей ароматов хвои, трав и цветов. Откуда-то появились мошки, лесные шмели, бабочки и стрекозы, как будто их выпустили из одной большой коробки, которая запирается на ночь. День начался!
Настроение у Антона улучшилось, но общее состояние оставляло желать лучшего. Он определил для себя главным только отдых и еду при первом же появлении жилья. Все остальное, включая и воспоминания, – потом, во вторую очередь.
И как только он пришел к этой мысли, перед ним за очередным поворотом железнодорожного пути открылся долгожданный вид. Железнодорожные пути раздваивались, потом переходили в четыре ряда, а дальше, в самом конце, виднелась характерная верхушка простой, но такой милой сердцу водонапорной башни. Станция, поселок, что угодно, но там есть вода! Антон понял, что на самом деле он уже не может бороться с жаждой, – она сожгла его, иссушила внутри. Вода сейчас – это для него самое главное.
Первым делом Антон припал к колонке. Старая милая колонка – железная, холодная, потная от выступившего на ней конденсата, с большой полукруглой головой и оттопыренной сбоку ручкой. Как хорошо ощутить рукой эту влагу на металле, нажать на эту ручку и почувствовать ухом и рукой, как вырывается давление, как гудит внизу вода, поднимающаяся по трубе. А потом кран выплевывает брызгами первую порцию, вслед за которой ударяет в желоб на земле тугую ледяную струю живительной и такой вкусной воды.
Антон жадно пил, мочил голову и грудь. Потом отдыхал и пил снова, стараясь не заполнять желудок ледяной влагой, а увлажнять слизистую оболочку рта, как его когда-то учили.
– Эк, сыночек! – послышался за спиной старческий голос. – Нешто тебя по земле волочили?
Он обернулся и увидел старушку в черном лоскутном переднике и белом цветастом платке, повязанном под подбородком. Добродушная такая, чистенькая старушка, к которой сразу появляется доверие, и в голову приходят ассоциации с горячими пирожками на сковородке, крынкой молока под чистой проутюженной тряпицей. Или это давал о себе знать голод?
– Почти, бабуля, – стараясь не блестеть голодными глазами, согласился Антон. – С поезда я упал.
– О, господи! – в ужасе схватилась рукой за грудь бабка. – Это тебя как же угораздило-то? Выпимши, что ли, был?
– Ограбили меня, – с готовностью пояснил Антон. Ему почему-то показалось, что больше сострадания он вызовет в роли непьющего человека. – Уснул ночью, а меня ограбили и выбросили из поезда на ходу.
Бабка запричитала, крестясь и осматривая незнакомого парня с ног до головы. Видимо, впечатление от внешнего вида сошлось в ее голове с образом человека, падавшего из вагона на ходу поезда.
– Тебе теперь надо к участковому или прямо к ним в отделение, – посоветовала она. – Это ж надо, какие злодеи у нас завелись! Страсть-то какая, а я и дверь на ночь перестала запирать, и корову.
– Бабуль, – постарался вернуть старушку к реалиям своего положения Антон, – дай чего-нибудь перекусить, а то я до полиции не дойду. Сил нет.
– И пойдем, сыночек, и пойдем, – закивала бабулька. – Я тебя накормлю и дорогу покажу. Полиция у нас тут недалеко, прямо на станции.
Стараясь быть галантным, Антон предложил свою помощь. Он заполнил водой цинковое ведро бабки и донес его до второго от края поселка дома. Хозяйка деловито семенила рядом и продолжала причитать по поводу происшествия с незнакомцем.
В чистеньком старом доме было уютно. Выскобленные по старинке полы, обилие кружевных салфеточек и полотенчиков, запах трав и хлеба. На фоне этого патриархального благополучия и спокойствия даже запах коровника не раздражал, а, наоборот, умиротворял.
Отказавшись от рюмки водки, как лекарства, Антон умял глубокую тарелку щей, прикусывая подогретыми пирожками с картошкой. Оказалось, что это очень вкусно. Второго блюда у бабки не было, но она поставила тарелку с нарезанным салом и хлебом. И большую чашку со сладким чаем. Чашка была широкая, вся в больших красных цветах, и чай из нее пить было вкусно. И очень не хотелось вставать с коричневого деревянного стула и из-за старого круглого стола под белой скатертью. Разморило после сытной еды.
Бабка вроде поняла, а может, просто увидела состояние гостя. Она вывела его на улицу и усадила на широкую лавку под навесом у сарая. Антон некоторое время сидел, наслаждаясь отдыхом и ощущением сытости, потом его глаза стали слипаться. Сон никак не шел, что-то мешало, сопротивлялось ему. Он решил, что это просто возбуждение, чувство опасности, но победить это возбуждение не удалось, в таком полузабытьи он и провел около часа.
Где-то в подсознании возникали образы, но Антону никак не удавалось зафиксировать, распознать этих людей. Он понимал, что они ему хорошо знакомы, а лиц не видел. Были какие-то помещения, потом помещения с двухъярусными кроватями, были женские лица, потом мужские. Затем все свернуло в сторону детства. Антону почему-то приснилась их с мамой старая квартира и такие же салфетки на комоде в спальне. Был у мамы старый комод, с которым она не хотела расставаться.
А потом Антон неожиданно проснулся. И, как ему показалось, оттого, что солнце сдвинулось, и его правая нога оказалась уже не в тени, а на самом солнцепеке. Лицо было липким от пота, и опять хотелось пить. Он сел поудобнее на лавке и осмотрел двор. Теперь хорошо, теперь он кое-что начал вспоминать. Однако, как попал в товарный вагон, не помнил, даже фамилии своей не помнил. Бабке представился Антоном, машинально так представился, а вот фамилия вылетела из головы, хоть ты тресни.
Попросив у бабки попить, Антон неторопливо выдул еще одну большую чашку горячего чая, раскланялся со своей спасительницей и отправился в сторону станции, как ему посоветовала хозяйка. И только за следующим домом свернул в сторону города. Почему-то он знал, что на станции лишь участковый пункт полиции, а ему сейчас полиция совсем не нужна, ему бы сориентироваться в пространстве да придумать себе приемлемый план на будущее. Город ему нужен. То, что это не маленький поселок, Антон понял, когда отошел от бабкиного дома метров на сто. Вдалеке он увидел крыши пятиэтажных домов, утыканные телевизионными антеннами, а потом и девятиэтажки. Разглядел даже несколько высоких современных зданий, которые могли быть офисными зданиями или торговыми центрами.
Цивилизация, знакомая среда. И возможность что-то и кого-то вспомнить, кто мог бы Антону сейчас помочь. Он уже чувствовал, что вот-вот наступит долгожданное прояснение. Только для этого нужен толчок, что ли. И лучше не стресс, а приятные ассоциации. И не только потому, что любой человек не любит стрессы, а потому, что в глубинах подсознания вяло провернулась мысль-воспоминание о том, что вся жизнь Антона была сплошным стрессом. И что с этим связано? Вдруг откуда-то очень ярко всплыло лицо мамы. Молодое, красивое, улыбающееся. И все сразу стало на места: застарелая боль вскипела в груди, провернулась раскаленным жерновом по незаживающим ранам – могила на Сибирском кладбище, человек в милицейской форме, пятящийся к окну и исчезающий в нем, это же тело, но распростертое под окном, и чувство удовлетворения при виде этой картины.
Ничего особенного Антон не вспомнил, кроме разве неприязни к полицейской форме. Потом всплыло желание мстить, но только кому?
Он шел по тенистой окраинной улице и с неудовольствием ловил на себе неприязненные взгляды прохожих. Ладно, не смертельно. Вот только вспомнить бы номер телефона, который крутится где-то рядом в памяти. Такой знакомый. Какая же сволочь выгребла все из карманов? Или…
– Ваши документы, – вывел Антона из задумчивости чей-то властный голос.
Только этого не хватало! Он повернулся и угрюмо посмотрел на двух молодых сержантов полиции. Не слишком плечистые, один ростом даже меньше метра семидесяти, но как держатся. Взгляды уверенные, самодовольные. А этот потянул из кожаной петли на ремне дубинку. Понятное дело! Перед ним здоровый крепкий парень, на голову выше и в плечах шире. И видок у парня, как у землекопа. Может, беглый зэк, может, в розыске, и ему нечего терять.
– У меня украли документы, бумажник, телефон, – как можно дружелюбнее сказал Антон.
– А они вообще-то были? – ухмыльнулся второй, который держал руку поближе к кобуре с пистолетом. – Давно от «хозяина»?
– А по прическе не видно? – тут же ответил Антон.
Оказывается, он помнил, что на уголовном жаргоне, которым частенько пользуются из чувства бравады некоторые полицейские, слово «хозяин» обозначало начальника исправительной колонии. Если бы Антон недавно освободился из мест заключения или недавно сбежал оттуда, то прическа у него была бы очень короткая. Вопрос этого сержанта прозвучал глупо.
– Пройдемте, гражданин, – отступил на полшага в сторону низенький и показал дубинкой вдоль улицы. – Разберемся.
Антон вздохнул. «Пройти» придется, потому что рано или поздно все к этому и сведется. Ведь он без документов и в незнакомом населенном пункте.
– А что это за город? – спросил он, оборачиваясь к своим конвоирам.
– Ну, ты даешь, – хохотнул низенький. – С какого бодуна спрыгнул?
– Трудно ответить? – хмуро осведомился Антон, останавливаясь и поворачиваясь к сержанту. – Просто по-человечески и не унижая человека.
Лицо у сержанта стало каким-то постным и озабоченным. Он собрался что-то ответить, но тут вмешался его напарник:
– Ладно, обидчивый какой! Сарапинск это. Доволен?
– Сарапинск? – удивился Антон и даже присвистнул.
– Не свисти – денег не будет, – серьезно сказал второй сержант. – Давай топай.
Антон послушно двинулся в указанном направлении. Новость его обескуражила, потому что он не ожидал, что состав увезет его так далеко. Сарапинский район – самый дальний район Свердловской области. Хорошо еще, что в своей области остался, а не попал на территорию соседней.
До отдела полиции, который, судя по вывеске, назывался «Северный», они дошли минут за десять. Один из сержантов пошел к дежурному, а Антон устало опустился на лавку возле стены. Хлопнула стеклянная дверь, и в дежурную часть вошел невысокий молодой человек в балахонистом свитере. Остановился на секунду, окинул Антона изучающим взглядом.
– Это что за урод тебе тут лавки пачкает? – громко крикнул он в сторону окошка дежурного.
– Это мы, товарищ капитан, на улице задержали без документов, – пояснил низенький сержант. – Судя по всему, не местный. Спрашивал, какой это город, а потом удивился.
– Да-а? – обрадовался капитан и вплотную подошел к Антону: – И откуда ты к нам прилетел, голубь залетный?
– Я не помню, – честно ответил Антон. – У меня ретроградная амнезия. Документы и деньги с телефоном пропали. Думаю, что меня обокрали, а потом…
– Свои же, что ли? – заржал капитан. – Ты мне по ушам тут не езди, а то я тебе не только амнезию сделаю, я тебе… – Он замялся, не найдя подходящей рифмы, отчего шутка получилась незаконченной и глупой.
Антон понял, что начинает злиться, и опустил голову, чтобы не выдать своих чувств. Сначала разобраться надо, вспомнить хоть что-нибудь, а потом уж в бутылку лезть.
– А ну, на меня смотреть! – вдруг заорал капитан и толкнул Антона ногой в грудь. – Я тут с кем разговариваю, б…?
– Не надо вот только орать, – сквозь зубы процедил Антон. – Меня врачу показать надо.
– Проктологу! – мгновенно подсказал капитан и снова заржал во весь голос. – Запиши его со мной, – проходя мимо окна дежурного, бросил он, – я с ним попозже побеседую. Полечу его!
– Проктолог! – не удержавшись, громко брякнул Антон.
В дежурной части воцарилась гробовая тишина. Кажется, Антон нахамил человеку, которому тут хамить было запрещено. Тягостную тишину нарушил сам капитан, задержавшийся у выхода.
– А ты борзый у нас, чувачок! Ну, ничего, посмотрим, куда твоя борзота скоро денется. Заприте его в «обезьянник» пока, и никуда не выпускать! Ни пить, ни ссать.
– А если он прямо там… – проворчал дежурный.
– А тогда я его же мордой все вытру!
Дверь захлопнулась. Антон вздохнул, понимая, что слишком погорячился в неизвестной ситуации. Но стерпеть он тоже не мог. С какой стати ему будут хамить свои же? Да-да! Он ведь тоже офицер полиции, только… почему-то об этом нельзя говорить. Почему? Черт, опять провал в памяти. Ну, ничего, может, скоро и удастся вспомнить.
– А кто это такой? – спросил он сержанта. – Этот капитан кто?
– Этот капитан – твоя большая проблема, – огрызнулся тот. – Охренел, что ли, незнакомым людям хамить?
– Я охренел? А он хамил знакомому? Я такой же незнакомый человек, как и он мне.
– Ну, ты сравнил, шарамыга…
Антон вскочил и одним прыжком преодолел расстояние от лавки до сержанта в центре комнаты. Одной рукой сжал кисть руки полицейского, которая пыталась замахнуться дубинкой, второй сжал его горло, надавив большим пальцем под скулу.
– Я тебе голову оторву, если ты меня еще раз обзовешь! – выдохнул он прямо в широко раскрытые испуганные глаза сержанта. – Вы тут задолбали меня своим хамством, понял?
Выскочил второй сержант, выскочил прапорщик – помощник дежурного. Сразу стало шумно и тесно. Антон со злостью отшвырнул от себя сержанта и, примирительно выставив перед собой руки, крикнул:
– Ладно, все! Больше не сопротивляюсь и никого не трогаю.
Его схватили за руки и поволокли к большой решетке, подталкивая в спину. За решеткой оказалась небольшая комната без окна, но с отдушиной. На двух лавках, поставленных буквой «Г» в углу, сидели трое мужиков неопределенного возраста и рода занятий. Собственно, Антон своей грязной одеждой от них мало чем отличался. На него смотрели со страхом и интересом. Все развлечение для задержанных, которым тут сидеть сутки, а то и больше.
Открыли навесной замок, потом створку решетки, и Антон ступил внутрь «обезьянника», как во всех отделах полиции по всей стране исконно называется камера для задержанных. Только рано он подумал, что все успокоится. Перед входом его быстро обыскали, прощупав даже рукава и штанины. В последний момент он вдруг почувствовал сильный удар сзади от плеча и поперек спины, который заставил его упасть на колени, потом на бок. Тупая боль пронзила все тело, онемела рука, но Антон нашел в себе силы, чтобы подняться на ноги. Не дело валяться на полу, что бы с тобой ни делали.
– Ты давай, садись, земеля, – подхватили Антона заботливые руки, а сбоку дыхнули таким перегаром, что он поперхнулся. – Зря ты так с ними. Покалечат, а лечить тебя кто будет?
Держась за плечо, Антон дошагал до лавки и опустился на нее между двумя мужичками. Пахло от них, надо сказать, так, что даже боль в спине ощущалась меньше.
– Ты Петровича не зли, – продолжали вполголоса советовать Антону обитатели камеры. – Он зверь, а не человек. И обиды никогда не прощает. В прошлом году у нас был один…
И привычно начали гудеть, рассказывая то одну историю, то другую. Незамысловатые, в общем-то, истории, но весьма поучительные. И главное, четко вырисовывался образ этого Петровича, или товарища капитана, как его там еще назвали.
– А он кто? – снова попытался навести справки Антон. – Начальник отдела?
– Не, – махнула рядом грязная кисть с «траурными» ногтями. – Начальник тут ничего, только он… так, для вида. Положено, чтобы начальник был. Ефимов – мужик ничего. А вот Петровича тебе опасаться надо, Петрович – начальник уголовки, он тут всю работу держит, показатели Ефимову дает. Если Петрович сказал, то все – хана твое дело. Лучше подписывайся и езжай на годок-другой.
Много чего гудели сокамерники. Но все у них получалось как-то «из пустого в порожнее». Антон попытался задавать вопросы, но тут мужики чего-то испугались. Наверное, этих самых вопросов. На этом диалог закончился, и большинство стали приноравливаться полежать и покемарить на лавках. Правда, Антона старались не тревожить. Тишина в «обезьяннике» воцарилась часа на три.
– Э! Блондин! – заорал вдруг мужской голос, и Антон открыл глаза. Прямо перед ним по ту сторону решетки стоял смуглый парень лет двадцати пяти или чуть больше. Он поигрывал наручниками и щурил глаза. – Проснулся? Да, ты! Иди сюда, мухой! Спиной к решетке, руки вытяни.
Щелкнули наручники, скрежетнули зубья замка. Замок открылся, и Антона грубо за плечо выволокли из камеры.
– Давай наверх, – толкнул его в спину смуглый.
Теперь Антон решил держать себя в руках и не поддаваться на провокации. В конце концов, ему надо отсюда выбраться живым и здоровым. Скоро эти формальности закончатся, все выяснится… Стоп! Он мысленно осекся. Какие формальности, что выяснится? Ему же нельзя рассказывать, что он работает в полиции… Быков… Быков? Откуда всплыла эта фамилия? Антон его точно знал, но кто это, его начальник? Мать вашу в душу! Как же быть теперь, как выкручиваться? Черт, немного побольше бы времени, спокойной обстановки, врача какого-нибудь. Глядишь, и он все вспомнит, восстановит окончательно память.
Антона подвели к двери кабинета, на котором было написано «Отделение уголовного розыска». Оперативник, а это наверняка был именно оперативник, подтолкнул его к стулу, стоявшему возле стола, и, надавив на плечо, заставил сесть. Антон чуть не зашипел от боли.
– Ну, давай калякать, – ехидно сказал опер и, достав из стола бумагу, стал проверять на перекидном календаре, какая ручка у него пишет. – Кто ты такой, откуда к нам приехал, зачем приехал?
– Послушайте, – стараясь быть вежливым, ответил Антон, – со мной в самом деле случилось несчастье. Я это говорил вашим патрульным, это должно быть в их рапорте. Меня ограбили в Екатеринбурге, и что-то еще со мной сделали, отчего я потерял сознание и очнулся только в товарном вагоне поезда возле Сарапинска. У меня кратковременная потеря памяти, я помню только, что меня зовут Антон, но не помню фамилии, не помню домашнего адреса, не помню, что произошло.
– Это что же с тобой сделали? – осклабился оперативник и подпер подбородок рукой. – Ты уж расскажи, не стесняйся. Может, подозрения какие есть на этот счет? Ну там, сперма на трусах, боль в анальном отверстии?
– Ты что, больной? – искренне удивился Антон. – Ты слышишь, что тебе говорят, или ты настолько сексуально озабочен?
– Слушай, землячок, – лицо оперативника вдруг сделалось злым, – ты мне свой гонор тут не показывай. Мы с такими, как ты, управляемся легко. А ты меня еще и обидел. Очень обидел. Так что разговор теперь пойдет совсем по-другому.
– Да? – в свою очередь начал злиться Антон. – А то, что ты тут последними словами меня поносишь, не зная, кто я, и не зная ситуации. Это нормально, это не обидно? Как тебя власть над людьми покалечила! Ты можешь все, тебе можно все, а остальные – вошь.
– А ты вошь и есть! – заорал оперативник. – Нормальные люди сидят дома, ходят на работу, а не в таком вот виде бродят по чужим городам…
– Я тебе объяснил, что со мной произошло! – заорал в ответ Антон.
– А я в рот и в нос твои рассказы имел! И тебя поимею, если надо!
– Ну, точно больной, – покачал головой Антон. – Ты о чем-нибудь другом думать можешь?
– Могу, – вдруг спокойно произнес оперативник. – О работе, например. У меня четыре грабежа висят за эту неделю, и я думаю, что это сделал ты.
– Основания?
– Твое признание, – развел руками опер и с довольным видом откинулся на спинку стула. – Ты мне во всем признаешься, а то, чего не помнишь, я тебе подскажу. У тебя ведь потеря памяти? Вот я и напомню, а ты подпишешь. Могу даже тебе помочь. Ты мне «явку с повинной» подпишешь, а я постараюсь, чтобы тебе срок дали не очень большой. Например, договорюсь с психиатрами, чтобы написали заключение, что ты действовал несознательно, не контролировал себя.
– А работать не пробовал? – ехидно спросил Антон. – Так, для разнообразия попытаться найти настоящих преступников, собрать улики?
– А мы делаем одно общее дело, – убежденно улыбнулся оперативник. – Патрульные задержали тебя, я логикой своего мышления вывел тебя на допросе на чистую воду, ты признался во всем. Это разве не работа?
– Нет, не работа, – брезгливо поморщился Антон. – Дерьмо это, а не работа. И дерьмо это на твоих офицерских погонах. Осознаешь?
– У тебя припадков не было? – покраснел от злости оперативник. – По-моему, ты что-то такое говорил. И про потерю памяти, и про припадки, во время которых ты катаешься по полу и бьешься об него головой.
Удар был настолько неожиданным, что Антон не успел увильнуть от него. Единственное, что ему удалось, – это чуть вдавиться в спинку стула и повернуть голову. Но кулак оперативника все равно врезался прямо в лицо. Антон немного растерялся от такого поворота дела. Он не понимал, как этот оперативник будет объясняться по поводу того, что у допрашиваемого на лице оказались свежие следы побоев. После второго удара, который тот нанес, перегнувшись через стол, Антон понял, что никто тут такими мелочами не интересуется. Он умудрился резко отклониться чуть в сторону, и кулак полицейского попал ему в лоб.
Взбешенный ушибом кулака, оперативник вскочил на ноги и попытался схватить Антона за волосы, чтобы согнуть его на стуле пополам и врезать несколько раз по почкам. Доставлять ему такое удовольствие Антон не собирался. Он неожиданно «нырнул» головой, как это делают боксеры на ринге, а потом изо всех сил ударил ногой оперативника в колено. Сила отдачи опрокинула его вместе со стулом на спину. Переворачиваясь через голову, Антон слышал, как опер заорал от боли и грохнулся спиной о шкаф у стены. Зазвенело стекло, что-то с шумом посыпалось на пол.
И тут же с грохотом раскрылась дверь. В кабинет влетели еще двое с криками, которые выражали их возмущение тем, что задержанный оказал сопротивление избивавшему его полицейскому. Он не успел встать, как его схватили и прижали к полу, даже ноги кто-то придавил коленями. Несколько бессмысленных ударов обрушились на Антона. Самым болезненным был удар в затылок, отчего он очень больно стукнулся подбородком об пол.
И тут в кабинете воцарилась относительная тишина, даже матерщина поутихла. Антон умудрился повернуть голову и посмотреть на дверь. На пороге стоял тот самый молодой человек, который с ним общался недавно в дежурной части и которого называли капитаном и начальником уголовного розыска. Небольшая надежда промелькнула у Антона, когда он увидел рядом с ним человека постарше, в офицерской форме с погонами полковника. Лицо было знакомым, очень хорошо знакомым. Может, даже этот полковник знал Антона?
– Что, борзеет? – без тени смущения за поведение подчиненных, осведомился капитан, глядя на Антона. – Я еще внизу понял, что это за тип. Что-то мне кажется, что он успел совершить у нас в городе парочку преступлений. Че валандаетесь? Где ваш самый главный инструмент дознания? Каждый опер должен иметь под рукой бутылку! Ему польза, допрашиваемому – удовольствие.
– Что за бутылка? – спросил полковник.
Дверь прикрылась, и разговор стал еле слышен.
– А это наше изобретение, товарищ полковник. Очень эффективное средство воздействия на подсознание преступника. Сразу начинает давать признательные показания…
«Ах вы, суки, – с бешенством подумал Антон, напрягая все мышцы, – начальство называется! Если они сквозь пальцы на все это смотрят, то подчиненные могут дойти до такого садизма, что…»
Додумать мысль до конца ему не удалось, потому что его рывком поставили на ноги, подтащили к столу и положили животом на крышку. Кто-то коротко хохотнул, и перед лицом Антона появилось горлышко бутылки из-под шампанского. От горлышка откровенно пахло человеческим калом.
– Советую послюнявить, – глумливо предложили Антону в ухо, – чтобы легче входила.
Чьи-то руки полезли искать застежку джинсов и ремня. Теперь Антон понял смысл всех этих намеков, которые слышал с того самого момента, как попал в отдел. И про врача-проктолога тоже. Такого совершить над собой он не даст. Он вообще не даст им возможности пытать себя пусть и менее безобидными вещами. Они нарушают закон, они преступники, а это значит, что борьба с ними входит в профессиональные…
«Черт! – неожиданное просветление в голове придало Антону сил. – Быков, Управление собственной безопасности, полковник Рамазанов. Это был тот самый полковник Рамазанов, о котором ему говорил Алексей Алексеевич совсем недавно. Вот, значит, какие вещи этот Рамазанов поощряет!»
Мощный толчок ногами от пола, и те, кто держал Антона за руки, не устояли и потеряли равновесие. Всего чуть-чуть, но Антону этого было достаточно, чтобы развернуться на столе из очень неприличной позы на бок. Теперь у него появилась опора, и он мгновенно этим воспользовался. Сильный удар правой ногой попал одному из оперативников в печень. Парень согнулся пополам, держась руками за живот, и отпустил руку Антона. Еще один рывок, и он увидел перед собой лица двух других оперативников, на которых помимо замешательства проступило еще и опасение. Откинувшись спиной на стол, Антон на удачу врезал сразу двумя ногами туда, где только что были эти лица. Удары попали в цель, правда, кто-то попытался схватить за ногу задержанного, но удержать ему ее не удалось. Нужно было что-то делать с наручниками на руках. Опрокинувшись еще раз на спину, Антон рывком прижал колени к груди и протащил скованные наручниками руки вперед через ноги. Теперь он мог защищаться и руками, пусть и в наручниках.
Ногу, которая метнулась в сторону его живота, Антон поймал легко, потому что удар был проведен не совсем профессионально. Надо бы ребяткам в спортзал походить! Короткая фиксация ноги и удар в промежность, которая оттопырилась перед Антоном во всей красе. Ударил он с большим удовольствием, чтобы отбить охоту к сексуальным утехам.
Смуглый, который и начинал сегодня его допрос, отскочил к стене. На лице оперативника мелькали сомнения: то ли к телефону бросаться, то ли к двери, то ли хвататься за стул.
– Я тебе уже говорил, что ты дерьмо, а не полицейский? – поинтересовался Антон, сокращая расстояние между ними. – Кажется, говорил. Так вот, запомни, что тебе в органах больше не работать. Моли бога, чтобы не сесть!
Кажется, этот опер его не особенно слушал, а прикидывал возможности вырваться из собственного кабинета. Он предпринял попытку прорыва вправо, в сторону двери, но Антон легко эти действия угадал по лицу парня. Пинок, и стул полетел оперу под ноги, когда он рванул бежать. Со страшным грохотом и стул, и человек полетели на пол. Антон подскочил и врезал носком ботинка в солнечное сплетение, чтобы завершить дело.
Двое других уже поднимались, матерясь и держась за ушибленные места. Тот, что получил ногой в промежность, был не боец, а последний… Воспользовавшись тем, что опер еще не совсем отошел от удара в печень, Антон сделал обманное движение и врезал прямой правой ему в нос. Сделать это в наручниках было сложно, но парень все же отшатнулся к стене, получив ощутимый удар. Антон схватил его обеими руками за голову и с разворота грохнул лбом о крышку стола, на которой его только что держали самого.
Не дожидаясь, пока тело упадет, Антон осторожно высунул голову в коридор. Кажется, никого. Он вернулся в кабинет и нашел в кармане оперативника ключи от наручников. Пока отпирал замок, его мысли мчались в голове, опережая одна другую. Через дверь и дежурную часть нельзя – легко может кто-то успеть позвонить, и он там не пройдет. Получить пулю Антону не хотелось, а то, что эти типы начнут стрелять, он не сомневался. «Своя рука владыка» – могут и написать кучу рапортов, как он на всех напал и всех хотел убить.
Кажется, дверь в конце коридора у окна приоткрыта. Кто там? Кто бы ни был, а с ним придется драться. И вряд ли в этом отделе найдутся честные полицейские, даже и мечтать нечего. Честные просто не будут тут работать с этими упырями.
Антон неслышными шагами преодолел расстояние до нужной двери и юркнул в кабинет, плотно прикрыв дверь за собой. К его величайшему изумлению, по кабинету расхаживал полковник Рамазанов и разговаривал по мобильному телефону. План у Антона уже созрел. Он намеревался из этого кабинета выпрыгнуть в окно, потому что оно выходило во двор. Прыжок со второго этажа с фасадной части вызовет массу внимания к его персоне не только полицейских, но и просто прохожих. И сейчас ему следовало ударить полковника по голове и прыгнуть в окно. Но уязвленное самолюбие требовало удовлетворения. Сатисфакции!
– Как же так, товарищ полковник! – громко спросил Антон, отчего Рамазанов вздрогнул и резко повернулся. – Тут людей пытают, бутылками насилуют, а вы поощряете!
– Ты… – слегка растерялся полковник. – Ах ты…
Антону этой реакции было достаточно. Для первого раза вполне достаточно и изумления, и легкого унижения. Чувство стыда и страха можно оставить на потом. Антон не стал давать полковнику возможности прорваться к входной двери и позвать на помощь. И звонить кому-то он ему тоже не хотел давать возможности. А по мобильному Рамазанов звонил, скорее всего, в Екатеринбург. Это далеко и делу не помеха.
Антон прыгнул вперед. Попытка полковника к сопротивлению была легко и быстро сломлена. Он схватил его за кисть руки и вывернул ее с нажимом вниз. Полковник с искаженным болью и ненавистью лицом плюхнулся как подкошенный на пол. Антон сдержался и не стал бить его коленом в лицо. Он рывком вывернул руку в другую сторону, отчего полковник подался всем корпусом вперед, и врезал ему ребром ладони по шее.
Прыжок на подоконник, поворот ручки, и створка пластикового окна распахнулась, впуская в прокуренный кабинет свежесть влаги от недавно политого из шланга двора отдела полиции.
Антон увидел только четыре легковых машины и двери еще какого-то строения, которые выходили во двор. Людей не было. Прыжок – тренированное тело собралось и спружинило во время приземления как надо. Секунду задержавшись на корточках, Антон вскочил и в несколько шагов достиг кирпичной стены высотой примерно в два с половиной метра. Такие препятствия он брал легко – все-таки спецназ ВДВ за плечами, не считая того, что он постоянно поддерживал спортивную форму.
За забором оказался другой двор, заваленный деревянными и пластиковыми ящиками, старыми поддонами и еще каким-то хламом. Антон отряхнул руки, потом – джинсы. Куртку он снял, чтобы не пугать своим видом людей, рубашка под курткой все же выглядела значительно лучше.
Спокойным шагом он вышел со двора, который, как оказалось, принадлежал какой-то оптовой базе, и зашагал в сторону от отдела. Теперь ему надо на время исчезнуть и хорошенько подумать. Скорее всего, его выходки не простят, и с минуты на минуту весь город, все наряды и отдельные полицейские будут ловить неизвестного, лет двадцати пяти, ростом примерно метр семьдесят восемь, по имени Антон, со светлыми волосами, в грязных джинсах и светлой грязной рваной куртке.
Первые месяцы работы в уголовном розыске пролетели для Олега Саблина как одна неделя. То, что он попал в отдел «Северный», было очень здорово. И от дома недалеко, так что можно заскочить пообедать, если время есть, и добираться удобно, когда заканчиваешь работу в три часа ночи, и на сон остаются сущие крохи.
В остальном – отдел как отдел. В уголовном розыске работали молодые ребята, все моложе тридцати. Оставалось дело за малым – влиться в этот дружный коллектив, научиться давать результаты и получить заветные лейтенантские погоны. Олегу было даже неудобно предъявлять свое служебное удостоверение, в котором и звание-то не указано. По причине его отсутствия.
Осознание некоторой своей ущербности, понимание, что он самый младший во всех отношениях, делали жизнь Олега не совсем сладкой. Он часто ошибался, часто торопился, за что его публично ругал на планерках начальник – капитан Василков. Очень хотелось Олегу поскорее стать таким же, как и другие оперативники, стать равноправным.
Галину Самыкову Саблин вызвал к себе с единственной целью – формально опросить и положить в дело лишнее объяснение. Нет бумаг – значит, опер не работает. Дело было нудное и бесперспективное, как считал Олег. От этого и настроение у него в последние дни испортилось окончательно.
Самыкова работала в ломбарде. Несколько дней назад двое неизвестных взломали замок входной двери и попали внутрь ломбарда в рабочее время. Угрожая Самыковой, они похитили несколько тысяч рублей, что были в кассе, да тысяч на двадцать золотых украшений. Самыкова оправдывалась тем, что неоднократно писала служебные записки о том, что внутренний запор у нее слабый, расшатался, и его можно выбить одним хорошим толчком. Такие «служебки», как убедились Олег со следователем, в самом деле имелись в центральной конторе. Можно было попытаться отказать в возбуждении уголовного дела, подобрав соответствующую статью УПК, но хозяин сети ломбардов оказался в дружеских отношениях с кем-то из высокопоставленных полицейских. Соответственно, поступил приказ найти и покарать, чтобы другим неповадно было.
Поручений от следователя не поступало по этому делу уже два дня, но Олег решил по собственной инициативе показать Галине новую партию фотографий возможных преступников из картотеки уголовного розыска.
Девушка появилась в дверях кабинета ровно в семь часов вечера, как Олег и просил по телефону. Самыкова ему нравилась. Точнее, она была в его вкусе – любил он таких чуть полноватых, с округлыми формами. Очень ему нравилось, когда платье или юбка обтягивают попку и пышные бедра. Он сразу мысленно начинал представлять, как прижимается к ним, как его рука скользит по этому бедру, все выше и выше забираясь под платье. К его большому огорчению, Галина пришла в джинсах, и впечатление было испорчено.
Стараясь не смотреть в вырез ее футболки, оперативник задал несколько новых вопросов о приметах грабителей и записал все в бланк объяснений. Потом взял новый бланк и заполнил его на предмет проведения опознания по фотографиям. Юридической силы этот документ не имел, поскольку данное действие является сугубо следственным, но Олегу хотелось положить в дело лишнюю бумажку и показать видимость активной работы. Он на планерке скажет, что не просто вызывал Самыкову и предъявлял ей фотографии, он еще и ее реакцию зафиксировал.
Самыкова вела себя как-то странно, немного даже неприязненно по отношению к оперативнику. Ее можно было понять – она пострадала, перенесла стресс, а ее дергают в который уже раз по идиотским поводам, по двадцать раз задают одни и те же вопросы, суют под нос какие-то фотографии. Фоторобот же составили, вот и ловите.
Если честно, то Саблин, не осознавая этого, был даже зол на девушку. Его попытка порисоваться перед ней, показать свою крутизну оперативника уголовного розыска, возможно, пригласить ее на свидание закончилась полным провалом. Никто на него с восхищением не смотрел. Более того, Самыкова все время поглядывала на часы, всем своим видом показывая, что ей не терпится уйти из этого кабинета и от этого бестолкового оперативника.
Лейтенант Володька Кривич, с которым Олег делил кабинет, забежал с деловым видом и с любопытством посмотрел на Галину. Порылся в бумагах, которые достал из сейфа, что-то нашел и быстро убежал. Минут через пять снова вернулся, снисходительно посмотрел на молодого опера и, кивнув на дверь, поманил пальцем:
– Ты чего ее выдернул, зацепки есть?
– Какие там зацепки, – махнул рукой Олег, – «висяком» дело пахнет. Петрович завтра будет требовать новый план работы, а у меня… Опять представление на звание задержат.
– Эх ты! – постучал кулаком Володька Олегу по лбу. – Че ты теряешься, давно бы сказал, что у тебя все глухо. Учиться надо у старших товарищей! Давай поднажмем на нее и «крутанем» на причастность. Все они там повязаны, в этих коммерческих конторах. Думаешь, зря она на работу туда попала? Зуб даю, что она с этими двумя грабителями была в сговоре!
– А если нет? – на всякий случай спросил Олег, который почувствовал надежду хоть на какой-то успех и уже загорелся идеей.
– У этой жопы не убудет, – уверенно проговорил Кривич. – Видал, какую отъела! Будет сотрудничать со следствием – получит пару лет поселения. Тоже мне, проблема! Она там в ломбарде столько нахапала, что не грех маленько и растрясти жиры.
Олег не стал спрашивать, каким это образом приемщица может в ломбарде что-то нахапать. Но если Кривич говорит, значит, знает. Он в уголовке работает второй год, всякого насмотрелся.
– Ты, главное, поддерживай линию, – понизив голос, предложил Кривич. – Я буду напирать, а ты поддакивай. Ну и экспромта добавляй. Главное, не ссы! Мы полиция, против нас никто не попрет, мы в городе хозяева!
Оперативники вернулись в кабинет. Саблин был возбужден, потому что эта девушка, которая посматривала на него неприязненно, свысока, сейчас окажется в его власти и начнет смотреть на него иначе. Власть над человеком пьянила, кружила голову почище шампанского или домашней настойки.
Он прошел мимо Галины и уселся на свое место. Девушка посмотрела на его лицо и побледнела, наверное, интуитивно почувствовала изменение в ситуации. А когда сзади вплотную подошел второй оперативник и положил ей ладонь на шею, она уже откровенно испугалась.
– Ну, че, подруга дней моих суровых? – с нагловатыми интонациями произнес Кривич. – Может, закончим дурочку валять?
Самыкова вытаращила глаза и всем корпусом развернулась к человеку, который стоял за спиной. Потом задергала локтем, пытаясь сбросить с шеи его нахальную руку, губы девушки дрожали, и произнести первое слово она смогла далеко не сразу.
– Убери руки! – наконец выпалила Галина. – Что вы себе позволяете?..
Но Кривич был не новичком в таких делах, в отличие от малоопытного Саблина, умел вести допросы в нужном для себя русле. Он грубым рывком схватил девушку пятерней за щеки и повернул голову лицом вверх. Его пальцы сжимались все сильнее и сильнее.
– Ты, сука! – заорал он в лицо девушке, брызгая слюной. – Я с тобой нянчиться не буду! Быстро говори, с кем и когда договорилась! Кто твои подельники, которых ты пустила внутрь? Или говоришь сейчас, или я тебя лет на десять определю в колонию, поняла?
