Шарлотта Эллисон стояла посреди комнаты с газетой в руках. Ее отец был очень неосторожен, оставив газету на столике. Он не одобрял чтения газет дочерью, подталкивая ее к более подходящему для молодой леди кругу чтения. И этот круг исключал любые скандальные истории, как личные, так и политические, все темы спорного характера и, естественно, описания преступлений любого вида. Фактически все, что было интересного в газете!

Так получалось, что Шарлотта брала газеты из кладовой, куда дворецкий Мэддок складывал их перед тем, как их выбросить, и они всегда оказывались у нее в руках, хотя и на день позже, чем у остальных жителей Лондона.

На этот раз это была сегодняшняя газета, от 20 апреля 1881 года, и главной, самой интересной новостью была вчерашняя смерть мистера Дизраэли.[1] Ей очень хотелось узнать, как чувствовал себя мистер Гладстон.[2] Было ли у него чувство потери? Был ли он большую часть жизни главным врагом этого человека, так же как и главным другом? Конечно, так и должно быть. Должно быть пересечение нитей в полотне жизненных эмоций.

Шарлотта услышала звук шагов за стеной в холле и быстро отложила газету в сторону. Она еще не забыла гнев отца, когда он застал ее читающей вечерний журнал три года назад. Тогда это был материал, посвященный судебному процессу о клевете между мистером Уистлером и мистером Раскином. Но даже в прошлом году, когда она проявила интерес к новостям о Зулусской войне, рассказанной очевидцами, действительно побывавшими в Африке, отец смотрел на это с равным неодобрением. Он даже отказался прочесть им избранные страницы, которые рассматривал как приемлемые. Закончилось тем, что Доминик, муж сестры, рассказал ей все, что он запомнил… но, как всегда, на день позже.

Размышления о мистере Дизраэли и вообще о газетах сразу же улетучились из головы, как только Шарлотта вспомнила о Доминике. С того самого дня, когда он в первый раз появился в их доме шесть лет назад, она была очарована им. Саре было тогда двадцать лет, самой Шарлотте — семнадцать, а Эмили — только тринадцать. Конечно, он приходил к Саре. Шарлотте разрешалось быть в гостиной лишь вместе с матерью, чтобы все ухаживания соответствовали принятому этикету. Доминик едва ли замечал ее. Его вежливые слова, обращенные к ней, обычно были направлены в пустоту, взгляд проходил где-то над ее левым плечом. Он видел только золотистые волосы Сары, ее изящное лицо. Шарлотта с ее темными каштановыми волосами, которые так трудно было держать аккуратно уложенными, присутствовала там как обуза, как девчонка, обучаемая хорошим манерам.

Через год они поженились, и Доминик перестал быть таким таинственным. Он больше не появлялся в волшебном мире чьих-то других романов. Но даже после пяти лет знакомства, живя под одной и той же благоустроенной крышей, он все еще излучал такой же шарм, так же очаровывал ее.

Звуки его шагов… Шарлотта узнавала его походку бессознательно, не думая. Это была часть ее жизни — прислушиваться к его словам, распознавать его первым в любой толпе, знать, где именно в доме он находится, помнить, что он когда-либо сказал, даже самые тривиальные фразы.

Шарлотта привыкла к этому. Доминик всегда был вне досягаемости для нее. Не то чтобы он когда-нибудь интересовался ею — она этого и не ожидала. Может быть, однажды она встретит кого-то, кого будет любить и уважать, кого-то подходящего. Мама поговорит с ним, удостоверится, что он подходит в социальном и личном планах, и тогда папа сделает все другие необходимые приготовления к бракосочетанию. Так он делал для Доминика и Сары и, без сомнения, сделает для Эмили и для нее. Конечно, по очереди. Это не было то, о чем Шарлотта думала постоянно — все это ей представлялось в будущем. В настоящем был Доминик, этот дом, ее родители, Эмили, Сара и бабушка.

В настоящем была также тетушка Сюзанна, которая должна прийти к чаю через два часа. А еще она услышала удаляющиеся шаги в холле, что давало ей возможность заглянуть в газету.

Но через несколько минут вошла мама так тихо, что Шарлотта ее не услышала.

— Шарлотта.

Она не успела скрыть, что делала, поэтому опустила газету и посмотрела матери в лицо.

— Да, мама. — Это было признание вины.

— Ты знаешь, как относится отец к твоему пристрастию к газетам. — Мать посмотрела на сложенную газету в руках Шарлотты. — Я вообще не понимаю, почему ты делаешь это. Очень мало путного пишут; кроме того, папа пересказывает нам все самое интересное. Но если ты так уж хочешь прочесть сама, то делай это скрытно в кладовой у Мэддока, или пусть Доминик расскажет тебе.

Шарлотта почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она отвернулась. Ей не было известно, что мама знает о кладовке Мэддока и, тем более, о Доминике. Неужели он рассказал ей? Почему-то эта мысль причинила ей боль, словно ее предали. Это было удивительно. У нее не было секретов с Домиником. Что мать себе воображает?

— Да, мама. Извини меня. — Шарлотта тихо положила газету обратно на столик. — Я не попадусь больше папе.

— Если ты хочешь читать, почему ты не читаешь книги? У нас в книжном шкафу есть что-то мистера Диккенса, и я уверена, что ты еще не читала роман «Конингсби» мистера Дизраэли.[3]

Странно, люди так часто говорят, что они уверены, когда имеют в виду, что они не уверены.

— Мистер Дизраэли умер вчера, — ответила Шарлотта. — Меня эта книга не развлекла бы. Не сейчас.

— Мистер Дизраэли? Дорогая моя, это такая потеря! Меня никогда не волновал мистер Гладстон, но не говори об этом отцу. Он напоминает мне нашего викария.

Шарлотта едва удерживалась от хихиканья.

— Тебе не нравится викарий, мама?

Мать тут же спохватилась и стала серьезной:

— Нет, почему же… Теперь, пожалуйста, пойди и подготовься к чаю. Ты забыла, что тетушка Сюзанна придет к нам на чай?

— Но не раньше, чем через полтора часа, — запротестовала Шарлотта.

— Тогда иди и займись рукоделием или продолжи рисовать картину, над которой ты трудилась вчера.

— Но классно не получается…

— Не используй жаргон, Шарлотта. Надо говорить «не получается хорошо»… Я понимаю. Тогда, может быть, ты доделаешь одеяла и отнесешь их завтра жене викария? Я обещала, что мы их ей доставим.

— Ты полагаешь, они действительно достаются бедным? — искренне удивилась Шарлотта.

— Я не знаю. — Лицо матери слегка расслабилось; сама мысль об этом пришла ей в голову впервые. — Я никогда не думала о жизни бедных. Но викарий уверяет нас, что они бедствуют, и мы должны полагать, что он знает это наверняка.

— Даже если он нам совершенно не нравится.

— Шарлотта, пожалуйста, не дерзи. — Но никакой строгости в ее голосе не звучало. Сама того не желая, Шарлотта попала в точку и поняла это. Мать не обиделась на нее, она рассердилась на себя.

Шарлотта послушно вышла из комнаты и отправилась наверх. Она решила закончить шить одеяла — когда-нибудь это должно быть сделано.

Эмили была взволнована. Был один из тех дней, которые она любила даже больше, чем день, следующий за ним. Сегодня — день мечтаний, день подготовки, день последнего стежка, тщательной подборки нижнего белья, мытья головы и причесывания, щипцов для завивки волос, и затем, в самую последнюю минуту, множества деликатных прикосновений к лицу.

Сегодня вечером они идут на бал в доме полковника Деккера, его жены и, что более интересно, его сына и дочери. Эмили видела их только дважды, но слышала от Люси Сандельсон любопытные истории об их роскошном стиле жизни, их элегантности, их нарядах по последней моде. Особенно опьяняюще действует на сознание их круг знакомств — сплошь богатые и благородные. Этот бал обещал им, при определенном везении, удаче и умении вести себя, открытие бесчисленных дверей в мир, о котором они до сих пор могли только мечтать.

Сара собиралась пойти в голубом — мягкий бледно-голубой цвет прекрасно ей шел. Он оттенял кожу, подчеркивая ее нежность и высвечивая голубые глаза девушки. Этот цвет очень хорошо подошел бы также и Эмили, дополняя теплые тона ее щек, подчеркивая цвет ее глаз и темный цвет волос. Но, конечно, это не украсило бы ни одну из них, если бы они носили платья одного и того же цвета. Они выглядели бы смешно. Саре, естественно, принадлежало право первого выбора.

Шарлотта выбрала роскошный вишнево-розовый цвет, который также очень хорошо пошел бы и Эмили. Но, если честно, эти тона более подходили Шарлотте с ее каштановыми волосами и кожей цвета меда. Никто не назвал бы ее глаза голубыми, они были серыми при любом освещении.

Для Эмили оставались только желтые и зеленые цвета. В желтом она всегда выглядела усталой. Кстати, Сара в желтом тоже выглядела ужасно. Только Шарлотту красил желтый цвет. Так что, мрачно посмеявшись над этой ситуацией, Эмили остановилась на зеленом, очень легком, светлее, чем зеленые яблоки. Теперь, держа платье перед собой, она должна была признать, что этот вариант оказался весьма удачным. Платье действительно великолепно подходило ей. Эмили выглядела в нем утонченной и по-весеннему юной, подобно некоему дикому цветку, распустившемуся на пустыре. Она смотрелась совершенно естественно, без всяких ухищрений. Если, одетая в это платье, она не вызовет восхищения и не привлечет внимания кого-либо из друзей семьи Деккеров, она не заслуживает успеха.

Сара была замужем и поэтому не являлась ее конкуренткой. Сестры Мэдисон были непривлекательно смуглыми, и, если честно, обе довольно-таки раздались в талии. Может, они переедают?.. Люси достаточно красива, но неуклюжа. И еще Эмили знала, что Шарлотта будет вне конкурса, потому что всегда портила прекрасное впечатление, производимое ею на окружающих, — стоило лишь ей открыть рот. Почему Шарлотта всегда должна говорить то, что думает, вместо того, чтобы — она была достаточно умна и знала это — говорить то, чего люди от нее ожидают?

Это зеленое платье действительно было великолепным. Эмили должна иметь другой наряд тех же оттенков для дневного времени… Где пропадает Лили? Она должна принести щипцы для завивки!

Эмили подошла к двери.

— Лили?

— Иду, мисс Эмили. Одну минуточку, я сейчас приду!

