Он представил, что поставил прочную брезентовую палатку и лежит в ней, надежно защищенный от ветра, согреваясь у сделанной из меди походной масляной плиты. На огне закипает бульон, распространяя бодрящий, с дымком, запах. Воздух сырой и тяжелый от оттаивающей одежды. Снаружи тявкают прячущиеся от метели собаки.

Он не один в палатке. С ним Ошо.

— Плохо выглядишь, — говорит ему на родном хоншю старый учитель, и морщинки беспокойства проступают на старческой коже, такой же темной, как и у самого Эша.

Эш кивает:

— Похоже, я почти мертв.

— Удивлен? В твои-то годы?

— Нет, — признается Эш, хотя, удостоившись упрека от наставника, на мгновение и впрямь забывает о возрасте. — Бульона? — предлагает он, наливая собеседнику в чашку. Ошо жестом отказывается, и Эш пьет из своей. Тепло струйкой бежит в желудок. Откуда-то доносится сладострастный стон.

Учитель с любопытством наблюдает за ним.

— Как голова? Болит?

— Немного. Думаю, скоро может случиться еще один приступ.

— Я ведь предупреждал, что так и будет.

— Но я же еще не умер.

Ошо хмурится. Потирает руки. Согревает их дыханием.

— Ты должен наконец понять: время пришло.

Эш вздыхает, и огонек масляной плиты трепещет и шипит. Он смотрит на хлопающий клапан палатки, на поднимающийся от чашки дымок. Прислоненный к кожаному дорожному мешку меч напоминает могильный знак.

— Эта работа... кроме нее, у меня ничего нет. Неужели ты отнимешь ее у меня?

— Не я — твое здоровье. Даже если выживешь сегодня, на сколько тебя еще хватит?

— Я не намерен, когда ничего не останется, ложиться и ждать конца.

— А я и не прошу тебя об этом. Но тебе нужно быть здесь, с орденом, с товарищами. Ты заслужил отдых и, может быть, покой, если сумеешь его найти. Пока еще есть время.

— Нет, — с жаром возражает Эш и, отведя глаза, смотрит на огонь. — Так поступил мой отец, когда ухудшилось здоровье. Потеряв зрение, он предался отчаянию и до самого конца лежал в постели и плакал. Он стал тенью себя самого. Я не собираюсь так бессмысленно растрачивать оставшееся время. Умру на ногах.

На Ошо это заявление впечатления не произвело.

— Ты не в том состоянии, чтобы идти дальше. Приступы учащаются и обостряются. Из-за них ты почти слепнешь. Куда может идти слепец? Как ты будешь нести месть? Нет, этого я позволить не могу.

— Должен! — восклицает Эш.

Глава ордена моргает, но ничего не говорит.

Эш опускает голову и делает глубокий вдох. Успокаивается.

— Ошо, мы знакомы давным-давно. Мы больше чем друзья. Мы ближе, чем отец и сын, чем братья. Послушай меня. Мне это нужно.

Их взгляды смыкаются. Они в палатке, обдуваемой ветрами, посреди раскинувшейся на тысячи лаков ледяной пустыни, в воображаемой теплой камере, столь крохотной, что их дыхание смешивается.

— Хорошо, — негромко говорит Ошо, и Эш вздрагивает от удивления.

Он открывает рот, готовый произнести слова благодарности, но учитель останавливает его жестом.

— С одним условием, и оно обсуждению не подлежит.

— Продолжай.

— Ты возьмешь ученика.

Порыв ветра бьет по стенке палатки, прижимая брезент к его спине. Эш замирает.

— Ты просишь меня об этом?

— Да, — резко бросает Ошо. — Я прошу тебя об этом, как ты просил меня. Ты — лучшее, что у нас есть. Ты лучше, чем был я. Однако ты постоянно отказываешься взять ученика, передать ему свои знания, навыки, свою прозорливость.

— Тебе известно, что у меня были на то свои причины.

— Конечно, известно. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо еще. Я сам был там, помнишь? Но в том сражении не ты один потерял сына, а другие — отца или брата.

Эш опускает голову:

— Да.

— Понимать ли тебя так, что ты сделаешь это, если выпутаешься из сегодняшнего переплета?

Он не может смотреть учителю в глаза и делает вид, что любуется танцующим пламенем масляной плиты. Старик и впрямь хорошо его знает. Для Эша он словно зеркало, живая, дышащая поверхность, отражающая все, что Эш может попытаться скрыть от себя самого.

— Хочешь умереть здесь, в одиночестве, в этой проклятой ледяной пустыне?

Эш отвечает молчанием.

— Тогда соглашайся на мое предложение. Согласишься — обещаю, что ты выберешься отсюда, что снова увидишь дом, что я позволю тебе продолжать работу, по крайней мере до тех пор, пока будешь обучать преемника.

— Предлагаешь сделку?

— Да, — твердо говорит Ошо.

— Но ты же не настоящий. Эту самую палатку я потерял два дня назад, а тебя со мной не было. Ты — сон. Эхо. Твое предложение ничего не стоит.

— И все же я говорю правду. Сомневаешься?

Эш смотрит в пустую чашку. Ее металлический изгиб уже похолодел и высасывает тепло из его ладоней.

Он давно смирился со своей болезнью и ее неизбежным исходом. Как смирился когда-то с тем, что забирает жизнь у тех, кого преследует, выполняя свою работу. И то и другое Эш принял как данность — с фатализмом. Побочным результатом такой позиции была нотка меланхоличности: вкус жизни — горьковато-сладкий, в ней смысл имеет только то, чему ты сам его придаешь; Вселенная же всегда нейтральна, и, изливаясь в вечную бесконечность из неиссякаемого источника Дао, она стремится только лишь к равновесию.

Он умирает, вот и все.

Однако заканчивать свой срок здесь, в этой глуши, ему никак не хотелось. Если сможет, он еще увидит солнце, насладится теплом, вдохнет пахучие запахи жизни, ощутит под ногами упругую прохладу травы, услышит журчание бегущей по камням воды. А уж потом... И здесь, в его воображении, Ошо был творением этого желания. На большее Эш не смел и надеяться.

Он поднимает голову — ответ учителю готов.

— Конечно, сомневаюсь...

Но Ошо уже исчез.

Боль, пришедшая теперь, была другой, тягучей, выматывающей, тошнотворной. Боль застилала глаза. Голова как будто попала в медленно сжимающиеся тиски.

Боль вытащила его из делириума.

Эш прищурился, вглядываясь в окружающий мрак. Нагое тело сотрясали конвульсии. На ресницах висели крохотные сосульки. Он едва не уснул.

Через отверстие в крыше не доносилось ни звука. Метель наконец унялась. Он склонил голову. Прислушался. Где-то залаяла собака. Ее поддержали другие.

Он с силой выдохнул.

— Еще одно, последнее усилие.

Старый рошун поднялся. Мышцы ныли, голова сжималась от боли. Поделать с этим он ничего не мог — кисет с листьями дульче отняли вместе со всем остальным. Впрочем, приступ вряд ли можно было назвать тяжелым; в долгом морском путешествии на юг болезнь на целые дни приковывала его к койке.

Притопывая и похлопывая себя по бокам и груди, он восстановил кровообращение. Дыхание выровнялось и участилось; каждый глоток воздуха наполнял силой, вымывая усталость и сомнение.

Эш еще раз подышал на пальцы, хлопнул дважды в ладоши и подпрыгнул. Рука проскользнула в отверстие, и он повис, болтая ногами в воздухе. Другой рукой он начал бить лед по периметру дыры, сопровождая каждый удар глухим «Ху!», не столько словом, сколько просто выдохом. И при каждом ударе острая боль пробивала руку от костяшек пальцев до плеча.

Поначалу — ничего. Все равно что бить камень.

Нет, так ничего не получится. Он представил, что имеет дело с тонкой, подтаявшей коркой покрывающего озеро льда. От ворвавшегося в ноздри морозного воздуха закружилась голова, и Эш заставил себя сосредоточиться.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем откололся первый кусочек. Переждав момент триумфа, Эш продолжил. За первым сколом последовал второй, третий... а потом на него словно обрушился ледяной душ. Он зажмурился, сморгнул пот, к которому примешалось и что-то еще. Кровь. Рука потемнела от крови, и капли падали на лоб или на пол, где и застывали, не успев впитаться в лед.

Отверстие расширилось настолько, что в него уже была видна часть ночного неба. Услышав собственное хриплое дыхание, Эш взял паузу и какое-то время просто висел.

Чтобы снова приняться за работу, потребовалось сделать над собой немалое усилие. Наконец, пыхтя от усталости, он подтянулся и, царапая бока, протиснулся в дыру и вылез на крышу.

Поселок мирно спал. Над головой чернело небо, усыпанное звездами, похожими на мелкие, безжизненные брильянты. Эш соскользнул на землю и на мгновение застыл, пригнувшись, по колено в снегу. За спиной у него крышу ледяной избы пересекал темный кровавый след.

Он тряхнул головой и огляделся, пытаясь сориентироваться. Справа и слева виднелись утопающие в сугробах ледяные жилища. Кое-где под снегом шевелились уснувшие собаки. Вдалеке группа мужчин готовила сани для утренней охоты.

Пригнувшись как можно ниже, Эш направился к ледяной крепости. Под голыми ступнями чуть слышно похрустывал свежий снег.

Крепость росла на глазах, темным пятном закрывая звезды.

Эш прибавил шагу и наконец, прорвавшись через полог из шкур, вбежал в узкий проход. Двое стражников, гревшихся у пылающей жаровни, явно не ждали его появления. Узкое пространство ограничивало возможности маневра. Первого караульного Эш ударил в физиономию лбом, сломав ему нос и свалив на землю. Пронзившая голову боль отвлекла на мгновение, и в это самое мгновение второй караульный едва не достал его копьем. Эш успел пригнуться, так что костяной наконечник лишь скользнул по плечу. Приглушенное сопение, шлепок столкнувшихся тел... Удар коленом в пах заставил противника согнуться, и Эш довершил дело тычком в горло.

Перешагнув два распростертых тела, он осторожно прошел дальше.

И оказался в тесном коридоре, за которым находился главный зал, откуда не доносилось ни звука. Впрочем, прислушавшись, Эш уловил негромкое похрапывание.

Меч.

Он свернул влево, в боковой проход, который привел его в небольшую, задымленную комнату, освещавшуюся лишь маленькой жаровней. Исходившее от жирных кусков красноватое мерцание рассеивало тьму не более чем на пару шагов.

На нарах сбоку от жаровни спали, прижавшись друг к другу, мужчина и женщина. Держась тени, Эш прокрался к дальней стене, где все еще лежали, сваленные в кучу, его вещи.

Порывшись в мехах, он нашел кожаный кисет с листьями дульче, достал сначала один, а потом, подумав, и второй и сунул оба в рот, между зубами и щекой.

Взяв небольшую паузу, Эш прислонился к стене, пожевал листья и сглотнул горьковатый сок. Боль отступила, в голове прояснилось.

Не обращая внимания на меха, он вытащил из ножен клинок и на цыпочках прокрался к входу в главный зал. Пара на нарах продолжала спать.

Свет, просачиваясь под пологом из шкур, падал на голые пальцы ног. Остановившись на миг, Эш втянул в себя побольше воздуху, медленно выдохнул через нос и, держа меч внизу, проскользнул в зал.

Вождь спал на троне в дальнем конце помещения. Воины, некоторые с партнершами, лежали вповалку на полу. Сбоку от входа дремал, опираясь на копье, караульный.

Дрожь ушла. Эш окунулся в свою стихию, и холод был для него теперь чем-то вроде накидки. Страх отступил в прошлое, став далекой, как и его меч, памятью. Все чувства обострились до предела. Он заметил сосульку, свисавшую с потолка над самой жаровней, услышал тихое шипение, с которым она уронила каплю, уловил резкий запах рыбы, пота, горящего жира и чего-то еще, почти сладкого, отчего заурчало в животе. Он почувствовал, как поют в предвкушении схватки натянутые мышцы.

Движение привлекло внимание караульного, который пошевелился и встряхнулся, прогоняя дрему. Он даже успел поднять голову, но увидел перед собой лишь окровавленное лицо и оскаленные зубы. Клинок уже летел к нему и, прорезав дугу в густом от чада воздухе, легко, почти не встретив сопротивления, вошел в грудь. Падая, несчастный всхрипнул.

И этого оказалось достаточно, чтобы разбудить остальных.

Поднимаясь, воины шарили по полу и хватали копья. Команды не было, они просто набросились на Эша со всех сторон.

Он разметал их, как детей. Каждому хватало одного удара. Не думая о себе, Эш просто шел к цели и убирал все, что вставало на пути. В этом всеобщем смятении, в этом бурливом хаосе он не издал ни звука. Каждое его движение направлялось отточенным чутьем, инстинктом наступать и только наступать, его рубящие и колющие удары, его блоки и нырки естественным образом совпадали с ритмом шагов.

Еще раньше, чем последний воин свалился на землю, Эш достиг трона, оставив за собой след из красноватого тумана, поднимающегося от изрубленных тел.

Вождь сидел на троне, трясясь от ярости и сжав подлокотники, словно пытаясь и не находя сил подняться. Он был пьян, и дыхание его несло тяжелый запах алкоголя. Грудь вздымалась, будто легким недоставало воздуха, а из приоткрытого рта стекала на подбородок струйка слюны. Безумные глаза взирали на рошуна из-под полуопущенных век.

«Похож на сердитого ребенка», — подумал Эш и тут же отбросил эту мысль.

Смахнув с клинка кровь, он приставил острие к горлу вождя. Дыхание последнего заметно участилось.

— Хут! — рявкнул Эш, заставляя врага поднять голову так, чтобы их взгляды встретились.

Вождь посмотрел на приставленное к горлу лезвие. По канавке легко и свободно, словно вода по промасленному холсту, текла его собственная кровь. Он перевел взгляд на Эша, и под левым глазом дернулась жилка.

— Акужка, — процедил вождь.

Войдя снизу под подбородок, стальной клинок пронзил мозг. Взгляд, только что полный ненависти, потух.

Эш выпрямился и перевел дух. От трона поднимался пар — в последний миг содержимое мочевого пузыря вождя пролилось на пол, словно вода из лопнувшего бурдюка.

Сняв с мертвеца печать, Эш повесил ее себе на шею и, словно вспомнив о чем-то, закрыл вождю глаза.

Потом подошел к деревянному ящику у стены, поднял крышку и вытащил лежавшего там алхаза.

— Все кончено? — прохрипел бедолага, хватаясь за Эша так, словно намеревался не отпускать его до конца жизни.

— Да, — только и ответил Эш.

И они ушли.

В такие дни — а День Глупца приходился на самый пик лета — многие горожане предпочитали спекшимся от жары улицам Бар-Хоса прохладу горы Истины. Разбитый на ее вершине террасный парк предлагал убежище от зноя, а с моря постоянно дул освежающий ветерок. Ближе к парку тропинка стала выравниваться, и идти было легче. Джуно, успевший приладиться к своей ноше, воспользовался этой возможностью и, прибавив шагу, вырвался вперед и даже обогнал еще нескольких человек, которые, похоже, никуда не спешили. Вместе они обошли стороной зеленую полянку, где между запускавшими воздушного змея детьми уже разгорался спор из-за места в очереди. Чуть дальше, под ветвью высохшего дерева, расположившийся на скамейке старый монах прихлебывал вино из бутылки и внушал что-то прилегшему у его ног псу. Пес, похоже, не слушал.

Новый раскат грома прозвучал громче и отчетливее, что было неудивительно, поскольку теперь они находились ближе к южным стенам. Джуно оглянулся на родителей.

— Ну же, поторопитесь. — Он уже с трудом скрывал нетерпение.

— Надо было захватить воздушного змея, — заметила Марли. Детишки у них за спиной уже не только перестали цапаться, но и успели отправить в полет склеенного из бумаги и перьев змея, который плыл теперь в вышине.

Бан кивнул, но промолчал. Внимание его привлекло здание, стоявшее на вершине холма и расположенное в самом центре парка. Высокие стены окружал кустарник, а сотни окон, все с белыми рамами, отражали либо небо, либо пустоту — в зависимости от того, куда смотрел Бан. Сам он бывал в этом здании едва ли не ежедневно, поскольку состоял в должности адъютанта при генерале Криде. Взгляд его сам по себе отыскал окна военного министерства, где находился и кабинет генерала. Может быть, и старик сегодня там? Стоит у окна, смотрит вниз?

— Бан. — Жена укоризненно покачала головой и потянула его за рукав.

В конце концов они все же добрались до южной окраины парка. Джуно шел впереди, петляя между расположившимися на траве группками, но замедляя шаг каждый раз, когда ему открывался вид на город. В какой-то момент мальчик все же остановился, и корзинка незамедлительно выскользнула из рук.

Подойдя к сыну, Бан принялся собирать рассыпавшееся содержимое. При этом он внимательно и даже настороженно, как и тогда, когда тот делал свои первые, еще неуверенные шажки, поглядывал на Джуно. Раньше мальчику запрещали самостоятельные посещения горы Истины, но в последний год он постоянно просил и даже умолял сводить его туда, раззадоренный рассказами побывавших на холме друзей. В первую очередь Джуно хотел сам понять, почему это место назвали горой Истины.

Что ж, теперь узнает и запомнит навсегда.

Отсюда, с южной стороны высочайшего городского холма, море открывалось наблюдателю как с востока, так и с запада. Впереди же протянулся длинный, шириной в пол-лака коридор суши, Ланс, уходящий к далекому континенту, представленному в этот день едва различимыми на горизонте контурами. В самом узком месте полуостров пересекали сложенные из серого камня южные стены Бар-Хоса, более известные как Щит.

Стены эти — защищавшие город, а также остров Хос, житницу Мерсианских островов, от вторжений с суши на протяжении трех с лишних столетий — достигали в некоторых местах высоты девяносто футов. Во многих местах их венчали орудийные башни. Именно от них получил свое имя и город Бар-Хос — «Щит Хоса». Всего защитных линий насчитывалось шесть; по крайней мере, так было до прибытия маннианцев, захватнические намерения которых подтверждали развернутые боевые стяги. Теперь путь неприятелю преграждали только четыре каменных пояса, причем два были возведены относительно недавно. В дальней, ставшей теперь передовой, стене не осталось ни ворот, ни проездов — все они были заложены камнем и залиты раствором.

Гора Истины предлагала самый лучший обзор, и только отсюда простые горожане могли увидеть, что за противник угрожает Бар-Хосу и какой силы натиск сдерживают старинные стены. Вот и Джуно удивленно заморгал, окинув взглядом расположившееся за Щитом войско маннианцев. Казалось, узкую равнину затопил белый поток, наглядно демонстрировавший внушительную мощь Четвертой Имперской армии.

По мере того как пытливый детский ум вбирал новые детали, юное лицо бледнело, а глаза расширялись.

Весь Ланс был занят теперь палаточным городком, аккуратно разделенным прямыми улицами деревянных строений. Между палаточным городком и Щитом пролегли бесчисленные линии земляных укреплений, защитных валов, воздвигнутых поперек пыльной желтой равнины, и извилистых канав, заполненных черной водой. За этими укреплениями расположились пушки и осадные орудия, напоминающие дремлющих под жарким солнцем чудовищ. Обстреливая город, чудовища извергали дым и огонь. Канонада эта, неторопливая, но ведущаяся с пугающей регулярностью, продолжалась — чего никто не ожидал — последние десять лет.

— Ты появился на свет в первый день штурма, — сказала Марли, доставая из корзины буханку сладкого медового киша. — Схватки начались рано, и ты был такой маленький... как зернышко. Думаю, случилось так из-за потрясения — в то утро погиб мой отец.

Джуно как будто и не слышал мать; все внимание мальчика занимала открывшаяся ему картина. В прошлом он неоднократно просил рассказать о дне своего рождения — и получал максимально урезанную версию с изложением голых фактов. У каждого из родителей имелись веские и несовпадающие причины не вспоминать без крайней необходимости тот далекий уже день.

Когда-нибудь узнает, подумал Бан, опускаясь на траву и окидывая панораму взглядом профессионала. Слова жены встряхнули память, вызвав череду непрошеных воспоминаний.

Когда началась война, ему только-только исполнилось двадцать три. Бан до сих пор хорошо помнил, где находился в тот день, когда пришли известия о первых беженцах с континента. Он сидел в баре «Пьяный монах», уже не вполне трезвый после четырех кружек черного эля, так и не заглушивших мучившую его жажду. Настроение было паршивое: работа клерком в городском воздухопорте давно опротивела, необходимость безмолвно сносить придирки бригадира, коротышки диктатора наихудшего образца, раздражала донельзя, а зарплату они с Марли с трудом растягивали до конца каждой недели.

Первым тревожное известие доставил только что вернувшийся с юга торговец шкурами. В баре толстяк появился раскрасневшийся и потный, как будто бежал всю дорогу. Патия пала, с порога объявил он срывающимся голосом. Патия, их южный сосед, считалась традиционным врагом Бар-Хоса, и именно для защиты от нее возвели когда-то Щит. В баре эту новость приняли в наступившей вдруг мертвой тишине. Шок и удивление возрастали и равной пропорции по мере того, как торговец продолжал рассказ. Король Оттомек V, презираемый народом тридцать первый монарх династии Сансе, имел глупость попасть в плен живым. Его привязали к белой лошади, которую прогнали галопом по улицам покоренного Байрата. К концу пути несчастный почти полностью лишился кожи, а также носа, ушей и гениталий. Едва живого, свергнутого короля бросили в колодец, где он продержался целую ночь, моля о пощаде и получая в ответ насмешки. На рассвете колодец забросали камнями.

Судьба злосчастного монарха произвела впечатление даже на не отличающихся особой чувствительностью завсегдатаев пивной: кто-то качал головой, кто-то проклинал маннианцев. Бану стало не по себе, поскольку плохие новости касались всех. Сколько он помнил себя, маннианцы постоянно вели захватнические войны, покоряя один за другим народы, жившие вокруг внутреннего моря Мидерес. Никогда, однако, они не подходили так близко к Хосу. Вокруг него разгорался спор: посетители кричали, выражая чувства, и даже пытались шутить. Бан вышел на улицу и поспешил домой, к жене, с которой жил чуть больше года. Взбежав по ступенькам в их маленькую сырую комнатушку, расположенную над общественной баней, он выложил новости одной тирадой — длинной, отчаянной и произнесенной не вполне трезвым голосом. Марли попыталась успокоить его мягкими словами, а потом даже приготовила чи. Удивительно, что руки у нее совершенно не дрожали. Потом они занялись любовью — Бану требовалась какая-то разрядка — на скрипучей кровати, и она постоянно смотрела ему в глаза.

Вечером они вдвоем поднялись на плоскую крышу, откуда слушали — вместе с другими горожанами — крики и мольбы тысяч беженцев, столпившихся у крепостных стен. В отношении к этим несчастным мнения жителей Бар-Хоса разделились: одни требовали открыть ворота, другие, распаляясь, насылали проклятия на головы извечных врагов. Бан помнил, что Марли тихонько молилась за «бедняжек», обращаясь к Эрес, великой Матери Мира, и ее накрашенные губы зловеще шевелились в чудном свете повисшей над южным горизонтом двойной луны. «Сжалься, милосердная Эрес, позволь им войти в город, позволь обрести убежище».

Открыть ворота распорядился на следующее утро сам генерал Крид. Хлынувшие в город беженцы рассказывали страшные вещи об убийствах и предании огню целых поселков, жители которых оказали сопротивление захватчикам.

И все же большинство горожан полагали, что уж им-то ничто не угрожает. Великий Щит защитит всех. К тому же маннианцы будут слишком заняты установлением своего порядка на завоеванных южных территориях.

Бан и Марли жили как могли. Она снова забеременела и старалась не принимать ничего близко к сердцу, чтобы избежать еще одного выкидыша. Марли пила травяные отвары, которыми ее снабжала повивальная бабка, и часами просто сидела у окна, глядя на улицу и инстинктивно, оберегая ребенка, держа руку на животе. Иногда к ним приходил ее отец, мужчина громадного роста, настоящий великан, с суровым лицом и постоянно прищуренными глазами — с возрастом у него ухудшилось зрение. Дочь была его сокровищем, и двое, отец и муж, словно соревнуясь друг с другом, окружали ее невыносимой заботой и вниманием. В конце концов терпение лопалось и Марли взрывалась, но даже это останавливало их ненадолго.

Прошло около четырех месяцев, прежде чем Бар-Хос услышал о приближении имперской армии. Настроение горожан почти не изменилось. В конце концов их защищали шесть стен, высоких и прочных. Тем не менее городской совет объявил набор добровольцев в ряды Красной Гвардии, изрядно сократившейся за предыдущие десятилетия мира. Бан вряд ли подходил на роль солдата, но, будучи романтиком в душе и чувствуя ответственность за жену, ребенка и дом, остаться в стороне не мог. Бросив без лишнего шума работу — однажды утром он просто не пошел в контору, испытав злорадное удовольствие при мысли о том, как бесится в его отсутствие бригадир, — он в тот же день записался в ряды защитников города. На построении у главной казармы ему вручили старый, с зазубринами меч, красную, отдающую плесенью шерстяную накидку, круглый щит, кирасу, пару наголенников, не по размеру большой шлем и... одну-единственную серебряную монету. Каждое утро он должен был являться на Стадион Оружия для военных занятий.

Бан еще не успел запомнить имена всех товарищей по роте, таких же зеленых новичков, как и он сам, когда подъехавший к воротам маннианский герольд потребовал сдать город. Условия капитуляции были просты: откройте ворота, и большинство пощадят; будете драться — погибнут или попадут в рабство все. Сопротивляться божественному предопределению Святого Манна, громогласно объявил герольд, бессмысленно и невозможно.

Кто-то из стоявших на стене метким выстрелом сбросил герольда с коня. Гвардейцы встретили успех товарища восторженными криками — первая кровь.

А город затаил дыхание — что же будет дальше?

Поначалу в это просто не верилось. Целых пять дней Четвертая Имперская армия сосредотачивала силы для осады. Десятки тысяч воинов занимали четко определенные позиции, ставили палатки, возводили земляные валы, рыли рвы, подтаскивали невиданного размера и мощи орудия, поднимали высоченные осадные башни — и все это на глазах у защитников Бар-Хоса.

Первый залп начался с пронзительного одиночного свистка. И тут пушечные ядра ударили в стену, а одно, перелетев ее, упало на сосредоточившихся в тылу резервистов и взорвалось с оглушающей силой. Гвардейцы на парапете укрылись и стали ждать.

В то утро, когда случился первый сухопутный штурм, Бан с несколькими другими новобранцами стоял за главными воротами первой стены. На одной его руке висел тяжелый щит, в другой он держал меч. Никто толком не выспался. Всю ночь на них сыпались вражеские снаряды, и всю ночь с неприятельских позиций доносились пронзительные, рвущие нервы звуки горнов. Теперь, на рассвете, он думал только об одном: там, дома, его беременная жена сходит с ума от беспокойства за мужа и отца.

Маннианцы налетели, как перекатившаяся через скалы волна. Вооружившись лестницами и выдвинув вперед осадные башни, они атаковали укрепления мощной, сметающей все на своем пути шеренгой. С ужасом и изумлением Бан взирал на то, как закованные в белые латы люди бросаются на защитников города, вздрагивал от безумных воинственных воплей, каких не слышал никогда раньше, и режущих ухо завываний, произвести которые не могла, казалось, человеческая глотка. Он знал, что имперские солдаты употребляют перед боем какой-то наркотик, помогающий рассеять страх. И действительно, маннианцы дрались неистово, как бешеные, с полнейшим пренебрежением к смерти. Их свирепость поражала оборонявшихся. Защитные линии прогнулись.

По сути, то была бойня. Люди падали со стен и разбивались насмерть. Кровь стекала по желобам парапета, как дождевая вода, и пробегавшим под ними солдатам приходилось поднимать над головой щиты. Где-то там, наверху, в этом кровавом хаосе сражался его тесть. Бан не видел, как он упал.

Откровенно говоря, в тот день он вообще не воспользовался мечом и даже не сошелся лицом к лицу с неприятелем.

Бан стоял плечом к плечу с другими солдатами своей роты, со многими из которых еще не успел перекинуться и парой фраз. Бледные как мел, притихшие, они вовсе не рвались в бой. Затаив дыхание, он вслушивался в звуки схватки и ощущал предательскую слабость во всем теле и головокружение, подобное тому, что испытываешь при свободном падении. Меч он держал перед собой, как палку, да и воспользоваться им вряд ли смог бы с большей пользой.

Кто-то не выдержал и наложил в штаны. Распространившаяся вонь вовсе не способствовала пробуждению мужества у остальных, вызвав лишь желание бежать куда подальше. Новобранцы дрожали, как жеребята, застигнутые пожаром в конюшне.

Бан так и не понял, почему распахнулись ворота. Только что они все стояли за ними, массивными и прочными, казавшимися неприступными. Сосед слева, пекарь Ралл, бормотал что-то насчет того, что шлем и щит купил за свои деньги, на базаре, но Бан почти не слушал. И вдруг некая сила швырнула его на землю, и он обнаружил, что лежит на спине, хватая ртом воздух, что голова гудит, а в ушах стоит звон. Он попытался вспомнить свое имя и что здесь делает, почему видит над собой молочно-голубое небо с проносящимися по нему клубами пыли.

Подняв голову, Бан увидел, что все вокруг усыпано каменными осколками. Пекарь Ралл кричал что-то ему в лицо, неестественно широко раскрывая рот. Левой рукой пекарь поддерживал обрубок правой — оторванная кисть болталась на тонком, как бечевка, сухожилии. Ударившая вверх струя крови изогнулась аркой и блеснула, поймав солнечный луч. Только тогда Бан почувствовал боль, что впилась зубами в его разорванные щеки. Почувствовал и горячее дыхание Ралла на своем лице, хотя криков его так и не слышал. Повернув голову, он посмотрел на ворота между ногами оставшихся стоять людей, но увидел жуткую мешанину окровавленного мяса, костей и хрящей, в которой еще шевелилось что-то живое. Ворот уже не было. Их место заняла плотная завеса черного дыма, сквозь которую тут и там прорывались вопящие белые фигуры.

Бан кое-как поднялся. Те из его роты, кто еще уцелел, побежали к бреши. Предприятие это выглядело чистым безумием: плохо вооруженные и не обученные ремеслу войны крестьяне и торговцы бежали к тем, кто пришел убивать. Он смотрел на них, и в какой-то момент что-то полыхнуло в нем самом. Ему передался их порыв, их отчаянная смелость. Там, где повсюду лежали мертвые товарищи, где бродили обезумевшие от боли раненые, они нашли в себе мужество броситься на врага. Что-то шевельнулось в нем. Он вспомнил про меч и уже собрался побежать на помощь тем немногим, кто пытался преградить путь смертоносному потоку.

Но меча в руке почему-то не было. Бан поискал его взглядом и снова увидел стоящего на коленях старика Ралла, который все еще кричал что-то.

«Что ему нужно? Уж не ждет ли, что я поправлю ему руку?»

У самих ворот защитников города рубили как капусту. Как-никак, они были всего лишь зелеными новобранцами, столкнувшимися с закаленными ветеранами. За спиной у Бана орал, брызжа слюной, сержант. Его никто не слушал. Все кричали, толкались, ругались и не желали становиться в строй.

Бан понял, что все бесполезно. К тому же он лишился меча. Конечно, на земле валялось немало оружия, но не было нужного, с правильным номером на рукояти, а для него было жизненно важно найти именно свой, выданный ему клинок. Возможно, если бы поиски увенчались успехом, он тоже бы погиб в тот день. Но в какой-то момент потребность драться испарилась, и Бан поймал себя на том, что больше всего хочет еще раз увидеть Марли. Увидеть их ребенка, когда тот родится. И просто жить.

Подхватив старика Ралла, он взвалил его на плечо. Ноги подгибались, колени дрожали, но страх придал дополнительную силу. Вместе с толпой охваченных паникой людей, увлекаемый ею, он добрался до ворот второй стены. Никто уже не кричал, никто не разговаривал, слышалось только сопение и надсадный кашель. Даже Ралл перестал вопить и принялся благодарить его, роняя слова в такт неровным шагам Бана.