– Вы что, с ума сошли, что ли? – отбиваясь обеими руками, стала вырываться Самыкова. – Перестаньте сейчас же! Я на вас начальству пожалуюсь… не могут преступников найти, а сами…
Договорить ей не дали. Жестокий и унизительный удар по затылку заставил девушку лязгнуть зубами и качнуться всем телом вперед. Ей было не столько больно, сколько страшно оттого, что это все не шутка, что все серьезно и что эти двое считают ее в своей власти. Галина не успела отреагировать на удар, как ее схватили за волосы и снова дернули лицом вверх. Теперь глаза Кривича были уже не наглыми, а страшными, жестокими. Он так рванул Галину за волосы, что из глаз девушки хлынули слезы.
Олег не находил себе места. Он с удовольствием наблюдал, какая перемена происходит с этой независимой своенравной девицей. Сначала она удивилась, потом испугалась, теперь же он хотел, чтобы ее обуял ужас, чтобы она смотрела на него, пусть и вместе с Володькой, как на самую страшную угрозу в ее жизни. И когда девушка стала сопротивляться, когда Володька ударил ее по голове, Олег схватил Галину за руки, чтобы она не стала царапаться и вообще не мешала им «работать». Через секунду опьянение своей силой, властью над ней захлестнуло до такой степени, что Саблин не удержался и сильно ткнул девушку тремя пальцами, сложенными щепотью, в солнечное сплетение.
Галина хотела кричать, звать на помощь, но не могла произнести ни звука, губы ее не слушались. Она только со стоном выдыхала и в голос рыдала. Все, что с ней происходило, было до такой степени жутко, до такой степени нереально, что не укладывалось в голове. Эти обвинения, это поведение молодых офицеров полиции, то, что ее били… по лицу, в живот, дергали за волосы, снова били – и по спине, и по пояснице. Ей выламывали пальцы, надавливали под ухом на болезненные точки, зажимали рот и нос, чтобы нечем было дышать. И требовали одного и того же: признания, признания, признания…
Саблин уже не стеснялся в своих действиях, упиваясь своей силой и властью. Несколько раз борясь с девушкой, он задевал руками ее грудь, но не почувствовал сексуального возбуждения. Его переполняло совсем другое возбуждение, во много раз сильнее. Он причинял боль, он был волен повторять это снова и снова, а мог и прекратить. Он осознанно выбирал точку на теле, нажатие или нанесенный удар в которую вызовут особенную боль. И он делал это снова и снова, требуя признания.
Девушка умоляла прекратить, она клялась, что не виновата, что не имеет с преступниками никаких дел, даже не знакома с ними, но Олег уже не мог остановиться. Где-то в самой дальней глубине подсознания засела мыслишка, что останавливаться теперь нельзя, теперь надо идти до конца со своими обвинениями.
Галина плакала и почти уже не сопротивлялась. Мир для нее превратился в маленькое, зажатое стенами кабинета пространство, где все пропитано болью, унижением, ужасом. И когда ее перестали бить и подняли грубо за руки со стула, этот мир не исчез. Он просто переместился в коридор, потом на лестницу, потом через какой-то зал в дальнюю часть здания, а потом в вонючую комнату, где вместо одной стены была решетка из толстых прутьев. Девушка упала на лавку и забилась в рыданиях.
Приступ истерики закончился, и начался приступ отчаяния. Галина билась у двери на решетке и кричала, требовала, чтобы кто-нибудь подошел. Она ведь видела другие лица, других людей в полицейской форме. Ведь кто-то же должен был разобраться в нелепости обвинений, кто-то должен был ее защитить. Она просила телефон, просила сообщить маме, своему начальнику, что она не виновата, но ее никто не слышал.
Потом девушку схватили за волосы и оторвали от решетки. Несколько ударов напомнили, что она в камере не одна, что там сидят еще две девицы с ярко размалеванными лицами. Они матерились и заставляли ее замолчать. Галина обессиленно и затравленно опустилась снова на лавку. Теперь она уже не плакала в голос, а дергалась и содрогалась от беззвучных рыданий, от страха.
Потом девиц вывели, и они больше в камеру не вернулись. Хоть такое изменение ситуации, но все же изменение. Галина почему-то подумала, что теперь и ею кто-то займется, что ее теперь тоже выведут из камеры. Может, ее снова кто-нибудь допросит, и ей удастся доказать, что она не виновата. Она уже не хотела ни на кого жаловаться, не хотела, чтобы кого-то наказывали. У нее было одно огромное желание – чтобы все просто закончилось, как кошмарный сон.
А потом ей захотелось в туалет. Мочевой пузырь, повинуясь прохладе камеры, переживаемому страху и обилию выпитого перед походом в полицию кофе, требовал опорожнения. Сначала она стеснялась и терпела, но терпение быстро кончилось. Галина снова начала барабанить в решетку, снова начала звать кого-нибудь, просить, чтобы ее отвели в туалет.
Девушка никогда не думала, что и эти муки могут быть такими страшными. Сначала ей было больно сдерживаться, потом заломил низ живота, потом ей стало казаться, что она вот-вот потеряет сознание. И она снова забилась от безысходности в страшной истерике.
На этот раз к решетке камеры подошел прапорщик с повязкой помощника дежурного. Он нес какую-то страшную чушь о том, что она может мочиться прямо на пол в камере, а он с удовольствием посмотрит, что он очень любит смотреть, как мочатся девушки. От унижения и боли Галину скорчило в самом дальнем углу. Она уже не помнила об обвинениях, о побоях в кабинете наверху. Все ее ощущения свелись к боли в животе и к мужчине напротив. Потом она, сгорая со стыда, не помня себя от унижения и боли, отвернулась к стене и стала стягивать джинсы и трусики. Ей казалось, что она никогда не перестанет мочиться, что это будет происходить остаток всей ее жизни. Она глотала слезы и проклинала все на свете, что моча никак не кончается и что этот прапорщик стоит и смотрит, отпуская шуточки в ее адрес.
Девушка со стоном поднялась, потому что все внутри у нее болело, с трудом натянула джинсы и улеглась на лавку лицом к стене. Мир не существовал больше, он исчез за этими стенами.
Только Галина не знала, что ее муки еще не закончились с наступлением темноты и тишины в здании. Посреди ночи она почувствовала сквозь тяжелое забытье чьи-то руки у себя на груди. Она рванулась, но встать не удалось, потому что, опять же, эти руки прижимали ее к лавке. Галина увидела только рукава форменной рубашки. А руки лапали ее за грудь, влажные губы возили по ее шее, а вонючий голос требовал какой-то гадости. Спасло Галину только то, что ее вдруг вырвало. Голос матерно выругался, потом грохнула железная решетка, и снова наступила тишина. Только теперь в ней еще нечем было дышать от рвотных масс. Лежать и спать Галина больше не могла. Страх вообще, страх, что кто-то снова войдет и попытается ее изнасиловать в этом жутком вонючем помещении…
Следующий день начался с ругани. Грязную, липкую Галину перевели в другую камеру, а в перепачканную завели женщину-уборщицу. Никто не соболезновал, не спрашивал, никто ничего не говорил девушке, и от этого было только хуже, страшнее, безнадежнее…
Она была в такой панике, ощущала такую безысходность, что не могла связанно думать. И когда ее все-таки отвели в туалет, где она в том числе смогла и умыться, ею снова завладела надежда. Сначала призрачный огонек, потом все ярче и ярче внутри разгоралось, а потом появилась уверенность, что сегодня все кончится, все разъяснится. Только бы уйти отсюда и никогда близко не подходить к этому зданию.
Ее привели в тот же самый кабинет. Девушку откровенно бил нервный озноб, и те же двое оперативников это хорошо видели.
– Ну что? – стал требовать второй, который вчера начал избивать Галину. – Надумала сознаваться?
Он неторопливо обошел стол и стал приближаться, держа руки в карманах. Внутри у девушки все похолодело. Теперь она поняла, что ничего еще не закончилось, что все будет продолжаться. Она не столько видела, сколько ощущала лихорадочный блеск в глазах молодых полицейских, нездоровый азарт, и невольно стала вжиматься в стул, который вдруг стал таким маленьким и узеньким, что на нем даже неудобно сидеть. Руки сами стали прикрывать грудь, которую ночью лапал неизвестный полицейский.
– А что, это мысль! – рассмеялся оперативник и посмотрел на своего более молодого напарника, сидевшего за столом. – Гляди, какая пышечка, как она декольте прикрывает стыдливо. – Он положил ладонь Галине на голову и слегка погладил по волосам. – А может, нам тебя трахнуть? – вдруг прозвучали страшные слова. – Такого секса ты еще не испытывала, потом спасибо скажешь и еще попросишь! Ну-ка, Олежка, покажи прибор!
Выпученными от ужаса глазами Галина посмотрела на второго оперативника, ожидая, что он сейчас встанет со стула и начнет расстегивать брюки. Но все оказалось гораздо циничнее. Тот опер выдвинул ящик стола и со стуком поставил перед Галиной пустую бутылку. Девушка не верила своим глазам, она тупо смотрела на этикетку «Балтики-семерки» и ничего не понимала.
– Вот этим приборчиком мы тебя сейчас и поимеем! Хочешь? Только мы им обычно в попку трахаем. Хочешь в попку?
Это было дико, это было нереально! Не в ночном сквере, где ее поймали пьяные подонки, не в пьяной компании, где она напилась до такого состояния, что ничего не соображала, а в полицейском участке, в подразделении органов внутренних дел, органов защиты правопорядка с ней вели такие разговоры и угрожали такими вещами. Это не совмещалось со здравым смыслом настолько, что Галина перестала верить своим ушам и глупо улыбнулась. Это же мираж, воспаленное воображение, галлюцинация!
– Гляди-ка, эта сучка хочет в попку, – прокомментировал реакцию девушки опер и, взяв ее за руки, стал поднимать со стула.
Галина не сразу сообразила, что сейчас произойдет, и встала. Правда, она пыталась при этом отстраниться и высвободить руки. Но в этот момент второй оперативник, который сидел за столом, вдруг вскочил, обхватил ее за талию и стал расстегивать джинсы. Галина завизжала от обуявшего ее нечеловеческого ужаса. Она вспомнила ночь, потные жадные руки, представила себя со спущенными джинсами, как это было вчера, когда ей пришлось мочиться прямо в камере на глазах у мужчины. Страшная бутылка стояла на столе перед ней и покачивалась, когда во время борьбы тела задевали стол.
Такого сопротивления, таких криков не ожидал ни Кривич, ни Саблин. Они опрокинули стул, бутылка с грохотом полетела на пол и закатилась под стол. Даже сам стол они сдвинули с места, но уложить девушку на него животом и стащить с нее джинсы им так и не удалось.
Все, что с ней происходило, Галина видела и ощущала, как в тумане. Наверное, с ней случилось временное помешательство. А может, это мозг, чтобы уберечь ее от необратимых психических последствий, отключил часть своих функций. Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Галину швырнули на стул, она чувствовала, как саднит кожу на щеке, у нее страшно болели руки и ушибленное колено. Она чуть ли не с ногами залезла на эту шаткую конструкцию, сжавшись в комочек, откуда дико и затравленно смотрела на своих мучителей.
– Значит, так, – хмуро заговорил оперативник. – Мы все это прекратим, если ты подпишешь, что нам надо. Черт с тобой! Не хочешь сознаваться в краже из ломбарда, не надо. Найдем их и без тебя, только тебе же потом не сладко будет. А сейчас… Если хочешь отсюда выйти, то подпишешь, как ты, пьяная, устроила на улице скандал, разбила стекло в магазине.
– Я… – прохрипела Галина. – Магазин… пьяная?
– Ты, ты! Или подписываешь, и мы везем тебя в суд, где тебе присудят штраф…
– За что? – опять не поняла Галина.
– …или, – пропустил ее вопрос мимо ушей оперативник, – мы все это продолжим. Только позовем еще человек пять помощников. Распластаем тебя на этом столе, медленно спустим штанишки и посмотрим, какие на тебе трусики, потом спустим и трусики…
Галина закричала по-звериному. На самом деле они могли позвать еще нескольких мужиков и сделать с ней все, что угодно. Подписать, хоть смертный приговор себе подписать, только бы отсюда, к людям, на свет, к другим людям, которые живые, нормальные!..
Как ей удалось не спать еще одну ночь, Галина не знала. Наверное, в организме включились какие-то тайные резервы. Она сидела в камере, устроившись на лавке с ногами, и, не отрываясь, смотрела на решетку. Не дай бог, она снова откроется, и войдет кто-нибудь с похотливыми глазами. Галина готова была драться за себя, биться так, чтобы изодрать ногтями с ног до головы любого, выцарапать глаза…
Утром ее повезли к судье. Закрытая машина ждала ее во дворе, потом тряска в железном ящике фургона, который провонял бомжами и алкашами. Потом пустые коридоры здания суда и мрачные конвоиры. Галина хотела еще раньше броситься к людям и начать кричать, чтобы ей помогли, чтобы… Ответа на этот вопрос она не нашла. Чтобы что? Как ей помочь, кто это сделает, кто будет освобождать ее от конвоиров с пистолетами и дубинками? Значит, только судья…
Женщина средних лет в черной мантии с вышивкой на воротнике, в очках в дорогой оправе тараторила обстоятельства дела, не поднимая глаз от бумаг. Галина боялась, ее трясло, и она никак не могла выбрать момент, чтобы рассказать все, попросить помощи, защиты. И тут ей предоставили слово! Она вскочила с места и торопливо, захлебываясь словами и навернувшимися слезами, стала говорить. Страх придал ей сил и смелости, страх победил ложную стыдливость, она рассказала все – про бутылку, про борьбу и угрозы.
А потом наступила пауза… Судья смотрела на Галину с брезгливой иронией. Это было ожидание, когда подсудимая закончит болтать, это была снисходительная терпеливость, ведь судье и не такое приходилось выслушивать.
– Вы ее врачу-то показывали? – наконец спросила она. – Девочка совсем не в себе. Ладно, если это все, то приговаривается к штрафу…
Галину почему-то отпустили не в зале суда, а потом, когда вывели на улицу.
– Все, дуй отсюда, – велел полицейский. – И смотри, если еще где рот раскроешь, то из отдела точно не выйдешь, а на карачках выползешь. Поняла, шалава? П… отсюда!
Шатаясь, Галина обошла здание, вышла из двора, куда обычно заезжают машины с подсудимыми, и некоторое время постояла перед входом в здание суда. Слабенькая надежда мелькнула в сознании, что судья специально сделала вид, что не поверила, что она это сделала при конвое, а на самом деле…
Она бросилась обратно к входу, рванула на себя тяжелую дверь и нос к носу столкнулась с полицейским, который ждал ее внутри перед рамкой металлоискателя. Уже по его глазам девушка все поняла. Это было как просветление, как озарение, как ухнувшая на нее с небес высшая мудрость. Это же один механизм, одна машина, одни и те же жернова, которые медленно, но уверенно перемалывают людей, которым «посчастливилось» попасть между ними. И никакими увещеваниями, уговорами, рассказами и убеждением тут ничего не сделаешь. Бесполезно уговаривать танк или поезд, которые едут на тебя.
– Господи! – выйдя на улицу и сжав голову руками, простонала Галина. – И я это выдержала! И это все со мной было! Мама…
Хуже всего, что до вечера оставалась еще уйма времени. Антон смело двинулся в центр города, полагая, что в людской толчее его не так быстро заметят те, кто будет преследовать и разыскивать. Любой полицейский начальник первым делом пустит наряды на окраины, по менее людным улицам, чтобы не дать преступнику покинуть город. Из этих же соображений обязательно перекроют железнодорожный вокзал, автостанцию, оповестят посты ГИБДД на всех основных трассах, всех участковых, особенно тех, кто обслуживает территории за пределами городской черты. По крайней мере, так осуществлялись все планы перехватов.
Существовали кое-какие тонкости и нюансы, которые Антон тоже знал и которые тоже учитывал. Но, в любом случае, безопаснее сейчас были именно центральные улицы с большим скоплением людей. Антон был рад тому, что у него не было документов и в полиции не осталось его фотографии. Неизвестно, как здесь, в этом отдаленном Сарапинске, а в Екатеринбурге во многих людных местах имелись камеры видеонаблюдения, объединенные в одну сеть. И существовала программа распознавания. Всего за секунду компьютер соотносил каждое лицо с базой данных разыскиваемых. Хоть в профиль, хоть анфас.
Во-первых, поесть! Не испытывая угрызений совести из-за вытащенных у оперов из карманов денег, а испытывая лишь чувство голода, Антон направился к знакомой вывеске. Макдоналдс добрался и до отдаленных районов. Через полчаса в кармане у него на двести пятьдесят рублей стало меньше, а в голове родился более или менее сносный план.
Если выбраться из города он хоть и с трудом сможет, то рисковать ему не хотелось. Зачем? Вся информация в городе, все свидетели и потерпевшие в городе, значит, и он должен оставаться в городе. Можно вернуться в Екатеринбург на товарняке, явиться к Быкову и доложить о случившемся и о том, что творится в этом отделе полиции. Что скажет полковник? Он скажет, что Антон хреновый оперативник и что он принес не доказательства, а лишь слова. Если доказательства потянут в суд виновных, то слова, наоборот, навлекут беду на самого Антона, расшифруют его как работника УСБ и сломают все оперативные планы Быкова. Так являться перед бледные очи своего шефа или…
Антон решил, что если судьба в лице неких преступников забросила его сюда, если случай дал ему возможность собрать доказательства совершаемых полицейскими преступлений, то его долг офицера и человека завершить то, что она ему подбросила. Ничего, пусть Быков немного поволнуется, пусть поломает голову, куда это пропал его сотрудник. Не сложно найти способ позвонить Алексею Алексеевичу, но что он ответит? Быков наверняка ответит, чтобы Антон не валял дурака, а возвращался. И еще скажет, что с Рамазановым связываться пока опасно, смертельно опасно. И чтобы Антон, опять же, не валял дурака.
А что Антон? А он, между прочим, и не в обиду полковнику Быкову будет сказано, уверен в том, что сможет здесь нарыть улик и свидетельских показаний. Он абсолютно уверен, что у него будет чем припереть к стенке и этих сопляков с лейтенантскими погонами из уголовного розыска, и их начальников. Что найдется рычажок, чтобы схватить за грязную руку полковника Рамазанова. Мало было Антону одного удара по морде, хотелось этому полковнику чего-нибудь более неприятное сделать. Например, посадить лет на пять!
Итак, план! Как ни приятно и безопасно сидеть в Макдоналдсе, а уходить придется. Вот только еще чашечку кофе махнуть и идти. Первым в плане Антона числился поиск потерпевших от рук местной полиции. Вторым была работа с ними, убеждение довериться ему и согласие дать показания. Третьим, естественно, возвращение к Быкову и начало внутреннего расследования, с привлечением на определенной стадии прокуратуры. Все просто, как апельсин!
Самое сложное, как считал Антон, найти потерпевших, а уж уговорить их он намеревался без проблем. Недолгое размышление навело на мысль, что физически пострадавшие, они и в Африке физически пострадавшие. То есть искать нужно их в медицинских учреждениях. Поликлиники, травмпункты, «Скорая помощь», специализированные медицинские учреждения более узкого профиля. Нужен всего лишь доступ к их базе данных. Кто поступил, с какими травмами, где живет? Значит, нужна агентура в этих учреждениях. Или как минимум в этой среде.
Не менее важна и работа среди местного населения. Это очень простой способ, но не гарантирующий максимальной эффективности. Это людные места, разговоры граждан, из которых можно почерпнуть немало интересного. Таких мест в основном два – рынок и питейные заведения. К последним стоит отнести и уличные киоски, где торгуют пивом «навынос» и где есть какое-то подобие столиков. Денег вот только у Антона на разработку этого метода не было. Как не было и желания пить.
Есть еще один «незначительный» момент в предстоящей операции. Все то время, которое Антон намеревался провести в Сарапинске, ему где-то нужно спать и чем-то питаться. Об этом Антон предпочитал пока не думать. Как-нибудь решится, найдутся добрые люди и толковые помощники, рано или поздно. Вон разведчики за границей! Для них это была бы проблема, а он все-таки в своей стране, среди своих граждан.
Пересчитав остатки денег, Антон отправился искать книжный магазин или киоск «Роспечати». Ему нужен был справочник или иное издание, в котором имелся бы список медицинских учреждений города. Потом покрутиться вокруг них, вычленить наиболее перспективные, начать искать подходы к персоналу, имеющему доступ к базе данных больных.
Нужный киоск обнаружился довольно быстро. Он стоял в начале площади, которая, с одной стороны, примыкала к городской администрации, а с другой – уходила в сквер и к парку массовых гуляний. Людное место, большая проходимость, поэтому хозяева местной сети «Роспечати» использовали все доступные способы получения прибыли. В киоске, кстати, не очень маленьком по размерам, кроме прессы и всякой мелочи лежали дорогие глянцевые журналы, специализированная периодика. Рядом был выставлен лоток с разложенными на нем брошюрами и книгами. Отдельно были представлены детские конструкторы, наборы для моделирования.
У Антона разбежались глаза, пока он разбирался во всем этом коммерческом разнообразии. А вот и то, что нужно, – туристическая карта города.
– Вам помочь, молодой человек? – раздался из окошка женский голос с дежурной приветливостью. – Чем интересуемся?
– Вон ту карту покажите, пожалуйста, – ткнул Антон пальцем в стекло киоска, за которым лежала нужная карта.
– Вот эту?
– Да, эту…
Антон переместился ближе к окошку киоска и тут же почувствовал неладное. Сквозь стекло на него из глубины киоска смотрели еще чьи-то глаза, помимо глаз продавщицы. Пристальный, сверлящий, оценивающий, недобрый взгляд. Профессиональный. Бежать, разворачиваться спиной, прятать лицо – все это бессмысленно и немного поздновато, кем бы ни был человек в киоске. Самое надежное средство – вести себя как ни в чем не бывало, естественно.
Антон протянул три десятки за карту, чуть опустив голову к окошку, чтобы переспросить цену. Вообще-то цену он расслышал хорошо, но хотелось рассмотреть человека, находящегося внутри. Брошенный взгляд оправдал самые худшие подозрения – Антон увидел форменные брюки полицейского.
Он поблагодарил продавщицу, сунул в карман сдачу и повернулся, чтобы неспешно удалиться по улице в сторону сквера и местного парка.
– Стоять! – не очень громко, но веско прозвучало сзади.
Антон хотел сделать вид, что не расслышал, или изобразить непонимание, что это касается его. Но тут справа с ним поравнялась фигура в полицейской форме, и твердая рука взяла его за локоть.
– Стоять, я сказал! Ваши документы.
– Что? – Антон сделал слишком уж удивленное лицо, о чем мгновенно пожалел. Переигрывать не стоит – это вызывает лишние подозрения. – Простите, а…
Придуриваться и отвечать вопросом на вопрос типа «А вы кто такой?» было глупо и неуместно. Сначала нужно понять ситуацию. Ситуация была хреновой: капитан, который остановил Антона, держал правую руку на расстегнутой кобуре на поясе, а левой делал кому-то призывные знаки. Глаз от лица Антона он при этом не отводил.
– Так что, нет документов? – снова спросил капитан, закончив свои манипуляции. – Вы местный или приезжий?
Ответить Антон не успел, потому что к бордюру лихо подкатил и с визгом затормозил старенький «уазик» с надписью на борту «Полиция». Что-то Антону подсказывало, что задержал его участковый уполномоченный, который оказался весьма бдительным человеком. А может, местное начальство и людные места без внимания не оставило? Оказывается, глупо считать себя самым хитрым.
– А какие у вас основания требовать у меня документы? – встал Антон «в позу».
– Я могу и не объяснять, – сурово ответил капитан, – а могу отделаться фразой, что вы подозреваетесь в совершении преступления. Похожи внешне на преступника, и у меня есть основания проверить ваши документы.
Антон и так знал правила и уровень полномочий. Просто он рассчитывал на то, что посреди улицы его не будут вязать, набрасываться на него, поскольку нет точных сведений, что он преступник. Все-таки люди вокруг. А если не начнут, то можно поспорить и переспорить капитана.
– Я что, должен их с собой везде таскать, что ли? – ворчливо начал «возникать» Антон.
– Вот в таких случаях у нас и принято предлагать проехать, – как-то даже облегченно проговорил капитан, открывая заднюю дверку «уазика». – Карту города вместе изучим.
Последнее замечание прозвучало вполне конкретно и явилось красноречивым намеком на подозрения в адрес Антона. А тут еще хлопнула водительская дверца, и из-за машины вышел молодой лейтенант. В его лице тоже читалась готовность задержать любой ценой. Дисциплинированный народ, ничего не скажешь. Вот только оплошности допускать не надо, товарищи офицеры.
Капитан и лейтенант стояли и сверлили глазами незнакомца. А ведь ни до кого из них не дошло, что незнакомец может двумя ударами разбросать их в разные стороны. К тому же у них еще и машина стоит с заведенным двигателем. Именно этот способ Антон и избрал себе для бегства, только применить его он не успел. Сзади на улице появилась еще одна полицейская машина – патрульный «Форд». Любые резкие движения, схватка, и они ударят по газам. Какие-то секунды, и еще несколько человек нападут на Антона. И не исключено, что им разрешено применять оружие. Даже если они не успеют подъехать, то удрать на «уазике» от «Форда» немыслимо. Нет, конечно, по сильно пересеченной местности мыслимо, но до нее еще доехать надо. А в черте города они его возьмут в два счета.
Решение существовало только одно – не привлекать внимания второй машины, вообще не привлекать ничьего внимания, а послушно залезть в «уазик». Антон сделал это очень поспешно и не молча. Он, по своей легенде, не должен был смолчать, он должен был возмущаться, чтобы сбить излишнюю подозрительность.
– Нет, это что за беспредел, а? – ворчал Антон, усаживаясь на сиденье и подвигаясь, когда капитан стал устраиваться рядом с ним. – Вышел в город, а тебя в машину и в отдел! У меня, между прочим, выходной сегодня, а я даже пивка не успел выпить.
На глаза попалась маленькая реклама на титульной стороне купленной карты, какая-то транспортная компания «Грузов и К°».
– Где работаешь? – сухо спросил капитан.
– В транспортной компании, – уверенно заявил Антон.
– В этой? – выдернул у него из рук карту капитан и ткнул пальцем в рекламный прямоугольник.
Соглашаться теперь было глупо. Возражать еще глупее, потому что в маленьком городе много транспортных компаний не бывает. Наверняка капитан их все знает. Оставалось сделать вид, что он обиделся, проворчать что-нибудь невразумительное, а заодно убедиться, что полицейский «Форд» уехал по своему маршруту.
– Вот то-то и оно, – назидательно произнес капитан. – Вычислил я тебя, парень. Все думали, что ты в центр не попрешься, а я решил по-другому. И все эти киоскеры, лоточники, они все предупреждены. И у всех твое описание есть. Это просто случай, что я в киоске сам оказался, а так тебе все равно бы далеко не уйти. Как там тебя, Антоном зовут или соврал в отделе? Хреновые твои дела, парень, полковников из области по морде бить нельзя.
Машина преодолела загруженный транспортом перекресток и свернула налево, а не направо. Значит, его в отдел не повезут? Значит, он не ошибся, что это участковые, значит, повезут к себе в опорный пункт. А может, они из другого отдела, может, ориентировка по всему городу прошла? Вот это скорее всего.
На эту тему Антон размышлял просто потому, что мысли сами проносились в голове. Больше его интересовало то, что творилось за окном машины. Людные улицы его не интересовали, ему нужна была пустынная дорога, как, например, вот этот участок, где аллея разбивает встречные потоки, где справа строительство, а остановку общественного транспорта они уже проехали. Теперь отвлекающий маневр!
– Что я наделал! – натурально простонал Антон и схватился за голову руками. – Как же теперь жить, что теперь со мной будет?
– Ты чего это? – очень уж весело поинтересовался с водительского сиденья лейтенант, поглядывая в зеркало заднего вида. – Че он, Василич? Нутром неприятности чует? Это у наших оперов быстро: все признания через анал!
– Ты чего психуешь? – уже не так строго спросил капитан. – Вообще-то, правильно. Пойдешь в «сознанку», легче отделаешься. Ты скажи, зачем полковника ударил, дурачок?
– Да я же, – всем телом повернулся к капитану Антон и посмотрел на него с мольбой, насколько хватило его актерских талантов, – я же не хотел, я только…
Договаривать он не стал, потому что вообще закончилось время, отведенное на игры. Участок дороги был просто отличным. Красноречивый театральный жест руки вдруг замер на секунду в воздухе, а потом ребро ладони Антона врезалось капитану в шею, чуть пониже уха. Участковый обмяк и стал сползать между сиденьями. Лейтенант успел уловить резкие движения и странные звуки за спиной. Поймав в зеркале его настороженный взгляд, Антон тут же ударил в основание черепа. Лейтенант клюнул носом, и его пришлось ловить за воротник, чтобы он лицом и грудью не навалился на рулевое колесо. Антон перегнулся через спинку сиденья и стал выправлять руль, чтобы машина плавно шла вдоль бордюрного камня. Наконец нога лейтенанта ослабла на педали акселератора, машина стала дергаться, двигаться рывками и, наконец, заглохла.
Проблема, не вылезая самому из машины, перетащить на соседнее сиденье бесчувственное мужское тело! Хорошо еще, что лейтенант оказался щупленьким и невысоким. Антон перевалил его на пассажирское сиденье, потом по отдельности переставил каждую ногу и долго мучился, чтобы поправить тело, которое никак не хотело сидеть ровно.
Драгоценного времени у него ушло на все эти манипуляции минут пять. Антон все время поглядывал в окна и в зеркала заднего вида, беспокоясь, что снова может показаться какая-нибудь полицейская машина. Наконец устроился за рулем, завел «уазик» и погнал его дальше в сторону окраины города. Особой цели у него не было, потому что ни города, ни окраин Антон толком не знал, изучать карту времени тоже не было. Просто он понимал, что город перекрыт плотно и что там его «заметут» очень быстро.
Первое же попавшееся тихое местечко его устроило. Он вытащил тела полицейских, которые начали подавать признаки жизни, порывшись в карманах, забрал все деньги со словами, что командировка у него за счет принимающей стороны, потом нашел складной нож на цепочке, а напоследок, немного подумав, все же решился и вытащил у капитана, а потом и у лейтенанта из кобур пистолеты. В перестрелку вступать он ни с кем не собирался, но всякое могло быть.
Не выезжая на междугороднюю трассу, Антон свернул на второстепенную дорогу после старенького указателя «Исетские пруды», попетлял немного по грунтовке, нашел тихое местечко и свернул к воде. Заглушив двигатель, выпрыгнул из машины и стал прислушиваться. Трасса была где-то совсем рядом, потому что отчетливо слышались звуки проносившихся машин.
Все пошло совсем не по планам Антона, но все равно надо принимать какое-то решение. Участковых найдут, они скажут, что он забрал у них машину, и на транспорте можно ставить крест. Значит, машину надо спрятать и уходить. Времени у него в запасе примерно час, потому что поисковые группы не могут сразу рвануть во всех четырех направлениях от того места, где найдут участковых. Не могут. Но могут определить наиболее вероятное направление. А он, как дурак, свернул к прудам. На их месте он первым делом прочесал бы эти глухие места, где частенько молодежь устраивает пикники и где любят посидеть с удочкой местные рыбаки.
Звук автомобильного мотора стал громче. Потом к нему добавились завывания, как будто машина упорно продиралась по бездорожью. Антон кинулся было к «уазику», но вдруг остановился и посмотрел на водную гладь. Пруды потому и именовались во множественном числе, что представляли собой цепочку широких и не очень замкнутых водоемов. Соединялись они естественными и парочкой искусственных проток, которые регулировались задвижками во время половодья. Местами берега были пологие, с чистой ровной травой, сбегавшей к срезу воды, а местами обрывались каменистыми выщербленными уступами. Слева вдоль берега уходили заросли камыша, трепетавшего на ветру своими кисточками.
Вот и решение! Тем более что выбора и времени на выработку иного у Антона уже не оставалось. Звук автомобильного мотора слышался уже совсем рядом. Еще пара минут, и машина выедет на поляну. Интуиция подсказывала, что она будет именно полицейской. Антон натянул на себя куртку, чтобы освободить руки, вытащил складной нож и бросился вдоль берега туда, где камыш был гуще.
Он решил, что упустил время и опоздал спрятаться. Звук мотора слышался уже совсем рядом, и казалось, что она вот-вот появится на берегу. Пистолеты, сунутые за ремень сзади, больно давили на спину и раздражали. Может, выбросить их к чертям собачьим? На ходу, уже по колено в воде, Антон одним взмахом срубил тростинку, обрезал второй край и сунул в рот, проверяя, насколько хорошо проходит воздух. Вода над ним сомкнулась как раз в тот момент, когда под колесами полицейского «уазика» захрустели сухие ветки. Сине-желтая полицейская машина выбралась из зарослей и остановилась возле воды.
Выскочившие люди в форме и бронежилетах, с автоматами в руках бросились к одиноко стоявшему «уазику» участковых. Машина была пуста. Майор, командовавший группой, связался с кем-то по рации и сообщил о находке. По его мнению, преступник был где-то совсем рядом. Скорее всего, он пытается уйти водой, поэтому нужно оцепить и прочесать берега Исетских прудов.
Антон этого ничего не слышал и не видел. Он примерно догадывался о том, что сейчас происходит на берегу, если это приехала поисковая группа. Ему самому оставалось только лежать на спине в прибрежной тине, выставив над водой кончик пустотелой тростинки и зажимая пальцами ноздри, чтобы туда не попала вода. Шею щекотали водоросли и любопытные мальки. Потом под штаниной по ноге что-то легонько и мягко проползло и кольнуло. Черт, пиявки! И это придется тоже терпеть.
Сколько прошло времени, неизвестно. По мнению Антона, он проторчал в воде уже минут пятнадцать. В воду плюхнулся не на открытом месте, а посреди камышей, поэтому кое-какое любопытство удовлетворить мог себе позволить. Используя одну руку как опору, для чего ему пришлось отпустить ноздри, Антон чуть приподнял над водой лицо и, поморгав глазами, стал осматриваться по сторонам. Машина группы уехала, «уазик», который он угнал у участковых, тоже увели с берега. Где-то дальше по берегу слышались голоса, плеск воды и потрескивание рации. Звуки постепенно удалялись.
Все, пора выбираться, иначе можно от холода совсем окоченеть. Однако на открытый берег выбираться Антон не рискнул. Лучше всего, по его мнению, проплыть метров пятьдесят вдоль камышей и выбраться там, где ветки ивы стеной опускались с небольшого обрывистого берега в воду пруда. Там его будет не видно с любой точки. Не выбрасывая на всякий случай своей спасительной тростинки, Антон поплыл, стараясь не шлепать по воде руками и ногами.
Камыши заканчивались, теперь нужно преодолеть небольшое открытое пространство и нырнуть под ивовые ветви. Кажется, его никто не заметил. И хорошо, что на берег не приехали со служебными собаками. Тогда бы его даже под водой нашли.
Шевельнулся куст впереди, и Антон мгновенно скрылся под водой. Он мысленно посчитал до десяти, потом решил, что стоит медленно и без всплесков всплыть, только так, чтобы над водой показались лишь его глаза. Если тревога ложная, то все хорошо, если же там местная полиция, то тростинку в рот, и снова торчать на дне, как…
Антон испугался! Не сознанием, не умом, не в силу своего характера, а животным естеством, сущностью сухопутного существа, у которого в легких почти закончился воздух, а он не может всплыть. Паника сразу захлестнула с головой, рванула легкие, требуя вдоха, энергичных действий. Каким-то непостижимым усилием воли Антон погасил первые панические позывы и постарался понять, что происходит, что держит его за ногу.
Пошевелив ступней, он определил, что это что-то эластичное, пружинистое и легкое. Скорее всего, кусок сети, который зацепился за корягу. А воздуха уже совсем не было. Он опустился на дно и толчком послал тело вверх, рассчитывая, что сможет выставить лицо над водой хоть на долю секунды. Получилось!
Мощный вдох, и коряга снова потянула его сетью на дно. Видимо, не очень большая коряга – немного он ее приподнял своей массой в воде. Одного вздоха было мало, и Антон предпринял еще одну попытку, постаравшись истратить на нее меньше сил, а использовать эффективнее. Нащупав в кармане нож, он вытащил его, раскрыл и снова толкнулся ногами. Глубокий вдох дал легким нужное количество воздуха. Чуть задержав его в себе, чтобы кислород с кровью начал поступать в организм, Антон выдохнул и, погрузившись на самое дно, нащупал руками сеть в том месте, где нога запуталась в ней ступней.
Ему понадобилось всплыть трижды, чтобы глотнуть воздуха. Трижды он боялся, что запутается второй ногой или рукой и не сможет всплыть. Но на четвертый раз всплыл и остался на поверхности. Легкие свободно, хотя и немного судорожно вдыхали влажный воздух, солнце ласково пригревало затылок. Как хорошо наверху, под солнцем!
Теперь было время понять, а есть ли кто в кустах, не ложная ли тревога толкнула его нырять. Кажется, все тихо, иначе бы сейчас его, с нырянием и выныриванием, китовыми шумными вдохами, на берегу уже ждали бы, помахивая наручниками. Стыдясь того, что он уже боится опускать ноги на дно, Антон проплыл почти до самой ивы и только там стал нащупывать, что у него под ногами. Под ногами оказался песок, а потом и спасительный берег. Сейчас бы на солнышко, распластаться и погреться под его лучами. Антона откровенно трясло от холода, и с этим надо было что-то делать.
Лежать нельзя, отдыхать некогда. Исходя из всех возможных вариантов развития событий, ему нужно срочно удирать отсюда, покинуть этот район, пока еще есть такая возможность. Если она есть. Единственно, что следует сделать в любом случае – это снять и выжать одежду, носки и вылить воду из ботинок. Мокрая одежда – это не напитанная водой одежда, с которой течет ручьем. Мокрая одежда скоро станет влажной, а потом начнет высыхать.
От Антона требовалось не только вспомнить, как бесшумно передвигаться на местности, он должен использовать все складки рельефа, древесную растительность, отдельные валуны, кустарник. Ни в коем случае нельзя бежать по открытому участку, а в лесу, тем более на Среднем Урале, это единственные участки, где вообще можно хоть как-то перемещаться.