— Что ты делаешь?

— Последние стежки на платьях мисс Шарлотты и мисс Эмили.

— Щипцы остынут! — Действительно, порой Лили бывает такой глупой! Она хоть иногда думает?

— Они еще слишком горячие, мисс Эмили. Я уже иду.

На этот раз Лили выполнила свое обещание, и через полчаса Эмили была полностью довольна собой. Девушка медленно крутилась перед зеркалом. Отражение было великолепным; она ничего не могла придумать, что бы добавить или изменить. Лучшее отображение, которое Эмили могла представить, — юная, но не совсем наивная, неземная, но вполне достижимая.

Кэролайн вошла в комнату и стояла сзади.

— Эмили, ты крутишься перед зеркалом слишком долго. За это время можно запомнить каждую складку на платье. — Ее отражение в зеркале улыбнулось, встретившись со взглядом Эмили. — Радость моя, тщеславие — не самое привлекательное качество женщины. Даже если ты красавица — а ты достаточно хороша, но не красавица, — будет правильно, если ты притворишься, что тебе это безразлично.

Эмили подавила смех. Она была слишком возбуждена, чтобы обижаться.

— Но мне не хочется, чтобы все вокруг были безразличны к моей красоте… Ты готова, мама?

— Думаешь, я что-то должна сделать еще? — Кэролайн усмехнулась.

Эмили покрутилась вокруг, взмахнув юбкой. Затем она оглядела мать критическим взглядом. На любой другой коричнево-золотое платье выглядело бы мрачно, но с прекрасной кожей Кэролайн и ее волосами цвета красного дерева оно смотрелось великолепно. Эмили ничего не оставалось, кроме как одобрить ее наряд.

— Спасибо, — сказала Кэролайн с некоторой горечью в голосе. — Ты готова спуститься вниз? Все, кроме тебя, уже готовы ехать.

Эмили стала осторожно спускаться по лестнице, поддерживая платье. В экипаже она оказалась первой.

Всю дорогу девушка молчала. В ее голове мелькали — все быстрее и быстрее — образы красивых мужчин, разнообразные лица, еще не знакомые, неясные; все взоры были обращены на нее, на то, как она танцевала; музыка звенела в ее ушах, теле и ногах, а она порхала, едва касаясь поверхности. Эмили вообразила себе следующий день. Поклонники толпятся у ее дверей, приходит много писем, затем начинается борьба за ее внимание… Жалко, что с некоторых пор джентльмены не устраивают дуэлей. Конечно, все это должно быть на современном уровне. Может быть, один из них будет носить титул… Выйдет ли она за него замуж? Станет титулованной особой — леди Такая-то? Сначала будет долгое страстное ухаживание. Его семья подберет для него кого-то еще, кого-то из его социального круга, наследницу, но он будет готов рискнуть всем ради Эмили… Сладость мечты!..

Все оказалось гораздо более буднично, когда они прибыли на место. Но Эмили осознавала разницу между мечтой и реальностью.

Они рассчитали отлично — наверняка время приезда планировала мама. Бал был уже в разгаре. Они услышали музыку, как только поднялись на лестницу перед парадным входом. У Эмили перехватило дыхание, от возбуждения она тяжело задышала. Более пятидесяти человек плавно и беспорядочно кружились, как цветы на ветру; краски женских нарядов смешивались друг с другом, перемежаясь черным строгим цветом костюмов мужчин. Музыка напоминала лето, вино и смех.

О них объявили. Папа и мама медленно пошли вниз по ступеням, за ними Доминик и Сара, затем Шарлотта. Эмили колебалась, набираясь смелости. Неужели все эти глаза смотрят на нее? О да, пожалуйста, пусть будет так, чтобы они смотрели на нее! Она деликатно приподняла юбку всего на дюйм или два и начала спуск по лестнице. Это был момент чрезвычайно новый для нее, вкусный, напоминающий первые ягоды клубники в году, одновременно сладкие и кисловатые, определяющий новый этап в жизни.

Ее формально представили молодому человеку, но большая часть этого представления прошла мимо Эмили. Она только узнала, что он сын семьи. Для нее это стало горьким разочарованием. Реальность разбила остатки мечты. Он был краснолицый, с маленьким носом и определенно слишком тучный для своего возраста.

Эмили сделала реверанс, как диктовали приличия, и, когда он пригласил ее на танец, приняла приглашение. Никакие правила хорошего тона не указывали, как вести себя иначе, и она послушно подчинилась правилам. Он танцевал плохо.

После танца Эмили присоединилась к группе молодых девушек, большинство из которых она знала раньше — по крайней мере, изредка встречала. Разговор едва теплился и был чрезвычайно глупым, потому что все мысли девушек были направлены на мужчин, которые либо кучковались в дальнем конце зала, либо танцевали с другими. Те редкие реплики, которые произносились, не были услышаны ни теми, кто их произносил, ни теми, кому они были адресованы.

Эмили видела Доминика и Сару рядом друг с другом и маму, танцующую с полковником Деккером. Шарлотта разговаривала, пытаясь заинтересовать молодого человека, который выглядел элегантно и несколько утомленно.

Прошло с полчаса, отыграли несколько танцев, когда молодой Деккер подошел к Эмили. Он привел с собой самого красивого молодого человека из всех, кого она когда-либо видела. Тот был не выше среднего роста, курчавые темные волосы обрамляли его лицо, цвет которого был превосходен. Черты обыкновенные, ничем не выдающиеся, глаза большие; однако сильнее всего поразило Эмили другое — он излучал уверенность, что было необыкновенно красиво само по себе.

— Мисс Эмили Эллисон, — молодой Деккер слегка поклонился, — могу я представить вам лорда Джорджа Эшворда?

Эмили протянула руку и присела в реверансе, опустила вниз глазки, чтобы скрыть подбирающуюся к ее щекам краску возбуждения. Она должна вести себя так, словно встречает лордов каждый день и это совершенно ее не волнует.

Он говорил с ней. Эмили едва слышала слова, но отвечала на вопросы с изяществом.

Разговор шел формально, немного неестественно, но это вряд ли имело какое-то значение. Деккер был ослом — достаточно было толики ее внимания, чтобы поддерживать разговор с ним, — но Эшворд был совершенно другим. Эмили чувствовала, как он разглядывал ее, и это было одновременно опасно и волнительно. Он был мужчиной, который мог добиться всего, чего хотел. И он достигал этого своей утонченностью, поскольку в нем не было ни особого нахальства, ни особой скромности. У Эмили побежали мурашки по телу, когда она почувствовала, что стала объектом его интереса.

В течение следующего часа она танцевала с ним дважды. Джордж не был настойчив. Двух раз было достаточно. Большее привлекло бы внимание, может быть, папино, что могло все испортить.

Эмили видела папу в другом конце комнаты, танцующего с Сарой, и маму, которая пыталась не выказывать открытого восхищения полковником Деккером и в то же время стараясь не обидеть его или не создать ситуацию, которая вызвала бы ревность других. В иное время Эмили с удовольствием взяла бы несколько уроков, наблюдая за мамой. Но в данный момент у нее было свое дело, которое требовало от нее хитрости и ума.

Она болтала с одной из сестер Мэдисон, и в то же время ее постоянно беспокоил взгляд лорда Эшворда, устремленный на нее с другого конца зала. Нужно стоять прямо. Отклонение назад было особенно неприличным, делало безобразной линию груди и не украшало подбородок. Нужно улыбаться, но улыбка не должна быть бессмысленной. Жесты должны быть красивыми. Она никогда не забудет, как некрасивые руки другой сестры Мэдисон, в общем-то очаровательной женщины, неудачно продемонстрированные, лишили ее весьма многообещающего поклонника. Жестикуляция — это то, в чем не преуспела Сара. А вот Шарлотта, как ни странно, умела показать руки. Она была несдержанна на язык, но у нее были прелестные ручки. Теперь она танцевала с Домиником, ее головка откинулась вверх, глаза сияли. На самом деле Эмили иногда сомневалась, был ли у Шарлотты врожденный здравый смысл. Ну зачем ей Доминик? У него нет влиятельных друзей и, конечно, никаких связей. Действительно, устроился он великолепно, но это обстоятельство не имело никакого отношения к Шарлотте. Только дурак идет по дороге, которая ведет в никуда. Да, некоторых людей невозможно понять!

До полуночи Эмили танцевала с Джорджем Эшвордом еще два раза, но они не обсуждали дальнейшие встречи или его визиты к ней. Девушка уже начала беспокоиться, что не преуспела, как ей казалось вначале. Папа скоро решит, что пора идти домой. Она должна что-то предпринять в оставшиеся несколько минут — или шанс будет упущен, а это будет ужасно. Эмили не могла так быстро потерять первого лорда, с которым разговаривала так раскованно и свободно, самого красивого из всех мужчин и, что ей особенно нравилось, такого умного и уверенного.

Эмили прекратила разговор с Люси Сандельсон, извинилась, сославшись на то, что здесь слишком жарко, и направилась в оранжерею. Там наверняка холодно, но на какие только неудобства не пойдешь ради достижения поставленной цели.

Она ждала там пять минут, которые показались ей вечностью, когда наконец-то послышался звук шагов. Эмили не обернулась, притворившись, будто увлечена рассматриванием азалий.

— Я надеюсь, вы не замерзнете здесь окончательно и сумеете вернуться в зал раньше, чем я уйду.

Эмили почувствовала, как кровь прихлынула к лицу. Это был Эшворд.

— Конечно, — сказала она спокойно, насколько могла. — Я не знала, что вы видели, как я уходила. Я не хотела, чтобы это было очевидным. — Какая ложь. Если бы она не знала, что он наблюдает за ней, она бы вернулась и затем вышла бы опять. — В комнате стало жарко и немного душно. Столько людей…

— Вы не любите общество? Я так разочарован. — Он сказал именно это. — Я надеялся, что смогу пригласить вас и, может быть, мисс Деккер, сопровождать меня и одного-двух моих друзей на скачки через неделю. Там будет много народу — весь светский Лондон. Вы станете украшением общества, особенно если наденете платье такого же прекрасного цвета, какое на вас сейчас. Оно напоминает мне о юности и весне.

Эмили задохнулась от волнения, настолько, что не могла говорить. Скачки! С лордом Эшвордом! Весь светский Лондон!.. Мечты мелькали в ее глазах в таком изобилии, что она не могла отделить их друг от друга. Может быть, даже принц Уэльский будет там. Он любит скачки. Она купит другое платье зеленого цвета, платье для скачек, такое шикарное, что все головы будут повернуты в ее сторону.