Разгром был полный, и таким же было отступление. Сотни людей спасались бегством, бросая оружие и щиты. Расстояние между двумя стенами было невелико, но ноша быстро тяжелела, так что Бан неизбежно стал отставать от основной массы. Пекарь подгонял его, предупреждая, что враг уже близко, но Бан и не нуждался в подсказке, он уже слышал за спиной дикие завывания разгоряченных преследователей.

Они были последними, кто успел проскочить в ворота, перед тем как громадные створки с грохотом сошлись и закрылись. Менее удачливые остались по ту сторону. Они стучали, требовали и просили. Кричали, что дома у них жены и дети. Проклинали и умоляли. Их не впустили.

Свалившись без сил на землю, Бан слышал крики несчастных и больше всего на свете радовался тому, что там остался не он.

А потом, даже не попытавшись встать, долго лежал, уткнувшись лицом в грязь, и плакал.

Теплый и влажный порыв ветра промчался над горой Истины. Бан выдохнул задержавшийся в легких воздух и вернулся в настоящее, на холм, на залитую летним солнцем вершину. Его сын все еще смотрел вниз, на стены.

— Пить будешь? — спросила Марли, протягивая мужу кувшин с сидром. Двигалась она осторожно и говорила негромко, чтобы не разбудить уснувшую дочь. Во рту пересохло. Бан отпил немного, подержал во рту сладковатый сидр, проглотил. Интересно, что же так привлекло внимание сына.

Обстрел велся и сейчас, хотя и не слишком интенсивный. Время от времени какой-то снаряд ударялся о пока еще не поврежденную внешнюю стену и, срикошетив, падал на землю. В первую очередь надежной защитой служил огромный земляной гласис, отражавший или поглощавший вражеские снаряды. Только благодаря таким вот нововведениям город выдерживал непрерывную осаду маннианцев на протяжении столь многих лет. И все же кое-где укрепления осели, а в зубцах зияли бреши. Где-то там, за кучками камней и уцелевшими башенками прятались бойцы Красной Гвардии и среди них артиллерийские расчеты, обслуживавшие баллисты и пушки, которые постоянно вели огонь по неприятельским позициям.

За тремя другими, внутренними стенами возводилась между тем еще одна. Пока под неослабевающим напором маннианцев, стоившим им немалых материальных затрат, пали четыре оборонительных рубежа. Защитникам Бар-Хоса за то же время удалось возвести два новых, но все понимали, что вечно так продолжаться не может. Последнее строительство шло в непосредственной близи от канала, разрезавшего Ланс и соединявшего два залива. От канала было уже рукой подать до горы Истины, за которой лежал сам город.

Рано или поздно им просто не хватит места.

Внимание Джуно привлекла внешняя стена. Та, что и подвергалась сейчас обстрелу. Кроме баллист и пушек, время от времени напоминавших врагу о своем существовании, здесь стояли краны, поднимавшие на стену огромные ковши, заполненные камнем и землей. Одни рабочие то и дело исчезали из вида, спускаясь на веревках с дальней стороны стены, другие просто высыпали содержимое ковшей на гласис. На глазах у Бана и сына группа рабочих исчезла вдруг в облаке разлетевшегося мусора.

Джуно ахнул.

— Посмотри туда. — Бан протянул руку, отвлекая сына от страшного зрелища и направляя его внимание к объектам, расположенным между двумя стенами. Издалека они напоминали башни, хотя и не отличались высотой и были открыты со всех сторон. — Минные шахты, — объяснил он. — Подземная война не останавливается ни на час, и те, кто спускается туда, стараются не позволить врагу подорвать стены.

Мальчик посмотрел наконец на отца:

— Не совсем то, что я ожидал увидеть. И ты воюешь там каждый день?

— Далеко не каждый. Боев сейчас почти не бывает. По большей части все идет вот так.

Слова отца, похоже, произвели впечатление на мальчика. Он задумался. Заметив в глазах сына гордость, Бан отвернулся и с усилием сглотнул. Джуно знал, что его дед погиб, защищая город, и уже носил на поясе старый кинжал старика. Бан не сомневался, что и сегодня, возвратившись домой, он потребует дать несколько наглядных уроков по его применению. Джуно постоянно говорил о том, что, когда подрастет, пойдет по стопам отца. Поощрять такого рода амбиции Бан не собирался. Пусть уж лучше сын станет странствующим монахом или запишется матросом на какую-нибудь торговую посудину. Только бы не остался здесь, где его ждет неизбежный конец.

Словно угадав настроение отца, Джуно негромко спросил:

— Сколько еще мы сможем продержаться?

Бан удивленно моргнул. Вопрос солдата, а не мальчишки.

— Папа?

Он едва не солгал, хотя и понимал, что это было бы оскорбительно для мужающего парня. Но рядом сидела Марли, воспитанная на том, что человек всегда должен смотреть правде в лицо, какой бы горькой она ни была. Бан знал, что и сейчас жена навострила ушки, ожидая его ответа.

— Мы не знаем, — признался он и на мгновение зажмурился от ударившего в глаза ветра. На губах появился вкус соли. Словно от засохшей крови.

Открыв глаза, Бан увидел, что Джуно снова смотрит на стены и на маннианский лагерь и как будто считает видимые знамена: с одной стороны хосские, со щитом, и мерсианские, с завитком на сине-зеленом фоне; с другой — имперские, с красной рукой Манна — край мизинца срезан, — вышитой на белом поле. Знамен этих были сотни.

— Надежда есть всегда, — сказала Марли, желая ободрить сына.

Джуно снова посмотрел на отца.

— Да, надежда есть всегда, — согласился Бан, так и не найдя сил ответить на вопрошающий взгляд сына.

Летняя сушь запекла землю, так что Нико сначала разбил твердую, как камень, глину ножом и только потом вы копал могилу голыми руками. Он выбрал место под старым деревом, к югу от парка и неподалеку от их стоянки. Работать пришлось под пристальными, жадными взглядами. В последние месяцы он не раз отгонял желающих выкрасть собаку. Изголодавшие, отчаявшиеся люди иг брезгуют ничем. Нико кричал на них, иногда швырял палки. Бун обычно стоял рядом и рычал. Теперь сил хватило только на сердитый взгляд. По перепачканному пылью лицу текли, оставляя грязный след, горючие слезы.

«Убью любого, кто только тронет», — поклялся Нико.

Пес весил не больше связки хвороста. Нико поднял его

опустил в неглубокую ямку. Постоял на коленях, поглаживая некогда шелковистый, с золотым отливом мех. Над телом снова кружили мухи.

Щенка принес домой отец. Нико и самому было лишь несколько месяцев.

— Это твой товарищ. Его дело — присматривать за тобой, — объяснил отец, когда Нико подрос.

К тому времени Бун и сам вырос и превратился в здоровую, сильную собаку. Мальчик и пес были неразлучны. Бун принадлежал к породе, выведенной специально для охоты на медведей и оленей; ему бы носиться по лугам и лесистым склонам. Последний год, прожитый впроголодь на городских улицах, не пошел Буну на пользу.

И вот...

С тяжелым сердцем Нико сгреб землю в могилу и разровнял небольшой холмик.

— Прощай, Бун. — Голос сорвался на сухой шепот, прозвучавший печально, как стон ветра под пустым небом.

Он поднялся, нахлобучил на голову соломенную шляпу. Хотелось сказать что-то еще, но слова, обычно легко соскакивавшие с языка, куда-то подевались.

Поперек могилы лежала тень: крепкое тело, ноги расставлены, руки сжаты в кулаки, голова под шляпой напоминает что-то несуразное. Сухая глина казалась под тенью черной.

— Прости, что я взял тебя в город. Но я рад, что мы были здесь вместе. Без тебя я бы не продержался так долго. Ты был верным другом.

В подавленном настроении он спустился к искусственному озеру, отыскал свободное место на берегу и вымыл руки. Под ногтями осталась грязь. Копая, он содрал кое-где кожу, и кровь расплывалась крохотными облачками в мутной воде.

Нико достал из мешка кусочек ароматической коры, окунул в воду и стал тереть зубы. На губах оставался неприятный, гнилостный привкус. Как силос. Он сплюнул и насухо вытер губы рукавом. Потом долго, до рези в глазах, смотрел на отражавшийся в воде ослепительно-яркий диск солнца.

Бродившие бесцельно мысли понемногу возвращались, осторожно занимали привычные места. «Прогуляйся. Встань и прогуляйся. Просто пройдись».

Нико поднялся, подобрал и закинул за спину мешок с нехитрыми пожитками. «Вот и все твое богатство». В голову ударила кровь. Он покачнулся. Слабость и тошнота накатили одновременно. Парк был полон людьми, главным образом беженцами. Заросшие высокой травой лужайки давно вытоптаны. От деревьев остались торчащие из земли жалкие обрубки. Нико осторожно переставил ногу и, поймав ритм движения, медленно двинулся вперед. Никакой цели не было, и он просто брел между навесами, деревянными будками, пестрыми палатками, сшитыми из старой одежды. Грязные, худые как щепки детишки. Мужчины и женщины с пустыми глазами, из последних сил поддерживающие друг друга. Иногда встречались хосы, но куда больше было южан, патианцев и наталийцев. Попадались и появившиеся в последнее время северяне, беженцы с Лагоса и Зеленых островов. Хотя их и было уже немало, держались они непривычно тихо. Тут и там лаяли собаки. Хныкали младенцы, которым недоставало материнского молока. И все же большинство приберегало силы для чего-то более важного, чем пустые разговоры.

Запах готовки пробудил дремавший желудок, и в животе заурчало. Две последние недели он не ел ничего, кроме так называемого «супа нищих» — горячего чи с кусочками киша. На такой диете долго не протянешь. Штаны снова сползали, хотя он лишь пару дней назад пробил в ремне новую дырку. Иногда ему казалось, что грязная рубашка уже цепляется за проступившие под кожей ребра. Лена права: если он в самое ближайшее время не добудет приличной еды, то просто сляжет и умрет. Как Бун.

«Просто иди», — шепнул внутренний голос.

Протиснувшись через главные ворота парка Солнечной Ласточки, Нико оказался в жилом квартале. Люди здесь прогуливались неторопливо, занятые приятными разговорами или погруженные в какие-то свои мысли. По мостовой катились, дребезжа, рикши с одиночными пассажирами. С юга доносилось громыханье орудий.

Нико направился к центру города. Босые подошвы громко шлепали по камням. Пройдя несколько кварталов, он свернул за угол, вышел на улицу Лжи и как будто переместился из глубокой пещеры в ревущий ураган. Здесь предпочитали не говорить, а кричать. Целые орды уличных артистов трясли колокольчиками, пиликали на скрипках и дули в рожки. На протянутых через улицу бечевках болтались колокольчики. Звенели монеты. Казалось, жители Бар-Хоса озабочены лишь тем, чтобы произвести как можно больше шума и не слышать ничего, что напоминало бы о длящейся много лет осаде.

Деревья здесь растянулись едва ли не до самого конца улицы. На голой ветке одного из них, склонившегося в сторону мостовой, сидела, с любопытством поглядывая вниз, черно-белая сорока. Нико привычно кивнул птичке.

Обычный жест, но в этот раз кивок отозвался воспоминанием о другом утре. Утре того дня, когда он навсегда ушел из дома.

Тогда он тоже видел пику. Птаха проводила его, выскользнувшего из дома на рассвете с мешком на плече и забитой романтической чушью головой, пронзительным щебетом, весьма напоминающим издевательский смешок. Нико всегда относился к пике так же, как и к связанному с ней дурацкому суеверию. И все же он кивнул ей, как всегда делала его мать, а потом свернул на тропинку, которая вела к прибрежной дороге, и уже через четыре часа оказался в городе. В тот день ему вовсе не хотелось искушать судьбу.

Понимание того, что уход из дома вовсе не такое радостное событие, каким оно представлялось раньше, пришло довольно быстро. С каждым шагом в груди росло и обострялось чувство вины. Он знал, что мать сильно расстроится, когда обнаружит, что сын ушел от нее, даже не попрощавшись. И Бун... Бун тоже будет тосковать... по-своему, по-собачьи.

Перед тем как уйти, Нико осторожно погладил старого друга, спавшего на старом одеяле у него под кроватью. Годы брали свое, и Бун уже не вскакивал с первым светом. Пес тихонько тявкнул, но глаз не открыл.

— Я не могу взять тебя с собой, — прошептал Нико. — Тебе в городе не понравится.

Сомнения еще оставались, а потому он не стал задерживаться и торопливо сбежал по ступенькам.

Как бы там ни было, чувство вины его не остановило, хотя потом, когда он подходил к дороге, ударило с новой силой. Позади остались рощи палочного дерева и колышущиеся под ветром заросли красной травы, а впереди лежало бескрайнее неизведанное пространство и пугающее, неопределенное будущее. Смущенный и ни в чем уже не уверенный, он, наверное, повернул бы обратно, вернулся в дом, где прошло детство, если бы мог рассчитывать на какую-то мало-мальски приемлемую альтернативу. Но никакой альтернативы не было. Уж лучше убежать, чем жить в этой гнетущей атмосфере, в одном доме с Лосом, последним «дружком» матери. Мошенником и негодяем. Человеком, которого он презирал.

В то утро ему исполнилось шестнадцать. Свернув за угол, потеряв из виду родной дом, он испытал такое беспокойство, такое одиночество, такой упадок духа...

Услышав за спиной мягкие, приближающиеся шаги, Нико невольно улыбнулся.

Настигнув его, Бун радостно завилял хвостом.

— Иди домой! — прошипел Нико без особой, впрочем, искренности.

Высунув язык, пес тяжело дышал, всем своим видом демонстрируя, что намерен сопровождать друга, куда бы тот ни направил стопы.

Нико предпринял еще одну, не слишком убедительную попытку прогнать пса, но быстро сдался и похлопал Буна по загривку.

— Ну, тогда идем.

Солнце уже светило ярче.

Так началась их самая долгая прогулка.

Теперь, вспомнив тот день, Нико улыбнулся. Как же давно это было. Казалось, прошла целая вечность. А на самом деле всего лишь год. Перемена — вот истинная мера времени. Перемена и потеря.

Теперь Нико шел вместе со всеми, в общем направлении к базару или бухте. Куда именно, он еще не решил, потому что и не думал. По обе стороны от него высились трех- и четырехэтажные здания. Взгляд скользил по крышам, где жильцы выращивали зелень. В вышине, над каминными трубами, застыли воздушные шары, удерживаемые прочными канатами. Под ними болтались плетеные корзины. Из одной выглядывал мальчишка. Заслонившись ладонью от солнца, он смотрел в сторону побережья — с находящихся там сигнальных платформ поступали уведомления о приближающихся торговых кораблях. Слепящее солнце безжалостно выбеливало голубое полотно неба. Кружившие над шарами чайки казались крохотными песчинками.

На перекрестке Нико по привычке свернул налево, на улицу Гато. К базару. Выбор неосознанный, а потому еще более странный. Базар — не самое подходящее место для человека без средств и с пустым желудком. Но именно там они с матерью продавали сваренный дома самогон, когда раз в месяц приезжали в город на скрипучей телеге. Зарабатывали мало, но Нико ждал этой поездки весь месяц, как волнующего и вместе с тем безопасного — рядом всегда была мать — приключения.

Едва ступив на территорию рынка, Нико чуть не налетел на толкавшего пустую коляску рикшу. В последний момент мужчина успел увернуться. Вот где настоящее столпотворение. Базар, занимавший такую огромную площадь, что его края терялись в дыму и дымке, с одной стороны открывался к набережной и облицованной серым камнем бухте, над которой всегда качался целый лес мачт. С трех других сторон его ограничивали тенистые галереи закусочных, постоялых дворов и храмов, посвященных Большому Глупцу. Между ними тянулись лабиринты палаток и торговых прилавков, где тысячи людей толкались, кричали и жестикулировали, предлагая свой товар. Нико вдруг захотелось затеряться в этой давке, раствориться в толпе, отдаться на волю потоку.

Отогнав жужжащих у лица мух, Нико вдохнул тяжелый, сырой запах пота, острых специй, навоза, благовоний, фруктов. В животе горело. Желудок поедал сам себя и вытягивал соки из изнуренного тела. Кружилась голова. Глаза выискивали исключительно прилавки с продуктами, многие из которых уже наполовину опустели. Мысли вертелись вокруг одного: схватить яблоко, кусок копченого краба... все равно что. Он гнал их, понимая, что, если дойдет до погони, сил, чтобы убежать, не хватит.

На какое-то время, просто для того, чтобы отвлечься от соблазнов, Нико остановился в тени палатки послушать пение уличных торговцев. Мелодии ласкали слух, хотя искать в их словах какой-то глубокий смысл не стоило: продавцы воспевали предлагаемые товары и превозносили установленные на этот день цены. Ни на что особенно не рассчитывая, Нико поинтересовался, нет ли у них какой-нибудь еды в обмен на работу. Все, к кому он обращался, только качали головой, не желая тратить время на попрошайку. Сами едва выживаем, говорили их глаза. Одна старушка, у которой отрезы праздничных кружев соседствовали с корзинами полусгнившей картошки, усмехнулась, как будто услышала занятную шутку. Впрочем, заметив его голодный взгляд и впавшие щеки, она смягчилась.

— Приходи через пару дней. Имей в виду, я ничего не обещаю, но, возможно, мне понадобится небольшая помощь. Придешь?

Нико поблагодарил ее, хотя и знал, что надежды мало. Да и где он будет через пару дней?

Может быть, пора вернуться домой? Что ему делать в городе? В Красную Гвардию не поступить; он много раз пытался записаться добровольцем, как когда-то отец, но его не принимали из-за возраста, а выглядеть старше не получалось. Весь последний год он перебивался редкими случайными заработками, чаще всего в порту, где таким, как он, платили жалкие гроши. Дни в промежутках заполняло отчаяние. Все объяснялось просто: слишком много народу и слишком мало работы. К тому же из-за длительной осады положение с продовольствием постоянно ухудшалось, и выживать становилось все труднее.

Да, рыхлая островная конфедерация под названием Мерсия оставалась свободной, но маннианцы установили эффективную морскую блокаду, так что надежных торговых путей просто не существовало. Поскольку государства Мидереса, за исключением пустынного Халифата на востоке, оказались под властью Империи, то и все прилегающие воды патрулировались имперскими флотами. Единственным торговым маршрутом, связывавшим Бар-Хос с Мерсией, оставался занзахарский, но и на нем конвои подвергались опасности. Пробиваться приходилось с боями, и при этом корабли постоянно становились добычей неприятеля.

Морская и сухопутная блокады служили удавкой, постепенно затягивавшейся на шее Свободных портов, и в результате люди выживали только за счет бесплатного киша, раздачу которого организовал городской совет. Некоторые горожане выращивали что-то на крышах или на крохотных огородиках. Другие становились на кривую дорожку преступлений или проституции. Третьи пытались выдавать себя за монахов Дао, которым закон все еще позволял выпрашивать милостыню на улицах. Большинство же просто голодали, как Нико.

Дома, по крайней мере, не придется беспокоиться о хлебе насущном и крыше над головой. К тому же, зная маму, можно ожидать, что она либо выгнала Лоса, поняв его истинную сущность, либо он сам сбежал от нее, прихватив, несомненно, все более-менее ценное, а значит, место отца занимает кто-то другой.

Останавливало одно: возвращение к матери означало бы признание того, что он неудачник, неспособный стоять на собственных ногах.

«Но ты и есть неудачник. Даже о Буне не смог позаботиться. Дал ему умереть».

Нет, к этому Нико готов еще не был, а потому и мысль о возвращении отогнал решительным кивком.

Время близилось к полудню, и навесы уже трепетали под горячим дыханием асаго, приходившего всегда в это время года и особенно в этот час. Удушающий зной гнал людей с улицы в относительную прохладу ближайших таверн, где жару можно перенести в тишине и покое, в размышлениях о делах или за игрой в иланг, потягивая из крохотных чашек густой чи. Почти не замечая жары и пользуясь тем, что площадь изрядно опустела, Нико направился к ее юго-западному углу, где она выходила к широкой бухте.

Там-то он и обнаружил уличных артистов, облюбовавших это место из-за выгодного положения между гаванью и базаром и близости к основному маршруту, по которому постоянно перемещались в обоих направлениях портовые грузчики. Многие из этой братии уже сворачивались перед сиестой, но самые стойкие — и, скорее всего, самые нуждающиеся — предпочли остаться, невзирая на духоту. Миновав жонглеров, фокусников, предсказателей и монахов с их чашами для подаяний — его мать всегда называла их самозваными побирушками, Нико заметил разыгрывающих некое представление актеров и пробился через толпу поближе к импровизированной сцене.

Труппа состояла всего лишь из трех человек, двоих мужчин и женщины, которых он никогда прежде не видел.

Сюжет представленной ими пьесы не отличался ни изощренностью, ни оригинальностью. Незамысловатая история любви бедного рыбака и прекрасной морской ведьмы излагалась актером помоложе в незатейливом прозаическом стиле, быстро набиравшем популярность в последнее время и вытеснявшем затянутые и скучные старинные саги.

Двое других актеров, мужчина постарше и женщина, передавали действия и чувства своих героев пантомимой. Женщина, высокая, гибкая, восхитительно загорелая, исполняла роль морской ведьмы в соответствующем образу костюме, то есть обнаженная, если не считать длинных золотистых волос и нескольких ниток водорослей, прикрывающих самые пикантные места. Постоянные мелькания то бедра, то соска отвлекали внимание, так что Нико приходилось делать над собой усилие, чтобы кое-как следить за развитием сюжета.

Всем уличным представлениям он предпочитал актеров и смотрел их всегда, когда представлялась такая возможность. На его взгляд, женщина играла прекрасно, а ее таланты выглядели особенно впечатляющими на фоне бездарной игры партнера, державшегося манерно и самодовольно. Неудивительно, что зрители почти не обращали внимания на него и, как и Нико, пожирали глазами женские прелести.

Зачарованный зрелищем, Нико очнулся под аплодисменты, возвестившие трагическое завершение истории: последовав за возлюбленной, несчастный рыбак нашел смерть в морской пучине. Рассказчик уже по пошел по кругу с пустой шляпой, когда Нико наконец опомнился и обнаружил, что стоит с открытым ртом. Актриса тем временем накинула на плечи тонкий халатик и, сняв декоративные водоросли, убрала их в деревянное ведерко. Откинув за спину волосы, она оглянулась на публику и перехватила восторженный взгляд юноши.

Случись такое год назад, он растерялся бы и смущенно отвел глаза, но теперь, пожив в городе и получив свою долю таких взглядов, Нико чувствовал себя увереннее. Он знал, что пользуется популярностью у прекрасного пола, хотя и не понимал, чем это объясняется. Каким-то уж особенно привлекательным он себя не считал и всегда, даже когда жил дома и не страдал от недоедания, был худым. Собственное лицо, когда Нико изучал свое отражение в потускневшем зеркальце матери, казалось ему странным: нос слегка вздернутый, губы слишком широкие и полные, щеки в веснушках, как у девчонки, а между бровями, если присмотреться повнимательнее, можно увидеть два маленьких круглых шрама — память о перенесенной в детстве ветрянке.

Честно говоря, Нико так и не понял, чем заслужил столь пристальное внимание соблазнительной актрисы. Ему достало твердости выдерживать ее спокойный, оценивающий взгляд достаточно долго, чтобы это время исчислялось секундами. Потом ее уверенность перевесила его дерзость, и он отвернулся.

— А ты покраснел, — послышался голос за спиной.

Лена. Девушка стояла в толпе и наблюдала за ним, щурясь от солнца. Выглядела она довольно мило; обычно ее патианские черты портила недовольная гримаска.

— Жарко. — Уголки ее тонких губ тронула улыбка. — А я тебя здесь не заметил, — добавил Нико с ноткой подозрительности.

— Я следила за тобой, — объяснила она спокойно, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Хотела убедиться... ну... что ты в порядке.

Нико не поверил. До сих пор никакой заботы о чьем-либо благополучии за ней не замечалось. Интересно, что ей на самом деле нужно?

— Послушай, — продолжала она. — Мне жаль, что с твоей собакой так получилось. Правда. Но нам надо что-то делать. Надо как-то добыть еды.

Он пожал плечами:

— Сегодня бесплатных раздач уже не будет. Вообще-то я подумываю вернуться домой.

— Но ты же этого не хочешь?

— Не хочу.

— Вот и хорошо, потому что у меня есть идея получше. Может, и ты заинтересуешься. Я придумала, как раздобыть денег.

«А, вот оно что».

Она придвинулась ближе, задев грудью его плечо. Нико вздрогнул от неожиданности, сразу же заподозрив, что случайностью это не было. Пару секунд он изучающе смотрел на нее из-под надвинутой шляпы, не в первый раз спрашивая себя, что будет, если ее поцеловать.

— Почему-то я думаю, мне это не понравится, — произнес он слегка охрипшим голосом.

Лена отбросила упавшую на глаза темную прядку.

— Потому что не понравится, — негромко сказала она. — Но ведь и выбирать-то особенно не из чего, так?

Колючий ветер асаго несся по крышам домов, неся с собой миллионы мельчайших песчинок из Алхазской пустыни, расположенной в шестистах лаках к востоку от городу. Песок слепил глаза, заставляя щуриться и гримасничать. Высота всегда пугала Нико, и теперь ему не терпелось как можно скорее спуститься.

С крыш открывался вид на Щит и гору Истины, увенчанную плешью парка, над которой возвышалось высоченное, с множеством окон здание военного министерства. Ветер неожиданно стих, подарив несколько мгновений покоя. Чувство было такое, словно захлопнулась дверь духовки. Издалека донесся звук пушечного выстрела, за ним едва слышный крик.

— Это безумие. Что, если нас поймают?

— Послушай, — раздраженно бросила она. — Либо мы делаем это, либо я пойду в порт и задеру юбку перед первым же, кто согласится заплатить. Тебе что больше нравится?

— У тебя и юбки-то и нет.

— Может, если раздвину пару раз ноги, смогу позволить себе такую роскошь. А ты станешь моим сутенером. По-моему, тебе такое должно понравиться — стоять, сложив руки, в сторонке.

Нико вздохнул и двинулся вперед.

Обувь Лена предложила снять, чтобы лучше держаться на кровельной черепице, так что он, вняв совету, держал башмаки в руке. Голые подошвы и впрямь почти не скользили, но раскалившиеся на солнце плитки безжалостно обжигали пятки, заставляя двигаться побыстрее, почти пританцовывая.

— Ноги, — пожаловался Нико. — Ноги горят.

— Хочешь свалиться и расколоть башку?

— Я хочу поскорее отсюда слезть. Только и всего.

Она промолчала.

Они пробирались по скатной крыше высившейся над улицей трехэтажной таверны. Таверна занимала два здания, одно выше другого, и впереди их ждала вторая крыша, проходящая под побеленной стеной с осыпающейся штукатуркой и редкими узкими окнами. Одни были плотно закрыты, другие распахнуты настежь, и ветер трепал тонкие кружевные шторы.

Растянувшиеся на горячей черепице ящерицы бросали на чужаков недобрые взгляды. Нервно поглядывая по сторонам, Лена быстро проскользнула вперед, заглянула в первое открытое окно и тут же, услышав голоса, отпрянула. Пригнувшись, она прокралась к следующему, проверила комнату, качнула головой и двинулась дальше.

Нико запрыгал следом, боль уже стала невыносимой.

Потом остановился и снова обулся. Что, во имя милосердной Эрес, он делает здесь, с этой девчонкой? И не занималась ли она чем-то подобным раньше? А ведь если поймают, им обоим грозит публичная порка.

— Сюда, — прошептала Лена, когда Нико приблизился к выбранному ею окну. — Залезай и загляни в сумку. Кошелек должен быть там.

— Я?!

— Да, ты. Ты пока еще ничего не сделал, только жалуешься.

— Лена, послушай, давай уйдем отсюда, пока не поздно. Я серьезно.

Она сердито посмотрела на него:

— Ты есть хочешь или предпочитаешь голодать?

— Не хочу, если для этого нужно заниматься такими делами. Ты, как хочешь, а я ухожу.

Он отвернулся, но Лена схватила его за рукав.

— Я тоже серьезно. Если ты оказываешься, я сейчас же отправляюсь в порт. И мне наплевать, что там придется делать. Подыхать с голоду, как твой пес, не намерена.

Странно, но ее слова и этот жест подействовали на него как магическое заклинание. Желудок заворчал, подталкивая действовать, и он послушно кивнул.

Лена отпустила его рукав и подставила руки. Словно в тумане, плохо понимая, что делает, Нико скрипнул зубами и, воспользовавшись ее помощью, подтянулся.

Неуклюже, стараясь не шуметь, он пролез мимо кружевных штор, перевалился через нагретый солнцем оштукатуренный подоконник и спустил ноги на каменный пол. Потом, убедившись, что опора прочная, выпрямился и... замер от неожиданности.

На кровати лежал кто-то в темном.

Горло сдавило так, что он едва не задохнулся. Сердце заколотилось так, что слышно было, наверное, на улице. Человек на кровати, однако, не проснулся, грудь его поднималась и опускалась так же мерно и спокойно.

Присмотревшись, Нико заметил, что кожа у него черная. Фарландер, чужак из далекой страны и к тому же старик — на голове ни волоска, лицо худощавое, прорезанное глубокими морщинами. На щеке, перечеркнутой косым лучом, что-то блестело.

Старик плакал. Плакал во сне.

Из-за окна его подгоняла сердитым взглядом Лена. Но как пройти мимо этого странного старика с застывшей на щеке слезой? Нико сжал кулаки и, стараясь не обращать внимания на страх и взявшееся ниоткуда чувство вины, пробрался на цыпочках через комнату к стоявшему в углу стулу, на котором лежал кожаный дорожный мешок.

За окном осклабилась и махнула рукой Лена. Надо торопиться.

От пота щипало в глазах. Нико сунул руку в сумку. Из коридора донеслись голоса. Скрипнули половицы. Кто-то прошел мимо двери. Быстрее, быстрее... Неуклюжие поиски завершились наконец удачей — пальцы нащупали кошелек, тяжелый и пухлый от денег.

Лена снова махнула рукой, призывая поторопиться. Старик спал.

Нико уже шагнул к окну, когда взгляд зацепился за что-то свисающее со спинки стула. Некое ожерелье, только совсем не модное и не богатое — ни серебра, ни драгоценных камней. Грубоватое и даже уродливое, оно напоминало большой сморщенный орех, покрытый пятнами, похожими на засохшую кровь.

«Печать, — догадался Нико. — Старик носит печать».

Рука сама собой потянулась к подвеске, и в этот самый момент старик на кровати вдруг глухо застонал. Нико застыл на месте и медленно отвел руку. Надо же думать, что делаешь.

Повернувшись к окну, он от страха едва не выронил кошелек. Старик не спал, а сидел на кровати, глядя на него неподвижными глазами и как-то странно моргая.

Не будь пусто в животе, Нико наверняка наделал бы в штаны. Ноги словно приросли к полу. Он посмотрел на дверь, потом на окно. Облизал пересохшие от страха губы.

Фарландер медленно повернул голову, словно оглядывая комнату и ничего не видя. Похоже, он и впрямь был слеп.

— Кто здесь? — проскрежетал сухой, дребезжащий голос.

Оставаться на месте больше не было сил. Шесть коротких шагов, и вот он уже за окном.

— Там... проснулся... — прошипел Нико, пробираясь за сообщницей по скатной крыше — подальше от места преступления, под презрительно-злобными взглядами ящериц.

— Похоже, он слепой, — бросила через плечо Лена. — Поживей! Не отставай.

У Нико так быстро не получалось. Он шел осторожно, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться. Лена первой подошла к краю, но, прежде чем спуститься на крышу соседнего здания, повернулась и протянула руку:

— Давай сюда.

Нико остановился, прижав добычу к груди. Он уже не хотел этих денег, но отдавать их Лене почему-то казалось неправильным.