Через час Антон понял, что вымотался окончательно. Все эти приключения в воде, непрерывный бег, во время которого он преодолел не меньше пятнадцати километров, да еще голод – это кого хочешь «укатает». Он остановился на склоне, который собирался преодолеть, немного отдышался, а потом уселся на траву, прислонившись спиной к дереву. Склон был южный, открытый, солнце светило прямо в грудь и в лицо, и это было невыразимо приятно. Но Антон позволил себе передышку не более пятнадцати минут. Он умел полностью расслабиться, отключиться, чтобы кратковременный отдых был максимальным. Вдруг чуткий натренированный слух уловил натужный рев двигателя грузовика. Грузовик, машина, кузов! Мозг сам подсказал решение. Машина – это не ноги!
Антон открыл глаза и стал прислушиваться. Звук шел с другой стороны бугра. И он был единственный, а это говорило о грунтовой дороге, а отнюдь не о шоссе. Пружинисто вскочив на ноги, Антон заспешил вверх по склону. Точно, вот она, родимая! Кузовной «газон» неторопливо переваливался на ямах и ухабах. Его кузов был завален какими-то тюками, и, приглядевшись, он понял, что это тюки с бельем. Наверняка какой-нибудь пансионат. Нет, скорее всего, детский лагерь, из которого белье везут в стирку. В пансионатах обычно своя прачечная, а это какой-нибудь летний лагерь от какого-нибудь детского сада.
Пока он соображал, ноги сами спустили его по склону вниз. Какая разница, откуда и чья это машина, осадил Антон сам себя. Чего голову ломать? Есть она и есть, едет из леса к шоссе. И едет в город, но, может, это и к лучшему. Прячась за кустами, он пропустил машину мимо себя, а потом одним прыжком выскочил на дорогу позади кузова. Вряд ли водитель успел заметить что-нибудь. На таких ухабах он точно не заметит, что кто-то ухватился за задний борт и залез в кузов. Пусть его ищут возле прудов – это здорово, что они «уазик» там нашли, что он его в пруд не столкнул. Они там – он здесь. Отличный расклад.
Уже темнело, когда машина въехала в город. Антон успел отдохнуть и даже придумать, где и как ему провести ночь. Нужно как минимум еще и окончательно обсохнуть, и так влажной обувью и носками натер ноги. Он спрыгнул с машины, когда увидел сбоку от дороги возле спортивного комплекса выступающую из земли бетонную плиту, в которой виднелись четыре люка. И один люк был без крышки. А еще сбоку в землю входили две очень толстые трубы теплотрассы. Коллектор, тепло, большое пространство, хотя и не очень чистое. И главное, никто его там искать не будет. До рассвета вполне можно обсушиться, отдохнуть, а потом и за дела приниматься.
Антон спрыгнул как раз между уличными фонарями, где освещение было не таким ярким, и остановился у забора спортивного комплекса. Кажется, прохожих нет, машин мало. Окраина! Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он подошел к люку без крышки, нагнулся и увидел, что скобы металлических ступеней на месте. Через несколько секунд он уже был внизу, разглядывая землю под ногами, там, куда попадал свет снаружи.
– Кто это? – хрипло проворчали в темноте и закашляли сразу тремя разными голосами. – Жора, ты, что ль? Че принес?
Теперь, особенно после услышанных слов, Антон понял, что тут, внизу, пахнет не просто пылью, мумифицированными крысами, но и еще другой живностью. Запах застарелой грязи, человеческих выделений. Вот это общество! Хотя в его положении бомжи даже как-то предпочтительнее, чем полиция. Особенно если учесть, что они ее не очень-то и жалуют, и можно использовать этот антагонизм в своих целях. Но воняли слишком сильно!
– Это не Жора, – ответил Антон в темноту, – это другой человек. Примете до утра в компанию, мужики?
– А меня что, не спрашивают? – тут же возмутился женский голос. То, что он женский, Антон понял только по смыслу сказанного.
– Да я всех спрашиваю, – подтвердил он свои добрые намерения. – Вы тут хозяева, а я гость.
Кто-то зажег спичку, и в глубине «пещеры» Антон увидел несколько щитов с рваными матрацами, уложенными прямо на трубах. На этих лежанках возились, как огромные крысы, четверо, чем-то напоминавшие людей. Он двинулся между трубами на свет спички. Свет быстро погас, но потом снова чиркнули, и зажегся другой огонек, кажется, какой-то самодельный масляный светильник. Фитилек страшно коптил и давал очень мало света, но все равно с ним было лучше.
Антон разглядел трех мужиков с одинаковой степенью небритости, одетых кто во что горазд. Один был в мятом грязном костюме. Антон вспомнил, что таких в этой среде раньше называли «бичи». «БИЧ» – бывший интеллигентный человек. Человек, который вышел из интеллигентной среды, который спился, опустился и частенько становился бродягой, потому что пропивал квартиру или его оттуда выгоняли родственники. Второй был в вытянувшемся и великоватом для него спортивном костюме. Третий – в фуфайке на голое тело. Женщина вставать не стала и смотрела на гостя со своего ложа. Под щекой у нее была подушка, а укрывалась она шерстяным одеялом. Разумеется, это было подушкой и одеялом в прошлом. В прошлой их – подушки и одеяла – жизни.
Здесь было тепло, даже душно. Когда Антон подошел ближе к лежанкам, то понял, что именно тут самое комфортное место в этом подземелье. От труб тепло поднималось вверх, а откуда-то сбоку неторопливо тянуло свежим воздухом, и дышать было немного полегче. Или он уже, как это называется в простонародье, принюхался, стал привыкать к запаху.
– Те че надо? – с завидной высокомерностью поинтересовалась женщина. – Дозу? Так мы дурью не балуемся. Или ты мент?
– Я – Робин Гуд, – развел руками Антон.
– Это что за работа такая? – не поняла женщина.
– За трубами, что ли, следишь? – присоединился к опросу второй, в фуфайке. – Сантехник?
– Робин Гуд! – многозначительно повторил для всех тот, что был в старом мятом костюме. – Благородный разбойник из средневековой Англии. Грабил богатых и все раздавал бедным.
– Че-че? – оживился третий бомж. – Че он нам принес?
– Ничего он, Коля, не принес, – назидательно поправил бомж в костюме. – В бегах он. От ментов прячется. Вот посему и пришел к нам – сирым и обиженным. Удел русской интеллигенции – беспрестанные гонения, ущемление права на свободомыслие и самовыражение. Советская власть ничем не отличается от монархического строя, все так же насилуя русскую интеллигенцию.
Антон присел на какой-то ящик и с интересом рассматривал компанию.
– Для тех, кто давно не был наверху, – вставил он, – сообщаю, что советская власть рухнула, и там, – показал пальцем вверх, – воцарилось царствие демократии и свободного предпринимательства.
– Ну и шел бы ты отсюда, раз воцарилось, – проворчал третий. – Выпить принес?
– Увы, – усмехнулся Антон, – могу поспособствовать только деньгами, и то в малом количестве. Как тут правильно оценили ситуацию и мой статус – в бегах я, и меня ищет полиция.
– Слышь, а ты не п… – недоверчиво буркнула женщина, – больно сладко поешь!
– Велеречив, – невнятно пробормотал интеллигент в костюме. Потом поднял грязный палец и процитировал, глядя на огонек светильника: – «Нестора всегда почитали искусным и велеречивым от всех Царей Греческих, ибо словеса сладкия текли из уст его яко источник меда».
Пришлось Антону чистосердечно рассказывать о себе. Он описал всю свою историю, начиная от ограбления в Екатеринбурге и кончая своим нападением на участковых и угоном полицейской машины. Естественно, умолчал лишь о том, что он сам – лейтенант полиции. Это нарушило бы начавшее формироваться удивительное чувство единения.
Дальше разговор пошел веселее. Особенно после того, как Антон выделил из своей наличности тысячу рублей в общий котел. Никто никуда и ни в какую торговую точку не побежал, потому что все нашлось на месте. Приличная бутылка водки была извлечена откуда-то из ниши в стене. На пододвинутом ящике под газетой оказалась закуска в виде куска колбасы, хлеба трех видов, початой банки консервов и множества овощей.
Есть предложенную еду Антон не решился, понимая, что большая ее часть собрана по мусорным бакам. Он бы выпил водки, чтобы снять напряжение, но решил и этого не делать. Принципы тем и хороши, что они не подвержены изменениям из-за удачно подвернувшейся ситуации. Например, «с устатку», «от нервов» или «как лекарство».
Обитатели «подземелья» нисколько не огорчились, что их гость отказался от угощения. Возможно, что и обрадовались. За столом, которым служил все тот же ящик, стало шумно. Женщина, все ее звали Мухой, спустилась со своей лежанки, сверкая лоснящимися от грязи обтягивающими лосинами. При ближайшем рассмотрении создавалось впечатление, что некогда Муха была красивой женщиной, а в процессе застольных разговоров выяснилось, что ей всего тридцать два года, хотя выглядела она на все пятьдесят.
Антон вообще много интересного узнал о своих новых знакомых. Он сидел в относительно чистом банном махровом халате, который извлек из чемодана интеллигентный Артур, а одежду разложил на трубах. Кстати, Артур был ученым, историком, даже кандидатом наук. С Мухой у них, кажется, существовали интимные отношения, и все об этом знали. Впрочем, как выяснилось по некоторым намекам и коротким фразам, никто на их отношения, как и на саму Муху, не претендовал. Как сказал герой одного старого фильма: «Извините, я не любовник, я – алкоголик». Коля, обладатель безобразного спортивного костюма, был в прошлом простым работягой, который так никуда и не выбился, скорее всю жизнь только опускался. Из рабочих – в разнорабочие, потом – в грузчики, потом «где, кому помочь, огород вскопать» и, наконец, вот этот коллектор. Коля сам признался, что бродяжить его тянуло с самого детства. У него даже где-то квартира осталась, только он уже лет десять не знает, что с ней.
А вот третий бомж, которого тут звали Маринад, был в прошлой жизни спортсменом-гимнастом, призером двух олимпиад, медалистом, как он говорил, «на Европе». А Маринадом его звали потому, что он обожал всякие соленья и очень умело таскал их с балконов и из погребов.
Странные, такие разные и такие одинаковые люди. Крупный седовласый Артур, одутловатый, со следами красивой фигуры Маринад и тощий заморыш Коля. Наверняка у них у всех разница в возрасте была лет в десять или двадцать, но выглядели они почти одинаково. Серые морщинистые лица, хриплые голоса, грязные, потерявшие цвет волосы, потухшие черно-землистого оттенка глаза. Только Муха отличалась от них женскими манерами, умудряясь кокетничать и все время требуя к себе внимания кавалеров. Как-то незаметно разговор от прошлой жизни вернулся к жизни настоящей, а значит, и к полиции. Артур больше молчал и глубокомысленно хмурился. Иногда цитировал древние тексты, вздымая величественно палец: «Не зная всего этого, Цезарь вознаградил Антипатра, сделав его первым римским прокуратором Иудеи. И став прокуратором, Антипатр сделал своих сыновей правителями двух областей Иудеи. И правление Галилеей было отдано в руки младшего сына, чрезвычайно одаренного, но жестокого и честолюбивого человека по имени Ирод». Впрочем, здесь к этим цитатам привыкли, и на Артура с его высказываниями никто не обращал внимания.
Маринад больше хихикал, когда упоминали его похождения, и весело крутил головой. Наверное, ему частенько доставалось от участкового за его похождения. Больше всех возмущалась порядками в городе и бесчинствами полиции в городе Муха. Она по-женски жалела пострадавших, соболезновала и почти по-матерински всплескивала руками.
Если опустить подробности, способ изложения и комментарии, то Антон сделал очень интересный вывод из рассказов бомжей. Люди они были тертые, сиживали в «обезьянниках», в ИВС и в СИЗО. Много чего наслушались и сами испытали на собственной шкуре. Не верить им, тем более после собственного знакомства с кабинетом местных оперов, было глупо и наивно.
Бутылка как средство дознания или в виде угрозы фигурировала почти в каждом рассказе новых знакомых Антона. Причем речь шла не только о «Северном» отделе. Судя по всему, в Сарапинске совсем перестали раскрывать преступления, кроме, может, явных доказательств или когда задержанного брали с поличным. В остальных случаях просто выбивали признания, заставляя брать на себя то или иное преступление. Если верить рассказам, то действия оперативников давно уже не вязались со здравым смыслом, не имели ничего общего с реальностью. После поступления в тот или иной отдел полиции заявления о преступлении все сводилось лишь к поиску подходящей жертвы. Вся оперативная работа заключалась в пытках, а следственное управление, прокуратура и суды обо всем этом знали и сознательно покрывали это безобразие.
Для Антона вопрос сейчас не стоял «верить или не верить». Следовало понять, насколько все рассказанное соответствовало действительности, насколько эти рассказы умаляли или увеличивали реальную преступную деятельность местных полицейских.
Пригревшись, он задремал под монотонное бормотание хозяев. Но даже в состоянии полудремы продолжал думать о своих делах. Получалось, что в город он вернулся удачно, хотя этого и не планировал. Теперь его станут искать за городской чертой, и ориентиром для преследователей будут Исетские пруды. Значит, в самом Сарапинске он в относительной безопасности.
Громкий голос и яркий свет вывели Антона из дремотного состояния. Мозг мгновенно оценил ситуацию как крайне опасную.
– Э-э! – кричал кто-то сверху в люк. – Уроды! А ну, вылазь оттуда!
Отвечать кинулась Муха, визгливым голосом обвиняя все и вся в нарушении права человека жить, где хочется и как хочется. Коля с Маринадом просто громко и абстрактно возмущались. И только Артур схватил Антона за руку и стал подниматься.
– Это тебя ищут, парень, не иначе! Ты давай-ка облачайся да дуй отсюда. Мы этим поганцам неинтересны, с нас им взять нечего.
– Куда же я дуну? – озабоченно спросил Антон, натягивая джинсы и рубашку. – Выход-то отсюда только один. – И он красноречиво кивнул головой на люк, откуда орали полицейские и где метались яркие лучи фонарей.
– Туда, – толкнул его в плечо Артур, – вон туда иди. Видишь, в конце труба в стену уходит? Там щит фанерный дыру закрывает, а снаружи кусты. Ты щит отодвинь и пролезь. Только ты его за собой на место поставь, может, и не заметят.
Бомжи, уже ругаясь самыми последними словами, послушно карабкались наверх. Грузно припадая на одну ногу, Артур поспешил присоединиться к своим товарищам. Следовало ожидать, что этих людей сейчас будут наверху расспрашивать о незнакомцах. И наверняка этим не ограничатся, кто-то обязательно спустится сюда, чтобы проверить. Хорошо они обложили город!
Схватив со стола светильник, Антон бросился в дальний угол, где имелся лаз наружу. Даже при свете огонька, правда, очень слабенького, он не сразу увидел фанерный щит. Просто он был очень грязен, поэтому сливался со стеной и другим хламом. Антон задул огонь, отбросил светильник подальше от лаза и, отодвинув фанеру, ощупал руками проем в стене. В самом деле, его изготовили в бетонной стене при строительстве, и он был слишком широким. Когда-то и заложили красным кирпичом, который теперь почти весь рассыпался.
Антон пролез на четвереньках в лаз, потом развернулся и задвинул за собой лист фанеры. Теперь нужно не шуршать и аккуратно пролезть через кустарник. Он медленно приподнялся и высунул голову над бетонной плитой. Так и есть, поисковая группа, с автоматами и в бронежилетах. Поняли, что пистолеты похищены и могут выстрелить.
С другой стороны коллектора проходил асфальтированный тротуар, за которым был уже забор спорткомплекса. Антон пополз вперед, рассчитывая, что заборы на окраинах провинциальных городков никогда не бывают в идеальном состоянии. Они в основном сварены из прутьев, а прутья обычно кто-то сгибает, чтобы можно было пролезть. Вряд ли кто-то может похвастаться, что видел идеальный забор спустя год, как его поставили.
Но оптимизма у Антона поубавилось, когда он преодолел ползком пару метров, потом еще столько же, потом еще метров пять. За спиной светили фары машины, строгие голоса допрашивали бомжей, сыпались угрозы. Насколько можно было понять с такого расстояния, бомжи его не выдавали. Потом кто-то из полицейских полез в коллектор с фонарями. Это означало, что нужно спешить, потому что лаз с ярким освещением могли запросто найти и сделать из этого правильный вывод.
К этому времени Антон дополз до хозяйственных ворот спорткомплекса. Наверное, отсюда заезжали уборочные и мусорные машины, когда в них была нужда. Ворота оказались на редкость подходящими. Они висели, покосившись и изогнувшись, а под ними мог пролезть не только человек, но и… Впрочем, Антону было этого достаточно. Он прополз под стальными створками, перекатился по асфальту в сторону и переполз на газон. С этой стороны спорткомплекс огораживали бетонные плиты, а не ажурный сварной забор. Антон вскочил на ноги и побежал в темноте к дальнему краю стадиона. «А бомжи-то каковы, – с усмешкой думал он, перелезая через бетонный забор, – не выдали ведь!»
Подумать было о чем, пока Антон пробирался ночными улицами, пытаясь уйти подальше от коллектора и спортивного комплекса. Его одежда снова была грязна, поскольку пришлось ползать по пыли и земле. Он убедился, что его с одинаковым энтузиазмом ищут не только вне города, но и в самом Сарапинске. Никто не купился на догадки, что Антон из города удрал и продолжает удирать еще дальше.
Наверное, полковники в принципе не умеют прощать тех, кто бьет их по морде. Так сказать, положение обязывает относиться к таким поступкам однозначно. Антон на какое-то время засомневался в том, что поступил правильно с этим Рамазановым во время побега из отдела полиции. Конечно, если осторожничать всегда и во всем, то можно сказать, что и зря ударил. А если стоишь за справедливость, если борешься за честь своих органов, за честь людей в погонах и очищаешь землю и органы от мрази, то какая разница, когда и кого ты съездил по морде.
Эти размышления Антона немного успокоили. В целом настрой у него все равно был позитивный, особенно после того, как его защищали бомжи. Они хотят войны – они войну получат. Народную, как и водится у нас испокон веков! Но всякая война должна вестись по правилам и по всей науке. Сейчас Антон отходил, только не на заранее подготовленные позиции, он удирал от превосходящих сил противника. Вот такое сравнение пришло ему в голову, и стало стыдно.
Антон остановился на окраине за частными домиками возле развалин какого-то старого сельпо или склада. Подготовленных позиций у него в самом деле не было, значит, их надо подготовить. Значит, надо найти пострадавших, которые жаждут справедливости и наказания своих обидчиков-мучителей, остановиться у них, как-то изменить внешность и действовать. Действовать, действовать и действовать! Его ищут? Значит, надо отвести от себя, пустить преследователей по ложному следу.
Он решительно зашагал в сторону от города, туда, где слышался перестук железнодорожных колес. Место тихое, но с телефоном. Это раз. Чтобы туда приехать наряду полиции, нужно время – минут тридцать. Это два. А третье, и самое важное, – Антон может удрать в любой момент, в любую минуту. Жалко, что неповинного человека он напугает, но без этого не обойтись.
С такими мыслями Антон через час подошел к железнодорожному переезду. Машин на узком деревенском шоссе не было, шлагбаум опущен, и справа приближался состав. Как и следовало ожидать, в этом месте машинисты сбавляли скорость, и поезд проходил участок на относительно низкой скорости. Состав был длинный, и Антон успел подойти к самому шлагбауму. Засунув руки в карманы, стоял и прикидывал, как на такой скорости можно заскочить на подножку товарного вагона. Потом стал смотреть на светлеющее над горизонтом небо. Вот и еще одна бессонная ночь позади. Сколько еще у него будет таких ночей и сколько он еще выдержит без отдыха?
Состав наконец закончился, и влево унесся последний вагон, унося с собой шум и грохот. Остались домик с верандой у самого полотна и молодая женщина в форменной фуфайке и платке, которая крутила ручку и поднимала шлагбаум.
– Здорово, мамаша! – приветливо крикнул Антон.
– Здорово, сыночек! – ответил ему молодой задорный голос.
Антон подошел ближе и увидел, что «мамаше» не больше тридцати лет. Ее форма, конечно, не была предназначена для подчеркивания женской фигуры, но даже в ней молодая женщина выглядела стройной и крепкой. Она оказалась даже чуть выше Антона, когда он подошел к ней и она выпрямилась во весь рост. Гренадерша!
– Че бродишь ночью? – окинув гостя взглядом, спросила женщина. – Где так вывозился-то? От мужа любовницы по-пластунски уползал?
Шутка оказалась «не в бровь, а в глаз». Только почему речь пошла сразу о любовнице?
– Почему от мужа любовницы? – поинтересовался Антон.
– Мордашка у тебя смазливая. Бабы до таких падкие. А вот характера в тебе нет, чтобы бабу отбить и на край земли на руках унести.
– Супер! – восхитился Антон. – Это откуда же такие познания в мужской психологии? Сама, что ли, с такими сталкивалась? Дала бы лучше водички попить.
– Пошли. Налью я тебе водички, – хмыкнула женщина и двинулась к своей сторожке. – Че с тобой случилось-то?
– Так ты же диагноз уже поставила! Любовница, муж, прыжки с балкона и тараканьи бега.
– Обиделся? – искренне удивилась железнодорожница и остановилась, глядя на него чуть-чуть сверху вниз. – Дурной ты какой-то! Баба мелет, а он всерьез принимает. Чудной! Наверное, не женатый ни разу.
Она снова двинулась к домику, и Антон последовал за ней, пожимая плечами. Он и не думал обижаться. Так, разговор хотел поддержать, пошутить. А тут такие странные логические ходы. Наверное, не зря говорят, что у мужчин логика правильнее, а у женщин – интереснее. Народная мудрость!
Они поднялись по скрипучим ступеням. Женщина открыла дверь, за которой оказался небольшой тамбур с метлой и парой лопат. За второй дверью была маленькая уютная комнатка. Деревянный топчан, аккуратно застеленный одеялом, письменный стол со стеклом, под которым красовались какие-то графики. Списки телефонов и фамилий. И сам телефон тоже был. Крепкий, черный, произведенный еще годах в пятидесятых. Был тут и электрический чайник, и старенький холодильник. И Антон сразу почувствовал, что голоден как волк.
Железнодорожница смотрела, как он жадно пьет, как вода стекает по небритым скулам и шее, и Антон чувствовал ее взгляд, ее симпатию. «А ведь я тебе тоже понравился, – подумал он с усмешкой. – Я, кажется, тоже жизнь неплохо знаю и людей. Ты ведь не замужем, подруга, отсюда у тебя и философия в голове. А ведь баба не страшная. Крупная, не каждому по размеру, но на лицо вполне симпатичная. Да, бывает, что и не судьба».
– Можно я у тебя немного посижу? – попросил он, посмотрев женщине в глаза. – Устал, ноги не держат.
– А от чего не держат-то? – спросила она, но как-то совсем не подозрительно, скорее с любопытством.
– Машина у меня сломалась, – спокойно ответил Антон, которому надоело врать про ограбление и вызывать к себе лишние подозрения. – Хорошо, что скорость маленькая была, а то разбился бы напрочь. Представляешь, кардан на ходу отвалился. Что делать? Я полез, думал, может, там просто болты раскрутились, может, можно на месте починить. Какое! Крестовина развалилась вдребезги. Вот такие дела.
– А живешь-то ты где? – уже другим тоном заговорила женщина, которой стало понятно, почему этот незнакомец такой грязный. – В Сарапинске или иногородний?
– Местный. Поэтому и не хотел торчать на ночной дороге. Лучше, думаю, доберусь до города, друзей подниму. Быстрее будет и надежнее.
– А позвонить нельзя? – усмехнулась она.
– Батарея в телефоне, как назло, села.
– Давай проверим, может, мой зарядник подойдет.
Антон открыл было рот, чтобы соврать про то, как он забыл в машине телефон. Мол, весь на нервах, себя не помнишь, какой уж там телефон! Возможно, пришлось бы еще приврать и про то, что он в машине забыл, скажем, и барсетку с документами. Но ни врать, ни объяснять ему не пришлось. В этот момент зазвонил телефон, и железнодорожница подняла трубку. Мембрана у аппарата была сильная, и Антон частично слышал, что говорил мужской голос на том конце провода. А говорил он об Антоне, о молодом человеке, преступнике, которого разыскивает полиция. И чтобы Антонина была там внимательнее и сразу сообщила, если кто появится подозрительный или похожий. Мол, в Управление позвонили из полиции и просили всех известить.
А потом Антон увидел синие проблесковые маячки. Они были еще далеко, и звуков он не слышал. Да и сами маячки видел только потому, что смотрел в задумчивости в сторону дороги и в сторону города. Вот и «кавалерия», как говорят в американских фильмах. И пора, как говорят у них же, уносить свою… одним словом, уходить надо. Женщина вдруг забеспокоилась и стала поглядывать на настенные часы.
– Иван Захарыч, поняла я все… Извините, у меня состав!
– Пойду покурю, – сказал Антон, поднялся со стула и отвернулся, чтобы не видеть на себе ее испуганного или подозрительного взгляда.
Была она какая-то хорошая. Большая, хорошая, немного громогласная, шумливая и язвительная, но по-русски хорошая. Он вышел под навес и прислушался. Звуков сирены все еще не было слышно. А может, полицейская машина ехала с маячками и без сирены. Кстати, ее сейчас было не видно, скрылась в какой-то низинке.
– Тебе помочь? – спросил Антон, подходя к большой ручке с двумя шестернями для подъема и опускания шлагбаума. И, не дождавшись ответа, стал крутить устройство, удивляясь, как на такую работу ставят женщин. Тут, пожалуй, за смену накрутишься до грыжи. Тяжеловато!
Антонина стояла с сигнальным флажком наготове и смотрела в сторону приближающегося со стороны города состава. Антон вздохнул и подошел ближе к полотну. Вот и поезд. Мимо стали с перестуком проходить цистерны, обдавая запахом солярки, потом пошли полувагоны с металлоломом, потом закрытые товарные. Вот и вагон с тормозной площадкой. Антон посмотрел на женщину и помахал ей рукой. На миг их глаза встретились. Он широко улыбнулся и прыгнул. Несколько минут он висел, держась руками за поручень и глядя на удалявшуюся женскую фигуру с желтым флажком в руке, и вдруг между вагонами увидел мелькнувший яркий синий свет. Полицейская машина стояла перед шлагбаумом.
Вот и обошлось! Теперь она с чистой совестью может сказать, что был такой подозрительный тип, но удрал, вскочив на подножку проходящего поезда, в противоположную от города сторону. Грязен был, пить хотел и был голоден, что читалось по лицу. И уехал. Вот так.
Антон дождался, когда на повороте состав сбросит скорость, и соскочил, выбрав место, где не было кювета возле насыпи. Около часа он сидел под деревом и бил комаров у себя на руках и щеках. Потом появился состав, идущий в сторону Сарапинска. Антон запрыгнул на подножку, перебрался на открытую платформу и лег там на спину. Уже слишком светло, чтобы торчать на тормозной площадке.
Лежать было хорошо, но жесткие доски под спиной и затылком не располагали к тому, чтобы задремать, да еще щепки какие-то, немного соломы, проволока. Интересно, почему платформы не подметают? Пожрать бы да толком поспать где-нибудь! Осознав, что мысли его все чаще и чаще возвращаются к теме еды и сна, Антон заволновался. Он привык доверять своему организму, прислушиваться к нему. И если уж организм отпускает такие намеки, то пора начинать волноваться.
Опять рассвело. Именно в таком сочетании эти слова пришли Антону в голову. Он сразу же вспомнил, как выбрался на ходу из вагона, как прыгал, как шел по шпалам и как встретил рассвет в лесу. Он стоял, вдыхал чистый воздух, радовался, что живой, и чувствовал себя при этом побитой собакой. Теперь же чувствовал себя голодной побитой собакой. И бездомной. Ему почему-то вспомнилась Антонина с железнодорожного переезда. Наверное, она умеет печь вкуснейшие пирожки с картошкой. Потом он сообразил, что пирожки пришли ему в голову, потому что его на окраине города ими угощала та самая бабка.
Антон открыл глаза, решив посмотреть, не проехал ли он тот самый переезд, и только теперь понял, что за звук так настойчиво его беспокоил – это был звук вертолета, и был он совсем рядом. Вертолет сразу навел на мысль о поисковой группе. Антон выругался, и тут над деревьями показался высоколобый «Ми-2».
Представив, как он хорошо смотрится распластанным на пустой платформе, Антон вскочил и, не дожидаясь второго захода вертолета, соскочил на насыпь. Состав скрипел тормозами, стучал сочленениями и заметно сбавлял скорость. Еще немного, и он совсем остановится. Антон имел представление, как с вертолета видится земля, лес. Нужно быть очень наивным, чтобы полагать, что, встав под дерево, ты скроешься от воздушного наблюдателя. Другое дело, что этот наблюдатель не сможет охватить взглядом весь массив, даже два наблюдателя. И вертолет еще надо развернуть, найти ту самую точку, в которой ты увидел нечто подозрительное или конкретно человека.
Он останавливался, прислушивался и снова бежал перпендикулярно железной дороге, стараясь уйти как можно дальше. Если с вертолета его на платформе увидели, а, скорее всего, так и есть, то там сразу поняли, кто он такой. Кто еще в такую рань будет лежать – именно лежать! – на платформе поезда, который идет в сторону города? Значит, вертолет развернется и снова сделает заход на состав. Точнее, ему придется пройтись над составом от начала до конца, потому что наблюдатель и пилот не смогут уверенно утверждать, на какой по счету платформе и в какой части состава они видели человека.
Такой маневр с первого раза не совершишь, а значит, у Антона будет время скрыться. Ведь если его на поезде не увидят, то начнут осматривать местность вдоль железнодорожного полотна, а это время, много времени. Вправо он побежал и влево? Вперед или назад? И все равно, решив не рисковать, он при приближении звука вертолета нырял в самое надежное и доступное ему убежище – под раскидистые лапы старых елей, где не то что одного, а пять человек спрятать можно. Причем очень комфортно.
Антон старался не думать о плохом, отгонял от себя эти мысли, оттягивая неизбежное. А неизбежным было то, что с вертолета обязательно сообщили по радио, что видели похожего подозрительного типа в таком-то квадрате и что он соскочил с поезда и побежал куда-то в лес. Нет у местной полиции таких сил, стольких людей, чтобы блокировать огромный район его возможного нахождения, чтобы устроить прочесывание местности. Оставалось надеяться только на собственное везение.
Он услышал звуки моторов, значит, шоссе близко, и резко стал забирать в сторону, прикрываясь высоким кустарником. Теперь автомобильные сигналы раздавались прямо по курсу движения Антона. Непонятно, кто это взялся сигналить на трассе, если это трасса. Плохо, что Антон слабо представлял себе местность вокруг города, он просто не видел карты окрестностей, и ему оставалось предполагать, в каком направлении может проходить трасса.
Антону пришлось сбавить скорость. Залезть на дерево и осмотреться, конечно, можно было бы, но это огромная потеря времени. А если этот участок лесного массива уже оцепляют? Хорош он будет, когда его застукают сидящим на дереве, как ворону. Ни сопротивления оказать, ни убежать. А, в отличие от вороны, крыльев у Антона не было. И эту идею пришлось на время оставить.
– Стой, руки! – грозно и немного нервно окликнули Антона.
Вообще-то, это он так понял, что окликнули его, потому что вряд ли еще кто-то был в этом лесу. Не успел он увидеть того, кто кричал, как услышал второй голос, более уверенный.
– Что? Кого ты видишь? А-а, вон он! Стой, нет, шевелись и руки держи так, чтобы я видел. Имей в виду, мы имеем право стрелять на поражение.
– Э, мужики, хорош, – попытался сбить с толку неизвестных Антон. Он до сих пор не видел, кто же с ним разговаривает. – Вы чего?
Наконец из-за деревьев появились двое. Один капитан, с пистолетом на изготовку, и молодой полицейский с автоматом и в бронежилете. Его погон Антон не видел.
– Кто такой? – грозно спросил капитан. – Документы есть?
– Охренели, что ли? Какие документы в лесу! А вы сами-то кто такие?
– Сам охренел! – возмутился молоденький полицейский. – Формы не видишь?
– Ладно, хватит болтать, – прекратил прения капитан, подходя к Антону вплотную. – Ну-ка, приятель, руки пошире расставь и ноги тоже. И не вздумай дергаться, а то дырок наделаем – сам будешь потом обижаться.
Антон с готовностью принял позу для обыска. Ребята попались ему не опытные в таких мероприятиях. Им бы его положить да ствол упереть в мозжечок, а они так близко подошли. Потом раздались еще голоса в стороне. Антон понял, что действовать нужно очень быстро, пока не подошли еще полицейские.
Капитан, который сунул пистолет в кобуру на ремне и стал со спины ощупывать руки и торс задержанного, был первой жертвой. Главное, думал Антон, чтобы этот нервный молодой с автоматом не стал палить в своих и чужих. Сдадут нервишки, и положит нас с капитаном одной очередью. Чтобы избежать такой участи, ему пришлось рискнуть и потерять чуть больше времени, чем следовало бы в этой ситуации.
Рывком Антон опустил правую руку и локтем прижал к себе руку капитана, чтобы тот не успел ее выдернуть. Затем схватил его за пальцы, вывернул их и локтем наотмашь нанес удар, пришедшийся капитану прямо в лоб и на некоторое время оглушивший его. Второй удар коленом в солнечное сплетение и сильный толчок от себя.
Молоденький полицейский растерялся, но не настолько, чтобы начать стрелять. И когда тело капитана врезалось в него, он относительно грамотно отскочил в сторону, чтобы он не сбил его с ног. Правда, ему пришлось для этого чуть поднять ствол автомата. На это Антон и рассчитывал, одним прыжком бросая свое тело в мощный подкат. Они упали одновременно, и в падении Антон успел перехватить руки парня, не давая нажать на спусковой крючок.
Сопротивление было коротким, но бурным. Чтобы не терять времени, Антону пришлось чуть сильнее придавить горло молодого полицейского. Через пару секунд тот выпустил автомат и забился в охватившем его кольце. Антон рывком перевернулся и придавил парня своим телом. Короткий, но сильный удар, и полицейский обмяк.
– Замри, капитан! – прикрикнул Антон, поднимая автомат и нацеливая его на офицера, который стал приходить в себя и подниматься с земли. – Не доводи до греха.
– Зря ты это затеял, – прищурившись и глядя прямо в дуло автомата, произнес капитан. – Не усугубляй своей вины, не делай хуже.
– Нет у меня никакой вины! Не было и нет. Ты знаешь, почему на меня такую облаву устроили, капитан? Догадываюсь, чего вам всем там наговорили. А суть, между прочим, очень проста. Меня, к твоему сведению, ограбили в Екатеринбурге. Ограбили, вкололи какой-то наркотик, а потом сунули в пустой товарный вагон. Я только здесь очухался, у вас в Сарапинске, и не помню, что со мной произошло. А твои коллеги в отделе «Северный» решили этим воспользоваться и повесить на меня несколько преступлений. Знаешь, как у вас это делается? С помощью бутылки в задницу! Слышал о таких методах?
– Значит, ты белый и пушистый, а мы волки позорные. Сказочка известная! – усмехнулся капитан.
– Да не сказочка, а истинная правда, клянусь тебе! – горячо стал спорить Антон. – Говорю же тебе, что твои коллеги здесь нехорошими делами занимаются. А еще их начальник уголовного розыска заглянул, посмеялся и ушел. Неужели ты не слышал, что тут это в порядке вещей, что народ только об этом и говорит – о зверствах в кабинетах у полицейских? А так интенсивно меня ищут, потому что я из того отдела сбежал, потому что я сопротивление оказал, вот их и заело! Понимаешь? А еще полковник… полковнику одному по морде съездил. И за дело, если это для тебя важно, потому что этот полковник с начальником уголовного розыска в кабинет заходили, когда меня там на стол валили и брюки с меня стягивали. Заходили, видели и не пресекли мерзавцев!
– И что? – более миролюбиво спросил капитан. – Ты теперь всех крошить будешь направо и налево? Все теперь у тебя плохие. Сдавайся, ищи правду. Хочешь, я за тебя попрошу, рапорт напишу соответствующий?
– Кому он нужен, твой рапорт? – горько ответил Антон, прислушиваясь, как неумолимо приближаются другие голоса. – Там прокуратура в курсе и судьи тоже. А тут ты со своим рапортишкой. Жаль, что не нашли общего языка, капитан.
Антон говорил, а сам обходил лежавшего на боку капитана, видя, как у того рука готова коснуться кобуры и как он тоже прислушивается к голосам. Разговора не получилось, союзника завербовать не удалось. Жаль, потому что не сейчас, так потом было бы на кого опереться. Хотя дядька он, в общем-то, кажется, неплохой.
Антон ударил прикладом автомата так, чтобы оглушить капитана, но не доводить до сильного сотрясения мозга, он-то ни в чем пока не замешан, чтобы его калечить. Отбросив автомат, Антон нырнул за кусты, потом сделал небольшой крюк, чтобы скрыться за стеной подрастающего густого осинника. Теперь можно прибавить шагу, но шаг прибавлялся не очень охотно, потому что сказывалась накопившаяся дикая усталость.
Нужно было что-то придумывать, устроить хоть небольшую передышку, иначе он скоро свалится. Антон остановился. Сейчас эти два полицейских придут в сознание – или их приведут в сознание – и расскажут все, после чего свора кинется по следам Антона. В какую сторону они кинутся, вот от чего зависит его спасение. Если точно по его следам, то дело плохо.
Он осмотрелся по сторонам. Трава густая, корневища, коряги – хорошая среда, в которой можно спрятать ловушку. Вытащив один из пистолетов из-за ремня, Антон устроил его на земле между корнями. Использовать собственные шнурки нельзя, иначе он вообще будет не бегун. Тогда что? Похлопав себя по карманам, он извлек носовой платок и пару минут занимался тем, что рвал его на тонкие полоски ткани. Потом, скрутив их для прочности жгутом, связал не очень длинную, но вполне подходящую веревку. Правда, пришлось ее сначала извозить в земле, чтобы она не выделялась белым цветом в траве.
Теперь самое сложное. Привязав один конец своей самодельной веревки к спусковому крючку пистолета, он попытался другой протянуть через тропу. Веревка оказалась слишком короткой для такой конструкции, так что пришлось искать иной выход. Он нашелся в виде рычага из свежей упругой ветки, который надавил бы на спусковой крючок пистолета, когда нога преследователя зацепит веревку на тропе. Проверив еще раз, хорошо ли закреплен пистолет в корнях, Антон легкой рысью устремился подальше от этого места. Не пропустить бы звук выстрела, если он будет. Лучше бы его не было, тогда это даст Антону надежду, что преследователи пошли по ложному следу и он может не тратить остатки сил.
