По пути в Лондон на нас напали разбойники.

Еще в Дувре рыжий малый, в частном порядке промышлявший подменами лошадей, предупредил, чтобы держали наготове по четыре гинеи. Плата за проезд, с ухмылкой пояснил он.

Ладно, отметил я про себя, главное, чтобы разбойники не напали на нас по пути из Лондона.

Мы наняли еще один экипаж — двухместный фиакр, в него посадили мосье Каню и переложили вещи. Сундуки, притороченные на заднике кареты, по уверению рыжего парня, не доехали бы до Лондона.

Жаркий день в первых числах марта был для нас непривычен, и мы отправились в путь, откинув крышу экипажа. Сделали небольшую остановку в Дартфорде. В местном кабачке мы с Артемием Савельевичем Феклистовым заняли стол у окна, а Жан Каню кинулся к буфетной стойке, отчего-то не доверив обслуживание кельнерам. Местная кухня, а главное — стаканчик виски усугубили мою неприязнь к англичанам.

— Слухи о разбоях, похоже, сильно преувеличены, — сказал я.

— Мы проехали только половину пути, — ответил Артемий. — Нужно быть наготове.

— Все же надеюсь, что обойдемся без приключений, — промолвил я.

— Надейся на лучшее, но будь готов ко всему, — выдал он.

— Сударь, что вы имеете в виду-с? — насторожился Жан.

— Мы имеем в виду, что каждый из нас будет держать в руках по две гинеи, — успокоил я камердинера.

Мосье Каню выпятил губы и трубочкой потянул их вправо так, словно хотел ухватить себя за мочку уха. На меня он смотрел недоверчиво, а на Феклистова и вовсе с неприязнью.

Спустя два часа возница порадовал известием, что путешествие близится к концу. Мы проехали небольшое селение. Далее дорога углублялась в лес, удивлявший наши взоры густою зеленью. Мы до сих пор не обвыклись с мыслью, что где-то первые числа марта — уже не зима, а самый разгар весны.

Экипажи покатили в лес, и едва прогалина за спиною скрылась среди деревьев, сбылось предсказание рыжего пройдохи. Нахальный голос скомандовал «Стоп!», и возница безропотно осадил лошадей.

Из кустов выскочил разбойник и приставил пистолет к груди Феклистова. Затрещали сучья под чьими-то ногами, запричитал мосье Каню — второй разбойник разбирался с французишкой.

Потрошитель пробурчал что-то неразборчивое. Впрочем, не нужно быть знатоком английского, чтобы понять его требование. Артемий Феклистов протянул ему золотую монету достоинством в две гинеи. Грабитель зажал ее в ладони и, выкрикнув что-то злым голосом, угрожающе повел стволом пистолета.

— Мы бедные люди. У нас нет денег, — сказал я по-английски.

— Делаем, как договорились, — пробормотал Феклистов по-русски.

Разбойник хмыкнул, сплюнул в сторону и выдал несколько фраз, тыкая стволом то в грудь, то в треуголку на голове Артемия Феклистова. Я не успевал разобрать его речь. Очевидно, он не верил в нашу бедность. Я знал, что в любое мгновение Артемий окажет сопротивление, и молил Бога, чтобы это упрямство и храбрость не обернулись трагедией. Не для того я оставил военную службу, чтобы расстаться с жизнью в английском захолустье из-за пары золотых. А Артемий до недавнего времени служил в Первой дивизии Балтийского флота. Он носил военно-морской мундир и представлялся лейтенантом.

Я выложил еще две гинеи. Но грабитель и этим не удовлетворился. Он размахивал пистолетом, подкрепляя угрожающие жесты бранью. Феклистов держался спокойно, и я подумал, что он отказался от безрассудной затеи. Одно дело в пабе за стаканчиком виски рассуждать, как поколотишь англичашек. Другое дело — геройствовать, когда перед носом размахивают пистолетом.

А грабитель не унимался, он давил в грудь Артемию стволом, сверкал глазами и шипел сквозь зубы.

— Есть еще небольшой кошелек, но он у камердинера во втором экипаже, — сказал я.

Разбойник повернул голову и крикнул что-то своему напарнику. А Феклистов вцепился злодею в руку. В то же мгновение я выхватил приготовленный заранее пистолет, привстал и с разворота выстрелил во второго грабителя.

Мой выстрел и выстрел злодея, с которым боролся Артемий, грянули одновременно. Его пуля улетела в лес. А я прострелил неприятелю руку. Воспользоваться оружием он не успел. Его пистолет выпал под ноги перепуганному мосье Каню. Возница, управлявший фиакром, прыгнул в кусты.

Феклистов обезоружил соперника и двинул ему локтем в переносицу. Тот отлетел от кареты. Мы соскочили на землю. Артемий сжимал в руках оба своих пистолета. Я подбежал к фиакру и ударом ноги свалил на землю разбойника, пытавшегося здоровой рукой нащупать пистолет на дне экипажа.

— Андрей, будь наготове! Наверняка поблизости их сообщники! — крикнул Феклистов.

— Помню, — буркнул я.

Признаться, в душе я был недоволен тем, что он берет на себя столько инициативы. В конце концов, миссия поручена мне, а его дело сопровождать меня и помогать, когда я о том попрошу.

Напрасно я поддался на его уговоры дать вооруженный отпор грабителям, ежели таковые появятся. Но теперь отступать было нельзя, да и фортуна благоволила нам.

Я схватил злодея за ворот, протащил его по земле и толкнул к первому грабителю. Феклистов с пистолетами наизготовку оглядывался по сторонам. Для морского офицера он держался неплохо в наземной схватке.

— Джентльмены! Джентльмены! Что же вы делаете?! — кричал кучер.

— Считай, война с Россией началась, — ответил я по-русски.

— Нам этого не простят! — верещал кучер.

Моих слов он, конечно же, не понял.

— Сударь мой-с! — подал голос французишка. — Что же вы такое-с творите-с?! Из-за вашего-с безрассудства-с меня чуть не убили-с!

— Так это же политика, Жан, — откликнулся я. — Русские бьют англичан, а по морде получают французы!

— Вечно вы издеваетесь надо мною-с, сударь! — всхлипнул мосье Каню.

— Господа, оставьте шутки на потом! — строгим голосом выкрикнул Артемий.

Я обыскал разбойников. Уловом стали еще два пистолета и нож с почерневшим лезвием. Я бросил трофеи на дно кареты и, протянув открытую ладонь, потребовал:

— Верните награбленное!

Четыре гинеи перекочевали обратно.

— Может, наложить на вас контрибуцию? — сказал я, глядя сверху вниз на разбойников.

Тот, что покушался на нас с Феклистовым, с ненавистью сверкал глазами. Второй грабитель зажимал здоровой рукой рану на правом предплечье. Его одежда пропиталась кровью.

— Попадетесь на обратном пути — так и сделаем! — пообещал я.

— По каретам! — скомандовал Феклистов.

— Жан! — крикнул я. — Тебе придется самому править лошадьми! Кучера твоего и след…

— Вот он! Вот! — закричал Жан.

Артемий развернулся с оружием наготове, но из кустов с поднятыми руками вышел возница фиакра. Феклистов опустил пистолеты, кучер обронил руки и, окинув нас неодобрительным взглядом, поднялся на козлы. Мы отправились дальше.

— Джентльмены, — обратился к нам кучер, — вы действовали безрассудно. Вы нарушаете традиции. Вы можете… да нет же! Вы наверняка поплатитесь…

— Похоже, их было только двое, — перебил его Артемий.

Возница умолк. Феклистов стоял в карете и озирался по сторонам, не выпуская из рук пистолетов.

— А ты ждал сообщников?! — хмыкнул я. — Ты видишь, традиции здесь таковы, что скоро разбойникам будет ни к чему брать на дело оружие.

Мы проехали версту, и Феклистов опустился на сиденье.

— Эти мерзавцы непременно созовут друзей и подстерегут нас на обратном пути, — сказал я.

— Но раз уж мы знаем об этом, — ответил он, — то окажемся дураками, если позволим завлечь себя в ловушку.

Я поежился, а Артемий положил руки с пистолетами на колени. И только когда мы въехали в Лондон, он спрятал оружие в деревянный футляр.

— Однако же погода в Англии такова, что я хотел бы в зимние месяцы иметь регулярные назначения в миссии, — сказал он.

— В Петербурге уже вполне тепло, — промолвил я.

— Все-таки здесь март лучше, — вздохнул Артемий и добавил: — Решительно, граф Воронцов неплохо устроился…

— Неплохо! — выдал я с сарказмом. — Ты забыл, что в числе депеш, которые мы везем, рескрипт императора о конфискации принадлежащих графу Воронцову имений?!

Феклистов вскинул брови и хмыкнул, выдав удивление о том, что и впрямь забыл о той неприятной новости, которую предстояло сообщить графу Воронцову. Он отвернулся и некоторое время молчал. Мимо проплывали дома из красного кирпича, местами почерневшего от въевшейся сажи. По напрягшимся скулам Артемия было видно, что лондонская архитектура его не занимала, он мучился какими-то тревожными сомнениями.

— Год назад государь отправил Воронцова в отставку с поста чрезвычайного и полномочного посла. А теперь еще и конфискация, — наконец с досадой произнес Феклистов.

— Переживаешь за него? — спросил я.

— А ты — нет? — вопросом на вопрос ответил Артемий.

— Я не знаком с ним, — обронил я.

— Это большой удар — потерять все на пятьдесят седьмом году жизни, — с сочувствием покачал головой Феклистов. — Он уже не молод. Шанса наверстать упущенное, скорее всего, уже не получит. Это обидно. Обидно и горько на склоне лет оказаться забытым. Еще страшнее нищета.

Я взглянул на собеседника. Похоже, он испытывал искреннее сострадание к графу Воронцову. Я и сам был не в восторге от предстоящей встречи. Но меня больше огорчала роль печального вестника, чем судьба впавшего в немилость сановника.

— Ты еще молод. Тебе не понять, — помолчав, сказал Феклистов.

— А ты будто стар! — буркнул я.

— Нет, еще нет, — с готовностью согласился Артемий. — Но я уже в том возрасте, когда понимаешь, что времени впереди не так уж и много.

— Я слышал, что Лондон на многих навевает тоску и скуку. Что-то тебя потянуло на философию. Может, заразился английским сплином, — сказал я.

— Просто я думаю, насколько это разумно со стороны государя нашего Павла Петровича поручать столь важное дело человеку, которого год назад он прогнал со службы, а теперь еще имения отобрал.

— Ты что? Ты это серьезно? — хмыкнул я.

Артемий молчал, провожая взглядом угловатые эркеры с большими окнами, в которых мелькали англичашки. Многие топили камины, из чего я заключил, что ночи в Лондоне пока холодные. Над трубами взвивался дым. И казалось, что мы вдыхаем угольную пыль.

— Кто его знает, — задумчиво промолвил мой спутник. — Поставь себя на его место. Ты получил от жизни все, о чем мог только мечтать. Ты генерал от инфантерии, служил послом, был обласкан многими почестями и царской милостью. И вдруг — все идет прахом! Но одновременно предоставляется случай единым разом восстановить богатство…

— Но как? Каким образом?! — воскликнул я.

— Сударь, ты помнишь, что ты должен получить из рук графа? — ответил Артемий с некоторым раздражением, словно сердился на мою непонятливость.

— Что за фантазия?! — фыркнул я. — По-твоему, граф Воронцов не выдаст нам ящики?! И что же он скажет?! «Передайте императору: покамест не вернет мне имения и не восстановит в должности, я не отдам…»

— Напрасно иронизируешь, — перебил меня Феклистов. — Он конечно же все отдаст. Но где гарантия, что по пути из Лондона мы не попадем в засаду?

— Да что ты такое говоришь?! — Я хлопнул себя по коленям. — Он же не разбойник!

— Но может нанять разбойников, — стоял на своем Артемий. — Говорят, в Англии есть клуб воров. Решительно, члены этого клуба готовы сами заплатить за наши головы. После сегодняшнего происшествия-то…

— Сожалеешь? Может, возвратиться и отдать им золотые монеты? — хохотнул я.

— Воронцову не составит труда найти нужных людей. — Феклистов не обратил внимания на мои ерничанья.

— Не имею удовольствия знать графа Воронцова лично, — сказал я, — но поверить в такое не могу. Потерять должность, потерять имения — это не значит потерять честь. Граф Воронцов не допустит позора…

— Не забывай, что граф Воронцов окажется вне подозрений.

— Хочешь сказать, втайне он пойдет на бесчестье?

— Мы же не знаем состояния его дел, — ответил Артемий. — Что, если он стеснен в средствах и своим указом государь обрекает его на нищету? Это не позор? Да, не позор. Но унижение, страшное унижение. А тут предоставляется возможность избежать унижения. Да, поступить позорно, но об этом никто не узнает. А вспомни его отца! Тот воровал и позора не слишком-то боялся! Недаром получил прозвище «Роман — большой карман».

— Ты всерьез допускаешь подобное?

— Некоторые вещи представляются невероятными из этических соображений, однако происходят сплошь и рядом. Возможно ли, чтобы брат восстал против брата, сын против отца? Невозможно, но ведь восстают!

Я потянул воздух носом, почувствовал во рту привкус угольной пыли и произнес:

— Лондон для тебя вреден.

— Возьми того же Воронцова, — продолжил Феклистов. — Двадцать восьмого июня тысяча семьсот шестьдесят второго года он со шпагой в руках защищал императора Петра Третьего. А его родная сестра княгиня Дашкова руководила переворотом!

— К слову сказать, вторая сестра, Елизавета Романовна, являлась фавориткой императора, — добавил я. — Дашкова вообще выступила против всей семьи.

— Вот-вот, — воодушевился Артемий, решивший, что я согласился с его доводами, но вдруг разом уставшим голосом добавил: — Я не говорю, что он учинит разбой. Но нельзя исключать подобного. И кстати, в свете охлаждения отношений между Англией и Россией ему и разбойников искать не понадобится. Не удивлюсь, если английские власти снарядят на такую миссию военный отряд.

— Из этого совершенно не следует, что граф Воронцов на старости лет вдруг превратится в разбойника, — возразил я.

— Сент-Джеймс Вуд, — послышался голос возницы.

— Роща Святого Джеймса, — пробормотал Артемий.

— Мэнсфилд! Мэнсфилд! Нам нужна улица Мэнсфилд! — Я выкрикнул по-русски, но название кучер понял.

Он щелкнул кнутом, и мы покатили дальше. Городской пейзаж вокруг значительно изменился. Мы оказались в богатых кварталах. Попрошайки, оборванцы и просто всякие подозрительные субъекты исчезли. Вдоль проезжей части тянулись ограды, большей частью сложенные из кирпича вполовину человеческого роста. За ними в зелени садов утопали двух— и трехэтажные особняки.

Вдруг Феклистов закричал:

— Стой! Стой!

Необычайное возбуждение охватило его. Приподнявшись, он следил за кем-то в толпе, очевидно, боясь потерять этого кого-то из виду. От неожиданности Артемий забыл, что мы в Лондоне, и кричал по-русски:

— Стой! Стой!

— Стоп! — рявкнул я, вспомнив, как разбойники остановили нас в лесу.

— Дружище! — Феклистов схватил меня за руку. — Поезжай к графу Воронцову пока без меня. Я заметил старого знакомого! То-то будет встреча!

— Но к чему такая спешка? — изумился я. — Мы можем вместе…

— Нет-нет! — перебил меня Артемий, спрыгивая на землю. — Я буду скоро. Дом графа Воронцова на Мэнсфилд-стрит я запомнил, найду. Это же где-то здесь рядом!

Он растворился в толпе. Некоторое время я сидел, вытянув шею, но так и не смог высмотреть, за кем бросился Артемий. Он поравнялся с кабачком на углу улицы, на мгновение возвысился над прохожими, поднявшись по ступенькам, и исчез за дверью.

Из напиравших следом экипажей послышались возмущенные окрики. Я подал знак вознице, и мы двинулись дальше. Через несколько минут экипаж остановился. Подоспел Жан Каню, откинул подножку, и я спустился.

Граф Воронцов вышел встречать меня в холл. Высокий и статный, он держался вальяжно, улыбался радушно. Я в ответ выдал улыбку короткую, призванную предупредить, что радоваться моему прибытию не стоит.

— Я граф Андрей Васильевич Воленский, служу в секретной экспедиции Коллегии иностранных дел, — отрекомендовался я и добавил: — Служил под началом графа Федора Васильевича Ростопчина.

— Служили? — переспросил с удивлением граф Воронцов. — И что же — больше не служите?

У меня запершило в горле, я слегка кашлянул, мысленно ругая себя, что стушевался как недоросль.

— Служу, но уже без его сиятельства Федора Васильевича, — вымолвил я и пояснил: — Его величество изволили отправить графа в отставку.

— Федор Васильевич — мой большой друг, — с теплотой в голосе сказал граф Воронцов. — Помнится, он примчался в Лондон, чтобы помочь мне на первых порах. Сколько уж минуло? Шестнадцать лет!

И вновь я почувствовал неловкость: ведь предстояло еще и графу Воронцову сообщить неприятное известие. Я решил направить разговор в другое русло:

— Со мною прибыл Артемий Савельевич Феклистов, лейтенант в отставке, прусское торговое судно «Brunhild» доставило нас в Англию из Кенингсберга. Феклистов задержался, встретил знакомого. Но появится с минуты на минуту. Я нахожусь в Лондоне с поручением от государя Павла Петровича…

Граф Воронцов поднял руку, прерывая меня:

— К чему формальности? Я нынче не на службе. Так, заканчиваю кое-какие дела, вроде вашего. Письмо о вашей миссии я получил заранее.

— Я также привез еще некоторые письма и рескрипты его величества, — добавил я.

Но граф Воронцов вновь прервал меня и заговорил столь энергично, что не позволил ни слова вставить. Я едва успевал следить за ходом его мыслей.

— Друг мой, вы должны отдохнуть с дороги! Оставим все дела до утра. Единственное — прошу вас — если есть письмо от моего брата Александра, порадуйте сейчас же. Остальное подождет. И познакомьтесь — Николай Николаевич Новосильцев. Большой и близкий друг великого князя Александра Павловича. Столь близкий друг, что вынужден коротать время за границей, пока в России правит папенька Александра Павловича. А меня друзья зовут попросту графом Семеном. Николай занимается медициной, практикует физические опыты. Проходите, друзья. Отведайте настоящую английскую кухню. Будет замечательный ужин. Осторожно, не спугните кошку. Не сгоняйте ее со стула. В английском доме кошка пользуется особыми привилегиями. Тем паче это не моя кошка. Она гостит в нашем доме. Да и вообще это не просто кошка, а кот.

Разговор о питомце показался мне совершенно неуместным. На обитом красным бархатом стуле возлежал черный кот. Звериным чутьем он уловил мою неприязнь, приоткрыл глаза и окинул меня презрительным взглядом.

Вошел камердинер Жан Каню и поставил на стул вещи. Кот едва успел выскочить из-под дорожного сундука. Граф Воронцов негодующе покачал головой, но промолчал, Николай Николаевич выдал короткий смешок, а я сказал:

— Французы с куда большим уважением относятся к лягушкам, чем к кошкам.

Жан вытянул губы трубочкой и обиженным голосом отозвался:

— Все бы вам, барин, смеяться надо мной-с.

— Мистер Блотт, помогите с вещами, — велел граф Воронцов находившемуся тут же лакею. — А вы, друг мой, пройдемте в гостиную. Скоротаем время за чашкой чая. Скоро будет ужин. Как раз и ваш друг подоспеет.

Мы прошли в гостиную. Граф Воронцов предложил мне сесть на диван у камина, а сам занял кресло напротив. Я решил не откладывать разговора по делам:

— Ваше…

— Просто Семен Романович, — попросил меня граф.

— Семен Романович, я имею указание его императорского величества действовать, как можно быстрее, — сказал я. — Если возможно управиться за день, то завтра же вечером я хотел бы отбыть в Россию.

— Жаль, — промолвил граф Воронцов. — Мудрые начальники отправляют молодых людей за границу с расчетом, чтобы посланник успел не только задание выполнить, но и неоценимый опыт приобрести.

— Государь вполне это осознает, — я поймал себя на мысли, что защищаю императора, — однако в данном случае счет идет на недели, а то и на дни. Государь в приватной беседе указал мне, что если я поспею в срок, возможно, удастся избежать войны с Англией.

Я ожидал, что мои слова вызовут усмешку, иронию, но граф Воронцов отнесся к ним со всею серьезностью.

— К сожалению, мой друг, Павел Петрович не ошибся, — кивнул он. — Война может начаться в любую минуту. И если вам удастся предотвратить военный конфликт, вы окажете величайшую услугу и России, и Великобритании. Я твердо убежден, что два великих государства должны сохранять мир.

— Право, я ума не приложу, как моя миссия может повлиять на военный вопрос, — признался я.

Граф Воронцов едва заметно повел плечами, и это движение выдавало смущение.

— Я могу лишь гадать и строить предположения… Не удивлюсь, если единственный человек, знающий ответ на этот вопрос, сам император. Он отнюдь не всегда делится своими замыслами. А зря. Но если есть шанс избежать войны, его нужно использовать.

— Вот почему нельзя терять ни минуты. Я должен как можно быстрее отправиться в обратный путь.

— Мы все приготовили, — заверил меня граф Воронцов. — Задержки не будет. Завтра же после обеда вы сможете отправиться в обратный путь. Но давайте же выпьем чаю. Как-никак вы с дороги. А потом продолжим.

Он позвонил в колокольчик, появился слуга.

— Мистер Блотт, велите подать чай и позовите Екатерину Семеновну, — распорядился граф.

Дочь Семена Романовича отличалась красотой необыкновенной и в свои семнадцать лет могла запросто вскружить голову кому угодно. На груди ее я заметил фрейлинский шифр императрицы Марии Федоровны, чему удивился, ибо государь император отказывал в пожаловании шифров находящимся за границей.

Поздоровавшись с нею, я бросил мельком взгляд на Новосильцева: уж не ради ли молодой графини он находится в доме Семена Романовича. Однако тот не выказывал каких-либо особенных чувств.

— Моя дочь частенько помогает мне. — Граф Воронцов обнял ее за плечи. — Пожалуй, правильно сказать, что секретарские обязанности целиком на ней. Так что Катя знает все тонкости британо-российских отношений.

— Полно вам, папенька, — покраснела девушка. — Давайте пить чай. Вы уморите Андрея Васильевича.

Нужно отдать должное английскому чаю — он оказался превосходным. Или показался таким из-за подступившего чувства голода. Рискуя испортить аппетит перед ужином, я налегал на бисквиты.

— Как вы добрались? — спросила Екатерина Семеновна. — Разве навигация уже открыта?

— Мы с лейтенантом Феклистовым Артемием Савельевичем доехали сухопутным путем до Кенингсберга, там нас встретил граф Коррильо, мальтийский рыцарь, и препроводил на прусское торговое судно «Brunhild». Я называю его просто «Брунхильда».

— Довольно расспросов, — вмешался граф Воронцов. — Катенька, теперь ты не даешь нашему гостю отдохнуть и подкрепиться с дороги.

— Я ничуть не устал, — возразил я.

Но граф Воронцов перехватил у дочери инициативу и более не умолкал. Он говорил о стране и англичанах, словно задался целью устными рассказами компенсировать мне недостаток времени для знакомства с Англией. Он хотя и скептически, но в целом с одобрением относился к местным законам и традициям. Из вежливости я соглашался с доводами графа и лишь однажды заметил:

— Вот только дышишь здесь не воздухом, а угольной пылью.

— А как там наш император? — вдруг спросил Новосильцев. — Его роман с Наполеоном продолжается? Доходят слухи, что всерьез затевается поход в Индию.

— Вы говорите таким тоном, каким говорят о несусветных глупостях, — заметил я.

— А вы иного мнения? — живо поинтересовался он.

— Индия куда ближе к Москве, нежели к Лондону, — ответил я. — И полагаю, вас не смущают английские колонии?

Новосильцев ничего не ответил, а только вскинул брови так, словно решил для себя, что не стоит снисходить до споров со мною.

— Что-то ваш друг запропастился! — с нарочитым беспокойством воскликнул граф Воронцов — явно чтобы сменить тему.

— Должно быть, встретил какого-то знакомца по морской службе, — предположил Новосильцев.

— Если так, эта встреча не на пять минут, — промолвил Семен Романович.

— Как вам чай? — спросила меня Екатерина Семеновна.

— Чай превосходный, — ответил я. — Я бы с удовольствием попробовал английский кофий.

— О, это мигом, — отозвался граф Воронцов.

Кофий оказался с горьким привкусом, и я проглотил его, взяв на заметку поручить мосье Каню преподать урок местному повару.

Лакей, подавший мне кофий, задержался в гостиной. Он имел столь невозмутимый вид, что мне в голову не пришло заподозрить неладное. Но граф Воронцов по каким-то признакам, известным человеку, прожившему много лет в Лондоне, почувствовал неприятности.

— Что-то случилось, мистер Блотт? — спросил Семен Романович.

— Пришел инспектор полиции мистер Салливан, — промолвил лакей.

— Вот как! — Граф Воронцов оживился. — Неужели появились новости о Камышове?

— А кто такой Камышов? — поинтересовался я.

Семен Романович ждал от полиции известий об этом человеке, что и пробудило мое любопытство.

— Инспектор Салливан хочет побеседовать с человеком, только что прибывшим к вам, сэр, — сообщил мистер Блотт.

— Со мной? — удивился я и повернулся так неловко, что опрокинул кофейную чашечку.

Николай Николаевич подхватил ее, поставил на стол и с укоризной произнес:

— Это «Веджвуд».

— Простите, — смутился я и, чтобы сгладить неловкость, произнес: — Так значит, полиция здесь не сидит сложа руки.

Граф Воронцов и Новосильцев, удивленные тем, что интерес блюстителя порядка к моей персоне не стал для меня неожиданностью, вперили в меня испытующие взоры. Они ждали объяснения.

— На подъезде к Лондону нас пытались ограбить, — сообщил я.

— Да? — воскликнул Новосильцев. — Слава богу, все обошлось!

— Здесь это обычное дело, — посетовал граф Воронцов. — Отправляясь в дорогу, нужно брать с собою несколько гиней…

— А мы взяли пистолеты, — улыбнулся я.

— И что? — нетерпеливо поинтересовался Николай Николаевич.

— Говорят, нарушили английские традиции… — промолвил я с усмешкой.

— В каком смысле? — с нажимом в голосе спросил граф Воронцов.

— Дали отпор и обезоружили разбойников!

Втайне я порадовался тому, что Феклистов задержался и нет нужды объяснять, что это была его инициатива.

Граф Воронцов вздохнул с облегчением и сказал:

— На обратном пути вас будет сопровождать охрана. А теперь, мистер Блотт, ведите сюда инспектора. Только пусть он оставит в холле свой плащ.

Поклонившись, мистер Блотт удалился, а через минуту вернулся и привел полицейского с землистым лицом и густыми бакенбардами непонятного цвета — местами рыжими, а местами — цвета прошлогодней золы.

Он обвел присутствующих озабоченным взглядом, его глаза остановились на мне и недобро сверкнули.

— Хорошо, джентльмены, добрый вечер, — поздоровался он.

— Я надеялся, что есть новости о Камышове, — сказал граф Воронцов.

— Хорошо, сэр. Только что в соседнем пабе произошло убийство, — поведал он. — Убитый одет в форму русского офицера. Может, это и Камышов. Но свидетели говорят, он приехал на фиакре, который спустя пару минут остановился возле вашего дома.

Лицо графа Воронцова побледнело и вытянулось. Николай Николаевич застыл, вперив взгляд в полицейского, а я пробормотал:

— Ерунда какая-то. Сущая ерунда.

Во мне словно ужились два человека. Один оцепенел от ужаса, а второй напрочь отказывался верить, что с Артемием Феклистовым случилось несчастье.

Граф Воронцов заявил, что отправится вместе с нами в злополучный паб. Я кликнул мосье Каню, и мы последовали за инспектором.

По пути я вдруг заметил, что сжимаю в руке фарфоровую чашечку. Тот самый «Веджвуд». Я с изумлением смотрел на изящный фарфор. Визит полицейского и предположение, что убит мой товарищ, так потрясли меня, что я сделал совершеннейшую нелепость — зачем-то прихватил с собою кофейную чашечку. Смутившись, я спрятал ее в карман.

Семен Романович по-дружески сжал мой локоть и промолвил:

— Не волнуйтесь. Я уверен, это недоразумение. И убитый не имеет к нам никакого отношения.

— А кто такой Камышов? — спросил я.

— Как вы знаете, — начал граф Воронцов, — двадцать второго ноября прошлого года государь император издал указ, фактически арестовал английские суда, оказавшиеся в российских портах, и запретил платежи в пользу английских купцов…

— Пока они не рассчитаются по долгам, — вставил я.

— Верно-верно, — согласился Семен Романович. — Но я не о том. Английские власти ответили тем же. И теперь в Англии застряли тысячи российских подданных. Я хотя и в отставке, но слежу за их судьбой, добиваюсь от английских властей, чтобы мои соотечественники не знали нужды.

— И что Камышов?

— Камышов — офицер из Второй дивизии Балтийского флота. Пару недель назад он бесследно исчез. Вот полиция и занимается розыском, — пояснил граф Воронцов.

— Что ж, будем надеяться, что убили не его, — буркнул я.

И еще больше я надеялся, что не Феклистова.

Инспектор провел нас до конца Мэнсфилд-стрит. На углу располагался трехэтажный кирпичный особнячок, оказавшийся тем самым заведением, за дверью которого скрылся Артемий. Два верхних этажа занимали апартаменты, на нижнем этаже находился паб. Вывеска над входом выглядела как старинный герб, с которого добродушный король со скипетром и державой в руках взирал на прохожих. Надписи ниже обещали лучшие в Англии пиво и эль. Над головою пивного короля красовались буквы «Green King».

Мы поднялись по ступеням и шагнули в полутемный зал, заставленный аккуратными столиками. В камине плясал огонь. За буфетной стойкой стоял дородный субъект с озабоченным лицом. Двое полицейских опрашивали посетителей.

При нашем появлении блюстители порядка оживились и кинулись с расспросами к мистеру Салливану, словно ожидали, что он уже раскрыл преступление. Инспектор отмахнулся, жестом велев им заниматься своими делами.

Мы пересекли помещение и вошли в заднюю комнату. Тело лежало плашмя, лицом вниз. Пол был усыпан битой посудой и объедками. Несколько стульев опрокинуты, у одного выломана ножка. Сама эта ножка валялась на полу, изгвазданная смесью, от тусклого блеска которой скручивало желудок.

Инспектор будничным движением ухватил труп за плечо и перевернул на спину. На полях сражений я много раз видел искалеченных людей, но то — на полях сражений. А сейчас содрогнулся.

— Хорошо. Картина случившегося такова, — произнес инспектор Салливан. — Произошла ссора, ссора переросла в потасовку, какая-то горячая голова выломала ножку стула…

«Горячая голова» — мягко сказано. Убийца, по всей вероятности, с остервенением наносил удары по лицу уже мертвого человека. И теперь убитого родная мать не признала бы, если не военная форма. Да еще и густые черные волосы.

Я вспомнил ненавидящий взгляд разбойника, пытавшегося ограбить нас. Вспомнил слова кучера: «Вы наверняка поплатитесь…» Мы думали, что разбойники подстерегут нас на обратном пути. А они, не мешкая, настигли нас в Лондоне.

— Хорошо. Что скажете, сэр? — спросил инспектор.

Я окинул взглядом тело, заметил, что правый рукав разорван, нашивка с него исчезла.

— Это он, — промолвил я, — лейтенант Феклистов Артемий Савельевич.

— Держитесь, мой друг, — граф Воронцов взял меня за локоть, — я очень сожалею.

Семен Романович выглядел на удивление невозмутимо.

— Хорошо, сэр, — обратился ко мне инспектор Салливан. — Вы прибыли вдвоем?

— С нами был мой камердинер, мосье Каню, — я указал на Жана.

Тот молча поклонился. К слову сказать, Жан выглядел потрясенным, но не расклеился, как барышня, вопреки моим представлениям о его характере.

— Хорошо, теперь я должен задать вам и вашему слуге несколько вопросов, — сказал инспектор.

— Я к вашим услугам, — кивнул я.

— Предлагаю вернуться в мой дом, — сказал граф Воронцов. — Там будет удобнее и вам, мистер Салливан.

— Хорошо. Благодарю, это очень любезно с вашей стороны, сэр, — согласился полицейский.

Я окинул прощальным взором тело Артемия Феклистова, осмотрел еще раз помещение и повернулся к выходу.

— Одну секундочку, сэр, — окликнул меня инспектор. — Когда выйдете на улицу, постарайтесь рассмотреть лица зевак, вдруг заметите кого-то знакомого. И вы, мистер, — полицейский обратился к Жану, — будьте внимательны.

Мы двинулись на улицу. Исполняя просьбу полицейского, я не спеша обвел взглядом людей, толпившихся около заведения. Физиономий злодеев, напавших на нас в лесу, я увидеть не ожидал и, конечно же, не увидел. А все остальные лица показались мне одинаково незнакомыми и чужими. Я мог сказать, что десятки таких же по пути от Дувра до Лондона попадались нам, но ни одно из них — дважды. Или я его не запомнил.

Судя по растерянной физиономии мосье Каню, он тоже никого не узнавал.

Мы вернулись в дом графа Воронцова. Семен Романович проводил нас в свой кабинет и оставил с инспектором. Тот принялся за работу.

— Хорошо. Расскажите, сэр, обо всем, что показалось вам подозрительным, — попросил он.

— По пути в Лондон нас едва не ограбили, — сказал я и, с горечью усмехнувшись, добавил: — Не знаю, насколько это подозрительно. Говорят, таковы здесь традиции.

Инспектор Салливан оживился.

— Хорошо-хорошо-хорошо, сэр, расскажите подробнее. И главное, опишите внешность разбойников!

Я неторопливо, обстоятельно поведал о наших злоключениях на подъезде к Лондону. Полицейский слушал с видом гончей, взявшей след подранка. Он теребил и мусолил бакенбарды с такою силой, что я удивился, как это они не приобрели однородный цвет к концу разговора.

Я закончил, и наступила очередь Жана. Полицейскому пришлось выдержать несколько минут, пока Жан шевелил губами, собираясь с мыслями. Но ничего существенного мосье Каню не добавил. Он несколько удивился, когда Феклистов раньше времени покинул экипаж. Но проводить Артемия Савельевича взглядом Жан не удосужился, хотя у него было больше шансов разглядеть, за кем поспешил Артемий. Инспектор Салливан терпел французишку с нескрываемым раздражением, но на всякий случай выслушал до конца.

— Хорошо, сэр, — сказал полицейский на прощание, — мне очень жаль вашего товарища. Но смею заверить вас, вскорости мы получим парочку вертишеек в мокрых штанах. С вашего позволения завтра я навещу вас, расскажу, как подвигается расследование.

Он кивнул и чуть не бегом покинул дом.

— Чудной человек, — промолвил я вслед ему. — О чем бы ни говорил, все ему хорошо. В дом пригласили — хорошо. Человека убили — тоже хорошо!

— Он говорит «well». Это все равно-с как по-русски сказать «итак» или «ну-с», — поправил меня Жан.

— Ладно, не умничай! Что-то еще он сказал странное на прощание? Вот черт! Запамятовал! Может, вспомню потом. А пока пойду-ка поговорю с графом Воронцовым.

Я нашел Семена Романовича в гостиной. Он беседовал с Николаем Николаевичем у зажженного камина.

— Как вы? — спросил граф.

Новосильцев окинул меня сочувственным взглядом.

— Да что со мною станется? — ответил я. — Дикий случай! Я рассказал инспектору, как нас пытались ограбить. Он уверен, что разбойники следили за нами и отомстили.

— Странно, — покачал головою Николай Николаевич. — Логичнее было напасть на вас по пути в Лондон.

Я поморщился. Новосильцев рассуждал верно, но отчего-то именно этим вызывал у меня раздражение.

— Всю дорогу до Лондона мы держали пистолеты наготове, — пояснил я.

— А разбойники успели убедиться, что вы бьете без промаха, — с уважением произнес граф Воронцов.

— Да, я стреляю метко, — подтвердил я.

— Вот злодеи и решили, что проще разделаться с вами в Лондоне, подкараулив в темном переулке, — сделал вывод Семен Романович.

— В таком случае они постараются и меня подловить, — нахмурился я.

— Будьте осторожны, один из дома не выходите, — назидательным тоном произнес Воронцов.

— А что, если — напротив?! Побродить по округе! — воскликнул я и добавил, перейдя с французского на русский: — Половить их на «живца»!

— И превратиться из «живца» в мертвеца! — вскрикнул граф Воронцов.

— Инспектор Салливан уверен, что поймает убийц за пару дней, — сообщил я.

Граф Воронцов пошевелил кочергой уголь в камине и ответил:

— И замечательно. Пусть он и занимается своим делом.

Новосильцев сидел на диване и наблюдал за огнем, потревоженным кочергой. Он беззвучно шевелил губами, обдумывая какую-то мысль.

— Что тебя тревожит, Коленька? — спросил его Воронцов.

— А что же знакомец вашего лейтенанта? — спросил меня Новосильцев.

— Не знаю, — я развел руками.

— Если б на ваших глазах убивали друга, неужели вы не заступились? — произнес Николай Николаевич. — А если б не смогли защитить, разве не оказали полиции помощи?

Я задумался. Месть со стороны разбойников — первое, что пришло мне в голову, когда я узнал об убийстве. И мистер Салливан ухватился за эту версию. Но где же тот человек, вслед за которым Артемий поспешил в роковой паб? Где он был, когда убивали лейтенанта Феклистова? Куда делся потом?

— Знай я убийц своего друга, — промолвил я, — то в полицию не пошел бы. Я бы вызвал преступника на дуэль.

— Это в случае, если злодей благородного происхождения, — уточнил Новосильцев. — А если убийца подлого звания?

— Пожалуй, вы правы, — признал я.

— Послушайте, а не мог ли ваш друг заметить тех самых разбойников, что напали на вас? — высказал новую догадку граф Воронцов. — Они, должно быть, следовали за вами на удалении, а потом попались ему на глаза.

Я покачал головою. Идея захватить второй раз разбойников в одиночку вполне могла прийти в его голову. Он отличался храбростью и бесшабашностью. Но на его лице не было злорадства или охотничьего азарта, когда он покидал коляску. Глаза светились обычной радостью, какая бывает при встрече с хорошо знакомым человеком после долгой разлуки.

— Нет, — сказал я. — Уверен, Феклистов заметил в толпе товарища, но никак не разбойника. А уж что произошло дальше… — Я развел руками.

— Что же это такое… — Граф Воронцов сокрушенно покачал головой. — Как бы то ни было, вам не стоит одному расхаживать по улицам Лондона. Да, собственно, и времени не будет. Завтра вечером, а лучше послезавтра утром вы сможете выехать.

— Да, но как же я покину Лондон после случившегося? — возразил я. — Я дождусь, пока поймают убийц!

— Друг мой, предоставьте это дело мне, — сказал Семен Романович. — Я приложу все силы и не слезу с шеи Скотланд-Ярда, пока они не найдут злодеев.

— Скотланд-Ярда? — переспросил я.

— Лондонской полиции, — пояснил Николай Николаевич.

— А сейчас вы должны отдохнуть с дороги, — добавил граф Воронцов. — Завтра хлопотный день.

— Даже не знаю, как я засну после всего случившегося, — вздохнул я.

— Пойдемте, я покажу вам библиотеку, — неожиданно предложила Екатерина Семеновна. — На случай, если бессонница одолеет, скоротаете время за книгой.

Я бросил взгляд на графа Воронцова, он кивнул с одобрением, и я последовал за его дочерью. Она оглянулась на меня с заговорщицким видом, и я заподозрил, что приглашение в библиотеку — уловка, чтобы вызвать меня на приватный разговор. Очаровательная дочка графа Воронцова поневоле пробуждала нескромные мысли, однако я немедленно подавил их, рассудив, что вряд ли девушка настроена на романтический лад. Да и глупо было бы затевать любовную кутерьму с дочерью посла, не имея серьезных намерений.