Она попыталась выхватить кошелек. Он уклонился, отступил, и в следующий момент левая нога, не найдя прочной опоры, поехала по плитке.

Падая на бок, Нико еще успел увидеть тянущиеся к нему руки Лены — ее, конечно, интересовал только кошелек — и бросившихся врассыпную ящериц. От удара вышибло дух, а мгновением позже он уже скатился к краю крыши, царапнул ногтями по карнизу, сорвался и, перевернувшись в воздухе, полетел вниз.

Остававшийся в легких воздух вырвался наружу испуганным воплем. Зацепив плечом вывеску, он рухнул на растянутый внизу навес, пробил его и увидел летящие навстречу камни мостовой. В последний миг Нико успел закрыть руками лицо.

Лежа среди обломков столика и навеса, под падающим мусором, щепками и чешуйками краски, он на какое-то время лишился чувств, а когда очнулся, увидел заботливо склонившуюся полную старушку. Другие посетители таверны не оправились от шока, а некоторые все еще таращились на него, не донеся до рта чашки с прохладным чи.

Перевести дыхание получилось не сразу. Он никак не мог поверить, что остался жив, как не мог отвести глаз от лежащей рядом соломенной шляпы.

Но самое худшее было еще впереди. Падая с крыши, Нико в какой-то момент выронил кошелек, и тот, хотя и продолжил неумолимое сползание к карнизу, делал это с неторопливым достоинством. В тот миг, когда добросердечная старушка протянула Нико руку помощи, кошелек, описав в воздухе дугу, ударился о камень перед лицом юноши и словно взорвался, разбросав по мостовой добрую пригоршню золотых и серебряных монет, которые звонко запрыгали по плитам. Ошеломленная, старушка охнула и вскинула руку к губам. Прохожие обернулись, с изумлением взирая на мальчишку и обрушившийся с неба денежный водопад. Все было ясно без слов.

— Вор! — крикнул кто-то, и крик этот повторили десятки голосов. — Вор!

Лежа на спине, Нико видел над собой только край крыши. Лена, судя по всему, успела ретироваться, и теперь солнце смотрело на него сверху — без жалости и сочувствия.

В какой-то момент, еще не придя толком в себя, Нико ухватился за мысль, что все происходящее есть не более чем сон, жуткий кошмар, который вот-вот рассеется. Но рассеялся не кошмар, а надежда — две пары грубых рук бесцеремонно поставили его на ноги, встряхнули и вернули в жестокую действительность.

«О, Эрес... мне это не снится... это происходит наяву... со мной...»

И, осознав это, Нико провалился в темноту.

Позже, где-то в глубине ночи, Нико вынырнул из забытья от прикосновения к ноге чьей-то руки и пахнувшего в лицо жаркого, неприятного дыхания. Он резко выпрямился, оттолкнул невидимого чужака и прокричал что-то нечленораздельное, испуганное. Из мрака донеслось проклятие и шарканье удаляющихся шагов.

Он потер глаза, похлопал себя по лицу, отгоняя сон, и снова приткнулся к стене.

Отсюда надо выбираться. Дышать неподвижной, застывшей вонью становилось невмоготу. Сгустившаяся темнота давила, как тяжелое бархатное одеяло. Он чувствовал себя попавшим в западню зверьком, зная, что до утра не может даже просто подняться и выйти во двор, не может увидеть небо и звезды, вдохнуть свежий воздух. Из памяти всплыло далекое детское воспоминание: гуляя как-то в лесу, он наткнулся на силок, крепкую проволочную петлю с нижней частью лапы дикой собаки, которая, попав в западню, сама перегрызла себе конечность.

И снова шорох шагов. Кто-то приближался из темноты. Нико подобрался, готовясь ударить невидимого врага.

«Не уйдешь, не оставишь меня в покое, — буду рвать зубами», — подумал он, настраиваясь на решительный отпор.

— Успокойся, — произнес голос. — Я — друг.

Незнакомец опустился рядом и, похоже, сунул руку под одежду.

Вспыхнувший вдруг огонек ослепил Нико, и он даже зажмурился. Потом, заслонившись козырьком ладони, осторожно открыл глаза. Язычок пламени зашипел и свернулся, а на его месте вспыхнуло красноватое мерцание сигариллы. Незнакомец подул на спичку, и их обоих снова накрыла непроглядная тьма.

— Знаешь, полночи не мог заснуть, все вспоминал, откуда мне знакомо твое лицо. — Он затянулся. Табак чуть слышно затрещал, а огонек осветил очертания нижней части лица, одновременно углубив тени на его впадинах. — А потом вспомнил. Я знал когда-то твоего отца.

Нико моргнул, глаза никак не могли привыкнуть к огоньку.

— Ну конечно, — насмешливо протянул он. — Знал... как же...

— Не называй меня лжецом, парень. — Незнакомец выдохнул. — Ты — вылитый он. Твой отец был женат на рыжей бабенке по имени Риз. Красивая женщина, насколько я помню.

Нико опустил руку.

— Да, мою мать зовут Риз. Так вы и вправду его знали?

— Как и других. Мы два года дрались под стенами.

— Вы были Спецом?

— Точно. Порой кажется, что это было лет сто назад. Теперь-то я на жизнь зарабатываю другим. Играю в раш. Когда не могу оплатить долги, провожу какое-то время здесь. — Незнакомец потер ладонью колючую щеку. — Л ты? Как дошел до такого состояния?

Излагать невеселую историю своих приключений желания не было.

— Мой целитель сказал, что здесь полезная для моих легких атмосфера, вот и прихожу время от времени.

— Твой отец тоже любил пошутить, — без малейшего намека на юмор заметил анонимный сосед. — Именно это мне в нем и нравилось.

Уловив резкую нотку, Нико ждал продолжения. У лица повис табачный дымок, приятный аромат в этой вонючей дыре. Еще совсем недавно они с Леной в компании других парней и девушек просиживали вот так ночи у костра в каком-нибудь парке или пустом здании. Пили, передавая по кругу бутылку, дешевое вино, потягивали набитые «травкой» самокрутки. Нико развлекал приятелей шуточками, все смеялись, и теплый круг смеха как будто задерживал неминуемый приход нового трудного дня.

— Виделись мы не часто, — неторопливо продолжил незнакомец. — Однажды твой отец обвинил меня в мошенничестве. Сказал, что просто так это не оставит. Что поймает и выставит на позор перед всей командой. Должен признаться, обошелся мне в кругленькую сумму. Хотя потом я с ним поквитался.

Незнакомец то ли закашлялся, то ли невесело рассмеялся.

— Не могу сказать, что удивился, когда он взял да и сбежал от нас. Я как увидел его испуганные глаза, так сразу и понял, что у него на уме.

Нико скрипнул зубами и сжал кулаки, но заставил себя перевести дыхание и произнести почти спокойно:

— Мой отец трусом не был.

И снова то ли кашель, то ли смех.

— Я же без всякого намека. И папашу твоего не осуждаю. Когда доходит до рукопашной, трусом становится каждый, кроме разве что совсем уж сумасшедших. Я только хочу сказать, что одни боятся больше, а другие меньше, вот и все.

Сдерживаться становилось все труднее, и громкое дыхание Нико уже перекрывало сонное посапывание соседей.

— Расслабься, парень, мы же просто разговариваем, а слова ничего не значат. На-ка, затянись.

Нико отвел глаза от тлеющего кончика сигариллы и постарался вспомнить отца. Высокий, подтянутый, с длинными волосами и добрыми глазами, тихий. И совершенно другой, когда выпивал. Шумный, грубоватый, с кувшином эля в одной руке, он мог запросто, обхватив за талию, вытащить в танцевальный круг жену или сыграть нескладную, но задорную песенку собственного сочинения, перебирая струны на стареньком житаре. Вдвоем они нередко отправлялись в долгие прогулки по окрестным холмам, а на День Глупца ходили на берег моря, где отец просто сидел, вглядываясь в далекую туманную дымку, а Нико играл неподалеку.

Ему исполнилось семь, когда отец записался в Спецы, объяснив такое решение тем, что враг усиливает давление. Каждый день либо защитники города обнаруживали новый подкоп маннианцев, либо сами маннианцы врывались в подземный туннель хосов. Спецы несли тяжелые потери и нуждались в подкреплении.

Отец уходил на несколько недель, иногда даже на месяц, и каждый раз возвращался домой немного другим человеком. Более тихим, молчаливым, менее приятным внешне.

Однажды он пришел без одного уха, так что слева у него остался только слуховой проход. Тем не менее Риз обняла мужа и долго шептала нежные слова. В другой раз отец вернулся с повязкой на голове. Когда он снял бинты через несколько дней, оставшееся ухо выглядело так, словно его жевал пес. Со временем у него исчезли брови. От длинных волос осталась короткая щетина. Лоб, лицо и губы покрывали шрамы. Он постоянно сутулился, втягивал голову в плечи, словно замерзал.

Видя все эти страшные перемены в любимом мужчине, мать старалась скрывать ужас, но постоянно контролировать себя не могла, и нередко ее выдавало неосторожное слово или гримаса.

Когда отцу дали наконец первый длительный отпуск, Нико едва узнавал его в человеке, смотревшем на сына словно на чужака, сидевшем в одиночку под дождем, никогда не улыбавшемся, редко заговаривавшем и много пившем. И атмосфера в доме уже не была прежней. Любая мелочь могла вывести отца из себя, и тогда он срывался и начинал кричать. Нико жил в постоянном напряжении, всегда ожидая неприятностей.

Он все больше времени проводил на улице, с Буном, и они гуляли по лесу. В плохую погоду Нико оставался в своей комнате, за закрытой дверью, мысленно пересказывая заученные наизусть истории или проигрывая «Повести Рыбы», пьесу, постановку которой видел несколько раз, когда приезжал в город, заполняя время пустыми фантазиями.

Однажды вечером отец напился так, что принялся избивать мать и таскать ее за волосы по комнате. Потом вдруг остановился, посмотрел на сына, взиравшего на него со смешанным выражением изумления и ужаса, и выбежал из дому.

Вернувшись под утро, когда жена и сын еще спали вдвоем на узкой кровати Нико, он собрал вещи и, не прощаясь, ушел. Нико чувствовал себя так, словно земля ушла вдруг из-под ног. Мать долго и безутешно плакала.

Сжав в темноте кулаки, Нико негромко вздохнул.

— Он не просто так ушел, у него были на то свои причины.

Незнакомец попыхтел сигариллой, но она уже потухла.

— Да. Струсил или нет — в любом случае тебе знать лучше.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что кровь отца почти наверняка бежит и в жилах сына. Что относится к нему, то, скорей всего, относится и к тебе.

Нико почувствовал, как вспыхнули щеки, и отвернулся — слушать незнакомца больше не хотелось.

Коридор заполнился эхом воплей; какой-то сумасшедший, глотая слова, предупреждал о надвигающейся беде: маннианцы придут из-за моря и всех сожгут заживо.

Последние искорки сигариллы погасли, когда незнакомец затушил ее о ладонь. Поднимаясь, он хмыкнул и пробормотал что-то неразборчивое себе под нос. Потом повернулся к Нико и, протянув руку, похлопал по плечу:

— Все в порядке, сынок. Теперь можешь поспать.

Он ушел, оставив после себя стойкий аромат дыма.

После него Нико уже никто не досаждал.

— Мне скучно, — объявил, не обращаясь ни к кому в отдельности, Киркус.

Будучи формально всего лишь гостем, молодой священник сидел во главе стола, где хлестал крепкое сератианское вино с такой неумеренностью, словно это была обычная вода.

— Не обращайте на него внимания, — посоветовала Кира, слегка поворачиваясь к хозяину дома. — Он просто пьян.

Белиас, верховный жрец города и, следовательно, его управитель, сдержанно — и несколько нервно — улыбнулся и в очередной раз промокнул платком взмокшую лысину. Этим вечером он определенно чувствовал себя не в своей тарелке, что было довольно странно, поскольку обедали они в банкетном зале его собственного особняка, где ему выпала честь принимать гостей из далекого Коса, столицы Священной империи Манна. Возможно, все дело было в старухе жрице, почти не сводившей с него глаз, в которых пряталось что-то невысказанное.

Поскорее бы закончили, удалились в отведенные им комнаты да и улеглись. Ему еще нужно было поговорить с помощниками, узнать, вняли ли горожане предупреждению о введенном поспешно комендантском часе. Но последние два часа он, словно в западне, просидел за обеденным столом, делая вид, что внимает речам старухи, глядя, как они пожирают его еду и пьют его вино, и пытаясь поторопить их посредством нехитрой молитвы. Должны же они когда-нибудь насытиться?

Рядом с Белиасом молча сидела его пышка жена. В лучших заморских шелках, выставив напоказ драгоценности, которые подошли бы и королеве. По крайней мере, провинциальной королеве. Вот она снова бросила робкий взгляд на симпатичного молодого священника, восседавшего, будто настоящий король, во главе длинного стола, и Киркус снова демонстративно проигнорировал посланный ею сигнал. Белиас тоже сделал вид, что ничего не замечает. Тот факт, что супруга флиртует с гостем, нисколько его не удивил. Ее всегда тянуло к тем, кто наделен властью, — собственно, поэтому она и вышла за него.

Белиас взглянул на свою дочь, Рианну, сидевшую напротив. Именно к ней он обычно обращался за поддержкой. Она шептала что-то жениху, бывшему на десять лет старше. Жених, предприниматель из патрициев, уже давно сложил приборы и теперь наблюдал за тремя священниками с плохо скрытым недоверием.

Компания, что и говорить, веселая. Обедали молча, под стук дождя по мозаичным стеклам окон, шум ветра, хруст пережевываемой пищи, постукивание приборов о тарелки да редкие вежливые реплики. Время от времени со двора доносились голоса рабов.

О событиях на улицах Скара-Брей Белиасу еще до обеда доложил канцлер. Отчасти поэтому он так сильно потел и демонстрировал интерес к давно остывшему блюду. Судя по всему, город уже охватили волнения. Люди потребовали возвратить любимых и близких и, не получив ответа, возжаждали крови. Эти внезапные, выказанные публично проявления гнева сильно тревожили губернатора, хорошо понимавшего наталийцев и знавшего, сколь легко подтолкнуть их к открытому восстанию. В конце концов, он и сам был наталийцем.

— Хорошо ли вы себя чувствуете, первосвященник? — участливо осведомилась Кира. Впрочем, как подозревал Белиас, любое проявление внимания и доброты со стороны этой женщины было притворным, а сама она напоминала ему кошку, играющую с мышкой. Он постарался собраться. Как-никак, мерзкая старуха была матерью Святейшего Матриарха, а развалившийся во главе стола невежа не кем иным, как единственным сыном Матриарха и самым вероятным наследником трона. Есть от чего свихнуться простому провинциальному священнику.

— Да, все в порядке, — услышал он собственный голос. — Я только хотел спросить... э... зачем вам понадобилось сегодня так много новых рабов?

Поднеся к губам кубок, жрица сделала глоток и пристально посмотрела на Белиаса. Чмокнула губами.

— Моему олуху внуку в скором времени проходить посвящение, — объяснила она скрипучим, как старая лестница, голосом. — Мы собираем все, что требуется для ритуала, останавливаемся тут и там, навещаем разные города. За последний год мы добились большого прогресса. Вы ведь и сами, будучи первосвященником, наверняка совершали паломничество. — Она подняла хрустальный кубок, словно пытаясь отыскать в нем какой-то изъян, но Белиас видел — старуха наблюдает за ним.

Он кивнул, глуповато улыбнулся, но так и не ответил. Никакого паломничества, конечно, не было, но признаваться в этом Белиас не собирался. Традиционно такие предприятия обходились очень и очень недешево, поскольку требовали участия во всевозможных оргиях и ритуальных прегрешениях, чего наверняка не выдержало бы его и без того слабое сердце. В общем, он так и не собрался.

— Понимаю, — сказала Кира, и улыбка сползла с лица губернатора. Что она поняла? Он не знал, но сердце задергалось быстрее.

Белиас сунул в рот сладкую фруктовую дольку, маскируя этим жестом волнение, но проглотить его не смог и закашлялся.

Дочь протянула кубок с водой. На ее лбу пролегла морщинка беспокойства, и Белиас, опустошив кубок до дна, благодарно улыбнулся. Рианна пришла на обед в простом зеленом платье, хорошо сочетавшемся с ее рыжими волосами и пошитом таким образом, чтобы скрыть печать на шее, которую она носила по настоянию отца. Ранее Белиас уже упрекнул дочь за то, что она прячет печать, от которой в таком случае нет никакой пользы. Но Рианна так и не смогла в полной мере понять все риски, проистекающие из того факта, что она — дочь первосвященника. В глубине души губернатор надеялся, что дочь никогда этого не поймет.

Сейчас, поймав ее ответную улыбку, он пожалел о тех резких словах. Конечно, она уже простила его. Как всегда.

Оставалось радоваться хотя бы тому, что гости не повернули разговор к вопросам доктрины и ритуала. Белиас всегда старался оградить Рианну от темного начала этой религии, ее секретов и тайных обрядов. Невинность дочери была, пожалуй, единственным лучом света в его унылой жизни.

— Вы только посмотрите на него! — Старуха полушутя погрозила внуку пальцем. Губернатор вздрогнул. — Налакался так, что вот-вот лопнет, а все жалуется, что ему, видите ли, скучно. За последние двенадцать лун этот балбес прошел всю империю, видел то, что доступно лишь избранным. Другой на его месте гордился бы, а он лишь требует новых впечатлений да ноет, как избалованный мальчишка.

Киркус громко рыгнул.

«Нет повелителя, кроме себя самого», — мысленно процитировал Белиас, краем глаза наблюдая за развалившимся на стуле пьяным юнцом. Неужто такому и впрямь определено стать следующим лидером веры и владыкой Империи, раскинувшейся на два континента и включавшей в себя по меньшей мере сорок разных народов?

В отличие от большинства соотечественников, готовых, будь такая возможность, насмерть сражаться за независимость, губернатор называл себя реалистом. Именно эту свою черту он считал самой важной в жизни, и именно ее, как ни прискорбно, недоставало наталийцам, за исключением, может быть, торговцев, у которых на первом месте всегда стояли деловые интересы.

Много лет назад, когда имперская армия впервые подошла к границам Наталя, а потом, почти без задержки, проследовала дальше, Белиас верно распознал в грядущей оккупации ее истинную суть — неотвратимость. После того как войска королевы Хано были окончательно разбиты на улицах обреченного города, который Белиас предусмотрительно покинул, бежав с супругой и ребенком в фамильное поместье, амбициозный молодой политик благоразумно перешел на сторону победителей. В скором времени, не видя иного пути для продвижения наверх при новом порядке, он стал — надо же! — жрецом Манна. Решение было продиктовано исключительно прагматическими соображениями. Все, что от него требовалось, — это провести три года в новом храмовом комплексе в Серате, открытом специально для подготовки провинциалов, пожелавших получить мантию ордена, и пройти мистический ритуал Кулл, последнюю стадию посвящения в веру Манна.

Все сложилось как нельзя лучше: переход в новый культ принес вполне ощутимые перемены к лучшему, о чем Белиас напоминал себе каждый раз, когда темными ночами его посещал незваный гость — совесть. В конце концов он стал правителем родного города.

Однако же, вопреки всему этому прагматизму, а может быть и благодаря ему, Белиас прекрасно понимал своих менее искушенных соотечественников. Эпизод, подобный сегодняшнему, этот демонстративный рейд через город, вполне мог подтолкнуть людей к восстанию, несмотря на угрозу самого жестокого воздаяния, неизбежность которого понимали все. Случись такое — и его судьба решена. Он будет первым, кого вздернут горожане, видящие в губернаторе главного предателя. И даже если гнева горожан удастся избежать, высшие жрецы ордена не простят ему самого факта восстания. Его сочтут слабаком, недостойным состоять в рядах истинных последователей Манна, и лишат звания священника, проще говоря, сожгут на костре.

И все из-за этих фанатиков, сидящих за его столом, в его доме, предающихся обжорству за его счет, пока их вонючие рабы орут у него под окнами. Если полыхнет, вина ляжет на них, и, не исключено, болтаться на виселице будет не он один. Хотя, конечно, утешение небольшое. Мертвецу уже все равно.

«Манн», — горько усмехнулся про себя Белиас. Божественная плоть. В свое время он поставил себе целью узнать как можно больше об этой распространившейся так широко религии. И похоже, понял, что она такое на самом деле.

Священный орден Манна далеко не всегда был таким уж святым. Когда-то он представлял собой всего лишь мрачный городской культ, о котором шептались в закоулках городов-государств Ланстрады, которым матери пугали непослушных детей. Но потом этот тайный культ набрал вдруг популярность в богатейшем городе, Косе. Благодатной почвой для него стало охваченное страхом и предрассудками население, что было в общем-то и неудивительно после нескольких лет болезней и недорода. Так или иначе, сторонники культа захватили власть, совершив переворот, который вошел в историю под названием Долгой Ночи.

Опьяненные победой, стремясь как можно скорее консолидировать власть, новые правители бросили оказавшиеся в их распоряжении огромные ресурсы на реформирование армии, превращение ее в машину завоевания.

Цель и мечта — распространение маннийской философии на весь известный мир. Поначалу военная кампания развивалась не слишком успешно. Но постепенно военная удача повернулась к ним лицом, чему в решающей степени содействовало появление нового орудия — более точного, более надежного, менее предрасположенного к тому, чтобы взрываться в самый неподходящий момент, и требующего меньшего количества дымного пороха. Так началась эра экспансии и господства, в ходе которой, менее чем за пятьдесят лет, выковалась грозная империя и изменилась сама природа войны.

За пятьдесят лет пребывания у власти культ целенаправленно облачался в одеяния божественности. В относительно короткий срок он превратился в государственную религию, а многие его обычаи закрепились в жесткой форме традиций. Одним из примеров этих изменений был Кулл, ритуал посвящения для неофитов. Каждый, кто вступал на путь инициации, вначале терял кончики обоих мизинцев, а затем должен был голыми руками убить невинного. Цель столь решительной ломки табу состояла в достижении полной свободы, в неукротимом следовании самым примитивным порывам.

По крайней мере, именно такое толкование давали верховные жрецы, хотя Белиас считал это полной чушью. Сам он к концу долгой ночи посвящения чувствовал себя преотвратительно. Другие, более крепкие духом, священники повторяли ритуал еще не раз, по-видимому стремясь довести до совершенства свою божественную плоть, но Белиасу хватило и одного испытания. Он не только не повторял церемонию Кулла, но и старался не вспоминать о своем участии в ней. О том, через что ему пришлось пройти, чтобы получить заветную мантию, первосвященник Скара-Брей не рассказывал никому, даже членам семьи.

До сегодняшнего вечера Белиасу и в голову не приходило, что его неверие в фундаментальные положения религии Манна может иметь какое-то значение. Он был амбициозным священником-перебежчиком, служителем религии, которую заботили не жертвенность или бескорыстие, но исключительно власть и самообожествление, а потому и мошенником себя в общем-то не считал.

Тем более любопытно, что теперь, сидя за обеденным столом с явными фанатиками из Коса — истинными священниками во всех смыслах этого слова, бритоголовыми, с изуродованными пирсингом лицами, — он вдруг ощутил себя шарлатаном. И именно эта мысль билась в его голове каждый раз, когда Белиас поднимал глаза и с нарастающим ощущением тревоги оглядывал разворачивающуюся перед ним сцену.

Что они сделают с ним, если заподозрят в неверии?

На следующее утро полегчало. Похоже, истощенный организм решил устроить себе разгрузку и не обращать внимания на проблемы, тревоги и волнения. Облегченно вздохнув, Нико скатился с пропитанной потом койки.

Каюта размещалась в задней, хвостовой части воздухолета. Под окном, на выступе, крепилась раковина, в углу — уборная. Нико глубоко вдохнул, распахнул ставни и на мгновение зажмурился от ударившего в глаза света. Небо было ясное и удивительно голубое. Неподалеку, на уровне глаз, проплывало белое облачко. Легкий бриз освежил лицо и разогнал остатки сна. Преодолев себя, Нико перегнулся через подоконник. Далеко внизу расстилался живописный, зеленое с бурым, ландшафт — судя по очертаниям береговой линии, это был остров — с разбегающимися в разные стороны дорогами и окутанными туманной дымкой городишками. Большая часть дорог сходилась к обнесенному стеной воздухопорту. С поросших лесом холмов сбегали к озерам и далее к морю сверкающие под солнцем речки. Нико покрепче сжал подоконник и заставил себя успокоиться.

Вылив содержимое ведра — пора избавиться от вони, — он снял с себя грязную одежду. В Бар-Хосе перед отбытием Эш купил ему все необходимое для путешествия и дорожный мешок. Нико достал из него кусочек мыла и умылся, промочив от усердия деревянный пол. Потом выудил пакетик с ароматизированной корой, развернул обертку из вощеной бумаги и тщательно почистил зубы.

Надевая чистую одежду — мягкую хлопчатобумажную майку, тунику и штаны из грубого брезента, кожаные башмаки, пояс с деревянной застежкой, — он вдруг поймал себя на том, что ужасно проголодался.

Осторожно, короткими шажками, Нико выбрался из каюты и двинулся по коридору, влекомый запахом чи, в общую комнату, просторное, с низким потолком помещение. За столами сидели группками члены экипажа. Неторопливо завтракая, люди негромко переговаривались. В воздухе уже растекался трубочный дымок. Провожаемый не слишком приветливыми взглядами, Нико прошел к стойке, у которой кок, тощий, лысоватый мужчина с вытатуированными усами выдавал чашки с горячим чи и тарелки с сыром и сухарями. Здесь же работал — подбрасывал дрова в гудящую каменную печь — и Берл. Увидев подопечного, юнга приветливо кивнул, но от дела не оторвался. Нико навалил на тарелку горку еды, а чашку чи поставил перед ним кок, который тут же вернулся к работе, заключавшейся, похоже, в громыхании сковородами и кастрюлями, размахивании влажным полотенцем, усталых вздохах и проклятиях в свой же адрес. Сев за пустой столик в уголке, Нико осторожно, проверяя желудок, приступил к завтраку. Зацепившись взглядом за установленные вдоль борта орудия, он старался не обращать внимания на то и дело бросаемые в его сторону неприязненные взгляды.

Интересно, остальные здесь тоже такие дружелюбные?

Закончив, Нико поблагодарил кока и решил подняться на верхнюю палубу. Каждый шаг давался с трудом, ладони скользили по поручням при попытке оторвать ногу от ступеньки, так что перед последним участком он даже взял паузу, чтобы привести себя в порядок.

Шагнув наконец на верхнюю палубу, Нико постарался представить, что находится на обычном морском корабле, рассекающем волны, а не плывущем в воздушном безбрежье. Помогло то, что палубы «Фалькона» почти не отличались от палуб судов, видеть которые ему доводилось в гавани: за спиной возвышался квартердек, впереди — фордек. Неподалеку, негромко переговариваясь, вязали канаты пять или шесть матросов. Чуть дальше несколько их товарищей забавлялись игрой в кости. В какой-то момент игроки из-за чего-то заспорили, и одного, порывавшегося затеять драку, даже пришлось удерживать. В целом команда выглядела довольно молодой, и лишь немногим, как показалось Нико, перевалило за тридцать. Все были худощавы, все носили бороды и длинные волосы.

Непривычной была и окружавшая их тишина, нарушаемая только треском полотна. Подняв голову, он увидел огромную, трепещущую под ветром оболочку из белого шелка, заключенную в тонкую сеть канатов и деревянных распорок. Отбрасываемая ею тень накрывала всю палубу. Под носом оболочки раздувались паруса, натянутые между прочными тиковыми штангами. По бокам ее выступали две огромные, похожие на крылья лопасти. Между тугими, трепещущими от ветра шелковыми полотнищами по решетке удерживающего их такелажа карабкались люди.

«Сумасшедшие, — подумал Нико. — Безумцы».

Воздух на такой высоте был не просто прохладный, а холодный. Ветер кусал даже сквозь одежду, и по коже побежали мурашки. Нико уже подумывал о том, чтобы вернуться в каюту и одеться потеплее, но заметил на фордеке Эша. Как всегда в черном, старик сидел неподвижно, подобрав ноги и, похоже, полностью уйдя в себя.

Нико уже обнаружил, что пребывание на палубе вполне можно вынести, если не смотреть вниз через поручень и постоянно внушать себе, что находишься на борту обычного морского корабля. Руководствуясь этими правилами, он поднялся по ступенькам и подошел к старику.

На первый взгляд могло показаться, что Эш спит, но взгляд за опущенными ресницами свидетельствовал об обратном, хотя и оставался застывшим, сосредоточенным на некоей точке, которая могла быть и далеко и близко. Поражала и полная неподвижность фигуры; казалось, это не живой человек, а каменное изваяние. Даже грудь его не поднималась и не опускалась вместе с дыханием.

— Как ты? — спросил Эш, даже не пошевелившись.

Пытаясь согреться, Нико обхватил себя руками.

— Сегодня лучше. Спасибо за заботу, старик.

Эш сухо усмехнулся:

— Я здесь не для того, чтобы с тобой нянчиться. — Он открыл глаза, посмотрел на юношу и протянул руку.

Секунду Нико смотрел на нее непонимающе — блестящие ногти и розовато-черная кожа вокруг них, — потом сжал загрубевшую, как кора, ладонь и помог старику подняться.

— Если ходишь, значит, все хорошо, — сказал Эш. — А раз так, то пора начинать обучение. Урок первый: ты — мой ученик. Следовательно, можешь называть меня мастером или мастером Эшем. Но не стариком.

Кровь бросилась в лицо — такой тон Нико не понравился.

— Как скажете.

— Не испытывай мое терпение, парень. Будешь и дальше выказывать неуважение — ударю.

Примерно так разговаривал иногда отец, возвращаясь домой со службы, и один из тех придурков, которых приводила мать.

— Ну так ударьте. Этот урок я уже знаю.

В выражении лица Эша не изменилось ничего, но краем глаза Нико заметил, как сжалась в кулак опущенная правая рука. Заметил и напрягся.

Однако, вместо того чтобы подкрепить словесную угрозу делом, старик лишь глубоко вздохнул:

— Ладно, давай посидим.

Он первым опустился на колени, но теперь уже лицом к Нико. После недолгого колебания юноша последовал его примеру.

— Сделай глубокий вдох, — сказал Эш. — Так, хорошо. Теперь еще раз.

Нико вдохнул и почувствовал, как разжижается и уходит злость.

— Итак, ты — мерсианец, — начал Эш. — Твой народ следует путем Дао, или того, что называют иногда Судьбой. А раз так, то ты должен знать, кто такой Большой Глупец.

Вопрос застиг его врасплох.

— Конечно, — осторожно ответил Нико. Старик кивнул, но ничего не сказал, давая понять, что ждет продолжения. — Я бывал в храмах, слышал, как там читают его высказывания. На День Глупца мать обычно брала меня с собой.

Эш едва заметно сдвинул брови, показывая, что ничем особенным ученик его не впечатлил.

— А тебе известно, где родился Большой Глупец?

— Мне говорили, что он родился на одной из лун и свалился на Эрес с горящей скалой.

Старик покачал головой:

— Он родился на моей родине, Хоншю, шестьсот сорок девять лет назад. Хоншю — родина даосизма. Большой Глупец прожил там всю свою жизнь и нигде больше не бывал, что бы там ни утверждали ваши легенды. Учение о Пути принесла в Мидерес его Великая Последовательница, и именно благодаря ей и ее ученикам оно распространилось, в различных формах, по южным землям, в том числе и вашей. Ты медитируешь?

— Как монахи?

— Да, как монахи.

Нико покачал головой.

— Хо. Тогда, как я и ожидал, ты не знаешь ничего, кроме религии. Мы, в ордене, тоже даосы, но следуем истинным учениям Большого Глупца, без всей той чепухи, которой обросли его слова. Если ты пойдешь его путем, как и должно быть, поскольку ты намерен стать настоящим рошуном, то забудь, что знал, и сосредоточься на одном-единственном. Научись, как быть неподвижным.