— Вы молчите, мисс Эллисон, — сказал Джордж, стоя за ее спиной. — Я буду ужасно разочарован, если вы не пойдете. Вы здесь самое очаровательное создание. И я обещаю, что толпа на скачках не будет такой плотной, как в этом зале. Все будет происходить на открытом воздухе, и если нам повезет, то будет солнечный день. Пожалуйста, скажите, что вы придете.

— Спасибо, лорд Эшворд. — Она должна сохранять голос спокойным, как будто ее часто приглашали на скачки лорды, и это не являлось причиной для ажитации. — Я буду очень рада пойти. Не сомневаюсь, это будет прекрасное событие, и мисс Деккер — очень приятная компания. Я так понимаю, она уже согласилась?

— Естественно. В противном случае я не был бы так настойчив, приглашая вас. — Это была ложь, но ей не нужно об этом знать.

Когда папа пришел сказать ей, что время возвращаться домой, Эмили послушно пошла за ним, улыбаясь. Голова кружилась от счастья.

Был конец июля. Кэролайн разбирала цветы в дальней комнате, одновременно думая о счетах, которые она должна оплатить сегодня. В этот момент в комнату без стука влетела Дора.

Кэролайн застыла, держа в руке белую маргаритку с длинным стеблем. Столь необычное поведение служанки было необходимо сразу же пресечь. Она повернулась, чтобы высказаться, затем посмотрела на лицо Доры.

— Дора? Что случилось? — Маргаритка выпала из ее руки.

— О, мэм! — Дора испустила длинный вопль. — О, мэм!

— Успокойся. А теперь скажи мне, что случилось. Опять мальчишка мясника? Я уже говорила тебе — докладывай Мэддоку, если он продолжает вести себя нахально. Если вскоре он не начнет выбирать выражения, достойные молодого человека, то потеряет работу. Мэддок позаботится об этом. Теперь перестань всхлипывать и возвращайся к своим делам. И, пожалуйста, не входи в эту комнату без стука. Ты прекрасно знаешь, что я запрещаю это. — Кэролайн подняла маргаритку и снова стала изучать вазу. На ее левой стороне было слишком много голубого.

— О нет, мэм! — Дора была еще здесь. — Это не имеет никакого отношения к мальчишке. Я научилась справляться с ним… Я пригрозила напустить на него собаку, учитывая, что он имеет дело с мясом.

— У нас нет собаки, Дора.

— Я знаю это, мэм, но он не знает.

— Нехорошо лгать, Дора. — В голосе Кэролайн не было упрека. Она просто рассматривала это как удачный ответ. Слова были сказаны по привычке — те слова, которые она должна была сказать, то, что ожидал от нее Эдвард. — Ну, так в чем же тогда дело, Дора?

Как только та вспомнила, зачем пришла, ее лицо снова скривилось, и она заплакала:

— О, мэм, убийца появился снова! Он нас всех задушит, как только мы выйдем за порог дома!

Немедленной реакцией Кэролайн было отрицание — лишь бы только Дора прекратила истерику:

— Чепуха! Ты в полной безопасности до тех пор, пока не станешь болтаться одна по улицам после наступления темноты. Порядочная девушка не должна этого делать в любом случае! Тебе нечего бояться.

— Но мэм, он пытался снова… — Дора зарыдала. — Он напал на Дейзи, служанку миссис Уотерман. Днем…

От страха дрожь пробежала по телу Кэролайн.

— О чем ты говоришь, Дора? Ты просто повторяешь глупые слухи. От кого ты это слышала? От каких-то мальчишек?

— Нет, мэм. Дженкс, человек миссис Уотерман, говорил с Мэддоком.

— Это правда? Позови Мэддока ко мне.

— Прямо сейчас, мэм? — Дора стояла, как будто прикованная к месту.

— Да, сейчас.

Дора умчалась, а Кэролайн попыталась снова заняться цветами. Результат ее не удовлетворял.

Наконец раздался стук в дверь.

— Да, Мэддок, — сказала она холодно. — Дора сказала мне, что ты и… Дженкс, так, кажется, его зовут?., в ее присутствии говорили о двух девушках, которые были недавно убиты, и о недавнем нападении.

Мэддок застыл на месте. На его обычно невыразительном лице можно было прочесть удивление.

— Нет, мэм! Мистер Дженкс пришел, чтобы передать бутылку портвейна от мистера Уотермана для мистера Эллисона. Пока он был в моей комнатке, он посоветовал, чтобы я держал наших девушек внутри помещения, даже днем, и не посылал их с поручениями одних, потому что на их Дэйзи, или как там ее зовут, кто-то напал на улице вчера. Очевидно, она сильная и находчивая девушка, и не упала в обморок. У нее в руке была банка соленых огурцов, и она ударила его по голове этой банкой. Она не пострадала и полностью контролировала себя, пока не пришла домой. Затем она поняла, чем могло закончиться это приключение, и разразилась слезами.

— Я поняла. — Кэролайн была довольна, что не ругала его слишком явно, теперь можно будет все спокойно обсудить. — А где была Дора?

— Я могу только предполагать, мэм, что она находилась в коридоре за дверью моей комнаты.

— Спасибо, Мэддок, — сказала Кэролайн, немного подумав. — Может быть, будет правильно не посылать девушек с поручениями из дома, как советовал Дженкс… по крайней мере, первое время. И лучше бы вы сказали мне об этом раньше.

— Я сказал хозяину, мэм. Он попросил меня не беспокоить вас этим.

— О! — Кэролайн искала причину, почему Эдвард поступил таким образом. Что бы случилось, если бы она или одна из девушек вышли из дома? Он думал, что нападают только на служанок? А как насчет Хлои Абернази?

— Благодарю вас, Мэддок. Пожалуйста, попытайтесь успокоить Дору и скажите ей, чтобы она прекратила подслушивать под дверью.

— Да, мэм, конечно. — Тот развернулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Во второй половине дня Кэролайн намеревалась пойти навестить Марту Преббл. Не понимая почему, она всегда сочувствовала этой женщине, хотя та ей не нравилась. Может быть, это потому, что ей не нравился викарий… который просто глуп! Он, без сомнения, был очень хорошим человеком и, вероятно, подходил Марте также, как большинство мужчин подходят своим женам. Никто не мог бы ожидать романтических чувств от викария. Уже то, что он был честным, трезвым, обладал хорошими манерами, был уважаем в обществе, значило очень много. Требовать большего было бы безрассудным, а Марта слыла исключительно рассудительной женщиной. Даже если она не была такой в юности, она ею стала.

Кэролайн перешла к размышлениям об Эмили. Для нее было очень полезно принимать иногда приглашения от лорда Эшворда, но по нескольким репликам, оброненным Эмили, Кэролайн поняла, что та рассчитывает на постоянные отношения. Ради ее собственного благополучия дочь должна выбросить из головы такие романтические глупости. Иначе впоследствии она будет страдать не только из-за крушения надежд в данном случае, но и боязнью провала в будущем. Другие молодые мужчины, не столь аристократичные, но практически вполне более достижимые для Эмили, потеряют интерес к ней… или их матери им отсоветуют.

Следуя предупреждению Мэддока, не стоило идти одной даже на столь короткое расстояние, как дорога до дома викария. Кэролайн взяла с собой Эмили, рассчитывая поговорить с ней наедине по пути. Для прогулки была отличная погода. Эмили была хорошим попутчиком, гораздо лучше, чем Шарлотта, которую она тоже подумывала взять с собой. Шарлотта недолюбливала викария и была неспособна или не желала это скрывать. Но тут возникла другая мысль. Нужно как-то научить дочь не показывать свои чувства, маскировать их. Кроме всего прочего, она слишком эмоциональна для благородной леди. Кэролайн любила Шарлотту; та была отзывчивее, скорее всех выражала сострадание, и у нее было самое острое чувство юмора по сравнению с другими дочерями. Но она была до невозможности прямолинейной. Были времена, когда Кэролайн впадала в отчаяние от нее! Если бы она могла научить дочь быть более тактичной до того, как та разрушит свою репутацию в обществе какой-нибудь непростительной оплошностью… Если бы она только немного подумала, перед тем как говорить… Какой мужчина возьмет такую в жены? Она практически не умеет вести себя в обществе, и временами это выглядит просто неприличным.

Кэролайн критически рассмотрела вазу с цветами и решила, что она находится в том состоянии, когда дальнейшие усилия сделают аранжировку только хуже. Лучше найти Эмили и сказать ей, что они собираются к викарию. По крайней мере, Шарлотта обрадуется!

Дорога к Кейтер-стрит была очень приятной, заполненной солнечным светом, ветром и шумом листьев. Они отправились чуть после трех. Эмили поколебалась, но приняла предложение достаточно любезно.

Кэролайн решила, что она подойдет к нужной теме разговора издалека.

— Мэддок сказал мне, что на этой улице было еще одно нападение на девушку, — начала она разговор в деловой манере. Будет хорошо обсудить также и эту тему.

— О! — Эмили, казалось, заинтересовалась, но не так испугалась, как того ожидала Кэролайн. — Надеюсь, она не была сильно покалечена?

— Очевидно, нет, но это скорее дело везения, чем отсутствие намерения со стороны бандита, — резко ответила Кэролайн. Она должна сильно напугать Эмили, чтобы быть уверенной, что та не будет рисковать. Рисковать легко, но страдания после могут быть ужасными.

— Кто она? Мы ее знаем?

— Служанка миссис Уотерман. Но это неважно. Ты не должна выходить одна из дома. Никто из вас не должен, до тех пор пока этот лунатик не будет схвачен полицией.

— Но это может тянуться долго! — запротестовала Эмили. — Я хотела нанести визит мисс Деккер в пятницу вечером…

— Тебе же не нравится мисс Деккер.

— Нравится или не нравится — это не имеет значения, мама. Она дружит с людьми, с которыми я бы тоже хотела дружить или просто быть их знакомой.

— Тогда ты должна будешь взять с собой Шарлотту или Сару. Ты не должна выходить из дома одна, Эмили.

Дочь надулась.

— Сара не пойдет. Она собирается с Домиником в музей мадам Тюссо. Она уговаривала его целый месяц, чтобы он согласился пойти.

— Тогда возьми Шарлотту.