— Андрей Васильевич, — прошептала она, едва мы оказались наедине, — я хочу обратиться к вам с просьбой.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я.

Девушка несколько стушевалась, словно в последний миг пришло сомнение: верный ли выбран тон. Решившись, она заговорила с неожиданным пылом:

— Вы знаете, в Лондоне довольно-таки много французов. Одни бежали от революции, другие от Бонапарта. Многие оказались с пустыми руками и вынуждены кто чем зарабатывать на жизнь. Вы не поверите. Французские дворяне моют посуду, некоторые пасут скот.

— Это ужасно, — согласился я.

— Я хочу попросить вас о помощи для моей хорошей знакомой. Ее зовут Элен, — продолжила девушка.

И я подумал, что уж закрутить интрижку с этой Элен мне никто не помешает.

— Скажите, что я должен сделать?

— Заберите ее с собою в Россию, в России она устроится лучше!

— А она согласна?

— Да-да, конечно! Она хочет уехать в Россию! Мы говорили об этом! У нее готовы все документы, она только ждет удобной оказии.

— Что ж, если так, не вижу препятствий. Если ваша Элен не боится морских путешествий, я возьму ее с собою.

— Спасибо, вы замечательный! — Екатерина Семеновна на мгновение прильнула ко мне и коснулась губами моей щеки.

— Право, это пустяк.

Девушка протянула мне первую попавшуюся книгу в дорогом кожаном переплете, взяла меня за руку и потянула за собой. Мы вернулись в гостиную.

— Превосходная книга, — промолвил граф Воронцов.

Я взглянул на обложку и удивился, так как название и автор были на русском языке: «Фридрих Готлиб Клопшток. Смерть Адама».

— Папенька, граф Воленский согласился помочь Элен.

Граф Воронцов улыбнулся, а по лицу Новосильцева пробежала тень. «Хе-хе, — подумал я, — да ты, брат Николя, никак сохнешь по этой Элен!»

Екатерина Романовна удалилась в свои покои. Откланялся и Николай Николаевич. Прощаясь со мною, он незаметно постучал указательным пальцем по фолианту и шепнул:

— Не забудьте завтра похвалить, перевод сделала сама Екатерина Семеновна.

Мы с графом Воронцовым остались одни. Я думал, он не захочет ждать до утра и заговорит о делах. Но ошибся.

— Катенька хлопотала за Элен де Понсе? — не то спросил, не то констатировал граф. — Она хотела, чтобы просьба прозвучала из ее уст.

— Я не мог отказать ей, — ответил я.

— Я присоединяюсь к ее просьбе, — улыбнулся граф Воронцов. — Элен — француженка. Милая девушка. Виконтесса Элен де Понсе. Ее родителей обезглавили. А ей удалось бежать в Англию.

— Они были роялистами, — понимающе протянул я.

— Разумеется, — кивнул граф Воронцов.

Я представил себе девушку, воспитанную в достатке и неге, внезапно осиротевшую, оказавшуюся в чужой стране без средств к существованию.

— В России она устроится лучше. Я дам ей рекомендательное письмо, моему другу нужна французская гувернантка, — пояснил граф Воронцов.

— Но ведь Наполеон открыл Францию для роялистов, — сказал я. — Любой может вернуться, достаточно принести присягу на верность первому консулу.

— Тысячи французов так и поступили, — согласился граф Воронцов. — Но Бонапарт презирает законы. Он казнит роялистов, ссылает на острова по малейшему подозрению. И присяга не спасает. Виконтессу де Понсе можно понять. Ее родителей гильотинировали.

— Будьте покойны, ваше сиятельство, я позабочусь о ней, — пообещал я графу Воронцову.

— Вы сделаете богоугодное дело. Она не станет обузой. Надеялась, что вы не откажете, и уже приготовилась к отъезду. И кстати, — хозяин дома понизил голос, — она действительно прехорошенькая.

Он заботился о других, еще не зная о собственной судьбе. Мне стало совестно, словно не российский император, а я лишил его имений.

— Семен Романович, — промолвил я, — я привез неприятное для вас известие. Вы уж простите великодушно, но молчать до завтра не представляется возможным.

Граф Воронцов взял меня за руку и по-дружески сжал ее.

— Не волнуйтесь, Андрей Васильевич, — вымолвил он. — Я все знаю. Новости часто опережают официальные депеши.

— Значит, вы знаете?

— Знаю, — улыбнулся он. — Его величество изволили конфисковать мои имения. Ничего страшного. Императоры приходят и уходят. Россия остается. Россия дала, Россия забрала. Все хорошо. Мой сын на службе в Преображенском полку. Дочь… дочь выйдет замуж. Все будет хорошо, — он взял меня под локоть, — а теперь пойдемте. Вам необходимо отдохнуть.

Его слова звучали спокойно, без пафоса. Он никого не винил и не питал злобы, а его дочь встречала гостей с фрейлинским шифром на груди.

Лакей проводил нас к моим апартаментам. Граф вошел следом за мною и жестом велел слуге оставить нас.

— Мы управимся со всеми формальностями за день. Вы могли бы отправиться в обратный путь завтра же вечером. Но в свете случившегося стоит отложить выезд на послезавтра. Не стоит путешествовать в темное время суток.

— Все же не представляю, как я покину Лондон, не дождавшись результатов расследования! — покачал я головой. — Если бы несчастье случилось со мною, Артемий бы не бросил меня.

— Понимаю ваши чувства, — граф Воронцов по-дружески сжал мой локоть, — но другу вы уже не поможете. А вам нужно торопиться. Помните, война России с Англией может начаться в ближайшие дни. Вы должны обогнать войну и — кто знает — возможно, предотвратить ее!

Перед сном я думал об этой девушке, Элен де Понсе. Воображение рисовало юную виконтессу, вынужденную добывать средства к существованию мытьем посуды. Я пытался отмахнуться от черных мыслей, но поневоле задавался вопросом: каково это — пережить страшную трагедию, казнь родителей, и содрогался от ужаса. Но я спал в богатом доме графа Воронцова, а где коротала ночь эта девушка, не знал. Я думал о том, как выполню поручение императора, непременно буду вознагражден и предстану перед маменькой и папенькой, обласканный царской милостью.

А она? Какими надеждами тешилась она? Надеждой на то, что неизвестный российский посланник согласится доставить ее бесплатно в Санкт-Петербург? И удастся из посудомоек выбиться в гувернантки?

Потом я вспомнил свою кузину Елизавету Дмитриевну. Ее матушка графиня Неверова Мария Никаноровна рассчитывала выдать Лизу замуж за меня. Мои родители полагали, что это будет отличная партия, но — слава богу! — оставляли последнее слово за мною.

Я представлял себе Лизу на месте юной виконтессы. Какое отчаяние охватило б ее, случись ей осиротеть и попасть в чужую страну! Какое унижение испытывала бы она, оказавшись перед выбором — служить посудомойкой или гувернанткой! И какой благодарностью воспылало бы ее сердце, если бы молодой граф предложил ей руку и сердце…

Утомленный дорогой и треволнениями, спал я крепко, но даже во сне чувствовал гарь в воздухе. Проснулся поздним по лондонским меркам утром. Но в тяжелой от духоты голове стоял образ очаровательной виконтессы.

— Вот и вы! — Граф Воронцов встретил меня с радушной улыбкой. — Я приказал не беспокоить вас, пока не проснетесь сами. Вам нужен был отдых.

— Одного не пойму: как вы живете здесь? Этим воздухом невозможно дышать! — сказал я.

— К этому быстро привыкаешь. Всему виною туманы, они задерживают в воздухе дым. А так в России топят камины и печи куда больше, чем здесь, — объяснил Семен Романович.

Появился Новосильцев и с напыщенным видом вставил свою реплику:

— Воздух в России лучше, но атмосфера удушлива.

Николай Николаевич обратил на меня вызывающий взгляд.

— Ждете, что я буду протестовать? — усмехнулся я. — Напрасно. В нашем государстве много недостатков. Но это не мешает служить ему. И тем более я не склонен идеализировать другие системы. Будь то английская, французская, да хоть какая.

— Друзья мои! — воскликнул Семен Романович. — Решительно, вы найдете в лице друг друга прекрасных собеседников. Николай, будь так добр, составь Андрею Васильевичу компанию. Я распоряжусь, чтобы накрыли стол. Для тебя это будет ланч, а для Андрея Васильевича — первый завтрак. Только не слишком горячитесь! К чаю вы должны закончить политические дебаты, чтобы не докучать даме. С минуты на минуту приедет мадемуазель де Понсе.

Я почувствовал усиленное сердцебиение и отступил в угол, куда не доставал свет из окна, — не хотелось, чтобы собеседники заметили, как покраснели щеки.

А про себя отметил, что совершенно потерял рассудок из-за виконтессы: еще ни разу не видел ее, а уже краснею при упоминании ее имени.

— Господа, прошу вас в гостиную, — пригласил нас граф Воронцов. — А я должен оставить вас на пару часов. Отъеду по делам. Николай, прошу тебя представить Элен графу.

— Семен Романович, признаться, я рассчитывал, что мы немедленно приступим к делу, — напомнил я графу Воронцову о цели своей миссии.

— Несомненно, мой друг, — улыбнулся он. — Груз прибыл из Бирмингема еще два дня назад и поступил на хранение в банк. Именно туда я и направляюсь.

— Я должен поехать с вами.

— Вы напрасно потеряете время, — возразил граф Воронцов. — Я распоряжусь, чтобы произвели необходимые приготовления и назначили appointment. Тогда-то мы с вами и приедем в банк. Вы будете присутствовать при упаковке и пломбировании.

— Право, мне неловко, что всю волокиту вы взваливаете на себя, — подумав и придя к выводу, что так действительно разумнее, сказал я.

— Друг мой, оставьте мне, старому дуралею возможность хоть немножко еще послужить России. А вам не помешает выкроить время для очаровательной барышни.

Он рассмеялся, а я почувствовал, что краска с новою силою залила мои щеки, но отступить в тень уже не мог. Впрочем, смеялся граф Воронцов вполне добродушно.

— И самое главное! — спохватился я. — Скажите, нет ли новостей от полиции?

— Пока нет, — с тяжелым вздохом промолвил граф Семен. — Полиции нужно время.

— Даже если не дождусь поимки преступников, я хотел бы знать о том, как продвигается розыск.

— Я приглашу инспектора Салливана, — ответил граф Воронцов.

Он уехал, а мы с Новосильцевым остались в гостиной. Лакеи сновали вокруг, накрывая стол. Вошел мистер Блотт с подносом. Я заметил суету в холле, оттуда донесся женский голос.

— А вот и мисс де Понсе приехала, — заметил Новосильцев.

«Heus-Deus! — воскликнул я мысленно. — Пан или пропал! Великая любовь или большое разочарование!» И с замиранием сердца вышел я в холл, увидел ее и… почувствовал удар молнии в груди.

Она была очаровательна! Белокурая девушка лет восемнадцати стояла, скромно потупив взор. На ней было аккуратное синее платье, сшитое, насколько я мог судить, по английской моде, но явно более подходящее простолюдинке, нежели виконтессе. Почувствовав мое присутствие, она подняла голову, и наши взгляды встретились. Я был заворожен глубиной ее карих глаз. Несомненно, она догадалась, что я и есть тот человек, который отвезет ее в Россию. Она смотрела на меня с покорностью и благодарностью, как бы вверяя свою судьбу мне.

Я не сомневался, что она ответит взаимностью, и ликовал, представляя себе, как она расцветет, когда я закажу ей наряды, достойные королевы, а старые платья она раздаст прислуге.

Рядом с нею стоял лакей. Похоже, он да и мистер Блотт заметили, какое воздействие произвела на меня встреча с девушкой. Однако их лица хранили невозмутимые выражения.

Я улыбнулся, вознамерившись вопреки этикету представиться ей сам. Ее четко очерченные губы дрогнули в ответной улыбке. И вдруг раздался окрик:

— Николь! Что ты встала столбом!

Послышались быстрые и четкие шаги, и из боковой комнаты вышла женщина лет двадцати пяти, не меньше. Ее черные волосы были уложены в прическу, — уверен, на укладку она потратила целое утро. Она сбросила легкую шубку на руки лакею и подтолкнула девушку, побуждая ее к действию, насчет которого, очевидно, распорядилась ранее.

— Николь! Шевелись! Шевелись давай! — повторила дама.

Девушка опустила голову и быстро прошла в глубину дома. Я слегка посторонился, и синее платье из тарлатана мимолетно коснулось моей руки. Ее госпожа заметила меня и, выдав лучезарную улыбку, воскликнула:

— Ах, простите! Я не видела вас! Эти слуги бывают такими несносными! Вы, должно быть, граф Воленс?

Не успел я поправить ее, как из-за спины раздался ироничный голос Новосильцева:

— Воленс-Ноленс!

— А я виконтесса Элен де Понсе, — щебетала дама. — Граф Саймон сказал, что вы отвезете меня в Россию. Это очень мило с вашей стороны!

Она подала мне руку, я коснулся губами ее запястья. Дама пошла вперед, увлекая меня за собою.

— Здравствуйте, мистер Николя, — поприветствовала она Новосильцева.

— Доброе утро, мисс Элен, — ответствовал он и, повернувшись ко мне, спросил: — Что-то случилось? Вы как-то странно выглядите?

— Нет-нет, ничего, — поспешно ответил я.

А виконтесса де Понсе смерила меня торжествующим взглядом. Похоже, эта напыщенная гусыня решила, что я сражен ее чарами!

Она расположилась в кресле, откуда-то явился черный кот, которого накануне едва не пришиб мосье Каню. Животное потерлось мордой о ноги виконтессы, и она взяла его на руки.

— Нуар, Нуар, — проворковала виконтесса и, взглянув на меня, спросила: — Скажите, граф, в чем заключается ваша миссия?

— Я должен предотвратить войну, — сказал я с некоторым сарказмом.

— Да? — Виконтесса несколько растерялась. — А как вам погода?

— Погода? — переспросил я и, бросив взгляд на Новосильцева, ответил: — В России удушливая, а здесь отвратительная.

— Знаете, граф, — доверительным тоном произнесла виконтесса, — в Англии на вопросы о погоде принято отвечать «fine, very fine».

— Благодарю за подсказку, — промолвил я, — но, полагаю, вам нужнее изучить российские обычаи, чем мне английские.

— Я слышала, что с вашим другом случилось несчастье, — неожиданно серьезным тоном сказала мадемуазель де Понсе.

— Его убили, — ответил я.

На лице виконтессы де Понсе ни единый мускул не дрогнул. Впрочем, чего я ждал от женщины, родителей которой гильотинировали.

— Не могу простить себя, — добавил я. — Это была моя вина.

— Ваша?! — изумилась она.

— Именно. — Я кивнул. — На подъезде к Лондону на нас напали грабители. Я настоял на том, чтобы дать им отпор. Одному из них я прострелил руку.

Виконтесса посмотрела на меня с изумлением и даже отчасти с возмущением, словно полагала, что такой человек, как я, никак не мог сразиться с разбойниками, и теперь обманываю ее. Я и сам удивился тому, что присвоил заслугу Феклистова. И зачем? Какое мне дело до этой напыщенной виконтессы? Для чего вдруг понадобилось предстать в ее глазах героем? И отчего после того, как преувеличил свою роль, сомнение, выказанное виконтессой, еще больше задело мое самолюбие?

Николай Николаевич затеял дискуссию о преимуществах английской политической системы. Я откликался невпопад, а виконтесса Элен де Понсе оказалась собеседницей скучной, поскольку ее ответы диктовались не собственным мнением, а лондонским этикетом, содержавшим только одно выражение — «very fine». Ну, или просто «fine» — на случай полного несогласия с собеседником.

Каждый раз, выдавая это «very fine», мадемуазель де Понсе бросала на меня взгляд, полный уверенности, что я давно околдован ее чарами и только отсутствие достойного воспитания мешает мне проявить свои чувства.

А мои мысли занимала Николь. Хотелось одного — немедленно бросить все и уехать с нею на какой-нибудь необитаемый остров или еще куда-нибудь, где не будет ни английских, ни любых других правил приличия, мешавших нашему счастью. Я решил, что одеть в драгоценные платья бывшую служанку куда романтичнее, чем обнищавшую виконтессу. Да и непохоже, чтобы эта виконтесса чересчур обнищала. Кроме того, я полагал, что состряпать дворянский титул для Николь не составит большого труда. Французская революция пустила по миру целую армию осиротевших графинь, чьи фамильные реликвии сожжены. Почему бы Николь не оказаться одной из них? И кстати, нужно еще поинтересоваться у Семена Романовича, достоверно ли он знает, что Элен де Понсе — виконтесса, а не дочь лавочника?

Вернулся граф Воронцов. Вместе с ним приехала дама лет сорока-сорока пяти и двое господ: офицер в красном мундире, перетянутом белыми ремнями, и шляпе-двууголке с белым султаном, и субъект лет пятидесяти в парике, с которого сыпалась пудра.

— Друг мой, — обратился ко мне Семен Романович, — позволь, я представлю тебя леди Мэри-Энн Фицгерберт.

Я кивнул. Виконтесса взглянула на новую гостью с презрительным равнодушием, очевидно, не усматривая в ней соперницы.

— Лорд Бенджамин Томпсон, — граф Воронцов кивнул господину в парике.

— Граф Воленский, Андрей Воленский, — я поклонился.

— А это капитан гвардии сэр Оливер Годен, — продолжил граф Воронцов. — Сэр Оливер возглавит охрану и сопроводит вас до корабля.

Офицер был высокого роста, с широченными плечами и ручищами столь громадными, что наводило на мысль, если даже сам он всю жизнь не ворочал мотыгой, то уж предки до седьмого колена наверняка землю пахали. Он окинул меня оценивающим взором, словно не ему, а мне предстояло охранять экипаж и он прикидывал: справлюсь я или нет?

— Граф Саймон рассказал нам, как вы вступили в схватку с разбойниками, — промолвил офицер.

Несколько мгновений он смотрел на меня испытующим взором, затем козырнул и добавил:

— Примите мои поздравления.

— Это была обыкновенная шваль, — сказал я. — Ничего геройского мы не совершили. И поздравлять тут не с чем. Моего друга убили. Полиция считает, что это месть со стороны преступников.

— Большинство предпочитают откупаться, нежели рисковать жизнью, — вставила леди Фицгерберт, слышавшая наш разговор.

— Просто здесь кто-то внушил всем, что таковы традиции, — сказал я. — Если бы король взял на себя труд заверить британцев, что традиции — давать отпор наглецам, уверен, нашлось бы немало храбрецов.

— Браво! Браво! — Леди Фицгерберт захлопала в ладоши.

— Честно говоря, я желал бы поскорее закончить с делами, — заметил я графу Воронцову.

— Мы действуем по плану, — ответил он. — В банке все готово. Вас ждут. А по пути домой я заехал за капитаном Годеном, он остановился в доме леди Фицгерберт.

— А я не удержалась от соблазна познакомиться с русским посланником, которому суждено предотвратить войну между нашими странами, — промолвила леди Фицгерберт. — Кроме того, вы перекинете еще один мостик между англиканской церковью и католиками.

«Какая несуразица! — подумал я. — При чем здесь католики и англиканская церковь?!»

— Леди Фицгерберт — католичка, — сообщил граф Воронцов.

— И каково это: в Англии быть католиком? — спросил я.

— Легче, чем двести лет назад, — улыбнулась леди и чуть погодя добавила: — Уильям Питт попытался уравнять права католиков и протестантов, а в результате потерял пост премьер-министра.

— Признаюсь, ума не приложу, как моя миссия повлияет на отношения англиканской церкви и папского престола! — сказал я. — Одно утешает: должность премьер-министра не потеряю.

— Кажется, вы знаете что-то, чего не знаем мы, — заявила мадемуазель де Понсе, глядя на новую гостью.

— Только догадки, только догадки, — ответила леди Фицгерберт и выставила вперед открытые ладони, заранее защищаясь от досужего любопытства.

Мадемуазель де Понсе надула губки. Я представил себе ее физиономию, когда я сообщу, что хочу забрать ее служанку. Пожалуй, виконтесса лопнет от зависти! И хорошо, если так. Будет хуже, если она разнесет на весь Санкт-Петербург, что Николь была ее холопкой. И я подумал, что нужно быть повнимательнее с виконтессой, ведь предстоит еще как-то ее ублажить, чтобы она держала язык за зубами.

Я спохватился, что, погрузившись в романтические грезы, не слежу за разговором.

— …но кабинет Уильяма Питта-младшего пал, — рассуждал Семен Романович. — Новый премьер-министр еще не назначен. Аддингтону потребуется время…

Новосильцев повернулся ко мне и тихо сказал:

— Новым премьер-министром станет сэр Генри Аддингтон.

— Благодарю, я знаю, — сухо ответил я.

— Ему потребуется какое-то время, чтобы еще раз все взвесить, — продолжил свою мысль граф Воронцов.

— Вы же знаете, — вздохнула леди Фицгерберт, — что Генри и Уильям всегда были единомышленниками. Аддингтон на посту премьер-министра продолжит политику Питта. Скажу вам больше: политика Аддингтона будет жестче.

— Арией из итальянской оперы Аддингтон довольствоваться не станет, — саркастическим тоном заметил лорд Томпсон.

— К слову сказать, и исполнять арию уже некому, — заметил я.

Взоры гостей обратились на меня.

— Граф Ростопчин отправлен в отставку, — пояснил мои слова Семен Романович.

— Жаль, — покачала головой леди Фицгерберт. — И главное, война не станет дожидаться назначения премьер-министра.

— Уже сформирован Балтийский флот адмирала Хайда Паркера. Военный конфликт с Россией, можно сказать, неизбежен, — подытожил лорд Томпсон.

Я обвел взглядом собравшихся за столом, пытаясь вообразить, каково это будет, если через час объявят войну и мы станем смертельными врагами.

— Но… — леди Фицгерберт сделала паузу и, повернувшись ко мне, сказала: — Вы, мой друг, способны предотвратить столкновение.

— А в каком ведомстве вы служите? — неожиданно спросил меня капитан Годен.

— В коллегии иностранных дел, — ответил я.

— Стало быть, дипломат, — с удивлением промолвил капитан. — Это и впрямь неожиданно, чтобы дипломатические работники вступали в схватку с разбойниками.

— Я не очень силен в английском, — признался я. — А когда боишься, что язык подведет, полагаешься на кулаки.

— Все войны проистекают из-за того, что дипломаты не сумели договориться, — вздохнула леди Фицгерберт.

— Полностью разделяю ваше мнение, — согласился я.

— А по-моему, войны случаются из-за того, что мужчины любят воевать, — вставила свою реплику мадемуазель де Понсе.

— Не все мужчины, — возразил я и, поймав удивленный взгляд виконтессы, продолжил: — Я не люблю воевать.

— Но вы же не воюете, — улыбнулась она.

— Сейчас нет, — подтвердил я, — но воевал. Я подал в отставку и дал себе слово никогда более не участвовать ни в каких войнах.

Взоры всех присутствующих обратились на меня.

— Вы говорите удивительные вещи, — покачал головой капитан Годен. — Но как вы поступите, если случится война?

— А я уверена, что граф разыгрывает нас, — кокетливо заявила мадемуазель де Понсе.

Сэр Бенджамин Томпсон смотрел на виконтессу с благоговением. Она же не сводила с меня пытливого взгляда.

— Отнюдь, — отозвался я. — Я служу своему государству. Но если оно затеет войну, пусть на меня не рассчитывает.

— А в какой кампании довелось вам участвовать? — спросил Новосильцев.

— В Италии и Швейцарии под командованием Суворова.

— Это была славная кампания, — промолвил граф Воронцов, будто удивлялся, отчего же расхотелось мне воевать дальше.

— Да уж, — с сарказмом буркнул я.

— А я в отставке с девяносто шестого года, — сообщил Новосильцев. — Иначе непременно участвовал бы в деле с Суворовым.

— Если вы так категорично против войны, то российский император выбрал лучшую кандидатуру для этой миссии. — Леди Фицгерберт улыбнулась мне; в отличие от прочих — искренне.

— Участие в войне вовсе не означает непосредственное участие в боевых действиях, — сказал лорд Томпсон. — Вот я, например, в последнее время занимаюсь проблемой питания. Это, знаете ли, непросто: накормить армию, действующую вдалеке от родины и к тому же постоянно меняющую дислокацию. А солдат должен быть сыт, иначе — какой же он солдат?!

— И правда, сподручнее кормить солдат в собственных казармах, — улыбнулся граф Воронцов. — А потому, дамы и господа, вынужден извиниться. Мы с графом Воленским должны отбыть в банк. — Семен Романович поднялся из-за стола и, кивнув мне, добавил: — Нам предстоит отправиться в Бишопсгейт, нас ждут в «Френсис Бэринг энд Ко».

Я попросил лакея вызвать мосье Каню и ожидал в холле, втайне надеясь на новую встречу с Николь. Но тщетно. Явился Жан с недовольной физиономией, а горничная виконтессы так и осталась где-то в комнатах для слуг. Я вышел из дома следом за графом Воронцовым, сильно расстроенный. А тут еще подлый французишка с кислой миной!

— Жан, — рассердился я, — отчего ты смотришь так, будто тебя из поганого чулана некстати выгнали?!

— Вот-вот-с, сударь, — оживился мосье Каню. — Может, я останусь…

— Я тебе останусь! — возмутился я. — Садись рядом с кучером! И прекрати рожу мне строить!

По пути граф Семен поведал анекдотическую историю. Гадалка предсказала мистеру Бэрингу, что человек по фамилии Лисон в одночасье погубит его банк. С тех пор владелец банковской конторы ввел строгое правило: не впускать людей с такой фамилией.

Мысли мои занимала Николь, и когда мы прибыли во «Френсис Бэринг энд Ко», я не слишком прилежно следил за манипуляциями банкиров. Нас провели в хранилище, где у меня на глазах опечатали четыре кованых сундука, поместили их в отдельную кладовую, дверь также опечатали, а ключ вручили мне. Утром нам предстояло забрать сундуки, погрузить их на подводы и отправиться в Дувр.

Признаться, я не понимал, к чему все эти ухищрения с пломбами, отдельной кладовой и ключом. Неужели у них нет дополнительных ключей? Или сложно изготовить новые пломбы? Однако банк пользовался хорошей репутацией, и мистер Лисон здесь пока не работал.

Я подписал бумаги, и мы отправились в обратный путь. На подъезде к Мэнсфилд-стрит настроение у французишки улучшилось. Он сидел на козлах рядом с кучером и даже насвистывал. Если б я знал, чему каналья радовался, сбросил бы его под копыта лошадей.

По возвращении я поднялся в свои апартаменты, но и двух минут не усидел в одиночестве. Я решил разыскать Николь и объясниться с нею. Кто знает, может, другого случая для разговора с девушкой не представится. Я не знал, намерена ли виконтесса взять горничную с собою в Россию, а спросить стеснялся.

Я спустился вниз и прошел на половину для слуг. Коридор едва освещался дневным светом, падавшим через небольшое оконце. Несколько плотно закрытых дверей манили и пугали одновременно. Я дрожал, как юнец, впервые крадущийся на свидание с податливой крестьянкой. Я боялся, что меня увидит хозяин дома или кто-то из гостей. И отчего-то еще больше опасался оконфузиться, столкнувшись с кем-либо из слуг.

Да-да, почему-то открыть дверь и вместо девушки увидеть мистера Блотта или другого лакея представлялось мне немыслимо стыдным. Я не знал, что скажу на вопрос: кого ищу. Не объяснять же лакею, что полюбил с первого взгляда горничную!

Я приложил ухо к первой двери — тишина. Прокрался ко второй, прислушался и уловил какой-то стук и всхлипывания. Мгновенно появился образ: девушка плачет и от безысходности колотит по спинке стула. Сердце рванулось из груди, я распахнул дверь… и замер.

Николь с задранным на спину синим подолом навалилась на столешницу и голой задницей отпихивала Жана Каню, а тот наскакивал и наскакивал, словно задался целью проломить оборону и опрокинуть стол.

Я отступил, прикрыл дверь и вздрогнул от неожиданности: передо мною стоял мистер Блотт, успевший незаметно подкрасться вплотную. Лакей принял царственную осанку и с совершенно отсутствующим выражением глаз бесцветным голосом произнес:

— Сэр, это приватные покои для слуг. Принято стучаться, прежде чем входить. И вообще вам не следует спускаться сюда. Достаточно позвонить в колокольчик.

Он стоял передо мною каменным изваянием. Наверно, здесь в порядке вещей, что слуга делает замечание господину. Я едва сдержался, чтобы не нарушить эту английскую традицию, хотя руки чесались дать в морду подлому англичашке.

Ничего не ответив, я с непроницаемым лицом обошел истукана и поднялся на второй этаж.

Там я застал виконтессу Элен де Понсе. Она стояла у открытой двери соседней с моею комнаты.

— Добрый вечер, мадемуазель. — Я слегка поклонился.

— Вы чем-то расстроены, граф? — спросила она.

— Нет-нет, все в порядке, — ответил я и спросил: — Вы готовы к путешествию?

— Да, я уже сдала свою лондонскую квартиру. Граф Саймон любезно предложил провести последнюю ночь здесь. А завтра утром мы отправимся все вместе в Дувр.

— Уверен, путешествие будет приятным, — сухо промолвил я и, простившись, отправился к своим покоям.

— Граф! — окликнула меня виконтесса.

Я остановился и обернулся, оказавшись совсем близко к собеседнице.

— Я видела, как вы смотрели на Николь сегодня утром.

Виконтесса промолвила эти слова сухим тоном, но на ее губах блуждала насмешка, и взгляд был вызывающе дерзок.

— Странно, — ответил я. — Утром вы утверждали, что не заметили меня.

Виконтесса ничуть не смутилась.

— Хотите попользовать ее? — спросила она.

Я улыбнулся — улыбка получилась горькой, — и сказал по-русски:

— Ее я хотел любить, а попользовать вас.

Я обхватил виконтессу за талию, впился губами в ее пухленький ротик, и мы едва не ввалились в ее комнату.

— Дверь… дверь… — повторяла она, пока я расправлялся с белым кисейным платьем.

Дверь я захлопнул ногою, повалил Элен на кровать, а потом долго и с наслаждением мстил ей за все причиненные мне обиды — за глупость Николь, и за подлость мосье Каню, и за несовершенство этого мира в целом.

Потом мы лежали, поглаживали друг друга и молчали. Мне ни о чем говорить не хотелось, а Элен еще во время любовной баталии несколькими восторженными вскриками исчерпала весь свой словарный запас.

Вдруг раздался тихий стук в дверь. Мадемуазель де Понсе, не стесняясь моего присутствия, крикнула:

— Да.

Беззвучно вошла Николь и остановилась, потупив взор.

— Что случилось? — спросила Элен.

— Там пришел полицейский, — ответила горничная.

— Полицейский? — удивилась мадемуазель де Понсе.

А я уже прыгнул с постели и принялся оправлять свою одежду, не обращая внимания на женщин. Добродетель-то они обе сдали, словно лондонскую квартиру.

— Полицейский сказал, что разбойников поймали, — сообщила Николь.

— Поймали?! — обрадовался я.

— Да, — подтвердила девушка и добавила: — Но еще он сказал, что вашего друга убили не они.

— Николь! Перестань чесать языком! — одернула горничную Элен.

— Простите. Я просто подумала, что его сиятельству не терпится узнать новости, — пролепетала девушка.

В гостиной я застал графа Воронцова, Николая Николаевича и мистера Салливана. Семен Романович и Новосильцев выглядели несколько смущенными, а полицейский — негодующим. Вздувшиеся багровые прожилки придавали его физиономии вид садовой грядки с раздавленной клубникой. Он с ожесточением теребил свои бакенбарды и с плохо скрытым раздражением смотрел на хозяина дома.

При моем появлении инспектор Салливан оживился, явно рассчитывая обрести в моем лице сторонника. Но последовавший далее разговор составил впечатление беседы сумасшедшего с душевнобольным.

— Добрый вечер, мистер Воленский, сэр! — воскликнул полицейский.

— Здравствуйте, инспектор, — ответил я.

— Хорошо, сэр! Мы поймали разбойников! — с воодушевлением сообщил он.

— Похвально, — сказал я. — Но что это за разбойники?

— Хорошо. Это те самые разбойники, что напали на вас в лесу, — уточнил инспектор. — Будьте спокойны, сэр, негодяев ждет виселица!

— Однако до меня дошли разговоры, что к убийству Артемия Феклистова они отношения не имеют, — сказал я.

Салливан развел руками и цокнул языком, словно раздосадованный тем, что кто-то расстроил меня пустячными разговорами. Он прошерстил пальцами бакенбарды и признал:

— Хорошо, сэр. Оно действительно так. Вашего друга кто-то еще укокошил. Но разбойников-то мы поймали!

— Мистер Салливан, — строгим голосом произнес граф Воронцов. — Что нам с пойманных разбойников, если убийца гуляет на свободе?!

— Хорошо, сэр! Это вы верно подметили! — согласился инспектор. — Убийца гуляет на свободе! Но разбойников-то мы поймали!

— Помилуйте, мистер Салливан! — подключился к разговору Николай Николаевич. — С таким же успехом вы могли поймать первого встречного! Возможно, он тоже заслуживает виселицы! Но преступление остается нераскрытым, пока убийца не пойман!

Инспектор Салливан побагровел, явно посчитав упрек Новосильцева незаслуженным.

— Хорошо-о, сударь! — протянул он. — Тут позвольте с вами не согласиться! Мы изловили не первого встречного, как вам угодно было выразиться! А мы поймали именно тех разбойников, на которых указал мистер Воленский!

— Послушайте! — вскипел я. — А если бы я сказал вам, что пропало столовое серебро и вы нашли его, вы и тогда посчитали бы, что дело об убийстве можно закрыть?!

— Хорошо-о-о, сэр! — повысил голос инспектор и посмотрел на нас так, словно уличил в сокрытии главной улики. — А что, у вас серебро украли?

Так мы препирались битый час и ни до чего не договорились. Инспектор Салливан ушел, уверенный, что исполнил свой долг, а в благодарность получил оскорбление. А мы так и не поняли, продолжит ли Скотланд-Ярд расследование убийства Феклистова или закроет дело.

— Ума не приложу, как я завтра уеду? — вздохнул я. — Неужто если бы несчастье случилось со мной, Артемий и пальцем не шевельнул бы, чтобы найти и покарать убийцу?

— Друг мой! — воскликнул Семен Романович. — Вы рассуждаете так, словно вынуждены бросить покойного друга стервятникам в пустыне. А как же я и Николай Николаевич? Мы не останемся равнодушными к соотечественникам!

— Не знаю, удастся ли нам докопаться до истины, — поддержал его Новосильцев, — но в одном будьте уверены: мы сделаем все возможное, чтобы раскрыть преступление.

— Простите, господа, — ответил я, — нисколько не сомневаюсь в этом. Но… Семен Романович, вы же более не являетесь…

— Но это не служебный, а человеческий долг, — перебил меня граф Воронцов. — В любое другое время вы должны были б остаться. Но сейчас на чаше весов судьба мира и тысячи жизней.

— Что ж, вы правы, — вынужденно согласился я. — Завтра утром я отправляюсь в обратный путь.

Жан Каню с Николь и котом Нуаром укатили вперед. Осела пыль, поднятая хэкни-коач, и мы двинулись следом. А от Дартфорда мы взяли на север, в Грейт-Ярмут.

Я сделался мрачен. Перед мысленным взором стояла самодовольная физиономия моего камердинера. Я испытывал потрясение из-за смерти Артемия, из-за того, что покинул Лондон, не дождавшись мало-мальски вразумительных результатов расследования, я не был уверен в безопасности миссии, а подлый французишка наслаждался интрижкой да еще имел наглость отпускать глупые шуточки.

— Шустрый он малый, этот твой Жан Каню, — промолвила виконтесса, словно прочитав мои мысли.

— Каналья, — буркнул я.

— Однако же ты его держишь, — улыбнулась она.

— Жан слыл знатоком античной литературы, и родители наняли его моим гувернером, — нехотя признался я.

— Вот как, — протянула Элен.

По ее лицу пробежала тень. Ни к чему было упоминать родителей в разговоре с девушкой, отцу и матери которой отсекли головы.

— Ну и как успехи с античной литературой? — нарочито бодро спросила она.

— Жан и впрямь оказался талантливым учителем, — ответил я. — Весь курс он преподал мне за несколько минут.

— За несколько минут?! — рассмеялась виконтесса.

— Да, — подтвердил я. — До сих пор помню слово в слово его лекцию.

— Сгораю от любопытства! — воскликнула виконтесса, а глаза ее — и впрямь жадным огнем загорелись.

Я вытянул губы трубочкой и пошевелил ими так, словно хотел достать ими до уха, а затем с грассирующим «р» заговорил:

— Сударь, барин, запомните-с главное: в мире нет новых идей. Любую-с умную мысль вы найдете-с у древних. А если нет, значит, мысль ваша глупая.

Элен де Понсе залилась безудержным смехом — так ей понравилось, как я изображаю мосье Каню. Я поднял указательный палец, и она застыла со слезинками на глазах, ожидая продолжения.

— А какой-с из этого вывод, сударь? — Я вновь пошевелил губами, изобразив трубочку. — А вывод, сударь, самый что ни на есть практический. Вы можете-с предварить любую-с филиппику, хоть сколько-нибудь имеющую смысл, простыми словами-с: «как сказал Платон», или «как говаривал Сократ», или «как доказал Архимед», и тогда прослывете-с просвещенным человеком-с, знатоком-с античной литературы и философии.

— Но что, если Сократ ничего подобного не говорил?! — со смехом спросила Элен.

— Нет?! — воскликнул я с деланым изумлением, с нарочитой сосредоточенностью пожевал губы и, жестом руки изобразив озарение, вскрикнул: — Ну конечно же! Как я мог забыть?! Это же Пиррон!

— Пиррон?! — удивилась виконтесса. — Не слышала о таком…

— Как?! Вы не знаете-с Пиррона?! — вскинул я брови и, понизив голос, сказал: — Никому не говорите об этом-с!

Элен смеялась заразительно, и даже скакавший рядом вечно суровый капитан Годен не остался равнодушен.

— Признаюсь, мистер Воленский, я был не прав, — промолвил он. — Дорога в Ярмут оказалась намного короче.

— Это почему? — спросил я.

— Потому что веселее, — ответил он, расплывшись в улыбке.

Разговор с Элен отогнал мрачные мысли, и хорошее настроение не покидало меня до самого Ярмута, куда добрались мы без происшествий.

— Остановимся в гостинице, — предложил я. — Бог весть сколько придется ждать «Brunhild».

Мадемуазель де Понсе взглянула на меня с благодарностью.

— Я знаю неплохое место, — заявил сэр Оливер. — Таверна «Wrestler’s Inn». Там же наймем мальчишку, чтобы оповестил, когда прибудет ваш корабль.

В городе царило необычное оживление. Сразу же бросалось в глаза большое скопление морских офицеров.

— Должно быть, здесь стоит много военных кораблей, — заметил я.

— Эскадра сэра Хайда Паркера, — пояснил капитан Годен.

— Того самого адмирала, которому предстоит возглавить поход на Россию? — уточнил я.

— Именно, мистер Воленский, именно.

— Вот так-так…

Я вспомнил салонную болтовню в доме графа Воронцова. Тогда я силился представить, как гости превратятся в смертельных врагов, случись объявить войну во время чаепития. Но теперь я вглядывался в морских офицеров, попадавшихся навстречу, и это были отнюдь не светские щеголи, а настоящие враги. Вот они торопятся — у каждого свои хлопоты, связанные с предстоящим отплытием. А на лицах уже виден отпечаток грядущей войны. Они готовы топить корабли и убивать людей. Наши корабли и наших людей!

— Андрэ! — окликнула меня Элен. — Ты как-то странно смотришь на людей.

— Как? — Я улыбнулся, но улыбка получилась невеселой.

— Ну-у, — замялась виконтесса, — ты словно готовишься пойти на них врукопашную.

— Так и есть, если они покусятся на мои сундуки. — Я выдал улыбку на этот раз более удачную.

— Не волнуйтесь! — раздался голос капитана Годена. — Сундуки мы им не отдадим!