Нико медленно кивнул:

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, но скоро начнешь. А теперь делай то, что я скажу. Вложи левую руку в правую. Да, так. Теперь выпрями спину. Еще. Не сутулься. Хорошо. Прикрой глаза. Выбери точку перед собой и сфокусируйся на ней. Дыши. Расслабься.

Странно, какое отношение это все имеет к рошунам? Тем не менее Нико расслабился.

— Следи за тем, как воздух входит в нос, как проходит через тебя, как выходит. Дыши глубже, животом. Да, вот так.

— И что дальше? — У него уже заболели колени.

Взгляд Эша оставался неподвижным, лишь крылья носа

чуть заметно дрогнули.

— Ум, который вечно чем-то занят, болен. Ум спокойный следует течению Дао. Если ты следуешь течению Дао, твои поступки согласуются со всем сущим. Вот чему учит нас Большой Глупец.

Нико пытался делать так, как сказал старик. В некотором отношении это напоминало жонглирование одновременно тремя предметами: приходилось следить за дыханием, держать прямой спину и не упускать из виду щербинку на поручне. На все сразу концентрации не хватало, он забывал то об одном, то о другом. И, ловя себя на упущении, начинал раздражаться. Он уже потерял ощущение времени и не мог бы сказать, сколько они сидят вот так, минуты или часы.

Чем усерднее он старался оставаться неподвижным, тем сильнее становилась потребность поболтать с собой. Чесалась щека. Ныла спина. В коленях пульсировала боль. Урок превратился в истязание, так что в какой-то момент Нико, чтобы отвлечься от всех своих неудобств, направил мысли на посторонние предметы: куда идет корабль, что подадут на обед...

Казалось, минули годы, прежде чем колокол отбил конец часа.

Эш поднялся и помог встать ученику.

— Как себя чувствуешь?

Нико с трудом удержался, чтобы не ляпнуть первое, что пришло на ум.

— Я спокоен, — соврал он. — Спокоен и неподвижен.

Глаза старика насмешливо блеснули.

Надо найти Эша и держаться его, подумал Нико и, повернувшись, поспешил на верхнюю палубу. Впереди, нагруженный оружием, поднимался Берл.

— Возьми что-нибудь, — предложил юнга.

Нико схватил первое, что попалось под руку, — короткий клинок в широких ножнах.

Верхняя палуба напоминала сумасшедший дом. Моряки, уже вооруженные саблями и топорами, помогали друг другу облачиться в защитные кожаные доспехи. На квартердеке, у правого борта, уже установили три дальнобойные винтовки. Здесь же стояла небольшая поворотная пушка. Другие, опустившись на колено, натягивали луки. Эша видно не было.

Нико осмотрел свое оружие. Простая, отполированная чужими руками, деревянная рукоятка. Он вытащил клинок и обнаружил, что держит обычный кухонный секач. Тяжелый, предназначенный для рубки мяса, нож. Нико попытался представить, как использует секач против человека, и его передернуло от отвращения.

Засунув клинок в ножны, он направился на другую сторону палубы, но тут корабль накренился, и его понесло к борту. От падения в бездну спас только поручень. Налетевший порыв ветра закрутил и бросил в глаза волосы.

Справа от него, на квартердеке, капитан наблюдал за противником в подзорную трубу, одновременно переговариваясь с Даласом. Следов усталости, столь заметных накануне, почти не осталось, о ней напоминали лишь бледность да краснота вокруг глаз, зато в движениях появилась легкость, а в голосе решительность.

Неприятельский корабль приближался со стороны восходящего солнца, по правому борту, «Фалькон» же шел курсом на северо-запад. Впереди, с востока, наперерез им спешил другой корабль.

«Берут нас в клещи», — подумал Нико.

— Эй, парень!

Он обернулся — на фордеке, в полном одиночестве, стоял на коленях Эш. Старик кивнул, подзывая его, а когда Нико подошел, недовольно добавил:

— Опаздываешь.

— Опаздываю? Куда?

— Утренний урок. Забыл?

— Эш, вы, может, не заметили, но мы тут попали в небольшую переделку.

— Я же тебе говорил. Называй меня либо мастером, либо мастером Эшем. А теперь становись на колени.

— Но у нас же нет времени!

Старик вздохнул:

— Нет лучшего времени для учебы, чем то, когда я собираюсь заняться своей работой. Это, — он сделал широкий жест рукой, — и есть моя работа.

Не найдя что ответить, Нико лишь нахмурился и покорно опустился на колени, положив рядом секач.

— Помни, первым делом нужно сосредоточиться на дыхании. Следи за его движением внутри тебя.

Что за ерунда. Тем не менее Нико попытался следовать инструкции. Мешало лишь то, что второй корабль, видимый над поручнем, быстро приближался и уже вырос из пятнышка в бусинку.

— Расслабься, — сказал старик.

Странно, но, как только он сделал вдох и сердце начало замедлять свой отчаянный бег, суета на палубах тоже начала стихать.

В наступившей тишине слышался лишь скрип деревянного такелажа да шум труб.

Людям оставалось только одно — ждать.

Нико закрыл глаза. Помогло. Уже через несколько секунд им овладело ощущение отстраненности. Даже усиливающаяся боль в коленях и спине переносилась легче. Он втянул холодный воздух, проследил его путь в легкие, выдохнул. Мгновение полной опустошенности... Боль вдруг обострилась, а вместе с ней вернулись и мысли. Он приоткрыл глаза — имперский корабль приближался.

Колокол отбил еще один час, прозвучав обыденно, словно этот день ничем не отличался от других. Вот только никто не отозвался на него привычным грубоватым смешком.

Эш выдохнул.

— Нужно приготовиться.

Нико тоже поднялся и, моргая от боли в занемевших ногах, последовал за стариком к борту.

Боевые птицы, как называли их матросы, были уже так близко, что Нико ясно видел висящий под оболочкой корпус. Оба корабля значительно превосходили «Фалькон» размерами и вооружением — на каждом борту по два ряда орудийных портов. Первый находился непосредственно сзади, второй по-прежнему был впереди и шел на перехват. На боку оболочки уже была видна огромная красная ладонь.

— Почему мы не отворачиваем? — воскликнул Нико, наблюдая за выстроившимися вдоль поручня имперскими матросами. — Надо повернуть на запад, по ветру.

— Капитан свое дело знает. Скорее всего, на этом направлении нас поджидает третий корабль. Они обычно действуют тройками. Эти два пытаются гнать нас на третьего.

— И что же, мы просто позволим им сблизиться?

— Каждый поворот — это потеря скорости. Попробуем оторваться, когда они будут разворачиваться, и проскочить.

— И это весь наш план?

— Лучший из всех возможных в данной ситуации. Я бы так и сделал. Наше преимущество в скорости. «Фалькон» — быстрый корабль. Думаю, капитан попытается прорваться.

Словно в ответ на эти слова, Тренч нарушил воцарившуюся на палубе тишину.

— Приготовиться! — проревел он.

Матросы пригнулись.

Идущий на перехват имперский корабль уже вышел на огневую дистанцию, и его орудия дали залп. Вырвавшиеся клубы дыма скрыли весь борт.

— Ложись! — рыкнул Эш и рванул Нико вниз, на палубу. В следующее мгновение целая секция поручня разлетелась щепками. Над головами пронеслось что-то темное.

Оглушенный, Нико успел лишь охнуть и обхватить голову руками. Сквозь звон и шум прорезались непонятные, бессмысленные крики. Вверху что-то треснуло и грохнуло. Его накрыло чем-то тяжелым.

— Эй, парень!

Чьи-то руки дернули за одежду. Он поднял голову — Эш тащил его из-под обломков такелажа. Нико отпихнул ногами кусок распорки.

Старик что-то кричал:

— Меч! Мой меч! Принеси из каюты. Живо!

Эш рывком поставил его на ноги и толкнул к лестнице. Нико поскользнулся и проехал по ступенькам на спине. Внизу он оглянулся и увидел, что лестница залита кровью. Справа от него лежал мертвый матрос с разбитой головой. Нико отшатнулся, но не смог оторвать взгляд от жуткой картины. Спутанные волосы... торчащие кости... лоскуты кожи и что-то серое... «Милосердная Эрес, да это же мозги». Ноги подкосились. Нико пригнулся и помчался по палубе, перепрыгивая через лежащих, отталкивая встречных. Оглянувшись на бегу, он увидел, что имперский корабль разворачивается, чтобы дать залп другим бортом.

— Грязные ублюдки! — долетел до него голос капитана.

«Фалькон» содрогнулся. Над планширом растекся дым, и в противника полетели цепи, камень и гвозди. К сожалению, ответный залп прозвучал намного слабее. Нико закашлялся, вытер глаза. Сухо трещали выстрелы. Прямо перед ним какой-то матрос дернулся и с выражением удивления на побелевшем разом лице перевалился через поручень и исчез. Другой, совсем еще юный парнишка, замер на месте. По щекам его катились слезы.

Вот и лестница. Что-то горячее просвистело над головой. Посыпались щепки. Нико нырнул к ступенькам, упал, ударившись плечом, и скатился вниз, в общую комнату.

В боку сильно кольнуло. Он поперхнулся от заполнившего тесное помещение черного дыма. Еще совсем недавно он сидел здесь за завтраком, в тихой, спокойной обстановке; теперь тут дымились не трубки, а пушки, и люди переступали через лежащих товарищей, не обращая внимания на призывы о помощи. Какое-то время Нико и сам лежал не шевелясь, ни о чем не думая, полностью опустошенный. Словно со стороны, через какой-то узкий туннель, он видел себя самого. Потом в комнате потемнело. Мимо портов проплывал чужой корабль. Бортовые орудия дали очередной залп, и ядра, прорвавшись через корпус, разметали куски дерева, которые ударили по пушкам, балкам и человеческой плоти.

Нет, здесь было нисколько не безопаснее, чем наверху. Нико перевернулся и на четвереньках, пыхтя, пополз к каюте. Мимо проковылял Берл. Юнга помогал раненому, который, похоже, не мог идти сам. Взглянув на ползшего на четвереньках Нико, он ничего не сказал и не остановился.

Добравшись до каюты, Нико первым делом захлопнул дверь и постарался сообразить, что к чему. Его трясло.

В животе заурчало, и он понял, что может не успеть.

Ему все же удалось добрести до уборной и поднять крышку. Далеко внизу мелькнуло море. Он расстегнул ремень, опустил штаны, присел и уже через секунду застонал от облегчения.

Кто бы мог подумать, что все будет вот так. При первых же выстрелах им овладело одно желание: заползти под койку и спрятаться. Ничего не видеть и не слышать. Отец как-то сказал, что в бою все внутри словно тает и растекается или, наоборот, замораживается до такой степени, что человек ничего не может сделать. Тогда Нико подумал, что речь идет о каких-то малодушных, трусах, не подготовленных к войне людях.

«Может, он и был таким малодушным, трусом, и тогда я тоже трус, и нас уже двое. Два труса, отец и сын».

Мысль ему не понравилась. Не понравился ее вкус, отчетливо горький вкус во рту. Нико торопливо подтерся листком графа и подтянул штаны.

Меч висел над койкой старика. Нико, наверное, и забыл бы, зачем пришел сюда, если бы оружие не попалось на глаза. Он схватил его, пробежал через ад общей комнаты и взлетел по ступенькам наверх.

Второй имперский стервятник прошел мимо и теперь разворачивался, чтобы ударить им в корму. Первый продолжал преследование. Нико обнаружил старика на квартердеке прячущимся за поручнем, как будто тонкие деревянные стойки могли защитить его от орудийного залпа.

— Ваш меч.

Эш посмотрел на клинок так, словно тоже о нем забыл, потом кивнул.

— Здесь небезопасно, — сказал он.

— Сейчас везде небезопасно.

Новый залп. Нико пригнулся. Прятавшийся за штурвалом керидо увидел его, прополз по палубе и прыгнул на руки. Горячее дыхание зверька отдавало гниющей едой.

На квартердеке Далас навел поворотную пушку на разворачивающийся у них за кормой вражеский корабль и тщательно прицелился в оболочку. Стоявший рядом Тренч ободряюще похлопал помощника по спине.

Нико заткнул уши за мгновение до выстрела. Керидо вздрогнул и прижался к его груди.

В носовой части оболочки появилась дыра. Поначалу ничего не происходило, и рваные края трепетали и хлопали, как и у разрывов поменьше, но потом нос камеры стал опускаться, и корабль пошел в пологое пике.

— Хороший выстрел, — заметил Эш.

Словно в приступе злости, падающий корабль пальнул изо всех орудий, и в «Фалькон» будто ударила волна. Сила удара была такова, что Нико бросило на палубу, и он грохнулся на спину, ловя открытым ртом воздух и глотая пыль. Но ногам прошелся град обломков и щепок; керидо вцепился лапами в шею. Отброшенный от пушки Далас лежал неподвижно на спине; других матросов разбросало по палубе. Штурвальное колесо разломилось пополам, а Стоунса вообще видно не было. Тренч остался на ногах, но шатался, как пьяный.

Эш уже поднялся и стоял у того, что осталось от поручня, слегка наклонившись вперед, словно сопротивлялся сильному встречному ветру. Рошун определенно смотрел на что-то, и Нико проследил за направлением его взгляда. Некий довольно крупный предмет, только что вылетевший из облака окутавшего квартердек корабля-преследователя, несся к «Фалькону» по низкой дуге, таща за собой что-то длинное.

Абордажный крюк пролетел над головой Нико и грохнулся на главную палубу. Прикрепленная к нему цепь, тяжелые звенья которой проломили кормовой поручень, была надежно закреплена другим своим концом на носу маннианского корабля.

— Быстро, за борт его! — прохрипел капитан.

Несколько человек бросились к крюку, но не успели.

Цепь натянулась, крюк скользнул по палубе, зацепился за выступ квартердека и со скрежетом впился зубьями в деревянный настил. «Фалькон» дернулся, как пойманная на крючок рыбина, и начал терять скорость.

— Все пропало! — завопил перепуганный насмерть Нико, не замечая, что уподобляется не слишком искусному актеру, демонстрирующему публике горе. Это было уже не важно.

Эш посмотрел на своего ученика. Преследователь приближался. Матросы, вооружившись топорами, рубили палубу вокруг крюка, рассчитывая ослабить натяжение. Секунду-другую Эш ничего не говорил и только глядел на Нико, потом вдруг рассмеялся — резко, насмешливо и в то же время с непонятной безмятежностью. Ветер подхватил этот смех и унес с собой.

— Вы, молодые, так легко поддаетесь отчаянию.

Нико прижал к себе дрожащего керидо.

— Капитан, — бросил Эш, переводя взгляд на Тренча. — Поворачивайте.

Тренч уставился на него как на сумасшедшего.

— Поворачивать? Да ты рехнулся!

«Точно, спятил, — подумал Нико. — Милосердная Эрес, что бы он ни говорил, не слушай».

— Поворачивайте, — повторил Эш.

Капитан встал к штурвалу — или, точнее, к тому, что от него осталось, — и начал разворот.

«Фалькон» резко накренился, и цепь скользнула по планширу, круша поручень левого борта. Преследователь тоже повернулся, но не так резко. Натяжение ослабло, и цепь провисла.

— Сбросьте ее, парни! — крикнул капитан.

Далас, который не только очнулся, но и пришел в себя к тому времени, подбежал к крюку и попытался вырвать его из палубы. Сразу шесть человек бросились на помощь, оттащили крюк к борту и столкнули.

А Тренч уже налегал на штурвал, возвращая корабли на прежний курс. За время схватки «Фалькон» потерял высоту, но теперь они попали в поток попутного ветра. Паруса захлопали, развернулись, и корабль устремился вперед.

— Позаботьтесь о раненых! — крикнул Тренч. — И пусть строчильщики займутся делом. У нас газ выходит из камер.

Только тогда люди осознали, что спасены и что худшее позади. Нет, они не стали кричать, как герои в уличных постановках. Наоборот. По мере того как расстояние между «Фальконом» и стервятниками возрастало, на палубах воцарялась гробовая тишина.

— Надеюсь, ты не думаешь, что оказал мне услугу и я снова у тебя в долгу, — бросил через плечо Тренч.

Старик рошун не ответил.

Нико огляделся. Со всех сторон доносились крики раненых, некоторым из которых было не суждено дожить до рассвета.

«Я слишком молод для всего этого», — с отрезвляющей ясностью понял он.

В конце концов, после всех предостережений и намеков Чим скорее разочаровал.

Эш с первой секунды с такой неожиданной прытью и решимостью устремился к цели, что Нико едва поспевал за ним и лишь вскользь посматривал по сторонам. В городе они задержались ровно настолько, чтобы купить немного провизии и двух мулов, которые и должны были доставить путешественников на юг острова.

Поначалу самое сильное впечатление производила вонь. Дороги после недавних дождей раскисли, сточные канавы переполнились и разлились, зловонные потоки текли по улицам. Тут и там валялись разлагающиеся трупы собак и кошек, а в одном месте на глаза попалось тело раздетой догола молодой женщины, которое прохожие как будто и не замечали.

Купленную провизию разложили по мешкам и погрузили на мулов. Едва справившись с работой, Нико отскочил в сторону, чтобы не попасть под ноги городским гвардейцам, бригаде смуглолицых алхазских наемников в пестрых, карнавальных доспехах, которые бодро месили грязь, распевая что-то непонятное и пугающее. Немного погодя Эш и Нико увидели тех самых гвардейцев за работой: алхазы усмиряли разбушевавшихся посетителей таверны. Судя по всему, там развернулся настоящий бой: за порогом уже валялись в грязи несколько буянов, а изнутри доносился шум возбужденных голосов и звон стали.

Поспешив покинуть опасное место, путешественники направились на юг через город. В какой-то момент к ним приклеилась стайка замызганных уличных бродяжек, но Эш сначала прикрикнул на них, а потом бросил несколько мелких монет, что вынудило преследователей отстать. Какие-то оборванцы хватали Нико в рукава, требуя денег, хлеба, тарвида, дросса. Повсюду маячили шлюхи, совершенно голые и покрытые с ног до головы золотой краской. Когда Нико проходил мимо, они трясли грудями, а он пытался разглядеть соски, единственные не тронутые краской места.

Более тяжелую картину являл собой невольничий рынок. За деревянной оградой мелькали сбившиеся в кучки мужчины, женщины и дети, испуганные, в лохмотьях, выставленные на продажу, как скот.

— Примите плоть! — призывал уличный проповедник, расположившийся по соседству с одним таким аукционом. — Примите плоть или будете порабощены, как и определено по праву слабым.

— Что он проповедует? — спросил Нико.

Проходя мимо, Эш плюнул под ноги проповеднику.

— Учение Манна.

Сон был черной смолой, сочащейся из черной земли. Она обволакивала Нико медленно, но верно, проникала через поры в тело, в голову, и в конце концов сам мозг пропитался ею и стал растекаться, как смола.

В том сне, что снизошел на него, Нико ощущал себя по-разному. Иногда ему казалось, что он и не спит вовсе, а бодрствует. Были сумерки. Они ехали куда-то на мулах, Эш впереди. Их окружал странный серебристый лес, густой и неподвижный, застывший в немом молчании. Необычайно низкое, серое, стертое небо висело, казалось, над самой головой. По этому давящему небу проносились, словно гонясь одно за другим, облака, подсвеченные серо-голубым мерцанием сестер-лун, которые будто поднялись выше и катились по небосводу быстрее обычного. Некоторое время Нико наблюдал за ними, двумя скрытыми за облаками лунами, белой и голубоватой, и в нем пульсировал некий элемент времени, бесконечного, безграничного, закольцованного, но едва он понял это, как облака и луны исчезли, и дневной свет, пусть и водянисто-жидкий, пронизал задержавшуюся ночь. Они вели мулов по узкой каменистой долине; Эш горланил какую-то простенькую, незамысловатую песню на чужом, непонятном языке, и эхо, отскакивая от глинистых склонов и возвращаясь к путникам, создавало невероятную, доселе неведомую звуковую гармонию.

Потом они оказались в пещере, где пахло летучими мышами и протухшими водорослями, развели костер из охапки сухих веток и долго сидели у огня. Нико почему-то плакал, и Эш тоже ронял слезы и всхлипывал, горюя по потерянной много лет назад семье, любимой жене и сыне. Вид плачущего старика развеселил Нико; слезы высохли, и всхлипы сменились смешками. Его веселость не понравилась Эшу, который стал кричать что-то сердитое на чужом языке, срываясь на грозный рык, но Нико было уже не удержать. «Все пропало! Все пропало!» — хохоча и тыча в Эша пальцем, кричал он, и старик в конце концов не выдержал и попытался схватить его, но промахнулся, упал в костер, который сразу же потух, и уже не встал.

Но продолжения не последовало, потому что шел дождь, и они, скользя в грязи, тащили мулов вверх по склону, через низвергающиеся с вершины ледяные потоки, и небо было таким низким, а тучи такими черными, что было непонятно, день ли то или ночь. Впереди, скрытый водяной пылью и туманом, громыхал водопад, и они, промокшие до костей, все шли и шли к нему по узкой, ужасно опасной тропе, кружащей над глубокой, казавшейся бездонной пропастью. Пройдя прямиком через водопад, они оказались в туннеле, стены которого покрывали жутковатые, светящиеся призрачно зеленым мхи. Старик прокричал что-то ободряющее, но слова смешались с непрерывным грохотом воды, от которого у Нико дрожали не только кишки, но и мозги.

Потом точно был сон, потому что Нико очутился вдруг уже не в горах Чима, а в широкой степи, растянувшейся, казалось, за далекий горизонт под низким, бледным солнцем. В бескрайнем небе одиноко парила птица. Над землей облачками кружили мухи, но никаких животных видно не было. Их окружала тишина. Потом вдруг наступила ночь. Вверху засияли луны-близнецы. Под чахлым, кривым деревцем, завернувшись в звериные шкуры и громко храпя, спал какой-то человек. В траве что-то зашевелилось. Что-то ползло к спящему. Присмотревшись, Нико обнаружил существ из своих детских кошмаров, похожих на насекомых, пауков или муравьев, только не маленьких, а огромных, страшных, размером, может быть, с мула.

Нико повернулся к спящему, незнакомцу, казавшемуся почему-то знакомым, и закричал, чтобы он просыпался и вставал, хватал какое-то оружие и защищался, но ничего не случилось, потому что из горла не вырвалось ни звука. Он собрал все силы, зашелся в крике, но с тем же результатом, а бесформенные тени слились с неподвижной спящей массой. И все притихло. Лишь ветерок шевелил трапу да шуршали листья на деревце, под которым спал чужак.

Семенная сумка — может быть, последняя — сорвалась с голой ветки и, подхваченная ветерком, медленно поплыла к земле и опустилась на щеку спящему.

В следующий момент он уже очнулся, вскочил и схватился с безымянными тварями не на жизнь, а на смерть.

Придя в себя — времени, наверное, прошло не так уж много, — она обнаружила, что по-прежнему сидит в клетке, прижавшись к решетке, в окружении таких же несчастных. От ужаса перехватило горло, и она беспомощно, роняя слюну, открывала рот.

Может быть, Рианна сломалась бы уже тогда, потеряла рассудок и всякую связь с реальностью, если бы не заметила в какой-то момент, что пальцы сжимают что-то, свисающее с шеи.

Побелевшие, они не желали разжиматься, и ей пришлось задействовать другую руку. Некоторое время она с тупым недоумением смотрела на предмет, лежащий в углублении ладони, потом вспомнила. Печать. Вещь, о которой она совершенно забыла и которой никогда не придавала значения. Вещь, которую отец, постоянно беспокоившийся о безопасности семьи, купил ей на шестнадцатилетие.

Как она злилась, как негодовала, когда он в первый раз заставил ее повесить эту штуку на шею. Гадкая, отвратительная, омерзительная — как с виду, так и на ощупь. Еще больше Рианна ужаснулась, когда, проснувшись в первую ночь, увидела, что печать живет и дышит у нее на груди.

Но отец оставался непреклонен. «Дочь моя, в этом городе я — первосвященник, — напомнил он. — Многие желают мне смерти, а поскольку добраться до меня лично не могут, их целью может стать моя семья. Ты должна носить ее постоянно — для своей же безопасности».

Рианна спорила, жаловалась, говорила, что ей неприятен такой подарок, а когда ничто не подействовало, заявила, что это несправедливо, потому что никто больше в их семье — ни он, ни мать — печать не носит. Почему же она должна быть исключением? Но отец стоял на своем. «Твоя мать берет пример с меня, — объяснил он. — Носить печать мне не позволяет орден Манна. Они сочли бы это слабостью». И он остался у ее кровати, терпеливо ожидая, пока она выплачет все слезы.

«Заботься о ней, — предупредил отец. — Отныне вы связаны: погибнет печать — умрешь и ты».

Мысль о том, что ее судьба неразрывно соединена с этой отвратительной вещью, приводила Рианну в ужас. Переступив через себя, она дала свое согласие, пообещала носить печать всегда и везде, но потом неизменно старалась спрятать ее под одежду. И отец снова сердился, говоря, что оберег не может проявить всю свою защитную силу, если его прятать.

«Но разве смог бы талисман остановить священников из Коса?» — спрашивала себя Рианна, ощущая живую пульсацию лежащей на ладони печати. Ведь это всего лишь зерно, так? И разве священники Манна не должны ответить за ее смерть ровно так же, как и все прочие?

Шанс выжить? Выжить самой, когда самые близкие мертвы? От одной лишь мысли об этом Рианне стало стыдно.

А если сорвать эту штуку и бросить незаметно за борт? Они уже соединены прочной связью, и печать узнает о ее смерти, даже если они и будут далеко друг от друга. Что, если снять печать и спрятать, а самой принять то, что ей уготовано? Хватит ли сил на такой шаг? Если они отнимут у нее жизнь, орден рошунов объявит вендетту, и тогда негодяев, повинных в ее смерти, ждет неминуемая кара.

Только вот где набраться смелости и стойкости, чтобы решиться на такую жертву? Рианна глухо застонала.

Вставший перед ней выбор оказался едва ли не хуже недавней беспомощности. Терзаясь сомнениями, она чувствовала, что теряет рассудок.

И тут за ней пришли.

— Плохое дело, — признался глава ордена на следующее утро, опускаясь на мягкий стул в своем кабинете на самом верху монастырской башни. Говорил он, как всегда, когда они были вдвоем, на своем родном хоншю.

Эш, сидевший у окна в другом конце комнаты, промолчал.

— В этой вендетте против нас будет вся Империя, — продолжал Ошо. — Я молюсь за то, чтобы она не стала последней.

— Мы и раньше сталкивались с могущественными противниками, — мягко напомнил Эш.

— Да, сталкивались. И проигрывали.

На щеке у Эша дрогнула жилка.

— Возможно, тогда у нас не было выбора, — ответил он — Как нет его и сейчас. Что еще нам остается, как не выполнить взятый на себя обет и действовать в соответствии с Ча?

Занятное это слово, Ча. Для описания его на обиходном языке потребовалось бы много других слов, таких как центр», «недвижность», «чистое сердце».

— Ча?.. — По губам Ошо скользнула едва заметная ироничная улыбка. — Моя Ча, мой друг, представляется мне вполне ясной, когда я отрезаю сыра, пью чи или пускаю газы под теплым одеялом. Но когда я сижу и размышляю о вещах, которые повлияют на будущее самого монастыря, и многочисленных опасностях, угрожающих нам всем, моя Ча преисполняется неуверенностью. И вот тогда меня одолевают сомнения, а не сбился ли я с пути.

— Чепуха, — отрезал Эш. — Еще вчера вечером ты объяснял нам, почему мы должны исполнить свой долг, независимо от последствий, любой ценой. Ты принял решение. Какой еще уверенности тебе не хватает?

Ошо вздохнул и заговорил негромко, задумчиво, словно беседуя с самим собой.

— Да, я объяснил и принял решение, но все это время я спрашивал себя, не приведет ли мое решение к еще одной резне или, по крайней мере, еще одному изгнанию.

Эш увел взгляд к окну. Сегодня его давила усталость — после возвращения в монастырь голова болела сильнее прежнего, и сон не приносил облегчения. Ничего другого, впрочем, он и не ожидал. Тело его и раньше уступало болезням и недомоганиям лишь после того, как он, исполнив вендетту, возвращался в безопасное убежище.

Живя в монастыре, Эш всегда держался уединенно. Теперь же он еще больше сторонился людей. В хорошие дни, когда позволяло самочувствие, он уходил за монастырские стены — упражнялся или подолгу бродил подолгу по горам, избегая случайных встреч как с собратьями по ордену, так и со своим юным учеником. Но большую часть времени Эш все же проводил в своей келье — спал, когда удавалось, читал стихи далекой родины или просто медитировал. Братьям по ордену ни к чему знать о его болезни.

— Я прошу не такой уверенности, — стоял на своем Ошо. — Мне ведь довелось быть не только рошуном. Я водил в бой армии, помнишь? Я провел флот через штормовой океан. Однажды, мой дорогой Эш, я зарезал вражеского военачальника в случайной схватке, длившейся всего три секунды. Нет, не уверенности в своих решениях мне недостает сейчас или недоставало раньше. Боюсь, я утратил Чан, а потому и решения мои слабы.

Еще одно любопытное слово, Чан. У него тоже много значений: страсть, вера, любовь, надежда, искусство, слепая храбрость. В общем смысле Чан означал внешнее, воплощенное в действие проявление Ча.

— Я просто устал от этого, вот и все. Слишком долго оставался рошуном. Солдатом, генералом, но не больше того. Жизнь превратилась в существование, едва ли достойное даже вздоха. В подходящий момент я передам бразды Барахе. Он изощреннее в политических играх, пусть даже Ча его не совсем чиста.

— Будь Бараха во главе ордена, он уже вел бы переговоры с маннианцами и обсуждал сумму отступного за жизнь священника.

— Если так, то, может быть, Бараха мудр не по годам. И если бы все закончилось сохранением ордена, разве кто-то сказал бы, что он не прав?

Эш почувствовал, как бросилась в лицо кровь, но снова промолчал.

— В отличие от меня ты не был рошуном там, на нашей старой родине, — продолжал Ошо. — Ты даже не знаешь толком, как там было. Наши клиенты просто носили на груди медальоны, так, чтобы все видели, и, когда кого-то из них убивали, мы сами искали убийцу. А это ведь дело нелегкое, уж можешь мне поверить. Иногда случалось так, что мы расправлялись не с тем человеком. Еще чаще вообще не находили настоящего преступника. Да ведь и сейчас, здесь, в Мидересе, где у нас есть печати и привезенные с Небесных островов деревья мали, не каждая наша вендетта заканчивается успехом.

— Но мы всегда пытались. Именно это мы обещаем нашим клиентам.

— Обещаем, да, — согласился Ошо. — Но там, на родине, наши обещания всегда были конкретными. Сомневаюсь, что мы решились бы подвергнуть риску весь орден, как происходит сейчас.

Эш покачал головой:

— Может быть. Но здесь положение другое, и мы тоже другие. Орден всегда держался в стороне от политики и никогда не стремился к собственной выгоде. Мы лишь предлагаем справедливость тем, кто в ней нуждается. Если мы не готовы брать на себя риск, тогда все данные нами обещания — пустые слова, и мы сами ровным счетом ничего не значим, и все, ради чего мы жили, есть лишь обман и мошенничество.

Ошо задумался, но, похоже, не найдя в словах собеседника ничего такого, чему можно было бы возразить, промолчал.

— Вспомни, что ты сам всегда говорил, когда я сомневался в том или ном решении? — продолжал Эш.

— Я много чего говорил. В том числе и немало ерунды.

— Да, но что ты повторял чаще всего?

— А-а, — проворчал Ошо. — Улыбнись и бросай кости.

— Достойная позиция.

Генерал ордена шумно — но не раздраженно, а скорее с облегчением — вздохнул и еще глубже ушел в кресло. Взгляд его, казалось, привлекло что-то на резном столике. Может быть, игра солнечных лучей. Сам столик был изготовлен из дикого тика, которым обшивались корабли, тридцать лет назад перенесшие их сюда от берегов далекой родины.