— Мама! — сказала Эмили капризным, полным отвращения тоном. — Ты знаешь так же, как и я, что Шарлотта все испортит. Даже если она не скажет ни слова, лицо выдаст ее.

— Я согласна, ей нет никакого дела до мисс Деккер, — заметила сухо Кэролайн.

— Шарлотта совсем непрактична.

Отличное начало для разговора, и Кэролайн немедленно воспользовалась моментом.

— Мне кажется, у тебя самой очень мало здравого смысла, моя дорогая. Твое преследование лорда Эшворда вряд ли приведет к какому-то успеху. Ты привлекаешь к себе нежелательное внимание. Вот увидишь, люди будут говорить о тебе, как об эшвордовской… — Она колебалась, пытаясь найти правильное слово.

— Я хочу быть женой Эшворда, — сказала Эмили уверенно, с апломбом, и это ошеломило Кэролайн. — Что, мне кажется, чрезвычайно практично.

— Не смеши меня! — отрезала Кэролайн. — Лорд Эшворд не женится на девушке, которая не имеет ни семейных связей, ни денег. Даже если он не будет возражать, его родители, конечно, никогда не позволят ему.

Эмили смотрела прямо вперед и продолжала шествовать по улице.

— Отец его умер, и он решает все дела наравне с матерью. Не пытайтесь отговорить меня. Я уже приняла решение.

— И у тебя хватает смелости утверждать, что Шарлотта непрактична? — Кэролайн сказала это с тревогой в голосе — они как раз поворачивали на Кейтер-стрит. — По крайней мере, держи язык за зубами и не говори ничего… окончательного… при викарии.

— У меня даже в мыслях нет говорить что бы то ни было при викарии, — резко произнесла Эмили. — Он не понимает таких вещей.

— Я уверена, мистер Преббл все понимает, но, так как он человек религии, ему это неинтересно. Все мужчины равны перед Богом.

Эмили взглянула на нее. Ее взгляд словно обнажал нелюбовь матери к викарию и заставлял ее чувствовать себя ханжой. Это было очень неприятное чувство, особенно потому, что было вызвано ее собственной дочерью.

— Если ты думаешь, что станешь леди, ты должна научиться показывать хорошие манеры даже перед теми, кого не любишь, — резко сказала Кэролайн, отлично понимая, что напоминание об этом так же относится к ней, как и к Эмили.

— Как, например, мисс Деккер. — Эмили повернулась к матери и улыбнулась.

Кэролайн не смогла придумать достойный ответ, но в этот момент они уже подошли к дверям дома Пребблов.

Через десять минут они уже были в задней гостиной. Марта приказала принести чай и села на диван лицом к ним. Невероятно, но Сара тоже была там, полностью погруженная в разговор. Казалось, она ни капельки не удивилась, увидев их. Марта извинилась за отсутствие викария таким тоном, что Кэролайн подумала: миссис Преббл так же, как и они, чувствует облегчение.

— Так мило с вашей стороны, что вы помогаете, — сказала Марта, подавшись вперед. — Я иногда думаю, как бы выжил этот приход, если бы не вы и ваши дочери. Только на прошлой неделе Сара была здесь, — она улыбнулась в сторону Сары, — помогала нам распределять благотворительную помощь сиротам. Такая приятная девушка…

Кэролайн улыбнулась. Сара никогда не приносила никаких огорчений, за исключением, разве, того момента, когда они с мужем решали, был ли Доминик правильным выбором для Сары. Но потом все чудесным образом разрешилось, и все были рады этому… кроме, может быть, Шарлотты. Иногда она думала…

Тут Марта Преббл заговорила снова:

— Конечно, мы должны помочь этим несчастным женщинам. Несмотря на то что говорит викарий, я чувствую, что некоторые из них являются жертвами обстоятельств.

— Бедные классы не имеют преимуществ соответствующего воспитания, такого, какое имеем мы, — кивнула Сара, соглашаясь.

Иногда она бывает очень напыщенной. Совсем как Эдвард. Кэролайн упустила начало разговора, но могла предположить, о чем шла речь. Они планировали провести вечернюю лекцию в пользу матерей-одиночек, после которой должен быть чай, закуски и сбор денег. Это то, что Кэролайн упустила, пока предавалась размышлениям.

На секунду лицо Марты выразило растерянность, как будто она имела в виду что-то совсем другое. Затем она собралась:

— Естественно. Но викарий говорит: наш долг помогать таким людям, каким бы ни было их положение. Однако они попали… в беду.

— Конечно.

Кэролайн обрадовалась, когда вошла служанка с чаем.

— Может быть, мы обсудим программу вечера? Кто, вы сказали, будет выступать? Вы, наверное, уже упомянули его, я, должно быть, забыла.

— Викарий, — сказала Марта. На этот раз ее лицо ничего не выражало. — В конце концов, он самый компетентный оратор на эти темы — о грехе и покаянии, слабостях тела и возмездии за грехи.

Кэролайн поморщилась от этой мысли и подумала, как предусмотрительно поступила, взяв с собой Эмили, а не Шарлотту. Одному богу известно, что бы та здесь наговорила.

— Очень подходящий, — сказала Кэролайн автоматически.

Она подумала, что это было абсолютно бесполезное занятие, интересное разве что для тех немногих, кто любил поговорить на данные темы. Бедная Марта. Временами, должно быть, очень трудно ужиться с человеком столь высокой нравственности. Кэролайн посмотрела на Сару. Случалось ли ей задумываться о таких вещах? Она выглядела такой простой, со всем согласной… Какие мысли бродили в ее милой головке? Кэролайн снова повернулась к Марте, которая внимательно вглядывалась в Сару. Была ли тоска в ее лице, неутолимый голод по дочери, которой она никогда не имела?

— О, я полностью согласна с вами, миссис Преббл, — сказала Сара тоном, полным энтузиазма. — И я уверена, что вся наша община рада иметь такого лидера, как вы. Я обещаю вам, что мы все будем там.

— Дорогая моя, ты можешь обещать за себя, — поспешно добавила Кэролайн, — не стоит говорить за других. Я, конечно, приду, но мы не можем говорить за Эмили или Шарлотту. Мне кажется, у Шарлотты что-то уже назначено на это время. — А если нет, то Кэролайн что-нибудь придумает для нее. Пусть вечер будет скучным и обойдется без бедствия, которое Шарлотта может вызвать несколькими своими невинными репликами.

Они все устремили взоры на Эмили, которая широко раскрыла глаза с невинным видом.

— Когда, вы сказали, произойдет это событие, миссис Преббл?

— В пятницу на следующей неделе, вечером, в церкви.

Лицо Эмили вытянулось.

— О, как жалко. Я обещала подруге, что навещу пожилую родственницу вместе с ней. Вы понимаете, конечно, что она не может выходить из дома одна. А визиты так много значат для пожилого человека… Особенно когда он не в лучшем состоянии здоровья.

«Эмили, ты врунья, — подумала Кэролайн. — Боюсь, как бы это не отразилось на твоем лице». Но она должна была признать, что, хотя это и была ложь, Эмили произнесла ее необычайно хорошо.

Визит продолжался. Скучный, зачастую бессмысленный разговор, прекрасный чай, горячий и ароматный, немного клейкие пирожные. И каждый надеялся, что викарий не придет.

Они возвращались домой вместе. Сара и Эмили болтали друг с другом; Сара больше, Эмили казалась какой-то потерянной. Кэролайн шла на шаг или два позади них, продолжая думать о Марте Преббл. Каким характером должна обладать женщина, чтобы жить с викарием? Может быть, он был другим в дни своей молодости? Бог знает. Эдвард иногда достаточно занудлив; возможно, все мужчины такие. Но викарий, определенно, хуже. Кэролайн часто хотелось посмеяться над Эдвардом и даже над Домиником, но ей не хватало смелости. Марта тоже хочет смеяться? Она не могла представить себе лицо Марты смеющимся. Фактически, чем больше она думала об этом, тем больше представляла себе это лицо страдальческим. Крепкие, выдающиеся скулы, выражающее глубокие чувства неспокойное, немирное лицо…

Следующий день был одним из худших, которые Шарлотта могла припомнить в своей жизни. Все в семье чувствовали себя очень неуютно, хотя каждый выражал это по-разному. Папа был раздражительнее, чем обычно, и требовал от всех подчинения. Мама все время занималась мелкими домашними делами, как будто порядок на кухне и в комнатах мог изменить ход событий. Сара беспрерывно бубнила что-то о своих знакомых; в итоге Шарлотте это надоело, и она прикрикнула, чтобы сестра замолчала. Доминик вел себя тихо, то есть абсолютно замолк. На Эмили последние события совсем не влияли, ее мысли были заняты другими вещами. Единственное, что сглаживало обстановку: бабушка все еще гостила у Сюзанны и не имела физической возможности выдать свои комментарии.

Была суббота, никто не уходил на службу, и никто не имел желания выходить из дома по какому-либо поводу.

Викарий прислал с посыльным небольшую записку, в которой выражал свои сожаления.

— Очень учтиво с его стороны, — сказала Сара, заглядывая в записку, пока папа читал ее.

— Это самое малое, что он мог сделать, — заметила Шарлотта раздраженно. Одной мысли о викарии было достаточно, чтобы заставить ее презрительно фыркать.

— Ты же не ожидаешь, что он придет персонально из-за служанки? — Сара тоже начала горячиться. — Кроме того, он действительно ничего не может здесь поделать.

Шарлотта искала ответ — и не могла найти. Она увидела насмешливый взгляд Доминика, поняла, что он следил за ней, и кровь прихлынула к ее лицу. Если бы только она могла остановить происходящее! Шарлотта чувствовала себя беспомощной.

В этот момент вошла Кэролайн; ее лицо раскраснелось от спешки, волосы растрепались. Эдвард посмотрел на жену:

— Чем ты занимаешься, моя дорогая? Ты выглядишь, как… Что-то прилипло у тебя к носу.

Она машинально смахнула это «что-то», но получилось еще хуже. Шарлотта взяла носовой платок и удалила пятно с ее носа. Это была мука.

— Ты стряпала? — спросил Эдвард, болезненно сморщившись. — А что случилось с миссис Данфи?

— У нее разболелась голова. Мне кажется, все эти события в доме сильно отразились на ней. Ты знаешь, она очень любила Лили. Так или иначе, я люблю готовить. Я пришла потому, что секунду назад вспомнила — я обещала миссис Хардинг рецепт овощного супа. И я хотела спросить, не могут ли двое из вас сегодня отнести ей этот рецепт вместо меня?