Вскоре мы подъехали к трехэтажному особняку из красного кирпича с вывеской над входом «Wrestler’s Inn». У подъезда стояли изящная карета и крытая повозка, последнюю двое служащих загружали чемоданами.

«Надеюсь, каналья, ты уже плывешь сюда», — подумал я о своем камердинере и пошел сам договариваться с трактирщиком. Предстояло изъясняться на английском, а в этом языке я не был силен.

В холле я застал бурную сцену. Джентльмен в годах спорил со своею непомерных размеров внучкой. Я подошел к конторке.

— Вы приехали на бал? — вполголоса спросил служащий и, кивнув на джентльмена с дочкой-толстушкой, добавил: — Но бал, боюсь, отменяется.

Я повернулся к парочке и прислушался. Насколько я уловил, джентльмен уговаривал барышню отправиться в Саффолк, а она требовала разгрузить чемоданы! Кроме того, она проклинала некоего Нельсона, сорвавшего ее планы. У девушки был отвратительный капризный голос.

— Тише, тише! — просил ее джентльмен.

Он стыдливо оглянулся по сторонам, и я отвернулся к трактирщику.

— У вас найдется комната для благородной дамы? — спросил я.

— На первом этаже, небольшая, но с прекрасным видом, — ответил он. — А вы?

Отворилась дверь, вошли Элен де Понсе и капитан Годен.

— А мы с сэром Оливером скоротаем время в общем зале. Надеюсь, ждать придется недолго. За нами придет корабль.

— Уже смеркается, — заметил трактирщик. — Вам тоже стоит снять комнаты.

— Я поднимусь на борт, как только прибудет корабль, — отказался я.

— Давайте перенесем сюда вещи, — предложил капитан Годен. — И отпустим возниц.

— Только если поклажа не займет много места, — заволновался трактирщик.

— Мы заплатим, — успокоил я его и кивнул капитану Годену.

Он вышел на улицу распорядиться насчет разгрузки.

— Я так и знала! Дорога совершенно разбила меня, — жалобным голосом протянула Элен.

— Бекки, — позвал трактирщик.

Появилась девчушка в белом передничке.

— Бекки проводит вас в комнату.

— Идемте за мной, господа, — улыбнулась она и отправилась вверх по лестнице.

Я взял под руку Элен и повел ее следом. Мы оказались в небольшой комнате, украшенной гобеленами. Узкая кровать упиралась изголовьем в подоконник, а изножьем в стену.

— Милочка, — попросила виконтесса девчушку, — принесите мне горячего чаю.

— Сейчас-сейчас, — ответила горничная.

Она зажгла свечи. Стало светло, на гобеленах обнаружились сцены из рыбацкой жизни.

Я незаметно шлепнул девчушку по попе, просто так, из-за хорошего настроения. Мы благополучно добрались до Грейт-Ярмута, и прежние подозрения показались мне глупыми. Теперь я думал, что напрасно потратил время, нужно было ехать в Дувр.

Хлопнула дверь, горничная отправилась за чаем. Я выглянул в окно и, вспомнив заверения трактирщика, хмыкнул:

— Вид хорош лишь тем, что можно отсюда сторожить сундуки.

Внизу носильщики разгружали крытую повозку. Должно быть, капризная толстушка уговорила деда, он позволил ей остаться, и нанятые грузчики перетаскивали чемоданы в гостиницу, мешая гвардейцам капитана Годена — те переносили кованые сундуки.

— Ты не мог бы полить мне? — попросила Элен.

Я наклонил фарфоровый кувшин, она ополоснула лицо над медной чашей, вытерлась полотенцем и прилегла.

— Что теперь? — спросила виконтесса.

— Я поднимусь на корабль, как только он прибудет в порт. Ты, если хочешь, оставайся здесь, мы пришлем за тобою перед самым отплытием, — сказал я.

— И мы поплывем в Россию, — задумчивым голосом промолвила Элен.

— Да, через Кенингсберг, а там меня ждет секретное предписание, и мы будем следовать указу государя императора.

— Мы поплывем не в Петербург?! — воскликнула Элен.

Виконтесса приподнялась на локте, в глазах смешались ужас и восторг. Она боялась неопределенности, ожидавшей ее в России. Мои слова вселили в нее новую надежду. Элен хотела верить, что мы поплывем в такое место, в котором судьба ее сложится самым счастливым образом, а главное, она получит доказательства счастья, как только услышит название этого места.

— Мы поплывем не в Петербург?! — повторила она.

— Мы узнаем это, когда вскроем секретное предписание, — ответил я. — В Кронштадте навигация еще не открыта. Так что до Петербурга придется добираться по суше.

Отворилась дверь, вошла горничная и принялась расставлять чайный прибор. Проказница держалась так, чтобы я незаметно для виконтессы мог дать волю нескромным рукам. Но я не соблазнился. Перед уходом девчушка взглянула на меня с недоумением. Я выдал застенчивую улыбку и закрыл за нею дверь.

— Андрэ, а ты не хотел бы уехать куда-нибудь вместе со мною? — спросила виконтесса.

— Э-э… — лишь успел выдать я.

— Андрэ, иди ко мне. Иди ко мне, — позвала Элен.

Я наклонился навстречу ее протянутым рукам, и вдруг с улицы донесся грохот и ругань. Я выпрямился и посмотрел в окно.

Перед входом в пыли друг против друга сидели гвардеец и служащий гостиницы. Они только что столкнулись и плюхнулись на землю, обронив свои ноши. Гвардеец тащил зеленый саквояж капитана Годена, а служащий — круглый сундучок капризной толстушки. И саквояж, и сундучок от удара раскрылись, содержимое вывалилось, туалетные принадлежности и всевозможные безделушки усеяли пятачок земли между незадачливыми носильщиками.

Я вспомнил, какого рода коллекцию хранил сэр Оливер, и содрогнулся, рассматривая предметы, рассыпавшиеся из зеленого саквояжа.

— Что там? — с досадой спросила виконтесса.

— Солдат столкнулся с носильщиком, оба свалились на землю, а содержимое чемоданов вывалилось, — рассказал я.

— Интересно, как они теперь разберутся в чужих вещах? — хмыкнула Элен.

Я увидел, как носильщик поднял с земли небольшую полоску материи с кисточкой. В лучах заходящего солнца серебро сверкало зловеще.

— Heus-Deus! — выкрикнул я, выбежал из комнаты и рванул вниз по лестнице.

Носильщик с сундучком уже поднимался навстречу.

— Мистер! — крикнул я. — Вы положили в сундук чужую вещь!

— Какую чужую вещь? — насторожился он.

— Я видел, как вы столкнулись с гвардейцем и растеряли вещи, — объяснил я. — А когда собирали их, по ошибке положили в сундук чужую вещь. Откройте сундук, я покажу.

— Никак невозможно.

Носильщик попытался обойти меня, но я перегородил ему путь. Он испуганно взглянул на кого-то за моей спиной. Раздался капризный голос:

— Что вы там стоите?! Несите сюда мои вещи!

Я повернулся и увидел толстушку, стоявшую в открытых дверях номера. На меня смотрела сытая ряха. Ее обладательница, очевидно, задалась целью хоть как-то облегчить жизнь веснушкам — тем не хватало места на физиономии.

— Простите, мисс, — обратился я к ней. — Я граф Воленский.

— Что вам угодно, мистер Воленский? — спросила девица, протянув мне руку.

Я приложился губами к пухленькому запястью.

— Случилась глупая история, — промолвил я. — В ваш сундучок попала чужая вещица.

— Вы копались в моем сундучке? — Зеленые глаза барышни округлились от возмущения.

— Миссис Паркер, это недоразумение! — вмешался носильщик.

Он бросил на меня ненавидящий взгляд. Послышались шаги, кто-то еще поднимался по лестнице, возможно, капитан Годен. Нельзя было терять ни минуты.

— Идите сюда! — приказал я.

Не церемонясь, я отстранил толстушку и прошел в ее номер. Носильщика я притянул за собою.

— Поставьте сундук! — приказал я слуге.

Он поставил ношу на комод. И я, не дав никому опомниться, открыл сундук.

— Это же не ваше, — я указал на серебряную полоску с кисточкой.

— Нет, — подтвердила девушка и накинулась на слугу: — Как эта вещь попала в мой сундучок?

— Вы позволите? — спросил я и, не дождавшись ответа, сжал в кулаке полоску материи и поклонился. — Честь имею.

Я выглянул в холл — там никого не было. Я выскользнул из номера, оставив незнакомую толстуху разбираться с прислугой, а сам быстро прошел в комнату Элен де Понсе. Шагнув внутрь, я перевел дух, разжал кулак.

На открытой ладони лежала нашивка от мундира лейтенанта Феклистова.

— Что случилось? — спросила виконтесса. — Куда ты умчался очертя голову?!

— Элен, мне нужно немедленно бежать в полицию, — процедил я, переводя дыхание.

— В полицию? — изумилась мадемуазель де Понсе.

— Элен, я все понял. Артемия Феклистова убил капитан Годен.

— О чем ты говоришь? — Виконтесса решительно ничего не понимала.

— Теперь все ясно. Вот почему он не возражал, когда я предложил ехать в Ярмут! Я хотел избежать ловушки, а ловушка с самого начала сопровождала нас!

— Андрэ, что ты говоришь? Ты несешь какую-то чушь! Если бы сэр Оливер участвовал в заговоре, мы бы не доехали до Ярмута!

— Действительно, это странно, — задумался я.

— Но почему… почему ты решил, что Годен виноват в смерти твоего друга?

— Помнишь, что рассказывал гвардеец о коллекции капитана Годена?

— Собирается из вещиц убитых…

— Да!

Я показал ей полоску серебристой материи.

— Это нарукавная нашивка от мундира лейтенанта Феклистова.

Мадемуазель де Понсе протянула руку, но в последнюю секунду отдернула ее.

— Ты уверен? — спросила она, глядя на меня с испугом.

Я кивнул. Элен посмотрела по сторонам, словно искала ответ на мучившие ее вопросы.

— Это какая-то несуразица, — проговорила она. — Зачем капитану Годену убивать твоего друга?

— Чтобы ограбить нас, — ответил я.

Голос мой прозвучал неуверенно. Элен подняла на меня глаза, покачала задумчиво головой и спросила:

— Тогда почему он не ограбил нас?! — и немного помолчав, сказала: — Глупость! Простое совпадение. Эта нашивка принадлежала еще кому-то. Не забывай, что сэр Оливер Годен — боевой офицер.

Я подошел к окну и уставился на улицу, опершись о подоконник. Солнце село, на улице горели фонари. Но я ничего не видел перед собою. Я воображал, какими будут похороны Артемия. Перед мысленным взором стоял гроб, а в гробу лежал лейтенант Артемий Савельевич Феклистов в мундире, у которого не хватало нашивки.

Вдруг я увидел в отражении, как белый продолговатый предмет взметнулся вверх у меня за спиной. Я быстро обернулся, но тяжелый удар обрушился на мою голову, и я потонул в кромешной темноте.

Очнувшись, я увидел скорбные лица на гобеленах. Потомственные рыбаки смотрели так, словно сельдь была их проклятием, а не средством к существованию.

Я лежал на узкой кровати, так близко приставленной к окну, что рисковал разбить голову о подоконник, если б неосторожно вскочил. Однако подниматься я не спешил, хотел обдумать случившееся.

Скосив глаза вбок, я увидел синее платье и нежные кисти, лежащие на коленях. Уж не Бекки ли, подумал я?

В голове проносились смутные образы, обрывки каких-то разговоров, — в единую картину они не складывались, но оставляли чувство длительного беспомощного состояния. И я решил, что нет смысла таиться. Не для того же уложили меня в постель и оставили под присмотром сиделки, чтобы еще раз ударить по голове, как только приду в себя.

Я приподнял голову, но лицо девушки осталось скрыто за медным кувшином, стоявшим на столике подле кровати.

— А где фарфоровый кувшин? — еле слышно спросил я.

— Мосье граф, вам лучше? — обрадовалась сиделка.

Ее голос будил неясные воспоминания. Она наклонилась надо мною, белокурый локон коснулся моей щеки.

— Николь, — прошептал я.

— Мосье граф, вам лучше? — еще раз спросила она. — Я пошлю за врачом. Доктор Руиз велел позвать его, как только вы придете в себя!

— Обожди! Обожди! — Я схватил ее за руку, приподнялся и все-таки ударился о подоконник.

— Дева Мария! — вскрикнула Николь. — Лежите, прошу вас, лежите.

Стукнулся я несильно, но подоконник пробудил мои чувства: оказалось, и без него меня мучила тупая головная боль. Но ладошку Николь я не выпустил. Впрочем, теперь она и сама не пыталась высвободиться, решив, что нельзя оставлять меня без присмотра даже ради того, чтобы вызвать доктора.

— Так где же фарфоровый кувшин? — повторил я, оглядев помещение.

— Вы разбили его, — ответила девушка.

— Разбил, — хмыкнул я, припомнив, как отражение кувшина взметнулось вверх над моей головой. — Ну, можно и так сказать…

— Вам уже лучше. Я вижу, вам значительно лучше, — улыбнулась девушка.

— Это я понял. — Губы слушались плохо, но я выдал кривую ухмылку. — Но что здесь произошло? Где мадемуазель де Понсе? А капитан Годен? Где он? Где сэр Оливер Годен?

— Я не знаю, — пожала плечами Николь. — Где капитан Годен, не знаю. А госпожа виконтесса села на корабль и уплыла в Санкт-Петербург. Вам было плохо, и вас оставили здесь. И нас оставили присматривать за вами.

— Вас? — спросил я.

— Меня и Жана, — кивнула Николь.

— Мосье Каню! — обрадовался я. — Но где он? Где? Позови его немедленно!

Я обрадовался потому, что решил, будто от камердинера добьюсь большего толка.

— Где он? Позови его! — потребовал я.

— Мосье граф, Жан ушел в город. Думаю, он вернется с минуты на минуту.

— Ну, хорошо, подождем.

Я прикрыл глаза, полагая, что самое лучшее — это дождаться возвращения камердинера. В голове кружились мысли и предположения — одно несуразнее другого. И не было сил у меня ни связывать их в ясную картину, ни гнать прочь. Я хотел поскорее увидеть Жана или хотя бы вздремнуть до его возвращения. Так прошло с четверть часа.

— Где же Жан? — не выдержал я.

— Должен прийти, — повторила Николь. — Давайте я налью вам стакан воды.

— Изволь, — согласился я.

Я опустошил стакан и почувствовал себя намного лучше.

— Вода утоляет жажду, но не любопытство, — констатировал я. — Не знаю, сколько еще ждать каналью! Расскажи-ка ты мне все, что знаешь.

— Что же тут знать-то, мосье? — встряхнула локонами Николь. — Мы прибыли сюда на прусском судне. Правда, в порт корабль не впустили, он встал на якоре, и мы с Жаном отправились на берег на шлюпке.

— И что? Что было здесь? — поторопил я Николь.

— Ничего. — Девушка пожала плечами. — Вам было плохо. Вы ударились головой…

— Что значит — ударился головой?! — не выдержал я. — Как это — ударился? Как это случилось? Кто-нибудь говорил?

— Что же тут говорить-то? — Щеки Николь залились краской.

— Как это произошло? — повторил я.

— Право, мосье, — смутилась девушка. — Мне, право, неловко. Что же говорить-то об этом? Ударились и ударились. С кем не бывает.

Я взял ее за руку и потянул к себе. Девушка посмотрела на меня красивыми карими глазами и в смятении отвела взгляд в сторону.

— Николь, как я ударился? Расскажи, как это произошло? Кто ударил меня?

— Что вы, мосье?! — вспыхнула девушка. — Никто не причинял вам вреда. Вы ударились сами. Вы выпили много виски. На радостях, наверно, что добрались благополучно. Споткнулись и ударились. И ударились уж больно серьезно. Врач сказал, что в таком состоянии морская качка отразится на вашем здоровье самым плачевным образом.

— Что за бред?! — вскрикнул я.

Девушка сложила ладони на коленях и умолкла, потупив взор.

— Продолжай, продолжай! — потребовал я.

— Сами же обвиняете меня, что я лгу, — надула губки Николь. — Не о чем тут говорить. С кем не бывает.

Я схватил ее за руку, хотел сказать ей, что ее обманули, что кто-то оглушил меня ударом по голове, а потом выдал за пьяного, наверно, и виски в рот влили. Но в следующее мгновение я оттолкнул ее руку. Кто она такая, чтобы я оправдывался перед нею? Глупая, развратная девчонка!

— И что сказала мадемуазель де Понсе? — спросил я тоном, которому не стоило возражать.

— Прусскому судну запретили долго стоять здесь. Мадемуазель вынуждена была подняться на борт и отправиться в Россию без вас, — сухим голосом ответила Николь.

— А сундуки? Мои сундуки?! — воскликнул я.

— Не знаю. В харчевне их не оставили. Может, с собою забрали. Может, оставили в банке, — сказала Николь и, чуть помолчав, протянула мне лист. — Вот. Мадемуазель де Понсе просила вам передать.

— Что же ты резину-то тянешь?! — Я выхватил бумагу из рук Николь.

Я развернул письмо и прочитал: «Милый Андрэ! Вынуждена препоручить тебя заботам доктора Руиза и твоего камердинера. В качестве утешительного приза оставляю Николь. Деньги положены на твое имя в банке „Barnetts Hoares Hanbury and Lloyd“».

— Доктор Руиз сказал, что вам нельзя читать, — убийственным тоном произнесла Николь.

— Жить вообще вредно, — ответил я. — Особенно в Англии.

Я прикрыл глаза, откинулся на подушку и протянул письмо Николь. Она забрала бумагу.

— Ты читала это? — спросил я.

— Нет, — ответила девушка.

Я вспомнил, как увидел в окно нашивку лейтенанта Феклистова и с какою поспешностью поделился с Элен догадкой насчет капитана Годена. И теперь я сгорал от стыда. Конечно, я и подумать не мог, что виконтесса может быть причастна к убийству. Но зачем я вообще доверился ей?! Про себя величал ее «напыщенной гусыней» и вдруг поддался глупому, ребяческому порыву!

А теперь она сбежала вместе с капитаном Годеном, прихватив казну Российской империи. А надо мною еще и поиздеваться решила! «В качестве утешительного приза оставляю Николь»!

С ужасом я подумал о том, что на родине меня ждут позор и ссылка. Хорошо, если в солдаты, а то и на каторгу!

— Все-таки я позову доктора, — раздался голос Николь.

— Доктора, — повторил я и по-русски добавил: — Тут впору застрелиться к чертовой матери!

Девушка вздохнула. Я взял ее за руку. Пальчики ее оказались нежными, казалось, вот-вот растают. Я погладил ее руку с сожалением. Господи, ведь все могло сложиться совсем иначе.

Я заметил на столе сверток — судя по очертаниям, коробка в бархатной упаковке, перевязанная синей ленточкой.

— Что это? — спросил я.

— Ах, это! — воскликнула Николь. — Простите, я и забыла. Граф Саймон попросил госпожу передать вам этот небольшой сувенир.

— Граф Воронцов?! Но почему он не передал сам? — Я стал распаковывать сверток.

— Хотел сделать сюрприз, — сказала Николь.

Коробка оказалась заполнена стружками. Я запустил в нее руки и выудил наружу кофейную пару — «Веджвуд».

— Господи! — Я едва не взвыл от стыда и повалился в постель с новым приступом головной боли.

Это была та самая чашечка, которую я по рассеянности спрятал в кармане, имея в виду вернуть ее на стол. Пораженный убийством лейтенанта Феклистова, я забыл о чашечке.

Я представил себе физиономию мистера Блотта, когда он чистил мою одежду и обнаружил в кармане дорогой фарфор. А граф Воронцов?! Неужели теперь он думает, что я пытался украсть ее?!

Николь с тревогой наблюдала за мною. Я решил в ближайшее время написать письмо графу Воронцову с извинениями за случившийся конфуз. А пока разобраться, на каком свете я вообще нахожусь.

— Николь, а ты видела, как виконтесса поднялась на борт? — спросил я.

— Нет, она оставила меня здесь, — ответила горничная. — Но куда еще было ей деться?

Я призадумался. Многое в случившемся оставалось неясным. Если мадемуазель де Понсе с капитаном Годеном похитили сундуки с деньгами, они не могли воспользоваться кораблем «Брунхильда». А капитан судна? Он же не мог уйти, не справившись о моей судьбе? Тем более после того, как узнал о смерти Феклистова, о чем должен был сообщить мосье Каню.

Но в таком случае «Брунхильда» где-то дожидается меня. Нужно только выяснить — где? Вероятно, английские власти потребовали удаления его из Ярмутского порта, как-никак здесь стоит военная эскадра. Наверняка по этой же причине никто из команды «Брунхильды» не получил разрешения спуститься на берег и капитан судна барон фон Нахтигаль не смог никого оставить при мне.

Heus-Deus! Где же мосье Каню?! Поскорее бы он возвращался! Наверняка он знает гораздо больше, чем эта глупая Николь. Скорее всего, виконтесса и сэр Оливер Годен скрылись, а «Брунхильда» вынуждена была вернуться в порт Дувра.

Боже, ну когда же придет этот мосье Каню?

— Вот что, Николь, — решился я. — Нечего сидеть сложа руки. Я пойду в банк, выясню, что мадемуазель де Понсе оставила мне помимо «утешительного приза». А ты будь здесь. Появится Жан — чтоб ни на шаг не отлучался! Ждите моего возвращения!

— Мосье граф, но вы еще так слабы… — пролепетала девушка.

— Бездействие отнимет последние силы, — отрезал я. — Подай мне одеться!

Николь озадаченно посмотрела по сторонам, развела руками и сказала:

— Мосье Каню забрал вашу одежду…

— Зачем? — рассердился я.

— Должно быть, почистить, — неуверенно произнесла девушка.

Я приподнялся на локте и увидел в углу саквояж Жана.

— Открывай, надену его кафтан, — с отвращением промолвил я.

Николь оказалась права, я чувствовал отвратительную слабость, но нервное возбуждение придавало мне силы. Я спустился вниз, нанял хэкни-коач и велел ехать в «Barnetts Hoares Hanbury and Lloyd».

В банковской конторе меня провели в отдельный кабинет к сухопарому джентльмену с крючковатым носом.

— Мистер?.. — Он прервался на вопросительной ноте и застыл, вперив в меня пронзительный взгляд.

— Воленский. Мистер Воленский, — кивнул я. — В банке на мое имя оставлен ценный груз.

— Хорошо, очень хорошо, — ответил крючковатый нос. — Мистер Воленский, могу ли я взглянуть на ваши документы?

— Мои документы?! Паспорт?! — спохватился я. — Да-да, конечно.

Я похлопал себя по карманам, но они оказались пусты. Крючковатый нос наблюдал за мною с подчеркнутой учтивостью.

— Я не подумал о паспорте, — признался я. — Оставил его в гостинице.

— Сожалею, мистер… Воленский, — промолвил клерк.

Его пристальный взгляд и нарочитая заминка не понравились мне.

— Сожалею, мистер Воленский. Вам следует вернуться за паспортом.

— Что ж, ничего страшного, — ответил я. — Поездка не займет много времени.

— Идемте, я провожу вас, — с любезной улыбкой предложил крючковатый нос.

Мы покинули кабинет. Я заметил, что банкир прихватил какую-то бумагу. Мы двигались мимо конторок, и при нашем появлении клерки с преувеличенным усердием скрипели перьями. У выхода крючковатый нос сказал:

— Мистер… Воленский, я должен предупредить вас, что оставленные на ваше имя вещи сегодня утром забрали…

— Как забрали? — воскликнул я. — Кто?

— Мистер Воленский, — ответил крючковатый нос.

— Но мистер Воленский — это я!

— Его документы не вызывали сомнений.

— Я граф Воленский, — растерянно повторил я.

— Если так, — невозмутимым тоном ответил банкир, — вам стоит обратиться в полицию. Если же вы вернетесь в банк, мы будем вынуждены обратиться в полицию сами. Вот посмотрите, это расписка о получении. Ее оставил нам мистер Воленский.

Крючковатый нос развернул прихваченную из кабинета бумагу. Это была расписка о получении, написанная моею рукой. Я застыл в изумлении, а банкир подал знак, и служащий у входа отворил дверь.

— Постойте! — воскликнул я. — А как выглядел этот человек? Который назвался моим именем?

— Вашего роста, лет на десять старше вас, с пышными усами, — перечислил крючковатый нос запомнившиеся ему приметы. — И еще! С ним был черный кот…

— Черный кот? — удивился я.

— Совершенно верно. Мистер Воленский держал на руках черного кота.

Отвратительная догадка осенила меня.

— А как он говорил? — спросил я. — У него не было такого, даже для француза чересчур грассирующего «р»?

— Уверен, вы хорошо знаете этого человека, — кивнул банкир.

Несмотря на слабость, на обратном пути я едва сдерживался: хотелось вырвать кнут у возницы и самому править лошадьми, чтобы мчались быстрее. Рассчитавшись с кучером у харчевни, я поймал себя на мысли, что должен быть экономнее: похоже, карманные деньги — это все, что у меня осталось.

Я вошел в зал и застыл, опершись рукою о стол. Дыхание перехватило. Увидев меня, трактирщик подал знак прислуге. Ко мне подбежала Бекки.

— Сударь, обопритесь на меня, — предложила она. — Я помогу вам подняться наверх.

— Сколько я вам должен? — спросил я трактирщика, проходя мимо конторки.

— Ваши друзья внесли плату за несколько дней, — порадовал тот. — У вас в запасе еще одна ночь.

— Хорошо, — выдохнул я и, опираясь на Бекки, двинулся наверх.

Николь дремала, сидя на стуле и положив голову под скрещенные руки.

— Вот так сюрприз! — выдохнул я.

Она подпрыгнула, помогла уложить меня в постель и выпроводила Бекки.

— Вот так сюрприз, — повторил я. — Не думал, что застану тебя здесь.

— Не думали? — удивилась девушка.

— Я был уверен, что каналья Жан выжидал момент, когда я отлучусь, — сказал я.

— О чем вы, не возьму в толк!

— О том, что мы не дождемся мосье Каню. Проклятый французишка забрал мои вещи из банка и скрылся! Я думал, что он и тебя прихватил с собою!

— Между прочим, я тоже француженка, — заявила Николь.

— Между «тоже француженкой» и «проклятым французишкой» имеется существенная разница, — скрипнул я зубами.

— Вы хотите сказать, что Жан обворовал вас и сбежал?! — Николь вытаращила глаза.

— Наконец-то догадалась! — буркнул я.

— Это неправда! Не может такого быть! — выкрикнула горничная. — Вы несправедливы к мосье Каню. Он столько лет служит вам верой и правдой…

— Да-да-да, — выдал я с сарказмом. — Вижу, он запудрил тебе мозги. Каналья исчез с моим паспортом и деньгами! И кота прихватил.

— И кота, — эхом откликнулась Николь и всхлипнула. — Не может быть. А я?..

«А ты — утешительный приз», — подумал я, а вслух сказал:

— Хорошо, что гостиница оплачена…

Погруженная в свои мысли, Николь вскочила и с нервическими нотками в голосе объявила:

— Я пойду за доктором Руизом. Он непременно должен вас осмотреть.

Не дав мне и слова вымолвить, она выскользнула за дверь. Я был уверен, что на этот раз вызов доктора послужил лишь предлогом, чтобы покинуть меня. В действительности Николь отправилась на розыски мосье Каню. Мелькнула мысль послать за нею соглядатая, ту же Бекки нанять, но я махнул рукой, будучи уверен, что девушка тешит себя иллюзией. Не найдет она Жана, тот бросил и ее, и меня. Подлый французишка решил, что ему выпал шанс разбогатеть и начать новую жизнь.

Что делать? — этот вопрос терзал меня больше всего. Я терял драгоценное время, а если капитан Годен и мадемуазель де Понсе все еще где-то поблизости? Покинуть Грейт-Ярмут на «Брунхильде» они не могли. А уйти на другом корабле? Но если таковой и поджидал их, то только не здесь. Ведь решение ехать в Ярмут стало для них неожиданностью.

Однако и оставаться в Англии, совершив такое преступление, они не могли. Подумать только, они похитили казну Российской империи. Нет, я нутром чувствовал, что они уже покинули Альбион.

Но почему, почему же они с такой легкостью согласились изменить маршрут?! Что за дьявольски хитрый замысел у них был, почему для них не имело значения, куда двигаться — в Дувр или в Ярмут? Почему они ждали до самого Ярмута? А потом, обезвредив меня, зачем дождались мосье Каню с Николь? Почему не сбежали сразу?

Впрочем, последний вопрос не представлял никакой загадки. Скорее всего, капитан Годен и мадемуазель де Понсе попросту не успели скрыться до прибытия моего камердинера и горничной виконтессы. Хотя с другой стороны, кто должен был оповестить мосье Каню и Николь, что мы остановились в «Wrestler’s Inn»!

Мерзавцы! Они тщательно подготовили злодейский план. С одним из посланников разделались, не мешкая, едва мы прибыли в Лондон. Холодный пот прошиб меня, когда я сообразил, что первой жертвой Артемий стал по случайности. Убийцы следили за нами, скорее всего, с той минуты, как судно зашло в порт Дувра. Участь Феклистова оказалась предрешена в тот момент, как он отделился. Если бы он не встретил знакомого, преступники могли сделать другой выбор и не он, а я бы с проломленным черепом лежал на полу в каком-нибудь кабаке.

И кто же был этот человек, знакомец Феклистова? Артемий просиял, увидев того в толпе. А теперь мне сдается, что этот таинственный друг действовал заодно с капитаном Годеном и мадемуазель де Понсе.

Помнится, Феклистов высказывал опасения в отношении графа Воронцова. Эх, Артемий, Артемий, не того человека заподозрил ты в коварных планах. Я был уверен, что граф Воронцов никоим образом не причастен к злодейству, хотя и поспособствовал мадемуазель де Понсе. Но он был в неведении — в этом я не сомневался.

Меня осенила мысль: настоящим злодеем был неизвестный знакомец Артемия Феклистова!

Я даже вскочил и сделал три шага по комнате — больше не позволяли ее размеры, а к тому же и эти шаги отняли у меня все силы. Я плюхнулся на кровать и закрыл глаза.

Ну конечно! Версия о вероломстве неизвестного знакомца Артемия Феклистова многое объясняла. Он как-то узнал о том, что в Англию прибудет прусское судно за монетами, отчеканенными по заказу российского императора. В голове проходимца созрел дерзкий план ограбления. Помочь должны были мадемуазель де Понсе и капитан Годен.

Нужно будет выяснить, как виконтесса попала в окружение графа Воронцова, кто ее представил? Может, это и был неизвестный товарищ Феклистова?

Артемий на свою беду заметил слежку. Он, конечно же, не догадался, что это была слежка, решил, что встретил старого друга. А тот свое присутствие раскрывать не собирался и, недолго думая, отдал Феклистова на растерзание капитану Годену. Вот вам и ответы на вопросы: почему знакомец, которому обрадовался Артемий, не вступился за него и исчез, не дожидаясь полиции.

Но что теперь было делать мне? Нужно было сразу послать Николь в полицию, а не за доктором? Так она испугалась бы за судьбу Жана. Каналья основательно вскружил ей голову. Нужно было идти в полицию самому, а не тратить время и силы на поездку в банк.

А впрочем, что полиция? Я был уверен, что ни виконтесса де Понсе, ни сэра Оливера Годена в Англии нет. Бог весть как, но они покинули порт.

Оставалось собраться с силами, разыскать «Брунхильду» и возвращаться в Россию. Навстречу позору и каторге.

Глаза сами собою закрылись, усталость взяла свое, но вздремнуть не удалось. Отворилась дверь, и появилась Николь. За нею пожаловал господин средних лет с саквояжем, полным медицинских склянок, судя по доносившейся трели.

Доктор Руиз осмотром остался вполне доволен.

— Мистер Воленский, вам нужно как следует поесть и попить. Можно даже виски, но самую малость, — посоветовал он.

— Виски я терпеть не могу, — буркнул я. — И в рот мне сейчас ничего не влезет.

— Так часто бывает, когда злоупотребишь виски, — возразил доктор. — Поешьте через силу. Вот увидите, вам сразу же станет лучше. По крайней мере, мои услуги вам более не понадобятся.

«Наверняка узнал, живодер, что денег у меня нет!» — подумал я, а вслух сказал:

— Что ж, спасибо на добром слове.

— Я оставлю вам одну хорошую настойку. Выпейте виски, но самую малость. А потом если захочется еще, то пейте это, но только не виски.

Он оставил небольшую бутыль и ушел. Николь с заговорщицкой улыбкой скрылась за дверью. Через несколько минут она вернулась и привела Бекки. Та внесла в комнату поднос, на котором красовалось блюдо с вареным картофелем и жареной сельдью.

Николь с прежней лукавой улыбкой поставила передо мною стакан виски и сказала:

— Как писал Аристотель, подобное лечится подобным.

Я чуть не подавился, хотя еще и в рот не успел ничего положить.

— Николь! Аристотель ничего подобного не писал! И чтоб ты знала, уроки античной литературы каналья Жан преподал мне еще десять лет назад!

Девушка покраснела, потупила взор, но через секунду с вызовом вздернула подбородок и спросила:

— Если вы так ненавидите мосье Каню, зачем же держали столько лет камердинером?

— Ну, сперва он был гувернером, умудрившимся понравиться родителям, при том, что совершенно не докучал мне занятиями. Как же было не полюбить такого гувернера?! Ну, а потом как-то так вот, привык к нему…

— Выпейте, вам станет лучше. — Николь подвинула мне виски.

Я осушил стакан единым духом, и немедленно вернулись бодрость духа и тела, и аппетит волчий проснулся. Налег я на картофель с сельдью. А Николь, наблюдая за мною, стала рассказывать:

— Я бегала на пристань, расспрашивала там. Мадемуазель де Понсе уплыла на прусском судне «Brunhild». Никаких сомнений в этом нет.

— А мои сундуки?! — воскликнул я.

— Все четыре сундука также подняли на судно, я узнала, — сообщила Николь.

— Вот как, — задумался я.

Обескураженный, я вновь взялся за еду, решив, что эти новости проще переварить на сытый желудок.

— Корабль отбыл в Северное море, — продолжила Николь.

— Как это? — Я застыл с вилкой наперевес.

Виконтесса де Понсе поднялась на борт «Брунхильды», — этому еще можно было найти объяснение. Но чтобы капитан бросил меня, ушел, не выяснив, что со мною сталось?!

А с другой стороны, Элен не поднялась бы на борт, если не знала наверняка, что судно немедленно покинет Англию.

— Черт знает что, — пробормотал я по-русски и отправил картофелину в рот.

— А еще! — повысила голос Николь и взяла паузу, приготовившись чем-то этаким меня удивить.

Я продолжил трапезу, будучи уверен, что услышу что-нибудь утешительное о французишке. Думал, Николь встретила каналью где-нибудь в соседнем кабаке.

— Я видела в таверне… — продолжила девушка.

— Что? Сидит, стервец, пьет! — перебил я Николь.

— Да. Набрался будь здоров как! — подтвердила она с некоторой досадой.

Чудная девчонка! Думала удивить меня рассказом о каналье, которого я как облупленного знаю.

— Горе, значит, заливает, что в банке денег мало оказалось! — с издевкой фыркнул я.

— Вы о ком? — осторожно спросила Николь.

— О мосье Каню! А то о ком же?! — Я удивленно взглянул на нее.

— А-а, — с сожалением протянула Николь и чуть погодя сказала: — А я говорю про капитана Годена.

— Ты хоть представляешь себе, что тут происходит?! — пенял я Николь.

Она вела меня по узкой кривой улочке, спускающейся к морю.

— Вы же не говорите ничего, — оправдывалась она. — Я знаю только, что у вас вышел перебор с виски и вы сильно ударились. Доктор Руиз сказал, что после такого ушиба морская качка крайне опасна…

— Heus-Deus! Доктор Руиз! Вот кто злодей! — воскликнул я. — Вызовешь ко мне еще разок этого эскулапа — уж я из него душу вытрясу!

— Не понимаю, чем вам не угодил доктор? — пробормотала Николь.

Зато я теперь все понял. И как только сразу не догадался?! Картина складывалась — проще некуда! Элен ударила меня по голове, воспользовалась моим беспомощным состоянием и влила в рот изрядную порцию виски. А затем доктор Руиз выдал авторитетное заключение: после такого ушиба морское путешествие никак невозможно. Они обвели вокруг пальца капитана барона фон Нахтигаля, и он позволил оставить меня в Ярмуте на излечение, а мадемуазель де Понсе пустил на борт. Наверняка она и рекомендательным письмом от графа Воронцова козыряла.

Капитан Годен и вовсе остался здесь. И это означало только одно: виконтесса ничего не сказала ему о моей находке, уличавшей его в убийстве. Вероятно, она предвидела какие-то осложнения с разоблаченным сэром Оливером.

Поневоле я восхитился самообладанием этой женщины. А поначалу только и выдавала «fine» да «very fine». Пустая салонная красавица служила маской для коварной хитроумной дьяволицы.

Но каков был ее план? Ради чего нужно было бросить меня в бесчувственном состоянии? Я же и сам намеревался взять ее на борт «Брунхильды» и доставить в Россию.

На ум приходил только один вывод. Элен де Понсе намеревалась необычайным поступком заслужить доверие российских властей. Я с горечью ухмыльнулся, воображая доклад государю императору: один посланник погиб в кабацкой драке, второй налакался до совершенно свинского состояния и разбил себе голову, а хрупкая беззащитная виконтесса де Понсе доставила российское серебро в целости и сохранности.

И только я теперь понимал, что Элен де Понсе — шпионка, ее задача войти в круг общения российских властей.

Вот так несчастная девушка, испугавшаяся Бонапарта! Наверняка в интересах Корсиканца она и действовала! Впрочем, нет. В свете положительных изменений в отношениях с Францией Бонапарту не составило б труда подбросить к нам парочку шпионов более простым способом. Что он без сомнения сделает.

Скорее всего, Элен де Понсе работает на англичан.

Ай да Воронцов! Ай да граф Семен!

Что ж, по крайней мере, теперь я знал, что должен делать. Вернуться в Лондон не мешкая! Известить Семена Романовича о случившемся. Пусть пишет письмо государю императору о том, что поневоле поспособствовал проникновению английской шпионки в Санкт-Петербург. Граф Воронцов — человек чести, он напишет, заодно и мое доброе имя реабилитирует!

Итак, в Лондон! В Лондон без промедления! Вот только передам в руки местной полиции капитана Годена!

Перед нами открылась небольшая пустошь, окаймленная рядом подозрительного вида домишек. Несколько потрепанных рыбацких лодок покачивались на волнах у старой пристани. Пахло рыбой и мокрым песком. Над головами с громким мяуканьем кружились чайки.

Небольшое двухмачтовое суденышко, завалившись набок, покоилось на песке, и вокруг этой старой посудины хлопотали трое бородатых рыбаков. Увидев нас, они прекратили работу. Сдается, прикидывали, что если ограбить нас, то хватит на выпивку и без починки суденышка.

Николь указала на двухэтажное каменное здание с полуразвалившейся каминной трубой на крыше и вывеской, сколоченной из деревянных огрызков. Названия я не разобрал.

— Что ему делать в таком захудалом месте? — удивился я.

— По-моему, он чем-то сильно расстроен и, как вы сказали, заливает горе, — сказала Николь.

— Ты ни с кем его не перепутала?

— Нет, это был он, — стояла на своем девушка.

— Не могу вообразить себе красный мундир с белыми ремнями в таком месте! — Я с опаской оглянулся по сторонам.

— А он и не был в мундире.

— Может, ты все-таки обозналась? В любом случае, вряд ли он все еще там. Эх, ну почему ты сразу не сказала?!

— Я пойду и проверю.

— Куда ты?! — сорвалось с моих уст.

Но Николь быстро направилась к таверне, на ходу набросив накидку на голову. Я сгорал от нетерпения. Рыбаки поглядывали на меня с неприязненным любопытством. Вылазка Николь в нищенское злачное заведение могла закончиться стычкой с местной публикой. Я прохаживался взад-вперед вдоль какого-то складского помещения и ругал про себя самовольную девчонку.