Гулкий выстрел ударил сзади, как напоминание, что Антон расслабился и начал надеяться на авось. Сопровождавшие его крики команд подсказали, что это сработала ловушка на тропе, которую преследователи восприняли, как нападение на них из засады. Хоть так!
Антон вздохнул и рванул круто вправо. Теперь к дороге и только к дороге. Теперь все будут стремиться к месту, откуда раздался выстрел, а потом, когда разберутся, побегут в ту сторону, куда он бежал до этого. Все не очень длинное время заминки он теперь должен использовать для того, чтобы уйти с линии преследования. Этому его тоже хорошо научили в армии, когда он служил в разведподразделении ВДВ. Чего-чего, а гонок с преследованием у него тогда было очень много. Казалось, что он на всю жизнь набегался, однако жизнь рассудила по-своему.
Антон выскочил к дороге и с размаху упал в кусты, потому что прямо на обочине, в каких-то тридцати метрах от него, стоял автобус «пазик», а возле него топтались трое офицеров из ОМОНа. Кто-то отдал команду, и один из офицеров кинулся в автобус. Тут же заработал двигатель, двое других побежали к легковой машине, что стояла неподалеку. Явно кто-то принимал какое-то решение. Антон с завистью прислушивался к утробному урчанию двигателя, и тут в голове мелькнул шальной и дерзкий план.
Повинуясь интуиции, он выбрался из кустов, сделав небольшой крюк, подбежал к краю дороги чуть дальше автобуса, а потом, прикрываясь отдельными кустами и высокой травой, стал нему приближаться. Мысленно он упрашивал судьбу помочь ему и задержать автобус еще на несколько минут. Судьба была не против!
Убедившись, что не является объектом чьего-либо внимания, Антон перекатился под днище автобуса. Теперь самое главное – завершить начатое и не покалечиться. Он стянул с себя многострадальную грязную и рваную куртку, лежа на спине, взял ее за рукава и закрутил жгутом, чтобы ее полы не волочились по земле и не выдали его. Манжеты и края рукавов он намотал на кисти. Теперь выбрать более удобное место для того, чтобы ухватиться руками и обо что-нибудь опереться ногами. Да еще не упасть при движении. Все, порядок!
Автобус словно ждал этого момента. Прямо перед лицом Антона раздался ужасающий скрежет в коробке передач, что заставило его покрепче ухватиться, потом рывком кардан вошел в сцепление с чем-то, и махина автобуса двинулась. Очень неприятно было ощущать, как под спиной проносится лента твердого асфальта, причем проносится с такой скоростью, что лучше о падении не думать. Благо Антону было, чем отвлечься, потому что с днища автобуса и с самого вращающегося кардана в лицо ему все время летела какая-то дрянь.
Мучения закончились минут через двадцать, когда автобус съехал с шоссе на грунтовку и остановился в высокой траве на опушке. Офицер выскочил из салона и стал кричать по рации, сзывая команду. Антон решил, что лучшего момента ему и ждать нечего. Отцепившись, он упал спиной на траву и пару секунд отдыхал, давая возможность расслабиться затекшим мышцам. Потом перевернулся на живот, осмотрелся и ужом пополз наискосок в сторону от ног офицера. Когда человек двадцать омоновцев собрались возле автобуса, он был уже за ближайшими деревьями и отсюда спокойно наблюдал, как автобус, заполнившись черными фигурами, развернулся и удалился в сторону исходной точки. Ясно, перебрасывают поисковые группы с одного места на другое. «Ну, что же, – решил Антон, – я не возражаю остаться в наименее перспективном для поисков месте».
То, что он смертельно устал, Антон почувствовал примерно через два часа. Ноги отказывались идти, все тело ломило, а в глазах так резало и щипало, как будто в них насыпали по стакану песка и налили по ложке жира. Все труднее и труднее было бороться с желанием упасть прямо тут в траве и уснуть. Чувство самосохранения – последняя капля, последняя сила, которая удерживала Антона от этого поступка. Рухни он на траву, засни прямо сейчас и здесь, и почва мгновенно высосет из него живую силу, выстудит кости и плоть, доберется до внутренних органов ледяной лапой. Больные почки, ревматизм, остеохондроз, простатит, что там еще после этого бывает? Нет уж, упорно думал Антон, так просто я себя угробить не дам.
Поселок он увидел неожиданно, хотя и ждал чего-то подобного. Дорога вела в этот угол хоть и разбитая, но все же асфальтированная, не заросшая травой, значит, по ней относительно часто ездят. Сколько он отмахал за сегодня – километров двадцать да километров десять под днищем автобуса. С учетом того, что его там видели, почти в руках держали, можно считать, что он пока в безопасности. Интересно, тот капитан будет докладывать об их разговоре, что преследуемый человек не считает себя преступником, что он винит оперов из отдела «Северный»?
Поселок, судя по остаткам надписи на ржавом, некогда синем прямоугольнике, назывался Лесопильный. Название как название. Не лучше и не хуже других. Опершись на забор, Антон остановился. Он находился в крайней степени усталости. А тут еще и озноб какой-то появился. И болит все.
Антон потрогал руку повыше локтя и ойкнул от боли. На ладони была кровь. Это еще когда и откуда? Он поднял руку, вывернул ее так, чтобы увидеть загадочную рану. Черт! Глубокая рана от острого сука или какой-то железки, и уже воспаляется. Где это он так неудачно ткнулся? В лихорадке бегства и не заметил даже. Кстати, о лихорадке – что-то в самом деле трясет… Антон увидел в двух шагах от себя у забора лавочку, вокруг которой все сплошь было заплевано шелухой от семечек, и шагнул к ней, понимая, что ему срочно надо присесть. Третьего шага он не помнил, потому что мир вокруг него как-то побледнел, тошнотворно качнулся в сторону и померк.
Проснулся Антон от того, что в животе его урчало и посасывало от голода. Пить не хотелось, потому что недавно его поили. И спать не хотелось, потому что спина и бока буквально ломили от долгого лежания.
Теперь мозг начал получать и, самое главное, перерабатывать информацию. Чистое постельное белье, у него самого чистое тело, тугая повязка на левом плече. Голова, правда, немного не своя, пустая какая-то, слегка гудящая.
Потом он включился полностью и сразу открыл глаза. Комната? Обычная жилая комната в частном доме, с занавесочками, скатерочками, с деревянным крашеным потолком. Где он? Козе понятно, что это не следственный изолятор и не изолятор временного содержания. И даже не «обезьянник» в отделе полиции. Уже хорошо, хотя и не факт, что все в порядке. О нем могли уже сообщить и за ним могли уже ехать.
Всплыли в памяти последние мгновения у забора, когда ему стало совсем плохо. Значит, потерял сознание, и кто-то подобрал. Это же не больница.
– Ну как наше самочувствие? – спросил равнодушный голос. – Наверное, есть хотите? Разумеется! Столько проспать.
Антон повернул голову на подушке и увидел перед собой мужчину лет, наверное, пятидесяти. Какое-то у него невыразительное лицо, да еще эти круглые очки. И голос! Он сразу показался Антону равнодушным, безучастным. Абсолютно дежурная фраза про самочувствие, хотя этот человек его, видимо, и лечил. Странный человек, очень странный.
– Я где? – спросил Антон, пытаясь осмотреться и составить впечатление о месте своего пребывания.
– У меня дома, – усаживаясь рядом на край кровати, ответил мужчина. Он деловито положил свои пальцы Антону на запястье, удовлетворенно кивнул, ощутив ровный хорошего наполнения пульс, потом оттянул ему веко и снова удовлетворенно кивнул. – Фельдшер я местный, а вы у меня в доме. Я не стал вас укладывать в изолятор своего фельдшерского пункта… вот так.
– А что со мной? Мне, кажется, прямо на улице стало плохо.
– С вами ничего страшного. Ранка, правда, у вас на руке была не очень хорошая, но я ее почистил, укольчик вам сделал, кое-что из полезного двое суток прокапал. У меня было ощущение, что вы просто обессилели. Устали очень, до крайности. Вот я ваш организм и подкормил, подпитал сердечко, простимулировал.
– А как вас зовут? Кого мне благодарить?
– Зовут меня Сергеем Викентьевичем, а благодарить меня не надо. Лечить любого, вне зависимости от его социального положения и вероисповедания, – это, знаете ли, мой врачебный долг. Ну, отдыхайте, отдыхайте. Организм у вас сильный, я думаю, тренированный. Сейчас вас покормят, но вставать я вам настоятельно не рекомендую. Пока. У всякой выносливости есть пределы, и насиловать организм без особой на то нужды не стоит. Могут образоваться нежелательные и неприятные последствия.
Фельдшер вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Антон прислушался к своему организму и согласился, что слабость у него есть. Потом вспомнил слова фельдшера, что он тут лежит уже двое суток. Двое суток! Беззащитный, беспомощный. Двое суток он находился под постоянной угрозой ареста. И почему старый лекарь не сообщил о нем в полицию? Ведь не мог же он не отдавать себе отчета, что человек, которого он нашел, весьма странен. И не только странен, но и с оружием.
Радостное воспоминание придало Антону бодрости. Он отчетливо вспомнил, что, входя в поселок, сунул руку за спину и ничего там не обнаружил. Видимо, второй пистолет выпал у него из-за ремня, когда он брел уставший, измученный, по несколько раз за каждый час садясь на землю для отдыха. Точно, пистолета у него уже не было. Хоть это хорошо!
Дверь открылась, но Антон ничего не увидел, потому что с той стороны была задвинута белая простыня вместо занавески. Потом простыня отодвинулась в сторону, и в комнату вошла Антонина. Антон опешил от такого сюрприза. Вернее, от того, что женщина не удивилась, увидев его. Наверняка она прекрасно знала, кто здесь лежит.
Железнодорожница была в домашнем халате и не казалась уже такой крупной. Это бесформенная куртка и яркий жилет создавали такую видимость, а в обычной одежде она оказалась просто высокой и крепкой деревенской женщиной. И даже симпатичной. Короткие темные волосы, которые раньше, во время их первого знакомства, скрывала вязаная шапочка, теперь задорно обрамляли голову, двумя завитками сбегая на лоб и открывая аккуратные ушки с маленькими золотыми сережками-капельками.
Но мысли о женщине быстро сменились другими. Запахи, которые вились над простым алюминиевым подносом, дурманили, отодвигая на задний план все страхи, ощущение опасности. Антон был голоден как волк.
– Проснулся, бедолага? – сдержанно улыбнулась женщина. – Давай я тебя буду кормить.
– Зачем, я могу и сам, – смутился Антон. – Не так уж я и плох.
– Да уж! Двое суток проспал!
Она поставила поднос на табурет возле кровати и решительно стала помогать пациенту принять более вертикальное положение. В процессе этого Антон смутился еще больше, потому что обнаружил, что лежит под одеялом абсолютно голым. Значит, его как минимум кто-то раздел и тщательно обтер.
– Тебя как зовут-то? – спросила женщина, когда Антон накинулся на мясной бульон с поджаренными сухарями.
– Антон. А вас зовут Антонина.
Лицо женщины стало удивленным и сразу каким-то по-детски милым и доверчивым.
– Это откуда же ты мое имя узнал?
Это был не самый плохой вопрос, если придется отвечать на другие. О том, кто он, откуда и куда направляется. И даже еще хуже: почему за ним гоняется местная полиция. Спрашивать будут обязательно, так что отвечать придется. И врать не хочется, и правды говорить нельзя, а половина правды – это тоже вранье. Антон вздохнул и постарался улыбнуться как можно искреннее.
– Я слышал, как в трубке телефона вас так называло ваше начальство. У вашего аппарата сильная мембрана.
– Понятно, вот почему ты так рванул бежать. Вовремя, потому что потом, когда состав прошел, ко мне как раз и приехали из полиции. Про тебя расспрашивали.
– Рассказала?
– Конечно, – усмехнулась Антонина. – Ты же на это и рассчитывал небось. Тут-то ты как оказался? Соскочил и на другой состав запрыгнул? Который в другую сторону идет?
– Тоня, – хмурясь, заговорил Антон, – ты мне, наверное, не веришь, да и оснований у вас с вашим фельдшером нет мне верить, только я не вру. Я не преступник, я честный и порядочный человек. То, что меня ищет полиция, это недоразумение. Не могу ничего пока больше сказать, но ты мне поверь.
– Этот «наш фельдшер», – ответила женщина, вставая со стула и направляясь к двери. – Между прочим, мой отец.
Она вышла, так и не прикрыв плотно за собой дверь. И, кстати, никак не отреагировав на его слова. Что это означает? Что она ему верит или что она ему не верит? Но ведь фельдшер сказал, что Антон лежит в его доме, а не в фельдшерском пункте. Непонятно. Непонятно, почему его не сдали полиции, хотя это как раз объяснимо. Он был плох, его уложили именно в доме, а снаружи пост. Это для того, чтобы не пугать пациентов в изоляторе. А потом его, когда он поправится немного, отвезут в медблок следственного изолятора. Поэтому Антонина с ним так скупо поговорила.
Антон допил холодное молоко из кружки и поставил поднос на табурет рядом с кроватью. Не пора ли подумать о том, чтобы скрыться отсюда, и как можно незаметнее. Но для этого нужно получить представление о планировке дома, двора и этой части поселка. Дом, скорее всего, стандартный деревенский, сруб-пятистенка. Мысль была слишком поспешной, это Антон быстро понял. Комната слишком мала для того, чтобы быть половиной деревенского дома. И конфигурация ее не квадратная или прямоугольная, а имеет форму неправильного пятиугольника с одним окном. Это может означать, что две стены – это внешние стены дома, а остальные три – внутренние перегородки. Значит, дом большой и более сложной формы. Более того, повернув голову к стене за спинкой его кровати, Антон увидел еще одну дверь.
Неожиданно послышались мужские голоса, и как раз со стороны этой второй двери. Антон спустил ноги с кровати и посмотрел по сторонам. Вот вам и еще один намек на то, что он если и не арестован пока, то меры к ограничению его передвижений все равно приняты. Одежды и нижнего белья нигде не видно, а он под одеялом лежит голый. Беги, если можешь!
Голоса раздавались совсем рядом, наверное, в комнате за второй дверью. Антон встал и подошел к двери, стараясь наступать босыми ногами осторожно. Он боялся, что половицы в доме могут скрипеть и выдать, что он не лежит, а ходит. И подслушивает!
– Садитесь, – предложил кому-то за дверью фельдшер.
Его бесцветный равнодушный голос Антон сразу узнал. Визитер сказал что-то невнятное, потом послышался звук передвигаемого стула. Шаги приблизились к самой двери, и Антон озабоченно посмотрел назад. Успеет ли он добежать до кровати и лечь, если кто-то войдет.
– Ничего, – через какое-то время снова заговорил фельдшер. – Воспаление спало. Я вам еще разочек смажу, а потом можете приходить через день. Болезненных ощущений нет, головокружения, тошноты?
– Спать неудобно, – с досадой ответил невидимый пациент. – Никак не привыкну лежать на животе.
Потом голоса стали глуше. Голос человека, который пришел к фельдшеру, показался Антону знакомым. Даже не сам голос, а интонации, манера выговаривать слова, когда произнес конец фразы про то, что не привык спать на спине. Потом снова стукнула дверь. Человек ушел, наверное, ушел и фельдшер, потому что в смежной комнате стало тихо. Антон переместился к окну и тут же отпрянул. Вдоль дома за низким заборчиком шел тот самый капитан, который с молоденьким полицейским недавно чуть не задержал его в лесу. Он этого капитана пытался уговорить, привлечь на свою сторону, а потом ударил прикладом автомата в затылок. Вон и голова у него перевязана. Зашибись!
Антон подбежал к двери, за которой только что слышал голоса, и попробовал ее открыть. Заперта. Тогда он прошел к другой двери, через которую к нему входили сам фельдшер и его дочь. Отодвинув занавесочку, он убедился, что там большая прихожая с вешалкой, откуда в другие помещения ведут еще две двери. Полицейского поста не было, но это ничего не значило. Он мог находиться на улице, на веранде, если таковая имеется.
Вдруг заскрипели ступени, что-то стукнуло в дверь, и Антону пришлось чуть ли не бегом возвращаться в постель. Через несколько секунд в комнату вошел Сергей Викентьевич. В одной руке он держал стопкой сложенную одежду Антона, в другой его ботинки. Все было чистое, выглаженное. Рукав куртки, как Антон успел заметить, был аккуратно зашит. Под рубашкой нашлись и трусы.
– Даже не знаю, как вас и благодарить, – развел он руками, – а то в таком виде и на улицу выходить стыдно. Тоня постаралась?
– А на улицу выходить я бы вам не рекомендовал. Пока.
Сказав это, фельдшер отошел к окну и стал смотреть на улицу. Значит, разговор не окончен, он просто не хочет смущать своего гостя и мешать ему одеваться.
– Мне предписан постельный режим? – поинтересовался Антон, натянув трусы и почувствовав себя теперь увереннее.
– В принципе, нет. Я бы посоветовал вам пару дней отлежаться, побольше поспать и калорийно питаться. Но это только рекомендация.
– Ага, намек понял. Вы таким образом просите меня покинуть ваш дом? – догадался Антон.
– Папа! – раздался вдруг в комнате строгий женский голос, и Антон поспешно натянул джинсы. В дверях стояла Антонина и смотрела на отца. – Папа, я же тебя просила.
– Что ты просила? – раздраженно ответил фельдшер. – Как ты вообще можешь об этом просить? Я человек старый, а о себе ты подумала?
Эта интермедия должна была что-то означать, это продолжение какого-то спора, который произошел совсем недавно.
– Подождите-ка! – поднял руку Антон. – А вам не кажется, что вы тут говорите так, как будто решаете судьбу старого стула – то ли выбросить его, то ли дома оставить? Может, со стулом поговорите? Расскажете ему, о чем речь и в чем причина?
– Вы, молодой человек, – повернувшись к Антону, блеснул на него стеклами очков фельдшер, – сами прекрасно понимаете, о чем идет речь. Вы что-то там натворили, вас разыскивают, нас специально предупредили, что может объявиться такой вот подозрительный тип. А теперь еще чему-то удивляетесь?
– Я ни в чем не виновен, – с нажимом проговорил Антон, глядя на женщину. – Я Антонине это уже пытался объяснить, могу попытаться объяснить это и вам, Сергей Викентьевич.
– Вы это и нашему участковому Леонтьеву пытались объяснить, – вдруг ворчливо сказал фельдшер, – а потом огрели его по голове. Когда доводов не хватило.
– А у меня был другой выход? – машинально возразил Антон и слегка встревоженно добавил: – И участковый знает, что я здесь?
– Нет, не знает, – поспешно ответила Антонина. – Папа ему ничего не сказал.
– Послушайте, а не пора ли нам поговорить, как взрослым серьезным людям? Вы посвятите меня в то, почему не выдали меня участковому, я расскажу вам, почему меня ищут.
– Леонтьев рассказал о тебе, – начала Антонина, – когда пришел к папе накладывать швы на затылок. Это произошло почти сразу после того, как ты с ним в лесу столкнулся. До этого он действительно предупреждал о том, что идет розыск, что ты в бегах и очень опасен. А когда папа ему рану обрабатывал, он и рассказал, что ты какой-то… необычный, что ли. Поразил ты его тем, что не похож на преступника. А тут еще я папу попыталась убедить. Я о нашей встрече на переезде Леонтьеву ничего не говорила. Только папе.
– А что это участковый с вами так откровенен? – удивился Антон. – Вы у него пользуетесь особым доверием?
– А он все ко мне сватается, – просто ответила Антонина, – вроде как женихом моим себя считает. А я вот тебя тоже за преступника не приняла, хоть меня и пугали, когда ты на поезде удрал. Так что с нашей стороны все просто, Антон, а вот что ты за тип такой?
– А я не тип, я просто гражданин этой страны, законопослушный, один из миллионов. И со мной случилось то, что, к сожалению, у нас иногда с гражданами случается. Поздно вечером в Екатеринбурге на меня напали грабители. Собственно, не напали, а обманным путем заманили в безлюдное место, вкололи какой-то наркотик. Очнулся без денег, документов, телефона в товарном вагоне в вашем городе. Да еще с признаками ретроградной амнезии. Нашлась сердобольная старушка, которая живет недалеко от вокзала в частном доме, накормила меня, дала возможность прийти немного в себя. Кстати, можете проверить. Степная улица, дом семь. Синенький такой, с большими старыми воротами, вросшими в землю от времени.
Потом Антон очень подробно рассказал всю историю своих отношений с местной полицией, вплоть до откровенной сцены с бутылкой, со всем услышанными, со всеми отпускаемыми намеками.
Тоня сидела, по-женски прикрыв рот рукой, и испуганно таращилась то на Антона, то на отца. Сергей Викентьевич хмурился и подслеповато хлопал глазами. Он старательно смотрел не на своего пациента, а в окно. Создавалось впечатление, что фельдшер, в отличие от своей дочери, этим рассказом не удивлен. И слушать ему об этом не хочется, а может, и думать об этом.
– Вы же все и без меня прекрасно знаете, – подвел Антон неожиданный итог своему рассказу. – Никаких особенных новостей я вам не рассказал, случаев, подобных моему, десятки, они у всех на слуху, не так ли?
– Антон! – не очень уверенно возмутилась женщина. – Ты такое говоришь, что страшно становится. Папа, скажи ему, что это все не так, что эти, которые его…
Сергей Викентьевич оторвался наконец от созерцания картины за окном и, ни на кого не глядя, вышел из комнаты. Антонина, проводив отца удивленным и немного испуганным взглядом, поспешно вскочила и бросилась следом. Антон почесал в затылке и задумался. С одной стороны, он раскрыт со всех сторон. И фельдшер, и его крупногабаритная дочка прекрасно понимают, что его разыскивает полиция. И участковый с ними на короткой ноге, в женихах ходит, а может, и в любовниках. Канал для утечки информации о пребывании тут Антона прямой, как стрела. Одно неосторожное слово, и участковый все поймет. И сразу побежит хватать того, кто чуть не проломил ему голову автоматом.
Но была тут и другая сторона, если верить той же самой Антонине. А верить ей, наверное, можно, потому что женщины – народ непредсказуемый, своеобразный, но и упорный в своих заблуждениях. Если ей втемяшилось, что Антон невиновен и его надо спасать, то она на этом уже зациклилась. Это надолго. А что послужило поводом? Глаза Антона, женское чутье? Она ведь поверила в его невиновность еще тогда, на переезде. А потом слова участкового прозвучали в унисон. Можно теперь считать, что Антонина союзник? Наверное, можно. А ее папаша? Папаша ведь стал его лечить? Стал. Кстати, а кто его сюда приволок?
Вечер в деревенском доме – это не то что вечер в городской квартире. И не важно, что Лесопильный был не просто поселком, а почти маленьким городком, в котором преобладали двухэтажные кирпичные дома. Все равно тут господствовал старый сельский дух, особенно на окраинах. На такой вот окраине и стоял дом местного фельдшера, заодно и фельдшерский пункт. Скорее даже наоборот, фельдшер с дочерью жили в трех задних комнатах пункта. Дом был большой, сложной постройки, и в нем когда-то, еще в советские времена, располагалась контора ныне совсем умершего лесопильного хозяйства.
Антон сидел в темной комнате на стуле возле настежь открытого окна и слушал. Это была вечерняя деревенская тишина, какой она бывает только в преддверии сумерек. Остро пахло травами, лесом и домашними подворьями. Если откровенно, то попросту коровьим навозом. Но это в городе навоз пахнет навозом, а в деревне он воспринимается совсем по-другому. Это запах дома в очень широком смысле слова, запах надежности, стабильности. Он ассоциируется с парным молоком, которое скоро будет, потому что коровы возвращались с пастбищ, с травой, огородом, для которого навоз будет удобрением, с теленком, который стал радостью для всей семьи, родившись этой зимой. А еще, наверное, с горячими пирожками, которые жарились в печи, и со свежесбитым маслом.
Антон вдыхал тишину и внутри весь пропитывался покоем. Где-то послышался девичий смех. Это тоже признак, это тоже вековая привычка и отличительная черта деревни. Вечерами молодежь выходила гулять: шли в клуб, если он был, в клубе – танцы, если бывают, или кино, если привезут. Но что наверняка, так это то, что и в этом поселке, как и в любой русской деревне, есть свой традиционный, десятилетиями сложившийся маршрут гулянья. Чаще всего это «шоссейка» – единственная асфальтированная улица в деревне, по которой можно пройтись в новых босоножках. Девчонки – стайками или парочками-тройками, парни – гурьбой, деловито бася еще срывающимися голосами.
Вот гармони уже не услышишь, потому что пришло время не просто магнитофонов, а плееров на поясах и наушников в ушах. Не вьется, не манит простая песня и гармошка, перестал быть первым парнем на деревне гармонист, как прошло время, когда первым парнем был тот, у кого появился новенький «Чезет» или «Ява». На худой конец отечественный «Иж-Юпитер». И носились девчонки вечерами, сидя на заднем сиденье, придерживая подол платья.
– Антон, – позвала Антонина, заглянув в комнату, – иди руки мой. Ужинать будем. – Она посмотрела на него долгим взглядом, усмехнулась и исчезла. Наверное, поняла состояние молодого человека по его затуманенному грустью лицу.
Но Антон уже стряхнул с себя все, навеянное вечерней тишиной. Женщина вернула его к суровой реальности и, наверное, сделала это вовремя, так как за второй дверью снова послышались голоса. Значит, к Сергею Викентьевичу пришел очередной пациент. Но Антон все еще опасался, что может прийти и участковый, что старый фельдшер проболтается или умышленно расскажет о нем. А он пока не принял конкретного решения, не был готов покинуть этот дом. Ему о многом надо поговорить с хозяевами, получить кое-какую информацию, понять, на чью поддержку реально можно рассчитывать.
Он бесшумно перемахнул через подоконник, приземлился в траве и замер, прислушиваясь. Окно приемной фельдшера было закрыто, но имелась форточка. Антон тихо подобрался к окну и нашел узенькую щелочку между рамой и занавеской, вполне достаточную, чтобы увидеть, что происходит в комнате.
Мужчина лет сорока стоял, спустив штаны и облокотившись руками на медицинскую кушетку, а Сергей Викентьевич чем-то смазывал ему в районе анального отверстия. Были слышны даже обрывки разговора.
– Заживает хорошо, но ты все равно пока используй слабительное, – говорил фельдшер. – И сменить пора. Попробуй перейти на фитолакс.
– У меня внутри ломит иногда, – пожаловался мужчина. – Там точно нет серьезных повреждений?
– Это геморрой, тривиальный геморрой. У пьющих и курящих мужчин после сорока – обычное дело. Узелки воспаляются и становятся чувствительными. Купи свечи. Ихтиоловые, а лучше с ромашкой. Чтобы снять отек, нужно вставлять на ночь по две штуки…
В комнате, откуда выпрыгнул Антон, кто-то передвинул стул. Пришлось возвращаться и проверять, кто там. Оказалось, что это Антонина пришла снова звать Антона на ужин.
– Ты чего там потерял? – удивилась она, увидев молодого человека за окном.
– Так, подышать захотелось.
Через пять минут пришел Сергей Викентьевич и присоединился к ужину. Ели молча. Короткие фразы бросала только Антонина, предлагая добавки или подлить чая погорячее. Антон молчал, потому что намеревался начать разговор сразу после ужина, чтобы не портить всем аппетит. Наконец пришло время и разговоров.
– Подождите, пожалуйста, Сергей Викентьевич, – попросил он, когда фельдшер, коротко поблагодарив дочь, стал подниматься из-за стола. – И ты, Тоня, подожди. Мне нужно с вами поговорить. Скажите, Сергей Викентьевич, сейчас к вам приходил на прием мужчина, он что, всегда приходит вечером или старается, чтобы визит остался для других тайной?
– Почему тайной? – пожал плечами фельдшер. – Просто человек днем работает…
– До десяти вечера? Допустим. А повреждения, о которых вы говорили и которые вы ему обрабатывали, они получены не в полиции?
– Ты теперь всех пациентов проктолога в районной поликлинике запишешь на счет полиции? – агрессивно заметила Антонина.
– Не только проктолога. Но, если учесть, что я сам чуть не пострадал, меня обвинять в пристрастности не очень корректно.
– Да, к сожалению, вы правы, – вдруг ответил фельдшер и полез доставать из кармана брюк старенький дюралевый портсигар.
Этот раритет Антон уже видел. На нем была изображен крейсер «Аврора» в лучах восходящего солнца (надо полагать, солнца свободы), в нижней части шла надпись «Ленинград». В этом портсигаре у фельдшера лежала неизменная «Прима», провонявшая и его пальцы, и одежду. Правда, Антонина относилась к курению в доме спокойно. Сейчас она молча посмотрела на отца и медленно осела на стул.
– Что за случай, что произошло? – стал настаивать Антон, пока Сергей Викентьевич не успел замкнуться в себе.
– Федор – шофер, в дальние рейсы ходит, – затягиваясь сигаретой, заговорил фельдшер. – Месяц назад в Сарапинске возле ресторана расстреляли машину. Кто-то что-то не поделил между собой, теперь у молодежи это просто. Машину, говорят, изрешетили, и одного вроде даже убили. А на следующий день приехали на четырех машинах из «Соснового-2» – это их отдел полиции. Приехали, и давай по окрестным домам квартиры чесать. А Федор как раз с машиной у друга своего, напарника, остановился переночевать. В полицию забрали почти всех молодых мужчин, и Федора с дружком тоже.
– Господи, – простонала Тоня, – и Федьку тоже?
– Несколько дней их всех держали и били. Это он только мне рассказал. И просто били, и током пытали, и бутылку заталкивали в задний проход. Это они так признания выбивали. А на самом деле просто ждали, кто первым сломается и все возьмет на себя. Нашлись трое, кто сломался. А Федор вернулся, помаялся несколько дней и ко мне пришел.
– А он этих парней знает? – оживился Антон. – Тех, кого невинно обвиняют. Хотя какая разница, можно по уголовному делу определить.
– Что определить? – насторожилась Антонина. – Что ты имеешь в виду? Ты что-то решил делать?
– А вы скажите мне, – проигнорировав ее вопрос, спросил Антон, – почему у вас все это терпят, почему никто не жалуется, не ищет защиты?
– Боятся, – очень спокойно ответил Сергей Викентьевич.
– Боятся, – с ожесточением повторил Антон. – Их, как баранов, ведут на убой, а они только кивают. Это до чего же так можно дойти, какой мир построить, если так относиться к произволу? А он ведь является не просто нарушением закона – это тягчайшее преступление со стороны тех самых полицейских. Почему у вас никто до сих пор не оказал сопротивления, пусть даже физически?
– Ты хочешь, чтобы люди подменили собой полицию, прокуратуру, еще кого-то, кто за это деньги получает? Те не работают, а люди, значит, должны сами? Так?
Антон с удивлением смотрел на фельдшера, который наконец проявил какие-то эмоции. Он уж начинал подумывать, что Сергей Викентьевич или до такой степени равнодушный человек, или забитый и запуганный жизнью.
– Неужели это все правда? – с неподдельным ужасом в голосе произнесла Антонина. – Это же не люди, их же… убивать таких надо без жалости.
– Все бы вам убивать! – с горечью в голосе произнес фельдшер. – Только мало кто задумывается о том, что если убить убийцу, то количество убийц не уменьшится.
Антон опешил, услышав такую глубокую мысль. Вот она, мудрость народная, которая, к сожалению, так в недрах народных и осталась. А ведь прав старик, сто раз прав. Ты убьешь убийцу, накажешь его по заслугам, но и сам станешь убийцей. Одного заменяем другим. То же касается и других видов насилия. Прав старик, а что делать? Это ведь другая крайность – это философия непротиводействия злу. А зла в этом городе – море!
– Нет, Сергей Викентьевич, – решительно заявил он, – не могу я с вами согласиться! Где-то вы правы, но где-то и ошибаетесь здорово. Не могу пока возразить, но чувствую совестью, что вы не правы. Сколько человек живет на планете, столько они и создают себе условия жизни по своему усмотрению. И не зло это, а неизбежный процесс.
– Нацисты тоже создавали себе условия жизни по своему усмотрению. Это благо? Неизбежный процесс?
– В какой-то мере. Неизбежный в том смысле, что человечество должно через это пройти, чтобы понять суть и этого зла, опасность этой заразы.
– Вот вы, молодой человек, и согласились с тем, что зло необходимо, что с ним надо мириться, потому что его присутствие неизбежно. А следовательно, бороться с ним бесполезно.
– Черт! – Антон даже захлебнулся от возмущения, но слов для возражения не нашел. – Ну, нельзя же так, как вы, Сергей Викентьевич, все повернули.
– Это не я повернул, это ваша жизнь все повернула, это ваши неизбежные процессы.
Разговор закончился ничем. Антон так и не смог найти доводов, убеждающих, что жизненная позиция должна быть активной, что пассивность – уже зло само по себе, потому что попустительствует ему. Самым разумным доводом с его стороны было бы признание, что он является офицером полиции. Но опять же! Опять же получится, что он, сотрудник Управления собственной безопасности, должен бороться с преступлениями в среде полицейских, а обычный гражданин может занимать пассивную гражданскую позицию. Пустой довод, да и рано еще «светиться» в этом качестве. Можно ненароком спугнуть всю систему, узнай кто его истинное лицо.
Старый фельдшер давно ушел в свою комнату, а Антон возбужденно продолжал расхаживать по кухне и злиться, что по молодости лет не нашел нужных слов, не справился с эмоциями. Антонина убрала и перемыла посуду, а теперь стояла, вытирая руки чистым полотенцем, и со странным выражением лица наблюдала за Антоном.
– Странный ты парень, – наконец сказала она, отложив полотенце. – И говоришь чудно, и… вообще.
– А что значит «и вообще»? – поинтересовался Антон.
– То и значит. Говоришь чудно, ведешь себя чудно. Ты как не от мира сего. Ну чего тебе тут надо? Ну, вырвался ты от полицейских, ну, нехорошие они. Так чего ты тут торчишь-то? Давно бы дернул в свой Екатеринбург и забыл бы обо всем, что тут было. Вот и думай, глядя на тебя, то ли ты чудной, то ли врешь. Говоришь складно, отца моего вон умудрился смутить. Я его всю жизнь переспорить не могу, а ты за один день развязал ему язык и оправдываться заставил.
– Тоня, – решился наконец Антон, – скажи, ты умеешь хранить тайны?
– Эк тебя понесло-то, – усмехнулась она. – Помнится, в школе еще с подружками такими темами баловались. В классе четвертом, что ли?
Антон поморщился, поняв, что выглядит и изъясняется сейчас, мягко говоря, инфантильно. Взрослая женщина, живет во взрослой реальной жизни, далекой от всех этих его тайн, операций. Это же совсем иной мир.
– Я не совсем правильно выразился, – стал оправдываться он, чувствуя, что краснеет. Слишком уж откровенно смотрела на него женщина. – Я хотел сказать другое. Можешь ты пообещать никому не рассказывать то, что сейчас узнаешь от меня?
– Да не скажу, не скажу! – рассмеялась Антонина. – Граф Монте-Кристо!
– Я не граф, я лейтенант полиции из ГУВД области. – Антон старался говорить обыденным голосом и даже подошел к ней вплотную. – Я работаю в Управлении собственной безопасности. Согласен, на твой взгляд, это не ахти какая тайна, но поверь мне, что хранить ее надо. Я могу и должен разобраться с этим болотом, собрать доказательства, найти потерпевших, кто захочет дать показания против своих мучителей в полицейской форме. Но для этого мне нужно время. Ты можешь сказать, и будешь права, что вызывай, мол, своих коллег, сообщай своему начальству и накрывайте этих фашистов тут на месте. Только не все так просто. Есть тут один полковник, тоже из Екатеринбурга, которого голыми руками не возьмешь. Его надо брать неожиданно, с доказательствами и неопровержимыми уликами в руках. Чуть раньше я объявлюсь в своем истинном статусе, и он успеет включить все рычаги противодействия, и ничего у нас не получится, хоть ты тресни! Понимаешь?
– Да все я поняла, – опять странно улыбнулась Тоня и положила ему руку на плечо. – Говоришь только очень много. Все боишься, что тебе не поверят? Эх ты, красавчик. Вояка! Может, на минуту забудешь о ратных своих делах?
– Времени у меня нет, чтобы на время забывать, – ответил Антон и только тут понял, куда она клонит. – Я не в том смысле.
– А я в том. – Голос Тони стал каким-то мурлыкающим. – Антон… Антонина… Странное созвучие, да? Как две звездочки неожиданно на небе сошлись, рядышком оказались.
Антон посмотрел ей в глаза и увидел, как они затуманиваются. Он почувствовал, как ее рука перебирает воротник его рубашки, касается пальцами шеи, скулы, и совсем не к месту подумал: хорошо, что удалось побриться. А рука Тони уже гладила его щеку. Она оторвалась от стола, выпрямилась во весь рост, нависла своим мощным бюстом над Антоном, руки сомкнулись сзади на его шее, а пахучая шелковистая кожа щеки оказалась совсем рядом, прямо возле губ.
Голова наполнилась дурманом, в висках шумно запульсировало. И опять внутри началась дурацкая неуместная борьба. Что тебе эта женщина, зачем?
Ну, воспользуешься ты ее минутной слабостью, а что завтра? Что ты ей можешь дать, зачем ты ей, зачем она тебе? Ведь близость – это обязательства, это обещание чего-то большего. И вдруг возразил другой голос, другая часть собственного «я». Он был решительным, уверенным. Он насмехался, фактически тыкал Антона, как щенка мордой в описанную тряпку, и учил взрослой жизни.
Голос называл его дураком и недоумком. Он напомнил Антону пару случаев из его небогатой сексуальной жизни. Это были как раз те случаи, когда Антон из чувства ложной порядочности отказал женщине в сексе. Не просто отказал, а дождался, когда она распалится, когда уже будет готова, когда ее уже начало трясти от возбуждения, и полез, сопляк такой, со своими рассуждениями, своим жизненным кредо. Идиот! И внутренний голос напомнил Антону, как в дальнейшем сложились у него отношения с вышеуказанными женщинами. Да никак! Врагом номер один он оказался, злодеем, упырем, ублюдком и недоумком. А почему? Голос очень понятно, хотя и цинично, объяснил, почему.