Наблюдая за стариком, которого он знал едва ли не всю жизнь, Эш заметил, что тот, сам того не замечая, почесывает левую ногу. Говорить он ничего не стал и лишь улыбнулся про себя.

Исчерпав аргументы и достигнув, похоже, некоего согласия, оба погрузились в приятное молчание того рода, что может продолжаться часами без необходимости поддерживать разговор. Внизу, под полом, что-то звякнуло — то ли оброненное кем-то учебное оружие, то ли кухонная утварь. Скорее второе, подумал Эш, учитывая близость полуденной трапезы. Через открытое окно в комнату проникали ласкающие обоняние запахи свежеиспеченного киша и тушеных овощей.

Ошо зашевелился, глянул на руку, потирающую ногу, и усмехнулся:

— Двадцать лет вместо ноги деревяшка, а до сих пор ее чешу.

Эш не слышал. Голова разламывалась от тупой боли. Он потер ладонью лоб.

— Ты как, дружище? Все хорошо?

Ответа не последовало, и Ошо, поправив протез, поднялся и, прихрамывая, прошел через комнату к окну.

— Да, — ответил с опозданием Эш, но голос дрогнул, и он, пытаясь выдавить боль, сжал пальцами виски.

— Опять голова? — спросил Ошо, положив руку на плечо друга.

— Да.

— И с каждым разом все хуже?

Эш просунул руку под рясу, вытащил кожаный кисет и, развязав дрожащими пальцами шнурок, достал сушеный лист дульче.

— Иногда я совсем ничего не вижу. — Он положил лист в рот, к щеке.

Ошо потрепал его по плечу, что было весьма необычно — генерал ордена редко позволял себе утешительные жесты.

Эш достал и положил в рот второй лист.

— Я могу что-то сделать для тебя? Может быть, Ченг?

— Нет, мастер. Он мне не поможет.

— Перестань называть меня мастером. Ты уже давно не мой ученик.

Боль немного отступила. Эш нашел в себе силы улыбнуться, но отвел взгляд, заметив, как вдруг потемнели и повлажнели глаза его старого наставника.

— Просто мы стареем быстрее, чем думаем, — сказал он, пытаясь увести разговор от невеселой темы.

— Нет. — Ошо устало вернулся на место. — Это ты стареешь быстрее, чем думаешь. Я-то давно понимаю, что дряхл и немощен. Вот и подумываю уйти на покой, сохранив хотя бы видимость достоинства.

— Я думаю о том же, — признался Эш.

Устроившись на стуле, старый генерал пристально посмотрел на него из-под полуопущенных век.

— Когда у тебя появился ученик, я решил, что ты так и сделаешь. Почему же передумал?

— Не передумал. Несколько месяцев назад у меня был с тобой разговор. Мысленный.

— Это когда ты был во льдах?

Эш кивнул.

— Если так, то, может быть, не только у тебя со мной. Примерно в то же время мне приснился довольно странный сон. Помню, я даже замерз. Ты тогда не верил, что сможешь вернуться.

— Не верил. Но ты предложил сделку. Пообещал, что я доберусь до дому живым, если приму твое условие. Я согласился.

— Понятно. И в чем же суть сделки?

— Ты не отстранишь меня от работы, если я возьму ученика.

— Вон оно что, — хмыкнул Ошо. — Тогда понятно. Да, сделка честная, и я свое слово сдержу.

— Хорошо.

— А скажи-ка, как ты его выбрал?

Эш замялся, не зная, что ответить. Память вернула его в Бар-Хос, в душную комнату, где он дремал, пережидая самое жаркое время, когда забравшийся туда паренек попытался стащить его кошелек.

Ему снился тогда дом: небольшая деревушка Аса, уют но расположившаяся среди гор, над уходящими вниз рисовыми террасами и засеянным овсом полем, растянувшимся до бескрайнего синего моря.

Была там и его молодая жена, Бутаи. Она стояла у порога их скромного домика, с полной корзиной полевых трав. Обладая чудесным даром обращать цветы в тонкие, едва уловимые запахи, Бутаи частенько удивляла его новыми ароматами. Их сын, мальчишка четырнадцати лет, колол дрова — с легкостью и уверенностью, достигаемой лишь немалой практикой.

Эш помахал им, но они его не видели — смеялись над чем-то, что сказал сын. В такие моменты Бутаи становилась похожей на девчонку.

А потом он вдруг очнулся в незнакомой комнате, в незнакомом городе, в незнакомой стране и в какой-то незнакомой жизни, которая никак не могла быть его собственной... с влажными от горя глазами и ощущением потери внутри, таким острым, таким свежим, словно это произошло только вчера. Накатившая боль почти ослепила. Он попытался позвать кого-то, кто был рядом, приняв его на мгновение за своего сына, но зная — на каком-то другом уровне, — что это не сын и сыном быть не может... никогда. И в тот же миг пришло чувство одиночества, настолько всепоглощающее, что он не мог даже пошевелиться. «Я умру в одиночестве, — подумал он. — Умру вот так, слепым, и никого не будет рядом».

— Похоже, — услышал он собственный голос, — не я выбрал его, а он меня.

Если Ошо и не принял такое объяснение, то, по крайней мере, выражать несогласие не стал.

— А для чего? Об этом ты задумывался?

— Не знаю. Наверное, в каком-то смысле мы оба нуждались друг в друге.

Ошо понимающе кивнул, но мысли свои, если таковые и возникли, оставил при себе и заговорил о другом:

— Значит, о том, чтобы принять от меня бразды, ты не думал? Вообще-то я на это и рассчитывал, когда упомянул Бараху.

Смотреть в глаза старому наставнику Эш уже не мог.

— А какой смысл? Болезнь наступает, и срок мой, похоже, недолог. Ты знаешь, как было с моим отцом и с его отцом. Они оба ослепли, а дальше все пошло быстро к концу.

Ошо уже не улыбался.

— Этого я и боялся. — Он тяжело вздохнул. — Хотя и надеялся на лучшее. Мне очень жаль, Эш. Ты — настоящий друг, а таких осталось мало.

Во дворе запела лазурная птичка. Смущенный нетипичным для старого генерала проявлением эмоций, Эш отвернулся к окну.

В молодости Ошо никогда не был таким откровенным и ничего подобного себе бы не позволил — тот Ошо, каким он знал его на родине, был воспитан рошуном и выдержал испытание, из которого лишь немногие выходили живыми. Тот Ошо ушел из прежнего ордена, когда они встали на сторону богатых и всемогущих. Тот Ошо стал солдатом, дрался у Хакка и Агаса и даже выжил, чтобы с честью сражаться потом в долгой войне против богатых и всемогущих. Тот Ошо снискал себе славу и возглавил обреченную уже Народную армию. Представить себе, чтобы генерал так открыто печалился из-за судьбы товарища, было невозможно. Тем более потом, когда он увел их в ссылку, единственный генерал, сумевший вытащить своих людей из гибельной западни, в которой окончательно погибла Народная Революция.

В те дни Ошо был другим. Сухощавым, сильным, твердым. Только его крепкая рука и удержала их вместе во время долгого перехода в Мидерес, когда многие — да что там, большинство, — включая убитого горем Эша, желали только смерти — после поражения и потери любимых и близких. Когда же они добрались наконец до Мидереса и другие беженцы ушли служить наемниками, именно Ошо предложил и проложил иной, куда более рискованный путь. Путь рошанов.

И вот — иссохший старик на рассохшемся стуле, скрипящем при каждом неловком движении неуклюжего тела. Старик, увидевший конец и позволивший себе открыть сердце, чтобы излить сочувствие и сожаление.

Из окна высокой башни Эш видел рощицу деревьев мали в центре двора. На ветке одного из них и сидела певчая лазурная птичка, небесно-голубой хохолок которой ясно выделялся на фоне бронзовых листьев.

— Кого печалит уход, того печалит жизнь, — усмехнулся Эш.

— Знаю. — Генерал качнул головой.

Какое-то время они молча сидели в потоке солнечного света, в неторопливом кружении пылинок, два ветерана, слушающие короткую, бодрую песенку летней птахи. Призывает друга, подумал Эш. А тот уже не слышит.

— Мне бы только хотелось... — пробормотал наконец Ошо, но голос его дрогнул, и невысказанные слова как будто повисли в воздухе.

— Увидеть еще раз Алмазные горы, — закончил за него Эш цитатой из старинной поэмы. — И к милым прижаться губам.

— Да.

— Знаю, дружище.

Нико никогда не отличался умением заводить друзей; в этом смысле мало что изменилось и на новом месте, уединенном, отрезанном от мира. Постоянное нахождение в компании сверстников нередко утомляло его до такой степени, что он просто уходил в себя. Кто-то принимал такую отчужденность за надменность.

В прошлом замкнутость и молчаливость частенько приносили ему всевозможные проблемы, но здесь они же сработали в противоположном направлении. Другие ученики отнеслись к нему с симпатией и общались легко, на равных. Вместе с тем они чувствовали в новичке отстраненность и, узнав его получше, принимали ее не за высокомерие и заносчивость, а просто за желание быть одному. Уважая это желание, они нередко лишали Нико тех мгновений проявления подлинного товарищества, что объединяли и скрепляли всю группу. Порой доходило до того, что он, даже и жаждая их компании, не находил сил или возможностей, чтобы перебросить мостик через трещину, отделившую его от остальных.

Вот почему он так удивился, открыв в один прекрасный день, что в подобном положении оказался и еще один ученик, причем не кто иной, как Алеас.

Алеас нравился всем, но он был учеником Барахи, которого все же и презирали. Другой причиной было поведение самого Алеаса, от природы скромного и при этом обладающего блестящими способностями. Его сверстников это смущало. Сочетание несомненного таланта и скромности наводило на мысль, что Алеас в каком-то отношении выше их, а они, следовательно, ниже. На таких отношениях настоящую дружбу построить трудно.

Сходное во многом положение обоих как чужаков — пусть и не в полном смысле слова — неизбежно влекло Алеаса и Нико друг к другу. Но объединяло их не только это. Иногда они смеялись над чем-то, что казалось смешным лишь им двоим. Иногда один поддерживал другого в горячем споре. И часто они становились парой во время занятий, когда других вариантов просто не оставалось. И все же дистанция между ними сохранялась — Нико немного смущала и отпугивала уверенность выходца из Империи, тогда как Алеаса сдерживало нежелание Барахи видеть их вместе.

Монастырская жизнь оказалась совсем не такой, какой виделась Нико раньше, хотя, надо заметить, ясного представления о ней у него никогда и не было. Впрочем, какие бы смутные картины загадочного места, где людей учат убивать, ни рождало воображение, они не имели ничего общего с действительностью.

Каждый день он рубил воздух на учебной площадке, колол и душил набитую соломой куклу, скрывался от воображаемых врагов и осыпал стрелами далекие мишени. Стараясь делать все наилучшим образом, поддерживать репутацию, справляться с повседневными трудностями, юноша редко задумывался о том, как эти действия соотносятся с реальной жизнью и куда ведет путь, на который он ступил. А между тем его учили переходить некий порог — бездумно и не колеблясь. Учили с тем, чтобы однажды, когда потребуется, он смог хладнокровно убить человека.

Пока же, впрочем, день этот был еще далек. Ежедневная практика понемногу избавляла от ненужной впечатлительности, а постоянное напряжение сил отвлекало от размышлений о том, к чему это все ведет. По прошествии некоторого времени Нико вообще перестал об этом думать.

Были в новой жизни и приятные неожиданности. В какой-то момент Нико поймал себя на том, что с нетерпением ожидает сеанса медитации. Сеансы эти проходили по два раза в день, и каждый длился целый час. Некоторым они давались нелегко — главным образом тем, кто придерживался отличных от даосизма религиозных взглядов. Этого Нико понять не мог — в конце концов, от ученика требовалось лишь следование определенной практике.

Сам он истовым верующим себя не считал и всегда с трудом переносил ритуалы, исполняемые невнятно бубнящими что-то монахами в их задымленном храме, куда время от времени затаскивала его мать. И вот теперь его по-настоящему увлекали эти сеансы, проводившиеся либо в тихом зале с полированными деревянными полами и степами, либо, если благоприятствовала погода, во дворе. Религиозного содержания в этих сеансах было мало, поскольку и сами рошуны вопросами доктрины себя не утруждали. Опустившись на колени, положив руки на колени, они полностью сосредотачивались на дыхании и оставались в таком положении до удара колокола, обозначавшего истечение часа.

Со временем, научившись расслабляться и при этом сохранять концентрацию, Нико понял, что цель — полная неподвижность — вполне достижима. После сеансов он чувствовал себя посвежевшим и более собранным, заметно улучшалась и координация.

Прошло несколько недель, прежде чем Нико вспомнил, что так и не написал письмо домой. Ему даже стало не по себе от той легкости, с которой он забыл мать. В письме он сообщил, что здоров, а к сообщению приложил подробное описание обычного дня своей новой жизни, опустив при этом детали, которые могли бы вызвать у матери беспокойные мысли.

Помочь с отправкой взялся старый друг Эша по имени Кош, организовавший доставку письма в порт Чим, куда рошуны ездили за провизией. Оттуда оно ушло к одному контрабандисту, промышлявшему торговлей со Свободными портами в обход установленной маннианцами блокады. Нико надеялся, что когда-нибудь послание дойдет до адресата. Выполнив сыновний долг, Нико благополучно забыл о матери.

В День Глупца все получали выходной и могли заниматься чем угодно. Остальные ученики сбивались в группки по двое-трое, Нико же, предоставив им веселиться в меру возможностей, отправлялся на прогулку в горы, где проводил время, любуясь их величием. Такие дни превращались в подлинные праздники, напоминавшие отчасти ту счастливую пору, когда он вот так же беззаботно бродил по холмах в окрестностях их дома в компании верного Буна.

Рутина новой жизни накладывала свой отпечаток. Какое-то время Нико не оглядывался назад и не смотрел вперед.

Шесть лет назад, перед самым приездом Алеаса в монастырь, с Барахой случилось то, чего больше всего опасается каждый отправляющийся на задание рошун. Его поймали.

Случилось это в Машене. Или, точнее, в горной стране, известной как Большой Машен, окружающей большой город в дельте реки Арал, в том самом месте, где сбегающие с хребтов Паша ручьи разливаются по равнине и уже неспешно несут свои воды в Мидерес.

Барахе надлежало убить Солнечного Царя, человека, выдававшего себя за живое воплощение Раса, солнечного божества, и, что самое удивительное, снискавшего доверие тамошнего населения, которое, как и все восточные народы, было крайне суеверным.

С давних пор среди горцев жило такое пророчество: когда гора падет и раздавит Мирового Змея, обитающего в логове в самом сердце горы, из земли восходящего солнца придет бог в человеческом обличье, и его появление ознаменует новый век просвещения. Даже после включения той горной местности в состав Маннианской империи на правах самой дальней восточной провинции местные жители сохранили веру в древнее пророчество.

О какой именно горе идет речь в легенде, этого никто не знал. Для них все горы были, по сути, хранителями зла, и относиться к ним надлежало осторожно и с опаской. И все же, когда очередное землетрясение разрушило некую вершину, от которой осталось лишь подобие колонны, напоминающей могильный столб, и когда вслед за этим событием с востока пришел человек с золотой кожей, сопровождаемый вереницей учеников, прославляющих его божественное естество, народ Машена преклонил перед чужаком колени и предложил ему все и вся.

С тех пор Солнечный Царь правил страной, заседая в огромном дворце, из которого открывался вид на портовый город, называвшийся Облачным городом. Проведя неделю в этом городе, Бараха узнал, что Солнечный Царь стар, дряхл и правление его клонится к закату. Век просвещения не принес местному люду никаких перемен, если не считать еще большего обременения налогами. К божку, возвысившемуся над повседневными тяготами и трудами и только требовавшему все больше почестей и дани, относились, чего и следовало ожидать, с цинизмом, как к любому тирану. Жил Солнечный Царь отшельником, принимал только тех, кому полностью доверял. Раз в год он напоминал подданным о своей Великой Мудрости, подтверждая сие выпуском тысяч с любовью написанных от руки документов, содержание которых сводилось к восхвалениям и угрозам.

В самом Облачном городе не проходило недели, чтобы какого-нибудь жреца или чиновника не предавали смерти через купание в кипятке за измену. Ношение оружия в пределах дворцового комплекса строжайше запрещалось. Исключение составляли только хайти, Славные Девы, женщины-телохранительницы, отбиравшиеся на службу с юных лет из числа обитательниц царского гарема. Пребывая в постоянном страхе, он запретил даже ношение шляп и одежд с длинными рукавами. Вой, доносившийся по ночам из убежища обезумевшего правителя, достигал, как говорили, побережья.

Бараху схватили уже на территории этого убежища, своего рода дворца внутри дворца, отгороженного от остальной части Облачного города и воздвигнутого на отдельной скале, известной как Запретное Святилище. Похоже, он недооценил бдительность хайти. Тем не менее, имея при себе достаточно оружия, Бараха нанес серьезный урон воинственным сестрам, прежде чем был сломлен их подавляющим численным перевесом и избит до полусмерти.

Далее пленника бросили в каменный мешок где-то в лабиринтах Запретного Святилища, где и пытали несколько дней без всякого сострадания. Они желали знать, кто он такой, откуда взялся и почему пришел убить их бога.

Бараха, по его словам, ничего не сказал и никого не выдал. Было очевидно, что палачи даже не догадываются о великой тайне их хозяина, о том, что этот так называемый бог недавно в приступе безумия убил собственного двенадцатилетнего сына, носителя печати. Солнечный Царь выдал случившееся за некое загадочное происшествие, несчастный случай, хотя рошуны и знали, что это не так.

На пятый день заключения Бараху притащили в обитую деревянными панелями комнату с ширмой в дальнем углу и привязали кожаными ремнями к деревянному столбу. Потом с него сорвали остатки одежды, а в комнату привели дикого горного пса, вонючего и голодного, скребущего когтями по полированному полу.

Бараха знал, что первой целью для диких зверей всегда являются гениталии, и ему стало не по себе.

Крутя головой, принюхиваясь, пес подошел ближе. Пленник уже видел свалявшуюся, спутанную шерсть на морде и ползающих по ней отвратительных белых вшей. Зверь остановился в нескольких шагах от человека и, оскалившись, зарычал.

Бараха зарычал в ответ.

Пес прыгнул, нацелившись на пах, но пленник успел извернуться и поймать противника в тиски, сдавив его горло ногами. В тот же миг оба покатились по полу. Зверь рвался изо всех сил, но Бараха, несмотря на полученные раны, держался и не отпускал. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем пес дернулся в последний раз и испустил дух.

Когда сердце немного успокоилось, а в глазах прояснилось, Бараха увидел на запястьях содранную кожу и обрывки ремней и понял, что сумел освободиться в миг величайшего страха. Правда, впоследствии он говорил уже не о страхе, а всего лишь о величайшем отчаянии.

Из-за ширмы донесся странный, похожий на хныканье звук. Бараха понял, что оттуда, из-за узорчатого экрана, за ним наблюдает сам Солнечный Царь и что теперь ему известна сила рошунов.

Окровавленного и истерзанного, Бараху снова окружи ли телохранительницы-хайти. Пленника поспешно увели вниз по тем же каменным ступенькам и бросили в тот же каменный мешок. Прежде чем уйти, хайти пообещали привести нового пса и приготовить ремни понадежнее.

К тому времени в монастыре Сато уже знали о судьбе брата. Провидцу было во сне видение, из коего явствовало, что Бараха пребывает в плену, где испытывает неописуемые страдания. Новость передали — через почтовую птицу — Эшу, который находился в тот момент на острове Лагос. Эш срочно перебрался на материк, в Машен, а оттуда под видом пилигрима в Облачный город. Еще несколько дней ушло на разведку и подготовку плана.

В Запретном Святилище готовились отмечать день рождения любимой наложницы золотого божества. Приглашение поучаствовать в празднике получили только самые проверенные, самые привилегированные. Вечером, за торжественным обедом, гостям предлагались самые изысканные угощения, самые экзотические блюда: запеченные светляки и песчаные креветки в меду, редкие бескрылые птицы, приготовленные с сохранением оперения, сваренные в мешочке яйца муалы и огромнейшие рыбины, жарить которых пришлось во дворе, поскольку в кухне для них не хватило места. К столу их доставляли под охраной. Центральным номером этого фестиваля кулинарных шедевров стала гигантская жужелица, внесенная в банкетный зал сорока прислужниками и занявшая едва ли не весь стол, длина которого составляла шестнадцать шагов. Широкая, как бочонок, и белая, как личинка, она за всю свою долгую жизнь никогда не вылезала на свет, скрываясь в глубоких трещинах и разломах. Гости еще не успели полакомиться этим деликатесом, когда в зал вошел Солнечный Царь, окруженный со всех сторон бдительными телохранительницами. Гости распростерлись на иолу, приветствуя повелителя.

В наступившей тишине никто поначалу и не заметил, как из бока огромного червяка появилось нечто.

Следует сказать, что надрезы на туловище делали повара — через них внутрь жужелицы закладывали нежную начинку, — но когда кто-то завизжал и все обернулись, то увидели не что иное, как человеческую руку. Вслед за рукой появилась голова, потом вторая рука, а затем и туловище человека, который, тяжело отдуваясь, шлепнулся на пол. Впрочем, уже в следующее мгновение он вскочил, не обращая внимания на жалкое состояние одежды, пропитавшейся внутренними соками червяка.

Солнечный Царь сидел на другом конце стола, абсолютно голый, но покрытый с головы до ног блестящей золотой краской. Странный чужак, со своей стороны, ничем особенным не выделялся, и в руках у него ничего не было.

Когда незнакомец направился к Солнечному Царю, присутствовавшие расступились, шокированные, возможно, необычным, иссиня-черным цветом его кожи. Казалось, сам Мировой Змей возвратился в человеческом обличье.

Пораженные явлением этого призрака тьмы, даже телохранительницы-хайти лишь таращились во все глаза на необыкновенного гостя, который преспокойно взошел па помост, где сидел Солнечный Царь, и наклонился к нему, словно с намерением поцеловать.

Лишь блеск вынырнувшего неведомо откуда клинка разбил наконец чары. Острие уткнулось в золотую шею бога.

— Назад! — рявкнул Эш, останавливая тех, кто устремился было спасать своего хозяина. Похоже, неуязвимым Солнечного Царя уже никто не считал.

Телохранительницы видели клинок, видели незнакомца, его сверкающие глаза и белые зубы. Видели и не решались рисковать.

Эш приказал освободить и привести его товарища. Никто не пошевелился, и он повторил распоряжение, обратившись на этот раз к самому царю:

— Сделаешь это, и я не стану тебя убивать.

Поверил ему Солнечный Царь или нет, неизвестно, но его дрожащая рука изобразила повелительный жест.

Дальше время тянулось медленно. Все ждали, когда Бараху доставят из темницы. Ученики бога уже начали проявлять признаки беспокойства и перешептываться, а на лице Солнечного Царя проступили из-под золотой краски капли воняющего страхом пота. Ситуация смахивала бы на фарс, если бы не хайти, терпение которых истощалось. Эш понимал, что кто-то из них вполне может сорваться и попытаться освободить хозяина.

Наконец двери распахнулись, и в зал втащили человека, в котором Эш с трудом узнал Бараху. Подняв голову и нацелив единственный здоровый глаз на старика, пленник, должно быть, решил, что тот пришел, дабы закончить вендетту и умереть вместе с ним. Он понимал, что, как только Солнечный Царь будет убит, из дворца им уже не выйти. У Эша, однако, был свой план.

— А теперь, — обратился он к живому богу, — расскажи мне, кто ты на самом деле.

Солнечный Царь задрожал. Пот сбегал по нему ручейками, и под босыми ногами уже собралась целая лужица.

Едва с лезвия сорвалась капля крови, как перепуганный насмерть фальшивый божок открыл рот и заверещал.

Он рассказал все: что родился в клане бродяг, зарабатывавших на жизнь мошенничеством и мелким воровством, что, прослышав о рухнувшей горе и древнем пророчестве, решил выдать себя за бога, а своих родственников за первых учеников. Понизив голос до шепота, он сознался в убийствах и предательствах, поведал о том, как устранил самых близких, как убирал каждого, в ком сомневался, пока не остался один.

Выражение на лицах окружавших Солнечного Царя и Эша постепенно менялось от недоверия и неуверенности к возмущению и гневу.

— Пожалуйста, — умоляюще добавил золоченый мошенник. — Разве не божья рука направила меня сюда? Разве смог бы я сделать это все без небесного поощрения? Подумайте сами. Если я не бог, то уж наверняка избранный богом посредник.

— Так отправляйся же к своему богу, — сказал наконец Эш и отступил от Солнечного Царя.

Никто не обратил внимания на сходящего с помоста старого рошуна — толпа набросилась на дрожащего от страха голого человечка. Набросилась, как стая хищников на добычу.

— И это все тебе рассказала та болтливая парочка, Бараха и Эш? — усмехнулся Нико, жмурясь от бьющего в глаза солнца.

— Признаюсь, кое-что я добавил от себя, заполнил, так сказать, пробелы. Кстати, эту историю мне довелось слышать в нескольких вариантах, но все рассказчики сходились в одном: мой хозяин далеко не счастлив оттого, что его спас твой хозяин. Наверное, он счел себя униженным и с тех пор не пропускает случая, чтобы так или иначе превзойти своего спасителя или по крайней мере отпустить в его адрес оскорбительный комментарий. Более всего на свете Бараха желает такого состязания между ними, в котором смог бы доказать свое превосходство.

— И ты считаешь, что Эш победит в таком состязании?

— Конечно, победит. Ты что, не слушал?

Запустив руку под рясу, Алеас извлек два сушеных прина и бросил один Нико.

— И вот что я тебе скажу, — продолжал он. — Из ста убийств, совершенных орденом, девяносто девять приходятся на жадных торговцев и ревнивых любовников. Так вот Эш этим не занимается. У рошунов он даже называется по-особенному: иншаша, убийца королей.

Нико впился зубами в плотную мякоть плода и ощутил его резкий, с дымком, вкус. Прожевав и проглотив пару кусочков, он задумчиво спросил:

— А как называют Бараху?

Ответить Алеас не успел — на его колени упала тень. В дверях, подбоченясь, стоял староста Олсон.

— Прохлаждаемся, значит? — злорадно ухмыльнулся он, взирая на двух юнцов, вольно разлегшихся на деревянном полу. — И деремся? — Взгляд его остановился на окровавленной губе Алеаса. В следующий момент Олсон наклонился, схватил каждого за ухо и потянул вверх. — Встать! Встать!

От резкой боли все поплыло перед глазами.

— Как называют Бараху? — тем не менее прошипел он сквозь зубы.

— Алхаз, — корчась от боли и смеха, выдавил Алеас.

— Что тут происходит? — прогремел, раскатываясь по всему двору, голос, когда Олсон выволок штрафников из конюшни. Принадлежал голос, разумеется, Барахе, который даже прервал по такому случаю упражнение с палашом.

Оба ученика мгновенно подтянулись.

— Валялись в теньке вместо работы да лопали ворованное, — объявил Олсон. — А вдобавок еще и дрались.

— Это так? — обратился к своему ученику алхаз. — Ты дрался? Как какой-нибудь мальчишка?

— Вовсе нет, — ответил Алеас, вытирая с подбородка кровь. — Мы практиковались в отработке навыков ближнего боя с использованием короткого оружия. Боюсь, я оказался немного невнимательным в защите.

— Практиковались, значит? — Бараха взял подопечного за подбородок, придирчиво осмотрел рану и, оставшись недовольным увиденным, добавил: — Я сказал тебе держаться подальше от этого... Теперь ты знаешь почему. Помни, ты учишься быть рошуном. Если у нас возникают несогласия, мы не кидаемся друг на друга, как уличные собачонки. Для этого существует другой путь.

Алеас и Нико настороженно переглянулись.

— Но у нас нет никаких несогласий, — осторожно заметил Алеас.

— Что? У тебя губа разбита.

— Да, но это произошло случайно.

— Оскорбление есть оскорбление.

— Мастер, меня никто не оскорблял, — возразил Алеас. — Мы всего лишь практиковались.

— Помолчи.

Алеас опустил голову.

— Устроим все по правилам, — вынес решение Бараха, обменявшись заговорщическим взглядом с Олсоном. — По старинным правилам. Поняли?

Нико не понял, но тон Барахи ему не понравился.

— Прекрасная мысль, — с энтузиазмом поддержал Олсон. — Я принесу все, что понадобится. — И с этими словами он торопливо зашагал к северному крылу.

— А что нам понадобится? — спросил, ни к кому в отдельности не обращаясь, Нико.

— Мы пойдем на рыбалку, — вздохнул Алеас, по-прежнему разглядываю землю под ногами.

На рыбалку?

Тем не менее открывать рот и спрашивать, что это означает, Нико не решился, подозревая, что за невинной фразой кроется некое ужасное испытание.

Колокол звонил и звонил, и монастырский люд понемногу собирался во дворе, окружая Нико и Алеаса. Ни Олсон, ни Бараха созывать братьев не просили, но один из рошунов — Нико не знал его имени, — проходя мимо, догадался, что происходит, и сам решил привлечь зрителей.

Откликнулись едва ли не все. Был выходной, и люди с удовольствием разговаривали, шутили и смеялись, наслаждаясь заодно теплом уходящего лета.

Алеас стоял шагах в десяти от Нико, и Бараха нашептывал что-то на ухо своему ученику. Тот слушал наставника хмуро — ситуация нравилась ему не больше, чем Нико.

Потом в воротах появились Эш и Кош. Оба шли неторопливо, той расчетливой, осторожной походкой, что выдает людей не вполне уже трезвых. «Прекрасно, — сокрушенно подумал Нико. — Теперь я еще выставлю себя полным идиотом на глазах у старика».

Эш остановился и одним взглядом охватил всю картину: распухшую губу и засохшую кровь на подбородке у Алеаса; топчущегося рядом Бараху; серьезного лицом, но с усмешкой в глазах Олсона и вещи, лежащие на земле между учениками: два мотка рыболовной лески, каждый с крючком и блесной из серебристой фольги, и две тяжелые сети.

Подойдя к подопечному, Эш ничего не сказал, и Нико решил не обращаться к наставнику, пока тот не заговорит первым. Так они и стояли, рядом, будто пара немых, пока собравшиеся рошуны немного переговаривались. В какой-то момент Алеас покачал головой, но Бараха нахмурился, зашипел на него, а потом подтолкнул к лежащим на земле инструментам.

— Это все полная чушь, — выпалил, не выдержав, Нико.

Старик кивнул.

Олсон поднял руки, призывая зрителей успокоиться.

— Выйдите вперед, — обратился он к послушникам.

Они подошли к сетям. Алеас по-прежнему не поднимал глаз и упорно рассматривал что-то под ногами. Нико сверлил взглядом Алеаса, но тот делал вид, что ничего не замечает.

— Здесь, в Сато, мы улаживаем споры по-своему, — объявил Олсон. — И вы двое сделаете это по старинному обычаю, потому как в нем заключена мудрость. — Он кивком указал на инструменты. — Каждый из вас выберет какое-то одно орудие. Вооружившись им, вы отправитесь к озерам в верхней части долины. Там вы будете до полудня ловить рыбу — размер не важен, — а потом вернетесь с уловом. У вас есть три часа. Победителем признается тот, кто принесет к назначенному времени больше рыбы. После этого спор считается решенным. Оба поняли?

Алеас неохотно кивнул. Мгновением позже его примеру последовал Нико.

— Хорошо. А теперь выбирайте.

Нико посмотрел на Эша, но старик подсказывать не стал и ничем своего предпочтения не выдал.

«Рыбалка? Может, они и в самом деле имеют в виду только это и никакого подвоха здесь нет?»

С другой стороны, определенно должно быть что-то еще, иначе это дело не вызвало бы такой интерес у остальных рошунов. Ученик — метка наставника. Открытое состязание между им и Алеасом есть открытое состязание между Барахой и Эшем.