Мелькнула тень, и рядом со мною приземлилась серая цапля. Чайки с возмущенным мявканьем выстроились полукругом и побрели прочь. Цапля поджала левую ногу, шею втянула в плечи и застыла так, нисколько не смущаясь моим присутствием.

Я продолжал вынужденный променад. Казалось, прошла вечность с тех пор, как Николь скрылась в таверне. Я решил, что сделаю еще десять шагов и, если девушка не покажется, пойду выручать ее.

Неожиданно цапля вытянула шею и вновь застыла, но теперь в ее напряженном облике чувствовалась готовность сорваться и улететь.

Я обернулся и увидел, что один из бородачей отделился от товарищей и, пошатываясь, направился к таверне. Сердце екнуло: я был уверен, что он пошел за Николь.

— Чертова девчонка! — выругался я, а вспомнив, что она проследила за капитаном Годеном в одиночку, добавил: — Сумасшедшая!

Дверь хлопнула, из таверны вышла Николь и направилась ко мне. Мужик остановился и, приплясывая на нетвердых ногах, стал дожидаться, когда девушка поравняется с ним. Он театрально разводил руками, словно репетировал, как скажет незнакомке нечто эдакое. Двое других подбадривали задиру выкриками, смысла которых я не разобрал.

Без потасовки не обойтись, подумал я. Но тут раздался стук копыт и храп лошадей — к таверне подъехала крытая коляска. Из нее вышли два лейтенанта, один с весьма внушительной внешностью, второй — хрупкий на вид. Они огляделись по сторонам, задержав несколько удивленные взгляды на мне, и вошли в таверну.

Пьяный задира ретировался, и все трое укрылись в тени своего суденышка. Я вздохнул с облегчением. Николь приближалась с победоносной улыбкой.

— Он там, — заявила она.

— Ты уверена?

— Уверена. Сидит в задней комнате, налегает на виски.

— Вот что, мисс! Отправляйся-ка ты за полицией. Скажи, что здесь в таверне находится человек, совершивший убийство в Лондоне, — приказал я.

— А вы? — с тревогой спросила девушка.

— А я посторожу здесь. Если вернешься, а меня не застанешь, значит, капитан Годен сорвался с места и я отправился за ним. Тогда ждите здесь. Если полиция ждать не станет, встретимся в «Wrestler’s Inn».

— А может, просто наймем какого-нибудь мальчишку, чтобы проследил за мистером Годеном? — предложила она.

— Нет! — отрубил я.

Николь поджала губы, как делают женщины, когда считают, что спорить с мужчинами бесполезно по причине их ослиного упрямства.

— Будьте осторожны, — попросила она напоследок и отправилась вверх по улице.

Я уселся на каменный выступ, вознамерившись ждать полицию или появления капитана Годена. Мысли мои крутились вокруг Николь. Девчонка оказалась чересчур самовольной, и это меня раздражало. Но с другой стороны, нужно было отдать должное ее сообразительности. Да и теперь я уповал на ее находчивость. Желания шпионить за Оливером Годеном я не испытывал в первую очередь потому, что хотя и чувствовал себя значительно лучше после обеда и стаканчика виски, но все же силы не восстановились в полной мере. И уж тем более не хотелось вступать с капитаном Годеном в схватку, случись он заметит меня. Вот и надеялся, что девушка быстро разыщет местных блюстителей порядка и убедит их поспешить сюда.

Я достал из кармана бутыль, оставленную доктором Руизом, и сделал глоток. На вкус жидкость оказалась гадкой. А если принять во внимание мои подозрения, то применить снадобье этого эскулапа представилось поступком совершенно опрометчивым. Но горькая жидкость уже бежала по горлу, а я чувствовал некоторое облегчение.

Грохнула дверь. Из таверны вывалился упившийся до скотского состояния Оливер Годен. Следом вышли двое лейтенантов. Те самые, чья коляска дожидалась в стороне от таверны.

Вероятно, еще в кабаке Оливер начал буянить, и офицеры решили утихомирить его, но не ожидали, что этот здоровяк хоть и налакался в хлам, но не утратил ни силы, ни ловкости.

Он дубасил двух лейтенантов, тщетно пытавшихся призвать к порядку разбушевавшегося смутьяна. Внушительная комплекция одного из офицеров нисколько не помогала делу: пьяный мистер Годен держал его за ворот и методично хлестал по физиономии. Второй лейтенант, хрупкий сложением, но сильный духом, бросался на помощь товарищу. Оливер небрежно отмахивался от худенького офицера, как от надоедливой мухи, тот отлетал в сторону, во весь рост растягивался посреди грязной дороги, вскакивал и с отчаянной храбростью бросался на обидчика, чтобы через мгновение вновь пропахать носом землю.

Я хлопнул себя по лбу с досады, что сразу не догадался обратиться за помощью к этим офицерам. Теперь нужно было обезвредить мистера Годена, а затем рассказать о его преступлениях. Я сунул бутыль в карман и ринулся вперед. От моего удара под ложечку капитан охнул, но даже не согнулся. Зато отпустил толстяка-офицера и на мгновение застыл, злобно вращая глазами.

— Вы?! — взревел он, узнав меня.

— Я, — с холодным презрением произнес я.

— Болван! — рявкнул в лицо мне капитан Годен.

Этот детина не только силу и ловкость, а и остатки разума не растерял, хотя и упился до омерзения. Обнаружив, что противников теперь трое и удача может оказаться не на его стороне, он развернулся и бросился наутек. И хотя на бегу его мотало из стороны в сторону, не каждый трезвый сумел бы его догнать.

— Ну, как вы, джентльмены? — спросил я офицеров, уверенный, что мистера Годена мы все же догоним.

Толстяк-лейтенант, шумно отдуваясь, утирал в кровь разбитые губы. Его товарищ, в очередной раз поднявшись с земли, подошел ближе и застыл, стараясь глубокими вдохами выровнять сбитое дыхание. Я ждал, пока они придут в себя.

Первым отдышался толстяк. Теперь он мерил злобным взглядом напарника, все еще ловившего ртом воздух, и глаза его сверкали таким нетерпением, словно по вине того, второго, они теряли самые драгоценные мгновения жизни. Признаться, и я уже нервничал.

— Нужно поймать этого человека, — сказал я. — Он убийца, у меня есть доказательства.

— А вы кто, иностранец? — спросил толстяк.

Он вновь бросил злой взгляд на щуплого товарища, который с трудом восстанавливал дыхание.

— Я граф Воленский, — представился я. — Этот человек обокрал меня…

— Паспорт у вас есть?

— Паспорта нет! Все украли. Но при чем здесь мой паспорт?! Мы упустим его!

Наконец худенький офицер выпрямился и посмотрел на своего товарища вполне осмысленно. Взгляды их встретились, и глаза обоих на мгновение прищурились. За эту долю секунды между офицерами возник договор. К несчастью, его суть я уловил слишком поздно.

— Джентльмены, нужно догнать этого негодяя. Он убийца! — почти что с отчаянием воскликнул я.

Ни слова не говоря, толстяк-офицер врезал мне кулаком в правое ухо. Не ожидавший такой благодарности, я растерялся и получил по голове эфесом шпаги от второго лейтенанта. Еще один удар в ухо от толстяка завершил дело — я отключился.

Потом я смутно сознавал, что меня грузят в карету и куда-то везут. Очнулся я связанным по рукам и ногам. Я сидел в темноте и тесноте и не знал, чье плечо ощущаю по соседству: похитителя или такого же бедолаги, как я? Я легонько пихнул соседа локтем и получил в ответ мощный удар в ухо.

Я ломал голову над тем, что это была за ловушка? Казалось, я угодил в лапы разбойников. Я бы и дальше ломал голову, но времени не хватило. Экипаж остановился, раздался голос:

— Here we are!

Меня вытащили из экипажа, я услышал, как плещутся волны, и даже через пыльную мешковину почувствовал морскую свежесть. Меня провели по шаткому мостику на палубу. Со всех сторон слышались веселые возгласы. Обитатели корабля галдели по-английски. Когда-то мосье Каню давал мне уроки этого языка, и я учился с завидным прилежанием. Но в отличие от французского и немецкого практиковать английский доводилось нечасто. Я испытывал затруднения, но все-таки уловил, что матросы выкрикивают издевки.

Что ж, делать было нечего, и я просто ждал, когда все прояснится, не вечно же будут держать меня связанным с кляпом во рту. Меня заставили спуститься с палубы вниз. Я оказался в трюме. В нос шибанул запах немытых тел. Я споткнулся о чьи-то ноги и едва не упал. Кто-то разразился проклятиями. Сильные руки надавили на мои плечи, я опустился на что-то деревянное.

Мешок с головы сорвали, кляп изо рта вынули. Я сидел на лафете пушки. Нависшая надо мною обветренная рожа растянулась в нахальной ухмылке и воскликнула:

— Поздравляю! Ты поступил на службу в Королевский британский флот!

В полутемном трюме находилось с полтора десятка бедолаг. Все они с угрюмыми лицами сидели подле пушек. Очевидно, что, как и я, они попали на корабль не по своей воле и, по сути, оказались узниками. В углу в загоне хрюкали свиньи, блеяли овцы и мекали козы.

Моему появлению матросы радовались так, словно я появился в результате похабного фокуса и этот фокус был последним примечательным событием в их жизни. Они хохотали и насмехались надо мною. Пережить собственные несчастья им было легче в потехе над еще более несчастным человеком. А я, несомненно, в эти минуты выглядел куда несчастнее тех, кто уже притерпелся к рабской доле, хотя и отличался от прочих обитателей трюма тем, что с утра умылся и испускал запах виски, а не сточной канавы.

Я привалился спиною к чугунному стволу и закрыл глаза. Мое поведение вызвало бурю эмоций у прочих обитателей трюма — теперь в их выкриках слышалось больше негодования, чем издевок. Бедолаги надеялись, что получат сольный концерт и вдоволь поизмываются над артистом, но я не оправдал их ожиданий.

Что-то шлепнулось мне в лицо. Я открыл глаза, глумливые рожи с любопытством следили за мной. Неизвестный пакостник бросил в меня комком грязи. Я огляделся и на расстоянии вытянутой руки заметил пушечный банник, стоявший в стеллаже.

— Что, весело?! — крикнул я соседям.

Они загалдели в ответ. Я взял банник, размахнулся и треснул по зубам ближайшего оборванца. Чумазый незнакомец взвыл.

— Не повезло тебе, — ухмыльнулся я. — Будешь получать по роже всякий раз, как я разозлюсь. А характер у меня скверный. И хорошее настроение бывает редко.

Я поднялся с пола и с банником в руках направился к трапу. Матросы с опаской расступались передо мной. Но только я поставил ногу на ступеньку, по трюму прокатился ропот.

— Эй, мистер, куда это ты собрался?! — возмутился кто-то.

— На свободу! — ответил я.

— Туда нельзя! — раздалось в ответ. — Из-за тебя пострадают все!

— Страдальцы, — буркнул я, поднимаясь по лестнице.

Едва я выглянул, в плечо мне уперся приклад мушкета.

— Куда прешь?! — рявкнул солдат в красном мундире.

— Я российский дипломат, — ответил я. — Попал сюда по недоразумению! Доложите обо мне капитану!

Надо мною склонился еще один наглый субъект, но уже в синей куртке.

— Эй, ты! Ты новичок! — заорал он, брызгая слюной.

— Я дипломат, попал сюда по недоразумению, — ответил я.

— Ты родился по недоразумению! — с перекошенной от злобы рожей выкрикнул он. — На первый раз свободен! А высунешься еще раз без спросу, вся ваша батарея займется тренировкой — перекаткой пушек! Еще не тянул за тали? Поверь мне, там, внизу, ребята очень на тебя обидятся!

Субъект в синей куртке ударил меня ногою в плечо, и я скатился вниз.

— Что, освободился?! — загоготали вокруг. — Больше не лезь, а то намнем бока, и банник не поможет!

Я привалился к лафету и закрыл глаза. Соседи с возмущением обсуждали мою выходку, однако их запала хватило ненадолго. Гвалт стих. Каждый занялся своим делом. Иногда вспыхивали ссоры, узники переругивались гнусными голосами, но перебранкой дело и ограничивалось.

Какое-то время я потратил на совершенно пустое занятие: клял себя за то, что не прислушался к советам Николь. Чего уж проще было дать денег тому же трактирщику, чтобы приглядел за «нашим» подгулявшим другом, а самому идти в полицию!

Я еще раз огляделся. Вокруг одни собратья по несчастью. Я стиснул зубы от злости, вообразив, как повезло мадемуазель де Понсе. Оглушив меня кувшином и опоив виски, она намеревалась выиграть пару дней. Знала бы злодейка, какой подарок я сделал для нее, по собственной нерасторопности угодив в передрягу!

Что ж, нужно дождаться какого-нибудь офицера и еще раз заявить, что я не бродяга, а российский дипломат.

Но потом? Что потом? Возвращение в Россию? С повинной к государю императору?

Впрочем, нет! Теперь я знал, кто убил лейтенанта Феклистова и должен был добиться его поимки! Но для начала нужно вырваться из плена!

Заскрипело дерево, в полу открылся люк, и наверх поднялись три субъекта. Я обрадовался, решив, что бог услышал мои молитвы! Но это оказались поварята. Двое выглядели немногим чище моих соседей. Зато от котла, что они тащили, воняло хуже, чем от всех узников вместе взятых, включая свиней и овец с козами. Третий господин в офицерской форме наблюдал за поварятами с такою ревностью, словно те делили не отвратительнейшее пойло, а сокровища английской короны.

— Supply for wind-mill! — воскликнул кто-то.

— Эй, мистер, — услышал я чей-то шепот.

Обернувшись, я увидел соседа, получившего давеча банником по зубам.

— Чего тебе? — буркнул я.

— Мистер, ты от своей порции не отказывайся. Отдай ее мне, — попросил он.

— А с чего ты взял, что я от нее откажусь? — насторожился я.

— Все новички поначалу воротят нос от харчей, — объяснил оборванец.

Повара разливали варево по плошкам. Офицер следил за тем, чтобы никого не обделили. Дошла очередь и до меня.

— Жрать будешь? — спросили меня.

Я посмотрел на содержимое котла и понял, что не буду. Я не чувствовал голода, да и с царившим в трюме смрадом не настолько обвыкся, чтобы есть отвратную гороховую похлебку. Но, вспомнив соседа, буркнул:

— Буду! Двойную порцию!

— А рожа не треснет?! — взъярился кок.

— Мне положено. Я завтрак пропустил!

— Да ты после вольных харчей еще неделю без пайка обойдешься, — возразил кок.

Неожиданно за меня заступился офицер. Мое требование предоставить мне пищу привело его в неописуемый восторг.

— Непременно накормите этого господина! — воскликнул он. — Видите, какой аппетит пробудил в нем суп, сваренный по моему рецепту!

Его голос показался мне знакомым, но в полумраке я не разглядел лицо достаточно хорошо. Я потупил взор. Рецепт вызывал у меня одно желание: вылить получившуюся бурду за шиворот изобретателю! А тот продолжал восторгаться моим аппетитом:

— Человек, едва поступивший на службу, только от домашних харчей! И этот человек требует накормить его моим супом! Это говорит о том, что он по достоинству оценил питательность и полезность моего блюда! О, говорю я вам, наступит время, когда мой суп будут подавать в лучших домах Лондона и Парижа, а не только в казармах и на галерах!

Я терпеливо ждал, пока он выговорится, в расчете заслужить симпатию. Кок хмыкнул, наполнил плошку и подал мне. Даже в темноте я заметил, что суп в плошке столь жидкий, словно повар полагал, что основой питания является вода, а все остальное — специи для придания вкуса.

— Господин офицер, — обратился я к суповару. — Я российский дипломат, попал сюда по недоразумению. Прошу вас, доложите своему начальству.

— Российский дипломат! — хмыкнул тот. — А что ж не испанский король?!

Он отвернулся, и кашевары двинулись дальше. Я едва сдержался, чтобы не плеснуть похлебку Суповару в спину.

Со всех сторон доносились чавканье и непотребные звуки, прояснившие значение слов «supply for wind-mill»: по ходу трапезы люди без зазрения совести пускали ветры.

Обильную дань собирала и морская болезнь. Несчастные страдальцы рыгали, чуть ли не выворачиваясь наизнанку, и кислый запах блевотины пронизывал спертый воздух.

Я опустил свою плошку на пол и подвинул ее к соседу. Он посмотрел на меня с благодарностью и промолвил:

— Спасибо, мистер! Храни тебя бог!

Хорошая зуботычина превратила английское быдло в джентльмена. Оборванец поставил на пол свою, уже опустошенную, посудину и подтолкнул ее ко мне.

Корабельные поварята оделили пайкой последнего узника и сразу начали собирать пустую посуду. Я всматривался в Суповара, пытаясь припомнить, где слышал его голос. В полумраке я различал на его лице умильное выражение, с которым он смотрел на пустые плошки. Но вспомнить этого господина я так и не смог.

Он покинул нашу палубу. Поварята собрали свой скарб и исчезли в люке. А через минуту появились два офицера и матрос. Последний развесил несколько масляных фонарей, в трюме стало светло. Я получил возможность разглядеть грязные рожи соседей. Встретившись со мною взглядом, ближайший бедолага улыбнулся. При этом его физиономия претерпела жуткие метаморфозы. Сначала губы дрогнули и растянулись в несколько застенчивой улыбке, его лицо просветлело, и я невольно улыбнулся в ответ. Тогда он улыбнулся смелее, обнажив черные десна. Лицо, только что казавшееся приветливым, вызывало отвращение. Я скрыл смятение, а сосед улыбался, раззявив черный рот. Половины зубов в нем не хватало. Поневоле я устыдился давешнего поступка и понадеялся, что столь катастрофические разрушения вызвала не моя зуботычина.

Появились новые офицеры. Они пришли преподать нам урок артиллерийского дела. За их спинами с мушкетом наизготовку держался матрос. Я думал о том, как бы вновь заявить о своем дипломатическом статусе. Слушал я невнимательно, а если мысли и переключались на предмет урока, то для того, чтобы оценить, можно ли изловчиться и пальнуть из пушки вертикально вверх и получится ли из такого выстрела какая-нибудь выгода?

— Господа офицеры, проводите меня к начальству! — громко потребовал я по окончании занятия. — Я российский дипломат и попал сюда по недоразумению.

В ответ они объявили, что лишают меня очередной трапезы за нерадивое отношение к учебе.

— Не больно-то и хотелось, — буркнул я.

Желудок мой уже подвывал, но при напоминании об отвратительной похлебке голод отступил.

Матрос собрал фонари и ушел вместе с офицерами. Мы маялись в полумраке, сгустившемся пуще прежнего. Я хотел познакомиться поближе с беззубым товарищем по несчастью, но тот завел беседу с другим соседом.

Отдыхали мы недолго. Вновь появились офицеры в сопровождении большой группы вооруженных мушкетами солдат в красных мундирах. Сверху донеслась команда. Один из офицеров прокричал:

— Ну, вы, лежебоки! Поднять якорь!

— Мистер, — обратился я к ближайшему офицеру, — я российский дипломат, попал сюда по нелепой случайности. Проводите меня к начальству!

— Какая уж тут случайность, если мы против России идем? — ухмыльнулся англичанин.

Он подал знак солдату в красном мундире, тот замахнулся прикладом мушкета, и я вместе с другими бросился к кабестану. Мы навалились на рычаги, барабан заворочался, наматывая на бока якорный канат.

— Yo-heave-ho! Yo-heave-ho! — кричали офицеры.

После четвертого круга едкий пот катился по моему лицу, кровавые мозоли обжигали ладони. Я удивлялся тому, что у меня нашлись силы на эту работу. Несколько часов назад я валился с ног от усталости после поездки по Ярмуту.

— Что, мистер Дипломат, это тебе не жену на перине разминать! — крикнул мне в ухо случайный сосед.

— Да уж, кажется, я погорячился, вступив во флот! — отозвался я. — При первой же возможности исправлю ошибку!

— Забудь! Теперь твою жену без тебя разомнут!

Рядом захохотали, а я произнес:

— Да нет, приятель. Это твоей жене придется за двоих отдуваться!

— С какой это стати?! — набычился сосед.

— А с такой, что я-то не женат, — осклабился я.

Неудачливый шутник вращал глазищами, но не нашел что ответить.

Мы вытянули весь якорный канат, и офицеры приказали вернуться по местам. Судно пришло в движение.

Дневной свет, проникавший через решетку, позволял немного ориентироваться во времени суток. Наступил вечер. Больше нас не тревожили, и я ворочался на грязном полу в надежде хоть сколько-нибудь отдохнуть. После упражнения с кабестаном ныли мускулы и кровоточили ладони. Воспользовавшись темнотой, я отхлебнул из бутыли доктора Руиза. Жидкость уже не казалась мне горькой. Сделалось совестно, но делиться лекарством с соседями я не хотел.

Когда я разомкнул глаза, в трюме было намного светлее. Я повертел головой, ненавязчиво разглядывая соседей. Один перевернулся на бок лицом ко мне, но я не смог различить, открыты ли его глаза. Я тоже лег на бок, повернувшись к нему спиной. Передо мною оказался тот, что намедни получил банником по зубам. Он лежал на спине, верхнюю часть его тела скрадывала тень. Царил полумрак, и я видел, как лицо соседа странным образом морщится. Я подумал, что столь живая мимика вызвана волнительным сном, но вдруг мне показалось, что часть правой щеки оборванца отделилась и переметнулась куда-то за левое ухо. Пораженный зрелищем, я впился глазами в его лицо. Еще один кусок лица отпрянул в сторону, прошмыгнул к поясу и оказался… крысой!

— Черт побери! — сорвалось с моих уст.

Я вскочил на ноги, ударился головою о потолок, выругался еще раз. Но даже произведенный мною шум не распугал серых тварей. Крысы с деловитой сноровкой пожирали лицо соседа.

Я схватил банник и ударил им в голову несчастного. Грызуны разбежались, и я содрогнулся от ужаса. Лица у соседа не оказалось, крысы изгрызли его целиком.

Со всех сторон послышались возмущенные голоса:

— Проклятие! Мистер! Какого черта ты шумишь?! Мы могли еще поспать!

— Крысы! — объяснил я, задыхаясь. — Крысы! Они сожрали его лицо!

— Эка невидаль, — буркнул кто-то.

— Пусть лучше жрут трупы, чем корабельную провизию, — проворчал еще кто-то.

— Но он только что был жив! — крикнул я, будучи уверен, что именно грызуны и убили этого человека.

Со всех сторон послышались хохот и леденящие душу выкрики:

— Был жив, да помер!

— Цинга, мистер Дипломат!

— И тебя когда-нибудь сожрут крысы!

— На том твоя дипломатическая миссия и закончится!

— Зато сатана не узнает!

Я опустился на пол, уронил руки на колени и сидел, понурив голову. Судя по звукам, крысы вернулись к трапезе. Корабль жил обычной жизнью. В какой-то момент пришел офицер, выбрал меня и еще одного узника и велел убрать труп. Схватив умершего за ноги, мы вытащили его на верхнюю палубу.

— Yo-heave-ho! — крикнул напарник, и мы сбросили мертвеца за борт.

Беззубая застенчивая улыбка все время стояла у меня перед мысленным взором. Пока тело падало вниз, я прочитал короткую молитву и испросил прощения у покойного и у Господа за то, что ударил этого человека. Мелькнула малодушная мысль, что плошка с гороховой похлебкой хоть сколько-то послужит искуплению моей вины.

Я огляделся по сторонам в надежде увидеть какого-нибудь высокопоставленного офицера и вновь заявить о своем дипломатическом статусе, но вокруг суетились только матросы. Конвоиры погнали нас обратно на нижнюю палубу.

Я успел разглядеть, что попал на борт линейного корабля и плыли мы в составе громадной эскадры. Казалось, что в море, сколь бескрайним оно ни было, а свободного места не осталось: насколько хватало глаз — всюду линейные корабли, фрегаты, корветы, бомбардиры, брандеры и тендеры под британскими флагами. Как я узнал позднее, в эскадру входило пятьдесят три корабля, а весь английский флот составляли сто четыре судна. В груди похолодело от недобрых предчувствий. Я подозревал, что английские офицеры проводили урок артиллерийского дела отнюдь не ради того, чтобы скрасить наш досуг. Нам предстояло сражение. Морская битва с моими соотечественниками!

И для невольников с нижних палуб единственным шансом выжить была победа.

Во время следующей трапезы я уже не отказался от своей пайки. Мало того, нашел гороховую похлебку вполне сносной.

Потом мы вновь крутили кабестан. Корабль встал на якорь.

Привели новую партию узников. Их переправили на шлюпках с другого корабля. «Старожилы» радостно гоготали, осыпали новичков оскорблениями, норовили угостить затрещинами и пинками. Конвоиры не препятствовали издевательствам, молчаливо одобряя все, что способствовало подавлению воли пленников.

Я не выдержал и вступился за новеньких:

— Эй вы, канальи! А ну заткнитесь! Кто откроет свой поганый рот, отделаю так, что крысы хоронить не придут!

— Вот мистер Дипломат! — выдал кто-то благодушную реплику.

— И впрямь дипломат, — нехотя поддакнул еще кто-то.

Гвалт стих. Новички, оказавшиеся поблизости, поглядывали на меня с опаской и с одобрением. Их оказалось так много, что теперь улечься на полу можно было только прижавшись друг к другу. Теперь для выяснения отношений пушечный банник не требовался. А получить локтем в глаз или под ребро удавалось и без драки, достаточно было повернуться с боку на бок. Эта скученность произвела на меня, пожалуй, самое удручающее впечатление.

А потом случилось нечто и вовсе невероятное.

Явился офицер и солдаты, вооруженные мушкетами. Офицер объявил, что отныне у нас будет новый преподаватель артиллерийского дела.

— Мистер Джон Кэну, — представил учителя англичанин, сделав в фамилии ударение на первый слог.

Конечно же, никакого мне дела не было до того, кто будет разъяснять, как заряжать пушки и стрелять из них. Новый преподаватель, старый! Вот сдохли бы оба — хоть какая-то радость. И конечно же, произнесенное с английским акцентом имя Джон Кэну не вызвало у меня никаких ассоциаций.

И когда я увидел мосье Каню в английском мундире, я чуть языком не подавился. Он спустился по трапу, высокомерным взглядом окинул пленников и с особой галантностью раскланялся с офицером.

— Жан! Скотина! — заорал я. — Что ты тут делаешь?!

— Я намерен обучить вас артиллерийскому делу, — ответил подлый французишка.

Оставив без внимания мои оскорбления, он подчеркнул свое новое столь высокое положение: посчитал ниже достоинства опускаться до словесных перебранок со мною.

— Какому артиллерийскому делу?! — не унимался я. — Да ты только по бабам и умеешь стрелять!

— Напрасно вы так думаете, сударь, — степенным тоном ответил он. — Прежде чем попасть в Россию, я служил в артиллерии.

Мы говорили по-русски, офицер поглазел на нас с любопытством и решил вмешаться.

— В чем дело? — спросил он.

— Встретил старого знакомого, — объяснил подлый французишка.

— Знакомого?! — разгневался я и, обращаясь к англичанину, объяснил: — Этот человек — мой слуга!

Физиономия офицера приобрела умильное выражение, какое встречается у людей, только что удовлетворивших праздное любопытство.

— Ага! — обрадовался он. — Французская революция в отдельно взятой семье! Превосходно, мистер! Тем больше рвения вы проявите в сражении с русскими!

— При чем здесь сражение с русскими?! — возмутился я.

— Будут знать, к чему приводит дружба с лягушатниками! — объяснил офицер.

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы, многим пленникам понравилось, что мой слуга будет командовать нами. Англичанин обменялся взглядом с мосье Каню. Жан показал кивком, что берет бразды правления на себя. Он сделал шаг вперед и прогремел:

— Итак, господа артиллеристы! Возрадуемся! Благодаря гению доблестного сэра Френсиса Дрейка у нас есть превосходный шанс одержать верх в морском бою, сохранить корабль, а значит, и наши жизни!

По трюму покатился ропот, но мосье Каню перекрыл шум своим голосом. Он рассказал о том, как Френсис Дрейк первым додумался сделать пушечные порты и расставить пушки вдоль бортов корабля. До того пальба производилась только с кормы или с носа. Французишка поведал и о том, как королева Елизавета произвела знаменитого пирата в рыцарское звание и как с легкой руки сэра Френсиса Дрейка в армии появилась традиция отдавать приветствие, приставив руку к правому виску.

Я сидел, разинув рот, будучи не в силах поверить, что бравый вояка в красном мундире и черном цилиндре с роскошным плюмажем, метущим по потолку, — и есть Жан Каню! Скотина, каналья, не упустивший случая обворовать меня!

Злоба душила меня. А прочие невольники слушали его с почтением. Он же разглагольствовал о подвигах Френсиса Дрейка, английский офицер взирал на всех с блаженной улыбкой, а слушатели, по их замыслу, наверно, должны были возгордиться при мысли о том, что не просто сдохнут в вонючем трюме, а продолжат традиции, заложенные каким-то отъявленным негодяем!

— Еще раз напоминаю, — говорил Жан Каню, — мы зависим друг от друга. Нерасторопность одного обернется гибелью всех! Замешкается обезьянка с подачей картуза — неприятель выстрелит первым, и все! Из-за нерадивой обезьянки погибнем все!

Я не выдержал и взревел:

— Какой еще обезьянки?! Что ты несешь, каналья?!

— Вольно, сударь, вам меня обижать! — насупился французишка. — А между тем ваш настрой мешает общему делу.

Офицер посмотрел на меня с осуждением. Я едва не захлебнулся от ярости. Со всех сторон вновь полетели насмешки и оскорбления. Собранное в трюме отребье веселилось, обнаружив, что я оказался во власти бывшего слуги.

— Вот тридцатишестифунтовая пушка, — продолжал Жан, указав на орудие. — Такую пушку обслуживает тринадцать человек, это оптимальный состав команды.

Мосье Каню перешел к содержательной части разглагольствований, и даже английский офицер больше не взирал на пленников с умилением, а целиком был поглощен поучениями подлого французишки.

— Картуз — это мешок с порохом, — объяснял Жан. — Того, кто подает картуз, по традиции называют обезьянкой!

Бурное веселье охватило невольников.

— Вот пускай этот мистер Дипломат и будет обезьянкой! — выдал кто-то.

Остальные поддержали его идею одобрительными выкриками.

— Ну, каналья! Я тебе покажу! — проскрежетал я.

Мои угрозы еще больше развеселили публику. Соседи улюлюкали и кидали в меня мусором. Даже новички, которых я только что защищал от нападок «старожилов», — даже они потешались надо мною, а те, что оказались поближе, позволили себе распустить руки. Я получил несколько затрещин. В ответ дал по зубам первому попавшемуся соседу. Кулаки со всех сторон обрушились на меня. Я отбивался наугад. Послышался окрик канальи:

— Господа! Поберегите свой пыл! Ярость пригодится в бою!

Офицер смотрел на нас с раздражением прилежного школяра, которому непоседы мешают усвоить урок. По его сигналу солдаты, пустив в ход приклады, прекратили потасовку.

— Картузом заряжается ствол, — продолжал урок французишка. — Затем забивается пыж, через дуло вкатывается ядро, забивается еще один пыж…

— Seems honey, — услышал я голос за спиной.

Обернувшись, я увидел двух мрачных типов. Они смотрели на меня с каким-то особенным интересом.

— Honey, — повторил один.

— No, dottrel, — ответил другой.

Интуиция подсказывала: в подобных случаях нужно бить сразу, лучше на убой. Я подскочил к мрачным типам, замахнулся кулаком. Их руки взметнулись вверх. А я врезал промеж ног коленом одному и мыском сапога другому. Они взвыли дуэтом от боли.

— Вот вам scrambled eggs! — рявкнул я.

Солдаты повалили меня ударами прикладов.

— О, боже мой, сударь, что ж вы творите?! — завопил подлый французишка. — Нужно гнать его прочь! Он вносит смуту!

Поднялся гвалт, и я не разобрал, что ответил англичанин. Но солдаты потащили меня к люку.

— Жан! Каналья! — закричал я по-русски. — Немедленно передай командиру этой лоханки, что я русский дипломат!

— Кстати, — прозвучал голос Жана. — Этот господин отлично разбирается в поварском деле. На камбузе ему самое место!

Я рванулся, надеясь добраться до французишки, чтобы свернуть ему шею. Каналья вздумал распоряжаться мною! Но крепкие руки удержали меня, а английский офицер фыркнул:

— На камбузе?! Чтобы он отравил всю команду?

А еще кто-то поддакнул:

— Да, у этого дипломата такой аппетит, что он оставит экипаж без провизии!

По приказу офицера солдаты отвели меня на нижнюю палубу, приковали к кольцу в грязном закутке и оставили одного почти в полной темноте. Они ушли, я опустился на пол, привалился к стене и закрыл глаза. Я почувствовал блаженство и сам удивился тому, сколь невзыскательным оказался. Некоторый покой в грязном углу вместо артиллерийских упражнений — вот все, что понадобилось для счастья. Я глотнул из бутыли доктора Руиза и задремал. А проснулся оттого, что по мне бегали крысы. Я подпрыгнул, стряхивая с себя грызунов, и зачем-то по-английски, словно полагал, что так местные твари понимают лучше, завопил:

— My God! I’m steel alive!

— Not for long, — раздался голос из темноты.

Появились солдаты. Они скрутили мне руки и повлекли в этот раз на верхнюю палубу. Дневной свет ударил в глаза. Зажмурившись, я задрал голову и с удовольствием подставил лицо солнечным лучам.

— Ха-ха, порадуйся напоследок, — послышался тот же глумливый голос.

— Что значит — напоследок? — не понял я.

— Смутьяны на борту не нужны, — ответил англичанин.

— И что? — спросил я.

— Сделаем из тебя вертишейку в мокрых штанах, — пояснил он. — Всем другим в назидание.

— То есть? — вскинул я брови.

— Скоро увидишь, — отмахнулся офицер.

— Что еще за «вертишейка в мокрых штанах»? — спросил я солдата.

Я вспомнил, что точно так же в Лондоне инспектор Салливан выразил уверенность, что в кратчайший срок изловит убийц. Я не на шутку встревожился, подозревая, что за непонятным выражением скрывается изощренная пытка. Но ответ превзошел самые худшие опасения.

— Тебя повесят, — пояснил солдат.

— Ха-ха-ха! — зашелся смехом офицер. — Сейчас капеллан придет. Облегчишь душу, а потом мы посмотрим, как ты облегчишь тело!

— Не нужен мне священник! Я хочу выпить!

— Черт подери! Вот ответ истинного джентльмена! — одобрил мой выбор офицер. — Принесите виски!

Протрубили сбор. Пехотинцы выстроились на шканцах. Этим красавцам в круглых черных шляпах и красных мундирах с белыми ремнями предстояло брать на абордаж корабли и высаживаться на чужие берега.

Матросы в синих куртках заняли шкафуты. Здесь же мичманы, раздавая тумаки, пытались придать подобие строю и разношерстной массе узников с нижних палуб, одетых в то, в чем застали их вербовщики. Об охране уже не заботились: несчастным, насильно загнанным на корабль, вдали от берега ничего не оставалось, кроме как служить. Что от них и требовалось.

Обмундирование и строевая выучка, вернее, их отсутствие оказались далеко не главным отличием новобранцев от бывалых матросов. Глаза последних наполнены были тяжелой тоской. Каждый из них знал, что не сегодня, так завтра погибнет — может, в бою, а может, подохнет в петле на рее. Они улыбались и отпускали в мой адрес глумливые шутки. Они радовались тому, что меня убьют сейчас, а их — на следующий день, а то и через неделю. А в промежутке между моей и своею смертями они собирались исправно нести службу.

Лица же новичков исказились от ужаса. Адская бездна разверзлась перед их взорами. Что бы ни заставляли их делать, всё они воспринимали как нестерпимую муку. И теперь, когда не было возможности вернуться к семье, к работе, к бутылке дешевого виски, — словом, туда, откуда их насильно выдернули вербовщики, кажется, ими владело одно животное желание — вернуться на нижнюю палубу, забиться по углам, задыхаться от запаха собственных испражнений, — только чтоб их больше не трогали, не заставляли крутить кабестан, возиться с пушками и наблюдать казни. Большинство из них скоро погибнут. А кто-то выживет, превратится в бывалого матроса с продубленной солнцем и солью рожей и погибнет спустя некоторое время.

На рее приладили петлю. Я смотрел на нее, и тоскливое чувство завладело мною. До сих пор о казни я думал отстраненно, словно вешать собирались не меня, а еще кого-то и к тому же не наяву, а во сне. И вдруг понял, что это всерьез, что через несколько минут в последний раз подрыгаю ногами — и на этом все кончится. Я почувствовал отвратительную слабость в животе и, наверное, если бы вовремя не спохватился, обмочил штаны еще до того, как оказался в петле. Острое чувство несправедливости и жалости к себе захлестнуло меня. Я же еще совсем молод, у меня не осталось ни жены, ни детей, и я не сделал ничего плохого этим людям, а они вознамерились повесить меня, а потом сбросят труп в море, и никто — ни друзья, ни маменька с папенькой — ничего не узнают о моей судьбе.

Я воздел очи горе. Heus-Deus, что ты делаешь там, в облаках? Куда смотришь в эту минуту?

Только что потешавшийся надо мною офицер поднес мне ко рту кружку с виски. Я выпил, не почувствовав вкуса. Никакого действия алкоголь не оказал. Тяжелая петля покачивалась на ветру. Сверху, из «вороньего гнезда», мне улыбались какие-то рожи. На ангелов они решительно не походили.

На квартердеке появился еще один офицер, лет сорока, круглолицый, с большим открытым лбом, который не могла скрыть даже огромная двууголка. Судя по мундиру и по тому, с какой сноровкой все засуетились, он был капитаном корабля.

— Сэр! — крикнул я ему. — Вам передали, что я российский дипломат?

Лейтенант Леймен ткнул меня под ребра и шикнул:

— Это капитан сэр Томас Мастерман Харди! Ты не смеешь обращаться к нему напрямую!

Я почувствовал ненависть к лейтенанту и решил всеми силами не позволить ему унизить меня перед смертью.

— Очень даже смею! — рявкнул я на него и крикнул, обращаясь к капитану: — Сэр, ваш помощник норовит заткнуть мне рот. Однако же, замечу, мое обращение к вам — большая честь для вас, поскольку следующим, к кому я обращусь, может стать сам Господь Бог!

По рядам солдат и матросов прокатились одобрительные смешки. И только Жан Каню, бледнее морской пены, молчал и с ужасом таращился на меня. Лейтенант Леймен хотел было что-то предпринять, но капитан остановил его взмахом руки. Сэр Томас Мастерман Харди улыбнулся и громко сказал:

— По части мужества и храбрости всем вам стоит брать пример с этого джентльмена!

В душе моей потеплело. Капитан показался мне благородным человеком, и я питал надежду, что он остановит казнь. Но неожиданно еще один человек вмешался в действо.

— Позвольте! Что здесь происходит?! — услышал я знакомый голос.

— Сэр, мы намерены повесить этого джентльмена, — прозвучало в ответ.

Я посмотрел вниз и увидел голову мистера Суповара. Он выглядывал из люка. Но теперь солнечный свет и напудренный парик позволили мне узнать этого человека.

— Что вы здесь делаете? — воскликнул лорд Бенджамин Томпсон.

— Мы все когда-то окажемся на небесах, многие в ближайшее время. В общем, меня отправляют во главе авангарда, — ответил я.

Сэр Бенджамин Томпсон спросил, показав взглядом на петлю:

— Вы торопитесь?

— О, нет, — ответил я и, кивнув на конвой, добавил: — Если друзья не возражают, готов подождать вас.

Лорд Томпсон выбрался из люка и, задрав голову, сказал капитану корабля:

— Сэр, вы не можете повесить этого человека!

— Очень даже могу, — раздраженным тоном ответил капитан. — Здесь я решаю, кого вешать, а кого нет. И попрошу вас, сэр, не вмешиваться в службу! Вы вносите сумятицу, а это недопустимо!

— Недопустимо казнить дипломата, даже если он представляет интересы государства, с которым мы вознамерились воевать, — возразил сэр Бенджамин Томпсон.