Получалось, что если женщина тебя хочет, если она жаждет с тобой секса, то ей надо как можно раньше показать, что ты не расположен. И в этом случае ты очень сильно рискуешь нажить в ее лице врага на всю жизнь. А уж если ты позволил ей подготовиться внутренне, воспылать страстью, начать надеяться, что у нее с тобой что-то сейчас будет, то ты просто конченый человек.
Внутренний голос объяснил сопливому лейтенанту полиции, что женщины на эти вещи, на обязательства, вообще на мир смотрят несколько иначе, чем мужчины. А если не кривить душой, то они смотрят на этот мир совсем не так, как мужчины. Они смотрят на него как на свою собственность, как на что-то, уже по природе обязанное ей своей благосклонностью. Женщины рождены, чтобы только брать. Не в плохом смысле, конечно, а в очень широком, философском. Женщина должна стать матерью, она стремится к этому, она обязана выносить плод и родить ребенка. Обязана этого ребенка выпестовать, вырастить, выкормить и в жизнь выпустить. И по жизни сопроводить, насколько каждая индивидуально может. Для этой высшей миссии, предписанной ей природой-матушкой, запрограммированной в ней на самом глубоком уровне, женщина самой природой уже заточена брать, защищать, получать все, что ей нужно, для выполнения этой миссии и жизни вообще.
А вот мужчине предписано природой давать! Добывать и давать еду, шкуры для изготовления одежды, сперму для продолжения рода. Мужчина бесхитростен, он прямолинеен и где-то беззащитен. Женщина хитра, изощренна и требовательна во всем. Даже в сексе. Ты ей сейчас откажи, скажи, что не имеешь права с ней переспать, потому что не можешь на ней жениться, и даже не поймешь, как ее этим оскорбишь, фактически в душу плюнешь, потому что цепочка логических рассуждений у женщин более извилиста, чем у мужчин. Из твоего честного признания она сделает вывод, что ты лжешь, кривишь душой, что ты, сморчок эдакий, пытаешься обмануть (обмануть!) ее. А дело всего лишь в том, что она тебе не нравится, что ты ее не хочешь, что ты извращенец, не возбуждающийся от нее.
Это все равно что в глаза ей заявить, что она не женственна, не сексуальна, неопрятна и не может вызывать желания у мужчины. Откажи женщине, если тебе жизнь не дорога, откажи, и ты убедишься, в какой ад превратится твоя жизнь, твое существование с ней в одной компании, в одном учреждении, в одном доме, даже в одном городе.
Антон понял, что, поступи он глупо и скажи Антонине сейчас «Не надо, давай останемся друзьями», и все надежды на какой-то тыл, на союзничество в ее лице рухнут. И тут же с готовностью поддакнуло его мужское естество. Оно подмигнуло и кивнуло головой. Оно намекнуло на то, что такой женщины у Антона еще никогда не было и что вообще он заслужил небольшой отдых душой и телом. А что для воина является лучшим отдыхом после боя и перед следующим?
Левая рука Антона сама поднялась и легла на спину женщины где-то чуть ниже плеча. Правая опустилась чуть ниже и легла на талию, скользнула на поясницу и притянула к себе податливое тело. Антон сразу ощутил, как поясница с готовностью прогнулась, как низ ее живота уперся ему в пах, как взволнованно задышал ее рот. Он губами стал нащупывать, искать… нашел ее влажные губы, которые стали хватать, обволакивать, погружать в омут желания, дикой страсти.
Он шарил руками по ее телу, натыкался на мягкую трепещущую грудь, на мягкую спину, в которой, казалось, нет ни одной косточки, спускался и гладил бедра, проникал пальцами между пуговиц халатика, ощущая пальцами горячую кожу ее живота. Зарывался широко открытым ртом во влагу ее рта, то сжимал в объятиях, то вдавливал своим телом ее в крышку стола. Потом опомнился, отстранился, посмотрел в ее широко раскрытые счастливые глаза и потянул за собой туда, где в отдельной комнате стояла его кровать, где он ощутил себя голым, когда пришел в себя, где понял, что она его таким видела, а возможно, именно она и обтирала его тело, когда он был без сознания. Обтирала, рассматривала, любовалась. Наверное, любовалась!
И Антонина послушно пошла за ним, торопливо семеня тапочками, сжимая его ладонь. Возле выключателя поймала его за руку, не давая включить свет. Остановила его, когда он потянул ее на кровать, сорвала одеяло, стащила на пол матрац и повалилась сама. Он понял, что скрипучая кровать, провисшая панцирная сетка, не самое лучшее ложе для любви. И мысль, что она это знала, больно, по-детски ревниво, кольнула где-то в груди. Значит, у нее было с кем-то вот так же. А как не быть, если бабе лет-то уже сколько? Может, она и замужем была, а ты и не удосужился спросить!
– Значит, ты хочешь изменить мир? – утром за завтраком спросил Антона Сергей Викентьевич. – Все сломать, переделать по-своему, взбаламутить. А мир в этом нуждается?
– Нуждается! – уверенно заверил Антон. Он понял, что старый фельдшер этой ночью тоже не особенно-то спал.
Сегодня ночью после секса с Антониной, когда она уютно, если так можно сказать о женщине ее комплекции, улеглась на его руку и мирно засопела, он многое передумал, на многое взглянул по-новому. Как будто это был очищающий секс, просветляющий. Он сообразил, каких слов не нашел вечером для старого фельдшера, каких примеров. И сегодня был рад, что разговор начался заново.
– Только вы как раз все ставите с ног на голову, Сергей Викентьевич. Я очень хочу, чтобы мир не ломался, не менялся кардинально, не взбаламучивался. Хочу бороться за спокойствие. А вот это нарождающееся зло, которое ползет в вашем городе из полицейских кабинетов, как раз и готово поставить мир на дыбы. Вы давно не читали газет, не смотрели телевизор. Я понимаю, что у вас нет компьютера, и вы не можете следить за новостями, о которых в средствах массовой информации говорят вскользь, коротко. А ведь зачастую ситуация имеет продолжение, и очень яркое. Я вам напомню кое-какие факты, которые имели место в нашей стране недавно, и вы со мной согласитесь.
И Антон с жаром стал говорить, загибая пальцы на руке:
– Вспомните майора Евсюкова, об этом говорили и писали весной 2009 года. Это тот случай, когда человек открыл стрельбу по посетителям супермаркета «Остров» в Москве. Если не помните, то я вам напомню. Это не просто майор, это человек при должности, он был начальником ОВД «Царицыно» в Москве. И в состоянии алкогольного опьянения, а точнее, до беспамятства пьяный, он убил водителя такси, потом устроил охоту на посетителей супермаркета. В результате пострадало девять человек, в том числе двое убитых.
– Я помню, – ответила за отца Антонина, которая теперь заняла позицию Антона. – Только тогда говорили, что его вроде кто-то оскорбил, а он его…
– Нет, Тоня, – покачал головой Антон, – у него крыша поехала, пьян он был до чертиков. И я хочу сказать, что дело гораздо глубже, чем поведение самого майора. Тут надо говорить о реакции начальства, руководства МВД. Министр внутренних дел тогда признал, что считает одной из причин трагедии кадровую политику МВД. Причем реакция, на мой взгляд, была на уровне руководителя низшего звена. Зачем нам рассказывать, что многие профессионалы из правоохранительных органов ушли, и их пришлось заменять слушателями ускоренных курсов? Да заменяйте их, кем хотите, не допускайте, чтобы уходили профессионалы! Это, в конце концов, ваша работа, работа министров и министерств.
– Кого-то же наказали тогда, – примирительно заметила Антонина.
– Конечно, – кивнул Антон, – в отставку отправили начальника московского ГУВД. А вы знаете, что он до последнего пытался найти оправдания этому преступлению, которое совершил майор Евсюков? «Он хороший профессионал, накануне весь день дежурил»! Это нормально, это профессионализм? И нам теперь бояться каждого полицейского, который ночью дежурил, потому что он тоже может съехать с катушек и начать палить в прохожих. А где были медики, которые аттестовали при поступлении на службу этого Евсюкова? Он же психически ненормальный! Да, с Евсюковым разобрались, он получил пожизненный срок и сидит. А решена ли проблема?
– Ну-у… – пробормотал фельдшер, – я бы не стал так уж обобщать. Все-таки этот майор был пьяный. А многие ли по пьянке совершают нормальные поступки?
– А можно ли доверять охрану общественного порядка, оружие тем, кто себя не контролирует? – взвился Антон. – Можно ли доверять гранату обезьяне? А вы знаете, что большинство преступлений вообще совершается в пьяном виде? А уж в среде полиции – тем более. Напомню вам еще один случай из того же 2009 года и из той же Москвы, когда возле станции метро «Кузьминки» в драке с тремя пьяными милиционерами (тогда они еще так назывались) погиб беженец, парень-абхазец. Радостная реакция нового руководства московского ГУВД – там очень энергично отреагировали и сразу заявили, что не намерены замалчивать преступления своих сотрудников. Всех троих милиционеров, как водится, сразу уволили и провели расследование преступления. – У Антона от возмущения даже во рту пересохло. Он вскочил из-за стола, налил себе остывший чай, почти залпом осушил чашку и продолжил: – Тут другое важно, опять реакция руководства, реакция министра. Ладно, я, ладно, журналисты, они на этих скандалах собаку съели, а и те опешили от неожиданности. Министр не нашел ничего лучшего, чем инициировать дискуссию на тему, можно ли оказывать сопротивление сотрудникам милиции. Всего спустя три дня после убийства он заявил: «Может ли гражданин дать сдачи милиционеру, который на него напал? Если гражданин не преступник, если он идет спокойно и ничего не нарушает, то да». Это нормально? С точки зрения общественной активности – да. Только вот некоторые увидели в этом провокацию. А не начнут ли люди теперь воевать с милицией-полицией? Карт-бланш получен! Только напомню, – тише добавил Антон, – что посадили лишь одного милиционера, а двое прошли как свидетели. Вот так-то.
– Не понимаю, Антон, к чему ты клонишь, – возразил фельдшер. – Ну, пили на Руси всегда, менталитет у нас такой. У нас на сто человек и одного непьющего не найдешь. А ты хочешь полностью на всю полицию наскрести.
– Нет, не этого я хочу, – возразил Антон. – Я хочу вам доказать, что дело не в водке, а во вседозволенности, в чувстве, которое испытывают к нам эти евсюковы и другие, вполне осознанно творящие не менее страшные дела. Черт с ними, с преступлениями, совершенными в пьяном виде. Вспомните погибшего в Томске в 2010 году журналиста Константина Попова! Его зверски, иных слов не подберешь, избили в вытрезвителе, после чего он умер в больнице. Замечу, не голову ему проломили, не упал он неудачно от удара. Он умер от повреждения кишечника, мочевого пузыря, отека мозга. Это зверство, дорогие мои, и иначе не назовешь. Реакция опять опереточная. Не люди виноваты, а учреждения!
Активизировали общественную дискуссию о вытрезвителях, и в итоге в течение 2011 года все они были закрыты. Как водится, в отставку отправили начальника УВД Томской области, а сержанта приговорили к двенадцати годам лишения свободы. Уволить и посадить, конечно, надо было, но выводы-то сделаны поверхностные, а значит, не сделаны совсем.
– Я всегда говорил, что вытрезвители – это только сборщики денег!
– Да подождите вы, Сергей Викентьевич, с этими вытрезвителями! Не в них дело. Дело в том, что в полицию попадают люди, которые ни в грош не ставят других людей, люди без чести и совести, люди с криминальными наклонностями. Речь идет о том, что это – система, которая отторгла нормальных сотрудников, мешавших ей. К нам уже относятся как к бандитской организации, нас попросту стали бояться, понимаете!
– К нам? – Голова фельдшера медленно повернулась к Антону. – Ты сказал «к нам»?
– Да, – кивнул Антон, поняв, что сгоряча проболтался. Но отступать было поздно. – Именно так я и сказал. Не хотел я вас втягивать в эти дела, поэтому сразу и не признался, что я – офицер полиции из Екатеринбурга. И поэтому у меня сердце болит не меньше, чем у других людей. Есть и другая причина, но это сейчас не важно, важно, что в стране продолжают пытать людей, и происходит это не в каком-то отдельном городе, а почти повсеместно.
– В этом году про Питер говорили, – вставила Тоня, – про мальчишку, который был невиновен, а его в полиции забили насмерть. Там еще генерала какого-то большого сняли.
– Было, – согласился Антон. – И Казань в этом году была, где уже следствие идет.
– Но можно же что-то сделать, – нахмурился фельдшер, – как-то следить за тем, что происходит в полиции, что там творят. Контролировать как-то.
– Можно, Сергей Викентьевич, и предлагается. Руководство МВД предлагает оборудовать все отделы полиции камерами видеонаблюдения, и даже говорят, что использовать надо те, что остались без дела после выборов. И про перегородки стеклянные тоже говорят, чтобы было видно кто, где и чем занимается. Только чушь все это! Пытать, выбивать показания можно и в подвале, можно вывозить за пределы отдела, в лес, на стройку, еще куда-нибудь. Дело-то не в этом – дело в доверии к полиции, в отношении к ней людей. Вы вот тут живете и думаете, что у вас в нескольких отделах завелась мразь, что это вам только так живется, а такое по всей стране творится. И реакция начинается на все это страшная!
– Господи, – испугалась Антонина и прижала руки к груди, – что ж ты пугаешь-то!
– Кое-кто, Тоня, испугался не на шутку, – зловещим голосом ответил Антон. – Забыли уже историю «Приморских партизан»?
– Это бандиты, которые на милиционеров нападали?
– Конечно, – согласился Антон с иронией, – это тогда местная милиция их так нарекла. Да и глупо было бы надеяться на другую реакцию. А вот народ, он все видит, все понимает, и название «партизаны» им местное население дало. Как же еще власти должны реагировать на это?
– А на самом деле как там все было?
Антон покосился на Сергея Викентьевича, который все молчал и курил сигарету за сигаретой.
– А на самом деле там происходило и происходит все то же самое, что и у вас, что по всей стране происходит. Издевательства, пытки, унижения, ложные обвинения, которые пытаются навесить на неповинных людей. Никто не афиширует заявления этих пятерых молодых людей, которые жили себе и жили мирной жизнью и вдруг схватились за оружие. А ведь они говорили, объясняли, что толкнуло их на вооруженный протест. И отец одного из них журналистам прямо говорил, что, если его сына попытаются убить при задержании, он сам возьмется за оружие. Народ суда хотел, чтобы причины вскрылись, как гнойник, а все закончилось, как всегда. Только кто-то придумал, что парни стали наемниками или даже сторонниками исламских экстремистов. А они просто по молодости и глупости увидели в этих экстремистах братьев, сторонников, вот и стали пытаться быть похожими на них. И это тоже страшно.
– Значит, народ схватился за вилы и топоры? – вдруг пробормотал фельдшер, туша в пепельнице окурок.
– Именно! – горячо ответил Антон. – Именно за вилы и топоры! Эти молоденькие дурачки из Приморья простых милиционеров из ППС начали отстреливать. Глупо! Но тоже о многом говорит. Это не последнее предупреждение властям, не последний звонок. Какой, к черту, звонок – набатный колокол! И пусть он раздался в Приморье, но подхватить его могут где угодно. Лопнет терпение, и начнут громить отделы полиции, хватать садистов и вешать на фонарях! Ведь недалеко уже до этого, ведь пора же полицейскому начальству и другим чиновникам задуматься, что-то начать предпринимать. Растлили такую огромную организацию! Угробили целую систему! За такие вещи в веках проклинают, а не то что в тюрьму сажают.
– Значит, у вас в области тоже есть такие, кто понимает? – проворчал Сергей Викентьевич.
– Есть. И эти понимающие борются, сражаются и не боятся. Они считают это своим долгом. А я… у меня такая же вот сволочь в мундире и с погонами когда-то убила мать!
Антон поднялся со стула и вышел из кухни, громко хлопнув дверью.
Старый фельдшер наконец склонился к позиции Антона. Он не стал ничего говорить, рассуждать. Наверное, просто поверил, что этот молодой горячий парень может помочь что-то изменить в их городке. Он просто зашел утром к Антону в комнату и сказал, что в обед придет человек, с которым можно поговорить. И все. Антон понял, что имел в виду старик.
Около двенадцати часов в комнату Антона вежливо постучали, а потом вошли двое. Один – долговязый мужик, второй – старик с седыми редкими волосами и слезящимися глазами. Старик молчал, а долговязый, представившийся Сашей, стал сбивчиво объяснять, мол, Викентьевич сказал, что Антон может помочь прижать этих… Народ уже боится, каждый может выйти на улицу и не вернуться. И управы никакой ведь нет. И он стал рассказывать, как попал в местное отделение после семейной ссоры. Честно признался, что пришел домой пьяный, устроил дебош, а теща вызвала полицию.
– Я сначала с ними вежливо, – рассказывал Саша, потупив глаза, – хоть и пьяный был, а понимаю, что у них работа такая, реагировать на заявления населения. Как это говорят – ничего личного. А они меня в камеру стали тащить. Я уперся, мол, чего вы так-то. Ну, просплюсь, подпишу ваши бумаги, куда ж вы меня? А они налетели человек восемь… – скупо усмехнулся Саша. – Понятно, где им, мелкоте, со мной справиться-то… В камеру затащили, «ласточкой» завернули и давай ногами пинать. Представляете, это дело до меня уже утром дошло, что они даже ботинки сняли, чтобы у меня синяков не было. Чувствуется, что опыт у них большой! – Саша привычно полез в карман куртки, вытащил сигареты, а потом испуганно посмотрел на Антона. Пришлось согласно кивнуть. – В общем, отыгрались они на мне там на всю катушку, чего только не наслушался! И п… и х… и мы тебя вые… и высушим, то-се, бутылку засунем тебе… Это у них любимое орудие. Раньше вроде поговаривали, но это так, думал, байки всякие, треп, а тут понял, что не раз они такое с задержанными проделывали. Короче, мне повезло, наверное, побоялись свое обещание выполнить. Я ведь, если меня достать, – зверь. Я им сразу сказал, что приду и их всех перестреляю. Я любого из них одним ударом убью – они ведь все мелкие, как крысята. Закончилось тем, что подвесили они меня «ласточкой» на моем же ремне и оставили часа на два, наверное. Я-то что, а вот у Федорыча в феврале сына убили. – И Саша посмотрел с жалостью на старика.
Второй мужчина прокашлялся, промокнул платком глаза и представился:
– Птицын я, Анатолий Федорович. Я с Антониной, дочкой нашего фельдшера, на железной дороге работаю. – Говорить старику было трудно, но он собрался с силами: – Один он у меня был, без матери растил. Серьезный парень, старательный, самостоятельный.
И Птицын стал рассказывать, как уходил на дежурство, как сердце щемило, будто в предчувствии беды, как перед уходом уговаривал сына быть поосторожнее. Сын собирался вечером с друзьями посидеть в кафе, они кого-то провожали в отпуск. И беда случилась. Нет, сначала просто сообщили, что его сына забрали в отделение, но ощущение беды уже было.
Анатолий Федорович всякими правдами и неправдами вырвался с работы пораньше и прибежал в полицию. Трое молодых людей стояли около входа и курили. Птицын первым делом бросился к ним, стал сбивчиво объяснять, что его сына забрали. Оказалось, что эти трое все знали, только они как-то сразу стали глаза отводить в сторону и сквозь зубы начали бормотать, что приказано Птицына не отпускать пока, а ждать какого-то утреннего разбора. Старик постоял немного, но так ничего и не добился.
И он ушел домой, потому что умом понимал, что сын его не хулиган, не беспредельщик, а нормальный взрослый парень. Ну, не могли его за какое-то правонарушение или преступление задержать. Разберутся и выпустят. Это он умом понимал, а сердце сжалось и не отпускало, ныло страшно, что сына он больше не увидит. Весь корвалол в доме Птицын в тот день выпил, валидол горстями сосал. И даже момент наступил, когда старик решил, что не доживет он до возвращения сына, что сейчас умрет.
Он был в каком-то забытьи, когда услышал звонок в дверь. И не радостью пахнуло, а ледяным холодом. Шаркая непослушными ногами, открыл дверь и увидел двоих мужчин без формы, но сразу догадался, что они из полиции.
– Поехали! – коротко и хмуро сказал один.
Старик только кивнул в ответ и стал нашаривать куртку на вешалке. Он все понял. Апатия какая-то наступила или прострация. Вокруг туман, голоса людей гулкие и как будто издалека раздаются. Птицын поднимался по ступеням, а лестница как бы дрожала под его ногами, будто в воздухе висела на веревках.
Сын лежал на полу в коридоре. Старик смотрел на него окаменело и обреченно. Вот, значит, и привелось сына пережить. Хуже нет беды на свете, чем старикам детей хоронить. Не война ведь…
Птицын замолчал. Чувствовалось, что у него в горле встал здоровенный комок, который мешал не только говорить, но и плакать. Саша посмотрел на старика, дернул желваками на скулах и стал продолжать рассказ вместо него:
– Представляете, он его в таком виде увидел, что… лежит он на полу, вся одежда расстегнута, местами порвана. И руки в крови, вот тут, – показал он на фаланги своих пальцев, – сбиты в кровь. Они его вроде в машине в больницу отвозили, «Скорую» не стали ждать, только смысл…
– Умер? – спросил Антон.
– Умер, конечно. Отец ночь просидел в приемной, а утром ему сказали, что сын умер. Там, конечно, всякие бумаги писать стали. Вскрытие показало, что он умер от кровоизлияния в поджелудочную, что ли. Как-то так, я не помню точно. Я-то понимаю, сам прошел через это. Они ему руки-ноги связывали – я так думаю, «ласточку» делали. А в возбуждении уголовного дела отказали на следующий день. Мне участковый потом говорил, но так, втихаря, что, если бы они его из камеры выпустили, он бы этих троих, которые его пытали, сразу убил. Он ведь здоровый у Федорыча был, как бычок, но никогда не буянил. А в деле там что-то написано такое, типа, он двери вышибал, трещина там где-то на балконе появилась. Эти трещины у них уже лет десять.
– А хоть объяснили, за что его забирали-то из кафе ночью? Почему он в отделение попал?
– По подозрению в убийстве. Там во дворе кафе кого-то застрелили – то ли уголовника, то ли бизнесмена. Получается, что он сидел в компании, пил, отдыхал. Потом вышел, застрелил человека и снова вернулся продолжать веселиться. Они просто не хотели искать убийцу или понимали, что бесполезняк!
– Саша, а что за участковый тебе это рассказывал?
– Да, этот… Леонтьев. Он наш, поселковый.
В восемь утра Ирина Федорова с юристом из Екатеринбурга вошла в кабинет, где ее ждал полковник Рамазанов. Встреча состоялась лишь потому, что юристом была Лера Алимова – школьная подруга Федоровой. Услышав о беде, о гибели сына Ирины, она взялась помочь и приехала в Сарапинск, каким-то чудом узнав, что в Сарапинске как раз находится с проверкой заместитель начальника ГУВД области Рамазанов. Это была слабенькая надежда на то, что он поможет, что-то сдвинет с места.
Помощник дежурного завел женщин в кабинет и хотел доложить, но полковник, который в этот момент разговаривал по телефону, жестом отпустил его. Разговор был непонятным, сесть никто не предлагал. Лера хмуро кивнула подруге и самовольно уселась на стул. Наконец, отдав последнее распоряжение, полковник непонимающе посмотрел на женщин. Почему непонимающе, удивилась Ирина, ведь он прекрасно знает, его же предупреждали, ему же звонили из самого Екатеринбурга, из коллегии адвокатов.
– Что вы хотели? – небрежно и раздраженно осведомился полковник.
– Я – мать Александра Федорова, погибшего недавно в отделе «Разино». До сих пор никого к ответственности не привлекли. Почему у нас убивают людей в отделениях полиции? – Не выдержав, Ирина сорвалась на крик.
– Что значит «убивают»? – неприязненно произнес полковник. – Если есть нарушения, если совершено преступление, то по каждому отдельному случаю проводится проверка, расследование. По каждому конкретному факту разбираемся. И почему вы сюда-то пришли? Идите в «Разино»!
– Были мы в «Разино», – ответила Лера. – Там никто и разговаривать не хочет, а вы – представитель вышестоящей организации. Разбираетесь, говорите? Так разберитесь и в этом случае!
– Так! – ударил ладонью по столу Рамазанов. – Давайте-ка без эмоций. Я расследованиями по уголовным делам в отношении сотрудников не занимаюсь. Этим занимается Следственный комитет. Мне доложили, что по вашему делу производство прекращено. Ко мне какие еще вопросы?
– Вот мы и просим провести проверку, – настаивала Лера. – Кто вел следствие, почему прекратил, каких доказательств не нашли? Разберитесь же, в конце концов, здесь же преступники работают!
– Давайте полегче с определениями! – возмутился полковник. – Все не без греха! Если вина не доказана, то почему я не должен верить своим сотрудникам, а? Я что, по каждому чиху должен их увольнять? Я не могу без сотрудников остаться.
– Да речь идет не об увольнении, а об уголовном преследовании, товарищ полковник, – возмутилась Лера. – Вы что, разницы не понимаете?
– Больше нет ко мне вопросов? Звоните на горячую линию! – отрезал Рамазанов. – До свидания.
То, что горячая линия, как и телефон доверия, просто дань моде, что никто там реагировать и помогать не будет, женщины знали прекрасно. Собственно, с этих звонков все и начиналось. На них все, видимо, и заканчивается. Лера, как могла, стала успокаивать подругу, убеждая, что не все еще потеряно.
Все произошло перед Новым годом. И теперь Новый год уже никогда для Ирины Федоровой не станет снова праздником. Когда все праздновали – она хоронила сына. Глупо, нелепо, необъяснимо! Просто так судьба распорядилась, и все. Хлопнула ее зубастая пасть, и нет человека, нет сына, нет семьи…
Александр Федоров был студентом Академии госслужбы, чем мать несказанно гордилась. В Сарапинск он приехал буквально на пару дней, чтобы встретиться с вернувшимся из армии школьным другом. Сын был у Ирины, как она считала, домашним ребенком. Правда, не первый год самостоятельно жил в Екатеринбурге, где снимал с парнями квартиру, учился на стипендию. Не любил он никогда этих ресторанов, клубов, вечеринок и в этот раз впервые пошел в ночной клуб. Он, школьный друг, да две девушки из их класса. Кажется, с одной из них у Саши что-то начиналось.
Звонок прозвенел в два часа ночи. Звонили из отделения полиции «Разино».
– Вы Федорова Ирина Владимировна? – прозвучал в трубке мужской голос.
У женщины сразу упало сердце. Так звонят и таким голосом говорят обычно, когда приходит беда. Не происшествие, а самая настоящая беда.
– Да, это я, а что случилось? – выпалила она на одном дыхании.
– Мы вашего сына на шесть суток забрали, – все тем же загробным голосом ответил мужчина в трубке.
– Господи, да что же вы пугаете-то! – обрадовалась Ирина. Точнее, хотела обрадоваться, но у нее не получилось.
– Они не заплатили в баре ночного клуба.
– И все? Так какие проблемы? – засуетилась Ирина. – Я через полчаса буду у вас, я сейчас эти деньги привезу…
– Приезжать не надо, – со странной интонацией проговорил мужчина.
Потом, когда ее расспрашивала Лера, Ирина уже не могла вспомнить, о чем они еще говорили по телефону, почему ей советовали не приезжать. Разумеется, она не послушалась и приехала в отделение, собрав дома все деньги, какие только были.
Несмотря на глубокую ночь, в отделении было людно и шумно. Ирина не могла сказать, как там должно быть на самом деле в это время суток. Может, так и должно быть, полиция же. Только с ней никто не захотел разговаривать. Все, к кому она обращалась, представляясь Федоровой, отнекивались, ссылались на занятость. Там было целых три майора, наверное, руководители.
Ирина поняла, что ничего не добьется, и решила насесть на дежурного. Чуть ли не в стеклянную стену барабанить начала, чтобы ей ответили хоть что-то членораздельное. И добилась. К ее огромному удивлению и облегчению, дежурный пообещал, что сына сейчас выпустят. Это потом она уже узнала, что в тот момент ей просто соврали, что на самом деле тело сына уже вывезли в морг.
Но прошел час, потом еще один и еще один, а Сашу так и не выпускали. Ирина уже изнемогла настолько, что была не в состоянии стоять. Она пыталась сообразить, с кем бы посоветоваться, у кого попросить помощи. Ведь нужно же что-то делать! Единственный человек, который мог сейчас помочь, – это Лева Акимов. Лева до недавнего времени работал в прокуратуре, это было хорошо. Плохо другое. Она совсем недавно отказала Леве, уж больно он был настырен в своих приставаниях, добиваясь любовных отношений с Ириной. Отказала она довольно в резкой форме, на что Лева обиделся. Но сейчас выхода не было, и не важно, что время шесть часов утра, что Лева женатый человек.
Она позвонила, и он ответил. Неприятный момент их разговора занял совсем немного времени, а когда до Левы все же дошло, что у него просят совета, он снизошел до кое-какой помощи. Посоветовал вести себя в полиции жестко и пригрозить, что Ирина сейчас позвонит в дежурную часть ГУВД, а потом и в Москву, в МВД на телефон доверия.
Реакция последовала. Буквально на бегу один из майоров бросил, что ее сыну стало плохо, и его на «Скорой помощи» увезли в больницу. Разумеется, в какую больницу, они не знали. Ирина полезла за телефоном, чтобы позвонить в «Скорую» и узнать адрес больницы, но у ее аппарата села батарея. Пришлось долго и унизительно просить разрешения позвонить со служебного телефона из дежурной части. Потом она просто выскочила на улицу, остановила такси и со слезами на глазах стала умолять водителя дать ей телефон. За любые деньги!
То, что она услышала, ударило как обухом по голове. В одно мгновение весь окружающий мир перестал существовать. Была только она и этот усталый женский голос в трубке телефона.
– Ваш сын погиб.
– Как… Господи, да как же… Что случилось? Отчего он погиб?
– Я даже не знаю, как вам сказать, женщина. Соболезную, конечно, возьмите себя в руки. Я лично такого в жизни не видела. Что это была за драка, в какую переделку он попал? У него рваная рана на руке до кости, как будто мясо выдрали. И такая лужа крови на полу была, когда мы его забирали.
– Так это его в полиции так? – опешила Ирина. – Вы ведь его из Разинского отделения забирали?
– Ой, женщина, что я вам буду говорить! Я скажу, а меня потом затаскают. Выясняйте сами, друзей привлекайте. Ничего я вам больше не могу сказать. Я вам адрес морга сейчас назову, он там.
Утром Ирина приехала в морг. Никого, кто бы ей помог, она так и не нашла. Подруга с работы, одинокая некрасивая женщина Оля, – единственный человек, который проникся бедой и бросился хоть чем-то помочь. Для Ирины большой помощью было уже то, что в морг она приехала не одна. Она просто не вынесла бы этого. Девушка в белом халате и белой шапочке, которая вышла в приемную, говорила деловито и с подобающей скорбью в голосе. Чувствовалось, что это все здесь уже отработано.
– Вы не волнуйтесь, мамаша, мы его сейчас помоем, раны зашьем, синяки затрем – эта услуга будет стоить четыре тысячи двести. А вы костюм привезите, какой – на ваше усмотрение.
Все прошло, потому что все рано или поздно проходит. Она отдала деньги, в назначенное время ритуальная служба привезла тело. Лицо сына под повязкой на лбу было в самом деле каким-то… раскрашенным, как у куклы. Но Ирина практически ничего не соображала, проплакав у гроба двое суток. Со всеми хлопотами управилась Оля, она же осталась и ночевать у Ирины после похорон. Понимала, что подруге сейчас тяжело, как никогда. Так хоть тело в доме было, а теперь вообще пустота. Страшная вязкая пустота.
– Ира, – тихо позвала Ольга, подошла и присела на край кушетки возле подруги. – Тут какой-то черный пакет с морга передали. Посмотришь? Наверное, вещи Сашины.
Ирина поднялась, села, взяла пакет, невольно погладила его двумя руками. Раскрыли пакет они тут же, прямо на полу. Ольга в душе страшно ругала себя за то, что принесла его, что не посмотрела сама, что не выбросила все это в мусорный ящик. Понимала, что кощунство, что нельзя без матери, но то, что ей пришлось увидеть и пережить…
Ирина побледнела как полотно, на лице у нее выступили бисеринки пота, но она мужественно разворачивала и вынимала содержимое пакета. Брюки ее сына. Она хорошо помнила, что он ушел в этом костюме в тот злосчастный вечер. Он так шел Саше. Теперь она эти брюки держала в руках и в ужасе пыталась представить, что же с Сашей произошло такого, что эти брюки вдруг оказались такими рваными, все в крови. И пиджак тоже был рваный, как будто его специально драли на части, и тоже был весь в засохшей крови, Сашиной крови. А потом у нее затряслись губы от беззвучного рыдания. Она держала в руках его трусы.
Это были новые трусы, которые она купила к его приезду. Ведь мальчик сам никогда не будет покупать себе такие вещи, постесняется. И она покупала ему нижнее белье, подгадывая к его приезду. И всегда настаивала, чтобы он не жалел и выбрасывал старое. В тот вечер он после душа надел эти трусы. А теперь она держит их в руках, окровавленные и в надрезах… Один, второй, третий… тринадцать. Что же это такое, кто же их резал! И кровищи столько, как будто резали вместе с телом… Господи! Ирина повалилась на пол, и если бы Ольга не подхватила ее, то непременно ударилась бы головой об угол шкафа. Подруга вызвала «Скорую помощь»…
Это потом Лера Алимова пройдет через все это, оберегая школьную подругу, ее мозг от необратимых последствий. Уже после того, как пройдет эксгумация, будет рассматривать фотографии. Покрытый ранами голый труп, отдельно фотографии порванной в лохмотья одежды. Она представляла себе, как это все происходило. Штаны все порваны, значит, он их не давал снимать, и их разрывали. И трусы, на которых экспертиза определила колото-резаные удары, предположительно ножницами. И на теле раны в тех же местах. На брюках их нет – значит, над ним издевались в раздетом виде…
Это Лера пыталась до конца довести дело. Сколько она обила порогов, скольких людей подняла на ноги! Было все. Заблокированные Следственным комитетом какие-либо действия по расследованию этого дела. Десятки ходатайств о том, что нужно результаты экспертизы вещдоков передать на рассмотрение судмедэкспертизы. О том, что нужно в срочном порядке изъять видеозапись из отдела полиции. Им не отказывали, их полностью игнорировали. Больше шести месяцев Лера добивалась через суд, а суд только по истечении срока хранения видеозаписей, когда их стерли, сделал запрос.
Было и такое, что в протоколах фигурировала запись, что телесные повреждения были причинены неизвестно кем, неизвестно когда. Выяснилось, что на третий день среди вещественных доказательств появилась пачка лезвий. Это потом адвокаты раздобыли показания сотрудников магазина, что после новогодних каникул к ним пришли полицейские и потребовали, чтобы им предоставили чеки на бутылку водки и лезвия. И была попытка показать, что погибший купил водки, напился и сам себя порезал. Это просто чудо, что эксперт написал, что к нему на экспертизу поступила невскрытая пачка лезвий. Они даже не додумались, что надо вскрыть, вытащить одну или две…
Был и областной Следственный комитет, который признался в своем бессилии. И заявление у них приняли, и сразу предоставили постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Потом они добились-таки, чтобы уголовное дело возбудили. И опять рано было торжествовать двум мужественным женщинам, потому что его после потуг и волокиты все равно прекратили. Поменялось восемь следователей, и с каждым они умудрились поговорить неофициально, по душам. Был следователь, который признался, что ему руководство не дает работать по этому делу. Был другой, который якобы уволился, потому что у него нервный срыв. Был даже такой, который разговаривал только на улице и вдали от Управления. «Извините, у меня двое детей, у меня зарплата восемь тысяч, мне дело вести не дают».
А еще был прокурор, который прямо сказал, что будет хоть сто раз возвращать на доследование, а до суда не доведет. Как он тогда пригнулся и тихо проговорил, что милицию осудить не даст. Был и суд, куда они подавали на бездействие следствия. Самое интересное, что суд признал бездействие незаконным, но – опять ничего. Было и второе обращение в суд, и опять принятое решение признать бездействие незаконным. Когда женщины пришли знакомиться с материалами дела, они увидели, это уж опытный юрист Лера определила: ни одного листка бумаги не добавилось, ничего не изменилось. Постановление о прекращении, которое было признано незаконным, даже не соизволили отменить, чтобы вынести новое. И опять обращение в суд. Три судебных решения! И лица: наглые, трусливые, угрюмые, язвительные. Хоть бы одно, на котором бы хоть намеком, хоть мельком запечатлелось: «Что же мы наделали, кого же мы покрываем!»
Но это все будет потом, а сейчас женщина, заскорузлыми от крови трусами сына, валилась на пол в обморок, потому что человеческая психика не в состоянии такое вынести.
Капитан с перевязанной головой возник на пороге неожиданно. Антонина не успела даже отпрянуть от Антона, к которому стояла, прижимаясь боком, пока он пил за столом чай. Если честно, то она и не очень торопилась отпрянуть. Еще один камушек в женский огород.
– Вот так, значит, – хмыкнул Леонтьев. – А я, значит, голову ломаю, что это Тонька моя нос от меня воротит. А тут, значит, вон чего.
– Заговариваться ты начал, Петя, – язвительно произнесла Тоня. – Слово «значит» три раза произнес. Злишься, что ли?
– Я не злюсь, – покачал головой участковый, входя на кухню и чуть приподнимая край куртки, чтобы освободить кобуру. – Я посмотреть хочу на должничка своего. Его там полстраны ищет, а он у моей Тоньки чаи гоняет.
– А я твоя? – вспыхнула женщина. – На мне штампа нет, чтобы чьей-то считаться.
– По-моему, это ты мне должен, а не я тебе, – возразил Антон, поставив наконец чашку на стол и складывая руки перед собой. – Голова не болит?
– Голова? А ты, значит, и не волнуешься? Не боишься, что теперь я церемониться не буду, а сразу выстрелю? Или ты думаешь, что я в твои сказки о невиновности поверил? Извини, парень, информацию по тебе нам предоставили. Приказ есть – стрелять на поражение, если что.
Антонина, услышав эти слова, качнулась и переместилась ближе к Антону. Она испуганно смотрела на мужчин, опасаясь, как бы они не сцепились между собой.
– Правильно, – улыбнулся Антон. – А как же иначе? Кто же меня отсюда живым выпустит, с такими знаниями?