Шарлотте нравилась миссис Хардинг. Это была старая леди, острая на язык и с хорошей памятью. Она постоянно вспоминала разных людей, которых встречала в дни своей бурной молодости до того, как вышла замуж за человека высокого положения и стала богатой и респектабельной. Шарлотта сомневалась в правдивости ее рассказов, но, по крайней мере, ее истории были очень развлекательными.

— Я с удовольствием пойду, мама, — быстро предложила она.

— Ты должна взять с собой Сару или Эмили. — Кэролайн посмотрела на дочерей.

— Я занята, — ответила Эмили. — Так как у нас стало одной служанкой меньше, мне нужно починить постельное белье.

— И так как миссис Данфи больна, — добавила Сара, — я должна остаться дома и выяснить, в чем я могу ее заменить. Может, смогу поговорить с ней и отвлечь ее от грустных мыслей.

Шарлотта бросила на нее испепеляющий взгляд. Она отлично знала, что причина нежелания идти самой была не в том, что необходимо успокоить миссис Данфи. Сара считала миссис Хардинг старой сплетницей с сомнительной репутацией, и она не желала общаться с ней. Хотя, по слухам, ее истории были довольно правдивы и могли бы найти более широкую аудиторию, если бы были более актуальными.

— Шарлотта не нуждается в сопровождении, — сухо произнес Эдвард. — Здесь менее двух миль ходу. Иди прямо туда, Шарлотта, и будь там столько, сколько позволяют приличия. Я сомневаюсь, что там будет нечто требующее пояснений. Думаю, что все наши соседи уже в курсе последних новостей. И не сплетничай! Старая миссис Хардинг — всем известная болтушка. Передай ей рецепт, пожелай хорошего здоровья и сразу же иди домой.

— Я не позволю девочкам ходить по улицам одним, — твердо сказала Кэролайн. — Или кто-то пойдет с ней, или миссис Хардинг придется подождать. Улицы слишком опасны.

— Ерунда, Кэролайн! Она будет в полной безопасности. — Эдвард сел поудобнее. — Еще светло.

— На служанку миссис Уотерман напали днем! — возразила Кэролайн. — Меня удивляет, почему ты не рассказал нам об этом. Мы, так же, как и служанки, должны были быть предупреждены.

— Моя дорогая Кэролайн, куда делось твое чувство меры? Этот лунатик, кем бы он ни был, нападает на служанок, девушек низких моральных устоев. Никто не примет Шарлотту за такое создание.

— А что насчет Хлои Абернази? Она не была служанкой!

— Да, я сам был удивлен насчет нее. Я всегда рассматривал ее как серьезную девушку, может быть, иногда легкомысленную. Это показывает, как человек может быть введен в заблуждение.

— Потому что она была убита? — Кэролайн произнесла это, и в ее голосе проскользнуло удивление.

— Точно.

«Спор зациклился», — подумала Шарлотта, забывшись настолько, что посмела высказаться.

— Вы говорите, что она была убита, потому что была аморальной, или что она была аморальной, потому что была убита? — громко спросила она.

— Я говорю, что она была убита, потому что водилась с аморальной компанией. — Эдвард взглянул на нее, поморщившись. — И тот факт, что она была убита, доказывает это. Ты боишься идти одна? — На этот раз в его голосе сквозило беспокойство. Он не был совсем бесчувственным.

— Да, — честно сказала Шарлотта. — Я предпочла бы не ходить.

Доминик вытянул ноги, а затем быстро встал:

— Если не возражаешь, я могу пойти с тобой. Сильно сомневаюсь, что от меня есть какая-то польза — что с простынями, что с миссис Данфи, что, конечно, на кухне.

Мерзкий полицейский появился снова на следующий день. Сначала он допрашивал Мэддока, затем — Кэролайн и только после этого наконец-то спросил, не может ли он увидеть Шарлотту.

— Зачем? — В это утро Шарлотта была уставшей и глубоко несчастной от страха и от чувства реальности смерти, которое овладело ею. Первый шок прошел. Вчера она пошла спать во время ужасной трагедии, а сегодня проснулась и обнаружила, что трагедия все еще с ней.

— Я не знаю, дорогая, — отвечала Кэролайн, стоя в дверном проеме. Она придерживала дверь открытой для дочери. — Но он просил, чтобы ты зашла. Мне кажется, он думает, ты можешь помочь ему чем-нибудь.

Шарлотта встала и медленно двинулась из комнаты. Мать ласково тронула ее руку:

— Пожалуйста, будь осторожна; подумай, прежде чем сказать, дорогая. У нас сейчас большая трагедия. Не позволяй себе, поддавшись своим переживаниям или озабоченности о судьбе Мэддока, говорить то, о чем ты могла бы пожалеть позднее, что может привести к непредвиденным последствиям. Не забывай, этот тип — полицейский. Он запомнит все, что ты скажешь, и попытается вычислить, что за этим стоит.

— Шарлотта никогда в своей жизни не думала, перед тем как сказать, — сердито сказала Сара. — Она начнет кипятиться. Я не могу винить ее за это, он довольно мерзкий тип. Но все, что можно сделать, — это вести себя как леди и говорить настолько мало, насколько то возможно.

Эмили сидела за пианино.

— Мне кажется, он обожает Шарлотту, — сказала она, перебирая клавиши.

— Эмили, сейчас не время для легкомысленных разговоров! — оборвала ее Кэролайн.

— Ты когда-нибудь о чем-то думаешь, кроме романтики? — рассвирепела Сара.

Эмили улыбнулась одними уголками губ.

— Как ты считаешь, Сара, полицейские бывают романтиками? Мне кажется, инспектор Питт чрезвычайно плоский человек, и он должен быть таковым, иначе не стал бы полицейским. Но у него очень красивый голос. Он обволакивает, словно теплой патокой, а его дикция и грамматика превосходны. Я полагаю, он занимается саморазвитием.

— Эмили, Лили мертва, — заскрипела зубами Кэролайн.

— Я знаю это, мама, но он, должно быть, привык к таким вещам, и это не должно помешать ему обожать Шарлотту. — Она повернулась к сестре и осмотрела ее. — Кстати, Шарлотта очень красивая, и я подозреваю, что ему нравится ее острый язычок. Он, наверное, привык к бестактности.

Шарлотта почувствовала, что ее лицо горит. Мысль об инспекторе Питте, даже в таком преломлении, была невыносима.

— Попридержи свой язык, Эмили. — Шарлотта кипела от злости. — У инспектора Питта не больше шансов добиться моего внимания… чем у тебя выйти замуж за Джорджа Эшворда. И это одинаково хорошо, потому что Эшворд — игрок и хам! — Она прошествовала мимо Кэролайн и вышла в холл.

Питт ждал в маленькой задней комнате.

— Доброе утро, мисс Эллисон, — широко улыбнулся он. Его улыбка была по-прежнему очаровательна.

— Доброе утро, мистер Питт, — сказала она холодно. — Я не понимаю, почему вы позвали меня снова. Но если уж сделали это, то скажите, что вы от меня хотите?

Она смотрела на него, пытаясь смутить его, но вместо этого вдруг с испугом увидела то, о чем говорила Эмили, — обожание в его глазах. Это было невыносимо.

— Не стойте, как дурак, уставившись на меня! — разъярилась она. — Что вы хотите?

Улыбка исчезла.

— Вы, кажется, чем-то расстроены, мисс Эллисон? Случилось что-то такое, что беспокоит вас? Событие? Подозрение? Вы что-то вспомнили? — Его светлый, умный взгляд был устремлен на нее. Он ждал.

— Вы подозреваете нашего дворецкого, — ответила она ледяным тоном. — Что, естественно, расстраивает меня по двум причинам: потому что вы обвиняете кого-то из моего дома и, без сомнения, арестуете его и посадите в тюрьму, а также потому, что я абсолютно уверена, что он не совершал этого убийства. Тот, кто сделал это, до сих пор не пойман. Я считаю, такая ситуация расстроит кого угодно, даже совершенно бесчувственного человека.

— Вы делаете заключения слишком рано, мисс Эллисон, — усмехнулся Питт. — Во-первых, мы часто арестовываем людей, но мы ведем их в суд, а не сажаем в тюрьму. Во-вторых, вы можете быть уверены, что он невиновен — и я склонен согласиться с вами, — но ни вы, ни я не имеем права выбросить кого-либо из рассмотрения до тех пор, пока не будет доказано или отвергнуто его участие в этом деле. И последнее. Вы не правы в том, что если я говорю с Мэддоком, то отказываюсь расследовать в других местах.

— Я не нуждаюсь в лекции по полицейским процедурам, мистер Питт. — Шарлотта понимала его точку зрения и даже видела, что он прав, но ничто не могло повлиять на ее поведение.

— Я думал, это вас успокоит.

— Что вы хотите, мистер Питт?

— В ту ночь, когда Лили была убита… когда вы видели Мэддока в последний раз перед тем, как он пошел ее искать?

— Не имею представления.

— Что вы делали в этот вечер?

— Я читала. Какое это имеет значение для вашего расследования?

— Что? — Его брови поползли вверх. Он улыбнулся. — Что вы читали?

Она почувствовала, как краснеет от волнения, потому что папа не одобрил бы ее чтение. Леди не должна знать о таких книгах, а тем более читать их.

— Это вас не касается, мистер Питт.

Казалось, ее ответ развлек его. Шарлотте вдруг пришло в голову, что он может подумать, будто это какой-нибудь любовный роман или старые любовные письма.

— Я читала книгу о войне в Крыму, — сказала она сердито.

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Необычный выбор для леди.

— Возможно. Какое отношение это имеет к убийству Лили, которым, как мне сказали, вы здесь занимаетесь?

— Мне кажется, вы воспользовались удобным случаем, потому что отец не одобрил бы ваш интерес к столь кровавым и неженским темам.

— Это не ваше дело.

— Таким образом, вы читали одна. Вы не звали Мэддока или Дору, чтобы они принесли вам воды или добавили газа в лампе, или заперли двери?

— Я не хотела пить, и я вполне способна сама прибавить или убавить газ в лампе, а также запереть двери.

— Значит, вы совсем не видели Мэддока?

Наконец-то Шарлотта поняла, что он хочет узнать, и была раздосадована, что не поняла это раньше.

— Нет.

— Так что он мог выйти в любое время вечера, насколько вы знаете?

— Миссис Данфи сказала, что Мэддок говорил с ней. Он ушел, когда Лили стала опаздывать, и… и начал беспокоиться.