— Это не дипломат, — резким голосом заявил лейтенант Леймен.

— Если его казнят, — прищурился лорд Томпсон, — я лично прослежу, чтобы вас отправили на переговоры с русскими. Посмотрим, окажутся ли они столь великодушными, чтобы заметить белый флаг в ваших руках.

— Черт подери, — прошипел Леймен.

Лорд Томпсон подошел ко мне.

— Сэр, — промолвил я, — когда на вашем пути встречаются неподходящие места, не сочтите за труд тщательно их обследовать. Велика вероятность встретить меня. Я, знаете ли, большой мастак попадать в неподходящие места.

— Дайте мне несколько минут, — попросил лорд Томпсон капитана. — Я доложу вице-адмиралу.

— Но мы уже собрали людей! Все жаждут зрелища! — возмутился лейтенант Леймен.

— Хорошо, повесим вас, — вполголоса согласился сэр Бенджамин Томпсон и удалился с изящной медлительностью.

— Черт знает что, — прошипел лейтенант.

— Мистер, заказать вам виски? Напоследок? — усмехнулся я.

— Не умничай! — разозлился тот. — Лорд Томпсон не указ сэру Томасу Харди. Он может повесить тебя немедленно, и никто его не осудит!

Я помолился, чтобы сэр Бенджамин Томпсон оставил изящные манеры и поторопился.

Тут я вновь заметил Жана. Подлый французишка таращил на меня перепуганные глаза.

— Послушайте! — крикнул я. — Давайте повесим Джона Кэну!

Каналья вздрогнул. Взгляд его сделался совершенно несчастным.

— Смотрите, — продолжал я. — Он трясется от страха так, словно вешают не меня, а его! Так давайте же и повесим его! Что же он понапрасну мучается?!

Прокатился одобрительный гул. Сброд совсем недавно поддерживал французишку, но теперь сменил симпатию. Людям хотелось зрелища, а вешать человека, трясущегося от страха, куда веселее, чем человека, презирающего смерть.

Я с усмешкой глядел на французишку. Он с опаской покосился на тех, кого только что обучал артиллерийскому делу. Черный султан на его цилиндре подрагивал — отнюдь не от ветра.

На палубу выбежал какой-то офицер, за ним следовал мой спаситель. Двигался он неторопливо, из чего я заключил, что, пока молился, Бог сидел, заткнув уши. Впрочем, в этот раз судьба и без участия высших сил благоволила мне.

Капитан с недовольным видом выслушал офицера и дал команду разойтись.

Невольников погнали обратно в трюм, а в толпе бывалых матросов нарастало напряжение. Сброд кипел от недовольства.

— Нужно было кого-нибудь повесить, — промолвил мистер Леймен.

Случайно мосье Каню оказался рядом со мною.

— Жан, не хочешь повисеть? — спросил я. — Совсем чуть-чуть. Минут пять. Пока толпа успокоится.

— Все бы вам, сударь, смеяться-с надо мной-с, — покачал головой он. — А я же как лучше хотел-с. Для вас-с старался-с.

— Старался-с, — с угрозой в голосе передразнил я каналью.

Подлый французишка, заметив перемену в моей судьбе, немедленно изменил тон. Он бы кинулся пылинки сдувать с моей обуви, если бы сэр Бенджамин Томпсон не прогнал его. Каналья, посмотрев, как я растираю только что освобожденные руки, спорить не стал и поспешил удалиться.

— Так там внизу были вы? — воскликнул мой спаситель.

— Признаться, и я в полумраке и без парика не узнал вас.

— Но как вы здесь оказались? Что с вами стряслось? Что за наряд вы надели? — сыпал вопросами сэр Бенджамин. — Идемте ко мне, вы все мне расскажете, а потом нас пригласят к вице-адмиралу.

В каюте я быстро, но достаточно подробно поведал о своих злоключениях. По мере того как я рассказывал, взгляд собеседника становился все более отрешенным, на губах блуждала благоговейная улыбка. Воспоминания унесли его прочь с корабля в гостиную графа Воронцова.

— Надо же, — промолвил он, — Элен де Понсе. С виду такая милая мадемуазель…

— Ну, признаться, мне она сразу не понравилась, — возразил я. — Ума не приложу, зачем доверился ей? Как говорится, бес попутал.

— А с виду такая милая девушка, — повторил сэр Бенджамин Томпсон, затем взгляд его прояснился, и он спросил: — А этот негодяй, ваш камердинер? Вы говорите, что видели его здесь, на борту?

— Да, в качестве офицера, обучавшего нас артиллерийскому делу, — подтвердил я.

— Мы добьемся, чтобы его арестовали. А то и повесили! — воскликнул сэр Бенджамин Томпсон. — Вот и капитан сетовал, что петлю соорудили, а никого не вздернули.

Я подумал, что маменьке с папенькой не понравилось бы, что я согласился отправить на виселицу бывшего гувернера, пусть он и попался на воровстве. А еще я вспомнил Николь: она никак не хотела поверить в подлую сущность канальи Жана, искала оправдания его гнусным поступкам.

— Послушайте, это дело сугубо семейное, — сказал я сэру Бенджамину. — Предоставьте мне самому разобраться с мосье Каню.

— Ну, хорошо, хорошо, — согласился он. — Но что теперь? Что вы намереваетесь делать дальше?

— Что делать? — повторил я. — Намерен вернуться в Россию…

— Вернуться в Россию?! — воскликнул собеседник. — Но что вас там ждет?!

— Если бы виконтесса похитила деньги, я бы провел остаток жизни на каторге, — признался я. — Но надо думать, что сейчас она плывет на «Brunhild» в Кенингсберг, а оттуда отправится в Санкт-Петербург, так что серебро не пропадет. А я… Скорее всего, меня разжалуют в солдаты…

— Вы сумасшедший?! — вскрикнул сэр Бенджамин Томпсон. — Вы же сами говорили, я прекрасно запомнил ваши слова: «Я служу своему государству. Но если оно затеет войну, пусть на меня не рассчитывает». И тогда я подумал: вот замечательный молодой человек, с живым умом. И что с вами случилось теперь?! Зная о том, что вас ждет, вы собираетесь добровольно сдаться! А с учетом того, что в Россию вас доставит английская эскадра, намеревающаяся предварительно разгромить российский флот, — о! с учетом этого обстоятельства разжалованием в солдаты дело не обойдется! С учетом этого обстоятельства даже не знаю, зачем я вытащил вас из петли? Вам же так хочется быть повешенным! Или русская виселица вам милее английской?

— Но что же мне делать? — вымолвил я.

— Что делать? — всплеснул руками сэр Бенджамин. — Будьте, как я, гражданином мира. Это здесь я сэр Бенджамин Томпсон, английский лорд, основатель Королевского института, а в Баварии я граф Румфорд. Случись завтра попасть в Америку, меня расстреляют как английского шпиона. Но в ближайших моих планах — перебраться во Францию! Уж больно нравятся мне француженки… И знаете ли, меня нисколько не заботит, что Англия не в ладах с Францией! Вся эта политика — тьфу на нее! Сегодня друзья, завтра враги, послезавтра опять друзья! А француженки как были, так и останутся француженками! Вспомните ту же виконтессу де Понсе…

— Право, не знаю, — вымолвил я. — В России остались маменька с папенькой…

— Ах, этот российский патриотизм! Сын на виселице предпочтительнее сына в бегах! — с сарказмом произнес сэр Бенджамин Томпсон.

— Но что я скажу английскому капитану? — спросил я. — Что я не дипломат, а гражданин мира? Так он ответит, что у него на нижних палубах — целая армия граждан мира, и отправит меня назад, скажет, там мне и место!

— Не волнуйтесь, я договорюсь с вице-адмиралом, — заверил меня сэр Бенджамин Томпсон. — Ждите меня здесь, никуда не отлучайтесь!

— Куда же я денусь? — Я с горькой усмешкой кивнул на море в иллюминаторе.

Сэр Бенджамин Томпсон поднялся, открыл дверь, но вдруг повернулся уже на пороге и произнес:

— Кстати, вы упомянули судно «Brunhild».

— Да, это корабль, на котором я прибыл в Англию и на котором виконтесса де Понсе отправилась в Санкт-Петербург…

— Так вот, — перебил меня сэр Бенджамин, — это судно идет в Копенгаген, а не в Кенингсберг.

— Как в Копенгаген?! — изумился я. — Но откуда вы знаете?

— Мы подобрали в море русского офицера с этого корабля, — ответил сэр Бенджамин. — Он очень хотел догнать свое судно и очень надеется, что наша цель — датский, а не русский флот.

Сэра Бенджамина не было час. За это время я совершенно извелся, не зная, как поступить. А тут еще какой-то офицер с «Брунхильды»! В отношении него противоречивые чувства владели мною. С одной стороны, следовало установить связь с этим человеком. Глядишь, вдвоем мы бы что-то придумали. Но с другой стороны, наверняка этот офицер был обо мне дурного мнения. Ладно бы он оказался пруссаком. Но лорд Томпсон назвал его русским. Стараниями Элен де Понсе в его глазах я выглядел гулякой, забывшим за пьянкой обо всем на свете, в том числе и о том, что в Лондон меня послал сам государь император.

В конце концов, я решил действовать самостоятельно. А вступать в контакт с русским офицером только после того, как полностью реабилитирую себя действиями на благо России.

Вернулся сэр Бенджамин и сразу же пригласил меня на аудиенцию. Мы прошли в другую, более просторную каюту, хозяин которой производил какие-то расчеты, согнувшись над столом.

Сэр Бенджамин Томпсон кашлянул, офицер оторвался от разложенной на столе карты и окинул меня оценивающим взором. Сам он был невысокого роста, худосочный и этакий… левосторонний. В смысле, с его левой стороной все было в порядке, а вот с правой — беда. Правый глаз — мертвый, застывший и словно молоком залитый. Правый рукав пустовал. Впрочем, правая нога оказалась на месте и, сколько я мог судить, работала исправно.

Неопытный человек увидел бы в нем пародию на вояку. Однако меня невзрачная внешность не могла ввести в заблуждение. Хватило одного взгляда, чтобы понять: передо мною совершенно ненормальный человек. Природа сыграла шутку, поместив в тщедушное тельце сердце льва. Такой человек возьмется за невозможное, положит тысячи жизней, но добьется намеченной цели.

При этом самого себя, даже в первую очередь самого себя, он не щадит нисколечко. И что примечательно: обстоятельства, словно пораженные силой его духа, его дерзновенностью, отступают перед ним. Неприятельская пуля, пробив навылет голову такого человека, непостижимым образом не заденет жизненно важных органов, и он с болтающейся на рваном сухожилии челюстью продолжит атаку. За одно сражение от вражеской артиллерии под таким человеком падет десяток коней, а он вернется с обгоревшими подошвами и с победой.

И я не знал, при каких обстоятельствах вице-адмирал потерял руку и повредил глаз, но был уверен: случись на его месте другой человек, его бы в капусту порубило.

— Сэр, имею честь представить графа Воленского, — промолвил сэр Бенджамин Томпсон, повернулся ко мне и сказал: — Сударь, представляю вам вице-адмирала сэра Горацио Нельсона.

Я поклонился. Вице-адмирал указал на стулья. Мы дождались, пока он опустится в кресло, и сели напротив. Вперившись в меня здоровым левым глазом, вице-адмирал промолвил:

— Сэр Бенджамин Томпсон утверждает, что на родине вас ждет виселица?

— Да я и здесь ее едва избежал, — признался я.

Вице-адмирал выдал короткую улыбку, но через мгновение его лицо сделалось злым, он потянул носом и с возмущением произнес:

— Вы пьяны!

— Сэр, виноват лейтенант Леймен, — поспешно ответил я. — Исполнил последнее желание, но так и не повесил.

Он смягчился и сухим тоном сказал:

— Дерзкий вы человек, — и чуть погодя спросил: — Так вы согласны перейти на службу английской короне?

Он окинул меня придирчивым взглядом, и я почувствовал себя неловко: на мне до сих пор было платье моего камердинера, да и пара ночей, проведенных на нижних палубах, не добавили моему облику светского лоска. Преодолев смятение, я промолвил:

— Для начала хотелось бы выяснить, с кем предстоит воевать?

— Откуда мне знать, — усмехнулся сэр Горацио Нельсон. — Поступит приказ от Мандаринчика — узнаем. Боитесь, что придется сражаться с русскими?

— Воевать против России я не соглашусь ни при каких обстоятельствах, — твердо заявил я.

Сэр Бенджамин Томпсон шумно вздохнул и незаметно для вице-адмирала пнул меня ногою.

— Я предлагаю вам остаться здесь. Каким бы ни был морской бой, рано или поздно он заканчивается. И тогда понадобится помощь дипломата. Ну, а если нашей целью окажутся шведы, то вы возглавите небольшой десантный отряд. Сэр Бенджамин Томпсон утверждает, что у вас есть военный опыт.

— Да, я воевал в Европе, — подтвердил я.

— Воинское звание?

— Я ушел в отставку с военной службы в звании поручика, — ответил я.

— Что ж, я распоряжусь, чтобы граф Гэллоуэй назначил вас командиром небольшой группы. В бригаде стрелков не хватает офицеров. — Неожиданно он вздохнул и проговорил так, словно размышлял вслух: — Заменить бы самого графа, а его отправить… с попутным ветром.

Затем вице-адмирал бросил на нас несколько смущенный взгляд, словно извинялся за размышления вслух и слова, не предназначенные для чужих ушей. Мы промолчали, придав физиономиям каменное выражение.

— Вскоре Мандаринчик вскроет приказ, — продолжил лорд Нельсон. — Если целью окажутся шведы, вы пойдете в бой. Если русские, значит, вам воевать не придется, поможете в составлении писем и в переговорах. А пока вы свободны.

— Я еще не дал согласия, — произнес я. — Мне необходимо время обдумать ваше предложение.

Сэр Горацио Нельсон уставился на меня, и я выдержал его взгляд. Губы вице-адмирала дрогнули в легкой усмешке.

— Я не тороплю вас, — сказал он. — Но если вы больше не дипломат, дам команду, чтобы петлю пока не снимали с реи.

Одноглазый лис ставил мне ультиматум. Выбора у меня не было. Но я решил выдержать характер и сказал:

— Дайте время до вечера. В случае согласия я бы желал обсудить некоторые условия. Рассчитываю на непродолжительную аудиенцию.

Вице-адмирал слушал меня с некоторой растерянностью. Он полагал, что под страхом смертной казни я соглашусь на все что угодно.

— А поводу петли, — добавил я, — действительно, проследите, чтобы пока ее не занимали.

Я еще раз поклонился и направился к выходу. Сэр Бенджамин Томпсон выбежал следом.

— Нужно было соглашаться! Вы с ума сошли! — прошипел он.

— Ну, по-моему, это основное достоинство, которое ценит вице-адмирал, — ответил я.

— И что теперь? — воскликнул англичанин. — Что с вами делать? Формального приказа освободить вас нет. Но и держать вас на привязи…

Он запнулся, не имея иных идей, как со мною следует поступать, пока я решаю, сложить ли буйну голову в какой-нибудь никчемной баталии или, не откладывая, сунуть ее в заготовленную петлю?

— Предоставьте меня самому себе, — предложил я. — Самое страшное, что я могу совершить, так это выброситься за борт. Или вы думаете, что я подниму бунт?

— Что ж, пожалуй, до вечера составлю вам компанию, — нашел выход из положения сэр Бенджамин.

— Кстати, кто такой граф Гэллоуэй? Сэр Нельсон грозился отправить его с попутным ветром.

— Граф Гэллоуэй? А, это подполковник Уильям Стюарт. Он возглавляет команду морской пехоты. Они с сэром Нельсоном не сошлись характерами.

Я хотел спросить еще, кто такой Мандаринчик, но на глаза попалась петля, что слегка покачивалась от ветра, и я промолвил:

— Ну да, вице-адмирал рассчитывает, что я окажусь более покладистым.

— Вы несете несусветную чушь! — Левый глаз вице-адмирала пылал, правый застыл в молочной поволоке.

Он несколько раз прошелся по каюте с энергичностью, несообразной с площадью апартамента. Сэру Бенджамину Томпсону явно хотелось съежиться до размеров корабельной крысы и быстро исчезнуть. Однако я стоял на своем.

— Сэр, я чужак в вашей армии и никогда не стану своим, — произнес я. — Граф Гэллоуэй, под начало которого вы меня отправляете, никогда не будет мне доверять, а я не доверюсь ему. Единственный, кому могу доверять я, это вы, офицер, который взял на себя ответственность за приглашение на службу русского офицера. А вы получите абордажную команду, которая будет подчиняться лично вам.

Я умолк, ожидая ответа. Ну же, мысленно подбадривал я сэра Горацио Нельсона, ведь не случайно вы обронили фразу о том, что желаете послать графа Гэллоуэя с попутным ветром.

Вице-адмирал медлил, и я выдал еще один аргумент:

— Во время боя в любую секунду вы можете приказать мне перейти с моим отрядом в распоряжение полковника. Но до этого времени мой отряд будет у вас под рукой…

— Что ж, — буркнул сэр Горацио Нельсон, — может, и впрямь это разумно.

— Отлично! — воскликнул я с воодушевлением человека, принятого на службу и готового приступить к ней немедленно.

Я умолк. Лорд Нельсон сверлил меня левым глазом. Он слегка отворачивал голову в правую сторону, отчего напоминал сварливого петуха, готового заклевать обидчика. Пауза затянулась. Сэр Бенджамин Томпсон ожидал развязки.

Вице-адмирал вздохнул и, развернувшись вполоборота, уставился в стену. Теперь я находился по правую руку от него. Повинуясь внезапному порыву, я осторожно взял со стола какие-то документы и спрятал под полой. Ни сэр Горацио Нельсон, ни сэр Бенджамин Томпсон никак не отреагировали. Выходило, что вице-адмирал правым глазом и впрямь ничего не видел. А сэр Бенджамин Томпсон чересчур погрузился в свои переживания.

Тишину нарушил вице-адмирал.

— Вы чистокровный русский. Только русские проявляют такое упрямство, — заявил лорд Нельсон и присовокупил: — И англичане. Французов, готовых отстаивать убеждения ценою жизни, я не встречал.

— А Наполеон? — спросил я.

— Он корсиканец, — буркнул вице-адмирал.

— Сэр, — промолвил я, — боюсь, мы злоупотребляем вашим временем. Итак, каким будет ваше решение?

Я бросил взгляд на сэра Бенджамина. Он смотрел на меня с ужасом, его лоб покрылся испариной. Полагаю, он уже видел меня вздернутым на рее.

Сэр Горацио Нельсон вновь уставился на меня левым глазом и на этот раз хранил молчание особенно долго. Наконец его губы дрогнули в зловещей ухмылке, и он кивнул:

— Ладно, я даю согласие. Под ваше начало поступит небольшой отряд пехотинцев. Ваша задача — все свободное время посвятить тренировкам. Занятия должны закончиться только по моему приказу!

Сэр Бенджамин Томпсон вздохнул так, что со стола вице-адмирала едва не слетела карта. Вице-адмирал вызвал адъютанта, распорядился выдать мне мундир и взмахом руки отправил нас прочь. Мы покинули каюту. Сэр Бенджамин лучился от удовольствия. Я даже растрогался, видя, как переживал за меня англичанин. Или кем он там был — американцем, немцем, будущим французом?

На палубе нас встретил лейтенант Леймен. На меня он смотрел так, словно я оторвал хвост его любимой кошке.

— Ты проиграл, Уильям, — объявил сэр Бенджамин Томпсон.

— Знаю, — проворчал тот. — Вот твой выигрыш.

Он вытащил из кармана несколько банкнот. И те переместились в кошелек сэра Бенджамина.

Я же с трудом сдерживал волнение: хотелось быстрее изучить похищенные бумаги. Если вице-адмирал обнаружит пропажу, он сразу догадается, чьих рук это дело. Я самодовольно хмыкнул, вообразив, насколько моя наглость удивит лорда Нельсона.

— Вы что-то сказали? — спросил сэр Бенджамин Томпсон.

— Э-э, — промычал я и указал взглядом на лейтенанта Леймена: — Что за игра?

— Мы заключили пари, — пояснил сэр Бенджамин Томпсон.

— Пари? — вскинул я брови.

— Да, — кивнул англичанин. — Уильям считал, что вице-адмирал повесит вас в любом случае. В наказание за дерзость. За то, что осмелились просить времени на размышление. А я сделал ставку на вашу жизнь.

— Вот как, — хмыкнул я и внимательно посмотрел на лорда Томпсона. — А позвольте полюбопытствовать: много поставили на кон?

— Достаточно, чтобы проигрыш огорчил меня, — ответил он.

— Ага. То-то вы так волновались во время аудиенции.

Вооруженный «отменным палтусом» и поддельным письмом, я поднялся на борт «London»’а. По непонятному для меня распоряжению сэра Горацио Нельсона сопровождал меня весь Отряд Висельника. Ребята остались на верхней палубе, а меня проводили в кают-компанию, где во главе стола в окружении офицеров восседал… тот самый джентльмен в годах, который препирался со своей взбалмошной внучкой в отеле «Wrestler’s Inn». А рядом с ним находился Фредерик Тезигер — офицер, которого я знал по службе в Санкт-Петербурге.

— Ага, мистер Фрог Парлеву! — прошамкал сэр Хайд Паркер. — С чем пожаловали?

— Простите, сэр, вообще-то я русский, а не француз…

— Час от часу не легче, — буркнул сэр Хайд Паркер.

— Я имею поручение от вице-адмирала сэра Горацио Нельсона, — доложил я. — Поручение строго конфиденциальное. Вице-адмирал дал указание говорить с вами с глазу на глаз.

Последние слова были моею выдумкой. Для осуществления замысла я должен был оказаться наедине с адмиралом. Он выдал невеселый смешок и с сарказмом переспросил:

— Строго конфиденциальное?

— Да, сэр!

— Что за чушь вы несете? — поморщился сэр Хайд Паркер. — Вы должны были принести палтуса. А затем вместе со своей командой пересесть на бриг, который отправится восвояси. Сопроводить мою душечку — вот и все ваше поручение!

Офицеры разразились хохотом, а я чувствовал себя так, словно меня окатили помоями. Вновь я выглядел посмешищем в глазах чванливых англичашек. И все благодаря лорду Горацио Нельсону. Он обвел меня вокруг пальца. Вице-адмирал не доверял мне с самого начала. Но, видимо, он имел приказ выделить небольшой отряд для сопровождения молодой жены адмирала. Терять боевого офицера сэр Горацио Нельсон не хотел, вот и подсунул меня. Дали бы ему волю, он и остальную команду собрал бы из пленного сброда.

Фредерик Тезигер проводил меня к апартаментам адмирала.

— Как ты здесь оказался? — спросил я. — Ты же служил в России.

— В Англии вновь большой спрос на морских офицеров, вот я и вернулся, — ответил капитан Тезигер. — Интересно другое. Как ты очутился здесь?

— В России нынче офицеров с избытком, я оказался лишним, — ответил я первое, что пришло в голову, не вдаваясь в подробности.

— Жди здесь. Еще увидимся, — бросил он и, кивнув, удалился.

Едва стихли его шаги, как дверь каюты приоткрылась и в проеме появилась девичья голова. Heus-Deus! Это была та самая зеленоглазая, веснушчатая девица, которую я видел в Грейт-Ярмуте! Только теперь я сообразил, что никакая она не внучка, а та самая молодая жена адмирала.

— Это вы?! — воскликнула узнавшая меня девица и тут же, подавив изумление, добавила: — Вы повезете меня в Англию?

— Боюсь, что да, — упавшим голосом признался я.

— Боитесь?! Но почему?! — кокетливо спросила миссис Паркер.

Она заигрывала со мною! Эта корова искренне считала себя неотразимой! Я в очередной раз поразился самонадеянности англичан! И я бы оказался последним ослом, если бы не использовал глупую девицу в интересах дела.

Я решил во имя спасения российского флота найти хоть что-нибудь привлекательное в этой толстухе. Но не нашел. Она была на редкость отвратительным созданием. Однако же долг перед родиной оказался сильнее.

— Потому что! — воскликнул я. — Леди Мэри-Энн Фицгерберт была права! Она предупреждала, что я потеряю голову, увидев вас!

— Леди Мэри-Энн Фицгерберт?! Вы знакомы?

— Знаком ли я с леди Мэри-Энн? Конечно, знаком! Именно она и настаивала, чтобы я позаботился о вашем благополучном возвращении!

Я нес околесицу, сам не зная, какую ложь выдам в следующее мгновение. Но случайно попал в точку.

— Фицгерберт! — повторила девица. — Да, она многим обязана нам, семье Онслоу.

— Вот она и хлопочет о вашем благополучии, — поддакнул я. — Вы должны возвращаться немедленно! В ваше отсутствие бывшая миссис Хайд Паркер проявляет неслыханную активность!

— Бывшая миссис Паркер?! — вскинула брови нынешняя миссис Паркер. — Но ведь она умерла!

— Все так думали, — не моргнув глазом посетовал я.

Дама смотрела на меня с подозрением.

— Но ее похоронили! Закопали в землю! В могилу глубиной семь футов! — возразила она.

— Да, — подтвердил я, — но у нее оказались тайные соглашения с нечистой силой. И теперь она проявляет нездоровый интерес к завещанию сэра Хайда Паркера…

— Ой, все это какие-то глупости, — промолвила дама. — Папочка как-нибудь разберется…

На лице ее отразилась скука и усталость, взгляд сделался отсутствующим. Эта девятнадцатилетняя матрона в сущности оставалась ребенком, да еще и привыкшим, что вопросы жизнеустройства за нее решает родитель. Она и в адмирале нашла себе не мужа, а замену папочке, такую удачную: ее теперь не только кормят и поят, а еще и в постельке развлекают всяческими скабрезностями.

Напомни ей о том, что все ее папочки не вечны, от одной мысли о предстоящей самостоятельной жизни ей станет дурно. И потому от этой темы пришлось спешно возвращаться к теме любви с первого взгляда.

— Да бог с ними со всеми! — воскликнул я. — Что мне до них, когда рядом с вами голова идет кругом!

— Вы такой забавный, — польщенным голосом проворковала миссис Паркер.

— Да что же это мы все в дверях-то стоим! — воскликнул я.

Я приоткрыл дверь и, обхватив дамочку за талию, двинулся в каюту.

— Ах, что вы делаете?! — прошептала она, отступая в глубь апартаментов. — Я не одета…

Ее наряд и впрямь не предназначался для приема посторонних мужчин. Но я не отступил. Я попытался обнять ее, необъятную, но вместо этого потонул в телесах. Я не сдавался, я осыпал поцелуями ее плечи, ее грудь, и мне казалось, что лобызаю коровий мочевой пузырь, наполовину заполненный растаявшим жиром.

— Что вы делаете?! Что вы делаете?! — причитала миссис Паркер.

— Я сошел с ума, я знаю! — отвечал я.

Сообразив, что моих рук хватит на то, чтоб обнять разве что ее щиколотки, я опустился к ногам и принялся лобызать складки, натекшие на колени. Миссис Паркер делала вид, что пытается оттолкнуть меня. Я не отступал. Вдруг у меня появилось тревожное чувство, что на меня кто-то смотрит. Дамочка имела Х-образные ножищи, и в просвете между ними я увидел кота Нуара! Наглое животное взирало на меня с голубой простыни. «Я всегда знал, что когда-нибудь вы падете так низко», — говорил его взгляд.

А миссис Паркер уже пинала меня всерьез.

— Послушайте! Да обождите же вы! — страшным шепотом восклицала она. — Вы все испортите! Потерпите немного! На пути в Англию у нас будет предостаточно времени и возможностей!

— О, нет! — взвыл я.

— Что — нет?! — вспыхнула она.

— Нет! Я не могу дождаться этой минуты! — поправился я.

— Потерпите! И ваше терпение будет вознаграждено! — жеманно пропищала миссис Паркер.

— Ах, Фэтти Кейк, — простонал я. — Если б вы знали…

— Что-о-о?! — Неожиданно она завизжала как резаная. — Негодяй! Что вы себе позволяете?!

Я подумал, что вернулся ее муж и она разыгрывает перед ним оскорбленную добродетель. Но сэра Хайда Паркера в каюте не оказалось.

— Фэтти Кейк! Моя Фэтти Кейк! — повторял я, хватая ее за ноги.

Миссис Паркер взъярилась пуще прежнего. Она отступала, выдергивая ножищи из моих объятий, колотила меня мясистыми кулачищами по голове и голосила:

— Вы негодяй! Я скажу мужу, и вас вздернут на рее! Хам! Хам, хам, хам!

Я был не в силах понять, что с нею стряслось. Впрочем, это уже не имело значения. Дверь отворилась, и на пороге выросла фигура сэра Хайда Паркера.

— Что?! Что здесь творится?! — выкрикнул он. — Вы?! Мистер как вас там! Как вы посмели приставать к моей жене?!

Я поднялся с колен, одновременно выхватив бумаги, подделанные Жаном Каню. Я взмахнул документом перед носом сэра Хайда Паркера и рявкнул:

— Мандаринчик! А это вы видели?!

— Что это?! — вскинул брови адмирал.

Его лицо налилось кровью, багровые щеки тряслись мелкой дрожью. Сэр Хайд Паркер находился на грани удара или сердечного приступа.

— Это новый приказ английского короля! — крикнул я.

— Дайте сюда! — прорычал адмирал и потянулся руками к бумагам.

— Вот вам, Мандаринчик! — рыкнул я и, схватив сэра Хайда Паркера за горло, начал душить.

Он захрипел и потерял сознание. Я разжал руки, и адмирал рухнул. За спиной раздалось приглушенное «ах!», и еще одно тело грохнулось на пол. В каюту заглянул молодой человек в штатской одежде и застыл, вытаращив глаза.

— Кыш! — шикнул я на него.

Он исчез, потопал прочь, на ходу причитая:

— Караул! Нападение на адмирала!

На его крик примчались офицеры.

— Что?! Что вы сделали?! Вы убили адмирала! И его жену тоже убили! — кричали они, столпившись над телами Паркеров.

— Я их не убивал, — заявил я и потряс сфабрикованными бумагами. — Мандаринчик скрывал приказ адмиралтейства!

— Какой еще мандаринчик?! — воскликнул кто-то.

— Он, он Мандаринчик! — Я указал на бесчувственное тело адмирала.

— Что за чушь?! — прогремел голос другого офицера. — О каком приказе вы говорите?!

— Я покажу документ только вице-адмиралу! — заявил я и спрятал бумаги под кафтан.

— Вы арестованы! — раздалось в ответ.

— Я требую доставить меня к вице-адмиралу сэру Горацио Нельсону! — ответил я и подмигнул Нуару.

Наглый кот отвернулся, сделав вид, что не знает меня.

Один из офицеров додумался проверить пульс адмирала.

— Он жив! — воскликнул сообразительный малый.

Послышался тяжелый стон, это пришла в себя миссис Паркер. Она уселась на полу, вытянув перед собой толстые ножищи, и водила по каюте ошалевшими глазами.

— Леди Френсис! Леди Френсис! — офицеры кинулись к ней. — Что здесь произошло?

— Душечка! — воскликнул я.

Ее глаза остановились на мне, взгляд прояснился, лицо исказила плаксивая гримаса.

— Ах, нет, нет! — запричитала она. — Я не желаю видеть этого негодяя!

— Но что, что он сотворил?!

— Я не могу! Я не скажу ни слова! — запричитала она, закрыв лицо руками.

Наибольшую активность среди англичан проявлял молодой человек в штатском, тот самый, что появился первым и испарился, едва я шикнул на него. В окружении офицеров, он почувствовал себя в безопасности и решил отыграться за проявленную слабость.

— Мистер, — обратился он ко мне, — пройдемте за нами. С учетом сложившихся обстоятельств мы доставим вас к вице-адмиралу лорду Нельсону.

— Без кота не сделаю ни шагу! — произнес я столь решительным тоном, что спорить никто не отважился.

Как только мы поднялись на верхнюю палубу, я призвал свою команду и оказался в окружении подчиненного мне Отряда Висельника. Мы отправились назад, на борт «St. George». Еще одна делегация, во главе с молодым человеком в штатском, оказавшимся депутатом парламента, опередила нас. К тому времени как мы поднялись на борт, он уже доложил вице-адмиралу Нельсону о случившемся. Сэр Горацио Нельсон вызвал меня к себе. Я направился к нему с Нуаром на руках. По пути повстречался мосье Каню. Подлый французишка с заискивающей физиономией смотрел на меня. Каналья боялся, что англичане опознают подделку и повесят нас обоих. Я швырнул ему кота.

— Ну что, Жан?! А ты за него тревожился!

Вице-адмирал мерил шагами каюту, шевелил обрубком руки в правом рукаве и сверкал единственным пригодным для сверкания глазом.

— Что там произошло?! — прогремел он. — Сэр Николас Ванситтарт сообщил, что вы обозвали адмирала китайским цыплячьим чиновничком?

— Mandarin-chick? — переспросил я. — Так вы же сами так его называете!

— О господи! — взвыл лорд Нельсон, прижав левую руку ко лбу. Он посмотрел на меня с сожалением и по слогам произнес — Я говорил не «mandarin-chick», а «commander-in-chief»!

— Простите, — я развел руками. — Я Кембриджев не оканчивал.

— Мне доложили, что вы приставали к миссис Паркер и избили до полусмерти адмирала!

— Ну, было немного! — бодрым голосом признался я. — Дело-то молодое, сами понимаете, сэр! Возможно, это последняя женщина, которую я видел в своей жизни! Мне же на абордаж идти!

— Как вы могли?! Это же жена адмирала! — зашипел вице-адмирал.

— Сэр! — воскликнул я с чувством. — Я думал, что уж вы-то меня поймете! Разве не вы увели супругу у посла в Неаполе?!

Лицо вице-адмирала перекосилось от возмущения.

— Мы с леди Эммой Гамильтон по-настоящему любим друг друга! — патетическим голосом воскликнул он.

— Ну, может, и у меня получилось бы, — ответил я. — Миссис Паркер поначалу отвечала взаимностью.

— Что вы несете?! — возмутился сэр Горацио Нельсон.

— Понятия не имею, что за муха ее укусила! — продолжал я как ни в чем не бывало. — Мы даже перешли на «ты». Я сказал ей: «Фэтти Кейк…»

— Как?! — с изумлением воскликнул вице-адмирал.

— Фэтти Кейк, — повторил я.

— Но вы же оскорбили ее! — он смотрел на меня как на идиота.

— Оскорбил?! — удивился я. — Она не любит, когда ее называют по имени?

— При чем здесь ее имя?! — вскинул брови сэр Горацио Нельсон. — Ее зовут Френсис.

— Сэр Бенджамин Томпсон называл ее Фэтти Кейк. Наверно, это уменьшительное от Френсис, — объяснил я.

— Больше слушайте, что болтает сэр Бенджамин Томпсон! — возмутился лорд Нельсон. — И еще! Зачем вы забрали кота?

— Кота, между прочим, отобрали у моего камердинера при поступлении к вам на службу, — сказал я:

— Камердинера?! — изумился вице-адмирал. — Вы прибыли сюда еще и с камердинером?!

Сэр Горацио Нельсон выглядел так, будто только что получил неопровержимые доказательства, что все же Солнце вертится вокруг Земли, а не наоборот.

— Да, — подтвердил я. — Пока суть да дело, он обучает ваших новобранцев артиллерийскому делу.

— Он тоже русский? — спросил вице-адмирал.

— Француз, — ответил я.

— Леймена сюда, — со сдерживаемой яростью выдохнул лорд Нельсон.

Офицер, стоявший за моей спиной на протяжении разговора, со словами «да, сэр», исчез.

— Идиот, — прошептал вице-адмирал. — Он, видимо, вербовал экипаж в разведывательном центре Бонапарта.

— Неплохая идея, — промолвил я.

— Не понимаю, вы дурак, шпион или клоун? — процедил сквозь зубы вице-адмирал. — Ладно, разберемся! Сэр Николас Ванситтарт утверждает, что вы спрятали какие-то важные документы.

— Ах, это! — Я передал бумаги вице-адмиралу и извиняющимся голосом присовокупил: — Сэр Хайд Паркер вцепился в них мертвой хваткой, и документ порвался…

Вице-адмирал с раздражением тряхнул головой, и я умолк. Он читал поддельный приказ и, по мере того как пробегал здоровым глазом строки, менялся в лице. Я хранил внешнее равнодушие, а сам со страхом следил за сэром Горацио Нельсоном. Теперь мне казалось, что вся моя затея безрассудна, вице-адмирал обнаружит подделку и признает, что я не дурак, не клоун, но и не шпион, а труп, место которого — в петле.

— Послушайте, — с раздражением закричал сэр Горацио Нельсон, — у вас на руках важнейший документ, а вы меня потчуете глупыми историями о своих сомнительных подвигах!

— Ну, вы же сами спросили… — виновато ответил я.

— Все, идите! Идите! — отмахнулся вице-адмирал и крикнул уже в спину: — От меня не на шаг!

— Да, сэр! — откликнулся я.

Навстречу мне попался лейтенант Леймен.

— Хотите заработать? — спросил я его и, не дожидаясь ответа, сказал: — Заключите пари и поставьте на то, что вас повесят.

Разочарованную делегацию во главе с сэром Николасом Ванситтартом отправили восвояси на борт флагмана «London». Оттуда поступило сообщение, что адмирал жив, но так и не пришел в сознание. Командование эскадрой взял на себя лорд Нельсон.

— Барин-с, сударь мой, — встретил меня мосье Каню. — Я так переживал-с за вас-с…

— Да ну тебя, Жан! Скажи честно — за свою шкуру боялся! Вот повесили б тебя вместе со мною за подделку документов!

— Что вы?! Что вы?! Сударь вы мой-с!

— Послушай-ка, Жан, а что ж это леди Паркер так не понравилось, когда я назвал ее Фэтти Кейк?

— Фэтти Кейк?! — с изумлением переспросил французишка. — Но вы же оскорбили-с ее!

— Сэр Бенджамин назвал ее Фэтти Кейк, я думал, что это имя.

— Fatty Cake! — воскликнул Жан. — Разве-с вы не чувствуете-с?! Это же в названии детской игры-с «Patty Cake» заменили первую-с букву-с! Получилось «Fatty»!

— Вот как, — протянул я. — Кстати, Жан, а кто такой commander-in-chief?

— Главнокомандующий, — объяснил французишка.

— Вот как, а я думал — китайский цыплячий чиновничек! — рассмеялся я.

Раздалась команда поднять якоря. Весть о том, что эскадра возвращается в пролив Каттегат, облетела корабль. Поднялась невообразимая суматоха. Вдруг я заметил лейтенанта Леймена и, поймав его за рукав, попросил:

— Кстати, мистер, пока вас не повесили, соберите, пожалуйста, мой выигрыш с участников пари, и я выделю вам пять процентов от суммы.

Вскоре я получил возможность любоваться морскими пейзажами с борта «Elephant». В душе я потешался над англичашками, радовался тому, как ловко одурачил их и развернул английскую эскадру прочь от российского берега. В то же время изумлялся собственному тщеславию. Меня распирало от гордости! Это при том, что никто никогда и не узнает о моем подвиге, поскольку английский корабль нес меня навстречу моей вероятной гибели.

Английская эскадра продвигалась на запад. С каждой минутой в черной воде становилось все меньше и меньше обломков льда. Но морской пейзаж выглядел мрачным, и мое ликование сменилось настроением пасмурным. Навстречу бежали черные волны, и мне, погруженному в свои думы, порою казалось, что осколки льда складываются в глумливые физиономии.

Лорд Нельсон проводил много времени в совещаниях. В них в качестве мастеров артиллерийского дела участвовали Жан Каню и сэр Бенджамин Томпсон. И тот, и другой явно пребывали не в восторге от выпавшей им чести. Между совещаниями вице-адмирал диктовал писарям, затем его приказы рассылались капитанам кораблей.

С «London»’а приходили невеселые вести: адмирал Паркер пребывал без сознания. Корабельные врачи готовились к худшему. Френсис не отходила от больного, что делало ей честь. Полагаю, ею двигал не столько супружеский долг, сколько некое подобие дочерних чувств.