– Хватит заливать да по ушам ездить! – Рука капитана все-таки рванула кобуру и выхватила пистолет. – Поднимайся!
Тоня тихо охнула и бросилась было между ними, но Антон остановил ее рукой, даже не встав со стула:
– Не надо, Тоня, он больше не будет. А ты пушку опусти, дурак! Не терпится майора получить? Так вот, майора ты от Рамазанова не получишь, с ним ты скорее вылетишь из органов, если сам не замешан ни в чем. А майорские погоны твои они вот тут, перед тобой сидят.
– Чего-чего? – ухмыльнулся капитан.
– Он из областного Управления, Петя, – прошептала Тоня, – полицейский.
Ради такого зрелища стоило немного помучиться и рисковать жизнью. Ох, как оно того стоило! С лица капитана улыбка стала сползать, как перчатка. Сначала она перестала быть ехидно-торжествующей, потом плавно преобразилась в удивление, потом опять в ехидную маску, но уже осторожного недоверия.
– До-ку-мен-ты, – раздельно, по слогам, потребовал Леонтьев.
– Были бы они у меня при себе, – с нажимом ответил Антон, – я бы тут не сидел, а ты бы сейчас мне в кабинет рапорт приносил. Все, что знаешь о незаконном задержании и убийстве Птицына-младшего, например. И вообще, о пытках и издевательствах, которые творятся в отделах вашего города. Я тебе там в лесу правду говорил! И об ограблении, и о том, как сюда попал. Можешь к бабке сходить, которая возле вокзала живет и которая меня пирожками кормила…
– Уже сходил, – неожиданно ответил Леонтьев и сел на стул. Пистолет так и остался висеть в его правой кисти стволом вниз. – Рассказала бабка о тебе. Только это не доказательства.
– А их тебе никто и не предоставит! Твое дело – сориентироваться в обстановке. Либо поверить мне на слово, что я сотрудник Управления собственной безопасности ГУВД, и снова поступить на службу закону, помочь мне собрать доказательства о совершенных полицейскими преступлениях, либо… Либо попытаться меня задержать. Убить я себя не дам, а это значит, что скоро сюда нагрянет полномочная бригада нашего Управления вместе с прокурорскими работниками и ОМОНом. И хорошо ты будешь выглядеть, капитан? Как считаешь?
– Ты мне предлагаешь на слово тебе поверить? Не слишком ли?
– А ты включи мозги. Если бы я представился тебе сотрудником наркоконтроля, Управления по борьбе с экономическими преступлениями, если бы пытался провернуть какие-нибудь делишки, аферы, прикрываясь должностью, а я предлагаю впрячься в расследование преступлений в среде работников местной полиции. Так в чем моя выгода? Какой мне смысл врать?
– Ты, Петька, дурака-то не валяй, – вдруг встрепенулась Антонина и схватила участкового за плечи. – Антон ведь дело говорит. Тебя же никто не сватает закон нарушать, наоборот, тебе предлагают человеком остаться. И еще рассуди, как оно все получится, если ты его сейчас арестуешь. А как завтра понаедут из области, как начнут заявления от населения принимать: кто и кого там пытал, избивал, бутылкой насиловал? Отмоешься ты сам-то тогда, дурья твоя башка? Говоришь ведь, что разрешено стрелять в Антона! Так кому это надо – тебе? Или твоим начальникам-беспредельщикам? У вас же тут целая мафия, вы же все повязаны одной поганой веревочкой.
Она вдруг расплакалась и убежала в угол. Леонтьев некоторое время смотрел, как она там мнет полотенце и хлюпает носом, потом хмыкнул, покрутил головой и решительно стал засовывать пистолет в кобуру.
– А каков Викентьич! Прямо подпольный связной, разведчик. Ведь ни сном ни духом! Как партизан… Ладно, как там тебя называть, Антоном или кто ты там по званию? Не полковник?
– Лейтенант.
– Ладно, сойдет для начала. Значит, говоришь, начнем разоблачать? Давай, лейтенант, командуй. Авось доживем мы с тобой до светлых деньков.
Жить почти на легальном основании было не в пример удобнее. Помимо самого фельдшера и его дочери у Антона теперь появились еще три союзника в лице двух потерпевших – Саши и Птицына и участкового Леонтьева. По крайней мере, у Антона был выбор одежды, чтобы хоть как-то маскироваться, ночлег и нормальное питание. То есть, если говорить шпионским языком, раздобыл он себе явочную квартиру.
Леонтьев рассказал, что розыск Антона в городе и его окрестностях не утихает. Никто рукой на него не махнул, а на планерках каждый день об этой ориентировке напоминают. Он несколько раз предлагал ему не просто быть поосторожнее, а вообще уехать и доложить своему начальству о ситуации в Сарапинске. Антон выразительно посмотрел капитану в глаза, и тот смутился. Никому не хочется сознаваться, что трусишь.
В город из поселка Антон доехал на «КамАЗе» Федора, которому утром нужно было вставать под погрузку и отправляться в дальний рейс. Рисковать они не стали, потому что на въезде в город машину могли остановить инспектора ГИБДД. Антон выскочил почти на ходу перед последним поворотом и двинулся в сторону Сарапинска по проселочной дороге. Станция «Скорой помощи» была ближе именно к этой окраине города, поэтому он рассчитывал добраться туда часа за два.
Стараясь избегать открытых участков улиц и ярких фонарей, Антон наконец добрался до нужного места. Вот они, два приметных и почти одинаковых строения, сложенных из бетонных блоков, почти кубических. Только в одном располагалась котельная, а в другом – именно станция «Скорой помощи». Вон и десяток машин на площадке возле входа. Четыре пятиэтажных дома образовывали большой колодец. Ухоженные газончики, аккуратные деревца, две детские площадки – тут можно очень удобно подойти незамеченным, но вот беда – почти все окна домов сияли светом. Пришлось Антону выбирать деревья с густой кроной и двигаться напрямик, подальше от фонарей.
Возле входа курили двое мужиков. Судя по тому, что на них не было синих медицинских костюмов, Антон решил, что это водители.
– Здорово, мужики, – приветливо бросил он. – А вы не знаете, Нина Митяева сегодня дежурит?
– Кто? – несколько озадаченно переглянулись мужики. – Нинка… А как ее фамилия? Мы ее зовем Нинок, а фамилия… Митяева, говоришь? А хрен ее знает, если честно. Ты пройди и спроси. По коридору вторая дверь направо, к диспетчерам.
Спрашивать и объясняться при всех Антон не хотел, а описание внешности, которое дал Сергей Викентьевич, не давало уверенности, что Антон узнает женщину из нескольких диспетчеров. Но ему повезло с самого начала.
Он подошел к указанной водителями двери, протянул руку, чтобы открыть ее, но она неожиданно распахнулась перед его лицом, и на пороге появилась женщина. Лет сорок, среднего телосложения, обычные волосы с легкой проседью, забранные в узел на затылке, мягкое лицо овальной формы. Это описание внешности привычно проскользнуло в голове Антона. Ну, фельдшер, да под это описание в этом здании десяток женщин попадет. Если только тут нет очень высоких, слишком маленьких и одноногих.
– Простите, – посторонился он в дверях, – мне Нину Митяеву.
– Я Митяева, – немного опешила женщина и смерила молодого человека взглядом с ног до головы. – А вы кто будете?
– Я Антон, от Сергея Викентьевича из Лесопильного. Он звонил вам.
– А-а, да, звонил, только я не очень поняла, что вам нужно. – Женщина повернулась в сторону комнаты, откуда вышла, и кому-то сказала: – Катя, я отойду минут на несколько.
Из диспетчерской было дано разрешение, и Митяева повела Антона на улицу. За углом здания оказалась лавочка, не освещенная фонарями. Нина села, поежилась и запахнула белый халат. Антон вздохнул и стал излагать свою просьбу. Судя по рассказу старого фельдшера, Нина была дочерью его сокурсницы, и его в доме Митяевых знали хорошо. Но этого явно было маловато для того, чтобы к просьбе Антона отнеслись с пониманием и без страха. А он ведь хотел ни много ни мало получить сведения о вызовах в отделы полиции.
После десяти минут доверительного рассказа Нина наконец кивнула и опять поежилась.
– Если бы не Сергей Викентьевич, я бы не знала, как к вам и относиться. А что касается безобразий у нас в полиции, так об этом весь город знает, и все судачат по кухням. Только вы уж нигде меня-то не называйте. У меня дочь на выданье, ее еще выучить и пристроить надо, а я отношения с начальством испорчу.
– О вас я никому и ни при каких обстоятельствах не расскажу, – заверил Антон. – Если потерпевшие захотят помочь мне и наказать преступников, они и так согласятся, независимо от того, где я узнал их фамилии и адреса. А если не согласятся, начнут расспрашивать, откуда я о них узнал, то и разговора не получится. Так что не беспокойтесь.
– Не знаю, чего уж вы добьетесь, – пожала плечами Нина. – Многие ведь пытались жаловаться и в суды подавали, и в прокуратуру заявление писали, а воз и ныне там. К нам тоже частенько обращались. И сами потерпевшие, и адвокаты всякие, а потом кто-то на наше начальство, видимо, надавил сверху, и…
– Вам запретили давать информацию?
– Не то что запретили или какой-то там приказ озвучили. Просто собрали каждую смену отдельно и тихо поговорили, чтобы мы о семьях подумали и о себе. Можно сказать, что и пригрозили, только угрозы-то как таковой не было. Посоветовали, так вернее сказать. Если запросы какие приходят, то их забирает начальство, а там… кто их знает, как они отписываются.
– Скажите, Нина, а свежих случаев много, когда избитых, покалеченных приходилось из отделов полиции забирать?
– Ой, даже и не знаю, Антон! Если на цифры смотреть, то картина, конечно, страшненькая получается. Мы же видим все, мы же журналы ведем. К нам вон ОП «Северный» ближе всего. В неделю раза два бригады туда выезжают.
– В неделю? – опешил Антон. – Раза два? Это получается, что в этом году вы пострадавших из одного только отдела около полусотни человек вывезли?
– Что вызовы? – вздохнула Нина. – Вызовы разные бывают. Могут пьяного с разбитым носом привезти или что-то другое. А вот я вам скажу, что только за мои дежурства со «Скорой» у нас больше десяти госпитализаций было в этом году.
– Нина, мне нужны адреса, фамилии, имена! – схватил женщину за руку Антон. – Очень нужно! Согласитесь, что цифры-то очень страшные получаются. Мне бы хоть с десяток человек.
– Я даже не знаю, как вам и помочь. Вы поймите, я не могу просто сесть и начать выписывать сведения из журнала. Если вдруг кто увидит, доложит начальству? У нас же в комнате постоянно несколько человек сидят. Да и сведения зачастую у нас неполные. Если бригада на квартиру выезжает, там понятно, там все данные, а тут… Фамилия, имя и… и возраст.
– Но это же не всегда так?
– Не всегда. Когда человек в сознании, мы можем расспросить. Но самые точные данные в больнице, куда пациента отвезла бригада. У них в любом случае карточка заводится со всеми личными данными.
Антон поблагодарил Нину, поднялся с лавки и ушел в темноту. Остановившись посреди двора, он вытащил из кармана дешевую трубку мобильника, которую ему купила Антонина, набрал номер Леонтьева.
– Да, – проворчал недовольно капитан, видимо, поняв, что номер ему незнаком.
– Петр Васильевич, это Антон…
– Что? Ты? Откуда у тебя телефон, это чей?
– Успокойтесь, пожалуйста, это мой телефон.
– Так у тебя же украли. Или все-таки врал?
– Нет, – устало ответил Антон. – Ну почему сразу «врал»? Что же вы за народ тут такой? Антонина мне купила, для связи.
– Понятно, – ехидно произнес участковый.
– Да что вам понятно! – взорвался Антон и тут же понизил голос: – Что вы все… Хотите жениться на ней, так женитесь! Ухаживайте, как люди это делают, а то и не так и не эдак!
– Узнаю Тонькины приговорочки, – грустно хмыкнул капитан. – Она рассказала про наши отношения?
– Вот как раз про отношения ей рассказать было нечего, а про то, что она не поймет ничего, – это было. То ли сватается, то ли балуется! И вообще, у нас есть дела поважнее ваших отношений с женщинами!
– Вообще-то есть, – вдруг согласился Леонтьев, и голос у него стал обычным. – Нас сегодня в отделе собирали и приказали негласную работу провести кое с кем из граждан. Догадываешься с кем? По намекам я понял, что как раз пострадавшие. Как раз те, кто никак не успокоится и пытается раздуть это дело, добиться наказания виновных.
– Вам тоже поручили?
– Мне – нет, я с завтрашнего числа в отпуске. Мне из-за травмы головы обещали, что полечусь немного амбулаторно, а потом отпустят. Пару фамилий и адресов я записал. Может, предупредим людей, побеседуем в другом разрезе? Ну, например, чтобы затаились до поры до времени, когда ты со своими сюда нагрянешь.
– А вы думаете, что угрозы в их адрес могут быть реальными?
– А кто их знает? Когда терять нечего, люди на многое способны. Или когда свою безнаказанность чувствуют. Не знаю уж как насчет физической расправы, а неприятностей много можно наделать. На работе, например.
– Вы где сейчас, Петр Васильевич? В Сарапинске?
– Да, собирался домой ехать.
Через несколько минут они встретились на улице Челюскинцев, возле дома, где жил один из потерпевших. Обычная пятиэтажка, обычный двор, тишина позднего вечера и уловимая аура надвигающейся беды. По крайней мере, Антон ее ощущал очень хорошо. Тишина, покой, кое-как улегшиеся воспоминания о неприятностях, налет забвения, и вот-вот опять постучат в дверь, опять глянут глумливые глаза и начнут кривить губы и зло шептать угрозы. Мерзость, погань!
Он невольно тряхнул плечами и повернулся к Леонтьеву:
– Здесь?
– Да, – кивнул участковый, – дом восемнадцать, квартира тридцать шесть, Семенов Роман. По-моему, три месяца назад его забрали по подозрению в грабеже. Я так понял, что он несколько недель потом провел в больнице.
– Ладно, пошли, – махнул Антон и двинулся к подъезду. – Времени у нас мало. Может, и совсем нет.
На звонок сначала долго никто не реагировал, потом послышались шаги, и женский голос, отчитывающий кого-то, что слышит и не открывает. Небось это к нему приятели…
– Кто там? – Приятный бархатистый женский голос снова навеял атмосферу домашнего покоя и уюта, который они сейчас не просто разрушат, а не оставят камня на камне.
– Полиция, – ответил Антон. – Откройте, пожалуйста.
Женщина за дверью отчетливо охнула. И было в этом возгласе столько боли, страха, отчаяния, что сердце у Антона сжалось.
– Пожалуйста, – повторил он, – это очень важно!
Замком долго щелкали, но дверь не открывалась. Антон почти физически ощущал, как дрожь в руках мешает женщине открыть, повернуть защелку. Наконец дверь распахнулась, и женщина лет сорока пяти в простом халатике отступила назад, глядя на гостей широко раскрытыми глазами.
– Сеня… Сень… – не поворачивая головы, звала она, наверное, мужа, – тут пришли… из полиции.
Антон шагнул в квартиру первым и оглянулся на Леонтьева, чтобы тот не мешкал и заходил скорее, мало ли кто из соседей высунет нос и запомнит их в лицо. Антону хуже не будет, а вот у капитана могут начаться проблемы раньше времени.
В коридор, как вихрь, вылетел невысокий мужик в белой майке и с пивным животиком. На его лице одновременно были и решительность, и застарелый страх.
– Можно пройти? – попросил Антон. – Нам нужно с вами поговорить. И желательно без сына. Роман дома?
– Дома, – немного опешил отец, готовившийся, видимо, орать, защищать, угрожать жалобами, а может, и физически не впускать. – А в чем дело?
– Господи, – простонал Антон, – да за этим же мы и пришли к вам, чтобы сказать. Куда нам пройти?
Женщина все еще держалась за грудь и смотрела непонимающими глазами на гостей и мужа. А вот отец, кажется, что-то сообразил. Он нахмурился и кивнул, чтобы гости шли за ним на кухню. Там он развернулся, закрыл дверь и сложил в ожидании руки на груди. Невысокий, лысеющий, отчаявшийся и готовый на все человечек.
– Ну?
Когда он еще только добирался до места, где они договорились встретиться с Леонтьевым, Антон подобрал слова и короткие фразы, с помощью которых будет вводить семьи в курс дела. Этими фразами он сейчас и рубил, вдалбливал в голову отца, что сына нужно срочно увозить из города. Не просто срочно, а именно сейчас, ночью. Если родители хотят продолжать борьбу, хотят добиться справедливого наказания для вурдалаков, им не следует давать ни малейшего шанса запугать себя, шантажировать. Уехать хотя бы на неделю!
Мать звать не пришлось. Она была где-то рядом и появилась в тот же момент, как ее позвал муж.
– Слышишь, что люди говорят! Начали наши из отделения по семьям ходить и угрожать всем, кто пытался жаловаться и правды искать. Ребята вот говорят, что всякое может случиться, уехать надо Ромке пока из города.
– Насколько уехать? А работа у него…
– Ты соображаешь, нет? – прикрикнул на нее муж. – С работой по телефону можно решить. Да и не это главное. Главное, что прижмут их скоро, подонков этих. Тут решать надо другое – кому с Ромкой ехать.
Решение было простым и принято было быстро. Мать сама предложила ехать мужу. Он все же мужик, в дороге, да еще ночью, всякое бывает. И опять же, в двухстах километрах его двоюродная сестра живет. А мать останется. Пусть приходят, она ничего не скажет. Уехал и уехал – пусть ищут. На рыбалку с пацанами, на пруды. Пусть докажут, что не так. Не тронут же они женщину!
Антон подтвердил, что не тронут, а сам вспомнил про Галину Самыкову, о которой ему рассказали. Через полчаса отец с сыном вышли на ночную улицу. А Антон с участковым стали совещаться по поводу второго адреса. Тут пацан, а там взрослый мужик. Тут родители, они уговорят, а там как все удастся? Леонтьев без лишних разговоров тормознул какого-то частника и назвал второй адрес. Минут через пятнадцать они уже стояли перед стареньким трехэтажным домом. Кирпичные стены были какими-то замшелыми, входные двери подъезда давно не ремонтировались, а над козырьком зияло окно разбитым стеклом. Невольно возникало ощущение, что в таком запущенном ЖКХ доме живут запущенные жизнью люди. Ею обшарпанные, от нее замшелые и неприглядные. Заповедник пренебрежения к людям, презрения. И к этому еще нужно добавить деяния местной полиции.
Леонтьев схватил Антона за руку и предупреждающе поднял палец. Отчетливо стало слышно, как легковая машина сворачивает с дороги в сторону двора. Вот и свет фар осветил промежуток между домами. Пришлось прятаться за мусорные баки. Антон покосился на капитана, который не выдержал и зажал нос пальцами.
Машина оказалась обычным «Фольксвагеном». Когда она остановилась возле подъезда, из нее неторопливо выбрались двое молодых людей. Один был в форменной рубашке и с полицейскими погонами старшего лейтенанта.
– Поздравляю, Петр Васильевич, – прошептал Антон. – Мы с вами, кажется, опоздали.
– А может, это не они, может, эти по другому вопросу?
– Вы еще скажите, что один из них живет в этом доме, – хмыкнул Антон. – Нет, это они. И я их узнал. Они были в числе тех, кто допрашивал меня. Вон у того, который в «цивильном», должно быть сломано ребро. Видите, потирает бок? Заживает уже, зудит иногда.
– Что делать будем?
– Ждать. Посмотрим, как дальше все повернется.
Оперативники постояли немного, о чем-то тихо переговариваясь, потом двинулись в подъезд. Тусклая лампочка под козырьком была единственным источником света, если не считать еще одной лампочки на площадке третьего этажа. Однако темные, смутно виднеющиеся фигуры не стали подниматься дальше второго. В ночной тишине еле слышно в глубине квартиры прозвенел звонок.
– Пошли! – дернул Антон за руку участкового. – Быстрее!
– Что ты придумал? – насторожился капитан.
Но Антон не стал ничего объяснять. Он потащил напарника в сторону, чтобы их не было видно из окна подъезда, потом к дому и, приложив палец к губам, осторожно повел капитана к подъезду. У стены он показал, как сложить руки, наступил на них ногой и подтянулся на толстой газовой трубе. Леонтьев одобрительно покачал головой – получилось у Антона все бесшумно.
И тут наконец щелкнул дверной замок, и старческий пронзительный голос осведомился:
– Кто эта?
– Полиция, бабка! – громко ответил один из оперативников. – Геннадий дома?
– Чаво?
Под этот шум и препирательства с глухой бабкой Антон поднялся и влез на козырек. Теперь он находился под самым окном и мог не только слышать, но и видеть. Хотя смотреть пока было не на что. Бабка понимала, что ей говорят, примерно с третьего раза. И было ясно, что она не врет, искомого Геннадия дома нет в самом деле. И бывает такое, судя по словам бабки, довольно часто. То ли загулы, то ли баба на стороне, у которой он иногда ночует.
Однако оперативников такая скудная информация не удовлетворила. После того, как закрылась бабкина дверь, они позвонили в квартиру напротив. Звонить пришлось долго, несмотря на то что движение в квартире началось почти сразу. Через какое-то время дверь все же открылась, и в проеме появилось женское лицо со спутанными волосами. Уже по первым звукам ее голоса Антону стало понятно, что тетка «не просыхает» уже лет десять и представляет собой «синюху» в последней стадии. Добиться от нее чего-то связного полицейским не удалось.
Наконец, в третьей квартире дверь открыла дородная женщина со сварливым голосом. Она первым делом и без всякого стеснения отчитала ночных визитеров, а потом прошлась своим мнением почти по всем жильцам подъезда. Оперативникам с большим трудом удавалось держать внимание женщины на соседе Геннадии. Отчасти у них это получилось, и Антон узнал, что Генка – паразит, и такой-сякой, и по ночам шумит, и алкаш, и свинарник устраивает, и что-то еще, но уже в матерных выражениях. И, самое главное, что он дома часто не ночует. И… А вот это было уже интересно, потому что выяснилось, что Генка работает электриком, а свет починить в подъезде не хочет. Пьющий электрик? В принципе, ничего необычного, если просто пьющий, но соседка-то его конченым алкашом охарактеризовала. Такие электриками не работают, и Антон этого Геннадия мысленно записал в возможные и сознательные союзники.
Он спустился с козырька и быстро присоединился к Леонтьеву за мусорными баками. А дождавшись, когда оперативники уедут, рассказал участковому все, что услышал.
– Надо его найти, Петр Васильевич. Мужик он, видимо, не простой, раз приехали давить на него. И, видимо, пострадал он от них. Я понял, что он не конченый алкаш, и его показания нам пригодятся. Пока у нас со свидетелями не густо, надо работать с теми, кто есть. И еще, у вас в телефоне функция диктофона имеется? Отлично! Потренируйтесь на досуге, как его быстро и не особенно заметно для окружающих включать. И возьмите теперь за правило записывать все, что говорится на ваших совещаниях, вообще в беседах других сотрудников. Эти записи будут косвенными уликами. И особенно мне важны улики на полковника Рамазанова! Вот кого нам надо взять за жабры.
Молодой здоровый парень, он разговаривал с пациентами уверенно, с нажимом. Стыдил, когда не соблюдались его предписания, без стеснения «вправлял мозги» тем, кто получил травмы на чисто бытовой почве. Его помощницы – медицинские сестры – делали все быстро и послушно. Чувствовалось, что они своего доктора побаиваются и уважают.
Антон проторчал в травмпункте часа полтора и достаточно нагляделся на работу врача Бурханова. Создавалось впечатление, что это человек сильный, не трусливый, принципиальный – одним словом, нормальный мужик. Антон принял решение поговорить с ним, когда тот закончит прием.
– Разрешите? – появился он в дверях и вопросительно посмотрел на доктора.
– Что вы хотели? – бросил Бурханов обычную фразу, продолжая старательно мыть руки над раковиной.
– Как что? – сделал Антон удивленный вид, правда, делать его пришлось широкой спине доктора. – Хм, я на прием.
– Какой прием? – наконец повернул голову врач. – У меня запись закончилась, и время приема – тоже. У вас экстренное что-то, или вы по направлению?
Отмыв руки и вытираясь полотенцем, Бурханов подошел к Антону. Он осмотрел визитера с ног до головы и, наверное, сделал вывод, что ничего экстренного перед ним нет.
– Вы знаете, доктор, – улыбнулся Антон, – у меня в самом деле экстренная причина.
– Слушаю вас.
– Мне надо с вами поговорить.
– Я это понял, – стал проявлять Бурханов признаки нетерпения.
Уже по внешнему виду доктора можно было догадаться, что он визитом недоволен, предстоящим разговором тоже, даже если ему принесли взятку. Антон с удовлетворением подумал, что это получилось спонтанно – догадаться, что доктор не берет взяток. Если перед ним в самом деле честный человек, то он пришел не зря. Если же Антон ошибся в Бурханове, то у него начинаются проблемы. Ему придется обращаться поэтапно к другим врачам, потом к медицинским сестрам, потом к работникам регистратуры. И почему, интересно, он должен тут всех вербовать бороться за правду, сражаться за себя, за свои семьи, за своих близких?
– Давайте присядем, – предложил Антон. – Разговор будет конфиденциальным…
– Ира, – без всяких околичностей бросил доктор в сторону двери, ведущей во вторую комнату, – прикрой дверь, мне с человеком поговорить надо.
Дверь почти сразу закрылась, и Бурханов вопросительно и немного неприязненно посмотрел на пациента. Такая конкретика доктора навела на мысль, что и с ним надо вести себя так же конкретно.
– Мне нужны сведения о лицах, доставленных к вам из отделов полиции. Я имею в виду тех, кому вы оказывали помощь и чьи повреждения у вас зафиксированы.
– Зачем? – сразу же спросил Бурханов, и неприязнь в его глазах стала заметнее. – И кто вы такой? Если вы представляете какую-то организацию, ведомство, то сделайте официальный запрос. Если вы частное лицо, то вам следует обращаться непосредственно к главному врачу, а не к рядовому работнику, который не уполномочен вступать с кем-то в…
– Да понял я вас, понял, – перебил доктора Антон. – Если я сделаю официальный запрос, то он попадет именно на стол к вашему главному врачу. А я убежден, что как раз главный врач нам и не поможет, как не помогают уже много времени прокуратура вашего района, суд, вышестоящее полицейское начальство. Вы догадываетесь, о чем я веду речь?
– Пока что я слышу, что вы просите данные на неких людей, и все. Понимать вас я не собираюсь, равно как и терять с вами время. Вам повторить, каков существующий порядок получения справок и другой информации?
– Не собираетесь? – прищурился Антон. – Да все вы прекрасно понимаете. Вы понимаете, потому что много раз, очень много раз обрабатывали телесные повреждения у тех, кого привозила «Скорая помощь», кто приходил к вам сам. Вы хорошо знаете, потому что вы врач, каким образом эти повреждения были нанесены простым гражданам. Я подчеркиваю: простым гражданам вашего города, которые живут себе мирной жизнью, никого не трогают, никого не боятся, потому что существует государство, и есть современная демократическая Конституция. Эти граждане, напомню вам, платят налоги, на которые содержится и ваше учреждение, кстати, и полиция. А потом эта полиция хватает первого встречного, пытает его, унижает, издевается, калечит. И все для того, чтобы не утруждаться поисками настоящих преступников, совершивших вполне конкретные преступления против этих же граждан, которые платят налоги.
– Я не понимаю, – поморщился Бурханов, но Антон не дал ему договорить.
– Понимаете! Я не на японском языке с вами разговариваю. Полиция издевается, насилует людей, прокуратура все знает, но закрывает на это глаза, судьи тоже закрывают глаза и, более того, принимают сторону насильников. И теперь самое главное! И врачи, оказывается, тоже на стороне насильников. Они видят, понимают, регистрируют в своих журналах и молчат. А ведь они такие же граждане нашей страны, как и другие. Или нет в этом именно городе государства под названием Россия? Может, тут к власти пришли бандиты и все их боятся? Вы вот боитесь? Вы – здоровый молодой человек!
– Вы меня пытаетесь стыдить, – пожевав губами, ответил наконец доктор, – на совесть давите. А зря. Вы думаете, что мне сейчас станет стыдно? Да не станет, можете даже не стараться! Не я это государство строил, не я в депутаты лез, в правительство. Я просто хочу спокойно жить. Вы ваши вопросы задавайте им, тем, кто руководит этим государством, областью хотя бы. С них спрашивайте, почему у них местами приходят к власти бандиты. Если хотите, я вам отвечу. Я вполне могу ответить вместо них, объяснить то, чего вы по молодости и по своему подростковому максимализму не можете понять. Государство само породило эту возможность беспредела.
– Очень интересно…
– Интересно вам? А кто руководит у нас? Да те, кто зачастую и дня не работал на практической работе, извините за каламбур. Руководят у нас те, кто имеет связи, блат. Только так можно попасть во власть. И чтобы удержаться на своих местах, чтобы лезть выше, им нужны результаты, показатели, цифры. Нужна видимость того, что они очень хорошо справляются со своей работой. Им плевать на работников там, далеко внизу. Плевать на граждан страны, особенно на тех, кто живет в глубинке. Они спускают из пальца высосанные показатели, которые должны быть. В том числе и для полиции. Я бы вам порассказал о показателях и чиновничьем тупизме у нас, но мы ведь о полиции говорим. Вы думаете, что никто этого не знает? Нет у тебя нераскрытых преступлений – получи звание, премию, повышение по службе. И никто проверять не будет, каким образом, какими методами ты раскрыл эти преступления. Потому что проверять обязано начальство, а оно само от этих показателей зависит. Вот вам и растление, вот вам и потеря желания работать, и появление желания только получать блага с наименьшими затратами. То есть не работать, не искать, а просто выбивать, угрожать, шантажировать. Извините, но современная жизнь – это джунгли, где каждый выживает как может, где каждый сам за себя.
– А вы не виноваты, а другие равнодушные не виноваты? – поднялся Антон, глядя на разозлившегося доктора, который, видимо, в самом деле считал себя правым. Или придумал для себя удобную формулировку, отговорку, нору, в которую можно спрятать голову. Только не понимает этот доктор, что задница у него снаружи. – Забыли старинное выражение, что «каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает»? – тихим голосом добавил он.
– Слышали, – огрызнулся доктор. – Университеты кончали, философию изучали. Сказочки демократов нового толка для привлечения дополнительного электората.
– Вот именно, – усмехнулся Антон. – Не людей, не избирателей, а электората – бессловесного, бездумного стада, которое само за себя, которое равнодушно к другим людям. Если вы забыли, то корни этого выражения лежат в трудах французского философа и правоведа восемнадцатого века Монтескье. Это он сказал: «Каждый народ достоин своей участи». Потом уже некий сардинский посланник в России переиначил и развил мысль в знакомую нам. Смысл вам напомнить? Если правительство плохо, аморально, неэффективно, то виноваты в этом, прежде всего, сами граждане этой страны. И все потому, что позволяют такому правительству существовать. Вот и вся философия!
Антон вышел из поликлиники злой и возбужденный. Чего-чего, но встретиться с человеком, который исповедует такую дичайшую философию, он никак не ожидал. «Моя хата с краю, ничего не знаю»! И ведь как уверенно говорит, судит обо всем. Знатоки философии, жизни, политики. Убивать таких знатоков…
И опять приходится сталкиваться со страшной силой, победить которую, кажется, еще никто и никогда в истории человечества не смог. Использовать в своих целях – да, а победить, искоренить – никогда. Неужели не искореним в мире обыватель? И главное, как они судят, сколько в них самоуверенности, они все на свете знают, обо всем осведомлены, во всем разбираются. Слушать таких тошно, разговаривать с такими омерзительно. Все им не так, все делается не так. Антон подумал, что существует очень простая формула определения интеллектуального человека буквально за пять минут любого разговора. Если за это время человек хоть раз скажет слово «наверное», то это в самом деле умный, думающий человек. Потому что только интеллектуал может сомневаться, постоянно искать ответы на вопросы, ощущать неудовлетворенность интеллектуальную, а не физическую. Уже за одно это оброненное слово человека можно уважать.
Вспомнилось местечко из когда-то прочитанной книги. Это было давно, когда Антон еще читал художественную литературу, абстрактно смотрел на мир. Помнится, там один герой спросил другого, каких людей тот не любит. И он ответил, что тех, кто не задает вопросов. Глубокая мысль, между прочим. И, между прочим, надо что-то предпринимать с данными на пострадавших. Ведь гласность, свидетельские показания – единственное его оружие.
Трое патрульных полицейских вывернули из-за угла и неторопливо двинулись в сторону поликлиники. Антон выругался про себя. Опять он поддался эмоциям и потерял контроль. Его ищут, о нем все время напоминают на разводах и планерках. Эти трое вполне могут задержать его, как подходящего под словесное описание. Бежать – значит привлечь внимание, назад в поликлинику – они могут зайти следом.
Он засунул руки в карманы и неторопливой походкой свернул за угол здания. До проезжей части дороги было всего ничего. Ширина тротуара да три метра газона. Это расстояние Антон преодолел за пару секунд с вытянутой рукой. Надеяться на везение нельзя, но как приятно, когда тебе везет! Первая же «Жигули»-«шестерка» с готовностью вильнула и остановилась.
– Мужик, на вокзал!
– Пятьсот…
Антон прыгнул на сиденье и, пока водитель трогался с места, умудрился посмотреть в боковое зеркало заднего вида. Полицейских видно не было. Минута, вторая… Вот они и появились, оглядываются по сторонам. Значит, он их заинтересовал, только они не спешили нагнать его и проверить документы. Ну вот свою лень теперь и вините!
– Е… – Антон раздосадованно хлопнул себя по лбу ладонью, когда они проехали буквально квартал и свернули на другую улицу. – Я же паспорт забыл! Вот дурья башка! Стой, мужик!
Водитель послушно остановился, и Антон, сбросив ремень безопасности, мгновенно вылез из кабины, бросив на ходу:
– Извини, мужик, не случилось тебе заработать. В другой раз. – И, быстрым шагом направляясь к жилым домам, свернул в ближайший двор.
Ехать на «частнике» в его планы не входило с самого начала. Во-первых, патруль мог не увидеть номера машины, но марку и цвет передать по рации. Теоретически их на этой «шестерке» могли задержать через пару минут на любом перекрестке. Да и с водителем он не хотел разборок, потому что денег у него в нужном количестве не было, чтобы рассчитаться за поездку.
Но убираться из этого района следовало в любом случае. Патрульные могли сообщить о том, что видели похожего по описанию возле поликлиники. Быстрым шагом Антон прошел двор, вышел на соседнюю улицу и, к большому своему удовольствию, увидел маршрутное такси. Желтая «Газель» с номером маршрута остановилась. Антон запрыгнул внутрь и стал прикидывать, куда этот маршрут его вывезет. Ему повезло, потому что «Газель» направлялась в пригород к дачному поселку. Его это очень даже устраивало.
И только когда убедился, что за все время поездки никаких подозрительных машин в поле зрения не показывалось, он спокойно вышел на конечной остановке. Теперь надо было все осмыслить. Ясно, что вариант с доктором из травмпункта ничего не дал. Ладно, зайдем с другой стороны. Можно даже забраться ночью в регистратуру и спокойно переписать данные. Но каков доктор-то!
Мысли опять вернулись к последнему разговору, и неприятный осадок от него никак не хотел исчезать. Антон пытался самыми разными способами убедить себя, что это он боец, что это его выбор, его борьба. Что простой люд совершенно не обязан… Черт, обязан! Не прозябать же мы пришли в этот мир, не коровы же мы, смысл жизни которых сводится к тому, чтобы потолстеть на тучных полях да помереть под ножом мясника в положенное время.
Мы – люди, думал Антон, мы в ответе за тот мир, в котором живем. Пусть философы упражняются друг перед другом в оригинальности подходов, пусть утверждают, что в мире должно быть равновесие, что борьба добра и зла заложена в самой сути природы. Пусть, и это лишний повод, чтобы бороться со злом. Если не бороться, то равновесие нарушится, миром завладеет зло. Это же так просто понять, ведь яснее ясного, что нейтральной позиции не может быть в природе по сути, не предусмотрена она ею. Либо ты за добро, либо за зло!
Антон шел по проселку через лес, потом вышел на опушку. Дорога впереди вилась по полю, на котором давно уже никто ничего не сеял. Бескрайнее поле, вон слева деревенька жмется дворами вокруг пруда, вылезая на косогор. Вон почерневшие и покосившиеся кресты кладбища. Погост! Антону вдруг захотелось сесть и посидеть некоторое время. Он нашел на опушке поваленное дерево, уселся на него, свесив ноги, и облокотился спиной о другое дерево.
Природа, родные леса и поля. Знакомые с детства слова, которые в детстве ничего не значили. Просто слова, которым тебя учили взрослые. А ведь… Антон посмотрел еще раз на проселочную дорогу, на поле, на березки, свесившие свои ветки на опушке леса, на деревеньку, в которой, наверное, уже остались одни старики. Потому и погост такой почерневший и покосившийся. Давно, видимо, никого не хоронили. Кстати, и погост тоже! Там лежат предки, не важно чьи, просто те, кто жил здесь раньше.
И Антон почувствовал, что с ним произошло какое-то изменение. Что-то сменилось внутри: то ли вектор, то ли полюса, то ли он поднялся на ступеньку выше и посмотрел на окружающий мир с другой точки. Ведь вот оно… Родина! Мы всегда произносили это слово, а в голове представляли место, где живем. А ведь это понятие гораздо шире. Родина – это не твоя удобненькая, комфортабельная квартирка с холодильником, плитой, сплитсистемой «Самсунг» и стиральной машиной. Не телевизор, в который ты пялишься каждый вечер, и не унитаз, на котором ты просматриваешь газету каждое утро. Это мир, это люди, это среда обитания. Воздух, который ты с удовольствием вдыхаешь, солнце, которому ты радуешься, вот эта проселочная дорога, тоскливая, как степной ветер. И, опять же, люди. Миллионы людей, кого ты называешь земляками. Землячок – от слова «земля», которая тебя родила, по которой ты с детства ходишь, места, к которым привык. Еще и могила мамы…
Нет, не прав этот врач из травмпункта. Свой мир, твой мир, наш общий мир… И какого хрена в нем завелась какая-то гадость, которая считает себя вправе гадить, делать другим больно? Да любой организм всегда отторгает инородное тело, инфекцию, борется с ней. Я вам покажу, как надо бороться, как надо с ними воевать!