Ему очень хотелось так и сказать, им, этим двум почтенным мужам: «Ступайте и решайте свои споры сами, а меня оставьте в покое». Но он промолчал. Может быть, потому, что появился шанс обойти Алеаса.

«Надо собраться».

Нико еще раз взглянул на разложенные под ногами снасти. Леска или сеть? Сетью рыбы можно взять больше, но она, судя по каменным грузилам, и тяжелее. Сначала ее придется нести вверх, к озерам, потом, на обратном пути, тащить вниз, а значит, уходить надо будет раньше, чтобы не опоздать к установленному часу. Хватит ли у него сил на все это? Вряд ли. И времени он потратит слишком много. К тому же Нико знал кое-что о рыбалке. Сеть распугает рыбу после первого же захода.

Нико наклонился и поднял моток лески.

Оглянулся на Эша — старик едва уловимо кивнул.

Алеас тоже сделал свой выбор. Нико облегченно вздохнул — его противник выбрал тяжелую сеть.

— Помните, — сказал Олсон, — победитель — тот, кто принесет больше рыбы в назначенное время. Все, пошли.

Алеас бросил на плечи сеть и помчался к воротам. Зрители проводили его одобрительными криками и улюлюканьем. После секундного колебания Нико устремился в погоню.

Тащиться на холм, в министерство, составлять отчет... сил на все это уже не оставалось. К тому же и рабочий день закончился. Решив, что отчет вполне может подождать до утра, Бан остановил пробегавшего мимо рикшу, назвал домашний адрес, забрался на сиденье и с облегчением посмотрел в высокое, ясное небо.

Город жил обычной жизнью, шумел, бурлил, торговал, и рикша с некоторым трудом пробивался через толпу, криками прокладывая себе дорогу. Приближаясь к кварталу Брадобреев, они проезжали улицы, где рос Бан, где жили — бедно, но сплоченно — парикмахеры и мелкие торговцы, где жались друг к другу парикмахерские, лавчонки и ветхие домишки, где рядом с тележками нищих лениво переминались проститутки, женщины в нескромных одеждах, мало что скрывающих от ищущих глаз, — в былые времена представить себе такую картину было невозможно.

День уже клонился к вечеру, когда они подъехали к дому, расположенному в северной части города, вдалеке от Щита. С чувством удовлетворения от осознания исполненного долга Бан выбрался из коляски ровно в тот момент, когда к дому в своей коляске подъехала его невестка, Риз.

Как странно, подумал Бан, ощутив в этом совпадении дыхание Судьбы, Дао.

Риз обняла его, поцеловала в щеку, и они вместе направились к дому. Новый, двухэтажный, он был просторнее прежнего, располагавшегося над общественными банями, но все равно тесноватый. В доме никого не было, что сначала удивило Бана, но потом он вспомнил, что Марли с детьми отправилась в гости к своей сестре.

Они выпили чи на балконе второго этажа и немного поболтали о пустяках.

— Где сегодня Лос? — вежливо осведомился Бан, посчитав правильным спросить — пусть и ради проформы только — о ее нынешнем сожителе.

Риз равнодушно пожала плечами. Бан знал, что Лос исчезает порой на несколько дней, не поставив ее в известность о своем местонахождении. Играет да шляется по борделям, полагал Бан, основываясь на личных, смутных впечатлениях. Лос еще не вышел из призывного возраста и, следовательно, либо уклонялся от призыва, либо каким-то образом откупался.

Стыд и позор, думал Бан. Никуда ведь не денется, вернется, как только останется без денег и крыши над головой.

— У твоей дочери скоро церемония наименования, — с натянутой улыбкой заметила Риз.

— Да, — коротко ответил Бан, стараясь дышать как можно осторожнее, чтобы не беспокоить пострадавший бок.

— Я приберегу кое-какие продукты. Немного картошки для пирогов, консервированного перца. Боюсь, ничего другого предложить не могу.

— Спасибо, ты очень добра, — вздохнул Бан. — Марли не верит, когда я говорю, что в городе уже не осталось никаких продовольственных запасов.

Риз задумчиво кивнула, глядя в пустую чашку.

— По-моему, тебя что-то беспокоит.

Она не ответила, и он, соображая, что еще сказать, вдруг понял, в чем дело.

— Нико, да?

Риз вздрогнула и отвела глаза.

— Он уехал.

— Уехал? Куда?

Она снова пожала плечами, безвольно, как будто не веря уже ни во что.

— Куда-то... учиться.

— Что?

Боль накатила вдруг с новой силой, и Бан, ожидая ответа, задержал дыхание. Риз определенно хотела что-то сказать, чем-то поделиться, но не решалась, а потом, похоже, и вовсе передумала, словно сочла свои беспокойства слишком глупыми, чтобы говорить о них вслух.

— Ты получала от него какие-то известия? Он здоров?

Она снова промолчала.

Они всегда неплохо ладили, всегда находили общий язык и, после того как Коул, отец Нико, ушел из семьи, сблизились еще больше, как будто общая потеря позволила с еще большей откровенностью говорить о том, что тревожило и беспокоило обе стороны. Они говорили о Коуле, обменивались слухами и новостями, полученными от случайных знакомых или бывших сослуживцев его брата. Последний след Коула вел в Патию, где его, как утверждали некоторые, повесили за разбой. Другие, однако, уверяли, что он заделался охотником и даже бывает за горами, в Большом Безмолвии, где задерживается на недели и даже месяцы. Надо же так свихнуться, размышлял Бан, чтобы променять такую женщину на полудикое, одинокое существование в далекой, неизведанной стране.

Боль распространилась глубже и дальше, захватив мочевой пузырь. Кляня себя за несвоевременную слабость, Бан извинился и поднялся из-за столика.

— Что-то болит? — участливо спросила Риз.

— Да, живот... немного. — Он не стал упоминать про туннели, что неизбежно напомнило бы о Коуле.

Спустившись в уборную, Бан обнаружил в моче кровь.

Подвернув тунику и стиснув зубы, он осторожно ощупал страшноватые синяки на боку и прошел пальцами по ребрам. Убедившись, что они вроде бы целы, Бан пригладил волосы, привел в порядок тунику и поднялся на балкон.

Оставлять невестку одну, наверное, не стоило. Риз сидела в той же позе, положив одну руку на деревянные перила и держа в другой чашку. Взгляд ее блуждал где-то далеко. Его возвращения она как будто и не заметила.

Он осторожно опустился на стул. Будь на месте Риз кто-то другой, Бан объяснил бы ее состояние какой-то мелкой житейской драмой.

— О чем ты думаешь? — мягко спросил он.

Она повернулась к нему и коротко, немного виновато улыбнулась:

— Я думала... Думала о том, что теперь их нет со мной. Нико и Коула. Оба ушли.

Тихий, сдержанный голос почему-то напомнил ему крик того неизвестного в туннеле, несчастного, оказавшегося в смертельной ловушке глубоко под землей, где его окружала лишь глухая и немая тьма.

Храм Чувственных Наслаждений был тих в этот ранний час. Его круглый первый этаж пребывал в вечном сумраке и освещался, при отсутствии окон, несколькими шипящими и фырчащими газовыми фонарями, установленными вдоль стены. Два дежурных алтарника, лица которых скрывали плоские маски, молча наблюдали за священником, который коротко, по-собачьи, мотнул бритой головой, а потом отряхнул промокшие одежды.

— Дождь, — будто извиняясь, объяснил он.

Стражники смотрели на него как на дурачка, принимая, наверное, за одного из тех молодых прощелыг, которым, благодаря деньгам или родителям, удается порой проскользнуть через сети экзаменов.

— Здесь обслуживают только высшую касту, — сказал тот, что повыше, башней нависая над чужаком. — Какое у вас дело?

Че нахмурился:

— Боюсь, прежде всего вот это.

Все, что они успели, — это вытаращить глаза — два появившихся ниоткуда ножа рассекли два горла.

Оба алтарника свалились на месте. Че проворно убрал оружие и предусмотрительно отступил, дабы не испачкаться в крови. Обойдя разливающуюся черную лужу, он быстро огляделся — свидетелей не было — и повернулся к стражам, которые в этот самый момент упали на колени, а затем и на каменный пол — один боком, другой на спину.

Сам Че ничего не почувствовал.

Не теряя времени, он оттащил оба тела за статую имперской знаменитости, генерала Мокаби, стоящую в глубокой нише. Рано или поздно лужи крови выдадут его присутствие, но только если кто-то промочит в них ноги.

Че это вполне устраивало — его работа не требовала много времени.

Притаившись в тени, он разрезал одежду на одном из трупов, стащил и, свернув узелком, сунул под мышку.

Северная лестница представляла собой спираль ступенек, обвивающую центральную колонну. Он поднимался небрежно, неторопливо, всем своим видом показывая, что имеет полное право находиться здесь. Никто из встретившихся по пути остановить его не попытался.

На седьмом этаже лестница выходила в просторное, роскошно обставленное помещение из розового мрамора с фонтаном в центре, окруженным комнатными растениями. В воздухе ощущался пьянящий аромат наркотиков. На краю фонтана сидели три лысых, слегка перекормленных евнуха н свободного покроя рясах и с длинными кинжалами. Брызгая друг на друга водой и глуповато посмеиваясь, они то и дело бросали взгляды на двух жрецов, сидевших на противоположной стороне фонтана: один с выражением живости и нетерпения, другой — крайней скуки. Еще дальше виднелся арочный проем с выложенными мозаикой откровенными сценами. Из-за колышущегося шелкового полога доносился смех, мужской и женский, звуки флейты и легкий, пульсирующий барабанный ритм.

Оценив ситуацию, Че спустился ниже уровня пола, чтобы его не заметили, безотчетно почесал руку и быстро прикинул имеющиеся варианты.

Приняв решение, он перешел на шестой этаж, оказавшийся совершенно пустым, если не считать ровного сонного храпа.

На фоне затемненного пространства отчетливо вырисовывалось светлое окно, сразу же привлекшее внимание Че. Подойдя, он отворил его — ставни открывались внутрь — и высунул голову наружу, под дождь.

Все было так, как он и ожидал. Бетонный фасад, почти вертикальный, с декоративными выступами, расположенными слишком далеко друг от друга, чтобы использовать их при подъеме. Окон вверху не было вовсе.

Че знал, что делать, и работал быстро. Прежде всего он натянул перчатки из тончайшей кожи, потом достал из сетки, скрывавшейся под одеждой священника, баночку с клеем. Баночка была запечатана толстой восковой пробкой и снабжена лямкой, прикрепленной к проволоке, обмотанной несколько раз вокруг шеи. Че вынул пробку, и в нос ударил резкий, неприятный запах животного жира и морских водорослей. Убедившись, что белая кремовая масса не высохла, он накинул лямку на шею, сдвинул баночку на бедро, развернул узелок со снятой со стражника рясой и принялся резать материал на полосы. За все это время он оглянулся лишь однажды, но даже и тогда не сделал паузы в работе.

Затолкав нарезанные полоски в другой карман, Че запрыгнул на подоконник и повернулся спиной к дождю. В координации движений он не уступал канатоходцу, но пустота все равно тянула, засасывала.

Че достал первую полоску, смотал ее в шарик и обмакнул в белую субстанцию в баночке, после чего прижал сырой еще комочек к бетонной поверхности рядом с оконной рамой. То же самое он проделал и с остальными полосками, в результате чего у него получилось шесть приклеенных к стене, один выше другого, комочков. К тому моменту, когда Че закончил с последним, первый, самый нижний, уже высох, затвердел и вполне мог служить ступенькой.

Он сбросил ботинки, связал их шнурками и повесил на шею, после чего вытянул ногу и осторожно проверил босой ногой прочность первой «ступеньки». Она держалась.

— Мать Мира да хранит дураков, — пробормотал Че и перенес за окно свой вес. Глянуть вниз не хватило духу. Он стиснул зубы и начал подъем.

Солнце спряталось за тяжелыми тучами, так что Кос встретил гостей холодной погодой. Углубляясь в лабиринт улочек и переулков, Эш и Нико старались не удаляться от набережной.

Высившиеся по обе стороны здания были сложены из кирпича, а не из камня. Повсюду, куда ни посмотри, виднелись краны. Старые дома либо сносились, и на освободившемся месте тут же возводились новые, либо надстраивались. Вдоль улиц висели флаги с изображением красной руки Манна, еще выше трепетали на ветру вымпелы, и казалось, что город готовится к какому-то большому празднику. Фасад одного здания украшало полотно с изображением здравствующего Матриарха, в некоторых местах кварталы соединяли транспаранты с одним-единственным словом — «Ликуй!».

Нико всегда считал Бар-Хос большим городом, но он не шел ни в какое сравнение со столицей Империи. Народу на улицах было столько, что свободного места просто не оставалось. Здесь демонстрировали себя наряды и моды всего известного мира: свободные шелка заморских гостей, меха далекого севера, одежды из полосатой, белое с черным, кожи зела, дождевики из промасленного холста, накидки из перьев с высокими капюшонами и, прежде всего, красные рясы. И все же преобладающим цветом был желто-коричневый, предписанный для рабов, которые передвигались по городу либо небольшими группами, либо в одиночку, с тюками и узелками. Вдоль обочин дорог дети собирали в ведерки свежие «лепешки». С высоких балконов храмовых башен вещали священники, хриплые вопли которых усиливали мегафоны. В клетке, подвешенной к стоящему на перекрестке столбу, сидел, свесив ноги, голый преступник, время от времени метавший в неосторожных прохожих комочки собственных экскрементов.

Стоял сезон дождей, и, словно желая напомнить об этом, на город обрушился ливень. На улицах сразу же стало свободнее — прохожие бросились искать убежище.

— По-моему, мы ходим кругами, — пожаловался, утираясь, Нико.

— Так и есть. Возможно, за нами следят, и в таком случае от слежки нам придется в должное время избавиться.

— Следят?

— Да. Кос — город, пораженный паранойей. У священников здесь есть своя тайная полиция, Регуляторы. Подозреваемых в предательстве или ереси арестовывают и бросают в тюрьму. Людям платят за доносы на соседей. Теперь, когда над Киркусом нависла угроза вендетты, а они знают об этом после нашей первой неудачной попытки, Регуляторы наверняка удвоили бдительность. Не исключено, что следят за всеми прибывающими в город.

— Значит, опасность есть и сейчас?

— Мы здесь в постоянной опасности. Послушай меня, Нико. Пока мы здесь, слушайся меня беспрекословно, делай, что я скажу, без расспросов, без споров, без рассуждений. Если что-то случится, если мы попадем в беду, твое дело — заботиться о собственной безопасности. Что бы ни произошло со мной — уходи.

Разумеется, уверенности такие слова не добавили. Нико то и дело оглядывался, посматривал по сторонам, так что в конце концов Эш попросил его не вертеть головой и не привлекать к себе ненужного внимания. Ливень не ослабевал, и они уже промокли до нитки.

— От этого дождя у меня в глазах щиплет, — пожаловался Нико, догоняя Эша после того, как ему лишь в последний момент удалось увернуться от проезжавшей мимо повозки. — И привкус во рту какой-то неприятный.

— Здесь само небо отравлено. Это из-за угля. В сухую погоду над городом обычно висит вонючий дым. Его называют здесь Бааловым Туманом в память о древнем царе, страдавшем от вздутия живота. Говорят, со временем к этому привыкаешь.

В последнем Нико сильно сомневался. Он покорно тащился за стариком по улицам чужого, странного и удивительного города, стараясь не обращать внимания на усиливающееся болезненное ощущение пустоты в желудке — завтрак они пропустили.

Наконец они остановились у постоялого двора, хостальо, приземистого здания из старого серого кирпича, с грязными, закопченными окнами и шелушащейся краской на сгнивших рамах. Футах в тридцати над землей красовалась огромная вывеска с изображением кровати и смелой надписью на торге — «Хостальо эль Парадизио».

— Подойдет, — решил Эш. — Других в этом квартале не найти.

Оставляя за собой мокрый след, они подошли к стойке и записались под вымышленными именами. Читавший газету служитель бросил на гостей равнодушный взгляд и снова погрузился в чтение.

— Свободные комнаты на четвертом этаже. Поищите там. После девяти — никаких посетителей. Пищу в комнате не готовить. Огня не разводить, даже свечи не зажигать. И, — он поднял наконец голову, — мусор в окно не выбрасывать. В полу есть помойная дыра. Заведение у нас приличное, и непорядка мы не допускаем, понятно?

— Приличное заведение достойно соответствующего уважения, — сказал Эш и сжал кулак. На раскрытую замусоленную страницу упала грязная, серая капля. Служитель торопливо захлопнул журнал и, шумно фыркнув, объявил сделку завершенной. Эш и Нико направились к лестнице. Служитель проводил их косым взглядом.

Чтобы найти свободную комнату, требовалось отыскать дверь с торчащим из замочной скважины ключом. Таковая, как им и было сказано, обнаружилась на четвертом этаже. Однако предпринятая Нико попытка повернуть ключ успехом не увенчалась.

— Отойди, — сказал Эш.

Замочная скважина находилась не в самой двери, а в закрепленной на раме крепкой металлической коробке. Прежде чем браться за ключ, Эш опустил монету — целый серебряный марвел, поскольку мелкие монеты просто проваливались и выскакивали внизу — в узкую щель на этой коробке.

Судя по звуку, марвел укатился куда-то вниз по некоему канальцу внутри самой стены. В коробке что-то щелкнуло, ключ повернулся, Эш вынул его и толкнул дверь.

Комната — применить это слово к данному помещению можно было только с изрядной долей иронии — представляла собой крохотную каморку с двумя откидными полками, одна над другой. Обе находились в сложенном состоянии. Эш снова бросил монетку в щель соответствующей коробочки, опустил полку, устало сел, держа на коленях свой кожаный дорожный мешок, и тяжело, по-стариковски, вздохнул.

Закрыв дверь, Нико прошел к единственному окну и поставил на пол мешок. В комнате пахло мадией, потом и сыростью. Судя по всему, ее давно не проветривали. Он попытался открыть ставни, но они не поддавались.

— Возьми. — Эш хмуро протянул ему четвертак. Отыскав взглядом уже знакомую коробку, прикрепленную в данном случае к оконной раме, Нико бросил в щель очередную монетку и, дождавшись щелчка, потянул ставни. Увы, вид не порадовал — грязная, закопченная, со следами птичьего помета кирпичная стена здания на противоположной стороне улицы, до которой было не больше семи футов.

Раскрытые окна напротив предлагали ограниченный набор картинок: спины сидящих на стульях людей, бледные лица, неясные мелькающие фигуры... Воздух с улицы принес не свежесть, а вонь и звуки города. Нико перегнулся через подоконник — кучки мусора, лужи. Он повернул голову влево, но увидел лишь такие же улочки, уходящие к заливу и Первой бухте.

Пока Эш раскладывал вещи, Нико еще раз прошел взглядом по окнам напротив. В одном сидевший на стуле старик строил что-то из спичек.

Нико отвернулся. В чахлом дневном свете убожество комнаты проступало с еще большей очевидностью.

— Когда мы встретимся с Барахой и Алеасом?

— Завтра. — Рядом с умывальником Эш аккуратно положил завернутые в тряпицу кору для чистки зубов и мыло. — Но сначала встретимся с нашим агентом — надо убедиться, что они добрались благополучно.

— Можно и сейчас сходить.

— Нет. Подождем, пока стемнеет.

«Чудно», — подумал Нико. Перспектива провести в этой каморке полдня, маяться, не зная, чем себя занять, совсем не радовала.

— Вы ведь уже бывали в Косе. Могли бы показать мне город.

— Вот. — Эш протянул ему одну из миниатюрных книжиц, которые носил в дорожном мешке. — Не знаешь, куда время девать, — почитай. А я пока вздремну.

Нико посмотрел на книжку, но брать не стал. Наверное, стихи. Эш постоянно читал эту чушь.

— Честно говоря, я уж лучше буду ногти себе вырывать.

Эш лишь поднял бровь и положил книгу на кровать. За время путешествия он несколько раз предлагал ученику почитать и каждый раз, когда Нико отказывался, реагировал на это с неизменным равнодушием. Сейчас, однако, последовало продолжение.

— А ведь ты, парень, читать-то не умеешь?

Нико отвел глаза.

— Конечно, умею. Просто не хочу.

— Нет. Может быть, отдельные слова, но не по-настоящему.

Нико схватил книжку:

— Хотите, чтобы я почитал? Ладно... вот здесь... — Он прищурился, рассматривая слова на корешке. — «Зов... Херона...» — Он открыл первую страницу. — «Со...брание раз...мыш...лений от...» — Набранные изящным черным шрифтом, слова начали разъезжаться, кружиться, расплываться. Как всегда. Нико моргнул. Бесполезно. — Он раздраженно захлопнул книжку и бросил на кровать. — Я уже пробовал. Ничего не получается. Эти слова... они то сливаются, то прыгают. Вот когда артисты что-то разыгрывают, там все понятно, а в книгах...

— Понимаю, — кивнул Эш. — У меня такая же проблема.

— Но ты же все время читаешь!

— Да, теперь читаю. Но в детстве у меня были большие трудности с книгами. Я боялся книг, боялся слов. Такое бывает. Просто некоторые с этим рождаются. Но это не значит, что мы не должны читать. Да, трудно. Надо практиковаться. Не спешить. Иди сюда. Садись. Я тебе покажу.

Нико предпочел бы сбежать, смыться, но за спиной было окно и ничего больше. Эш открыл книжку и, заметив, что ученик прилип к подоконнику, покачал головой.

— Поверь мне. Уметь читать — ради этого стоит постараться.

— Но у тебя одни только стихи. Скучно.

— Чепуха. Поэзия — это то, чем мы живем, чем дышим. — Старик перевернул страницу, прошел глазами по строчкам, послюнявил палец и пролистал дальше. — Вот, послушай. Так пишут стихи на хоншю. Автора зовут Иссеа, и он говорит об одиночестве в ночи.

Старик посмотрел на Нико:

— Чувствуешь? Одиночество?

— Прочитай еще раз. Оно такое короткое, что я даже не понял, где начало. —Тем не менее Нико подошел к кровати, сел рядом с Эшем и посмотрел на черные значки.

Эш положил книгу ему на колени:

— Попробуй, прочти сам. Не торопись.

Нико начал читать. Осторожно, медленно проговаривая каждое слово. Когда буквы поплыли, он заставил себя расслабиться. Он мог читать, когда хотел, но процесс отнимал слишком много сил, а собственная неумелость раздражала и злила. С короткими стихами получалось легче, язык был прост, слова окружало большое свободное пространство. Нико поймал себя на том, что читает вслух.

— Видишь? Ты хорошо читаешь. Да, это трудно, но возможно.

— Эти стишки, они или доходят сразу, или совсем не доходят.

Эш кивнул.

— Возьми эту книжку. Считай ее частью своего образования.

— Спасибо. У меня никогда не было книжек. — Нико осторожно погладил кожаный переплет и поднялся. — А теперь, ради всего святого, давайте пойдем куда-нибудь или что-то сделаем.

Трамвай, в который они сели в шесть часов, тащили двенадцать измученных зелов. От полосатых боков и спины шел пар. На двери вагона красовалась надпись: «Рай-город».

В задней части вагона стоял снабженный монетоприемником турникет. Бросив в щель полмарвела, Эш поднялся на борт. Нико последовал за ним. Свободных мест не осталось, поэтому стоять пришлось в проходе, держась за багажную полку, которая шла по всей длине вагона. На полке лежали мешочки с овощами, рулоны ткани и многое другое. Была даже клетка с живыми цыплятами, которые смотрели на Нико черными стеклянными глазками. С наступлением вечера улицы снова заполнились людьми и повозками, и вагон катился медленно, покачиваясь из стороны в сторону. Нико и Эш покачивались вместе с ним. Оружие надежно спрятали под одеждой. Пассажиры подремывали, и в вагоне было как-то странно тихо, если не считать ровного шума дождя, бившего по окнам и крыше.

— Никто ни с кем не разговаривает, — шепнул, наклонившись к Эшу, Нико. — Они даже не смотрят друг на друга.

Наставник вымученно улыбнулся.

От остановки к остановке вагон понемногу пустел, появились свободные места, и Нико с Эшем тут же сели. Старик сразу закрыл глаза.

Нико заметил, что лоб его прорезали морщины боли. Словно пытаясь ослабить давление, Эш сжал виски дрожащими пальцами, потом достал из кисета лист и положил за щеку.

— Вы не очень хорошо выглядите, — сказал Нико.

— Место такое, плохо на меня действует, — устало, не открывая глаз, ответил старик. — Разбуди на последней остановке. — С этими словами он закутался в мокрую накидку и затих.

В Чиме, однако, к такого рода зрелищам давно привыкли. Вот почему, когда корабль пришвартовался у пристани и прибывшие на нем по-военному четко и дисциплинированно сошли на берег, лишь с полдюжины портовых нищих, в большинстве своем бывших моряков, калек и стариков, выказали некоторый интерес, угасший, однако, как только они поняли, что на подаяние рассчитывать не приходится. Только один из них, мужчина лет сорока с лишком, с обмотанным куском кожи обрубком вместо левой руки, задержал взгляд на молчаливых гостях. Бывший солдат имперского легиона, еще сохранивший некоторую ясность ума, отметил и армейские татуировки на обнаженных запястьях приезжих, и военную форму под штатской одеждой, и сдержанность в поведении.

Штурмовики, решил ветеран-калека, и отодвинулся подальше в тень, откуда продолжал наблюдать за чужестранцами. Их офицеры подошли к городскому стражнику. Недолгие переговоры завершились неким соглашением. К первому стражнику присоединились другие. Привели мулов. Матросы прибывшего корабля спустили на пристань тяжелые ящики, в которых вполне могло находиться, например, золото, и погрузили их на запряженные мулами повозки, после чего небольшая процессия под командованием офицера и в сопровождении стражников направилась в город.

Оставшиеся, человек семьдесят, получили приказ разойтись и расположились на отдых под утренним солнышком. Время от времени небольшие группки, снабженные деньгами и инструкциями, отправлялись с поручениями: купить мулов, зелов, припасы.

Забыв на время о пагубных влечениях, калека ветеран наблюдал за происходящим на пристани с недоумением и странной ностальгией, задаваясь вопросом: кто же те глупцы, что накликали на себя гнев Империи?

Нико не знал, отчего проснулся. Что-то как будто толкнуло его, и он открыл глаза.

Газовая лампа еще горела. Эш по-прежнему сидел на полу в позе для медитации, и его взгляд из-под полуопущенных век держался на той же точке на двери. Нико потер усталые глаза. Сколько он спал? Час?

Снаружи, из коридора, долетел крик — громкие, бессмысленные, жалобные слова пьяницы.

Другого предупреждения не было.

Дверь с треском распахнулась и ударилась о стену, отколов кусок штукатурки. Нико вздрогнул и непроизвольно сжался. Он даже открыл рот, но ни крикнуть, ни даже ахнуть не успел — с ним случилось нечто невероятное: время замедлило для него ход и как будто повисло, зацепившись за краешек этого, первого мгновения.

Боковым зрением он видел, как рука Эша потянулась к мечу, который лежал обычно рядом. Но Нико знал, что сейчас рука найдет только пустоту, потому что меч, завернутый в холстину, находился под койкой, куда его, вернувшись, убрал сам Эш. В дверном проеме Нико увидел застывших, словно на картине, алтарников. Взметнувшиеся полы ряс застыли, словно на картине, так что он мог рассмотреть каждую складку.

А потом замершая противоестественно волна времени обрушилась и покатилась своим привычным ходом. Хаос порвался в уши, оглушил и ошеломил, и Нико вдруг понял, что источник хаоса — Эш. Застигнутый вторжением в пассивной позе, атакованный первым алтарником, старый рошун сделал то единственное, что мог сделать в этой ситуации.

Он закричал.

Крик был дикий, первородный, могучий, как сама стихия. Ничего подобного Нико еще не слышал. Ничего подобного и не могло выйти из человеческой глотки. Сформированный и направленный волевым и физическим усилием Эша, он ударил в противника с такой силой, что тот опешил и выронил оружие, словно оно превратилось в раскаленный докрасна железный прут.

Воспользовавшись секундной паузой, Эш вскочил и схватил то единственное, что могло сойти за подобие оружия. Стул. От удара в лицо под маской хрустнули кости, а пострадавший отшатнулся и упал на тех, кто пытался протиснуться в комнату следом за ним. Продолжив атаку, Эш вытолкал алтарников в коридор и, навалившись на дверь, сумел ее захлопнуть.

— Нико... — произнес он с холодной сдержанностью, не столько успокоившей, сколько испугавшей юношу. — Брось мне монетку... быстро. — Чашка, в которой они держали мелочь для автоматов, стояла возле умывальника, и дотянуться до нее Эш не мог.

Пока Нико слезал с полки, дверь сотрясалась под ударами из коридора, и старик рошун удерживал ее из последних сил.

— Быстрее.

Опустив руку в чашку, Нико вдруг испугался, что не найдет ни одного четвертака, что он истратил последнюю монету, но тут пальцы нащупали заветный кружок, и он схватил его и бросил наставнику.

Поймав монету на лету, Эш изогнулся, бросил ее в щель на дверной раме и повернул ключ в замке. Дверь по-прежнему сотрясалась под градом ударов, и Фарландер не отходил от нее, по-видимому не полагаясь на крепость замка.

Нико шагнул к нему. Остановился. Повернулся. Подошел к окну. Что делать? Парализованный нерешительностью, он тупо смотрел на ставни.

Эш нахмурился, и в этот самый момент дверь с треском раскололась у него над головой, осыпав старика дождем щепок. Кто-то в коридоре взялся за топор.

— Окно, парень! Окно!

Повторять не пришлось. Окно оставалось их последним шансом. Нико толкнул ставни, и... ничего не случилось. Ставни даже не дрогнули. Требовалась монетка.

Он выругался и снова метнулся к умывальнику, хотя и знал, что в чашке уже ничего нет, что последний четвертак истрачен.

Нико в отчаянии повернулся к Эшу. Паника нарастала, и мысли разбегались.

— Кошелек! — рыкнул Эш. — Там! На койке!

И верно, кроме прочих монет, в кошельке нашлось две нужного достоинства. Нико вернулся к окну и попытался просунуть четвертак в щель, но пальцы дрожали, денежка выскользнула, упала и покатилась по полу к самым ногам Эша.

Старик что-то крикнул, но Нико не расслышал. Он подобрал монету и снова поспешил к окну. На этот раз все прошло как надо, ставни распахнулись, и в лицо ударил свежий ветер. Нико судорожно вздохнул. Снаружи было темно, в воздухе висел густой туман. Он высунул голову и посмотрел вниз — высоко. Ни пожарной лестницы, ни водосточной трубы поблизости видно не было.

— Мы в западне! — воскликнул Нико и отступил. Как оказалось вовремя, потому что в следующий момент оконную раму что-то раскололо. На пол упал обломок арбалетной стрелы. Кто-то стрелял в него с крыши дома напротив.

Нико отскочил в глубь комнаты.

Эш крикнул, что надо прыгать в окно напротив. Окно, о котором шла речь, было закрыто ставнями, а здания разделяло никак не меньше семи футов. Нико знал, что никогда и ни за что на такой прыжок не решится.

— Нико! — взревел учитель.

Дверь уже разваливалась под ударами топора.

Только теперь он заметил, что стоит возле стула. Нико схватил его, разбежался и швырнул стул в ночь. Бросок достиг цели.

— Откройте! — крикнул Нико, держась в стороне от окна. — Откройте!

Ставни чуточку раскрылись, и в щели между ними появилось сморщенное лицо. Самое странное, что Нико узнал соседа — это был тот самый старик, которого он увидел в первый день в Косе. Тот, который складывал что-то из спичек.

— Пожалуйста! — крикнул Нико и, подняв валявшийся на койке кошелек, швырнул его через переулок в комнату старика. — Возьми себе!

Ставни решительно захлопнулись. Нико едва не всхлипнул от досады, хотя, надо признать, испытал и некоторое облегчение. Вторая стрела расколола раму в дюйме от руки.