Сэр Горацио Нельсон, похоже, втайне радовался случившемуся с Паркером. Немощь адмирала позволила вице-адмиралу взять на себя руководство всей эскадрой. А он принадлежал к тому сорту сумасшедших, которые ни минуты не сомневаются, что справятся с командованием лучше, чем кто-либо еще.

Сэра Нельсона не остановила даже его собственная болезнь. Я не знал, что за хворь свалила его с ног, но поведение остальных офицеров поражало меня. Они держались так, словно больной командующий — обычное явление. Вице-адмирал становился с каждым часом слабее и слабее. Дошло до того, что он не мог передвигаться сам. Два матроса таскали вице-адмирала на носилках. Он выглядел измученным, но с завидной страстью готовился к бою. Часто он прерывал совещание, подавал знак, и матросы мчали его очертя голову на нижнюю палубу. Спустя четверть часа его приносили назад, и он возобновлял разговор.

Немало внимания вице-адмирал уделял и пехотинцам. По его замыслу граф Гэллоуэй должен будет осуществлять захват датских кораблей и плавучих батарей, а также совершить наземную часть операции. План использования Отряда Висельника вице-адмирал не открывал, и мне приходилось мучиться неизвестностью.

— Ваша задача — захватить как можно больше пленных на датских кораблях и плавучих батареях, — инструктировал он графа Гэллоуэя. — А если придется высаживаться на берег, добейте тех болванов, кто остался в живых и не догадался убраться подобру-поздорову. Высадитесь на берег после того, как мы подавим артиллерию датчан с моря.

— А мой отряд? — спросил я.

— Ваше место — возле квартердека. Ляжете на палубу, укроетесь парусиной и будете сидеть тихо, пока мы не приблизимся к датчанам на расстояние мушкетного выстрела. А приблизимся — займетесь уничтожением противника, — объяснил мне вице-адмирал.

— Слушаюсь, сэр, — отрапортовал я.

— Если же мы столкнемся бортами с противником, — продолжил он, — вы со своими солдатами подниметесь на квартердек и позаботитесь, чтобы меня с капитаном Фоли не подстрелили и не захватили в плен.

— А на абордаж… — начал я.

— Вы на абордаж не пойдете, вы будете прикрывать квартердек! — повысил голос лорд Нельсон.

Он скривил физиономию, но не мой вопрос, а очередной приступ вызвал эту реакцию. Лорд Нельсон подал знак, и матросы понесли его вниз. Когда же вице-адмирала принесли обратно, я осведомился о его здоровье:

— Как вы себя чувствуете, сэр? И что за недуг вас охватил?

— Lax, — ответил вице-адмирал, отмахнувшись, словно я тревожил его по пустякам.

— Лакс? — переспросил я, не знавший значения этого слова.

— Diarrhea, — уточнил находившийся рядом сэр Бенджамин Томпсон.

— Диарея! — воскликнул я и с сочувствием добавил: — Съели что-нибудь?

— Ерунда! — отмахнулся сэр Горацио Нельсон. — Это от страха.

— От страха?! — изумился я.

— Ну, конечно, от страха. Перед серьезным сражением со мною все время так, — сообщил он и, кивнув на матросов, добавил: — Прихватывает так, что ребята едва успевают донести меня до отхожего места.

— А не проще ли принести сюда поганое ведро? — пробормотал я, в очередной раз пораженный одержимостью этого человека.

— Вы что же, предлагаете мне справлять естественные надобности прямо по ходу совещания? — брезгливым тоном спросил лорд Нельсон.

— Ну, я слышал, Наполеон употребляет женщин, не снимая шпаги, — сказал я, полагая, что этой репликой задену честолюбие вице-адмирала.

— Отлично! — неожиданно согласился он. — Раз уж вам выпала честь прикрывать квартердек, так вы и держите поганое ведро наготове!

— Слушаюсь, сэр, — ответил я, будучи вынужден признать, что вице-адмирал утер мне нос.

Выбрав момент, когда поблизости никого не было, подошел Жан Каню.

— Сударь, барин вы мой-с, наша шутка зашла слишком-с далеко.

— Да куда уж дальше, — согласился я. — Английская эскадра во главе с двумя полутрупами мчится на штурм Копенгагена.

— Двумя полутрупами-с? — переспросил французишка.

— Ну да. Сэр Горацио Нельсон отличается от сэра Хайда Паркера тем, что прежде, как сходить под себя, успевает попросить поганую посудину, — пояснил я.

О том, что мне выпала сомнительная честь подносить ее, я умолчал.

— Хе-хе, — невесело усмехнулся мосье Каню. — Изволите-с шутить, барин. Но дело-то серьезное-с. Придется и нам-с повоевать, а иначе нас обоих вздернут на рее-с! В бою-с у нас есть шанс остаться в живых-с…

— В живых-с, — пробормотал я, удивленный спокойствием французишки.

Кот Нуар терся о его ногу.

— Я, конечно, не желаю надеть петлю на шею. Но если вице-адмирал узнает о нашей проделке, он развернет эскадру против российского флота, — промолвил я.

Мосье Каню равнодушно пожал плечами.

— Тебе, французишке, нет дела до России, — сказал я. — Но я-то не француз.

Он вновь пожал плечами и ответил:

— Я, барин-с, не об этом-с. Я о том-с, что когда-то вице-адмирал-с все равно все узнает-с…

— Когда узнает, тогда и посмотрим, — ответил я. — А пока наслаждайся жизнью.

Жан Каню побрел по палубе. Кот Нуар засеменил следом за французишкой. Я смотрел на своего камердинера — английский мундир сидел на нем великолепно, подчеркивая завидную стать. И вдруг сделалось мне стыдно перед мосье Каню. Он забрал мои вещи из банка и, испугавшись, что не сможет передо мной оправдаться, завербовался в английский флот. Выходило, моего гнева он боялся больше, чем смерти в каком-нибудь нелепом бою.

— Жан, — окликнул я мосье Каню, — не хочешь глотнуть джину? Давай-ка немного промочим горло.

Утром 2 апреля в половине десятого утра на фок-мачте «Elephant»’а взвился вымпел — сигнал к наступлению. Передовое судно «Arrow» начало движение. За ним последовали «Dart», «Alcmene», «Blanche», «Agamemnon», «Bellona», «Amazon», «Defiance», «Russel», «Monarch» и «Ganges». И только за «Ganges» наш «Elephant». Английские суда шли вдоль линии датских кораблей и плавучих батарей.

— Предстоит артиллерийская дуэль! — крикнул мне в ухо белобрысый офицер.

Он смотрел на меня с задиристой ухмылкой и, очевидно, ждал, что и я внесу свою лепту в поддержание боевого духа и выдам в ответ какую-нибудь ничего не значащую фразу, но непременно бравым голосом.

— Больше похоже на самоубийство, — буркнул я.

Белобрысик презрительно фыркнул.

Я надеялся, что пока мы выйдем на свою позицию, передние корабли подавят артиллерию датчан. Или напротив: датчане дадут понять, что англичанам лучше убраться подобру-поздорову. И вице-адмирал Нельсон успеет развернуть посудину до того, как нас причешут пушечные ядра.

Мои надежды не оправдались. Когда ударили датские пушки, по кораблю прокатился смех.

— У них там не пушки, а маленькие пукалки! — ликовали офицеры.

— Нас обстреливают из Кронберга, — пояснил Белобрысик.

— Так вот где проживал Гамлет, принц датский! — воскликнул я, преодолевая страх.

— Гамлет? — переспросил англичанин. — Такого не знаем. Данией правит кронпринц Фридрих.

Когда стих ответный грохот орудий, пришла весть, что мы потеряли одну пушку и семь человек убитыми.

— Кто бы мог подумать, что мы так просто минуем Кронберг, — высказался лорд Нельсон.

Офицеры воодушевились, возбуждение и настрой на победу передались и мне. Но с этой минуты начались неурядицы.

Лейтенант Лэнгфорд, офицер-сигнальщик, вооруженный подзорной трубой, метался возле фок-мачты. Обо всех наблюдениях он докладывал вице-адмиралу.

— Сэр, «Agamemnon» сел на мель! — прокричал лейтенант Лэнгфорд бравым голосом, словно сообщал о том, что датский форт Трекронер взлетел на воздух из-за пожара на пороховом складе.

Сэр Горацио Нельсон поморщился и небрежно обронил:

— Ничего страшного. Справимся и без «Agamemnon»’а.

Фредерик Лэнгфорд через минуту поспешил с новым докладом:

— Сэр, «Bellona» также села на мель!

На этот раз вице-адмирал не сумел сохранить маску безмятежности.

— Вот олухи! — рассердился он. — Я знал, что этим лоцманам нельзя доверять!

Клочья дыма взметнулись и расползлись по небу над датским берегом. Донесся грохот пушек. Новые облачка один за другим выхлопывались в воздух, и черные ядра летели в наши головы. Ответные залпы сотрясали корабль. Сэр Горацио Нельсон рассматривал сквозь подзорную трубу вражеские батареи и отдавал приказы.

Опять подбежал Лэнгфорд:

— Сэр, я наблюдаю «Russel». Судно движется вслед за «Bellona».

— Черт знает что! Почему они не выполняют мои приказы?! «Russel» должен был держаться за «Defiance»! — вышел из себя вице-адмирал. — В былые времена капитана повесили бы!

Еще через минуту лейтенант Лэнгфорд появился вновь.

— Сэр, «Russel» сел на мель и подает сигнал бедствия.

— Фредерик! — с едва сдерживаемой яростью произнес вице-адмирал. — Я приказывал вам следить за действиями противника, а не за выкрутасами наших олухов.

— Где вы набрали лоцманов? — спросил я мистера Лэнгфорда.

— Там же, где и вас, — ответил вместо него лорд Нельсон.

— Вы уверены, что они не служат датчанам? — промолвил я.

— Мы уверены в победе, — сказал вице-адмирал. — Во всем остальном никакой уверенности быть не может.

— Что ж, обнадежили, — хмыкнул я.

«Elephant» остановился напротив корабля по названию «Dannebrog» словно для того, чтобы послужить мишенью для самых неопытных артиллеристов. Пушечные залпы раздавались один за другим, все смешалось в огне, в дыму, в грохоте орудий, в треске и воплях.

Бойцы моего отряда лежали на палубе, прикрытые парусиной от щепок и осколков. Я надеялся, что какое-нибудь особенно зловредное ядро не прокатится по их головам, пока они ждут приближения к противнику на мушкетный выстрел.

Сам же я находился на квартердеке возле вице-адмирала и исправно приседал при свисте ядер, а то и падал на палубу. Иного занятия я не находил. Я опять пребывал в полной уверенности, что гибель «Elephant» и всего экипажа — вопрос времени, причем весьма непродолжительного.

С некоторой отрадой я заметил, что следовавший непосредственно за нами английский корабль палил из своих пушек не только по противостоящим ему кораблю «Elven» и плавучей батарее «Hajen», он еще и помогал своему флагману, то есть нам, и вел огонь по линейному кораблю «Dannebrog».

— Кто это? — спросил я капитана Фоли, указав на поддерживавший нас английский корабль.

— «Glatton». Bligh, — коротко ответил Фоли.

— Glutton Bligh, — повторил я и, перекрестившись, промолвил: — God bless Bligh! И прости ему смертный грех чревоугодия!

Сэр Горацио Нельсон показался мне опаснее датских ядер, и я — от греха подальше — решил отойти в сторонку. А то кто знает, на какие безумные подвиги он пошлет, попадись я ему на глаза?!

Мои опасения оправдались. Вице-адмирал жестом подозвал ближайшего офицера. Таковым оказался тот самый смельчак, не знавший Шекспира, но давеча ободривший меня словами об артиллерийской дуэли. Лорд Нельсон что-то прокричал в ухо Белобрысику и подбородком указал в мою сторону. Офицер взглянул на меня с сомнением, но кивнул командующему, бросился ко мне и выкрикнул:

— Вице-адмирал думает, что мы…

Очередной залп заставил меня броситься на палубу. Я остался жив, а англичанина разорвало пополам.

— Черт возьми! Вот тебе и дуэль, — буркнул я, отряхивая с себя кровь и содержимое кишечника Белобрысика.

Что думает о нас вице-адмирал, он передать не успел. Heus-Deus! А что он мог думать?! Я был уверен, что в ближайшие минуты мы все отправимся брать на абордаж камбалу с медузами!

Я склонился над верхней частью трупа с вывалившимися внутренностями, взял его левую руку и разжал пальцы, высвобождая подзорную трубу. Офицер и после смерти продолжал улыбаться, уставившись куда-то в небо еще не замутненным взором. Я по очереди подтащил части его тела к краю и перебросил за борт. Лорд Нельсон не заметил или не обратил внимания на гибель своего посланника.

Я привалился к борту и навел подзорную трубу на вражескую сторону. Датские пушки целились не куда-нибудь, а непосредственно в мой лоб. Справа и слева от «Dannebrog» расположились соответственно «Elven» и еще одна плавучая батарея. Первая, так сказал про нее капитан Фоли.

В просветах между датскими кораблями и плавучими батареями на расстоянии приблизительно мили виднелся берег.

Раздался очередной залп, и сердце мое екнуло: одновременно с грохотом пушек я увидел знакомое судно. На борту красовались буквы, выполненные в готическом стиле, — «Brunhild».

В продолжавшейся бойне спасти свою жизнь я не рассчитывал. Но сохранить честь мог при условии, что погибну на борту «Брунхильды».

Высматривая в дымовой кисее «Brunhild», я прикидывал, как добраться до него со своими ребятами. Нас готовили к высадке или к абордажной схватке. Но было очевидно, что датчане не подпустят англичан к берегу, а их корабли не собирались приближаться к английским. Нас потопят, на чем и закончится бесславный поход.

Недосягаемый для датских ядер, флагман «London» стоял в стороне. Я завидовал тем, кто остался там. Я даже сэру Хайду Паркеру завидовал, хотя он, похоже, уже находился в другом мире и только гадить продолжал в этот.

Противник сделал залп. Клочья дыма взметнулись в воздух, я упал на палубу, сверху посыпались щепки, откуда-то послышались истошные вопли. Я поднялся на ноги и услышал голос вице-адмирала:

— А вы не теряете присутствия духа. Мне это нравится. Может, останетесь у нас на службе?

— Черт подери! Что ж не остаться?! До окончания ее срока осталось минуты две! — разозлился я.

— Не ругайтесь, — вице-адмирал улыбнулся.

Мне хотелось схватить его за шкирку и как следует встряхнуть. Рядом гибли люди, в любое мгновение мы могли расстаться с жизнью, а сэр Горацио Нельсон улыбаться изволили.

Вновь громыхнула вражеская артиллерия. Вице-адмирал словно и не заметил, что еще несколько человек превратились в кровавый фарш. Он с насмешкой обождал, пока я поднимусь на ноги, и продолжил:

— Нужно отдать должное сэру Хайду Паркеру. Он ловко одурачил датчан. Убедил их в том, что наша цель — русский флот. И они пропустили нас через Каттегат…

Капитан Фоли, громадного роста мужчина, при каждом взрыве хватался за сердце. Он наклонился и, едва не уткнувшись рылом в ухо вице-адмиралу, воскликнул:

— Хороши союзнички!

— Да, — согласился сэр Горацио Нельсон, — союз датчан и русских немного стоил. Но формально к датчанам не придерешься. Ведь главная цель союза — нейтралитет.

Они рассуждали о политике так, словно еще как-то рассчитывали влиять на нее. А я был уверен, что и этим спесивым англичашкам и мне вместе с ними коптить небо осталось совсем немного.

Я решил рассказать вице-адмиралу о том, что подделал приказ первого лорда адмиралтейства. После такого признания я бы недолго прожил, но в сложившихся обстоятельствах пара лишних часов — уже благо! Я и рот уже открыл, но вдруг раздался крик Фредерика Лэнгфорда:

— Сэр! Сэр! Адмирал Паркер пришел в сознание! Смотрите, нам сигнализируют с «London»’а!

Губы вице-адмирала искривились в презрительной усмешке.

— Вот как, — процедил он сквозь зубы. — Теперь старый хрыч присвоит себе лавры победителя!

Лавры победителя! Ну, конечно! А кому же еще они достанутся, если учесть, что вице-адмирал и мы вместе с ним вскоре превратимся в морепродукты!

— Сэр! Сэр! — вновь закричал лейтенант Лэнгфорд. — Адмирал Паркер приказывает немедленно отступать!

Я вздохнул с облегчением, глянул вверх и поблагодарил Бога! Все-таки Он не оставил меня, хоть я в последние часы только и поминал, что его извечного врага. Но — то ж от страха! Я дал себе клятву, что если останусь жив — пусть даже меня повесят за подделку приказа, — а все равно вычеркну навсегда «черта» из своего лексикона. А в следующую секунду я понял, что болтаться в петле тоже не хочу, особенно теперь, когда появилась надежда на спасение.

Воспользовавшись суматохой, я проник в каюту сэра Горацио Нельсона, разворошил бумаги на столе и нашел фальшивый приказ. Педантичный вице-адмирал приклеил две половинки на бумажную подложку, соединив края. Я снял с крюка фонарь, открыл его, выплеснул масло на стол и поджег. Разорвав поддельный приказ в мелкие клочья, я рассыпал обрывки в огонь. Пламя охватило прочие документы.

— Будем считать, что сюда попало ядро, — буркнул я, покидая каюту.

К своему ужасу я обнаружил, что никаких приготовлений к отступлению не производится.

— Что там адмирал Паркер? — спросил я мистера Лэнгфорда.

— Подает сигнал «тридцать девять», — ответил тот.

— Что это значит? — выкрикнул я.

— Discontinue the engagement, — ответил оказавшийся рядом капитан Фоли.

— Что? Не понял!

— «Отступить», — терпеливо объяснил капитан Фоли.

— Так почему мы не отступаем? — взвыл я.

Лэнгфорд кивнул на сэра Горацио Нельсона.

— Может, стоить ему еще раз напомнить! — рявкнул я.

— Я не рискну, — ответил лейтенант Лэнгфорд.

— По мне, так лучше гнев вице-адмирала, чем датским ядром в лоб. — Я направился к сэру Горацио Нельсону.

Громыхнул залп, послышался ужасающий вой! Я бросился на палубу, и тут же раздался взрыв. Осколок выбил подзорную трубу из руки вице-адмирала. Я пожалел, что его не оглушило. Сэр Горацио Нельсон растерянно огляделся. Наши взгляды столкнулись. Я надеялся, что теперь — чудом оставшись живым, — он отступит.

Я вырвал подзорную трубу из рук лейтенанта Лэнгфорда, протянул ее вице-адмиралу и прокричал:

— Адмирал Паркер приказывает отступать!

— Адмирал приказывает отступать? — переспросил сэр Горацио Нельсон.

«Да-да! Приказывает отступать! Ради всего святого, скорее выполняйте приказ!» Я едва сдержался, чтобы не выкрикнуть эти слова в лицо вице-адмиралу. Подошли и встали рядом со мною капитан Фоли, подполковник Стюарт и лейтенант Лэнгфорд. Я физически ощущал, как напряжены их взгляды, направленные на сэра Горацио Нельсона. У меня задрожали руки. Хотелось схватить вице-адмирала за воротник и трясти, пока не подтвердит команду отступать.

Он направил подзорную трубу на флагманский корабль. Капитан Фоли, подполковник Стюарт, офицер-сигнальщик Лэнгфорд — мы все перевели взгляды на «London». Все испытывали одни и те же чувства — страх и страстное желание выжить. И слова сэра Горацио Нельсона повергли нас в шок.

— Я не вижу никакого сигнала, — отчеканил он.

Как по команде мы посмотрели на вице-адмирала. Он прижимал окуляр подзорной трубы к правому — незрячему! — глазу!

Бой продолжался.

— Отступление невозможно, — объяснил мне Лэнгфорд. — Пока мы будем разворачиваться, датчане разобьют нас в пух и прах.

— А разве нельзя послать им сигнал о перемирии? Мол, извините, господа, мы погорячились, позвольте нам убраться подобру-поздорову…

Лейтенант Лэнгфорд молча кивнул на вице-адмирала.

Я понял, что, если даже сознаюсь в подделке приказа, лорд Нельсон не отступит. И не оставалось иного выхода, как уповать на чудо.

— Воленский, — позвал вице-адмирал.

— Да, сэр!

— Поднимай своих лежебок!

Я спустился вниз. Многие пехотинцы уже выбрались из-под парусины, будучи не в силах во время боя ждать неизвестно чего под таким сомнительным прикрытием. По моей команде они открыли огонь из мушкетов.

Я приложился к подзорной трубе, доставшейся мне от погибшего Белобрысика, и увидел, что «Brunhild» охвачена пламенем. Прусское судно, стоявшее на рейде в полумиле от берега, оказалось под перекрестным огнем. Вряд ли по нему вели прицельную пальбу. Но случайные ядра сделали свое дело.

Я почувствовал трепет в груди, испугавшись за судьбу виконтессы де Понсе. Что, если она находится на борту? Жива ли она? И если жива, уцелеет ли? Я следил через подзорную трубу за каждым движением на корабле, надеясь разглядеть Элен и увидеть, как она спасется. Но тщетно. Ни в воде, ни на палубе виконтессы не было.

Матросы прыгали в воду, рассчитывая вплавь добраться до берега. Как и на английских кораблях, на прусской «Brunhild’е» было полно новичков, некоторые и плавать-то не умели. А из тех, кто умел, многие утонули в холодной воде, скованные судорогами. Некоторые бедолаги и не помышляли добраться до берега. Оказавшись в воде, они направлялись к шлюпкам — те в изрядном количестве плыли в обе стороны. Одним везло, они попадали на лодки, идущие с ранеными к берегу. Другие поднимались на борт, счастливые, что не утонули, а через секунду приходили в ужас: их отправляли в бой. Я ухмыльнулся, их судьба забавляла меня.

И вдруг я поймал себя на мысли, что слежу за гибелью прусского судна и даже не вспомнил о сундуках с серебром. Что с ними будет, если «Brunhild» выгорит дотла и затонет?

Рядом со мною все еще гибли люди, но огонь датских пушек заметно ослабел. Появилась надежда остаться в живых. И мысли о долге, о миссии, порученной мне государем императором, завладели мною.

Я не отводил подзорный трубы от палубы прусского судна. На шканцах, там, куда еще не добрался огонь, завязалась свара. Матросы схватились насмерть за шлюпку. Сперва мне показалось, что каждый бьется за себя, но спустя полминуты заметил организованную группу. Хорошо слаженная команда под руководством боцмана сдерживала натиск толпы, охваченной паникой.

Дым то и дело мешал обзору. Грохот пушек и треск мушкетов напоминали, что я в любой момент могу стать жертвой собственной авантюры и честолюбия лорда Нельсона. Но я упрямо следил за происходившим на «Brunhild’е».

Боцман — кажется, его звали Хенке, — орудовал абордажной саблей, прикрывая матросов, занятых спуском шлюпки на воду. Я видел в подзорную трубу его слипшиеся рыжие волосы, рот, разорванный криком, и, казалось, слышал слова «шевелитесь, свиньи!».

Юнга Шульц, совсем еще мальчишка, кинулся к нему. Хенке — точно, боцмана звали Хенке, — не колеблясь, вспорол юноше живот.

Ядро ударило в борт, палуба содрогнулась, и я потерял «Brunhild’у» из виду.

— Сэр, датчане слабеют! — крикнул мне в самое ухо Фергюсон, десантник из Отряда Висельника. — Смотрите, они отступают.

Я оторвался от подзорной трубы. На стоявшем против нас «Dannebrog» рубили якоря.

— Похоже на то, — буркнул я.

Фергюсон улыбался: надежда выжить и страх погибнуть под конец сражения охватили его. Я бросил взгляд туда, где клубы дыма скрывали «Brunhild’у». Моя война была впереди.

Вновь громыхнуло, и датское ядро, прошив фальшборт, стремительно покатилось по палубе. Матросы и солдаты отшатнулись в стороны, освободив смертоносному чугуну путь. Фергюсон в порыве доказать себе, что сам черт ему не страшен и он непременно останется в живых, выставил ногу. Ядро снесло ему ступню и покатилось дальше. Солдат с криком повалился на палубу, лицо исказилось от обиды и боли.

— Фержи, дубина! — рявкнул я. — Слабеют армии, а не ядра!

Я сорвал с него гетры, скрутил их жгутом и перетянул ему лодыжку.

— Тащите вниз его, ребята, к хирургам.

Трое солдат поволокли Фергюсона к трапу.

Матрос поднял обрубок ноги, обернул его куском парусины и заткнул дыру в фальшборте.

«Dannebrog» понесло течением. Воодушевленные солдаты моего отряда палили вслед отступавшему флагману датчан.

Ко мне подбежал адъютант вице-адмирала, лейтенант Финнеган.

— Воленский! — выкрикнул он. — Лорд Нельсон вызывает!

Он отправился вверх на ахтердек, я за ним. На верхней ступеньке Финнеган вздрогнул, на мгновение вытянулся, словно хотел заглянуть в «воронье гнездо», затем с его плеч скатилась голова; я отклонился, и обезглавленный труп полетел на палубу.

— Сэр! — я предстал перед вице-адмиралом.

— Что?! — рявкнул он. — Что вы здесь делаете?!

— Лейтенант Финнеган сказал, что вы вызываете меня!

— Я сказал, вызвать этого… полиглота, который знает русский и датский! — разозлился лорд Нельсон. — Как же его?! Тезигера! И где этот Финнеган? Я ему голову оторву!

— Уже оторвали, — доложил я. — Он мертв. А капитан Тезигер остался на «London»’е…

— Так доставить его сюда! Немедленно! — выкрикнул вице-адмирал и, смягчившись, обратился к капитану Фоли: — Отправьте за Тезигером. А заодно передайте приказ капитанам брандеров приготовиться к атаке! Пусть намечают цели сами в зависимости от удобства нападения! Если датчане не уймутся, добьем их!

В руках лорд Нельсон держал исписанный лист бумаги.

— Где сургуч? — раздраженным голосом спросил он. — Я просил Финнегана принести сургуч!

— Финнегану оторвало голову, — напомнил я.

— Фоли, пошлите еще кого-нибудь за сургучом, — распорядился вице-адмирал.

— Сэр, разве обязательно запечатывать письмо сургучом? — возразил капитан Фоли.

— Датчане не должны заметить, что мы торопились, — пояснил сэр Горацио Нельсон.

Послали матроса. Он быстро примчался обратно, принес сургуч и прерывистым голосом из-за сбившегося дыхания сообщил:

— Сэр, в вашей каюте пожар…

Я замер, испугавшись встретиться взглядом с кем-либо из офицеров. А лорд Нельсон попенял матросу:

— Так что ж ты не разогрел сургуч на огне?! — и крикнул, повернувшись к капитану корабля: — Томас!

Тот разогрел сургуч и запечатал письмо. Вице-адмирал следил за работой капитана Фоли так, словно от изящности оттиска зависел исход сражения. В руках лорда Нельсона появилась серебряная печать с ручкой из слоновой кости.

— Воленский! — крикнул он мне. — Пока еще живы, возьмите пару солдат и отправляйтесь с капитаном Тезигером на берег. Вы пойдете под белым флагом, стрелять в вас не будут. Но в воде полно людей, терпящих бедствие. Не вздумайте никого спасать! Напротив, задача ваша и ваших солдат — не допустить, чтобы эти утопленники захватили шлюпку. Они и сами не спасутся, и вас погубят!

— Слушаюсь, сэр! — кивнул я.

— И еще! — добавил вице-адмирал. — Возьмите с собой какого-нибудь артиллериста. Да хоть камердинера своего. Его задача — внимательно разглядеть и запомнить, где какие пушки стоят и в каком они состоянии. Если датчане не сдадутся, нам понадобятся эти сведения.

Я ухмыльнулся про себя: выпал случай добраться до «Brunhild’ы». Спустившись на нижнюю палубу, я нашел французишку. Голый по пояс мосье Каню руководил расчетом.

— Жан, пошли наверх! — крикнул я.

Но оглушенный пушечными залпами, он не смог разобрать мои слова. Я показал жестами, что его вызывает наверх командующий. Мосье Каню с недовольной физиономией отправился следом за мной.

— Что случилось, сударь? — крикнул он, когда мы оказались под открытым небом.

— Вице-адмирал приказал включить тебя в абордажную команду! — гаркнул я в ответ.

— Он с ума сошел! — возмутился французишка.

— А ты это только заметил? — ухмыльнулся я.

Прибыл Фредерик Тезигер. Лорд Нельсон протянул ему письмо, дал небольшой инструктаж, и мы отправились вниз.

— Вы шестеро! За мной! — приказал я первым попавшимся солдатам. — Сержант Гиббс, примите командование Отрядом Висельника! Объясните молодцам, что foot cannonball — худшее изобретение англичан. После виски, конечно.

Прихватив еще четверых матросов, мы спустились в баркас. Над палубой взвились сигнальные флажки, и английские корабли прекратили стрельбу. Датские пушки продолжали ухать.

— Вот мы и встретились, — сказал капитан Тезигер.

— Пропадем, черт подери, — прошептал я, усаживаясь на корме.

— Проскочим, — без особой уверенности в голосе промолвил Тезигер и уселся рядом.

— Все бы вам, сударь, издеваться надо мною-с, — бурчал мосье Каню.

— Жан, твоя задача разобраться и запомнить, в каком состоянии датская артиллерия, — приказал я.

Матросы и солдаты заняли лавки и взялись за весла. Я указал на «Brunhild’у» и сказал:

— Давайте обойдем этот корабль справа.

— Зачем? — Капитан Тезигер нахмурился.

— Это прусское судно, — пояснил я. — Оно случайно оказалось здесь и не участвует в сражении. Огонь с него не ведется, и под его прикрытием мы уцелеем от случайных ядер и пуль.

— Прекрасно, — согласился Тезигер.

Баркас болтался за кормой корабля, «Elephant» возвышался над нами громадиной. Действительно слон! Берег отсюда казался намного дальше, чем с палубы линейного корабля. Матросы налегли на весла, и мы поплыли вперед. Двигались мы чересчур медленно и чувствовали себя совершенно беззащитными. Так и подмывало крикнуть гребцам: шевелитесь, свиньи! Оставалось молиться, чтобы датчане не прозевали белый флаг, которым размахивал Тезигер. Но когда грохотали пушки, я едва держался: хотелось броситься за борт и залечь на дне моря.

Мы подошли к «Brunhild» с правой стороны. На корабле вовсю бушевал пожар, и в воду уже никто не прыгал: все, кто могли, покинули судно до нашего прибытия. Однако несколько матросов, несмотря на смертельную опасность, хладнокровно трудились под руководством боцмана. У борта покачивалась шлюпка — команда Хенке отбила ее и спустила на воду. А в воздухе над нею колыхались два сундука, накрепко притороченные друг к другу. Еще два сундука находились уже в шлюпке. Это были те самые сундуки — с серебром Российской империи.

— Вот это да! — вскрикнул я. — Мы должны захватить эту шлюпку!

— Что значит — захватить шлюпку?! — всполошился Тезигер. — Мы переговорщики! Мы плывем под белым флагом!

— Это для датчан белый флаг! — возразил я. — А пруссакам нужно накостылять по шее! Они похитили…

— Что похитили?! — возмутился Тезигер. — Они спасают имущество от огня!

— …или мародерствуют. Сейчас разберемся.

— Воленский! — закричал по-русски капитан Тезигер. — Мы плывем к берегу!

— Я вам не мешаю, — ответил я также на русском.

— Это бунт! Ты получил приказ от лорда Нельсона.

— Нельсон мне не указ! — возразил я и велел матросам уже по-английски: — Подведите баркас ближе к этому судну. Я должен подняться на борт.

— Но у нас есть приказ! — воскликнул капитан Тезигер.

Я быстро двинулся вперед, приставил шпагу к горлу матроса и скомандовал:

— Поворачивай к судну! Иначе дипломатическая миссия провалится!

Солдаты застыли, не зная, что происходит и чью сторону им занять.

— В сложившихся обстоятельствах будет лучше высадить тебя с баркаса, — с достоинством промолвил капитан Тезигер.

Мы приблизились к борту «Брунхильды». В воде барахтались несколько человек — из числа тех, кого не пустили в шлюпку. Вопреки напутствию лорда Нельсона капитан Тезигер подобрал их в баркас. Я убрал шпагу в ножны и перебрался на трап прусского судна.

— Не вздумайте стрелять в меня! — бросил я напоследок. — Вы идете под белым флагом!

— Воленский! — крикнул Фредерик Тезигер. — Тебя повесят! Непременно повесят!

— Держи крепче белый флажок! — ответил я. — А то не доживешь до этого зрелища.

Я стал подниматься вверх; «Брунхильду» болтало, и ступени норовили выскользнуть из-под ног. Черт их знает, этих матросов, как они умудряются лазать по канатам и трапам.

С палубы донесся голос боцмана Хенке.

— Смотрите, сюда лезет тупой англичанин! — воскликнул он по-немецки.

— Сам ты тупой, Хенке! — ответил я.

— Герр Воленски! — изумился он. — Откуда вы взялись?! И зачем вы напялили красный мундир?!

— Хенке! — рявкнул я. — Ты пьешь шнапс, а меня бросил пить виски! Где капитан?

Я выбрался на палубу и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы восстановить дыхание. Ненадежные ступени морского трапа отняли у меня много сил.

— Капитан покидает корабль последним, — хмыкнул Хенке и кивнул на люк: — Он там.

Я бросился вниз по трапу и оказался на средней палубе. Здесь было жарко. Кормовую часть захватил огонь, в загоне верещали свиньи, заживо превращаясь в жаркое. Я предполагал, что капитан в каюте спасает документы, но он оказался занят куда более увлекательным делом. Фон Нахтигаль с деловитой сноровкой привязывал к стволу мачты виконтессу де Понсе. Я и не сразу сообразил, что слух режет не столько поросячий визг, сколько крики Элен.

Догадка осенила меня. Капитан «Брунхильды» барон фон Нахтигаль — вот кто оказался злодеем! Все события прошедших дней выстроились в логическую цепь. Он знал о цели нашей миссии и отправил соглядатаев следом, едва мы сошли на английский берег в Дувре. Наверняка они действовали в связке с капитаном Годеном. И в Лондоне Артемий Феклистов заметил не старого товарища, а недавно приобретенного знакомца с прусского судна. Он не понял, что это была слежка, а барон разделался с ним как с опасным свидетелем.

Но какую роль играла виконтесса де Понсе? Я столкнулся с ее взглядом. Привязанная к стволу мачты, она смотрела на меня поверх плеча капитана. Ее глаза молили о спасении. А я радовался, что застал ее живой.

Неужели эта женщина оглушила меня ударом по голове?! Я вспомнил комнатку в отеле «Wrestler’s Inn». Элен стояла у меня за спиной, и я видел в оконном стекле отражение: кувшин взметнулся вверх и опустился на мою голову. Но что, если удар нанесла не она? Кто-то из сообщников фон Нахтигаля вошел в комнату и огрел меня первым попавшимся под руку предметом. А потом уже злоумышленники заставили виконтессу плясать под их дудку!

Капитан «Брунхильды» обернулся и увидел меня.

— Ха! Герр Воленски! — воскликнул он. — Откуда вы взялись?! Впрочем, вы появились вовремя. Теперь я попросту пристрелю мерзавку, а вину свалю на вас!

Он выхватил пистолет из-за пояса и наставил на меня. Я оцепенел, ожидая, что грянет выстрел и все кончится. Досада охватила меня: я потратил драгоценные секунды на размышления, а нужно было атаковать барона фон Нахтигаля, как только увидел, что он вытворяет с Элен! Но и противник допустил ошибку. Я представлял для него опасность, и он держал меня на мушке, но разделаться решил сначала с виконтессой. Барон фон Нахтигаль вытащил второй пистолет и приставил его к груди Элен.

— Не убивайте меня, — всхлипнула она. — Денег хватит на всех!

— Денег! — взъярился капитан.

— Нет, мне не нужно денег! Только не убивайте! — вскрикнула она.

— Денег?! — свирепым голосом повторил барон фон Нахтигаль. — Там очень странные деньги! Ты прекрасно знаешь об этом!

У меня не было времени разгадывать шарады, скрытые в их словах. Я шагнул вперед, но барон почувствовал мое движение, повернулся и потряс пистолетом.

— Стой на месте, Воленски! — рявкнул он. — Я застрелю ее, а потом тебя. Лучше было тебе остаться в Англии, тупая башка!

— Зачем кого-то убивать? — воскликнул я. — Раз уж деньги там странные!

Раздался оглушительный треск — это огромная обезумевшая свинья проломила прогоревший загон, помчалась по палубе и сшибла с ног барона фон Нахтигаля. Падая, он выстрелил из обоих стволов. Элен завизжала, я выхватил шпагу и кинулся к капитану. Слава свинье, обе пули пролетели мимо.

Я приставил клинок к его груди, но он взмахнул обрубком каната, попавшимся под руку, и отбил мою атаку.

Обгоревшие свинья и козы метались по палубе, дым разъедал глаза, молила о спасении Элен.

— Помогите! Помогите, я горю! — кричала она.

Барон фон Нахтигаль вскочил на ноги и выхватил шпагу. Я ринулся вперед, зазвенели клинки. Для капитана торгового судна он неплохо фехтовал. Он пытался прорваться к выходу, но я оттеснил его от трапа. В любое мгновение мог появиться кто-то из команды корабля, тот же боцман Хенке, к примеру. Я должен был вынудить барона сдаться до того, как к нему прибудут на помощь.

И до того, как пожар доберется до Элен. Бог весть, какую роль она сыграла в этой истории, но в любом случае я не желал ее смерти, а тем более такой страшной.

Барон отступил, и теперь языки пламени едва не лизали его спину. В его глазах появился страх, однако он продолжал сражаться.

— Сдавайтесь! — предложил я. — Смерть не нужна никому!

— Не дождетесь! — с отчаянной решимостью ответил барон фон Нахтигаль.

Кажется, теперь он дрался не за деньги и не за жизнь, а от злости. Барон фон Нахтигаль не хотел смириться с тем, что над ним, капитаном корабля, одержал вверх молодой человек, к тому же из дипломатического ведомства. Возможно, он рассчитывал на чью-то помощь, но снаружи грохотала датская артиллерия, и на верхней палубе нас не слышали.

— Мы в неравных условиях! — крикнул я. — Я служил в армии, воевал, у меня за спиной превосходная школа фехтования!

Барон не сдавался, а крик Элен становился невыносимым.

— Андрэ! Андрэ! Умоляю! Помоги! — кричала она.

Шпаги скрестились, я надавил, барон отставил правую ногу, обжегся, одернул ее, я надавил сильнее, и он опрокинулся на спину прямо в огонь.

Он взревел как раненый зверь, но я оставил его объятым пламенем, а сам поспешил на помощь виконтессе. Выхватив кинжал, я перерезал путы, и Элен упала в мои объятия.

— Дева Мария! Дева Мария! Ты спас меня, спас! — повторяла она.

Она принялась целовать меня. Ее губы оказались сухими и горячими, да и мои едва не трещали от жара.

— Что здесь происходит?! — сорвалось с моих уст.

— Я все тебе объясню, — ответила она тоном, подразумевавшим, что у меня не останется подозрений в отношении ее.

Пока я освобождал Элен, барон вырвался из огня и с криком катался по палубе, сбивая с себя пламя. Я убрал кинжал в ножны, скинул кафтан и поспешил к несчастному на помощь. Сзади налетел поросенок и чуть не свалил меня под копыта носившихся с истошным меканьем коз. Я набросил свой кафтан на капитана и ударами ладоней начал тушить горевшую на нем одежду.

Вдруг Элен выхватила мой кинжал и занесла его над бароном фон Нахтигалем, я толкнул ее, и лезвие, пролетев в опасной близости от сонной артерии капитана, воткнулось в дерево.

— Ты помешал мне! — вскрикнула мадемуазель де Понсе.

Она вырвала кинжал, вознамерившись повторить покушение. Я вскочил и обхватил ее за талию.

— Будь великодушна! — воскликнул я.

Элен взвизгнула: что-то за моей спиной напугало ее. Я обернулся, и это спасло меня: удар рукоятью пистолета пришелся вскользь по голове. Я отшатнулся и упал, перекатившись по спине гадкого поросенка. В нос шибанула вонь паленой шерсти и подгоревшей свинины. Я успел разжать объятия, а то бы и виконтессу увлек за собой.