— Так он говорит. Но миссис Данфи была одна на кухне. В действительности он мог выйти раньше.

— Нет, не мог. Если бы я позвала его за чем-нибудь, я бы заметила его отсутствие.

— Но вы читали книгу, которую ваш отец не одобряет. — Питт пристально смотрел на нее. Его взгляд был очень откровенен, как будто стена недоверия между ними исчезла.

— Он не знал об этом! — Но как только она сказала это, неприятная мысль пришла ей в голову. Возможно, Мэддок знал. Она взяла книгу из кабинета отца. Мэддок знал книги в кабинете достаточно хорошо, чтобы заметить, какая книга отсутствует, и он знал ее привычки. Она повернулась и посмотрела Питту в лицо.

Инспектор просто смеялся.

— Однако… — продолжил он, закончив разговор о книге легким взмахом руки. Фактически он был самым неопрятным созданием в этой жизни и разительно отличался от Доминика. Он выглядел, как длинноногая птица, хлопающая крыльями. — …Я не могу понять, что он имел против мисс Абернази. — Питт повысил голос. — Вы дружили с мисс Абернази?

— Не особенно.

— Нет, — сказал он задумчиво. — Из того, что мне говорили, она вряд ли была вхожа в вашу компанию. Довольно ветреная девушка, часто смешливая и скорее фривольного поведения. Бедное дитя…

Шарлотта посмотрела на него. Инспектор был мрачен. Разве он до сих пор не привык к смертям на своей работе, разве это еще трогает его?

— Она не была аморальной девушкой, — сказала она очень тихо, — просто молодая и еще немного глупая.

— Ну конечно. — Жалость отразилась на его лице. — Маловероятно, чтобы она имела связь с чьим-то дворецким. Я полагаю, ее стремления были направлены более высоко. Ее вряд ли продолжали бы принимать в том обществе, которого она искала, если бы она связалась со слугой, даже если бы тот был высокого ранга.

— Вы насмехаетесь, мистер Питт?

— Так оно и есть, мисс Эллисон. Я не всегда следую правилам высшего общества, но я знаю, что они собой представляют.

— Вы меня удивляете, — сказала она зло.

— Вам не нравится мой насмешливый тон, мисс Эллисон?

Она вспыхнула. Это уже была настоящая наглость.

— Я нахожу, что вы стали вести себя нахально, мистер Питт. Если вы хотите задать мне какие-нибудь вопросы, связанные с вашей деятельностью, то, пожалуйста, задавайте. В противном случае позвольте мне позвать Мэддока, чтобы он указал вам дорогу отсюда.

К ее удивлению, он тоже засмущался и отвернулся от нее.

— Извините меня, мисс Эллисон. Последнее, чего бы я хотел, это обидеть вас.

Теперь смущена была Шарлотта. Питт выглядел несчастным, как будто она действительно оскорбила его. Это была ее вина, и она знала это. Она была невыносимо грубой, и он настолько забылся, что ответил ей тем же. Шарлотта использовала свое социальное превосходство и нанесла последний удар. Это не то, чем можно гордиться. Фактически, это злоупотребление положением, и это должно быть исправлено.

Она тоже не смотрела на него.

— Извините меня, мистер Питт. Я говорила необдуманно. Я не сержусь на вас, но я немного расстроена… обстоятельствами, вот и позволила себе… Пожалуйста, извините меня за мою грубость.

Инспектор говорил тихо. Эмили была права, у него очень красивый голос.

— Я ценю вас за это, мисс Эллисон.

И снова Шарлотта почувствовала себя очень неловко, зная, что он внимательно за ней наблюдает.

— И не нужно переживать за Мэддока. У меня нет никаких причин, чтобы арестовывать его. И скажу вам честно, я думаю, очень маловероятно, что он как-то причастен к этому делу.

Ей захотелось посмотреть ему в глаза, чтобы удостовериться, что Питт говорит искренне.

— Мне бы хотелось, чтобы у меня было бы хоть какое-то предположение, кто бы это мог быть, — продолжил он серьезно. — Это должен быть человек, который не остановится на двух или трех убийствах. Пожалуйста, будьте очень осторожны. Не выходите из дома одна, даже недалеко.

Шарлотта почувствовала, как ужас и смятение пронизали ее. Ужас при мысли, что какой-то безымянный сумасшедший бродит по улицам, где-то близко, за темными окнами, — и смятение от того, что она увидела в глубине глаз Питта. Ей это не показалось, он действительно… Нет, конечно, нет! Это был просто глупый язык Эмили. Он полицейский. Самый обычный. У него наверняка где-то есть жена и дети. Какой он большой, высокий, сильный, но не толстый… Шарлотте хотелось, чтобы Питт не смотрел так на нее. Кажется, он может заглянуть в ее мысли.

— Нет, — сказала она, проглотив слюну. — Я уверяю вас, что не намерена выходить из дома одна. И никто из наших не будет. Теперь, когда я ничего больше не могу сказать, вы должны продолжать свое расследование… в других местах. До свидания, мистер Питт.

Он открыл дверь и придержал для нее:

— До свидания, мисс Эллисон.

Только через неделю Кэролайн наконец смогла нанять новую работницу на место Лили. Это было нелегко, хотя многие девушки искали хорошую позицию. Однако они были либо неопытны, либо их репутация и рекомендации были неудовлетворительны. И, конечно, так как смерть Лили и обстоятельства, вызвавшие ее, были широко известны, то это было не очень приятное место для уважающей себя девушки.

Тем не менее, Милли Симпкинс казалась лучшей из рассматриваемых кандидаток, а ситуация становилась все более затруднительной без новой служанки. Могло даже случиться так, что миссис Данфи использовала бы отсутствие помощницы как причину для своего ухода.

Милли была привлекательной девушкой шестнадцати лет, услужливая, чистая и вполне аккуратная. У нее не имелось большого опыта, это всего лишь ее вторая работа, но то и хорошо. Без укоренившихся привычек она может легко обучиться и приноровиться к порядкам в этом доме. И самое важное было то, что миссис Данфи сразу же приняла ее.

Была среда, утро, когда Милли постучалась в дверь задней комнаты.

— Войдите, — ответила Кэролайн.

Милли вошла и присела в легком, немного смешном реверансе. Через руку у нее было переброшено что-то вроде пальто.

— Да, Милли, что это? — Кэролайн улыбнулась ей.

Бедная девочка нервничала.

— Пожалуйста, мэм, этот пиджак… видно, он испорчен, мэм. Я не знаю, как его починить. Извините, мэм.

Кэролайн взяла его и поднесла к глазам. Это был один из пиджаков Эдварда — модных, официальных, с бархатным воротником. Только через минуту или две она нашла повреждение. Оказался порван рукав в нижней задней части. Странная прореха… Кэролайн прощупала пальцами место разрыва, сложила куски вместе. Такое ощущение, будто дернули острым когтем. Разрыв почти два дюйма.

— Неудивительно, — согласилась Кэролайн. — Не беспокойся об этом, Милли. Я подумаю, что можно сделать с этим. Возможно, нам придется отнести его к портному и вставить новый кусок.

— Да, мэм. — Милли успокоилась, хотя и с трудом.

Кэролайн улыбнулась ей.

— Ты поступила правильно, что принесла пиджак мне. Теперь возвращайся и приступай к починке постельного белья. И, мне кажется, там еще есть разорванная нижняя юбка мисс Эмили.

— Да, мэм. — Служанка присела в еще одном неуклюжем реверансе. — Спасибо, мэм.

После того, как Милли ушла, Кэролайн осмотрела пиджак снова. Она не могла вспомнить, когда Эдвард носил его. Давно, несколько недель тому назад… Где он мог так его порвать? Очевидно, он не мог носить его с такой дырой. Почему же муж не попросил ее сразу же что-нибудь сделать? Он не мог не заметить этого. Это был пиджак, который Эдвард часто надевал в клуб. Он носил его в ночь… когда Лили была убита. Кэролайн могла вспомнить вполне отчетливо, как он пришел и как был рассержен на Шарлотту за то, что та вызвала полицию. Картина появилась в ее голове: газовые фонари на стене тихо шипят, бросая желтые пятна на бархат кроваво-красного цвета… Они все были слишком заняты страхом и гневом, чтобы думать об одежде… Может быть, поэтому муж забыл об этом.

Почти всю вторую половину дня Кэролайн зашивала порванный рукав. Ей пришлось вытягивать нитки из шва, чтобы штопка стала незаметной, но даже при этом она не была полностью удовлетворена. Эдвард пришел домой рано, и она упомянула об этом сразу же извиняющимся тоном.

— Боюсь, шов еще заметен. Но только если ты посмотришь на него внимательно, на свету… Чего, конечно, ты делать не будешь, потому что шов на задней части рукава. Как только ты сумел порвать его так?

Он нахмурился и отвернулся:

— Я не уверен, что могу вспомнить. Это, должно быть, произошло очень давно.

— Почему ты не упомянул об этом тогда? Я бы давным-давно его починила. Даже еще легче — Лили бы это сделала. Она была чрезвычайно искусной в таких вещах.

— Ну, это, вероятно, случилось после смерти Лили. Как я понимаю, без служанки у тебя было много работы и без моего пиджака. В конце концов, у меня достаточно одежды.

— Я не видела тебя в нем с того вечера, как убили Лили. — Кэролайн не знала, зачем сказала это.

— Может быть, это был последний раз, когда я носил его. Думаю, это полностью объясняет, почему я забыл об этом. Это было совершенно неважно по сравнению со смертью Лили и с тем, что полиция присутствует в доме.

— Да, конечно. — Она перекинула пиджак через руку, намереваясь приказать Милли отнести его наверх. — Как ты это сделал?

— Что?

— Разорвал его?

— Я действительно не помню, дорогая. Какое это имеет значение?

— Я подумала, что ты был в клубе весь вечер. И что же там происходило, что ты пришел так поздно?

— Я был в клубе. — Его голос стал немного резче. — Мне жаль, что новая служанка не может выполнить такой простой работы, но Кэролайн, милая, не стоит из этого делать трагедию, я не собираюсь обсуждать этот вопрос весь вечер.

Она протянула руку и открыла дверь:

— Нет, конечно, нет. Просто мне было интересно, как это произошло. Такой большой разрыв… — И она вышла в холл позвать Милли. Будет хорошая работа для нее — прогладить пиджак.