Сергей Викентьевич уехал в Сарапинск, районный отдел здравоохранения с каким-то отчетом. В городе он собирался задержаться до утра, потому что у них там какая-то встреча намечалась, то ли выпускников, то ли еще кого. Антон сидел с Антониной на кухне и пытался думать о своих делах. Женщина, наоборот, казалось, упорно решила сегодняшний вечер посвятить сексуальным утехам. Это чувствовалось во всем, в походке, в движениях, взглядах, интонациях голоса. Только что, как кошка, не ластилась.
Антон был не особенно против этого, понимая, что никакого будущего у их отношений нет. И Тоня это понимала. Смущало Антона то, что он начинал к ней привыкать. Умом понимал, что это связано с близостью, обладанием ее телом. Наверное, расставаться будет тяжело.
А еще Антон думал о Быкове. Как там Алексей Алексеевич пережил его неожиданную пропажу в тот злополучный вечер? Наверное, всех на ноги поднял. Сколько времени он ничего не знал о своем сотруднике? Да, три дня. Это потом Антон разыскал интернет-кафе и на последние двадцать рублей купил себе возможность посидеть за компьютером. Тогда-то он и отправил Быкову на его электронную почту письмо, сообщив, что жив и здоров. А вот о делах, которые заставляют его не возвращаться и из-за которых он скрывает свое местопребывание, он рассказывать шефу пока не стал, ограничился тем, что сообщил о следе, ведущем к массовым преступлениям, и что помощь Быкова ему понадобится в самый ближайший момент.
Можно было бы и подробнее написать, но кто знает, вдруг Быков сорвется и полетит сюда, вдруг строго прикажет возвращаться и не лезть? Вдруг модератор прочтет электронное письмо, или оно станет другим способом доступно местной полиции? Нет уж, если не знаешь, насколько рискуешь, то не рискуй совсем. И Антон не написал, где он и чем занимается. То, что ему влетит от начальника, он не сомневался, но бросить начатого не мог.
Телефонный звонок заставил Антонину вздрогнуть. Она взяла со стола свой мобильник, и лицо ее потеплело, когда высветился номер ее отца.
– Да, папа.
– Тоня, Антон там? – Его напряженный голос напугал женщину. – Дай ему трубку.
– Папа, а что случилось?
– Дай ему трубку! – отрезал Сергей Викентьевич. Дочь давненько не слышала от него таких жестких интонаций.
– Антон! – Чувствовалось, что старик прикрывает трубку ладонью. Фоном слышна была музыка и громкие голоса. – Антон, беда случилась! Помнишь, ты ходил на станцию «Скорой помощи»? Ну, к Нине-диспетчеру?
– Помню, помню! Что стряслось, Сергей Викентьевич?
– Нина со своей подругой поделилась, а у той сын… В общем, у них в компании подобное дело было. Ну, с полицией. Парня там одного забирали и… ну, ты понимаешь. Вот он и загорелся. Короче, Антон, парнишка перефотографировал несколько страниц журнала вызовов с данными пострадавших в отделах полиции.
– Здорово! – обрадовался Антон. – Спасибо вам, Сергей Викентьевич.
– На душе у меня неспокойно, Антон. Беду чувствую, что ли. Ты бы приехал, забрал бы… как это называется… карту памяти, что ли, из фотоаппарата.
– Говорите адрес, сейчас я что-нибудь придумаю.
– Земляничная, четырнадцать. Это возле старого Ремзавода, там коттеджи, между Садовой и Металлистов. Дом увидишь, у него крыша свежевыкрашенная. Да и шумно тут, столы на улицу вытащили, музыка играет.
Антон вернул Антонине трубку и бросился в свою комнату одеваться. Она тихо вошла следом, остановилась, прислонившись к косяку, и поджала губы. Почему же с ними всегда так сложно? Антон никогда этого не мог понять. Ведь все же люди, все сделаны из «одного теста», а понимание важности и неважности такое разное. Почему женщинам всегда нужно объяснять, доказывать… Хотя они нам тоже объясняют и доказывают свое. А когда до нас не доходит, просто делают то, что собирались, независимо от того, поняли мы или нет, согласны мы или нет.
– Это важно, Тоня, – сказал Антон, накидывая куртку и подходя к ней. – Я должен ехать.
– И до утра это, конечно, потерпеть не может? – спокойно, но с легким сарказмом спросила Антонина. – Дом сгорит, поезд уйдет?
Антон попытался не нахмуриться и не начать играть желваками на скулах. Он мысленно посчитал до десяти, выдохнул, взяв ее за плечи, поцеловал в лоб нейтральным поцелуем и, выскочив на веранду, бросил:
– Это моя работа, Тоня.
Теперь надо думать о деле. Как, к примеру, добраться в город? Ноги уже сами несли Антона к дому Леонтьева. Хорошо, дома! Вон и «уазик» его служебный стоит. Лишь бы не сломан был!
Машина оказалась не сломана, и участковый действительно был дома. Объяснять много не пришлось, и через пятнадцать минут они уже ехали в сторону Сарапинска. Только Леонтьев все время хмурился и раздраженно молчал.
– Вы чего, Петр Васильевич? – подозрительно спросил Антон. – Я вам планы какие-то на вечер поломал?
– Да нет! Какие там планы? – проворчал капитан и на некоторое время замолчал. Потом неожиданно добавил уже с нескрываемым раздражением: – Помощники эти… внештатные. Сами по лезвию бритвы ходим, а ты еще дилетанта привлек. А если кто-то еще знает, если «капнул» кто-нибудь? Мы же и глазом моргнуть не успеем, как сами загремим в камеру.
– Боитесь?
– Боюсь! – вдруг сорвался на крик участковый. – Боюсь и дела не сделать, и жизнь себе поломать. Бездарно все прошляпить я боюсь. Подобные дела так не делаются. Нужен план, нужны свои люди. А это – время, подготовка, обдумывание. А у тебя все легко и просто: шмыг, прыг и в дамках! Тут подсуетился, там пошептался, и половина города знает.
– А может, это и хорошо, что половина города знает! – задорно выпалил Антон, которого одолела веселая злость. – Половина города знает, половина города воспряла духом, половина города на нашей стороне. Если такая масса народа будет у нас за спиной, то чего же бояться? Бояться надо, когда никто ничего не знает, когда мы можем исчезнуть, и никто ничего не заподозрит. Нет их и не было! Мне вообще порой кажется, что надо выходить на улицу с плакатами, создавать какой-нибудь официальный комитет жертв произвола, телевидение приглашать. А мы мышиную возню устроили.
Леонтьев буркнул что-то невнятное и замолчал. Антон покосился на капитана. Жалко его: вроде здоровый крепкий мужик, а в этой ситуации начал как-то буксовать. Ни вперед, ни назад. Хотя одно уже хорошо, что не назад.
Нужную улицу они нашли быстро. Все-таки Леонтьев город знал хорошо. Но подъезжать к самому дому Антон ему запретил.
– Вы лучше вон туда, – показал он пальцем на закрытое уличное кафе, – за стенку задом сдайте и фары потушите. И с улицы вас будет не видно, и выехать в случае чего можно быстро. Только… удирать на вашей машине, если приспичит, я не буду. Получится, что и сам спалился, и вас спалю. Вы уж сами по ситуации ориентируйтесь, Петр Васильевич. Будет шум и стрельба, значит, выждите и уезжайте. И живите дальше, как совесть подскажет.
– Ладно, иди и не каркай, – огрызнулся капитан.
Антон неторопливо направился к Земляничной улице. Это было очень здорово, что на всей улице было только два фонаря, и те в самом конце. Улица скорее походила на переулок – так она была узка. Пожалуй, две машины не разъедутся. И освещена она лишь светом из окон домов. А это значит, что видно максимум куда ногу поставить.
Нужный дом, судя по номерам, будет четвертый на правой стороне. Двор был освещен, и музыка была уже слышна. Антон прислушался к ней и чуть не пропустил звук автомобильного мотора. Машина приближалась сзади, и деваться Антону было некуда, если не считать низкого, заросшего вьюном забора справа от себя. Только бы не собака! И он совершил, как делал это когда-то в школе, в спортзале, – прыжок в высоту стилем «ножницы», надеясь, что во дворе с такими низкими заборами собак не держат. Обязательно убежит.
Приземлился Антон на обе ноги и, не услышав злобного лая и звона собачьей цепи, притих под самым забором на корточках. Меньше чем через минуту по улице проехала машина с включенным ближним светом. Вот она остановилась, и водитель заглушил мотор. Кажется, как раз возле четырнадцатого дома! Это называется – опоздали! То-то интуиция старого фельдшера не подвела, не зря ведь беспокоился.
Антон приподнялся над забором, высунул голову, посмотрел налево, потом направо. Слева ничего и никого. Тихо. Справа машина с габаритными огнями стоит посреди улицы, а трое в «гражданке» подходят к калитке. Музыку убавили, но разгоряченные алкоголем гости пока не угомонились, не поняли, что происходит.
И опять шальная мысль. Антон привык, что первая же идея – самая лучшая, по крайней мере в его голове. Срабатывает на автомате оценка ситуации, и мгновенно предлагается решение. Если рассудочная деятельность этот вариант не принимает, тогда начинается осмысление и выработка других вариантов, но это уже потеря времени.
В данном случае мозг сработал у Антона быстро и правильно. Полицейские по сторонам уже осмотрелись, когда вылезали из машины, сейчас они заняты объяснениями с пьяными гостями. И это дело не простое. Гости полагают, что к ним полицию вызвали соседи, потому что они тут слишком шумно празднуют встречу. Они сейчас будут полчаса объяснять, что празднуют совсем не шумно, и тащить приехавших за стол. А тем свое дело сделать надо. Нет, не до улицы им сейчас!
Антон опять одним прыжком перемахнул через забор и быстро побежал вдоль него, пригибаясь и прижимаясь боком. Когда до машины оставалось всего метра три, он приподнялся и посмотрел во двор. Один полицейский остался стоять возле калитки и курил. Двое во дворе кого-то опрашивали, остальных осаживали и отмахивались от наиболее назойливых.
Короткий бросок, и Антон уже за машиной. Теперь он рассмотрел, что это был тот самый «Фольксваген», на котором недавно ночью подъезжали и искали потерпевшего его старые знакомые из ОП «Северный».
Одним взглядом он охватил обстановку во дворе частного дома. Две лампочки на проводе над составленными в одну линию столами. Лавки, стулья, доски на стульях, чтобы всем места хватило. И публика соответствующая, специфическая, если так можно сказать. Видно, что интеллигенция, медики. Хотя насчет медиков Антон подзагнул, но в целом публика, конечно, была интеллигентная. Большая часть ровесники Сергея Викентьевича, но есть женщины и помоложе. Есть совсем девочки и трое парней. Студенты-медики, чьи-то дети или внуки?
Самое сложное было в этой ситуации – применить экспромт и как-то помочь тому или тем, за кем приехали оперативники. Если цель их приезда, конечно, здесь. И место незнакомое, и люди незнакомые, кроме Сергея Викентьевича. Антон очень осторожно нажал ручку и приоткрыл дверцу машины. Так, теперь дальше! Где-то тут под рулем крышка, закрывающая блок предохранителей. Вот, кажется, она. А где сами предохранители? Один, второй, третий… Черт, не видно ничего… Кажется, все. Интересно, а они заметили, что у них габариты погасли? Нет, не видят.
Крышку и сами предохранители Антон отбросил в сторону, в траву и… Вот так! Кажется, они приехали не случайно. Это тот самый парень, насчет которого звонил фельдшер, а это, надо понимать, его мать.
Один из оперативников держал за руку высокого худого паренька лет восемнадцати, который не делал попыток вырваться, а лишь стоял, опустив голову. Зато какая-то женщина вела себя очень активно, возмущалась и все хотела вырвать руку паренька из руки полицейского. Двое оперов, пытаясь помешать, что-то ей доказывали или даже угрожали. Участники вечеринки столпились вокруг и гудели, как потревоженный улей. Антон подумал, что полицейским лучше убираться отсюда поскорее, пока алкоголь не затмил гражданам разум.
Собственно, нужно было что-то предпринимать, это он понимал. Парня возьмут в отдел, отберут «фотик» и карту памяти из него, а самого отмутузят. Это в лучшем случае, потому что эти вурдалаки могут захотеть и отомстить, заставить подписаться паренька под какое-то преступление. С них станется!
Тот самый оперативник, которому Антон в прошлый раз в кабинете сломал ребро, вел задержанного через двор к машине. Двое других вяло переругивались с людьми и пытались идти следом, сдерживая толпу. Антон понял, что у него появился хороший шанс, если диспозиция не изменится. Лишь бы народ свое возмущение не ослабил, потому что этих двоих они здорово отвлекают.
Оперативник буквально выволок паренька на улицу и тут только заметил, что фонари у машины погашены. Короткое замешательство, когда любой человек машинально сунет руку в карман за ключами или просто двинет рукой в этом направлении. На какой-то миг удивление будет доминантой у него в мозгу, и рука полицейского, державшая руку задержанного, неизбежно ослабнет. Антон ждал этого мига, выглядывая через стекло противоположной стороны машины. Потом неслышно скользнул вдоль кузова, обогнул багажник и вырос как из-под земли перед оперативником.
Замешательство, удивление и чуть-чуть страха промелькнули на его лице, но следить за мимикой Антону было некогда. У него был только один шанс, одна секунда. Короткий апперкот, и зубы оперативника лязгнули, а голова дернулась назад. Антон вложил в этот удар всю силу, все мастерство. Закончиться он должен был как минимум глубоким нокдауном, а лучше – нокаутом.
Задержанный парень уставился на Антона и отшатнулся назад. Его рука была свободна, а во дворе дома, кажется, кроме пары-тройки человек, вообще никто ничего не понял.
– Быстро за мной! – прямо в лицо парню рыкнул Антон. – Спасаемся, прибьют они тебя за снимки с журнала!
К счастью, паренек соображал быстро. Стоило Антону бросить ему эту фразу и толкнуть его рукой, как паренек послушно рванул с места и помчался вслед за Антоном по улице. Сзади наконец-то заорали угрожающими голосами и затопали ногами. Хлопнула дверца машины, но луч света по полутемной улице не разлился. Хорошо, значит, один на попытку включить фары потерял пару секунд.
По звуку шагов за спиной Антон определил расстояние до преследователей – метров пять-шесть.
– Впереди переулок… их задержу… – выпалил он. – За кафешкой на улице машина… там мужик, дядя Петя… ждешь меня с ним… Давай!
Он толкнул парня влево, а сам нырнул в темноту еще более узкого переулка. Теперь вниз, к забору, на землю. Пусть они видят темную фигуру и слышат топот. Хрен они, сгоряча и в темноте, сразу поймут, что убегает только один. А если и сообразят, то через пару секунд. Антон полагал, что этих секунд ему будет достаточно.
– Где они? – заорали сверху, и прямо перед Антоном возникла фигура разъяренного оперативника. – Убью, паскуды!
– Не стреляй, ты что! – запыхавшимся голосом крикнул второй, который в переулке еще не появился.
Антон сидел на корточках возле забора, и ноги преследователя находились в каких-то тридцати сантиметрах от его ног. Удержаться от соблазна было очень сложно. И Антон не удержался. Когда оперативник рванул опять набирать скорость, он ударил его ногой на уровне щиколоток. Удар был настолько сильным и неожиданным, что оперативник взвизгнул на выдохе, взмахнул руками и грохнулся плашмя на землю. Антону показалось, что из руки падающего человека вылетело что-то не очень большое и черное. Не пистолет ли?
Думать об этом было некогда. Прямо из положения на корточках он прыгнул и приземлился оперативнику на спину. Короткий удар в затылок, от которого полицейский клюнул носом землю, отправил того в бессознательное состояние. Второй выскочил из-за поворота и чуть было не наступил на груду шевелящихся тел. Он отпрянул, вглядываясь в темноту и пытаясь понять, а не схватил ли его напарник паренька.
Антон возник перед ним со зловещей улыбкой. Прежде чем оперативник успел испугаться, короткий удар в солнечное сплетение согнул его пополам, заставив выдохнуть весь воздух из легких. Удар ногой в подбородок, лязг челюсти, и второй оперативник рухнул без сознания на землю. Достаточно, хотя Антон с удовольствием бы и отыгрался на мерзавцах. Сплюнув, он побежал в сторону кафе, где его ждал Леонтьев.
Через час они сидели в «уазике» участкового в лесополосе и слушали рассказ всхлипывающей женщины. Мария Ивановна, мать паренька, которого звали Егор, рассказывала историю своего сына и его дружка и тискала мокрый носовой платок. Было понятно, что наболело у нее, хотелось выговориться. Тем более перед людьми, которые намерены помочь и привлечь к ответу этих зверей в человеческом обличье.
– Я медик, – говорила Мария Ивановна, – но не психиатр. Но все равно я вам скажу, что там, в этом «Северном», собралась команда невменяемых садистов. Это же, это же… это в голове не укладывается, как молодые парни могли до такого додуматься. Какие матери их рожали, в каких школах они учились, где они набрались этого? Или это их начальство там такому учит?
– Нет, Мария Ивановна, – тихо ответил Антон, – этому не учат, это изнутри лезет. Как вонь изо рта!
– Вон Егорка с ребятами рассказывали, – продолжала женщина, потрепав по голове сына, сидевшего с низко опущенной головой. – Двенадцатого перевозили Мишу в СИЗО. Они видели, как он переодевался. У него синяки по всему телу, нос разбит. Это все зафиксировано, в бумагах, наверное, все осталось. Только никто там не подписался, что это все Миша получил в отделе полиции. Сейчас он в СИЗО сидит, следователь с ним работает. И по всему видно, что будут его подводить под вину в том ограблении. Это же нелепость какая! То есть они сидели в кафе с девочками, мороженое ели (официанты подтвердили, что никакого алкоголя не было), Миша якобы вышел, ограбил женщину, ударил ее палкой по руке и снова вернулся в кафе.
– Там свидетелей половина кафе была, – пробурчал Егор, – что Мишка да и никто из нас не выходили на улицу.
– Вы, товарищи офицеры, простите меня за такие подробности, но я вам как врач и как мать рассказываю, – тараторила женщина. – Вы только представьте себе! Они привозят его к себе в отдел, заводят в кабинет, снимают с него штаны… И это все грубо, с насилием! Эти садисты, фашисты, простите, на член мальчику наматывают проволоку, другую на палец и грозят проволоку воткнуть в электрическую розетку. Это они так требовали рассказать, как все было. Как он якобы женщину грабил. Это же нормальному человеку даже стыдно рассказывать, что с ним такое делали.
Женщина наконец сорвалась и расплакалась. Сын начал ее тихонько успокаивать, и было видно, как у него самого сильно дрожат руки.
– Я разговаривала с родственником того, кто непосредственно показывает на Михаила, ну, что это он якобы грабил. А он говорит, что его били восемь дней и сказали: «Или ты скажешь так, как мы тебе велим, или мы сделаем тебя самого виноватым».
– Назвать этого человека сможете, Мария Ивановна?
– Смогу, конечно, смогу. И я даже уверена, что, когда начнется следствие, когда все это вскроется, они сразу же напишут встречное заявление, сознаются во всем. И про Мишу правду скажут.
– Они и сейчас пытались… – тихо вставил Егор.
– Мишины родственники ведь куда только не писали, – продолжала женщина. – И в областное УВД, и в Следственный комитет. А потом следователь вызывает, показывает все их заявления и кричит на них же. Зачем, мол, на меня пишете? Хотите, чтобы еще хуже было? Будет! Даже, говорит, и не вздумайте больше писать. Вот и все! Это замкнутый круг какой-то! Там человек, молоденький паренек, просто так сидит. Они дело состряпают, все улики подтасуют, подложат свидетельские показания, и готово! А жизнь покалеченную кто ему вернет? Ему ведь в колонию придется идти, к уголовникам! А за что? – Она высморкалась и затравленным голосом закончила: – Вот так живешь, живешь, никому не мешаешь. А потом приходят к тебе и забирают. И нет человека. И жизни нет. Я думала, это все в тридцать седьмом году осталось…
– Ладно, Мария Ивановна, – уверенным тоном вывел всех из состояния угрюмой прострации Антон, – давайте теперь о вас. Егора надо пока спрятать, это ясно. За снимки спасибо, но делать этого ни с кем из взрослых не следовало. Но раз сделал, и все обошлось, то спасибо.
– Обоих их надо увозить и прятать до поры до времени, – посоветовал Леонтьев.
– Я никуда не поеду! – вдруг грозно заявила женщина. – Они не посмеют меня тронуть! А если и посмеют, то я ничего им не скажу, я за своего сыночка… Я мать!
– Хорошо, – скрепя сердце согласился Антон. – Так, конечно, будет лучше. Меньше подозрений. И легенда у нас хорошая. Его увели сегодня вечером с вашей вечеринки, а что потом, вы не знаете. Куда они его дели, кто там на них напал или не напал, вам неизвестно. Стойте на своем, что они его у вас увели, и пусть отвечают. Это решили. Теперь скажите мне: а среди следователей нормальных людей нет? Может, вы слышали о ком-то или сами сталкивались с таким? Я имею в виду такого, кто не связан с фальсификацией или кого заставляют, а он не хочет этого делать. Есть такие?
Антону пришлось долго уговаривать Леонтьева, прежде чем тот согласился начать разговор со следователем Казанцевым. Кто-то под нормальным обыденным предлогом должен был выманить следователя из кабинета, разговор начистоту должен проходить вне его рабочего кабинета и желательно на чистом воздухе.
Когда Леонтьев в гражданской одежде, чтобы не светить свою принадлежность к полиции, вышел вместе с худощавым капитаном, Антон облегченно вздохнул. Реакция следователя могла быть совершенно непредсказуемой. Капитана Казанцева некоторые источники характеризовали как недовольного порядками в полиции, Следственном комитете и прокуратуре. Якобы он всегда высказывал свое неудовольствие подтасовками, покрываемыми нарушениями, откровенным взяточничеством.
Это могло быть и маской вольнодумца. Вот с какого бодуна он сейчас поперся на улицу с неизвестным ему человеком, который хочет с ним о чем-то поговорить? Может, как раз надеется на взятку по одному из его дел? Или все-таки интуитивно верит в добро и хочет быть на его стороне? Так Леонтьев ему ничего такого в кабинете и не стал бы говорить, все это должен сказать Антон на улице. Вопросов было много.
К удивлению Антона, Леонтьев оказался хитрее, чем он ожидал. Он выманил следователя самым прозаическим способом. Участковый просто услышал, что Казанцеву куда-то надо далеко, на другой край города, а служебной машины во дворе не оказалось. Вот он под видом своего человека, который зашел в Следственный комитет, и вызвался его подбросить до места, потому что сам туда едет. Ничего подозрительного.
И только потом на улице они сказали следователю, что хотят с ним поговорить по одному из дел. Казанцев не удивился, не испугался. Он даже как-то с пониманием кивнул головой и предложил сесть на лавку. Только высказал беспокойство, что его никто никуда не подвезет, потому что понял, что его выманили из здания ради беседы. Леонтьев заверил, что обязательно отвезет, и разговор начался.
То, что Леонтьев местный полицейский, следователь поверил, потому что в здание Следственного комитета он без удостоверения не попал бы. И в то, что Антон лейтенант полиции из Екатеринбурга, он тоже поверил сразу. И разговор пошел у них нормальный, сразу о нарушениях, безобразиях, правда, без фамилий. Но Казанцев пообещал, что если из областного центра приедут, он показания даст сразу. Заело его все это до предела.
– Я знаю статистику, – кивнул следователь, – приходилось смотреть. Так вот, по статистике МВД, в год на полицейских поступает различных жалоб по стране около ста тысяч. А судя по официальным материалам проверок, я понимаю, что расследуется процентов пять. Тех, по которым возбуждаются дела и выносятся карательные решения, – единицы, а по остальным – отказные материалы.
– А здесь, – спросил Антон, – в Сарапинске?
– Да то же самое, – махнул рукой Казанцев. – Заявлений море, я имею в виду на действия полицейских, полученные повреждения, пытки. И сотни людей ходят по городу с уведомлениями об отказе в возбуждении уголовного дела со смехотворной мотивацией. Получается, граждане у нас приходят в полицию, где сами себя бьют, калечат, у них именно там просыпаются суицидальные наклонности. Невооруженным глазом видно, что парня там били.
– И следователи это знают, понимают, но все равно отказывают?
– Он же юрист, – пожал плечами Казанцев, – он, естественно, понимает, что своим отказом в возбуждении уголовного дела сам совершает преступление. Но найдите хотя бы один случай, когда следователя привлекли по статье 285 – «Злоупотребление должностными полномочиями». Нет такой практики!
– Но почему все-таки отказывают? Берут взятки, их заставляет начальство? Подкуплены мировым империализмом?
– Что, простите?
– Это я так, – поморщился Антон, – злая ирония.
– А-а! Понимаю, – усмехнулся Казанцев. – Как это еще мы не дожили до русского бунта – жестокого и беспощадного. Так, кажется, классики писали? Тут все просто, тут не надо искать глубоких корней, потому что все заложено в системе, все лежит на поверхности. Смотрите, следователи работают с операми из территориальных отделов, они раскрывают обычные уголовные дела. Это еще та работа, потому что дел на каждом следователе столько, что за день не перечитать содержимого папок. И у оперов столько же. А без оперов раскрывать, расследовать невозможно. Следователь сам не может лазить по притонам, у него нет агентуры, доверенных лиц, у него нет своих архивов с фотографиями, с приметами, много чего нет у следователя. Следователь – это бумажный человек, юридический, процессуальный. Он сидит, думает, дает оперативникам задания, а те приносят данные, зачастую доказательства. Самому следователю склонить подследственного в разговоре к признанию удается редко.
– А признание не является прямым доказательством, – поддакнул Антон.
– Конечно. Нужны улики, прямые, а не косвенные. А их добывают оперативники. И когда поступает жалоба на того же опера, получается ни много ни мало конфликт интересов. Это же надо понять, а понять трудно, если ты в этой кухне варился. Вы вот представьте, что работаете в типичном бандитском районе. На весь район два следователя, и все проходит через них. Все! А это еще тот объем работы. И представьте, что опера погуляли, немного перебрали и побили несовершеннолетнего по пьянке. Сильно побили – сломали руку. А следователи с ними работают. У них нет дружеских отношений, они не пьют вместе – это профессиональная совместная деятельность. И практически любой следователь, и я, и вы на его месте, насколько бы ни осознавали, что все обоснованно, но расследовать это не смогли бы.
– И? – с сомнением спросил Антон.
– Обычно должно быть так. Следователь идет к своему начальнику, идет к прокурору и заявляет самоотвод. Дело передают в другой район, там расследуют, передают в суд, суд дает срок. А на деле следователь обычно просто пишет отказ. Понимаете, не потому, что этот или тот опер плохие, а потому, что это система, в которой все постепенно выстраивается так и сводится к этому.
– Получается, что существуют какие-то вневедомственные симпатии, – хмыкнул Антон.
– При чем тут симпатии? – поморщился Казанцев. – Да, следователи и оперативники из полиции носят разную форму, но они друг другу почти родные, потому что делают бок о бок одну работу, работают на одну цель. Для следователей свои опера гораздо ближе, чем начальство Следственного комитета. Я был в Уфе на повышении квалификации по линии Следственного комитета и поговорил на досуге с ребятами. Так вот, сотрудники Управления собственной безопасности рассказывали, что на две трети материалов, которые они направляют в прокуратуру, выносятся отказы. Понимаете, даже само МВД готово от этих людей отказаться, а следователи их отмазывают. Это о чем-нибудь, а говорит.
– Система?
– Конечно! Вы служите в областном центре, да еще в аппарате областного УВД. У вас там, наверное, все несколько иначе. А здесь? Какой единственный критерий при приеме на работу в полицию? Претендент должен отслужить в армии. Больше ничего не спрашивают.
– Позвольте! – возмутился Антон. – А здоровье, а медкомиссия? В том числе и психиатр! Хотя вы правы: кандидат просто справку приносит, что на учете не стоит. А как у него с головой на самом деле, выясняется потом.
– Вот-вот. В полицию в районах сейчас идут те, кто больше ничего не может. В деревне работы нет, да и не хотят они работать. Идут, где власть. Когда у меня отец ментом работал, люди их вообще не боялись…
– Ваш отец был ментом?
– Был. Еще в начале девяностых. Советские кадры были и совсем другая милиция. Представляете, по любому вопросу люди спокойно обращались. Даже по вопросам, далеким от уголовных преступлений или правопорядка. Просто верили в защиту, в помощь, уважали.
– И вы по следам отца пошли в полицию?
– Нет, я начинал в прокуратуре работать, а потом быстро ушел.
– Почему?
– Как бы это вам сказать? Потому что, в общем, это абсолютно бессмысленный орган. Во главу угла ставится только отчетность, только она волнует, только она всюду фигурирует. Это контора, которая создана ради отчетности! Бред, конечно, но выглядит именно так. «Эффективность, стабильность, раскрываемость!» Чтобы такое-то количество дел было раскрыто, не меньше, чем в прошлом году, чтобы не было прекращенных. Поэтому в большинстве случаев определенного типа дела и не возбуждают. Чтобы не прекращать. С каким обвинением дело в суд направили, с таким и должно идти. Не дай бог, переквалифицируют на менее тяжкое. А уж если оправдают, то получишь ты от начальства неприятностей по полной программе!
– Значит, вот в такой каше вы тут и варитесь, – задумчиво проговорил Антон. – Есть мир высокого вдохновения и прекрасных чувств, а есть… Скажите, вы слышали Лару Фабиан?
– Не понял? – уставился на Антона следователь.
– Нет, ничего… многие не понимают. Вот Тимати, Серегу, «городской романс» уголовной тематики понимают, а Мирей Матье, Лару Фабиан даже не слышали. Грустно, если не сказать больше!
Полковник Рамазанов для допроса женщины занял кабинет начальника Сарапинского УВД. Собственно, начальник УВД не только не возражал, он вообще старался меньше появляться в Управлении, когда там находился Рамазанов. Всегда можно было придумать себе инспекции по районам, проверки несения службы участковыми, инспекторами ДПС. Да мало ли, хозяйство в районе большое.
Сейчас перед ним сидел не матерый уголовник, не «баклан» какой-нибудь, не алкаш, которого регулярно раз в месяц привозят из-за домашних дебошей. Перед ним сидела обычная женщина. Лет сорок пять или пятьдесят, интеллигентного вида. Терпеть не мог Рамазанов такой вот публики. Если с уголовной братией все понятно, если на тех можно орать, давить угрозами, шантажировать, просто говорить на одном, понятном обеим сторонам языке, то тут все сложнее. Тут сейчас начнутся капризы, поджимание губ, замечания и просьбы так с ней не разговаривать, не повышать на нее голоса, начнутся угрозы пожаловаться вышестоящему начальству. Тьфу!
А ведь вреда от этих как бы и не больше, чем от уголовников. Эти вот встревают, лезут везде со своим гражданским мнением. Полиция – учреждение специфическое, оно с грязью дело имеет. И нечего требовать, чтобы тут выражения подбирали и в политесах упражнялись. Кто велел ее сынку в эти дела лезть, кто заставил? Не хрен было соваться, а теперь вот изволь, разговаривай с ней вежливо.
– Так, гражданка Лугина, – с максимальной неприязнью проговорил полковник, покосившись на сидевшего сбоку на стуле капитана Василкова.
Начальник уголовного розыска как будто нутром чувствовал настроение полковника и смотрел на женщину чуть ли не с ненавистью.
– Значит, так, Лугина. Зачем ваш сын фотографировал содержимое журналов вызовов на станции «Скорой помощи»?
– Это что, преступление? – побледнев, спросила женщина. – С чего вы вообще взяли, что он что-то фотографировал?
– Ну-ка, хватит! – грохнув ладонью по столу, заорал полковник. – Каждая… будет тут мне нотации читать, жизни учить! Кто велел фотографировать?
– Не смейте на меня… орать. – К концу фразы голос у женщины сошел почти на шепот. – Объясните, в чем преступление моего сына.
– Ты что, дура? – прорычал Рамазанов в лицо Марии Ивановне. – Я тебе русским языком говорю, что твой ублюдочный сын снюхался с кем-то, фотографировал данные вызовов «Скорой» в отделы полиции. Кто-то через него пытается собрать данные, как плохие и такие-сякие полицейские хороших людей мучают, пытают!
– Не тыкайте мне. – Глаза женщины наполнились слезами, но она мужественно смотрела в лицо охамевшего полковника. – А то, что у вас людей пытают, об этом весь город знает. И хорошо, что кто-то взялся вывести вас на чистую воду.
– Вы даже не понимаете, – немного изменил тон Рамазанов, – не видите, какую несете чушь интеллигентскую…
– Это не ругательство, это слово всегда вызывало гордость…
– Да хватит вам! Гордость! Вы на минуту представьте, что у нас за работа, с кем нам приходится общаться, в какой мы грязи работаем. Останься тут интеллигентным! Те, кого мы задерживаем, хулиганы, грабители, убийцы, насильники – это они, что ли, порядочные граждане, которых тут пытают, обижают? Мы целоваться с ними должны? Да их убивать надо, землю от них очищать.
– Никто не говорит про убийц и насильников. Вас обвиняют в том, что вы пытаете невиновных…
– Не-ет! Не-ет тут невиновных! Не попадают в полицию невиновные! Ваш сынок играет на руку преступникам, кто хочет подорвать авторитет органов, грязью измазать. А нам работать надо, понимаете, работать!
– Где мой сын? – вдруг храбро потребовала ответа Мария Ивановна, вспомнив инструкции Антона. – Почему вы спрашиваете у меня, а не у него? Где Егор? Вы вчера его задержали и увезли.
– А вы не знаете? – расплылся полковник в ехидной улыбке. – Сбежал ваш Егор, избил трех полицейских и сбежал. Теперь, извините, он еще и по этой статье пойдет!
Рамазанов заходил то с одной стороны, то с другой. Он менял интонации, менял тактику, становился то снова хамом, то подсаживался к Марии Ивановне и пытался поговорить с ней по-свойски. Потом снова начинал орать, убеждать, обвинять. Женщина упорно и мужественно стояла на своем. Она пропускала мимо ушей поставленные и почти незавуалированные вопросы о том, кто и зачем велел ее сыну фотографировать данные вызовов «Скорой».
Потом он стал снова угрожать. И сыну, и ей самой. Говорил о том, что жалобы ничего не дадут, а им еще тут жить. И что она этот разговор еще запомнит, горючими слезами выплачет его, только поздно будет.
Затем велел отвести женщину в дежурную часть и посмотрел на капитана Василкова:
– Ну что скажешь?
– Да в подвал ее, к моим ребятам! Там быстро общий язык найдем…
– Ты… – Полковник аж поперхнулся от негодования и возмущения. Он постучал кулаком себя по лбу и выразительно посмотрел на начальника уголовного розыска. – Ты, Василков, думай немного головой! Не пацан, не шавка какая. Ты под какое дело ее подложишь, за какие уши притянешь? Лучше пацана ищи, его наизнанку выворачивай. Тем более у тебя теперь покушение на жизнь и здоровье работников полиции при исполнении ими своих служебных обязанностей. Тебе и карты в руки. Там можешь и второе нападение разыграть, и попытку к бегству, и все что хочешь. А за ней следи, за домом следи! Не пропусти, когда он объявится, за сменой белья забежит.
– Я поднял все родственные связи по справочной, друзей его, приятелей, одноклассников, с кем он дружил. Теперь…
– Теперь ты должен понять, кто это под тебя копает, кто войны захотел. Не этот ли Антон, или как там его зовут? Тебе не кажется, Александр Петрович, что у него подготовка какая-то специальная? Сколько раз его буквально к стене прижимали, а исчезал буквально из-под носа. Как привидение! Хоть кол осиновый вбивай в него!
– Осиновые колы вбивают в вампиров, – попытался пошутить и поправить полковника Василков.
– Ты мне его найди, вампира этого! – заорал полковник.
Андрей Литовченко в институт не поступил. Точнее, не стал поступать, потому что ушел прямо со второго экзамена. Объяснить этого не могла ни его мать, Зинаида Ивановна, ни преподаватели из экзаменационной комиссии. Могли, наверное, его друзья, его девушка Ирина, которые стали замечать, что после армии с Андреем иногда творится что-то странное. Мог объяснить и сам Андрей, но только он-то в последнее время никому ничего и не объяснял.
В этом и была его странность, которую он приобрел неизвестно где. Наверное, в армии. Был Андрей Литовченко общительным нормальным парнем, но вдруг иногда на него стало находить странное состояние, когда он неожиданно замыкался в себе, замолкал. Пытаться растормошить его в эти минуты было делом бесполезным. Он ни на кого не реагировал, потом вставал и уходил. Скоро приятели и Ирина привыкли, поняли, что Андрею иногда нужно побыть одному, отмолчаться, а потом у него все пройдет.
Сначала друзья, потом Зинаида Ивановна пытались добиться ответов от Ирины. Может, она знает, может, он ей рассказывал что-то, может, это что-то случилось с ним в армии? А оно именно там и случилось. Просто в разговорах никто из приятелей не замечал, на какие слова, фразы, спонтанно возникшие темы проявлялась эта странная реакция Андрея. Но проявлялась она не сразу. Он пытался бороться, брать себя в руки, но надолго его борьбы не хватало, и наваливалось оно – мучительное, давящее, изматывающее чувство. Никто, кроме Андрея, не знал, что в эти минуты он просто не мог разговаривать, смотреть на людей.
Это началось спустя полгода, как он попал в часть, в дивизионные склады. Для учета и движения запасов здесь уже несколько лет использовали компьютеры, и Андрея, как специалиста по цифровой технике, естественно, направили служить именно сюда. И, естественно, в какой-то момент, что называется, на нем «свет клином сошелся». Сначала начали подкатываться прапорщики с уговорами, где и что подправить, чтобы потерялись некоторые объемы продуктов питания, обмундирования, хозяйственного инвентаря. Много чего хранилось на складах такого, что имело реальную цену за пределами части и не менее реальный спрос.
Следом за ними на Андрея стали наседать его сослуживцы-солдаты. Сначала шуточками, подначками, потом разговорами по душам, пытаясь убедить, что он выгоды своей не видит. Потом пытались оказать давление, но бить боялись, знали о личном расположении к Андрею заместителя командира части. А позже выяснилось, что именно этот подполковник и был самым главным инициатором обработки солдата.