Элен устояла на ногах и с нечеловеческим воплем бросилась на капитана. Он увернулся, и кинжал лишь чиркнул ему по руке. Виконтесса потеряла равновесие, барон небрежным движением подтолкнул ее, она упала, и огонь охватил ее платье.

Я вскочил на ноги, но капитан нанес мне новый удар. Падая, я перехватил его руку, вцепился в нее намертво, и мы вдвоем повалились на грязную палубу. Перед глазами мелькнула Элен. Она тоже каталась по палубе, пытаясь сбить пламя; от ее визга лопались барабанные перепонки.

Барон фон Нахтигаль оказался верхом на мне. Пистолет он не выпустил и с размаху попытался врезать рукоятью мне по голове. Я уклонился, удар пришелся в дерево. Капитан разбил себе руку, но в горячке не заметил этого. Он размахнулся вновь, я резко выгнул спину, чтобы сбросить противника. Он попал кулаком мне в грудь, но удержался.

— Heus-Deus, барон! — закричал я. — Вы едва не сгорели! Я спас вашу жизнь!

— Лучше бы вы вообще не высовывались из Англии! — рявкнул он.

— Давайте поможем мадемуазель! — предложил я. — А потом я к вашим услугам!

— Гореть ей в аду! — прорычал барон фон Нахтигаль.

Элен каталась по палубе; визжала она, судя по ноткам, не от боли, а от страха. Огонь еще не добрался до тела, горело платье, но я понимал, что если не помогу женщине в ближайшие секунды, пламя ее изуродует.

Я вновь резко выгнулся, пытаясь сбросить капитана вперед через голову. Он успел упереться руками в пол. Кулак с пистолетом оказался возле моего уха. Я извернулся и впился зубами в его ладонь. Барон отдернул руку — у меня в зубах остался омерзительный лоскут кожи, рот наполнился кровью, — разжал кулак, и пистолет отлетел в сторону.

Я с отвращением сплюнул и в это мгновение заметил фигуру в красном мундире. Незнакомый англичанин спустился по трапу.

— Леди! — закричал я. — Помогите леди!

Барон фон Нахтигаль вцепился мне в горло. Я перехватил его руки. Незнакомый англичанин сорвал с себя красный кафтан и укутал мадемуазель де Понсе. Она была спасена. Я в очередной раз изогнулся дугою. Руки противника были заняты на моем горле, он потерял равновесие и завалился на бок. Однако же настырный пруссак не ослабил хватки, и мне пришлось перекатиться за ним, иначе я рисковал остаться со свернутой шеей.

Массивная фигура незнакомца, спасшего Элен, возникла над нами. Он пнул барона фон Нахтигаля в бок, и тот, охнув, отвалился в сторону. Я поднялся на ноги и потер саднившее горло.

— Спасибо, сэр! — вымолвил я.

— Не за что, — раздался знакомый голос.

И я поперхнулся от изумления: передо мною стоял капитан Годен.

— Черт! Годен, вы убили моего друга! — выпалил я.

— Друга?! — воскликнул англичанин. — Да он едва не придушил вас!

— Я имею в виду не его! — крикнул я.

Но капитан Годен не слушал меня. Он схватил за шиворот барона фон Нахтигаля и рывком поставил того на ноги.

— Что, негодяй, от меня так просто не избавишься! — рявкнул англичанин в лицо пруссаку.

Мадемуазель де Понсе двинулась к трапу. От ее платья остались обгоревшие лохмотья. На виду оказались чулочки и подвязки. Даже изгвазданные грязью и копотью, ее ножки выглядели соблазнительно. Сверху Элен прикрылась огромным кафтаном капитана Годена. Виконтесса хотела улизнуть, пока мужчины выясняли отношения друг с другом.

Капитан Годен ударом наотмашь отбросил барона фон Нахтигаля, тот налетел на гамак и, уморительно крутанувшись, растянулся на полу. Англичанин повернулся и пригвоздил мадемуазель де Понсе тяжелым взглядом. Элен, успевшая поставить ножку на первую ступеньку трапа, застыла в этом положении и жалобно всхлипнула. Капитан Годен прошел мимо меня так, словно меня и не было вовсе.

— А вас, мисс, право и не знаю зачем спас! — прогремел его голос.

— Олли, — обольстительным голосом протянула Элен, — ты же не обидишь меня! Это же я, твоя Элен.

— Вас стоит бросить обратно в огонь, чтобы вы не просто сгорели, а перед смертью знали, кто и за что вас наказал!

— Heus-Deus! — воскликнул я. — Почему все хотят смерти мадемуазель де Понсе? Только что фон Нахтигаль пытался убить ее, а теперь вы!

— Потому что она обольщает, втягивает в авантюры, а потом оставляет ни с чем, — прокашлял сзади барон.

Он поднялся на ноги, но нападать более не решился, а посчитал за лучшее просто следить за развитием событий и даже пролить свет на случившуюся историю.

— Вот как! Мистер Годен, выходит, вы действовали заодно с мадемуазель де Понсе, — промолвил я. — А затем она обманула вас и бросила в Грейт-Ярмуте.

— С прискорбием вынужден признать, что вы правы. — Капитан Годен снизошел до общения со мной. — Я даже напился с горя, а потом мне подали неплохую идею — завербоваться на флот.

— Черт, — буркнул я. — Воспользовались бы сразу этой подсказкой, и я остался б на суше! Но вы?! Вы убили Артемия Феклистова! А мадемуазель де Понсе… — Я повернулся к даме. — Элен, неужели и ты участвовала в убийстве?!

— Деньгами вашей России завладели они — мисс де Понсе с капитаном… как там бишь его. Да видно, что-то не поделили, — поведал капитан Годен, пропустив слова об убийстве Артемия, как недостойные внимания.

— Денег в сундуках нет, — мрачным голосом сообщил барон фон Нахтигаль.

— Что значит — нет?! — воскликнул я.

Изумленный капитан Годен обернулся. Барон фон Нахтигаль, ухватившись за бимсу, кашлял от дыма и тяжело дышал.

— В том смысле, что там очень необычные деньги, — хриплым голосом пояснил пруссак. — Таких нет в обращении. И тот, кто захочет ими воспользоваться, попадется немедленно!

Я вытащил из кармана несколько ефимок, что передал мне мосье Каню, и спросил:

— Не эти ли монеты? — спросил я.

— Они, — буркнул барон фон Нахтигаль.

— Это серебро. Пусть такого и нет в обороте, но его можно перечеканить! — выкрикнула виконтесса в отчаянной надежде переубедить пруссака.

— Ну, конечно, — саркастическим тоном ответил тот. — У каждого из ваших кавалеров по монетному двору с оттисками ведущих европейских талеров! Не оправдывайтесь, фройляйн, мы так не договаривались!

Я хотел было сказать, что у нашей загвоздки есть простейшее решение: вернуть серебро российскому государству, но не успел. Застучали каблучки — это мадемуазель де Понсе бросилась на верхнюю палубу. Я подобрал свою шпагу и ринулся следом.

На палубе шел бой. Команда «Брунхильды» во главе с боцманом Хенке билась с английскими солдатами. Шлюпка с двумя сундуками, уже захваченная англичанами, качалась на волнах. Оставшиеся два сундука так и висели над нею.

Над морем гремела артиллерийская канонада. Били датчане. То ли Фредерик Тезигер еще не добрался до берега, то ли дипломатическая миссия провалилась.

Мадемуазель де Понсе застыла, вцепившись в фальшборт. Бедняжка не знала, что предпринять теперь.

— Элен, пригнись, пока тебе голову не оторвало! — крикнул я.

— Что, черт возьми, здесь происходит?! — прогремел голос подоспевшего капитана Годена.

— Как — что? — удивился я. — Ваши солдаты бьются за сундуки с серебром.

— Это не мои люди! — воскликнул он. — Я поднялся на борт один!

На палубе появился барон фон Нахтигаль со шпагой в руке. Увидев происходящее, он вскинул брови от изумления, но в следующее мгновение бросился на английского офицера, командовавшего солдатами. Одновременно где-то совсем близко прогремел взрыв, и нас обдало воздушной волной. С головы английского офицера слетела шляпа, и я узнал… Артемия Феклистова!

— Heus-Deus! Артемий! Ты жив! — закричал я и, повернувшись к капитану Годену, добавил: — Я думал, что ты убил его!

— Сейчас его убью я! — пообещал фон Нахтигаль.

Я кинулся на помощь Феклистову, пихнул пруссака, и тот отлетел под ноги капитану Годену. Однако Артемий мало того что не обрадовался, так еще и бросился на меня со шпагой. Я едва уклонился от его неожиданного выпада.

— A, Андрюша! — со злорадством в голосе воскликнул он. — Экий храбрец! Уж Элен рассказала мне, как ты смело разделался с разбойниками!

Мне сделалось стыдно: ведь и впрямь инициатива дать отпор грабителям принадлежала ему, а я в разговорах у графа Воронцова все заслуги присвоил себе.

Артемий оказался превосходным фехтовальщиком. Не знаю, на что рассчитывал барон фон Нахтигаль, когда вступил с ним в поединок. Я отступал, будучи не в силах поверить, что человек, которого называл другом, который числился убитым, в гибели которого я считал себя виноватым, оказался живым и невредимым и теперь всерьез хотел убить меня.

— Что за маскарад?! — крикнул я. — Когда ты успел напялить английский мундир?!

— Тогда же, когда и ты, — с издевкой ответил Артемий.

— Heus-Deus! Так ты и есть тот офицер, которого подобрали в море?! — догадался я.

— Элен сговорилась с бароном фон Нахтигалем, и они бросили меня в открытом море! Виконтесса эта дрянь! Рассчитывала, что с бароном ей больше достанется! — Артемий продолжал наступать.

— Значит, вы были в сговоре! — закричал я. — Ты разыграл свою смерть!

Он с презрением ухмыльнулся. А я вдруг вспомнил серебряную нашивку, выпавшую из сундука капитана Годена. Heus-Deus! Как я мог так ошибиться? Серебряная нашивка! Но Артемий Феклистов служил в Первой дивизии Балтийского флота и носил золотые нашивки! А серебряные нашивки носили офицеры Второй дивизии.

Во Второй дивизии служил Камышов, которого безуспешно искал инспектор Салливан и о судьбе которого хлопотал граф Воронцов.

— Так ты мерзавец! — закричал я. — Ты и капитан Годен! Вы оба мерзавцы! Вы убили Камышова, чтобы выдать его тело за твой труп!

Феклистов рассмеялся.

— Да. И я больше не Артемий Феклистов. Я теперь Федор Амвросимов.

— Негодяй! Вот кто ты есть! — выкрикнул я.

— Видишь ли, Андрюша, когда собираешься украсть казну государства, безопаснее считаться мертвым.

— Казну! — повторил я. — Но денег в сундуках нет!

Эта новость на мгновение ошеломила Артемия.

— Как это — нет?! — вспыхнул он. — Что, граф Воронцов все украл раньше нас?

Ответить я не успел: прогремел выстрел и раздался резкий голос виконтессы де Понсе:

— Эй, вы! Прекратите бойню!

Артемий медленно опустил шпагу. Я обернулся. Капитан Годен и барон фон Нахтигаль застыли в нелепой позе: англичанин схватил пруссака за горло и поднял в воздух, барон же вцепился в ручищи Оливера Годена, а ногами обнял его за талию. Теперь же англичанин ослабил хватку, пруссак уже не отпихивался, а скорее держался за противника, чтобы не свалиться на палубу. И все мы — Артемий Феклистов, барон фон Нахтигаль, капитан Годен, я, горстка прусских матросов и английских солдат — уставились на мадемуазель де Понсе. А Элен бросила пистолет и навела на нас фальконет, в руке она держала горящий фитиль.

— Вы, четверо! — крикнула она. — Вы все клялись мне в любви и все променяли меня на сундуки с серебром!

— Небольшая поправочка, мадемуазель, — откликнулся Артемий Феклистов, он стоял дальше всех от Элен и чувствовал себя в относительной безопасности. — Это вы охмуряли каждого из нас по очереди и каждого предали ради следующего избранника, с которым рассчитывали разделить деньги с большей выгодой для себя!

— И что с того?! — возмутилась виконтесса. — Все вы теперь деретесь из-за денег! Ни одному из вас нет до меня никакого дела!

На ее щеках блеснула влага, и это были слезы, а не брызги морской воды.

— Признаться, не помню, чтобы клялся тебе в любви, — промолвил я.

— Ты — нет, — подтвердила мадемуазель де Понсе. — Это все проклятая Николь! Я видела, как ты смотрел на нее. Будь она неладна, паршивая девчонка!

Я почувствовал превосходство над Артемием Феклистовым, Оливером Годеном и бароном фон Нахтигалем. Выходило, что все они пошли на преступления, оказавшись во власти чар ветреной француженки, а та ревновала меня к своей горничной.

— Не попадись Николь тебе на глаза, все было бы иначе! — продолжила Элен.

— Что — иначе?! — возмутился я. — Неужели ты думаешь, что я присвоил бы казенные деньги?!

Я вышел вперед и оказался отличной мишенью для виконтессы. Жерло пушечного ствола смотрело прямо на меня. Я повернулся спиною к мадемуазель де Понсе и обратился к соперникам:

— Господа! Я являюсь единственным, кто обладает законным правом распоряжаться этим серебром! И я не имею намерения ни украсть его, ни допустить, чтобы украл кто-либо другой! И если вы поможете обеспечить сохранность серебра, даю слово, о ваших преступных замыслах никто не вспомнит! Я уверен, государь император щедро вознаградит каждого из вас!

— То-то и оно, — раздался за спиною голос Элен. — Кто-то из вас завладеет деньгами, а я останусь ни с чем… одна…

Лица моих соперников вытянулись, глаза округлились, а у меня похолодело в груди. Мне показалось, что физически ощущаю, как маленькое ядро прошивает меня насквозь. С трудом передвигая негнущиеся ноги, я повернулся лицом к виконтессе.

Ее лицо почернело от копоти, на щеках блестели дорожки от слез, глаза полыхали обидой и злостью. Фальконет смотрел на меня, и я вновь почувствовал в груди черную дыру — сродни той, что зияла в жерле.

Элен направила ствол вверх и поднесла фитиль. Громыхнул выстрел, воздушная волна оглушила меня. Бог весть, когда виконтесса де Понсе научилась стрелять из артиллерийских орудий… Я понял, что означали слова «причесаться ядром»: показалось, что жестяной гребень взломал черепную коробку и перевернул мозги. Я свалился на палубу. Словно из преисподней доносились вопли Артемия Феклистова, Оливера Годена и барона фон Нахтигаля. Но их голоса выражали не боль, а крайнюю степень разочарования.

Я приподнял голову — оказывается, грузоподъемное устройство сломалось, и на моих глазах оба сундука с серебряными монетами сорвались вниз.

Мне почудилось, что я раздвоился: вроде остался лежать на палубе и как бы со стороны увидел себя бегущим к борту, еще три пары ног грохотали рядом. Мы бежали долго — целую вечность — и должны были опоздать.

Перегнувшись через фальшборт, мы увидели, как сундуки грохнулись на те сундуки, что уже покоились внизу. От удара шлюпка перевернулась, и все четыре сундука с серебром Российской империи исчезли в пучине.

Оказавшиеся в воде матросы вынырнули на поверхность и с прусской невозмутимостью принялись за спасение лодки.

Артемий Феклистов разразился непристойной бранью. Ему вторил капитан Годен, но на своем родном английском языке. Барон фон Нахтигаль молчал, словно в немецком языке не нашлось подходящих выражений. А перед моим мысленным взором возникла фигура государя императора, и я подумал: а не остаться ли мне на английской службе?

— Черт подери! — прорычал Артемий Феклистов и скомандовал солдатам: — За мной! Здесь больше нечего делать!

Они отступили к другому борту и бросились вниз по трапу.

— Идиоты! Идиоты! — Барон фон Нахтигаль вышел из оцепенения. — Вы! Вы во всем виноваты! Бейте их, бейте, ребята!

Боцман Хенке и его подручные напали на капитана Годена. Я почувствовал, что более-менее пришел в себя после «прически» ядром из фальконета. Артемий Феклистов с горсткой подчиненных ему солдат двигался в сторону датского берега. А я мог оправдаться перед государем императором единственным способом — предъявить предателя.

Оливер Годен бился с пруссаками. Элен де Понсе, забытая всеми, рыдала у фальконета. И похоже, они забыли о том, что «Брунхильда» вот-вот погибнет — потонет или раньше сгорит.

— Что ж, леди и джентльмены, счастливо оставаться, — промолвил я и отправился вниз по трапу.

У борта покачивалась еще одна небольшая лодка. Должно быть, на ней добирался сюда капитан Годен. Я отвязал ее и хотел уже оттолкнуться от борта «Брунхильды», как вдруг сверху донесся голос Элен:

— Андрэ, забери меня отсюда!

— Хорошо! — крикнул я. — Сядешь за весла!

Прошла целая вечность, пока виконтесса спустилась в шлюпку. «Брунхильда» качалась на волнах, и пару раз мадемуазель де Понсе едва не сорвалась. С последней ступеньки она рухнула в мои объятия, и мы повалились на дно. Одновременно раздался грохот, шлюпка разлетелась в щепки, и нас накрыло ледяною волной.

Я вынырнул первым. Через мгновение над поверхностью воды появилась головка Элен. Ее глаза застыли от ужаса, сил утереть лицо от стекавших по нему потоков у нее не было.

— Вот и все, — слабым голосом произнесла она.

Ее взгляд остановился на мне, и она добавила:

— Андрэ, я умираю…

Вода вокруг нее окрасилась розовым цветом.

— Держись, держись за меня! Господи, что это было?!

Я взял ее за руку и подтянул к себе. Виконтесса вцепилась в меня обеими руками. Вокруг плавали обломки и щепки от шлюпки. Я ухватился за доску, только что служившую скамьей. Дыхание перехватывало от холода. Нужно было грести изо всех сил, пока руки и ноги не свели судороги.

— Андрэ, Андрэ, не бросай меня, — непослушными губами бормотала Элен.

— Никто тебя не бросит, — ответил я.

Пропитанная водой одежда тянула вниз. Я мысленно возблагодарил капитана Фоли, который посоветовал перед боем сменить ботфорты на туфли. Изловчившись, я избавился от обуви.

— Heus-Deus, либо я еще повоюю, либо доберусь до тебя босиком, — прошептал я и скомандовал Элен: — Держись за доску!

— Андрэ, не бросай меня, — вновь простонала она.

Виконтесса навалилась на меня, вцепившись в мои плечи, и никакая сила не заставила бы ее разжать пальцы, чтобы ухватиться за спасительную доску. Я изо всех сил работал ногами. Корабли, возвышавшиеся над нами, выглядели исполинами, а датский берег теперь казался недосягаемо далеким. Артиллерийская канонада не прекращалась. То тут, то там ядра били в воду, поднимая фонтаны.

— Heus-Deus, только не по голове! — взмолился я.

Я продолжал работать ногами, Элен держалась за меня, а впереди маячила шлюпка.

— Феклистов! Артемий! Феклисто-о-ов! — прокричал я.

Но тщетно. Шлюпка удалялась. Сперва я подумал, что Артемий не слышал крика о помощи из-за продолжавшегося боя, но тут же отмел эту мысль. Там, в шлюпке, был не тот Артемий, который дал смелый отпор разбойникам. Нет, это был Артемий, предавший отечество, государя императора, друзей и товарищей ради обогащения. Он и себя предал, отказавшись от собственного имени и убив человека, чтобы выдать убитого за свое тело. Стараниями графа Воронцова в Лондоне уже появилась могила, а на ней камень с именем лейтенанта Феклистова.

Артемия, который пришел бы на помощь, похоронили в Лондоне. А там, в шлюпке, бегством спасался злодей, который огрел бы веслом по голове и меня, и мадемуазель де Понсе, если бы оказался рядом.

Мелькнула мысль, что и впрямь в его интересах утопить нас, а он спешит к берегу так, словно мы представляем угрозу для него. Я обернулся и увидел, что следом за нами идет баркас с белым флагом.

— Элен! Элен! Мы спасены! — прокричал я.

Ловкие руки втащили на борт сначала мадемуазель де Понсе, а затем и меня. Я не верил своим глазам: половину команды на баркасе составляли датчане, а половину — англичане, мои солдаты, а с ними Фредерик Тезигер и Жан Каню.

Элен истекала кровью от многочисленных ран. Мелкие щепки от разбитой шлюпки вонзились в ее спину и ягодицы. Выходило, что, повалив меня на дно лодки, она прикрыла меня своим телом.

— Эти щепки вогнали в ее плоть обрывки платья, — сказал кто-то из наших спасителей. — Срочно нужен врач, иначе может быть заражение крови.

Один из солдат помог мне избавиться от мокрой рубашки и накинул на меня сухой кафтан.

— Сударь, я уже не чаял увидеть вас живым-с! — воскликнул Жан Каню.

— Ты должен был наблюдать не за мною, а за датскими пушками, — ответил я по-русски, чтобы датчане не поняли нас.

— Я стараюсь, стараюсь, сударь, — заверил меня Жан.

— Почему вы не бросили шпагу? Было бы легче плыть! — промолвил кто-то.

— Странный вопрос, — буркнул я и добавил: — Гребите! Гребите скорее! Женщине нужна срочная помощь!

— Это за нею вы отправились на тот корабль? — спросил Тезигер.

— Фредерик! — закричал я вместо ответа. — Ты должен был давным-давно прекратить эту бойню, а устроил себе морскую прогулку!

— Мы попали на «Elephant», — сказал он.

— Я помню, — кивнул я. — Мы вместе стартовали оттуда.

— Нет-нет, — замахал он руками. — Не «Elephant», а «Elephanten». Это датский корабль.

— Да уж, слонам явно сделалось тесно.

— Там нам дали провожатых, — добавил Фредерик Тезигер, указав на датчан-офицеров.

Те улыбались и смотрели на меня так, словно хотели согреть теплом своих глаз. Эх, знали б они, как я «удружил» им подделкой приказа.

Гребцы налегали на весла, и расстояние между нами и шлюпкой Феклистова сокращалось. Однако до берега им оставалось совсем немного.

— Уйдет, негодяй, — поморщился я и, протянув руку за оружием, попросил солдата: — Ну-ка, дружок, дай-ка мушкет.

Теплый свет в глазах датчан сменился изумлением. Я вскинул мушкет и прицелился. Датчане с возмущением что-то загоготали на своем языке.

— О, черт! Воленский! Ты опять за свое! — закричал Фредерик Тезигер. — Мы идем под белым флагом!

— А я не собираюсь стрелять в датчан. У нас тут междусобойчик! Так и скажи им! — я кивнул на датского офицера, схватившегося за пистолет.

Капитан Тезигер что-то сказал датчанам, а я спустил курок, прогремел выстрел, пуля ударила в корму шлюпки. Солдаты Феклистова с удвоенной силой налегли на весла. По баркасу прокатились возмущенные голоса.

— Черт! Воленский! — закричал по-русски Фредерик Тезигер. — Ты стреляешь по англичанам!

— На той шлюпке такой же англичанин, как ты русский, — ответил я и добавил: — Я стреляю по дезертирам.

— И впрямь, — в недоумении пробормотал капитан Тезигер. — Кто они такие? И почему плывут к берегу?!

Датский офицер что-то залопотал, показывая то на меня, то вслед шлюпке Феклистова.

— По-моему, он настаивает, чтобы я выстрелил еще раз, — промолвил я.

— Воленский! — взревел Тезигер. — Он требует, чтобы ты не направлял мушкет в ту сторону! Там находится кронпринц Дании!

— Ладно-ладно, — сдался я. — Только поторопитесь, а то эти ребята перехватят инициативу!

Шлюпка с Артемием Феклистовым причалила к берегу. Мы увидели, как он сам и его солдаты вышли на сушу и подняли руки.

— Черт подери! — возмутился Фредерик Тезигер. — Кто позволил этим негодяям позорить честь английского мундира?!

— Я же говорил, нужно было подстрелить их, — сердито ответил я.

Сопровождавшие нас датчане с любопытством следили за происходящим на берегу и что-то лопотали на своем языке.

— О чем они говорят? — спросил я Тезигера по-русски.

— Паршивое дело, — буркнул он. — Датчане полагают, что раз англичане сдаются, значит, перевес на их стороне, а наш ультиматум — блеф!

Я подумал, что поступок Феклистова принесет пользу России. Выходило, что один русский, то есть я, развязал войну между Англией и Данией, а другой, в смысле Феклистов, добьется поражения англичан. Но Фредерик Тезигер теперь был иного мнения.

— Черт подери, Воленский, почему ты не пристрелил его?! — воскликнул он.

Баркас причалил к берегу. Тезигер и датчанин поднялись на пирс, навстречу им спешил какой-то офицер. Датчанин жестом попросил делегацию задержаться и отправился докладывать, кто мы и с какой целью прибыли. Офицер выслушал, что-то ответил, и датчанин позвал Тезигера:

— Идемте! Нас представят кронпринцу Фридриху и генералу Линдгольму! Но вы должны сдать оружие.

Все это я наблюдал, будучи занят хлопотами о виконтессе. Тезигер вершил историю, а я вынес на берег израненную Элен де Понсе. Жан Каню суетился вокруг нас и больше строил сострадательную физиономию, чем помогал. Я попросил датских солдат немедленно доставить даму в госпиталь. Какой-то офицер скинул свой плащ на деревянный настил, и я уложил виконтессу.

— Андрэ… Андрэ… — шептала она.

— Все будет хорошо, — успокаивал я Элен.

В то же время я старался не упускать из виду ни делегацию во главе с капитаном Тезигером, ни дезертиров с Артемием Феклистовым. И те, и другие вели переговоры: одни о капитуляции Дании, другие о своей капитуляции.

— Андрэ… если бы ни Николь, все могло быть иначе, — шептала Элен.

— При чем здесь Николь? — буркнул над ухом мосье Каню.

Я рассердился, полагая, что мадемуазель де Понсе больше притворяется, нежели и впрямь страдает от ран.

— А как же лейтенант Феклистов, капитан Годен и барон фон Нахтигаль? — спросил я. — И с ними Николь помешала?!

— С тобой все бы было по-настоящему, — слабым голосом ответила Элен.

Она смотрела на меня глазами, полными боли, мольбы и отчаяния. И я поймал себя на мысли, что и впрямь непременно купился б на этот взгляд, если бы Николь не околдовала меня раньше виконтессы. И что теперь?! Первая оказалась легкодоступной девицей, а вторая мало того что столь же доступной, так еще и преступницей. И я должен был приложить все силы, чтобы доставить ее в Санкт-Петербург, а там… пусть государь император решает. Доставить ее… или Артемия Феклистова.

— Элен, Элен, — я покачал головой. — Ну зачем ты утопила деньги?!

— Чтобы вы не поубивали друг друга, — прошептала она.

Расторопные датчане подогнали подводу. Два бюргера из народных ополченцев подняли на плаще мадемуазель де Понсе. Один из них, заставший окончание нашего разговора, на ломаном французском спросил:

— Что она говорит? Что-то просит?

— Горячка, — ответил я. — Она просто бредит.

Он уставился на меня непонимающими глазами. Я огляделся. Фредерик Тезигер передавал оружие адъютантам кронпринца. Сам августейший отпрыск, руководивший обороной Копенгагена, выжидал, окруженный генералами. А чуть в стороне Артемий Феклистов протягивал шпагу датскому офицеру.

Я наклонился, поцеловал Элен в губы и сказал ей:

— Прощай! Могло быть по-настоящему, но не вышло! — и добавил датчанину: — В госпиталь! Скорее в госпиталь! Жан, проследи за этим.

И вдруг виконтесса сказала по-русски:

— Значит, ты просто попользовался мною…

Ее слова — вернее, то, что она знала русский язык, повергло меня в шок. Я вспомнил, как в Лондоне затащил ее в постель со словами «я хотел попользовать вас». Невыносимый стыд охватил меня. И чтобы как-то приглушить эти чувства, я выхватил шпагу и с криком ринулся вперед:

— Артемий! Защищайся, негодяй!

Датский офицер с торжественной напыщенностью принимал оружие, но так и остался стоять с комически протянутыми руками — в последнее мгновение Феклистов отдернул шпагу, и наши клинки скрестились. Датчанин посмотрел на нас с изумлением и его глаза чуть не вылезли из орбит, когда он заметил, что я сражаюсь босиком. Соотечественники его схватились за оружие, и сердце мое ухнуло: я думал, они меня подстрелят. Но датчане просто не знали, что делать: два вражеских офицера высадились на их берег и тут же сцепились между собою.

— Его высочество хочет знать, что здесь происходит? — кажется, голос принадлежал генералу Линдгольму, изъяснялся он по-английски.

— Ничего страшного, — прозвучал ответ Фредерика Тезигера. — Они не поделили женщину.

— Но во время войны дуэли запрещены! — возмутился генерал. — Нельсон повесил бы обоих!

— Вот мы и решили драться на вашей территории, — откликнулся я, отбиваясь от Феклистова.

Мне приходилось несладко. Пожалуй, я погорячился, вызвав его на поединок. Еще на «Брунхильде» мне довелось убедиться, что он отлично владеет шпагой. Чертова эта виконтесса! Из-за слов, сказанных ею напоследок, я потерял голову и зачем-то бросился на Феклистова! Я должен был заявить датчанам, что под маской военного перебежчика к ним явился простой уголовник, казнокрад.

— Ты хоть знаешь, кому предназначались эти деньги? — с издевкой в голосе спросил Артемий.

— Достаточно того, что государь император знает, — ответил я.

— Знает, — согласился Феклистов. — И даже изложил свое повеление вот в этом рескрипте.

Он выхватил из потайного кармана бумагу. Я застыл и за одно мгновение успел заметить, что вокруг нас образовалась свара. Датчане грозились расстрелять нас, если не прекратим поединок в непосредственной близости от их августейшего главнокомандующего. И пехотинцы моего отряда, не дожидаясь, приведут ли хозяева берега свою угрозу в исполнение, кинулись на противника врукопашную.

Феклистов воспользовался моим замешательством и ринулся в атаку. Но неожиданно какой-то датчанин, отброшенный английским ударом в челюсть, сбил с ног Артемия. Падая, тот взмахнул руками и выпустил бумагу. Рескрипт государя императора закружился над головами.

Десантники Отряда Висельника работали кулаками. В свалке мелькал Жан Каню. Я и не заметил, когда он оставил мадемуазель де Понсе и присоединился к англичанам. Почему-то никто до сих пор не пустил в ход ни кинжалов, ни огнестрельного оружия. И вдруг я увидел направленный на меня пистолет. Белобрысый датчанин решился нарушить спонтанно возникший уговор и с перекошенной от ярости физиономией целился в меня. Странное чувство, что сейчас все закончится, повергло меня в оцепенение. Я смотрел в прищуренные глаза стрелка и ждал выстрела. Но откуда-то вынырнул Жан и вырвал пистолет из рук противника. Тот бросился с ножом на моего камердинера. Увернувшись, Жан врезал белобрысому рукояткой по голове. Брызнула кровь. Датчанин, схватившись за лоб, отбежал в сторону, а француз ринулся в гущу схватки.

Артемий Феклистов попытался встать, но какой-то датчанин свалил его ударом в ухо. Откуда-то появился офицер с зажженным факелом, видимо, он решил разогнать дерущихся, распугав их огнем, словно диких животных. Вдруг он заметил подхваченную ветром бумагу, попытался перехватить ее и нечаянно подпалил.

Мне повезло — на меня больше никто не обращал внимания. Лавируя между дерущимися, я пытался поймать документ и налетел на стол. На нем лежала карта, стояла бутылка вина и несколько кубков. А по другую сторону стола возвышался молодой датчанин, окруженный телохранителями, но и без этого кронпринц Фридрих выделялся — особенной аккуратностью мундира.

Его высочество растерянно взирал на мордобитие, затем перевел взгляд вверх, заметил тлевшее на лету письмо, и его растерянность сменилась изумлением. Вытянув руки, я поддался вперед. Споткнулся, потерял равновесие, но и, падая, тянулся за письмом. Я промахнулся, грохнулся на землю, вскочил на четвереньки и, хлопая в воздухе руками, ловил круживший в воздухе документ.

Было мгновение, когда я столкнулся взглядом с кронпринцем. Его высочество не знал, чему удивляться больше: отряду десантников или чудаку, в этой суматохе спасавшему письмо?

Наконец мне повезло. Правой рукой я ухватился за какой-то шест, а левой поймал-таки бумагу. Я оказался в ногах у кронпринца и его личной гвардии. Его высочество оцепенел и смотрел на меня как на самое большое чудо, какое доводилось ему встречать. Я попытался подняться, но на меня налетел кто-то из дерущихся. Я вновь потерял равновесие, шест выскользнул из ладони, в руке осталась лишь какая-то веревка. Падая, я потянул ее за собой и при этом заметил, что кронпринц глянул куда-то вверх, затем вновь на меня, и лицо его приобрело совершенно потерянное выражение.

Я поднялся на ноги, несколькими хлопками затушил тлевшие края бумаги, и вдруг меня оглушил восторженный крик капитана Фредерика Тезигера:

— Урррааааа! Датчане капитулировали! Да здравствует Великая Англия!

Я спрятал письмо в карман, огляделся и только тогда обнаружил, что не просто сдернул веревку, а по неосторожности сорвал государственный флаг датского королевства.

Мои солдаты застыли в нелепых позах и глазели по сторонам, пытаясь уразуметь: бить или не бить? Датчане неожиданно начали кричать. Мы не понимали их языка, но были уверены, что они рвут глотки от радости. Единственное, что я разобрал, так это имя — Фридрих. Кронпринцу воздавали хвалу.

Датчане бросились с распростертыми объятиями к головорезам Отряда Висельника, началось братание. Откуда-то выполз мосье Каню.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я.

— Датчане капитулировали, — ответил он.

— Что они кричат? — спросил я Тезигера.

— Они кричат «Да здравствует великий принц Фридрих!» — сказал Фредерик и добавил: — Они считают, что кронпринц проявил истинное королевское величие и ради спасения жизней своих поданных остановил бойню!

— Ах, вот оно что, — пробормотал я и столкнулся взглядом с кронпринцем.

Он смотрел на меня с возмущением. Я развел руками, извинившись этим жестом за случившийся конфуз. Но кронпринц не хотел довольствоваться моим раскаянием. Он вцепился мне в плечи и начал трясти, выкрикивая по-немецки:

— Никакой капитуляции! Никакой!

Кронпринц оказался довольно крепким физически, и к тому же я не осмелился применить силу против августейшей особы, так что болтался в его руках как тряпичная кукла.

Восторженные крики нарастали и слышались со всех сторон. Кронпринц наконец отпустил меня, сильно толкнув при этом. Я упал на землю, и тут же кто-то наступил мне на руку. От моего крика обидчик попятился, свалился через меня наземь, и я оказался лицом к лицу с французишкой.

— Жан! — рявкнул я. — Ни один датчанин не наступил на меня! Только ты мог отдавить руку своему хозяину!

— Барин-с, сударь вы мой-с! Что с вами стряслось?! Вы ранены-с?

— Это ты сейчас окажешься раненым! — разозлился я.

Жан вскочил на ноги и подал руку мне, но я оттолкнул ее и поднялся сам. Мы тяжело дышали, глядя друг на друга. Вид был у шельмы, как у побитой собаки. Я вспомнил, как Жан бросился на датчанина, и подивился, какие перемены претерпевает один и тот же человек в считаные минуты. Улыбнувшись, я похлопал мосье Каню по плечу и сказал:

— А ты молодец, Жан! Настоящий герой! Ловко ты разделался с датчанином!

— Барин-с! Сударь! — обрадовался он. — Жалко, принц рано флаг спустил-с! Мы только разогреться успели-с!

— Ну да, с флагом он погорячился, — усмехнулся я.

Датчане ликовали, в воздух взлетали головные уборы.

Вокруг нас все пришло в странное возбуждение. Датские офицеры и солдаты, ополченцы и женщины мельтешили перед глазами. Одни радовались, некоторые рыдали. Но большинство лиц, грязных от пота, крови и гари, сияли благородной восторженностью.

Генерал Линдгольм подошел к кронпринцу Фридриху и разразился напыщенной речью. Образовался круг слушателей. Люди с упоением внимали словам генерала.

На меня никто не обращал внимания. Я вытащил из кармана бумагу, развернул и пробежал глазами. Государь император предписывал по прибытии в Кенингсберг передать груз Ордену Святого Иоанна Иерусалимского через его представителя графа Коррильо. Выходило, что пропавшее серебро предназначалось для мальтийских рыцарей.

Я приподнялся на носках и попытался разыскать в толпе Артемия Феклистова. Вдруг кто-то коснулся моего локтя. Обернувшись, я увидел сержанта Дугласа, бойца из моего отряда.

— Извините, сэр, я окликал вас, но вы не слышали. Возьмите мои туфли! Они должны вам подойти. — Он протянул мне обувь.

— Спасибо, Дуглас. А ты?

— Я разжился датским трофеем, — солдат указал на свои ноги, обутые в сомнительного вида башмаки.

— Спасибо, друг, — поблагодарил я, надевая туфли. — И вот что, Дуглас. Куда подевался Феклистов? Его нужно найти и задержать!

— Слушаюсь, сэр.

Дуглас нырнул в толпу, собрал остальных солдат, и все они занялись поиском.

Датчане, затаив дыхание, слушали генерала Линдгольма. Время от времени раздавались рукоплескания.

— Что происходит? — спросил я капитана Тезигера.

— Генерал Линдгольм в ударе. — Фредерик махнул рукой. — Все то же. Великий день! Нация сплотилась! Великий кронпринц!

— А кронпринц недоволен? — заметил я.

— Да уж! Ну и народ! — воскликнул капитан Тезигер.

Мы стояли в первом ряду. Тезигер с интересом слушал генерала Линдгольма. Вдруг со всех сторон раздались восторженные возгласы, люди рукоплескали, не жалея ладоней. Я не понимал датского языка и с нетерпением ждал пояснений от Фредерика.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы поводом для национального праздника стал спущенный флаг? — с сарказмом спросил он, в то же время хлопая в ладоши.

Я хмыкнул.

— Генерал предлагает объявить сегодняшнюю дату днем государственного флага! — обернувшись ко мне, с изумлением сказал капитан Тезигер.

Он развел руки для очередного хлопка, но неожиданно выражение лица его изменилось, он схватил меня за руку и дернул на себя. Я почувствовал удар в бок, обернулся и увидел Феклистова. Воспользовавшись неразберихой, он пытался заколоть меня кинжалом.

Я бросился на Артемия, выбил оружие из его руки, началась потасовка. Но через мгновение нас разняли. Телохранители кронпринца растащили нас в стороны. Воцарилась тишина. Люди смотрели на нас с возмущением и ждали решения его высочества. Кронпринц смотрел тяжелым взглядом то на меня, то на Феклистова. Неожиданно рядом с его высочеством появился капитан Тезигер. Я и не приметил, когда Фредерик умудрился пробраться к августейшему отпрыску. Он что-то тихо прошептал — так, чтобы слышал один кронпринц. Его высочество обронил какую-то фразу, поднял указательный палец и направил его на меня.

— Арестуйте! — приказал он, затем перевел указательный палец на Артемия Феклистова и добавил: — Этого человека.

Его телохранители увели Артемия. Кронпринц подал знак генералу Линдгольму, и тот продолжил выступление. По толпе прокатились вздохи облегчения. Инцидент был исчерпан.

Я заметил, что Фредерик Тезигер знаком просит меня подойти. Я прошел по кругу и оказался за спиной кронпринца.

— Его высочество произнесет речь, — сообщил Фредерик. — Он хочет, чтобы ты был рядом.

Кронпринц взглянул на меня, и что-то примирительное светилось в его глазах. Я поклонился, приложил два пальца к виску и представился:

— Граф Воленский, командир Отряда Висельника. Для меня большая честь…

Я запнулся. Сказать: «…большая честь принять капитуляцию» было бы невежливо.

— …большая честь стать участником… — поправился я.