На следующей неделе в начале сентября, когда стояла жаркая безветренная погода, Милли прибежала к Шарлотте в сад. Ее лицо было бледным, девушка выглядела сильно взволнованной. Она держала в руке листок бумаги.

Шарлотта отложила в сторону мотыгу, которой разрыхляла почву вокруг цветов. Ей нравилось это занятие; кроме того, оно служило отговоркой, чтобы не следить за варкой варенья, которое Сара должна будет потом разложить по банкам. Но Сара ушла с Домиником на какое-то собрание, Эмили была на теннисном пикнике в компании группы из высшего света, включая Джорджа Эшворда, а мама навещала Сюзанну.

— Что это, Милли?

— Будьте добры, мисс Шарлотта… Утром я нашла это письмо. Целый день думала, что с ним делать. — Она протянула листок бумаги.

Шарлотта взяла его и прочитала.

Письмо не было подписано.

— Где ты его нашла? — спросила Шарлотта.

— В ящике, в моей комнате, мисс. Где раньше жила Лили.

— Понятно.

— Я правильно поступила, мисс?

— Да, Милли, правильно. Определенно. Было бы очень неправильно не принести его мне. Это письмо… оно может оказаться очень важным.

— Вы думаете, его написал убийца, мисс?

— Я не знаю, Милли. Вероятно, нет, но мы должны передать его полиции.

— Да, мэм, но Мэддок сейчас занят. Он распаковывает ящики с вином, хозяин велел ему сделать это немедленно.

— Ничего, Милли. Я передам сама.

— Но, мисс Шарлотта, вы не можете выходить из дома одна…

Шарлотта глянула на нее:

— Хорошо, Милли, ты должна будешь пойти со мной.

— Я, мисс Шарлотта? — Служанка застыла в ужасе, широко раскрыв глаза.

— Да, ты, Милли. Иди и накинь пальто. Скажи миссис Данфи, что ты пойдешь со мной по очень важному делу. Ступай же.

Через сорок пять минут Милли сидела в комнате ожидания полицейского участка, а Шарлотта была проведена в маленькую комнатку мистера Питта и там ждала его возвращения. Комната была скучной, казенной и слегка запыленной; в ней были три кресла, одно из них на колесиках, стол с закрытыми ящиками и конторка, тоже закрытая. Пол в комнатке был покрыт коричневой краской, довольно истертой, с отпечатками ног, идущих от двери к столу и обратно.

Шарлотта пробыла там около десяти минут, когда дверь открылась и в комнату заглянул некто маленького росточка, но разодетый сверх всякой меры. От удивления его лицо вытянулось:

— Эй, мисс! Вы уверены, что вы в правильной комнате?

— Я думаю, что да. Я жду мистера Питта.

Он внимательно осмотрел ее снизу доверху:

— Вы не похожи на «нос».

— Извините?

— Вы не выглядите, как «нос». — Он вошел и плотно закрыл за собой дверь. — Информаторы, шпики для легавых.

— Для кого? — Она нахмурилась, пытаясь понять его.

— Для полиции! Вы сказали, что хотите видеть мистера Питта?

— Да.

Он неожиданно оскалился, показав поломанные зубы:

— Вы его знакомая?

— Я пришла по делу, которое, простите за откровенность, вас не касается. — Шарлотта не хотела быть грубой. Мужчина выглядел безвредным и, похоже, был настроен миролюбиво.

— По делу? Вы не выглядите так, будто у вас есть какие-то дела с легавыми. — Он сел в кресло напротив, глядя на нее с дружеским любопытством.

— Вы здесь работаете? — спросила Шарлотта с сомнением.

— О да! — Он снова оскалился. — У меня тоже дело.

— Действительно?

— Важное, — кивнул он, его глаза заблестели. — Делаю очень много для мистера Питта. Не знаю, как бы он управлялся без меня.

— Должна вам сказать, он как-то обходится, — сказала Шарлотта, улыбнувшись.

Он не обиделся.

— Ах, мисс, это потому, что вы не разбираетесь, прошу прощения.

— В чем?

— В работе, мисс. В том, как дела делаются. Могу поспорить, вы даже не знаете, как разбить барабан или как крестить вещи и огородить их в конце концов…

Шарлотта была полностью растеряна, но, несмотря на это, заинтересовалась.

— Нет, — призналась она. — Я даже не знаю, о чем вы говорите.

— А-а… — Он уселся поудобнее. — Но вы увидите, я знаю все. Это у меня в крови. Рожденный в трущобах, я вырос там. Мать умерла, когда мне было около трех. Так мне сказали. Я был очень маленьким. Мне посчастливилось, что…

— Посчастливилось? Вы имеете в виду, кто-то пригрел вас?

Он бросил на нее презрительный, но в то же время дружелюбный взгляд:

— Я имею в виду, они разглядели мои возможности… что если я останусь маленьким, то могу быть им полезен.

Шарлотта вспомнила о том, что Питт рассказывал ей о маленьких мальчиках и каминных трубах. Дрожь пробежала по ее телу.

— У вас не было семьи? Где ваш отец? Как насчет дедушек и бабушек?

— Папашка вздернулся в сорок втором, когда я родился, а дедуля уплыл. Так мне сказали. У мамочки был брат, отличный щипач, но он не хотел возиться с малышом. Никакой пользы от малютки. Кроме того, щипачество — не то искусство, которое нуждается в детях.

— Что такое «вздернулся»? — спросила Шарлотта.

Он провел рукой по горлу, затем поднял ее вверх, изображая веревку.

Шарлотта зарделась от смущения:

— О, я соболезную… я…

— Не принимайте близко к сердцу, — оборвал он. — Мне бы все равно лучше не стало.

— Ваш дедушка ушел в море… он вернулся?

— Благослови вас Господь, мисс! Вы действительно из другого мира. Он не ушел в море, мисс, он был сослан в Австралию.

— О! — Шарлотта не знала, что ответить на это. — А ваш дядя?

— Щипач — тот, кто крадет из карманов, мисс. Очень деликатное искусство. Детей для этого не пользуют, как и для некоторых других дел. Я был ему без пользы, понятно? Так что отдали меня воспитателю, который научил меня святому искусству хапанья, по-вашему — воровству шелковых платочков из дамских карманов, мисс. Чтобы отработать свое содержание, так сказать. Затем, когда я стал старше, но не сильно вырос, он продал меня первоклассному грабителю. Я мог пролезть сквозь любую решетку. Сложиться и проползти, как змея. Они находят жило, я вхожу, открываю дверь для них и выхожу.

— Что такое «жило»? — Шарлотта знала, что отец бы очень рассердился, если бы узнал об этом экстраординарном разговоре, но это был мир, который интересовал и пугал ее так, что она была не в силах отвернуться от него. Этот мир притягивал ее, как притягивает ребенка заживающая ранка, которую он постоянно расчесывает.

— Богатый дом. Может быть, такой, в каком вы живете. — Он, казалось, не испытывал к ней никакой враждебности, скорее даже находил ее интересной.

— Я не думаю, что у нас есть что-то стоящее для кражи, — честно призналась Шарлотта. — Что случилось с вами затем?

— Ну, наступило время, когда я стал слишком большим для воспитателя. Правда, перед этим его поймали, и я больше никогда его не видел. Но он научил меня множеству вещей. Например, как пользоваться его инструментами, как найти место, чтобы зазвездить окно…

— Застеклить окно? — уточнила она неуверенно.

Он взорвался звонким громким смехом.

— Дай вам бог всякого хорошего. Вы очень забавны. Зазвездить окно… Смотрите. — Он встал со своего места и подошел к окну. — Скажем, вы хотите пройти через этот кусок стекла. Значит, вы опираетесь о него… — Он продемонстрировал это. — Прикладываете сюда нож, около края, и давите сильно, но мягко, аккуратно, пока стекло не треснет. Не так сильно — чтобы стекло не выпало, соображаете? Затем кладете коричневый бумажный пластырь на это место так, чтобы оно склеилось, и вот… Вы можете вынуть стекло абсолютно без шума. Просуньте руку в дыру и откройте задвижку на двери. — Он обернулся и посмотрел на нее с триумфом.

— Я поняла. Вас когда-нибудь ловили?

— Конечно, но ты всегда ожидаешь чего-то подобного.

— Вы не подумывали найти… э… постоянную работу? — Шарлотта не хотела сказать «честную» работу. По какой-то непонятной причине она не могла обидеть этого человека.

— У меня есть готовая к работе команда, мои инструменты, хорошая ворона, самая красивая канарейка в Лондоне; я живу на хазе, приятной и удобной. Есть несколько кукольных лавочек на случай, если для нас наступят плохие времена… Что мне еще нужно? Чтобы я пошел горбатиться на завод за несколько пенсов в день?

— А птицы для чего?

— Птицы? — Он поморщился. — Какие птицы?

— Ворона и канарейка.

Он захохотал от неподдельной радости.

— С вами приятно говорить, мисс. Вы — сама свежесть… Ворона — это лепила, человек от медицины; а в данном случае это парень, который стоит на шухере и подает сигналы, если покажется кто-то подозрительный — например, прохожий или легавый, или кто-нибудь еще. А канарейка — это тот, кто носит ваши инструменты. Если вы классный грабитель, вы не носите свои инструменты сами. Идете на место, внимательно осматриваете все вокруг, и только затем, если все чисто, ваша канарейка приносит вам их. Обычно это женщина. Так лучше. Бесси была красива, как летний день…

— Что с ней случилось?

— Она умерла от холеры в шестидесятом, за год до Американской войны.[5] Бедняжка.

— Сколько ей было?

— Восемнадцать, как и мне.

Моложе Эмили, моложе Лили Митчелл… Она жила в трущобах, носила инструменты грабителю и умерла от болезни в восемнадцать лет. Это было существование, по сравнению с которым чистая, аккуратная жизнь Шарлотты с ее мелкими трудностями казалась скучной и неинтересной. Единственными крупными событиями, которые произошли в ее жизни, были любовь к Доминику и смерть Лили. Все остальное было удобно и скучно. Все ли постельное белье мы починили? Какое варенье варить, сливовое или абрикосовое? Что надеть на званый вечер в пятницу? Мне действительно нужно быть вежливой с викарием? И всё. В то время как есть люди, такие, как этот маленький смешной человечек, которые должны бороться за кусок хлеба. Некоторые из них проигрывали. Самые маленькие и слабенькие — самые уязвимые.

— Мне очень жаль. — Это было все, что она могла сказать.