Внезапно ставни распахнулись во всю ширь. Старик беззубо ухмыльнулся, призывно махнул рукой и, чтобы не мешать, отступил в сторонку.

В животе у Нико похолодело. Он представил, как прыгает, и вспомнил свое падение с крыши таверны в Бар-Хосе. Точнее, не само даже падение — оно в памяти не сохранилось, — а мгновения перед ним, когда он, соскользнув к краю, повис, отчаянно шаря рукой и не находя ничего, за что можно было бы ухватиться.

В щели разбитой двери уже заглядывали алтарники. Эш рисковал головой, потому что каждый удар топора мог стать для него последним.

— Не могу, — выдавил Нико.

Эш не сразу понял, о чем речь, а когда понял, нахмурился.

— Мечи. Бросай их туда.

Нико растерялся, но сделал, как было сказано. Пошарил под койкой, вытащил завернутое в холст оружие и перебросил в окно напротив.

Дверь трещала вовсю, и Нико не услышал, как сзади подошел Эш. Рошун оттащил ученика от окна, а потом — чего Нико никак не ожидал — схватил его за пояс и шиворот, оторвал от пола и с воинственным рыком устремился к окну. Несчастный взвыл и замахал руками, но было поздно: Фарландер выбросил его из комнаты.

Пролетая над переулком на высоте четвертого этажа, Нико даже успел подумать, что у него получится.

Не получилось. Окно напротив вдруг подпрыгнуло, а Нико снова оказался в худшем из возможных кошмаров: он летел навстречу смерти.

На этот раз ему повезло больше. Раскинутые руки наткнулись на что-то, а пальцы ухватились. В роли спасителя выступил подоконник. Нико ударился о стену и повис, отчаянно скребя босыми подошвами по шероховатой поверхности.

Вверху, над головой у него, промелькнул и влетел в комнату, головой вперед, Эш. Выпущенная с крыши стрела разминулась с рошуном на считанные дюймы. А потом Эш снова возник в окне и, схватив Нико за запястья, рывком втащил в окно.

Пока Нико пыхтел и отдувался, лежа на полу, а старик, сидевший на койке рядом со сложенным из спичек домиком, шамкал беззубым ртом и радостно скалился, Эш, не обращая внимания на обоих, развернул мечи. Отбросив один Нико, он поднял свой ровно в тот момент, когда в окно влетел первый алтарник.

Эш оттолкнул Нико и пригнулся, уходя от бокового удара в шею. Его собственный клинок с быстротой молнии вошел и вышел из живота противника. Отпихнув ногой умирающего, он повел атаку на второго алтарника. Этот дрался лучше и, блокировав выпад Фарландера, ударил его кулаком в лицо.

Пока противники рубились, вынуждая Нико и хозяина комнаты отступать к двери и безжалостно круша мебель — удивительно, но домик из спичек оставался нетронутым посреди этого безумия, — пока звенела сталь и удары чередовались с блоками, а выпады с нырками, Нико добрался до двери и рывком открыл ее.

Надо убираться.

Он вывалился в коридор, держа наготове клинок. В следующую секунду с ним столкнулся Эш, отступавший под натиском противника, за спиной которого уже мелькали другие маски. Беззубый старик убрался на койку и радостно хлопал в ладоши.

Нико побежал по коридору. Эш бросился следом. Из одной комнаты высунулась и тут же спряталась голова. Рядом захлопнулась дверь. Коридор закончился площадкой и ступеньками, которые вели как вверх, так и вниз. Нико покатился вниз, ловко поворачивая на каждой площадке и пролетая через три ступеньки. В самом низу он выскочил в длинный коридор, в конце которого виднелась передняя дверь.

Он уже метнулся было туда, но Эш схватил его сзади за плечо, развернул и потащил за собой в противоположном направлении. Увлеченные погоней, преследователи в белых рясах такую хитрость не учли.

Прачечные, грязные ванны, стиральные доски и едкий запах крахмала... Нико бежал, слыша собственное хриплое дыхание, звонкие шлепки босых подошв по кафельному полу и глухой стук сердца. Поворот, еще поворот... газовый фонарь на стене... задняя дверь... Он вышиб ее плечом и вылетел в туманную ночь...

Туманную, но далеко не тихую.

Грохот и треск... разлетающиеся во все стороны осколки камня...

Нико замер, не понимая, что происходит, почему у него заложило уши и откуда этот сухой, оглушающий шум. А потом все стало вдруг ясно: в него стреляют. Причем не из одной винтовки, а сразу из многих.

Его наверняка нашпиговали бы пулями, если бы Эш не налетел сзади и толкнул в спину. Оба выкатились в ночь и торопливо отползли в сторону, в плотный туман, подальше от двери и фонаря. Туман скрыл их от стрелков, хотя пули и продолжали щелкать по стене у них над головой. Преследователи задержались в коридоре, опасаясь попасть под огонь своих товарищей. Эш и Нико поползли на четвереньках по улице. Удалившись на изрядное расстояние, старый рошун поднялся и помог встать ученику.

Дальше они уже бежали. Никакого уличного освещения здесь не было, и все же их кто-то заметил. Крики привлекли преследователей, и погоня возобновилась.

Кто-то выскочивший из темноты попытался встать у них на пути, но Эш устранил помеху коротким ударом меча. Нико, не задумываясь, перепрыгнул через упавшее тело. И снова какие-то люди впереди. Не останавливаясь и даже не сбавляя шага, Эш проложил дорогу сталью. Нико свой меч обронил, но от него все равно было бы мало пользы. Вверху, над самыми крышами, промелькнул в тумане летун. Судя по всему, алтарники окружили весь район. Добежав до перекрестка, Эш и Нико едва не попали под пули. Они повернули назад, но обнаружили, что улица уже блокирована.

Нико вжался в стену. Спрятаться было негде. При каждом выстреле он съеживался, ожидая удара и боли. Эш схватил его за руку и без лишних церемоний потащил за собой через улицу. Крики с одной и другой стороны известили о том, что пули все же нашли цели.

Приземистое здание впереди. Угрюмое, омерзительное. Черный дверной проем без двери. Они ввалились в темное, вонючее пространство под дождем разлетающихся искр и осколков камня — пули ударили по притолоке.

Дальше от входа — еще темнее. Грязные стены покрывали какие-то надписи и рисунки. Вдоль одной стены в полу чернели дыры. Только теперь Нико понял, что они попали в общественную уборную.

Эш быстро прошел к задней стене с несколькими замызганными узкими окошками, выбил стекло рукоятью меча, смахнул торчащие зазубренные осколки.

— Нам нужно разделиться. В одиночку я смогу идти быстрее. Ты спрячешься, а я отвлеку их. Уведу за собой.

Нико огляделся:

— И где я здесь спрячусь?

Старый рошун пробежал взглядом по длинной деревянной скамье над отхожими дырами. Недолго думая он ухватился за нее обеими руками и, поднатужившись, оторвал от основания. В нос ударила жуткая вонь, от которой перехватило дух. Нико отвернулся, с трудом сдерживая позыв к рвоте.

Эш обернулся, и юноша, поняв все по выражению его лица, невольно подался назад и медленно, но решительно покачал головой:

— Нет.

— Хочешь умереть здесь?

— Не бросай меня. Побежим вместе.

— Мы в западне. Нужно что-то придумать. Нужно найти выход. Хотя бы для тебя. Все, полезай.

— Не полезу.

— Пожалуйста, Нико. Слышишь, они уже идут.

И действительно, с улицы уже доносился тяжелый звук шагов. Преследователи приближались.

— Быстро! — скомандовал Эш, и Нико, почти против собственной воли, шагнул к дыре.

Впрочем, делать ему ничего не пришлось — Эш просто схватил его, сунул ногами вперед в круглое отверстие и с силой толкнул вниз. Он приземлился на спину, оказавшись в мерзкой куче, консистенцией напоминавшей ил и такой же тягучей и липкой. Его передернуло от отвращения и вывернуло.

— Тише! — прошипел Эш, ставя на место скамью.

Нико зажал рукой рот. Его трясло.

— Когда уйдут, выбирайся и иди к пристаням, — шептал Эш. — Найдешь статую их генерала. Ее отовсюду видно, не пропустишь. Я, если смогу, буду ждать тебя на рассвете. Но если не приду — слушай внимательно — уходи.

Уходи из города. Возвращайся домой, к матери. Живи долго и не поминай лихом.

Сверху что-то упало. Судя по звуку, кошелек.

— Прощай, Нико.

— Мастер Эш!

Но старик уже ушел. Нико слышал, как он вылез наружу через окно. Звук шагов от входа... крик... Похоже, все бросились за ним.

Нет, не все. Несколько человек осталось. Вверху мелькнул свет лампы... задвигались тени... загремели тяжелые шаги... Кто-то командовал, отрывисто и громко, и эхо прыгало между стенами. Нико закрыл глаза и попытался дышать через рот, изо всех сил сдерживая подступавшую к горлу рвоту, стараясь не думать, где он и что с ним сделают, если схватят.

Свет ударил в глаза, и он зажмурился, а когда, набравшись смелости, посмотрел вверх, никакого света уже не было. Не было и голосов. Все ушли.

Тихо и темно.

Нико ждал. Где-то далеко прозвучали выстрелы. Крик. И еще крики.

Время шло, но Нико потерял ему счет. Он уже понял, что полная неподвижность помогает минимизировать неприятные ощущения, и лежал не шевелясь, едва дыша.

Интересно, как там Эш? Странно, но Нико почти не сомневался, что при всей сложности ситуации учитель найдет выход. Эта уверенность придавала надежды.

Собачий лай. Голоса. Приближающиеся шаги.

Сердце остановилось на полутакте.

— Они уже побывали здесь и все обыскали, — произнес женский голос.

— Обыскали? Это дурачье? Махать мечами они, может, кое-как умеют, но наблюдательности им определенно недостает.

Шаги были совсем близко. В темноте вспыхнула лампа. Зашевелились тени.

— А где Стано? — спросила женщина. — Ты его видел?

— Видел. Рошун наткнулся на него в тумане. Бедняге не повезло.

— Он умер?

— Похоже что да.

Женщина недовольно фыркнула.

— Поймаем этих ублюдков — я первая ими займусь.

— Ничего не имею против.

Голос прозвучал прямо над головой. Нико затаил дыхание. Свет ударил в глаза.

В круглом отверстии возникло лицо.

Взгляды встретились...

Блеснули зубы...

Нико не знал, куда попал и где находится.

Схватив, они связали ему руки и натянули на глаза капюшон. Он ничего не видел, тяжелая ткань на лице мешала дышать, грубые руки дергали, толкали и пихали. На него кричали. Его куда-то тащили. И в конце концов он просто потерял ориентацию. Громкие, возбужденные голоса сбивали с толку. Удаляющийся стук копыт по невидимой улице — они отправили гонца с сообщением о поимке рошуна. Нико бросили в какую-то повозку и, оставив наедине с удушающей вонью, которой пропиталась его собственная одежда, куда-то повезли. Повозка долго тряслась по булыжной мостовой, потом прокатилась по мосту или какому-то другому деревянному сооружению, остановилась, наверное, перед воротами, проехала еще немного и снова остановилась. Его стащили, бросили на каменные плиты, проволокли по ступенькам вверх через какие-то еще двери.

Теперь Нико стоял в некоей комнате, довольно большой, судя по эху, проникавшему через плотную ткань капюшона. Где-то далеко кричала женщина. Потом что-то громко звякнуло, и тирада оборвалась.

В воздухе появился запах дыма. Слева от него зазвучали негромкие голоса.

—Ключи, — потребовал стоявший рядом Регулятор.

—Мне нужен контракт. — Голос был новый и принадлежал, судя по хрипотце, заядлому курильщику.

Почти над ухом у Нико зашуршала бумага.

— Вы что, только одного взяли?

— На одного больше, чем вы, Малый, — отозвалась женщина.

Курильщик сухо ухмыльнулся и подошел к пленнику. Щелкнули ножницы. Кто принялся срезать с него одежду.

— Мне нужно имя. Для протокола.

— Будет тебе имя, — многозначительно протянула женщина.

Собравшиеся на тротуарах многочисленные фанатики — большинство по такому случаю обрядилось в красные одежды — встречали шествие воплями и криками, которые пристали скорее безумцам. Двигавшиеся боевым порядком алтарники то исчезали в густом тумане, то появлялись из него, словно призраки. Главная их задача заключалась в том, чтобы сдерживать натиск восторженных толп. Один за другим, покачиваясь на плечах десятков рабов, проплывали паланкины, но сидящих в них скрывали тяжелые, расшитые шелком занавески. Жрецы невысокого звания усердно били в барабаны, самозабвенно кружились и раскачивались или, впадая в неистовство, хлестали себя по голым спинам колючими ветками.

Эш, наблюдавший за шествием молча и внимательно, вел счет участников.

— В Храме почти никого не осталось, — заметил Бараха. — Наша задача облегчается.

Вместо ответа, Эш пожал плечами и начал вынимать из холщовой сумки и раскладывать на бетонной крыше принесенные предметы. Как и остальные, он был в боевом облачении: крепкие сапоги, кожаные рейтузы с наколенниками, прочный широкий пояс, свободная, без рукавов туника и нарукавники. Все это скрывала длинная, до пят, ряса. Такая же была и на Барахе. Некоторое время оба ветерана стояли друг против друга, разминая руки-ноги и привыкая к новому облачению.

— Неудобно, — буркнул Эш.

— Да, будто мешок на себя напялил, — согласился Бараха.

Оба знали, что ничего другого не остается, поскольку скопировать защитную форму алтарника было бы намного труднее.

Стоявший в сторонке Алеас тоже достал из сумки накидку и уже начал натягивать ее через голову.

— Погоди! — рявкнул Бараха. — Рано.

Подойдя к ученику, он надел на него тяжелые кожаные доспехи, закрывавшие верхнюю часть туловища, и начал пристегивать и подвешивать к ним боевой арсенал рошуна, точнее, то, что удалось приобрести за ночь на местном черном рынке. Арсенал этот включал в себя метательные кинжалы с перфорированными для легкости лезвиями; небольшой ломик; абордажный крюк и кошки; кисеты с молотой корой джупа, смешанной с семенами барриса, и мешочки с зажигательным порохом; топор с удлинителями для древка; арбалетные стрелы; два мешочка с калтропами; моток тонкой веревки с узелками; кожаную фляжку с водой; два запечатанных смолой маленьких кега с дымным порохом. Добыть последние оказалось труднее всего, и обошлись они недешево. Обремененный этой ношей, Алеас скоро почувствовал, что ноги у него начинают подгибаться.

— Будешь нашим вьючным мулом, — объяснил учитель. — При любых обстоятельствах находиться рядом, не отставать и как побыстрее передавать требуемое.

— А это чтобы не скучал. — Бараха бросил «мулу» маленький двухзарядный арбалет. — В свободную минутку стреляй в кого-нибудь.

Алеас кивнул, и даже этот простой жест дался немалым напряжением сил. Арсенал тянул все сильнее.

Эш помог ему натянуть сверху рясу.

— Ну вот. — Он хлопнул паренька по плечу. — Теперь ты похож на пузатую торговку рыбой.

Алеас с хмурым видом прошелся туда-сюда неловкой утиной походкой. Судя по выражению лиц ветеранов, представление их даже не насмешило. Колокол на башне пробил восемь.

— Что-то твоя армия запаздывает, — заметил Бараха.

— Можешь не сомневаться, она прибудет.

Эш вернулся к парапету и, сложив руки на груди, некоторое время наблюдал за медленно удалявшейся процессией, хвост которой только-только миновал мост над оврагом. Потом перевел взгляд на башню.

Из всех возможных точек наблюдения они выбрали самую удобную и безопасную, на крыше игрового заведения, расположенного на улице, которая шла вдоль рва. Судя по свету в распахнутых окнах и доносящимся из них звукам, казино еще работало. Неподалеку от старого рошуна топтался Алеас, перенося вес с одной ноги на другую. Сесть на парапет он не решался, опасаясь, что подняться самостоятельно уже не сможет. Подойдя к парапету, юноша посмотрел на башню, но взгляд его сам собой ушел дальше, туда, где под зыбкой пеленой тумана проступали очертания огромного города.

«А ведь я могу сегодня умереть».

Мысль эта пришла в голову сама по себе, независимо от того, что видели глаза. Пришла и застряла, повторяясь тревожным эхом. В животе как будто полыхнуло пламя.

За спиной у него Бараха читал утреннюю молитву. Даже не оглядываясь, он знал, что учитель стоит на коленях, со скрещенными на груди руками, повернув лицо в сторону бледного подобия солнца. Сегодня Бараха наверняка попросит храбрости и благословения у истинного пророка Забрима.

Эш тоже опустился на колени и замер в позе медитации.

— Подойди, — обратился он к Алеасу. — Присоединяйся ко мне.

А почему бы и нет?

Встав рядом со стариком, Алеас глубоко вдохнул и попытался расслабиться. Но достичь покоя оказалось не так-то просто. Тело было слишком напряжено. В такие минуты он завидовал Барахе, свято верившему в силу молитвы. Впрочем, у него была своя литания.

«Я делаю это ради друга. Он достоин моей верности. А еще я делаю это, потому что должен искупить грехи моего народа. Если я умру, то за правое дело.

Если я умру...»

Шаги на крыше.

— Твоя армия, — сухо заметил Бараха.

Алеас повернулся. Появившийся из тумана человек подошел ближе и, оглядев вооруженных до зубов рошунов, недоверчиво покачал головой:

— Вы точно спятили, если думаете, что пройдете со всем этим.

— Ты опоздал, — проворчал Бараха.

Незнакомец стащил с головы видавшую виды шляпу.

— Примите мои извинения. — Он поклонился так низко, что даже чиркнул шляпой по бетону. — Ваша девчонка дала не самые точные указания, но я тут, и все, что вам нужно, у меня с собой.

От незнакомца воняло. Воняло так сильно, что Алеас почувствовал это за несколько шагов. Редкие волосы свисали грязными прядками, обсыпанными чешуйками перхоти. Засаленная накидка мешком висела на тощем теле. Когда он почесался, Алеас увидел на ногтях запекшуюся грязь, а его ухмылка обнажила бурые, гнилые зубы.

Незнакомец сунул руку в карман и вытащил крысу. Он держал ее за хвост, а мерзкое существо отчаянно дергалось. Крыса была полностью белая, с розовыми глазками.

Из другого кармана незнакомец извлек бумажный пакетик и ловко развернул его одной рукой. В пакетике была щепотка белой пудры.

Поднеся бумажку к заостренной усатой мордочке, он подул на пудру, и крыса дернулась и издала звук, который мог быть чихом.

Алеас с интересом наблюдал за манипуляциями незнакомца, который, по-прежнему держа крысу за хвост, начал раскачивать из стороны в сторону, а потом выпустил. Тварь взлетела, перевернулась и упала... прямо в разинутый рот незнакомца. Тот моментально сомкнул челюсти. Снаружи остался только дергающийся розовый хвост.

Незнакомец поочередно взглянул на каждого из зрителей и, с удовлетворением зафиксировав изумление — представление не тронуло только Эша, который знал, чего ждать, — опустился на корточки. Опустив низко голову и почти касаясь подбородком крыши, он потянул за хвост, вытащил крысу изо рта и положил ее на бетон. Крыса лежала неподвижно, словно мертвая.

Алеас замер, ожидая продолжения.

Незнакомец подул в ее крохотную мордочку. Крыса шевельнулась, дернула усиками, открыла глаза. Перевалилась на бок и как зачарованная посмотрела на незнакомца. Тот взял ее обеими руками, осторожно поднялся и обошел стоявших полукругом рошунов. Подходя к каждому, он сжимал зверька так, что из того брызгала струйка мочи. Пометив таким образом их одежду, незнакомец достал из кармана холщовый мешочек, бросил в него крысу и, вырвав из головы волос, аккуратно перевязал. Пленница отчаянно забилась.

— Держи. — Незнакомец протянул мешочек Эшу, который после небольшой паузы кивком указал на Бараху.

Но и алхаз желания принять сомнительную честь не выразил.

— Пусть мальчишка возьмет, — решил он.

Вот так Алеас пополнил арсенал мешочком с беспокойной крысой.

— Это крысиный царь, — объяснил незнакомец Алеасу. — Остальные крысы, когда он позовет, пойдут за ним.

— И когда же это будет?

— Прямо сейчас.

Алеас огляделся. Ничего. Никаких крыс.

— Благодарю. — Эш протянул незнакомцу тугой кошелек.

Тот снова поклонился, хотя уже и не столь церемонно, как в первый раз, нахлобучил шляпу и прихлопнул ее для верности ладонью.

— Что ж, желаю удачи, да вот только товар этот в наше время редкий. Не стоит расходовать добро на глупцов. Так что прощай, Эш. И да будет славным твой конец.

С этим благословением он и уковылял.

— Говоря, что нам понадобится армия, — пробормотал Бapaxa, когда они пересекли улицу и подошли к мосту, — я имел в виду настоящую армию. Людей и все такое. Солдат с оружием. В доспехах. В боевом строю.

В тумане что-то мелькало, какие-то неясные тени. Их становилось все больше, и они приближались. Крысы.

— Эти лучше, — сказал Эш.

Путь рошунам преградила караульная будка. Из будки, держа руку у ремня, вышел алтарник в маске. Он даже начал что-то говорить, но захлебнулся собственными словами, когда Эш всадил ему в грудь кинжал.

Алтарник начал заваливаться. Эш вырвал кинжал, и из открытой раны со свистом вышел воздух. Караульный еще дышал, и под маской что-то шипело и клокотало.

Алеас вдруг заметил, что его пленник в мешочке перестал дергаться. Крысиный царь затих. Алеас бросил взгляд через плечо — за ними следовала какая-то неясная масса. Впереди из темноты проступали очертания башни. Кто-то невидимый наблюдал за ними. Амбразуры на нижнем уровне храма были устроены таким образом, что лучники могли стрелять непосредственно вниз. Алеас попытался выпрямиться и придать походке больше естественности, но груз сковывал движения и тянул вниз плечи.

Они остановились у основания башни, перед массивными железными воротами. Встроенная на уровне пояса дверца решетка открылась, обнажив черную пустоту.

Дальше Алеас действовал по инструкции. Потянув за волосок, он развязал мешочек и вытащил зверька.

Почти сразу же из тумана выбежала и устремилась к воротам серая армия грызунов. Рошуны расступились перед этим живым потоком, успевая только стряхивать лезущих по ногам крыс. Добегая до ворот, животные падали, как принесенные ветром листья. Кучка быстро росла, и вскоре крысы уже начали протискиваться в открытую решетку.

— Дым, — скомандовал Эш, протянув руку.

Алеас торопливо нащупал под накидкой мешочек с корой джупа и семенами барриса и бросил старику.

За воротами послышались встревоженные крики. Зазвонил колокол.

Эш чиркнул спичкой, поджег фитилек и бросил мешочек на землю. Клубы белого дыма смешались с туманом. Короткая стрела щелкнула о камень у ног Алеаса, и он моментально, без раздумий, вскинул арбалет, прицелился в амбразуру, находившуюся футах в двадцати над головой, и выстрелил. Из другой бойницы вылетел дымок. Стреляли из винтовки, и пулю никто бы не заметил, если бы она по пути не разорвала Барахе левое ухо.

— Алеас! — взревел алхаз.

Алеас повернулся и снова выстрелил.

Пока он вел огонь по невидимому противнику, ветераны пытались снять с него один из кегов с черным порохом. При этом Бараха совершенно не обращал внимания на разорванное и обильно кровоточащее ухо.

— Вяжешь узлы, как моя мамочка, — бормотал недовольно алхаз.

Между тем стрельба продолжалась, от грохота закладывало уши, и по ногам били щепки. Кег наконец отвязали. Алеас перезарядил арбалет и притаился у ворот, за которыми слышались громкие вопли атакованной крысами стражи.

— Больше! Надо заложить больше! — прокричал Бараха, перекрывая треск выстрелов. — Одного кега будет мало.

Эш его не слушал. Положив бочонок у ворот, он смочил фитиль водой и поспешил прочь.

— Прячься! — проревел Бараха, и все трое спрыгнули с моста на бетонное основание.

Хотя фитиль и был короткий, прошла, казалось, вечность, прежде чем он пропитался водой. Емкость для него — тот самый кег — была вырезана из цельного куска дерева. Имевшееся в верхней части отверстие, с палец шириной, запечатывалось густой, наполовину затвердевшей смолой. В это отверстие вставлялся фитиль, и, когда проникшая через него вода попадала на содержимое, последнее воспламенялось от контакта с влагой.

Взрыв, как обычно и бывает, прогремел неожиданно. Сначала над головой Алеаса пронеслась воздушная волна. Последовавшая за ней несла противный запах пороха, куски дерева и крыс. Все это обрушилось в воду. Кашляя и протирая глаза, три рошуна выглянули из укрытия. Ворота остались на месте.

Бараха с воплем выскочил на мост и замахал руками. С башни выстрелили, но алхаза это не остановило. Выпрямившись в полный рост, он хмуро посмотрел вверх.

Алеас тоже запрыгнул на мост и, протянув руку, помог вылезти Алеасу, у которого все еще звенело в ушах после взрыва. Впрочем, предаваться рассуждениям было некогда. Дым слегка рассеялся, и Алеас увидел, что взрывная волна снесла с моста весь деревянный настил, а оставшееся бетонное основание почернело. Ворота тоже почернели и погнулись, но держались, похоже, крепко. Эш остановился перед ними, поглаживая ножны, потом взглянул на Алеаса и вскинул бровь. Юноша перезарядил арбалет. Сверху выстрелили еще несколько раз. Одна пуля, царапнув Бараху по плечу, ударилась о камень и едва не срикошетила в правое колено Алеасу.

— Да что же это такое! — негодующе воскликнул алхаз. — Неужто, кроме меня, и пострелять не в кого? — Выхватив у Алеаса арбалет, он прицелился в амбразуру, возле которой еще вился дымок, и отправил туда одну за другой две стрелы. В башне кто-то взвыл от боли. Бараха бросил оружие ученику и повернулся к Эшу: — Ну, и что дальше? Я же говорил, что надо было закладывать два бочонка.

Эш приложил палец к губам, сделал пару шагов через дым, приложил ладонь к вделанной в ворота дверце и с силой надавил. Дверца подалась без особого сопротивления и просто-напросто вывалилась и упала на землю. То, что было за ней, скрывали дым и темнота.

Оба рошуна тут же проскользнули во двор. За ними проковылял Алеас. Сразу за воротами на земле ворочался облепленный крысами стражник. Эш прошел мимо, стараясь не смотреть на несчастного. Остальные последовали его примеру.

Впереди их ждал короткий проход с еще одними воротами в конце. Но только эти открывать не требовалось.

В мутном свете газовых фонарей рошуны увидели поделенное на стойла просторное помещение с канавками для воды вдоль стен. В некоторых стойлах еще находились верховые зелы. Пара коридоров вела на открытую территорию. Рошуны выбрали тот, что шел непосредственно вперед. Эш возглавил группу, Алеас двигался в арьергарде.

Коридор, как вскоре выяснилось, вел к нижнему святилищу Храма Шепотов, самому большому открытому пространству на территории башни. Стены здесь имели цвет обнаженной плоти; в дальнем конце виднелся жертвенный алтарь из белого камня, выступавший, казалось, из озерца бледного света, разлившегося под газовым фонарем. Вдоль всего святилища шли колонны из розового мрамора, поддерживавшие невидимый в темноте куполообразный потолок, украшенный фризами Манна — образами, во многом отражавшими тот хаос, что творился сейчас на земле.

Причиной этого хаоса была паника, отчаянные попытки спастись от заполонившей все бесчисленной орды крыс. Алтарники носились туда-сюда, словно ошпаренные, и каждый как будто прятался под шевелящейся накидкой из бурого меха. Некоторые падали и катались по полу, стараясь раздавить зверьков своим весом. И только трех рошунов все это серое полчище словно и не замечало.

— Не думал, что будет так легко, — сказал Бараха, человек, только что оставшийся практически без уха.

Дорогу в этом хаосе прокладывали крысы. В каждом углу храмового пространства имелся лестничный колодец. Три винтовые лестницы уходили вверх, но ближайшая, справа, вела вниз.

— Камеры для рабов, — уверенно заметил Эш, заглянув в темноту.

— Почему ты так решил? — засомневался Бараха.

— А ты принюхайся.

В дальнем конце святилища они остановились перед неглубоким, но широким, растянувшимся на весь этаж прудом, отделявшим от алтаря остальную часть храма.

— Думаешь, Киркус еще в Штормовой Палате? — спросил Бараха.

Промчавшийся мимо алтарник прыгнул в воду — на него никто даже не посмотрел.

— Будем считать, что там. — Эш пожал плечами. — Ничего другого нам не остается.

— Здесь должна быть подъемная кабина. Они во всех башнях есть. Не видишь?

— Вон там. — Алеас кивком указал на дверь в стене, очертания которой едва просматривались за алтарем.

— Тогда попробуем подняться там, — решил Бараха. — По лестнице, с боями, не пробиться.

— Согласен, — кивнул Эш и направился к переброшенному через пруд мостику.

Бараха двинулся напрямик, вброд. Алеас после недолгого колебания потащился за Эшем.

Двойная чугунная дверь подъемной шахты оказалась, однако, закрытой. Замочной скважины для ключа не было.

— Лом. — Бараха протянул руку и щелкнул пальцами.

Алеас снова завозился, и рошун, не вытерпев, разорвал

на нем рясу, выхватил из петли ломик и принялся за дверь.

Дверь не поддавалась.

— Придется подрывать, — пропыхтел Бараха, откладывая ломик.

Эш согласно кивнул. Они взяли второй кег с порохом, поставили под дверь и смочили фитиль.

— Прячься! — зычным голосом скомандовал Бараха.

Все попрятались и, наученные горьким опытом, заткнули уши. Когда дым рассеялся, за развороченной дверью открылась уходящая вверх, в темноту, шахта с натянутым железным канатом и железной лестницей.

— Вообще-то я рассчитывал прокатиться, — разочарованно вздохнул Алеас.

— Ничего, пройдемся, — проворчал Бараха.

В серебряных клетках пели птицы. В воздухе так сильно пахло наркотиками, что у Эша закружилась голова. Ему вдруг стало весело.

Света здесь хватало благодаря высоким окнам, расположенным по всему периметру помещения. Туман остался внизу, и за окнами было голубое небо и яркое солнце.

— Киркус! — крикнул Эш.

Старый священник опустил голову. Женщина, вероятно служанка, сделала то же самое, но прежде бросила взгляд на подиум.

Они прошли мимо растопленного камина в центре комнаты и поднялись по деревянным ступенькам, которые вели к спальням, отгороженным тонкими стенами.

Ни в одной из четырех никого не было.

Эш задумчиво огляделся. Потом поднял голову, принюхался и, повернувшись, шагнул к комнате, которую они только что проверили.

Опустившись на колени перед широкой кроватью, рошун сунул под нее руку и, похоже обнаружив что-то, потянул. Сначала появилась нога, потом голые ляжки, затем и все остальное.

Это был молодой священник с утыканной золотыми гвоздиками нижней губой.

— Киркус, — радостно объявил Эш, обращаясь в первую очередь к самому молодому священнику, прикрывавшему ладонью испуганные, остекленевшие глаза. — Нико. Где он?

Киркус моргнул и посмотрел наконец на рошуна с осмысленным выражением. Эш встряхнул его:

— Где Нико?

— Его увезли. — Киркус помахал рукой в неопределенном направлении. — В Шай Мади.

Эш видел — он не врет.

Заметив, что рошун опустил голову, Киркус оживился и как будто даже ощутил прилив сил.

— Вы опоздали, — усмехнулся он и, опершись на ладони, поднялся. — С ним покончено. И с вами будет то же самое, если тронете меня.

— Кончайте его, — холодно сказал Алеас. — Может быть, мы еще успеем спасти Нико.

Эш приставил клинок к белому горлу наследника.

— Подожди! — воскликнул Киркус. — Вы ведь делаете это за золото, так? У меня есть золото. У меня его столько, что вы и за всю жизнь не потратите.