И вновь запнулся. Слова «стать участником капитуляции» прозвучат и вовсе глупо.

— …перемирия, — нашелся я.

— Перемирия! Именно! Перемирия! — просиял кронпринц.

Кажется, моя находка стала и для него благопристойным выходом из щекотливого положения. Он взглянул на меня, в его глазах мелькнула благодарность.

— Да здравствует великая Дания! Да здравствует великий кронпринц! — провозгласил генерал Линдгольм.

Его высочество поклонился и заговорил. Мы с капитаном Тезигером машинально улыбались толпе, прибавляя своим физиономиям больше чувства, когда понимали, что кронпринц говорит о нас.

— Ну, граф! Ты меня поразил! — понизив голос, проговорил Фредерик. — Знаешь ли, все разговоры о патриотизме всегда казались мне пустой болтовней. Но ты рисковал собственной жизнью во имя России! Да что — рисковал! Шел на верную гибель, зная, что никто в России никогда не узнает о твоем подвиге!

— Во имя России?! — вскинул я брови. — Но при чем здесь…

— Брось, — перебил меня собеседник. — Мосье Каню рассказал мне, как вы ловко подделали приказ. А мы поверили и развернули эскадру от российского берега…

Капитан Тезигер умолк. Я не сумел да и не пытался совладать с собою, и на моем лице отразилась злость. Я разыскал глазами Жана. Подлый французишка — уже в обнимку с какою-то белокурой датчанкой — горланил бравурные песни по случаю перемирия. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы перебороть гнев.

— Полно тебе, — капитан взял меня под локоть и повел в сторону, — я никому не скажу. А Жан, как я мог заметить, раздражает тебя. Так мой тебе совет: отпусти его с богом, найми другого слугу.

Проницательность Тезигера немного задела меня. Но при здравом рассуждении я признал его правоту и подумал, что и впрямь напрасно держу каналью. Давно пора выгнать его в шею и найти слугу поприличнее. И я сказал себе, что вышвырну французишку, как только разберусь с Феклистовым: Жан понадобится в качестве свидетеля. Что ж, я терпел его столько лет, вытерплю и еще совсем немного. Конечно, неловко злиться на того, кто только что спас мою жизнь. Но я же не скупердяй, я дам ему денег.

Я почувствовал облегчение. Но ненадолго: как только вновь разыскал взглядом каналью, наверно, позеленел от злости, заметив, что скотина Жан прихватывает за грудь белокурую датчанку. Знала бы Николь о похождениях сердечного друга! Некоторое время я наслаждался, воображая, как она даст от ворот поворот подлому французишке. Но затем вновь угрюмое настроение одолело меня. Николь неглупая, замечательная девушка, однако стоит зайти речи о мосье Каню, разум отказывает ей, чувства берут верх. Соверши Жан все семь смертных грехов сразу, она и тут найдет оправдание его поступкам.

Я разозлился еще больше — теперь на себя самого. И что за докуку придумал себе: волноваться за Николь? И что замечательного я в ней нашел? Да, она была добросовестной сиделкой и позднее проявила завидную расторопность. Но что еще оставалось делать блудливой служанке, когда хозяйка бросила ее на произвол судьбы?! Разумеется, она рассчитывала найти во мне нового нанимателя.

И тут что-то кольнуло меня в груди: я же пропал для Николь еще неожиданнее, чем виконтесса де Понсе! Бедная девушка осталась в Грейт-Ярмуте одна, без средств к существованию! Оставалось надеяться, что она узнала, как меня похитили, и не считает меня негодяем, оставившим ее одну в нищенском положении.

Эх, хорошо бы вернуться в Англию. Или написать графу Воронцову. Я бы снабдил Николь достаточными средствами, и пусть устраивается сама. С Жаном или без Жана — это уж ей решать. Только нужно предупредить ее, чтоб не позволила каналье обобрать ее.

Я посчитал, что нашел самое верное решение, как разобраться с мосье Каню и Николь. Вот только настроение мое не улучшилось, а злости только прибавилось.

Оживление усилилось. Датские военные засуетились, принуждая публику к упорядоченности. Толпу разделили на две части так, что образовался живой коридор. Ко мне подошел офицер и, приложив два пальца к виску, представился:

— Коммодор Стен Билле. Приближается лодка с вашим командующим. Предлагаю организовать совместный конвой…

Датские солдаты разделились на две шеренги и встали вдоль живых стен. По моему приказу мои ребята встали у берега. Я огляделся и заметил, что теперь толпой завладели отнюдь не добрые чувства. Только что народ ликовал, благодарный кронпринцу за прекращение бойни, однако прибытие англичан в качестве победителей вызвало неприязнь. Я поежился, сообразив, что и сам, и все члены дипломатической миссии все это время находились под угрозой страшной смерти. Толпа, подверженная легкой смене настроения, могла в любой момент учинить кровавую расправу над горсткой неприятелей, оказавшихся под рукой.

Я окинул взглядом бесстрастные лица датских гвардейцев, подчинявшихся коммодору Билле, и немного успокоился. Похоже, что отсюда угроза не исходила.

Кого мне стоило теперь опасаться, так это англичан. Сэр Хайд Паркер пришел в себя, и все знали, что никакого приказа не было. Я состряпал поддельный приказ и спровоцировал войну. Не удивлюсь, если между Англией и Данией разгорится новый военный конфликт — за право повесить графа Воленского.

Я с опаской следил за приближавшейся лодкой. На переговоры явились сэр Горацио Нельсон, сэр Томас Мастерман Харди и сэр Сидней Фримантл. Вице-адмирал ступил на берег. Готовый к докладу капитан Тезигер сделал несколько шагов вперед, но лорд Нельсон смотрел на меня поверх плеча Фредерика таким взглядом, что тот стушевался. Я вышел навстречу и отрапортовал:

— Господин вице-адмирал, сэр! Отряд Висельника операцию по принуждению датчан к миру завершил!

Мое сердце колотилось так, словно в нем все еще взрывались ядра. Я испытывал неожиданный душевный подъем из-за торжественности момента, из-за внезапно нахлынувшей гордости за успешное окончание кампании. И одновременно терзал меня страх: обман с приказом раскрыт!

Я самодовольно чеканил каждое слово и трепетал: вот закончу доклад и услышу: «Арестовать его! И повесить!»

— Good job, Воленский! — воскликнул в ответ сэр Горацио Нельсон.

Я с облегчением улыбнулся. Вице-адмирал шагнул вперед и обнял меня единственной рукой. Я осмелился похлопать его по спине и услышал шепот:

— Воленский, адмирал Паркер утверждает, что приказа не было.

Дыхание перехватило, я хотел отпрянуть, но вице-адмирал удержал меня и продолжил:

— Воленский, пусть мы нарушили приказ… Это был прекрасный бой! Превосходная операция! Вся ответственность будет на мне. Ради этой победы я готов пойти под суд!

Он опустил руку и решительными шагами двинулся вперед. Я поспешал следом, теряясь в догадках: должен ли я благодарить вице-адмирала или, напротив, выразить обиду за то, что он присваивает себе победу? Сэр Горацио Нельсон шел не оборачиваясь, не обращая на меня более никакого внимания, — таким манером дал знать, что вопрос исчерпан. «Никто не узнает о вашем подвиге», — вспомнил я слова Фредерика Тезигера. «Пожалуй, это лучше, чем болтаться на рее», — решил я.

Мы прошли через живой коридор, протянувшийся до замка, куда убыл кронпринц — подготовиться к торжественной встрече. Солдаты Отряда Висельника и гвардейцы коммодора Билле составили кортеж.

Мы пробыли в Копенгагене неделю. Все это время сэр Горацио Нельсон вел переговоры с кронпринцем об условиях перемирия. В дипломатии вице-адмирал оказался не столь искушен, сколько в военном искусстве. Да и противник оказался непростым. Однажды сэр Бенджамин Томпсон обмолвился, что хитрый лис граф Бернсторф шаг за шагом отвоевывает у англичан то, что добыто в кровавом бою.

Жан коротал время в обществе кота Нуара и белокурых созданий, не слишком обремененных патриотическими чувствами. А я хлопотал перед датскими властями о том, чтобы Артемия Феклистова выслали в Россию.

Сэр Хайд Паркер за все семь дней ни разу не сошел на берег. Он отправил гонцов с донесением в Лондон — между прочим, на захваченном у датчан корабле, — и ждал от Адмиралтейства предписания, как поступить с вице-адмиралом, самовольно учинившим нападение на Копенгаген. Поговаривали, что трибунала не будет, поскольку в Балтийском море в полной боевой готовности стоят шведская и российская флотилии, а разгромить их способен только один человек — сэр Горацио Нельсон.

Эти разговоры внушали мне беспокойство. Окрыленный недавним успехом, я ломал голову над новым фантасмагорическим трюком, чтобы не допустить похода против российского флота. При трезвом рассуждении я понимал, что еще раз одурачить англичашек мне не дадут.

Прусское судно затонуло. Ни барона фон Нахтигаля, ни капитана Оливера Годена никто более не видел. Предполагаю, что здоровяк Годен разделался с пруссаком, а затем и сам волею случая погиб.

Виконтесса де Понсе находилась на излечении. Я не виделся с нею, но посылал регулярно мосье Каню наводить справки о ее состоянии. Датские эскулапы сделали все возможное, так что она быстро пошла на поправку и на третьи сутки сбежала из госпиталя, скрывшись в неизвестном направлении.

Незавиднейшим образом сложилась судьба Артемия Феклистова. Вопреки моим стараниям датчане выдали его англичанам, и по приказу лорда Нельсона Феклистова незамедлительно повесили.

Казнь повергла меня в уныние, однако дело было не в том, что я лишился возможности предъявить российским властям преступника. Как бы то ни было, я не желал ему такой участи, хотя он и заслужил самого строгого наказания. Просто мне не нравилось, что англичане вершили суд над моим соотечественником.

А потом из Англии на фрегате «Laton» прибыл лорд Сент-Эленс. Он доставил несколько приказов, в соответствии с которыми сэр Хайд Паркер отзывался в адмиралтейство, а сэр Горацио Нельсон назначался главнокомандующим.

Новый commander-in-chief отправил в Англию меня и «Джека Кэну» на одном корабле с бывшим главнокомандующим и его женой.

— Надеюсь, сэр Хайд Паркер доберется до Лондона живым, а миссис Хайд Паркер неопороченной, — съехидничал на прощание лорд Нельсон. — Компанию вам составит утомленный войною сэр Бенджамин Томпсон.

Я с нетерпением жаждал встречи с графом Воронцовым — хотелось поскорее увидеть русского человека, более опытного и зрелого, нежели я, который мог бы подсказать, что делать, как быть теперь, когда миссия моя провалилась и российское серебро, предназначенное государем императором для поддержки Мальтийского ордена в Европе, утонуло.

— Мы пройдем мимо Грейт-Ярмута, поплывем в Дувр, — сообщил мне лорд Томпсон. — Чуть дольше по морю, но ближе до Лондона по суше.

— А можно высадить меня в Ярмуте? Хочется быстрее на сушу, — пошутил я.

Впрочем, путешествие стало недолгим, хотя и утомительным. Вынужденное соседство с Жаном Каню раздражало меня. Я удивлялся тому, что столько лет терпел мосье подле себя. В сердцах хотелось выкинуть за борт французишку или хотя бы его паршивого кота. Обормот целыми днями нежился на коленях канальи, а меня оцарапал, когда я почесал его за ухом. Такой была благодарность Нуара.

Не знаю почему, но Жан никак не выходил у меня из головы. Я все время думал о нем. Мало того что эти мысли мучили меня, так я еще нашел странное увлечение: целыми днями наблюдать за мосье. За годы его службы я изучил каждый его жест и ничего нового не находил. Но с каким-то болезненным удовольствием подмечал, как он двигается, как зевает, как перекатывается его кадык, как топорщатся усы. Чем больше следил за ним, тем большая ненависть и злость закипала во мне. Я решил, что отделаюсь от него, как только сойдем на сушу, и едва сдерживал ярость, воображая, как однажды вновь застану его в объятиях с Николь. Я решительно не понимал, что женщины и кошки находили в шельме?!

Некоторое разнообразие в скучные будни вносило общение с лордом Томпсоном. Мистер Суповар вновь увлекся поварским делом. С утра он толкался на камбузе и лично взвешивал уксус, ячмень и кукурузу, идущие в суп. А в обед с умильной физиономией следил за тем, как получившимся пойлом кормят собранный в трюме сброд.

— Я никак не могу взять в толк, какие вершины кулинарного искусства вы пытаетесь постичь? — спросил я.

— Видите ли, граф, — ответил сэр Бенджамин заговорщицким тоном, — я хочу довести до совершенства миф о супе.

— Что это значит? — удивился я.

— В трюме содержится шестьдесят четыре человека. — Мы находились на верхней палубе, и он ткнул пальцем под ноги. — Я пытаюсь изобрести такой суп, чтобы потратить на каждого не более пенса.

— Экономия, — кивнул я. — Но что это за миф о супе? Не слыхал о таком.

— О, — лорд Томпсон развел руками, — суп — это величайший миф в истории цивилизации.

— Я вас не понимаю.

— Суп — абсолютно бесполезная еда, — подмигнул он.

— Впервые слышу такое суждение, и оно представляется мне экстравагантным, — хмыкнул я.

— Более того, — наставническим тоном продолжил лорд, — суп вреден для желудка.

Я вскинул брови и промолвил:

— Вы говорите удивительные вещи.

— Судите сами, — улыбнулся лорд. — Звери не питаются жидкой пищей. Жидкая пища — изобретение человека.

— Отнюдь не худшее изобретение, — вставил я.

— Вынужденная мера жителей севера: им приходится растапливать или разогревать пищу, — заявил собеседник.

— Но любой самый захудалый лекарь докажет вам полезность супа, — возразил я.

— Чем и внесет свой маленький вклад в мифотворчество! — воскликнул сэр Бенджамин Томпсон. — И заметьте, это не заблуждение, а именно миф. Миф, созданный в угоду государственной военной машине! На протяжении всей истории фараоны, короли, цари, императоры ведут войны. Армии — большие и маленькие — постоянно находятся в походах. Их нужно кормить, а это непросто. Требуются хорошо организованные службы доставки и готовки провианта. Эти службы должны не просто поспевать за действующей армией, а в идеальном варианте обгонять ее, чтобы во время коротких привалов успеть накормить солдат.

— Ну, по-моему, в хороших армиях эти службы превосходно налажены, — заметил я.

— Да, но посудите сами, какая морока тащить обозы с провиантом ради того, чтобы кормить тех, кто погибнет в первом же бою. Отсюда и родилась идея: заменить твердую пищу жидкой. Задача существенно облегчается. Обозы везут минимум твердой пищи, а уж воду-то можно добыть на месте.

Рассуждения лорда Томпсона позабавили меня. Он настолько уверовал в свою абсурдную теорию, что переспорить его не представлялось возможным. И я решил обратить его внимание на этическую сторону дела:

— Но это кощунственно! Держать впроголодь людей, отправленных на защиту интересов сюзерена!

Сэр Бенджамин хмыкнул, смерил меня насмешливым взглядом и сказал:

— Кощунственно. Не более, чем вообще отправлять людей на смерть.

Я смутился, поймав себя на мысли о том, что и сам до недавнего времени рассуждал так же. Что-то перевернулось во мне, когда я узнал, что английская эскадра направляется громить российский флот.

Не дождавшись от меня ответа, лорд Томпсон продолжил:

— Государство создается исключительно для того, чтобы подавлять своих подданных. Большинство политиков прикрывают свои действия красивыми словами, но в действительности вопроса «этично или неэтично» не существует. Действует принцип рациональности, «нужно или не нужно» — вот и весь вопрос. Я не знаю, кто был первым эскулапом, придумавшим и обосновавшим полезность жидкой пищи. Но затем его идею подхватили. Тысячи ученых мужей, эскулапы и кулинары, будучи сами в плену заблуждения, поддерживают и развивают миф.

— Послушать вас, так солдат и вовсе кормить ни к чему, — фыркнул я.

— Именно так! У меня была замечательная мысль на этот счет! Я пытался доказать, что вода содержит все необходимые для организма вещества и что достаточно пить одну только воду, но, к сожалению, опыт прошел неудачно. И тогда я задался целью разработать диету из расчета одного пенса на человека в день. Наиболее удачным оказался…

— …гороховый суп! — воскликнул я, вспомнив, как в трюме с удовольствием поглощал отвратное пойло.

Долгожданное событие прервало наш разговор. Высокие утесы с отвесными белоснежными стенами возвышались над водой. Над мачтами мяукали чайки.

— Dover! Dover! — кричали радостные англичане.

В Дувре случилось неожиданное объяснение с мосье Каню. Затеял разговор сам французишка. Мы зашли в небольшую таверну, сели за столик. Я крикнул кельнера, но никто из прислуги не обратил на нас внимания.

— Проклятые-с англичане, — проворчал Жан.

Еще пять минут прошло в ожидании. Я вновь кликнул кельнера. Прислуга и посетители оживились. На нас бросали вполне доброжелательные, но лукавые взгляды и перешептывались. В третий раз, уже повышенным тоном, я потребовал обслужить нас. Кот Нуар, дремавший на коленях у Жана, выразил мне неудовольствие хмурым взглядом. Но к нам никто не подошел.

У меня чесались руки набить физиономию кому-нибудь из англичашек. Но я сдержался и велел французишке идти за едой. Каналья посадил кота на стул и отправился к буфетной стойке. Я ожидал, что Жан нарвется на грубость, но мосье Каню нашел подход к заносчивым англичашкам. Они посмеялись с буфетчиком и даже обменялись рукопожатием.

— Вот каналья, — пробурчал я.

Но свиные колбасы и картофель смягчили мое настроение. Тогда-то Жан и затеял неожиданный разговор:

— Барин-с, сударь-с вы мой. Не соблаговолите ли дать мне небольшой-с отпуск-с?

— Отпуск? — удивился я. — Но мы же едем в Лондон.

— А я никуда-с не денусь. Разумеется, поеду-с в Лондон-с.

— Но какой тебе прок в таком отпуске? — недоумевал я.

— Барин-с, сударь, осмелюсь предположить-с, что вам хотелось бы побыть-с в одиночестве-с, отдохнуть-с от моего общества-с, так сказать…

— Ну что ты, Жан?! — всплеснул я руками, уязвленный тем, что слуга обнаружил, да еще и решился врачевать мой душевный недуг.

— Я хотел как лучше-с, — ответил он.

Я отвел глаза и столкнулся с ленивым презрительным взглядом Нуара. Совесть замучила меня. Я вел себя хуже паршивого кота. Жан спас мне жизнь, а я даже не соизволил приложить усилие, чтобы примириться с ним. Но он был прав, я нуждался в отдыхе от его общества.

— Знаешь, Жан, я ведь и не отблагодарил тебя, а ты спас мою жизнь. И впрямь не пристало мне помыкать тобою. С этой минуты будем просто товарищами! А слугу я уж найду какого-нибудь, — сказал я.

— Барин-с, сударь! — замахал руками Жан. — Служить вам — вот смысл-с моей жизни! Я просто-с хотел-с небольшой отпуск-с!

— Хорошо-хорошо! Потом разберемся. Покамест наградить тебя я могу разве что из денег, выигранных в пари у английских офицеров… Но по приезде в Россию получишь от меня денежное вознаграждение, — решительно кивнул я.

Мое обещание понравилось Жану. Спор прекратился. Мы закончили трапезу и разошлись в разные стороны как хорошие знакомые.

Я знал, что должен как можно быстрее увидеть графа Воронцова, однако накатила смертельная усталость, и я позволил себе небольшой отпуск, растянув путь до Лондона на несколько дней.

Появилось некоторое неудобство. В трактирах и пабах для порядка я трижды требовал обслужить меня, а затем сам отправлялся к буфетной стойке. Всякий раз, когда я переступал порог питейного заведения, следом, едва не наступая мне на пятки, заходил Жан, неизменно с котом Нуаром. Постоянные встречи с мосье Каню я объяснил тем, что за долгие годы мы привыкли трапезничать в одно и то же время. Жан не драл глотку, а сразу же подходил к буфетной стойке. Но обслуживал теперь он только себя одного и, получив заказ, садился за отдельный столик, откуда приветствовал меня легким кивком. Кот даже взглядом меня не удостаивал.

Я полагал, что спесивые англичашки не хотят обслуживать проезжего иностранца. И только в Лондоне узнал, как ошибался.

Граф Воронцов был удивлен и обрадован моему появлению. Он с гордостью сообщил, что вновь назначен послом, я наскоро его поздравил. А потом рассказ о моих злоключениях и об обстоятельствах, при которых лорд Нельсон принял решение разгромить Копенгаген, затмил остальные новости.

К моему удивлению, узнав о неблаговидной роли мадемуазель де Понсе, Семен Романович только и обронил:

— Надо же. А казалась таким ангелочком.

— Да уж, ангелочек, — с иронией повторил я. — Горничную свою попросту бросила. А та оказалась смышленой девушкой. Она помогла мне в Ярмуте…

При упоминании о Николь краска залила мои щеки, и я не решился выяснять подробности о бывшей горничной виконтессы де Понсе. И вдруг я увидел на полке коробочку, обернутую бархатом.

— Семен Романович! — воскликнул я, указав на нее.

— А-а, это мой маленький сюрприз!

— Право, мне крайне неловко. Когда инспектор Салливан сообщил об убийстве, я так переживал, что по нелепой случайности сунул в карман чашечку.

Семен Романович рассмеялся, взял коробочку и передал ее мне.

— Вот и пусть останется у тебя — на память о приключениях в Англии.

— Но как она к вам вернулась? — спросил я и почувствовал, что снова краснею.

— Горничная виконтессы, Николь, привезла ее из Ярмута, — ответил граф Воронцов. — Да не волнуйся, она неплохо устроилась. Ты лучше вот что скажи. Как Артемий Феклистов оказался там? Ты же опознал его труп…

— Я ошибся. Скажите, а Камышова так и не нашли?.. Я уверен, что не нашли.

— Нет, не нашли, — ответил граф Воронцов, на мгновение замер и воскликнул: — Ты хочешь сказать, что тогда в пабе «Green King» убили Камышова?!

— Именно, — кивнул я. — Его лицо обезобразили до неузнаваемости. Оборвали нашивки. Позднее я обнаружил эти нашивки в сундучке Оливера Годена. Это были серебряные нашивки. Их носят офицеры Второй дивизии Балтийского флота, где и служил Камышов. А Артемий Феклистов, как и прочие офицеры Первой дивизии, носил золотые нашивки!

— Ты необыкновенно наблюдателен, — промолвил граф Воронцов.

— Задним числом, Семен Романович, задним числом, — вздохнул я и продолжил: — К сожалению, после Копенгагена Нельсон отправился в поход на Ревель. И помешать второй раз я не мог. Но уверен, что вести о копенгагенском разгроме достигли российских берегов раньше английской эскадры и наши корабли встретят англичашек во всеоружии.

— Ты сделал все, что мог. Ты просто герой! — восхитился граф Семен.

— Но я потерял серебро! Бог весть как я теперь предстану перед государем…

— Андрей, — в голосе Семена Романовича появились осторожные нотки, — ты, кажется, до сих пор не знаешь о том, что произошло в России.

— Что? — насторожился я.

Семен Романович посмотрел мне в глаза и после недолгого молчания сказал:

— Андрей, император Павел умер.

— Как это умер? — изумился я.

— Его убили.

— Как это — убили? — Я не верил своим ушам.

— Бывшие фавориты Екатерины, оказавшиеся в немилости, проникли во дворец…

Я схватился за голову, будучи не в силах поверить, что нашего государя нет в живых.

— Существует официальная версия, — вздохнул граф Воронцов. — Апоплексический удар. Но все знают…

— Но как могло такое случиться?! — воскликнул я. — А охрана? Где была охрана?

— Предательство, Андрей, простое предательство. Охрана предала его.

— И что теперь?

— Императором стал Александр Павлович.

— Король умер. Да здравствует король, — с грустью промолвил я. — Но как мог Александр Павлович допустить такое?

— Поверь мне, — со вздохом ответил граф Воронцов, — его не спрашивали.

— А вас, выходит, восстановил в правах новый государь? — догадался я.

— Да, Александр Павлович вновь назначил меня послом, — подтвердил Семен Романович. — Но ты же знаешь, Андрей, я служил, служу и буду служить России.

Я закусил губу. Выходило, в те минуты, когда я свою жизнь ставил на кон, государя императора уже не было в живых. И ради чего тогда я шел на смертельный риск?! В ушах еще звучали слова графа Воронцова: «Служил, служу и буду служить России».

Так-то оно так. Только казалось несправедливым, что за утерянное серебро теперь спросит с меня не Павел Петрович, а новый государь император Александр Павлович.

Путь занял немного времени, а завершился возле внушительного замка из серого камня, где возник спор между констеблями и тюремными охранниками. Последние настаивали на том, что я должен пройти через Ворота Предателя. Конвоиры возражали: дескать, там нового узника отследят газетчики и раздуют шумиху, а приказ был — избежать огласки. Констебли убедили стражу, и карета проехала внутрь через арку в башне, уж не знаю с каким названием.

Конечно же, несостоявшееся чаепитие не могло стать причиной ареста. Скорее, вопрос о необходимости громить Копенгаген решился не в мою пользу. А когда я оказался в узилище, сомнений не осталось: я попал в Тауэр в качестве крупного военного преступника.

Моим пристанищем оказалось просторное шестиугольное помещение, разделенное на две неравные части. Переступив порог, я оказался в кабинете с голыми стенами и забранным решеткой окном; из мебели были столик и стул, расположенные прямо напротив входной двери. Эта приемная отделялась перегородкой от спальни с большой кроватью, комодом и креслом.

Тяжелая дверь закрылась.

Прошло два дня. Меня не тревожили, не вызывали и ни о чем не спрашивали. Кормили сносно; слава богу, сюда рецепты графа Румфорда еще не дошли.

С некоторой отстраненностью я размышлял о мосье Каню. Если каналья арестован, он без сомнения скажет, что я заставил его подделать приказ. Странным типом был этот французишка. Человек один, а сколько ипостасей: проходимец и вор, артиллерийский офицер и храбрый вояка, прекрасный гувернер и подхалим. Вчера спас мою жизнь, рискуя собственной, но сегодня — я был уверен — предаст меня, как только запахнет жареным.

На третий день появилась неожиданная посетительница. Пышные юбки леди Мэри-Энн Фицгерберт заняли почти всю приемную; я перетащил кресло из спальни в кабинет, но дама жестом отказалась от предложения сесть. В глазах ее плясали веселые чертики.

— Граф, вы вновь попались! И опять на нечестном пари!

— О чем вы? — спросил я. — Какое пари?! Если я на чем и попался, так это на нечестном приглашении на чай!

Леди Мэри-Энн немного смутилась.

— Ну, простите, простите, Эндрю! Я не хотела вас обижать!

— Ладно, — я развел руками. — Всему виной мой отвратительный английский язык! Но о каком пари вы толкуете?! Я вообще не любитель споров!

Мои слова обрадовали леди Мэри-Энн Фицгерберт. Секунду назад она стушевалась из-за истории с приглашением на чай, а теперь получила повод взять реванш.

— Вот как?! — Она вскинула брови. — А разве не вас я выручила в таверне «Sweet Nicole»?!

— Это была афера моего слуги. Вы же прекрасно поняли это, — ответил я. — Кстати, я остался должен вам. Деньги у меня есть, вы можете не беспокоиться!

— Еще бы у вас не было денег! Вы облапошили весь королевский флот!

— Господи! Да о чем вы?! Видит бог, я ничего не понимаю!

— Граф Гэллоуэй рассказал, как вы заключили совершенно абсурдное пари о том, что эскадра плывет в Каттегат. А затем подделали приказ адмиралтейства, обманули вице-адмирала, и он развернул флотилию в нужном вам направлении!

Леди Мэри-Энн Фицгерберт мерила меня насмешливым взглядом, а я боялся возразить. Все произошло именно так, как она сказала. Но стоило ли пояснять, что я развернул эскадру не ради денежного приза, а для того, чтобы отвести угрозу от российского флота?!

— Я подделал приказ! Что за ерунда?! Я и английского толком не знаю!

— Но сэр Хайд Паркер утверждает, что приказа не было. Да что Паркер?! Первый лорд адмиралтейства подобного приказа не подписывал!

— Ну, да-да. Вы тоже не приглашали меня на чай.

— Я же извинилась!

— Наверняка и ваш первый лорд один раз подписал приказ. А один раз по английской традиции не считается. Паркер же все дни напролет развлекался с молодою женой, он мог что-то и напутать в своих бумагах!

— Кстати! — В глазах леди Мэри-Энн вновь вспыхнули огоньки. — По поводу миссис Хайд Паркер! А вы шалунишка! Приударили за нею, а меня записали в субретки!

— Ну… я боялся, что это последняя женщина на моем веку! — выкрутился я.

— Ладно, — промолвила леди Фицгерберт и перевела разговор на другую тему. — Граф Саймон передает вам поклон. Он делает все, чтобы вызволить вас отсюда. К вам пока никого не пускают… кроме меня.

— Да, мне выделили целую приемную, а она пустует, — развел я руками.

— Скажите, я могу что-нибудь сделать для вас? — спросила она.

— Принесите в следующий раз рашпиль и веревку.

— Может, и принесу, — ответила она и с загадочной улыбкой направилась к выходу.

Она собралась уходить, и я не утерпел, любопытство одержало верх:

— Послушайте, мне кажется, вы приходили не просто так.

Леди Фицгерберт не ответила. Она постучала в дверь, надзиратель открыл, и, переступая порог, она обронила:

— На чай не приглашаю.

Оставшись один, я строил предположения относительно леди Мэри-Энн Фицгерберт, а при случае спросил надзирателя:

— Скажите, кто она такая — леди Фицгерберт?

— Супруга принца Георга, будущего короля, — шепотом ответил надзиратель.

Физиономия моя вытянулась от удивления, а страж приложил палец к губам и добавил:

— Но тайная. Так что — тсс…

В последующие дни мою жизнь разнообразили прогулками по крепостной стене и допросами. Дознание вел сухопарый чиновник с несчастной физиономией. Должно быть, он не получил четких указаний на мой счет и не знал, сколь большое рвение необходимо проявить. И эта неопределенность делала его и без того несчастную жизнь совсем горькой.

Однажды утром вновь появилась леди Мэри-Энн Фицгерберт.

— Как ваши дела, граф? — спросила она, одарив меня широкой улыбкой.

— Судя по вашему хитрому виду, вам лучше знать, — ответил я.

— В проницательности вам не откажешь, — промолвила она. — Я ненадолго…

— Ага! Просто проезжали мимо и заскочили на минутку! Просто на чай пригласить, — усмехнулся я.

— Опять угадали! Именно за этим я и приехала — передать приглашение на чай к графу Саймону! Он ждет вас на Мэнсфилд-стрит в пять часов.

— Да, с удовольствием, — усмехнулся я. — Лет через десять, когда выйду отсюда.

— Вы выйдете отсюда намного раньше, — заявила леди Мэри-Энн Фицгерберт и с нажимом в голосе добавила: — Потому что главный свидетель — мистер Джон Кэну — пропал. Я слышала, он сбежал в Россию. Странным образом моя служанка исчезла одновременно с ним…

— Звучит так, словно вы помогли ему, — прошептал я.

Леди Мэри-Энн Фицгерберт улыбнулась и медленно прикрыла глаза, подтвердив мою догадку.

— Скажите, вы говорили, что у меня есть шанс предотвратить войну Англии с Россией…

— Да, — подтвердила леди Фицгерберт. — И вы сделали это.

— Но я уверен, что вы имели в виду нечто другое, уж точно не разгром Копенгагена.

— Вы должны были передать серебро Мальтийскому ордену.

— Да, это так, — кивнул я.

— И не просто серебро, а особым образом сделанные монеты — ефимки.

Я вытащил из кармана несколько серебряных кругляков и показал леди Фицгерберт. Она взяла одну монету и взвесила на ладошке.

— Ваш покойный император намеревался вновь разрешить торговлю с Англией. Но с одним условием. Таможенную пошлину английские купцы должны были бы уплачивать ефимками. К этому моменту все это серебро находилось бы у иоаннитов. И наши купцы вынуждены были бы покупать ефимки у Мальтийского ордена, — поведала леди Фицгерберт.

— Таким образом возобновились бы отношения России и Англии, а английские купцы вынуждены были бы поддержать католический Мальтийский орден, — докончил я.

— Наверное, так, Эндрю. Но все сложилось иначе.

Она постучала в дверь и, пока гремел замок, смотрела на меня с лукавой улыбочкой, показывая, что более ничего объяснять не собирается. Переступая порог, леди бросила на прощание:

— Oky-doky darling doc! Don’t forget — five-o’clock!

Она ушла, а я пустился в пляс — благо узилище позволяло. Я крутился, подпрыгивал и выделывал всевозможные коленца. Эмоции переполняли меня и требовали выхода. Слова леди Мэри-Энн Фицгерберт означали, что меня освободят. В этом я был уверен. Но одновременно и боялся ошибиться — нет ничего страшнее для узника, чем ложная надежда.

И я отплясывал, сам не зная, какие чувства пытаюсь утолить — радость или страх. А когда утомился, упал на кровать, мечтая уснуть и проснуться непосредственно перед выходом на свободу. Но едва растянулся в надежде привлечь добрейшего из олимпийцев Морфея, как дверь заскрипела: явились тюремщики и объявили, что меня приказано освободить.

— За вами подали экипаж. Вас отвезут к русскому послу графу Воронцову, — промолвил надзиратель будничным тоном.

Во дворе поджидала карета. Два кучера в зеленых шляпах с обвисшими полями восседали на козлах.

— Что ж, джентльмены, вы знаете, куда ехать? — спросил я.

— Не беспокойтесь, сэр, Мэнсфилд-стрит, — ответил один из кучеров.

Я поднялся в экипаж, щелкнул кнут, и мы тронулись.

— Приятель, а через какие ворота мы покинем Тауэр? — поинтересовался я.

— Мы проедем через башню Байворд, — раздалось в ответ.

— А где тут Ворота Предателя? — спросил я.

Карета притормозила, возницы ткнули пальцами в кирпичную кладку, мимо которой мы проезжали.

— Да вот же они.

Я выглянул в окно. Мы стояли напротив башни. Вытянув шею, я разглядел под аркой деревянные ворота, покоившиеся наполовину в воде. Попади я в Тауэр этим путем, наверное, до сих пор не просох бы.

— Это башня Святого Томаса, — пояснил возница.

Я плюхнулся обратно на сиденье, и мы поехали дальше. Но едва Тауэр остался позади, экипаж вновь остановился. Дорогу нам преградила щегольская карета. Ее дверца приоткрылась, на землю спустился Новосильцев Николай Николаевич.

— Сударь! — насмешливым тоном произнес он. — Не соизволите ли вы оставить казенную карету?

В эти минуты он показался мне самым родным и близким человеком. Я бросился навстречу, и мы заключили друг друга в крепкие объятия.

— Что произошло? — спросил я. — Как вам удалось вызволить меня отсюда?

— В свете смены власти в нашей стране война с Россией оказалась для Англии крайне невыгодной. И лишь благодаря чуду этой войны удалось избежать. А как свершилось это чудо… В общем, английские власти предпочли закрыть глаза на эту историю. И еще! Новый император упразднил все институции Мальтийского ордена в России. Судьба пропавшего серебра его не очень-то взволновала. Конечно, будут назначены экспедиции. Попробуют поднять его со дна моря. Правда, датчане сомневаются в успехе мероприятия. Говорят, что как раз в том месте, где затонуло прусское судно, слишком глубоко.

— И что теперь? — спросил я.

— Что теперь?! — переспросил Новосильцев, его взгляд устремился вперед и, казалось, достиг российского берега. — Поехали, дружище, назад, в Россию. Там молодой император, время перемен! Нас ждут прекрасные дела и великие свершения! Ты согласен?

— Еще бы! — воскликнул я и посетовал: — Вот только с датчанами нехорошо как-то вышло.

Мэнсфилд-стрит — улица в Лондоне, в настоящее время называется Воронцов-роад (Worontsow-road).

Appointment (англ.) — свидание.

Heus-Deus! (лат.) — Эй, Бог!

Тарлатан — недорогая хлопчатобумажная ткань.

Fine, very fine (англ.) — прекрасная, очень прекрасная.

«Френсис Бэринг энд Ко» («Francis Baring and Co») — наименование Бэрингс-банка в 1800 году.

Уильям Питт-младший — дважды занимал пост премьер-министра Великобритании: 16-й премьер-министр Великобритании (19 декабря 1783 — 14 января 1801), 18-й премьер-министр Великобритании (10 мая 1804 — 23 января 1806).

Генри Аддингтон — 17-й премьер-министр Великобритании (17 марта 1801 — 10 мая 1804).

Исторический анекдот: Ф.В. Ростопчин исполнением арии из итальянской оперы добился того, чтобы Павел I порвал манифест об объявлении войны Англии.

Хэкни-коач (англ. hackney-coach, hackney — кляча, coach — карета) — наемная карета.

God bless us with Goden (англ.) — Бог благословил нас, послав нам Годена.

Wrestler’s Inn (англ.) — Таверна борца.

Here we are! (англ.) — вот и мы!

Банник — деревянная цилиндрическая колодка, насаженная на древко. Служит для чистки ствола, а также для погашения искр после выстрела.

Supply for wind-mill (англ.) — топливо для ветряной мельницы.

Кабестан — огромный барабан, на который наматывался якорный канат.

Yo-heave-ho! (англ.) — возглас матросов при работе, соответствует возгласу «Взяли! Дружно!»

Seems honey (англ.) — кажется, мед.

Dottrel (англ.) — простофиля.

Dottle (англ.) — остаток недокуренного табака в трубке.

Scrambled eggs (англ.) — яичница-болтунья.

My god! I’m steel alive! (англ.) — О боже! Я же еще живой!

Not for long (англ.) — ненадолго.

Салинг — площадка на мачте.

Декантация — процесс переливания вина в декантер для насыщения его кислородом.

Hangdog’s Troop (англ.) — отряд висельника.

«St. George», «Amazon», «Bellona», «Ganges», «Elephant», «Defiance» (англ.) — «Святой Георгий», «Амазонка», «Беллона», «Ганг», «Слон» и «Яростный».

Skagerfuck — Скагертрах.

Skagerfucker — скагертрахальщик.

Фрог (англ. frog, в данном случае — сленг) — француз.

Парлеву (parleyvoo — англ. сленг) — француз.

Fatty (англ.) — жирный.

Patty (англ.) — пирожок, лепешечка.

Cake (англ.) — торт, пирожное.

Lap-clap (англ. жарг.) — половой акт.

Dash it all! (англ. жарг.) — Тьфу ты, пропасть! Чтоб тебе провалиться! Проклятие!

Lax (англ. жарг.) — понос.

Diarrhea (англ.) — диарея.

«Glatton» — название корабля, шедшего в кильватере «Elephant» в битве при Копенгагене.

Bligh (William Bligh) — Уильям Бли, капитан HMS «Glatton».

Glutton (англ.) — обжора.

God bless Bligh (англ.) — Господь, благослови Бли.

Discontinue the engagement! (англ. воен. — морск.) — Прекратить бой!

Foot cannonball (англ.) — игра в футбол пушечным ядром.

Dover — Дувр, город-порт.

Sweet Nicole (англ.) — сладкая Николь.

French-fried-fuck (англ. жарг.) — пустое место.

Russian duck (cockney, англ. жарг.) — неприличное восклицание, построенное на замене буквы «f» в слове «fuck».

Easy peasy lemon squeezy (англ.) — бессмысленный набор слов; полегче, расслабься.

Good job mister Lob (англ.) — хорошая работа, мистер недотепа.

Lob (англ. жарг.) — недотепа, неуклюжий человек.

Oky-doky darling doc! Don’t forget — five-o’clock (англ.) — Оки-доки, дорогой док! Не забудьте — файф-о-клок.

В настоящее время по оценкам нумизматов в мире насчитывается не более 10 экземпляров «ефимок», отчеканенных в Англии в Бирмингеме в мастерских Болтона по заказу российского императора Павла I.

Стоимость одной такой монеты на аукционах достигает 2 миллионов долларов.