С ним у Андрея состоялся разговор, в котором тот пытался убедить его, склонить к участию в воровстве, потому что без Андрея сделать это было сложновато. И в процессе этого разговора как-то само собой вскрылся весь масштаб воровства со складов. Именно аргументы подполковника и навели Андрея на такие мысли и выводы. Это было шокирующее понимание, убийственная информация для парня, считавшего с самого детства, что армия – это защита государства, что военные – самые мужественные, самые сильные, что люди, облеченные властью, будь то генералы, полковники и майоры, будь то чиновники из местной администрации, из Москвы, – это всегда закон, справедливость. Может, виной было воспитание матери, которая растила его без отца, может, так мозги были у парня устроены. И крушение идеалов стало для Андрея страшным испытанием. Оно отразилось на его психике, потому что редкий человек спокойно переживет, убедившись, что белого цвета не существует в природе, что он таким только кажется, а на самом деле он угольно-черный или грязно-серый. Иногда тошнотворно-красный, с синюшным оттенком.
Всего за пару месяцев Андрей узнал о мире гораздо больше, чем за девятнадцать предыдущих лет. Окружающий мир вдруг распахнул перед ним свои объятия, и он увидел все его мерзкое, гнусное нутро в полной красе… Это был шок! Оказалось, что воровали все, что самые высокие чины, вплоть до генералов, были воры, что чиновники из районной и областной администрации, где располагалась часть, все приложили руку, все были причастны, и даже местную полицию использовали для этих же целей, чтобы прикрыть, придать видимость законности. Когда вслед за проверяющим из Москвы генералом выехали два «КамАЗа», доверху груженные материальными ценностями, Андрей лишился последних иллюзий. Да еще оказалось, что новенькие «КамАЗы» ушли в Москву как списанные.
Бить Андрея уже пробовали, и не раз. Кончилось тем, что он оказался в госпитале. Там избитый солдат хотел рассказать, кто и за что его избил сейчас и избивал долгое время, но кто-то из начальства сообразил, что от неугодного солдатика лучше избавиться, чем безрезультатно тратить на него столько времени, и его перевели в какое-то другое подразделение, где он света белого за забором больше не видел.
Оставшееся время службы прошло как тень. Потом Андрей уволился в запас, собрался поступить в институт. И все было бы хорошо, если бы он и здесь не столкнулся с теми же явлениями, что и в армии. Продажа результатов экзаменов, взяточничество. Доценты, профессора, люди, которые для него были чем-то недосягаемым, светлым, почти богами, оказались такими же ворами, проходимцами, как и обычные смертные. И он в какой-то момент, когда услышал, что соседу-абитуриенту не велено ставить двойку, встал и ушел прямо с экзамена. После этого у него и начались приступы молчания и замкнутости. Точнее, обострились. Нечто подобное началось еще в армии, но теперь это приобрело маниакальную форму, теперь он даже не мог себя контролировать.
А потом случилась беда другая. Как-то Андрей встретил Ирину у подъезда, и они пошли в кафе посидеть немного с приятелями, поесть мороженого. Ирина все время поглядывала на часы. Андрей отлучился ненадолго в туалет, а когда возвращался, то увидел, что в кафе возникла потасовка. Чуть позже он узнал, что какой-то тип хотел незаметно стащить сумочку у Ирины, и это ему удалось, хотя один из приятелей бросился за вором. Он увидел, как чужой парень схватил сумочку, и бросился следом, спасти сумочку не успел. Беда была в том, что в сумочке у Ирины находилась приличная сумма денег – пятьдесят тысяч рублей, которые она везла матери на работу для возврата долга. А еще там лежала коробочка с серьгами подруги. Серьги были дорогие и тянули тысяч на пять.
Когда у Ирины улеглась истерика и стенания по поводу того, что она не послушалась матери и пошла с такими деньгами в кафе с приятелями и что в одной сумочке у нее сегодня были и фактически чужие деньги, и чужие дорогие серьги, стали вызывать полицию. Только полицейские не посчитали ее поступок девичьей небрежностью. Они посчитали, что существует определенный злой умысел, что некто воспользовался ситуацией и привлек тайных дружков для кражи. И этот некто, естественно, Андрей Литовченко. Ведь он знал о содержимом сумки, он вызвался проводить Ирину и охранять ее, ему удобнее всего было подготовить пару приятелей для кражи.
В отделе полиции Андрея бить начали не сразу. Сначала его пытались сломить обидными и унизительными тычками в спину, в бока, криками, оскорблениями и всякими короткими фразами. Эти выкрики прямо в уши были о том, что Андрея уже раскусили, что это он организовал ограбление, а теперь от него требуется назвать сообщников, подписать чистосердечное признание.
Андрей какое-то время еще сомневался, еще думал, что это ошибка, что скоро все разъяснится. Допросят Ирину, приятелей, с которыми они сидели в кафе, и все поймут, что Андрей тут ни при чем, извинятся перед ним и попросят содействия в опознании личностей грабителей. Может, попросят походить по улицам в надежде, что случайно удастся встретить преступников. Так ведь всегда поступали полицейские в книгах и фильмах.
Но так не произошло. Его даже не слушали, когда он смеялся нелепости обвинений и пожимал плечами, когда пытался доказать, что просто не мог такого совершить, потому что любит Ирину, уважает ее семью. Да и вообще он не такой!
Потом его начали бить! И это еще было не самое страшное, потому что Андрей вдруг ясно осознал, что полицейские все одинаковые, что в том городе, где он служил, что в этом. Продажные, ненадежные. И сейчас его склоняют к признанию только затем, чтобы не тратить время и не искать настоящих грабителей. Это было очевидно, но еще не было трагедией, потому что лишь подтверждало мнение Андрея, которое начало складываться об окружающем его мире и об обществе. На него опять накатил тот самый приступ. Он замкнулся и замолчал, стиснув зубы. Сидел, опустив голову, и смотрел в пол невидящими глазами. Но его мучители расценили поведение парня по-своему и стали угрожать ему расправой. Он еще пока посчитал это только формой оскорбления, давления на него. Но его схватили, повалили на стол лицом вниз, стали стаскивать с него брюки, а перед лицом чья-то рука катала пустую бутылку. И опять он решил, что эти унизительные действия имеют целью напугать его, унизить окончательно. Он стал вырываться, но его мучители оказались сильней. И тогда Андрей понял, что это уже не шутки, не пустые угрозы. Что произошло потом, плохо подчинялось рассудку. Скорее всего, Андрей рассудка в тот момент как раз и лишился. То, что с ним собирались сделать, было так ужасно, что избиения и давления, которым он подвергался в армии, казались детской забавой. И он взбесился от страха и злости. Его обуяло бешенство, и это бешенство придало ему сил настолько, что он сбросил с себя двоих оперативников, вырвал руки, соскочил со стола и, как был со спущенными брюками, бросился на своих мучителей. Он уже не контролировал себя, схватил что-то, что подвернулось под руку, и кого-то ударил. Оружие, кажется, настольную лампу, у него вырвали или выбили, вслед посыпались удары по туловищу, но никто не смог попасть в солнечное сплетение. Андрей кого-то поймал за ногу и опрокинул на пол, ударил кого-то по ногам стулом.
А потом вдруг случайно оступился, потому что их было четверо, а он один. Кто-то ударил его в живот, кто-то, нечаянно или умышленно, наступил ему на ремень брюк, волочащийся по полу, и ударил в лицо. Андрей опрокинулся на спину, потому что не смог удержать равновесия. Он еще пытался ухватиться рукой за край стола, но в этот момент ударился головой.
Удар пришелся углом крышки стола и как раз в основание черепа. Он был в сознании и, как говорили медики, в этот момент чувствовал дикую боль. Но разгоряченные, взбешенные его сопротивлением полицейские не поняли случившегося и продолжали бить распростертое тело, наносить удары ногами. А он лежал, смотрел широко раскрытыми глазами и даже не шевелился. Он не мог шевелиться, потому что у него был перелом основания черепа.
До кого-то наконец дошло, что случилась беда. Они попытались поднять Андрея, чего делать никак не следовало, пытались поднять его голову выше, чтобы он не задыхался. А он только прерывисто дышал, и все. Потом вызвали «Скорую помощь». Его оставили в покое и положили на ровный пол, поняв, что парню чуть лучше, когда он лежит горизонтально.
Врач «Скорой помощи», пятидесятилетняя женщина, потом рассказывала, чего ей стоило справиться с собой. Это была целая буря чувств. Перед ней лежал на полу в разорванной одежде парень. Высокий, красивый, с роскошными волнистыми волосами, высоким лбом и правильными чертами лица. Только он был страшно избит и почему-то с нелепо спущенными штанами. Полицейские не догадались их поправить, но это сделала врач, прикрыв пах раненого валявшимся рядом полотенцем. А он смотрел на нее жалобно, умоляюще. И даже не на нее, а как бы сквозь нее. Так смотрят умирающие, чей конец уже близок. Только что он торопливо говорил с тобой, что-то хотел объяснить, и вдруг ты видишь, что взгляд его устремлен уже не на тебя, а куда-то сквозь тебя. И ты понимаешь, что это преддверие конца.
Поняла это и врач, которая за свою многолетнюю практику повидала достаточно и трупов, и умирающих. Она рассказывала потом, что сердце у нее сжалось так, что нечем стало дышать, как будто чья-то гигантская рука сдавила всю грудную клетку. Она поставила диагноз сразу и безошибочно, потому что у парня уже стали образовываться темные круги вокруг глаз, как очки. Если бы сразу догадались после получения травмы положить пострадавшего на что-то ровное и жесткое, чтобы голова была ниже туловища, если бы…
– Я не умру? – громко и торопливо шептал парень. – Я ведь просто ушибся, это ведь не страшно? Я не поступил в институт, сам ушел… а я так хотел. Я в компьютерах хорошо разбираюсь… говорят, у меня талант, я хотел учиться… Я ведь буду учиться? Так хочется…
Что хочется, он сказать не успел. Умер. Женщина смотрела на его лицо, замершее в спазме тоски и боли, на мгновенно вытянувшиеся руки и ноги. Говорят, что так происходит, когда душа покидает тело. А ей ведь надо констатировать смерть, убедиться во всех признаках, а она не могла пошевельнуться. Какая нелепость, какая страшная нелепость, когда вот так, на ровном месте, без всяких причин… Ладно, если война, ладно, если стихийное бедствие… Но ведь нет же! Гибнут люди, люди, у которых есть близкие, у которых судьбы, чувства. Это не нечто абстрактное, а вполне конкретные индивидуумы. И почему они гибнут, страдают? Да потому, что некто решил, что ему все можно, что все остальные ниже его, что власть над ними…
Нет, не так! Эта женщина-врач рассказывала, что в тот миг она поняла, почувствовала другое. Что-то животное, со слабым интеллектом, уже давно выползает из нор, откуда-то снизу. Оно зло на всех и на все, потому что у него не развиты в полной мере чувства, кроме похоти и насилия, потому что его недоразвитый интеллект ничего не может придумать, кроме причинения боли другим, насилия над другими, потому что оно не умеет желать высокого, потому что потребности его низки.
Где же мы с вами упустили этот момент? Когда и как это случилось, что светлые умные люди вдруг стали пропадать, перестали влиять на общество, и стали выползать вот такие, стали довлеть, определять правила и законы в обществе? Пока, правда, в отдельных городах и поселках, но процесс-то уже пошел! Их же надо как-то останавливать!
Врач еще рассказывала, как эти полицейские в комнате стали наперебой объяснять, что именно произошло. Молодые лица, какие-то неприятные, с мутными глазами и запахом из ртов. Щупленькие все, никто и в сравнение с погибшим не шел. Они все доказывали, что задержанный был с явными признаками психического заболевания. Он стал рвать на себе одежду, раздеваться, кататься по полу и биться головой об пол. Они его якобы пытались усмирить, связать, но у них не получилось, потому что во время припадков психи становятся очень сильными.
А потом на станцию «Скорой помощи» приехала женщина с растрепанными волосами и безумными глазами. Она не кричала, а громко стонала и требовала, чтобы ей сказали, в какую больницу отвезли Андрюшу Литовченко. Ни у кого язык не поворачивался сказать ей, что ее сына отвезли не в больницу, а в морг. А когда все же сказали, то весь персонал стал свидетелем жуткой сцены… Это страшно, когда мать сходит с ума…
– Антон! – Голос Тони звучал как-то странно. Обычно сдержанная в общении, она от волнения проглатывала слова. – Антон, тут такое творится. Народищу собралось, человек… человек, наверное…
– Стой, Тоня! – осадил ее Антон. – Где собрался народ, какой народ? Ты о чем?
– Около УВД! Тут целый митинг открылся, орут все. Как бы не начали камнями в окна кидать.
– Будь там, пожалуйста, Тоня! – тихим вкрадчивым голосом попросил Антон. – Можешь там побыть? Побудь. Послушай, что происходит, чего хотят, в чем причина! Я скоро буду, пожалуйста!
Он сразу понял, что происходит нечто, напоминающее стихийное бедствие. Пусть и социальное, но все же стихийное. А как всякое стихийное бедствие, оно имеет ярко выраженную окраску, что подчеркивает всю глубину причины. Так с лесным пожаром, который начинается от дороги, потому что водитель выбросил из окна автомобиля окурок или какой-нибудь дальнобойщик, меняя колеса, разводил костер. А может, подростки жарили в посадках убитого из рогатки голубя. Или он начинается в глухих дебрях во время грозы, когда молния раскалывает небо и бьет в сопку, в вершину старого сухого дуба.
Так бывает на побережье и островах, когда гигантская волна, поднятая землетрясением на океаническом дне, вдруг вздымается на шельфе на многометровую высоту, нависает над рыбацким поселком, а потом жадно обрушивается, слизывая назад в океан добычу: обломки домов, людей, скот, машины, вывороченные с корнем деревья.
Так и в стихийных манифестациях есть своя глубинная причина. И видна она из того, где собирается возмущенная толпа. Теперь достаточно просто заглянуть в газеты за прошедшие недели, послушать, что кричат люди, и сразу всплывают конкретные случаи, происшествия, вырисовывается картина того, что явилось последней каплей терпения очень терпеливого русского народа.
Нельзя сказать, что Антон ждал этого, предвидел. Нет, он просто не был удивлен. Есть на свете такие закономерности, которые не требуют объяснения. Они настолько естественны, что их связь никого не удивляет, даже если она проявляется неожиданно.
Никто, кроме разве что специалистов, не задумывается о причинах связи с предстоящим дождем, когда во время жары наступает духота, а розы на клумбе вдруг начинают исторгать свой удушающий аромат с удесятерённой силой. Никто не вдается в суть причин, когда еще в юности сломанное колено перед непогодой начинает ныть и мозжить. Мало кто удивится, что после сидения, прижавшись потной разгоряченной спиной к холодным камням, у него случится крупозная пневмония.
Чего-то подобного ждал и Антон. Не могло, по всем физическим и человеческим законам, копиться возмущение по кухням, завалинкам и лавкам на детских площадках. Нельзя до бесконечности тыкать отверткой хорошо накачанный футбольный мяч – он обязательно лопнет, ударит тугой струей воздуха из своих недр.
Значит, толпа беснуется возле УВД? Значит, пришли к начальству, пришли требовать голов тех, кто измывался, глумился, насиловал, калечил. Антон остановил первого же частника и, не обратив внимания на названную цену, погнал его на главную местную площадь – площадь перед зданием районной администрации, куда своим фасадом выходило и здание УВД.
Это было, конечно, не народное бурлящее море. Но собралось на площади в самом деле больше сотни человек, что для такого городка, как Сарапинск, уже само по себе немало. И это людское море бурлило не стихийно, чувствовалось чье-то руководство. На низком заборчике, окаймлявшем чахлые ели, стояла молодая женщина в брючном костюме. Три помощницы придерживали ее за колени и выразительно смотрели по сторонам. Активистки!
Уже издалека Антон услышал те слова, которые и ожидал. О детях, мужьях, братьях, о тех, кто пострадал невинно, кого забрали, кого мучили, над кем издевались. Более того, кого вынудили нечеловеческими страданиями, в том числе и моральными, подписать показания, признания, кто уже отбывает срок в соответствии с вынесенным приговором. И среди митингующих большинство было женщин, причем женщин среднего возраста.
– Где ты, Тоня? – почти кричал в трубку Антон.
Тоня отозвалась и отошла на десяток метров от толпы, чтобы Антон ее увидел.
– Я здесь, – махала она рукой.
– Ну что тут происходит? В целом я понял по речам, против чего митингуют, а больше ничего не происходило?
– Ой, Антон, ты не представляешь, что тут говорят! Ту еще почище страсти рассказывают, чем рассказывал нам ты. Они требуют, чтобы к ним вышло руководство УВД. А если не выйдут, то обещают сами войти внутрь и забаррикадироваться там в кабинетах, пока с ними не станут разговаривать. Но уже только представители из Москвы.
– Круто взяли, – покачал головой Антон. – Кто-то у них грамотный заводила, кто-то их организовал. Ты ничего не слышала, никого не называли?
– Вон та, что с забора сейчас слезает. Алимова ее фамилия, юрист из Екатеринбурга. Она чья-то подруга и давно уже пытается помочь подруге добиться правды, а заодно теперь и всех взбаламутила. Она объявила, что так быстрее удастся достучаться до начальства.
– Вот она-то мне и нужна, – обрадовался Антон и даже слегка обнял Тоню за плечи. – Вот что-то в этом роде я и искал.
Улыбка с лица Антона мгновенно слетела, когда прямо на площадь на большой скорости выехал забитый людьми в камуфляжной форме «ПАЗ». Это могло означать только одно, и он не ошибся. Автобус сунулся носом к главному подъезду здания УВД, случайно или намеренно перекрыв направление от толпы митингующих на здание администрации. Из него стали шустро выбегать омоновцы в черных масках, с короткими автоматами и дубинками на ремнях. Кто-то принялся выносить и складывать возле автобуса прозрачные пластиковые щиты, но командир отдал команду, и щиты убрали. Омоновцы стали растягиваться шеренгой перед толпой.
На них косились, кто-то даже подошел и стал что-то доказывать. А к забору откуда-то притащили стул, и на него взобрался молодой мужчина. Он называл фамилию какого-то Литовченко, забитого насмерть в кабинете уголовного розыска, о его матери, которая после этого случая лежит в психиатрии.
И тут случился кризис. Рано или поздно это должно было произойти, потому что нервы у всех были уже на пределе. Сначала два майора попытались пройти мимо толпы к зданию, но их не пустили. Несколько женщин взяли майоров в кольцо, сцепившись руками. Послышались крики, матерная ругань, какую-то женщину один из майоров толкнул, и она упала. Рев десятков голосов оглушил площадь.
Антон поморщился. Он понял, что сейчас ОМОН кинут вперед, и начнется позорное действо. Мужиков ладно, мужик против мужика – это как-то естественно, но когда здоровенные омоновцы начнут бить, тащить за руки по асфальту, отшвыривать, как котят, женщин, большая часть которых им в матери годится, – это уже ни в какие рамки не лезет, и это уже никакими обстоятельствами оправдать нельзя.
Антон велел Антонине уходить с площади и вдруг осекся, увидев, что рядом с командиром омоновцев стоит Рамазанов. Полковник был страшно зол, он был взбешен и размахивал руками, как ротный старшина перед солдатской баней, явно приказывая навести порядок перед зданием районной администрации и районной полиции. Командир омоновцев что-то отвечал без лишней жестикуляции и отрицательно качал головой.
Кажется, этот спор привлек внимание и бойцов спецподразделения. Они стали оглядываться, продолжая стоять в шеренге, и занервничали. А Рамазанов совсем разошелся, что там у него были за доводы, Антон не слышал, но жесты в виде указующего перста, нацеленного на женщин, говорили сами за себя. И тут полковник, кажется, окончательно потерял над собой контроль. Он схватил командира омоновцев за погон и попытался сорвать его. Офицер стал вырываться и пятиться назад. Кто-то кого-то сейчас переспорит.
А толпа стала выходить из-под контроля своего лидера. Большая часть сместилась к шеренге омоновцев, кто-то стал хватать бойцов за одежду, за ремни автоматов, висевших на плечах. Антон был удивлен, что ОМОН привезли с боевым оружием на митинг простых граждан. Привезли – ладно, вывели с ним перед населением. Чей это дурацкий приказ? Это же просто провокация!
Что-то подсказало ему, что сейчас тут решится многое. Как бы это помягче сказать, решится судьба местной демократии, демократии районного масштаба. Он вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер Быкова. Быков мгновенно сбросил вызов, и в трубке послышались короткие гудки. Полковник увидел у себя незнакомый номер и, возможно, был на совещании. Антон быстро набрал эсэмэску: «Ответьте, это Антон». Как только пришел «отчет», что письмо доставлено, он снова набрал номер Быкова. Теперь полковник не отвечал секунд двадцать. Антон представил, как невысокий квадратный Быков, валя стулья и столы, быстро покидает некое помещение чтобы поговорить без свидетелей. И что он ему сейчас выдаст!
– Ты! Я тебя, сопляка, по всей области ищу, я тебя уже… твою в душу… – вывалил на Антона Алексей Алексеевич, потом быстро погасил эмоции и уже немного другим тоном спросил: – Ты где?
– В Сарапинске…
– Где? – взбеленился Быков. – Какого ты там делаешь? Как тебя туда занесло?
– Потом, Алексей Алексеевич, все потом, – торопливо заговорил Антон. – Сейчас очень важная и срочная информация. В Сарапинске очень остро, острее, чем в других районах, стоит проблема нарушений в среде оперативного состава, следователей и прокуратуры с судами. Речь идет о ряде преступлений, которые совершены полицейскими в отношении невинных граждан и подозреваемых, и доказанном сокрытии их органами дознания. Алексей Алексеевич, здесь назревает огромный гнойник, и он вот-вот прорвется. Сейчас на моих глазах на площади перед зданием администрации ОМОН будет разгонять митинг возмущенных граждан. В основном женщин. У меня десятки доказательств, документальных подтверждений, десятки свидетельских показаний. И не просто против оперативников. У меня на крючке ваш «любимый» полковник Рамазанов.
– Антон, не дури! – прикрикнул Быков. – Ты там что-то задумал? Не дури, возвращайся в Управление. Доложишь, обдумаем все и примем решение.
– Некогда, Алексей Алексеевич, все решится сейчас. Срочно выезжайте, пока нет новых жертв, выезжайте с бригадой дознания. А я пошел на амбразуру. Скорее всего, меня сейчас арестуют… все, поздно разговаривать…
Он нажал отбой, уверенный, что полковник Быков поймет и оценит своей гениальной интуицией, что молодой лейтенант не ошибается. Говорить Антон больше не мог, потому что ОМОН перешел в атаку. Кто-то из женщин, распаленных речами и обвинениями, слишком увлекся. Может, резко дернули за одежду, а может, кто и ударил омоновца. Главное, что сейчас там уже шла потасовка, кого-то, истошно визжащего, уже тащили по асфальту в автобус, а кто-то с криками пытался отбить женщину. Рамазанов возвышался на ступенях администрации и взирал на все это хотя и с каменным лицом, но с явным довольством вурдалака.
Антон подбежал к толпе граждан, поймал за рукава двух мужчин, дернул, привлекая внимание, и закричал:
– Мужики, стойте! Их надо остановить! Сейчас ведь беда может случиться. Поднимите меня на плечи, мне надо докричаться до ОМОНа.
То ли глаза у Антона горели уверенным и жарким огнем, то ли эти двое мужчин сами понимали, что стычка с омоновцами добром не кончится, но они, переглянувшись, остановились в замешательстве, а Антон уже складывал им руки так, чтобы они могли подхватить его и посадить на плечи. Плечи двоих мужчин его могли выдержать.
– Стойте! – Пронзительный голос Антона прорезал площадь. Он сам не ожидал, что умеет так кричать. – Стойте все! Слушайте меня!
На него стали оборачиваться, на него уже смотрели, потому что он восседал в несколько необычной позе на плечах двух мужчин, которых многие в толпе знали. Выжидающе смотрели и хмурые, обозленные омоновцы. Эти ждали большей провокации со стороны «говоруна». Никто из них, кроме командира да Рамазанова, не узнал в этом светловолосом молодом человеке того самого Антона, который находился в розыске и чья поимка находилась на самом высоком контроле.
– Люди, стойте! – продолжал кричать Антон. – Не провоцируйте полицию на ответные действия. Так вы ничего не добьетесь. У них сейчас есть основания для задержания, они даже обоснованно могут защищаться от нападения при исполнении. Есть другое решение! Кто здесь опытный юрист Алимова? Вы подтвердите, что нельзя переходить в конфронтацию?
Антона слушали. Слушали в толпе, потому что более трезвомыслящие обрадовались этому вмешательству, тому, что можно обойтись без страшных последствий. Слушали даже омоновцы, которым совсем не хотелось воевать с женщинами. Слушали командир ОМОНа и полковник Рамазанов, которые опешили на некоторое время и не понимали, чего хочет этот тип, которого они имеют право арестовать прямо сейчас.
– Доказательства собраны, улики есть, – продолжал Антон. – Теперь мерзавцам не отвертеться, теперь они ответят за все. Расходитесь по домам, ждите. Скоро все изменится, скоро они сами будут сидеть за решеткой.
В толпе началось недовольство, послышались выкрики, что доказательства давно есть, а за решеткой никто не сидит, что судьи такие же продажные, что своих никто не осудит.
Антон ждал такой реакции, предвидел ее. Но и на этот шаг он решился потому, что увидел в толпе несколько знакомых лиц. Лица тех, с кем он разговаривал, кого опрашивал, просил помочь и дать в дальнейшем показания. Эти люди его узнали и слушали.
– Вот вы! – тыкал он пальцем в толпу в сторону знакомых лиц. – И вы, и вот вы! Все вы, с кем я разговаривал, послушайте меня. Не сейчас, не надо бойни, схватки. Я прошу вас подождать немного! Отойдите от омоновцев, все будет правильно, я обещаю!
В толпе загудели, чьи-то голоса стали подтверждать его слова. Пчелиный улей перестал гудеть возле шеренги ОМОНа, он уже расползался по площади. Антон спрыгнул с плеч своих помощников и тихо стал говорить всем встречным, кто оказывался близко, что не сегодня завтра все кончится, очень скоро за них возьмутся. Он вовремя замолчал, когда понял, что через толпу, уже почти не агрессивную, мощно, плечом вперед, пробираются омоновцы. Пробираться они могли лишь к нему. Народ ворчал, окликивал, задирал бойцов, но уже беззлобно, вяло.
Перед Антоном возникли командир с майорскими звездочками на черных погонах и трое его бойцов – неизбежный финал, к которому Антон был морально готов.
– Стоп, парни! – вытянул он руки ладонями вперед. – Я без скандала с вами пойду, но вы отпустите двух женщин, которых потащили в автобус.
– Разговорчивый! Пойдешь как миленький! – прорычал один из омоновцев.
Майор остановил подчиненного движением руки в перчатке, окинул взором людей, которые стали собираться вокруг них, потом внимательно посмотрел Антону в глаза:
– Пойдешь без фокусов?
– Я сказал! – твердо ответил Антон. – Неприятности никому не нужны. Тем более вам.
– Ладно, – кивнул майор головой в сторону автобуса, – двигай!
Антон пошел, пробираясь сквозь толпу и бросая в разные стороны короткие фразы, что ему ничего не угрожает, что он сейчас освободит только что задержанных женщин. Он просил никого не ввязываться и не волноваться.
На свободной территории, образовавшейся между «пазиком» и толпой, Антон остановился и показал майору глазами на автобус. Тот отдал команду бойцу, и спустя минуту женщин отпустили, даже проводили метров десять через площадь. Антон удовлетворенно улыбнулся и пошел к автобусу.
– Какого черта ты самовольничаешь? – ударил по ушам знакомый голос. – Майорские погоны надоели? Кто разрешил отпускать задержанных?
– Вы приказали арестовать этого? – холодно ответил командир омоновцев. – Получите. Это было условием сделки. Вы что, кровищи тут хотите? Надо же ситуацию просчитывать.
– Я вам просчитаю, я вам всем просчитаю! – чуть ли не захлебываясь от злости, заверил Рамазанов, хватая Антона за воротник куртки. – И ты мне, ублюдок, за все ответишь. По полной программе ответишь, гаденыш!
– Как много эмоций, оскорблений, – улыбнулся Антон. – Нервишки, что ли, шалят? Валерианочку пить надо, Рамазанов.
Полковник рыкнул, но ничего членораздельного из его глотки не вырвалось. Он только кому-то махнул рукой, и рядом появились тот самый капитан, вроде бы начальник уголовного розыска, и двое оперативников с кобурами на ремнях. Руки Антону мгновенно завели за спину, на запястьях защелкнули наручники. Он посмотрел на торжествующие лица и подумал о том, что Быкову лучше поторопиться. Бутылка там или не бутылка, а отыграться на нем могут попробовать. Опять же, вопросов у них к нему теперь масса. Что за публичные угрозы, кто он такой на самом деле?
Антон сидел на стуле у окна, поглядывая на Быкова. Алексей Алексеевич был холоден и спокоен, как удав. От него просто веяло ледяным спокойствием, почти могильным холодом, это сильно действовало на допрашиваемых. На Антона Быков не смотрел, хотя уже, наверное, сердился меньше. Антон хмыкнул, представив, как на него сейчас можно сердиться, когда он сидит в таком виде. Здоровенная ссадина на скуле – это когда Антон не очень удачно проехал мордой по краю выщербленной крышки старого стола. Два куска пластыря прикрывают глубокие ссадины. Это уже какими-то предметами: то ли краем наручных часов одного из оперативников, то ли когда Антон упал головой на пол.
Он потрогал бок, осторожно вдохнул и прислушался. Нет, все-таки ребро цело, это просто ушиб. Как в колене, например, которое плохо гнется и мешает ходить. «Ну и ничего, – подумал Антон с удовлетворением, – зато вон они, гаврики, сидят понурые, глаза умоляющие, как у щенков. Щенки и есть. Даже капитан Василков, начальник их уголовного розыска. Сколько ему? Двадцать восемь, двадцать шесть»?
Быков как раз допрашивал Василкова, держа перед собой листы бумаги с объяснениями оперативников и самого капитана. Он соотносил эти объяснения с тем, что писал один из потерпевших и другие свидетели.
– Значит, «…примерно в час в камеру зашел начальник уголовного розыска отдела полиции «Северный» УВД по городу Сарапинску и Сарапинскому району Василков А. П. Он подошел к Самойлову и, ничего не говоря, нанес правой рукой удар ладонью по лицу. Затем оперуполномоченный Рассказов плюнул на него. Допрашивавший Самойлова лейтенант Гранов велел Самойлову раздеться. Самойлов послушал его, снял куртку и джемпер. Гранов нанес Самойлову несколько ударов в грудную клетку. Самойлов стал пытаться объяснять, что он не виноват, но Гранов его не слушал и нанес еще несколько ударов кулаком по лицу… – Быков перевернул листок с таким видом, словно ожидал на обратной стороне увидеть размашистую красивую надпись «Розыгрыш!». Надписи не было, все это было чистой правдой. Жестокой, страшной правдой. – Также в кабинете находился Саблин, который поднял Самойлова и поставил около стены в позу «ласточки». Там он нанес еще несколько ударов кулаком в область грудной клетки. Самойлов стал вырываться и кричать. Тогда Рассказов и Гранов прижали его к столу, а Саблин стал снимать с него штаны. При этом они наносили Самойлову удары по корпусу». Странно, – проворчал Быков. – Кто вас учил? Зачем столько бестолковых ударов? Бить не умеете? Или наслаждаетесь процессом? Ради удовольствия, что ли, все это? – Он покачал головой и стал читать дальше. – «Самойлов вырвался и выбежал из кабинета. Саблин поставил подножку возле двери, и Самойлов вылетел в коридор и упал на пол. Он кричал, чтобы его больше не били. В коридор выбежали Гранин и Саблин, которые затащили Самойлова в кабинет…» Ладно, а теперь что у нас пишет твой подчиненный Гранин. Он… э-э… «…пояснил, что… такого-то числа опрашивал гражданина Самойлова И. Н. Во время допроса Самойлов вел себя неадекватно, несколько раз сам себя ударил кулаком по лицу, затем ударился головой о входную дверь и выбежал в коридор. В коридоре Самойлов упал на пол и стал биться головой об пол. Проходившие мимо оперуполномоченные Саблин и Рассказов подняли его и завели в кабинет». Какие у вас тут люди интересные живут, – уставился Быков на капитана. – Бьются головами обо все на свете, сами себя кулаком в лицо бьют. А еще у нас тут опрошенный по данному факту оперуполномоченный Давыдов есть, который пояснил, что… Что он тут пояснил? Что вечером он услышал шум, а выйдя в коридор, увидел молодого человека, который кричал и бился головой об пол. Свое поведение он объяснил психическим расстройством. Значит, повалялся, побился, потом встал и пояснил. Как вы вообще тут работать можете, с ума до сих пор не сошли, а?
Быков отложил очередной лист бумаги и взял следующий.
– Результат меня тоже поражает. Итог, так сказать! «В ходе проведенной проверки объективных данных, свидетельствующих о превышении должностных полномочий сотрудниками милиции ОП № 4 «Северный», не установлено. Оснований для возбуждения уголовного дела по п. «а» ч. 3 ст. 286 УК РФ не имеется». Так что, товарищ бывший капитан, хотя, – махнул рукой Быков, – какой ты мне товарищ, упырь ты, милый, вурдалак! Ты мне объясни, мне, человеку, который честно дослужился до полковничьих погон, кто у вас первый додумался, что все люди вокруг пустое место, что их можно, как кукол, рвать, калечить? Это же люди, Василков, люди! Ты что, забыл, что это такое?
Беседы с Василковым не получилось. Он угрюмо молчал и не поднимал глаз. С другими оперативниками еще что-то можно было обсудить, но они только раскаивались и валили все друг на друга. Самый молоденький Саблин даже расплакался, чем вызвал бурю гнева у Быкова.
Но самый интересный разговор произошел позже. Причем Антон этот разговор откровенно подслушал. Во дворе УВД Быков нагнал Рамазанова, который садился в машину. Алексей Алексеевич просто подошел и придержал рукой дверцу:
– Куда это вы так спешите? В Екатеринбург?
– Что-о? – сделал величественно-гневное лицо Рамазанов. – Не слишком ли вы себя развязно ведете, товарищ полковник? Я должен перед вами отчитываться?
– Пока не должны, но перед генералом отчитаться вам придется. Сразу по возвращении.
– Что это значит?..
– Это значит, что у вас назревают большие неприятности. Жаль, что не такие большие, как у местных, но зарекаться не стоит.
– Послушайте, – вдруг сменил тон на более приветливый Рамазанов, – я, помнится, не так давно предлагал вам мирный договор. Вы меня тогда или не поняли, или посчитали себя всемогущим, неприкасаемым. Вы в самом деле думаете, что, коснись вопрос вашей фигуры, кто-то бросится защищать вас, вытаскивать из трясины, покрывать?
– Пока, надеюсь, причин всему этому нет, – пожал плечами Быков. – А вот вам все это понадобится. И очень скоро. Вы ведь не забыли все мои характеристики. Инквизитор и так далее! У меня есть доказательства, и их достаточно для того, чтобы избавить органы от вас, а то и на кое-что посерьезнее.
– Ну-ну! – грозно проговорил Рамазанов и захлопнул дверцу.
Быков спокойно проводил машину своим сонным взглядом и пошел к зданию УВД. Ему еще сегодня проводить допросы, допросы, допросы…
Антон сидел на кухне и веселился. Антонина с неподдельным ужасом смотрела на его «разрисованное» в камере отдела полиции лицо. Вообще-то Антона волновал вопрос, а как он будет с женщиной прощаться. Кажется, обойдется без сцен. Сергей Викентьевич опять курил сигарету за сигаретой и смотрел в пол. Леонтьев выглядел несколько более довольным, чем обычно. То ли его радовало, что Антон уезжает, то ли то, что он, связавшись с Антоном, оказался «на коне», и теперь можно ждать повышения по службе.
– Жаль, конечно, – с грустной улыбкой сказал Антон. – Жаль, что наше знакомство произошло на такой печальной почве. Но вы сами виноваты.
– Мы-то чем виноваты? – мгновенно буркнул капитан.
– Всем, особенно своей пассивностью. Подождите, не перебивайте, – попросил Антон, – я уж договорю. Понимаете, слова о том, что народ сам создает судьбу своей страны, – не пустые и модные слова. Давайте не будем далеко забегать. Возьмите Октябрьскую революцию 1917 года. Жил народ, жил по-разному, а ведь подняли его на переворот. Если бы был до такой степени равнодушным, то ни у большевиков, ни у эсеров, ни у кого другого ничего бы не получилось. А народ поднялся, и в стране совершилось такое, что перевернуло чуть ли не весь мир, а не только жизнь одной страны. Понимаете? Вы сила, мы сила. Нашлись тут лидеры и без меня – это хорошо. Я просто профессионально подошел к вопросу, но народ-то подняли женщины, матери. А мужики где были?
Леонтьев хотел что-то ответить, но в последний момент, видимо, понял, что аргументов у него нет. Или они очень шаткие.
– Вот эта сторона вопроса вообще очень обидная, – вздохнул Антон. – Я помню следователя, Казанцев, кажется, его фамилия. Помню, как разговаривал с этим врачом из травмпункта. Типичные же приспособленцы, иждивенцы и просто трусы. Это ведь понять нужно, что быт, сытый обед и новая машина могут развратить человека, сделать его равнодушным к близким, к соседям. А когда среди населения обывателей становится слишком много, то в городе обязательно появляются оборотни, упыри и вурдалаки. Они именно на этой благодатной почве взращиваются. Почве равнодушия к окружающим. И зачем вам ждать набата?
– Да уж, – хмыкнул, попыхивая «Примой», старый фельдшер, – русский бунт опасен как для той стороны, так и для этой.
– А главное, что можно обойтись без него, – добавил Антон. – Просто не надо быть равнодушными, и не надо жить каждому в своей скорлупе. Поодиночке они нас всех через подвалы и камеры протащат. Через позу «ласточка»!
Где-то в вечернем воздухе гулко ударил большой церковный колокол. Все в комнате вздрогнули от неожиданности и переглянулись.
– Церковь к открытию готовят, – напомнила Антонина. – Говорят, сегодня большой колокол поднимали. На звонницу.