— Тогда зачем оно нам? — пожал плечами Эш и легко, почти без усилия, перечеркнул сталью мягкую плоть.

Киркус захлебнулся. Изо рта высунулся язык. Он даже вскинул руку, пытаясь закрыть рану, но между пальцами уже проступили темно-красные полосы. Кровь прорвалась, и сын Матриарха замертво свалился на пол.

Когда они вышли из комнаты, Бараха уже пришел в сознание и даже пытался встать. Не в первый уже раз Алеас подивился стойкости учителя.

— Закончили? — спросил он, поднимаясь с помощью Алеаса.

Тот кивнул.

— Что с мальчишкой?

— Его увезли в Шай Мади, — хмуро ответил Эш.

— Может, он соврал.

Но Эш уже спускался по ступенькам.

Они вернулись к шахте, вошли в кабинку и поехали вниз.

Стражник просунул пику и ткнул его в бок. Нико вздрогнул от боли и отшатнулся, по-прежнему прикрываясь рукой. Другой стражник ударил его в спину.

— Ладно, иду! — бросил Нико, поднимаясь.

Его вытащили в коридор. К ногам бросили черную рубаху.

— Надевай!

Простое действие далось напряжением всех сил. В глазах потемнело, но он все же остался на ногах.

Потом ему дали короткий меч и щит, который пристегнули к предплечью раненой руки. Работали стражники быстро, сноровисто, спокойно, как усталые гуртовщики в конце долгого и трудного дня. В глаза ему никто не смотрел.

— Ты особенно не старайся, — пробормотал, наклонившись, пожилой стражник. — Дай им побыстрей тебя прикончить.

Ворота распахнулись; огромный, орущий зев изрыгнул поток яркого, слепящего света. Нико вскинул руку, прикрывая глаза. Ужас пронизал его леденящей волной. Подгоняемый пиками, он шагнул к выходу на арену.

Тучи наползали с запада, цепляясь за верхушки деревьев, стирая одну за другой звезды.

Че остановился на опушке леса.

Бой шел в тени, под деревьями. Дрались молча. Клинки, сшибаясь, высекали друг из друга искры. Кто-то в черном прорубался сквозь шеренгу штурмовиков, и лейтенант уже требовал сомкнуться и свалить наглеца. Другая схватка завязалась левее, ближе к главным воротам. Там тоже звенела сталь, гремели выстрелы и кричали люди.

Грохот взрыва и вспышка в полнеба. Че вздрогнул и оглянулся — верхняя часть башни, та, где жил старик Ошо, исчезла в облаке пыли. Крик вдалеке, то ли боли, то ли ярости — не понять.

Че отступил с опушки, не в силах больше смотреть на весь этот ужас. Опустив голову и глядя под ноги — время от времени сполохи пожара выхватывали из темноты клочки травы и перечеркнувшие тропинку полосы теней, — он направился к реке и повернул вверх. Монастырь скрылся из вида.

Дорогу он не забыл и скоро увидел то, что искал: лачугу Провидца.

— А, Че, здравствуй, — приветствовал его сидевший у входа старик.

Что ж, по крайней мере, он жил здесь под этим именем.

Че остановился и огляделся. Старик был, похоже, один и без оружия. В лачуге никто не прятался.

— Как ты? — спокойно спросил Провидец.

Внизу снова громыхнуло, да так, что земля дрогнула под ногами. Вместо ответа, Че пожал плечами. Он просто не знал, что сказать.

Старик кивнул и похлопал по траве рядом с собой, приглашая гостя сесть. Че замялся, словно сама трава могла таить в себе неведомую опасность, но от предложения отказываться не стал.

Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к звукам боя.

— Мы никак не могли понять, куда ты запропастился, — заговорил старик слабым, дрожащим голосом. — Но теперь знаем.

— У меня не было выбора, — ответил Че.

— Похоже что так. Ты не из тех, для кого предательство ничего не значит. Будь иначе, я бы знал.

Грудь сдавило. Че опустил голову.

— Я тебя не осуждаю. — Провидец похлопал его по руке. — Мы делаем то, что должны. Но скажи, что происходило с тобой после того, как мы разговаривали здесь в последний раз?

Че потер шею. В прошлой жизни он хорошо знал этого человека, но что сказать ему теперь? Что он вообще делает здесь? Зачем пришел? И почему они разговаривают вот так свободно и спокойно, будто друзья? Но тут внизу снова затрещали выстрелы, и Че вспомнил, почему он здесь, а не там.

— Когда я жил здесь, мне постоянно снилось, что я кто-то другой. Теперь я тот, другой, и каждую ночь вижу себя тем, кем был раньше. Прошлое раскололо меня надвое. Убежать от него не получается, как бы ни пытался.

— Ты не прав, Че. От прошлого убежать нельзя. — Старик наклонился поближе, так что гость почувствовал его дыхание. — Можно только сидеть и ждать, пока оно покинет тебя.

— Я пытаюсь, — вздохнул Че. — Медитирую, как меня и учили, но все равно разрываюсь.

— А что твой Чан? — спросил Провидец, как будто это имело какое-то значение. — Такой же сильный, каким и был?

— Мой Чан? — Он презрительно фыркнул. — Если у меня и было когда-то что-то такое, то я давным-давно его промотал. Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

— Я знаю, кто ты, — с полной уверенностью заверил его старик.

— Так скажи мне.

— Ты — смех из самого нутра твоего.

— Мне сегодня не до загадок.

Уголки иссохших губ едва заметно дрогнули. Провидец посмотрел на горящий монастырь, и черты его заострились.

— Когда ты только пришел сюда, я заметил тебя не сразу. Молодые — они как летние бабочки, прилетают и улетают. Но потом обратил внимание, что в определенные дни, когда воздух бывал тих или ветер дул в нужном направлении, из монастыря доносились обрывки смеха. Смех этот был особенным. Не принужденным. Не показным. Но естественным. Искренним. Произвольным. Как у ребенка, испытывающего чистую радость. — И, словно соглашаясь с собой, Провидец кивнул. — Я спросил себя... спросил, кто же смеется так хорошо? Я перебрал всех рошунов, всех, кого знал, но ответа не нашел.

Оставалось только ждать. Ответ приходит всегда, если ждать достаточно долго, ты замечал? Так и получилось. Однажды твой учитель привел тебя сюда, чтобы я заглянул в твое сердце и сказал, что вижу. И мне сразу стало ясно, кто творец того смеха. В тебе есть веселость, и она сильнее твоих демонов.

Языки пламени вырывались из-под крыши северного крыла монастыря. Горела трапезная, куда Че приходил тысячи раз, где ел, слушал разговоры старших.

— Как мой учитель? — тихо спросил он.

— Шебек? Умер.

Че напрягся. Холод, мертвящий, парализующий, сковал тело.

Огонь разбегался все быстрее, в воздухе кружились искры. Вспыхнула рощица в центре двора. Верхние ветви скручивались в дыму, сами деревья покачивались под ударами невидимых волн жара.

— Они побеждают, твои люди? Я уже не вижу — глаза ослабли.

— Ты же Провидец.

По губам старика скользнула тень улыбки.

— Рошуны без боя не сдаются, — сказал Че.

— Это хорошо.

— Ты к ним не присоединишься?

— Я слишком стар, чтобы драться.

Они снова замолчали. Отсветы ревущего пламени танцевали на подбрюшье низких туч, и казалось, что горит уже само небо. «Когда-то здесь был мой дом. А другого у меня, наверно, и не было».

— Если останешься здесь, тебя убьют, — предупредил Че.

— Знаю.

Часть крыши обрушилась, и в небо взметнулся фонтан огненных искр.

— Если наши прорвутся, — сказал Провидец, — тебя тоже убьют.

— Думаю, что да.

Старик усмехнулся и еще раз похлопал Че по руке.

— Тогда посиди со мной еще немного. Посмотрим, что будет дальше.

Он опоздал, и понимал это.

Эш карабкался по заднему ярусу трибун, самому высокому и самому дальнему от арены. Ржавая железная лестница была привинчена к внешней стене стадиона и проходила мимо испачканных гуано горгулий и статуй имперских знаменитостей. Всего лишь несколько секунд назад здесь стояли солдаты, но их отозвали на усмирение разбушевавшейся толпы, из которой летели уже не только требования проявить милосердие, но и камни.

Сил уже не осталось, но Эш все равно полз по лестнице, подгоняемый страхом перед тем, что его ожидало. Он знал, что теперь может сделать для мальчика только одно, и это знание давило на сердце тяжким камнем.

Дрался Нико хорошо. Эш еще успел увидеть его схватку с волками. Все то время, пока парнишка сражался на арене, старый рошун оглядывал стадион, надеясь, что вдохновение подскажет, как спасти юного ученика. Но вдохновение молчало.

Надежда вспыхнула, когда Нико, вопреки всем ожиданиям, заслужил одобрение толпы, привлек симпатии зрителей. Но теперь ситуация снова повернулась к кошмару. Матриарх, очевидно, узнала о смерти сына и решила выместить зло на мальчишке, отомстить ему на глазах у всех. Таков путь горя. Таковы трофеи жестокости. Он сам был виноват во всем. Он навлек на мальчика проклятие судьбы.

Внизу, на арене, над пирамидой поставили столб, и Нико уже привязывали к нему. Он, кажется, ничего не чувствовал и не замечал. Через верхнюю перекладину перебросили три длинные цепи. Одни алтарники, обмотав руки тряпками, держали свободные концы цепей. Другие обливали маслом сложенную из дерева пирамиду.

Эш знал, как это делают маннианцы. Облитая маслом, пирамида займется быстро, так что жертва не успеет потерять сознание, надышавшись дымом. Его поджарят заживо, а потом, когда он перестанет кричать, снимут. Если правильно рассчитать время — а в Косе это рассматривалось как своего рода искусство, — жертва будет жива, и тогда ее, обгорелую, прибьют к столбу, выставят на всеобщее обозрение и оставят умирать — медленно и в мучениях.

Этого Эш допустить не мог.

К пирамиде уже подошли одетые в белое алтарники с не зажженными пока факелами. Солдаты, расположившиеся по внутреннему периметру стадиона, начали теснить возбужденную толпу.

Добравшись наконец до самого верха, Эш несколько секунд просто лежал на бетонном парапете. Голова раскалывалась, словно ее сжимали тиски, и волны тошноты накатывали одна за другой, беспрерывно.

Из открывшейся на ноге раны сочилась кровь и, стекая по ноге, собиралась в сапоге. Стараясь не делать лишних движений, Эш порылся в кармане, вытащил кисет с листьями дульче и сунул сразу несколько в рот. Потом снова опустил голову на камень, ожидая, пока тошнота уйдет.

Сколько он помнил, люди всегда жаловались, что жизнь слишком коротка. Странно. Ему лично на протяжении уже многих лет казалось, что она тянется непомерно долго. Возможно, он просто пережил больше инкарнаций, чем другие, — в этом убеждали некоторые монахи-даосы, — и жизнь, как игра с заранее известным исходом, потеряла для него всякую прелесть. Возможно, пришло время соскочить с колеса жизни навсегда, как говорили те же монахи.

Эш не знал, верить этому или нет. Да и как такое можно знать?

Что он знал точно и в чем был теперь уверен, так это в том, что ему уже давно следовало бы отойти от дел, укрыться в горах, построить себе избушку и доживать дни в умеренности и простоте. Счастья бы это не принесло — ведь счастье, как-никак, часть той самой игры, — но, возможно, отказавшись от всего, он достиг бы мира с собой.

Эш прижался щекой к холодному бетону и закрыл глаза. Уйти можно было бы прямо сейчас. Уйти и не делать то, что предстояло сделать.

Мальчик дрался хорошо.

Опираясь на меч, он поднялся на ноги. Покачнулся. Моргнул. И повернулся к арене, такой далекой...

От основания пирамиды уже поднимался дымок. Нико задергался, пытаясь освободиться.

Эш взял арбалет, который забрал у Алеаса. Вставил две стрелы. Арбалет бьет на небольшое расстояние, но стрелы были тяжелые. Учитывая высоту, могло получиться.

Эш еще раз посмотрел на Нико, потом поднял арбалет и прицелился. Сделал глубокий вдох, сосредоточился на токе воздуха через легкие. Тело медленно расслабилось.

Момент настал. Он медленно выдохнул и почувствовал, как палец напрягся на спусковом крючке.

Стрела опередила глаз, и Эш не смог проследить за полетом. Оставшись в прежней позе, он поймал ее лишь на последней стадии, когда она, описав дугу, уже падала вниз.

Стрела вонзилась в дерево над головой Нико. Эш моргнул, сбросив повисшую на ресницах каплю пота. Пот лился, словно кровь из открытой раны. Лился, смывая слезы.

Пламя уже лизало дерево у ног мальчика. Дым клубился вокруг. Нико задыхался и дергался, пытаясь освободиться.

Эш снова вдохнул. Опустил чуть-чуть арбалет. Выдохнул.

И выпустил вторую стрелу.

Она не стала его будить. Глядя вверх, на потолочные балки, Риз пыталась разобраться в тревожных снах, понять, что хотел сказать сын.

Свет за окном потеплел, согретый лучами солнца. Риз молча поднялась.

Открыв заднюю дверь, она впустила в кухню котят — без них дом казался безжизненным — и даже изобразила недовольство, когда они стали тереться о ее голые лодыжки, пока она умывалась и готовилась к очередному дню. Оставшись в постели один, Лос перестал храпеть и притих. Риз собрала его разбросанную одежду, пропахшую вином, духами и дымом, вышла во двор и бросила тряпки в деревянный таз, стоявший рядом с большим каменным корытом, наполненным дождевой водой.

Птичьи песнопения звучали музыкой на фоне глуповатого куриного кудахтанья. Небо светлело с востока, но утро задержало дыхание, и деревья замерли в ожидании ветерка. Остановившись посредине двора, Риз смотрела на это все и пыталась ни о чем не думать. Как хорошо было бы просто вдохнуть нежную ясность мира, чтобы этой ясностью рассеять те безымянные печали, что пришли к ней ночью под видом сна. Внутри все напряглось, словно она расплакалась бы, если бы только позволила себе это.

Вернувшись в дом, Риз занималась обычными делами, которые и привели ее к комнате Нико. Она открыла шаткую дверь с едва заметными царапинами на уровне пояса, прошла взглядом по полу, словно отыскивая что-то, что можно было бы поднять или поправить, но ничего не нашла и остановилась. «Что я здесь делаю?»

«Скоро стану такой же, как мать Коула, — подумала она раздраженно. — Буду стучать палкой по стенам, отгонять мышей, которых никто больше не видит и не слышит».

Риз уже не помнила, когда в последний раз входила в эту комнату. После того как Нико сбежал в город, она просто не знала, что с ней делать: то ли оставить как есть в надежде, что он когда-нибудь вернется, пусть даже ненадолго, то ли признать суровую реальность — что постоянно втолковывал ей Лос — и смириться с тем, что ее единственный сын ушел, и ушел навсегда.

Теперь, когда здесь не осталось вещей сына, комната выглядела совсем пустой. При нем тут никогда не было такого порядка и такой чистоты, хотя Нико всегда был аккуратным мальчиком. Теперь о нем напоминали только птичий манок на подоконнике, который Нико потерял давным-давно, а она нашла уже после его побега; крапчатые камушки с реки да удочка с сачком в углу. Постель осталась в том же виде, как ее заправил Нико: края простыни убраны в соломенный матрас, свернутый и положенный на подушку.

Присмотревшись получше, Риз обнаружила лежащий на всем слой пыли.

Она торопливо вышла, набрала в ведро воды, добавила уксуса и, вернувшись в комнату сына, принялась за уборку. Солнце уже поднялось над деревьями и заглядывало в вымытое окно, пот катился по лбу, а Риз все работала. Время от времени потребность выплакаться становилась почти нестерпимой, и тогда она терла и скребла сильнее, пока слезы не отступали. Она мыла скрипучие половицы, пока не стерла колени, и даже дотянулась до потолочных балок, не обращая внимания на жалобные стоны спины. Пыль Риз оставила напоследок и, протирая ее под вещами Нико, ставила их точно на прежнее место.

Наконец она выпрямилась, отбросила упавшие на лицо влажные волосы и, окинув комнату придирчивым взглядом, пришла к выводу, что теперь здесь чисто.

Полное солнечного света, окно смотрело на нее.

Риз опустила задвижки, толкнула обе створки и, отступив на шаг, сложила руки на груди, словно ожидая, что кто-то сейчас войдет. Прошла секунда, другая, и вдруг утренний ветер ворвался в комнату. Риз вдохнула его глубоко, всей грудью, а он ласкал ее лицо и наполнял легкие свежестью того, чистого и сияющего мира.

— Сынок, — прошептала она, и слезы хлынули из глаз и заструились по лицу.

Поскольку порты были закрыты и выходить в море не разрешалось, число желающих доставлять в Кос какие-либо грузы сильно сократилось. Те же, кто все-таки шел на риск и заходил в бухту, продавали свои товары по бешеным ценам.

В результате продукты в городе подорожали настолько, что покупать их могли только богачи. К пятнадцатому дню этой добровольно возложенной на себя блокады положение с продовольствием ухудшилось настолько, что в Косе начались бунты. В северной части города разграблению подверглись сразу несколько складов. Во многих местах вспыхнули пожары, улицы перегородили баррикады. На площади Наказания власти использовали конную стражу против толпы в две сотни человек, состоявшей по большей части из женщин и детей, требовавших хлеба.

На следующий день порты были открыты.

Храм Чувственных Наслаждений выглядел заброшенным и опустевшим; остались только те, кто жил под его крышей. Закрыты были и другие заведения подобного рода — городу полагалось скорбеть по случаю постигшей Матриарха тяжелой утраты, смерти единственного сына.

Что касается Че, то он отнюдь не считал гибель Киркуса такой уж утратой, потому как знал его слишком хорошо. Юнец был избалованным ничтожеством с бредовой претензией на величие и в ожидании того момента, когда мать отойдет в сторону и позволит ему занять трон, вел себя дерзко и глупо, всему вредя и везде возбуждая недовольство. И кто знает, какие беды и ужасы он принес бы миру, если бы оказался когда-нибудь у власти и занял место Святейшего Патриарха? Случись такое, Киркус стал бы первым Патриархом, взращенным для этой роли, — все предыдущие правители взбирались на вершину с использованием любых средств, отталкивая других и ломая ногти, а достигнув цели, держались до последнего. До сих пор никто из прежних правителей не сумел прожить столько, чтобы передать власть наследнику. Борьба за тронь шла жестокая и кровавая и не затихала ни на минуту.

Известие о смерти Киркуса — дошедшее до него уже по возвращении в Кос — потрясло Че. Дело было даже не в самом факте смерти, а в том, что рошуны достигли цели в неблагоприятных обстоятельствах. Оценивая результат с профессиональной точки зрения, он не мог не восхищаться ими: устроить фронтальный штурм самого Храма? Какая храбрость! Какая дерзость! Предвидеть такое не мог никто, в том числе и сам Че. Имперских Дипломатов обучали более тонким, более изощренным методам; идти напрямик им просто не пришло бы в голову.

А вот его мать восприняла случившееся как трагедию для всей Империи. Руководствуясь какой-то своей, особенной логикой, она считала себя лично причастной ко всему, что происходило в Храме Шепотов, и особенно к тому, что касалось Матриарха. Че знал — она привлекает клиентов высшего класса.

— Твоя кожа сегодня выглядит ужасно, — упрекнула она, когда они сели у фонтана на седьмом этаже Храма Чувственных Наслаждений.

— Спасибо, что напомнила.

— Ты совсем о себе не заботишься. Усталый. Невыспавшийся.

Он уклонился от ее привыкших к нежным играм пальцев.

— Был в отъезде. Дипломатические дела. Это оказалось особенно трудным.

— Но ты вернулся уже несколько дней назад. Да-да, у меня свои источники. Неужели не успел отдохнуть?

Воздух на седьмом этаже был прохладный, его освежал ненавязчиво журчащий каскад фонтана. Че видел в пруду свое отражение, но только темное, размытое, без деталей. Он провел пальцами по воде, и отражение рассеялось.

— Не выспался.

Она внимательно на него посмотрела, и Че, почувствовав себя неуютно под этим пристальным взглядом, отвел глаза.

— Тебя что-то беспокоит?

Он поднял голову. У дальней стены зала расположилась небольшая компания евнухов. Шум фонтана заглушал их голоса.

— Мама... Ты никогда не думала о том, чтобы бросить это все?

— Бросить? Уйти из храма? — удивилась она.

— Уйти из ордена, мама. Уехать из Коса. Мы могли бы уехать куда-нибудь... куда захочется, жить своей жизнью.

Мать бросила взгляд в сторону евнухов.

— Ты рехнулся? — прошептала она, наклонившись к сыну. — Уйти из ордена? Да что это на тебя нашло? Зачем мне это нужно, бросать дом, друзей?

Глаза ее возмущенно блеснули, и Че отвернулся. Она помолчала, потом, взяв себя в руки, продолжила:

— Послушай, нравится тебе это или нет, но меня такая жизнь устраивает. Здесь я чувствую себя в безопасности. У меня есть возможность получать все, чего я только желаю. Взамен от меня требуется немногое — вносить свой небольшой вклад в продвижение учения Манна. Меня здесь ценят. Я чувствую себя нужной.

— Ты — шлюха, — бросил Че и тут же пожалел о своей несдержанности. Пощечина обожгла щеку.

Евнухи умолкли и уставились на них.

— Вас это не касается, — громко, с ноткой угрозы, сказал Че, и они поспешно отвернулись. — Мама, — уже спокойнее заговорил он. — Здесь тебе грозит опасность. Ты сама это понимаешь. Они используют тебя, чтобы держать на поводке меня.

— Чепуха. У меня много друзей, людей, занимающих высокое положение. Они знают о моей преданности Манну и не дадут меня в обиду. — Она помолчала и, слегка прищурившись, посмотрела на сына. — Но почему ты об этом заговорил? Ты ведь не замыслил что-то такое, что может рассердить мое начальство?

Почувствовав опасность, Че остановился. Зачерпнув ладонью воды, он плеснул себе в лицо. Стало немного легче, хотя от воды на губах остался какой-то странный кисловатый привкус.

— Наверное, дело в напряжении. Может быть, мне стоит поискать более спокойную работу. — Он поднялся. — Извини, я должен идти.

— Так скоро? Но ты ведь только что пришел!

Че кивнул. Ему вдруг захотелось протянуть руку, коснуться ее лица и, может быть, стать чуточку ближе к женщине, которая даже теперь оставалась посторонней, чужой. Но он знал, что такой жест только насторожит ее, всколыхнет ее подозрения.

— Мы скоро увидимся, мама. Береги себя.

Сегодня голос был другой. Не пронзительный, с подвыванием, который говорил с ним перед отправкой на Чим, и не отрывистый баритон, задававший вопросы после его возвращения оттуда. Голос был женский, и Че слышал его реже, чем все другие.

И все же Че он не нравился. Вообще-то ему не нравились все голоса, но этот особенно. Каждый раз, когда голос приходил к нему из-за деревянной панели в стене затемненной ниши — приглушенный, мрачный, древний, как сама смерть, — Че становилось не по себе.

— У меня для тебя новое поручение.

— Я так и думал.

Хриплое, с одышкой дыхание.

— Ты забываешься, Дипломат. Умерь дерзость, или мне придется сделать это за тебя.

«Она принимает за дерзость мое негодование», — подумал Че.

Тем не менее он нашел в себе силы пробормотать извинение.

— Хорошо. А теперь твое задание. Слушай. Совсем скоро Святейший Матриарх отбудет из Коса. Как и заведено у нас, в приближающейся кампании ей потребуется сопровождающий Дипломат. На тот случай, если его услуги понадобятся самой армии.

Другими словами, если кто-то из генералов откажется исполнять приказ или попытается захватить власть. Эту роль Че знал хорошо — служить при Матриархе цепным псом, представлять постоянную угрозу, которую будет чувствовать каждый.

— Речь идет о вторжении?

— Конечно. Смерть сына ослабила Матриарха в политическом отношении. Военная победа поможет ей восстановить прежнее положение и укрепить его.

— Что требуется от меня?

— Ах да. Я все время забываю, чему вас учат инструкторы: знать только то, что необходимо для выполнения задания, и не больше. Наверное, это возраст. — Сухой, как треск сучка, звук. Че вдруг понял — да это же смех. — Что ж, объясню. В нашем ордене есть традиция, уходящая корнями к самым ранним дням Империи. Когда Патриарх или Матриарх отправляется на войну, он или она берет с собой Дипломата.

— Почему я? — спросил Че.

— Раньше ты такого вопроса не задавал.

Че прикусил язык. В последнее время такое случалось все чаще: какие-то слова сами срывались с языка, прежде чем он успевал их поймать, и это уже начинало его беспокоить. Фасад трескался, и, что хуже всего, он не предпринимал никаких усилий, чтобы остановить этот процесс.

— Большинство других Дипломатов, — продолжала старуха за панелью, — уже отправились на Минос для начала первой стадии переговоров и подкрепления мнения, что нашей главной целью является Минос, а не Хос. Из оставшихся ты — лучший.

Что ж, объяснение звучало довольно убедительно.

— Какие будут распоряжения?

— Обычные. Во всем подчиняться Матриарху.

— И все?

— Есть еще одно.

Че терпеливо ждал, зная, что те, кто отдает приказания, имеют привычку приберегать самое важное напоследок.

— Отправляясь в это предприятие, Матриарх Сашин многим рискует. — Голос запнулся, как будто говорящему приходилось преодолевать некое внутреннее сопротивление. — Если над ней нависнет угроза попасть в руки врага... или если она решит, что все потеряно, и попытается вернуться домой... тогда ты... должен убить ее.

— Убить Матриарха?

— Убить Матриарха.

Че оглянулся через плечо, хотя посторонних здесь быть не могло.

— Это проверка?

— Нет, это приказ. Мы не можем рисковать. Нельзя допустить, чтобы Святейший Матриарх попала в плен к Мерсианцам. Как нельзя допустить и того, чтобы она проявила трусость и бежала с поля боя. Престиж Империи не должен пострадать. Матриарх обязана либо победить, либо умереть мученической смертью. Ясно?

У него перехватило дух. Интересно, сколько других Дипломатов, сопровождавших первое лицо Империи на войну, получали подобные указания? Может быть, даже все — потому как до сих пор никто из этих лиц не попал в руки врага и не бежал с поля боя.

Внезапно все представление Че о структуре власти, о том, кто же в действительности управляет Империей, сдвинулось и пошатнулось.

— Да, ясно.

— Хорошо. Тогда ступай.

— Срочное донесение, — объявил с порога Бан, протягивая листок бумаги.

Генерал не ответил. Откинувшись на спинку кожаного стула, он сидел с закрытыми глазами, тогда как его слуга, престарелый Голланс, аккуратно заплетал в косички длинные черные волосы хозяина.

— Генерал, — снова подал голос Бан и, вновь не получив ответа, вздохнул. «Нет, этого человека не поторопишь».

Заканчивая утреннюю процедуру, Голланс мурлыкал что-то под нос. В лучах солнца генеральские волосы казались черными как вороново крыло, и только на висках проступала легкая седина. Крид гордился своей гривой и в бой шел всегда с распущенными волосами, придававшими ему некий молодецкий флер. Когда Голланс похлопал его по плечу, давая понять, что закончил, старик печально вздохнул.

— Докладывайте, — сказал он, поднимаясь со стула и впервые поворачиваясь к своему адъютанту.

— Донесение из Миноса. От нашего агента на Лагосе.

Бан прочистил горло.

— «Из министерства разведки, Аль-Минос, зарубежный отдел. К сведению генерала Крида. Один из наших агентов перехватил имперское донесение неподалеку от Лагоса. В документе отмечается роль адмирала Кенмора в подавлении недавнего восстания на острове и отменяется предыдущий приказ, согласно которому он должен был как можно скорее вернуться с Третьим флотом в Кос. В связи с изменившейся обстановкой ему надлежит оставаться на Дагосе и ждать дальнейших распоряжений. Полагаем, что это может иметь какое-то отношение к Свободным портам».

Сам Бан прочел донесение уже несколько раз, но теперь у него снова задрожали пальцы. «Успокойся. Возьми себя в руки. Может быть, это еще ничего не значит».

— Донесение было отправлено нам с почтовой птицей четыре дня назад. Мы получили его сегодня утром.

Как и ожидал Бан, генерал ничем не выдал своей обеспокоенности. После случившейся три года назад смерти жены события затянувшейся и кажущейся уже бесконечной войны с маннианцами, похоже, вообще перестали его волновать. Худшее произошло, и любые прочие беды меркли на фоне постигшего генерала горя.

— То-то они притихли в последнее время, — проворчал Крид и, сцепив руки за спиной, повернулся к окну с видом на Щит.

Безмятежный тон генерала подействовал самым благотворным образом: тревога ушла, и Бан не в первый уже раз убедился в том, насколько велика его вера в лидерские качества и способности старика.

«Он стал моим отцом, а я — мальчишкой».

Бан подтянул к столу один из двух деревянных стульев и не столько опустился, сколько свалился на него. Спокойствию и самообладанию генерала он мог только позавидовать, поскольку сам был человеком другого замеса. Рано утром, еще на рассвете, его разбудил Ханло из разведывательного корпуса Хоса. Передав листок с уже расшифрованным донесением, Ханло сказал, что старик, скорее всего, еще спит, а просто оставлять документ на столе он не хочет. Пробежав глазами текст, Бан взглянул на Ханло и откашлялся.

— Хорошо, я сам передам донесение Криду.

Посыльный ушел, а Бан занялся поисками левого ботинка, которые постепенно привели к одностороннему спору с женой. Марли на предъявленные претензии не отвечала, сохраняя, по крайней мере внешне, спокойствие, и это еще больше его распалило. Расшвыривая попадавшиеся под руку вещи и все больше подпадая под власть безумного, совершенно несвойственного ему гнева, он поднялся по лестнице, откуда, повернувшись, заорал на Марли во весь голос. Сын выбежал из комнаты; Ариаль, лежавшая в детской наверху, расплакалась.

Марли последовала за мужем, ни на шаг от него не отставая, не теряя самообладания и пытаясь образумить спокойным тоном и простыми словами. Наблюдая за собой как будто со стороны, Бан слышал собственный голос, рвущий тишину их уютного дома, слышал обращенные к жене грубые слова и чувствовал бушующую в себе беспричинную ярость.

Наконец Марли схватила его за руку.

— В чем дело? — прошипела она, и он заставил себя посмотреть ей в глаза. И тут же накрывшая его тень безумия рассеялась бесследно.

«Что я делаю?»

Бан выдохнул и виновато погладил ее по руке.

— Может быть, и ничего, — тихо сказал он и, притянув Марли к себе, прижался лицом к пахнущим вишней волосам, обнял тонкую талию и с силой притянул жену к себе.

И тогда же, держа ее в объятиях, Бан вдруг почувствовал, как усталость от войны вливается к пего, словно прожитые стариком годы в кровь юноши, ничем не заслужившего такой доли.

«Что я делаю?» — снова подумал он, как будто в ответе на этот вопрос заключалось все, что было дорого ему, все, что имело для него какой-то смысл.

Марли протянула ему тот самый ботинок, который нашла минутой раньше. Они прислонились друг к другу лбами, и глаза у обоих блеснули. Все еще сжимая в кулаке смятое донесение, Бан поцеловал жену в щеку.

— Что вы об этом думаете? — спросил он, облизывая сухие губы. — По-моему, все указывает на подготовку вторжения.

Старик наклонился к запотевшему от его дыхания холодному стеклу и протер его рукавом.

— Похоже что так, да?

— В Хос?

Секундная пауза.

— Возможно. По крайней мере, меня бы это не удивило.

Бан почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Милосердная Эрес...

Некоторое время старик молчал, глядя на протянувшийся внизу Щит.

— Да, — пробормотал он. — Нам нужно уведомить Совет.

Глядя на генеральский профиль, смутно проступивший на сером фоне дня, Бан заметил, как дрогнул его подбородок.