Он пристально посмотрел на нее и произнес:

— Вы забавное создание.

Не успела Шарлотта отреагировать на эти слова, двери в комнату открылись, и вошел Питт. Его лицо вытянулось от удивления, когда он увидел ее. Очевидно, что люди на входе не предупредили его.

— Мисс Эллисон! Что вы здесь делаете?

— Она ждет вас! — Человечек вскочил со своего места, сильно возбужденный. — Она сидит здесь уже полчаса. — Он вытащил из кармана изящные золотые часы.

Питт внимательно посмотрел на них.

— Где ты их взял, Уилли?

— У вас какие-то нехорошие мысли обо мне, мистер Питт.

— У меня и характер нехороший тоже. Где ты взял их, Уилли?

— Я купил их, мистер Питт. — В его возмущении не было слышно гнева, звучали только нотки невиновности.

— У кого? В одной из твоих кукольных лавочек?

— Мистер Питт! Это настоящее золото, это качество.

— Тогда ломбард.

— Нехорошо, мистер Питт! Я купил их в респектабельном месте.

— Хорошо, Уилли. Выйди и попытайся уговорить сержанта, пока я поговорю с мисс Эллисон.

Уилли приподнял шляпу и очень старательно поклонился.

— Вон, Уилли!

— Да, мистер Питт. Доброго вечера, мэм.

Питт закрыл за ним дверь и показал Шарлотте на кресло. Теперь, когда инспектор остался с ней один на один, он казался не таким уверенным, стесняясь обшарпанной обстановки. Шарлотте хотелось помочь ему быть раскованнее, и она сразу же протянула ему письмо.

— Наша новая служанка Милли дала мне его около часа назад. Она нашла его утром в своей комнате. Должна пояснить, что в этой комнате раньше жила Лили.

Питт взял письмо и развернул его. Прочел, поднял и посмотрел на свет:

— Не выглядит старым, и вряд ли это настоящий почерк. Я думаю, мы можем предположить, что она получила его незадолго до того, как была убита.

— Это угроза? — Шарлотта подвинулась немного ближе, чтобы самой взглянуть на письмо.

— Трудно рассматривать его как что-то другое. Хотя, конечно, в любом случае это не может быть смертельной угрозой.

Мир, полный страхов, открылся в воображении Шарлотты. Бедная Лили! Кто угрожал ей и почему она не чувствовала, что может обратиться к ним за помощью? Какая невидимая борьба происходила под наглаженной черно-белой формой прислуги в их доме?

— Как вы думаете, что они хотели от нее? — спросила она. — Кто написал письмо? Вы сможете найти их и наказать?

— Они, может быть, не убивали ее.

— Мне неважно! Они напугали ее! Они пытались заставить ее сделать что-то, а она не хотела! Разве это не преступление?

Инспектор смотрел на нее с удивлением. Он понимал ее гнев, негодование, чувство жалости и, возможно, вины, потому что все произошло у нее под носом, а она ничего не заметила.

— Да, это преступление… если только мы сможем доказать его. Но мы не знаем, кто написал письмо и что хотел от нее. А бедняжка мертва и не может написать жалобу.

— Вы собираетесь искать его? — настаивала Шарлотта.

Питт протянул руку, чтобы дотронуться до нее, затем опомнился и отдернул ладонь:

— Мы попытаемся. Но я сомневаюсь, что человек, который написал письмо, ее и убил. Она была удавлена сзади проволокой, точно таким же способом, как Хлоя Абернази и служанка Хилтонов. Взломщик мог угрожать двум служанкам, но он никогда бы не подумал угрожать такой особе, как Хлоя Абернази. — Его глаза открылись шире оттого, что ему пришла новая мысль. — Если только он не принял ее за Лили… Они были одинакового роста, и цвет волос у них совпадал. Возможно, в темноте…

— Почему он угрожал им? Я имею в виду двух служанок.

— Почему? Грабители часто используют служанок, чтобы те посмотрели и потом рассказали им, где находятся ценности в доме. Может быть, она отказалась и… — Он вздохнул. — Но, мне кажется, этот метод используется редко и совсем не обязателен. Грабитель может узнать достаточно много от служанок, которые работают в доме и много болтают.

— Почему она не пришла к нам?

— Вероятно, потому, что это был вовсе не грабитель, а воздыхатель, — ответил Питт. — Что-то, что, как она считала, вам знать необязательно. То, что, она думала, вы не одобрите. Я думаю, мы никогда не узнаем об этом.

— Но вы попытаетесь узнать?

— Да, мы попытаемся. И вы поступили совершенно правильно, принеся письмо сюда. Спасибо.

Шарлотте стало очень неуютно под его взглядом, и она снова осознала обшарпанность комнаты, в которой находилась. Что заставило его стать полицейским? Она поняла, как мало знает о нем. И, как обычно это случалось ранее, ее мысли вылились в слова.

— Вы всегда были полицейским, мистер Питт? — спросила она.

Вопрос удивил инспектора, но тут же в его глазах мелькнула искра удовлетворения, которую в любое другое время она сочла бы оскорбительной.

— Да, с семнадцати лет.

— Почему? Почему вы захотели стать полицейским? Здесь вам приходится иметь дело с таким количеством… — Она не могла найти точных слов для всего того убожества и нищеты, которые себе представляла.

— Я вырос в деревне. Мои родители состояли на службе — мать кухаркой, отец лесничим. — Он скривился, как бы вспомнив о разнице их положений. — Они состояли на службе у знатного богатого человека. У него были дети, один сын — примерно моего возраста. Мне было позволено сидеть в классной комнате во время уроков. Мы играли вместе. Я знал о деревне больше, чем он. У меня были друзья среди охотников, браконьеров и цыган. Все это было захватывающе интересно для сынка из господского дома с множеством сестер и бесконечными уроками. Однажды из поместья были украдены фазаны. Обвинили моего отца. Его судил выездной судья и признал виновным. Отец был сослан в Австралию на десять лет. Естественно, в душе я был уверен, что он не делал этого. Я потратил много времени, чтобы доказать это, но не преуспел. Вот тогда я и решил…

Шарлотта представила себе ребенка, полного заботы и отчаяния, смятенного и мучающегося от несправедливости. Она почувствовала нежность к нему, и это напугало ее. Девушка быстро встала и вздохнула.

— Я поняла. И вы оказались в Лондоне. Как интересно. Спасибо за то, что вы мне рассказали. Сейчас я должна возвращаться домой, а то домашние будут волноваться.

— Вы не должны идти домой одна, — нахмурился он. — Я пошлю с вами сержанта.

— Я думала, что, возможно, вы захотите поговорить с Милли, и взяла ее с собой.

— Я не вижу причин, почему я должен говорить с ней сейчас. Но я рад, что вы догадались взять ее с собой. — Он улыбнулся и помахал рукой. — Прошу прощения за мои сомнения в вашем здравом смысле.

— До свидания, мистер Питт. — Шарлотта пошла к двери.

— До свидания, мисс Эллисон.

Она знала, что он стоит в дверях, наблюдая за ней, и из-за этого была жутко неловкой. Она чуть не упала, переступая через порог; ей пришлось схватить Милли за руку, чтобы не потерять равновесие. Почему самый обычный полицейский заставляет ее чувствовать себя такой… такой растерянной?

Второго октября, когда осенние дожди поливали улицы, Мэддок постучал в дверь гостиной после обеда и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату. Его одежда была в каплях дождя, лицо посерело.

Эдвард открыл было рот, чтобы отчитать его за такую дерзость, затем пригляделся и резко встал:

— Мэддок! Что случилось? Ты заболел?

Мэддок оцепенел, тихо переминаясь с ноги на ногу.

— Нет, сэр. Мы можем поговорить с вами наедине?

— Что такое, Мэддок? — В голосе Эдварда звучала тревога.

В комнате все затихли. Шарлотта пристально смотрела на них, внутри у нее все похолодело.

— Могу я поговорить с вами конфиденциально, сэр? — снова спросил Мэддок.

— Эдвард, — заметила Кэролайн, — если что-то случилось, мы должны знать. Мэддок с таким же успехом может рассказать нам всем.

Мэддок посмотрел на Эдварда.

— Хорошо, — кивнул тот. — Что случилось?

— Случилось еще одно убийство, сэр. На аллее около Кейтер-стрит.

— О, боже мой! — Эдвард стал белым, как лист бумаги, и бессильно упал в кресло.

Сара глухо застонала.

— Кто убит? — Кэролайн спросила так тихо, что ее было едва слышно.

— Верити Лессинг, мэм, дочь пономаря, — ответил ей Мэддок. — Только что приходил констебль из полиции, чтобы сказать нам, и предупредил, чтобы мы оставались дома и не позволяли служанкам выходить на улицу, даже недалеко.

— Нет, конечно, нет. — Эдвард выглядел подавленным, смотрел вокруг себя каким-то невидящим взглядом. — Убийство было таким же?..

— Да, сэр, удавление проволокой… как и все другие.

— Боже!

— Может быть, мне лучше пойти и проверить все двери еще раз, сэр? И закрыть ставни на окнах? Это успокоит женщин.

— Да, — рассеянно согласился Эдвард. — Да, сделай это, пожалуйста.

— Мэддок, — позвала его Кэролайн, когда он повернулся, чтобы выйти.

— Да, мэм?

— Перед тем как вы уйдете, принесите нам, пожалуйста, бутылку бренди и несколько стаканов. Думаю, это нам немного поможет.

— Да, мэм. Конечно.

Сразу же после того, как Мэддок принес бренди и ушел, они услышали шум за дверьми. Это пришел Доминик, стряхивая капли дождя с пиджака.

— Нужно было надеть пальто, — сказал он, разглядывая свои мокрые руки. — Не ожидал ливня. Подумать только, улица полна народу… — Потом обвел взглядом всех присутствующих, заметил бренди на столе и снова посмотрел на их лица. — Что случилось? Вы выглядите ужасно! Мама? — Он нахмурился, вглядываясь в Кэролайн. — Бабушка заболела?

— Нет, — ответил Эдвард за жену. — Случилось еще одно убийство. Тебе лучше сесть и налить себе бренди.

Доминик уставился на него, лицо его побледнело.

— Боже! — выдохнул он. — Кто?

— Верити Лессинг.

Доминик сел.

— Дочь пономаря?

— Да. — Эдвард налил бренди и передал ему стакан.

— Что произошло? — Доминик был озадачен. — Ее нашли также на Кейтер-стрит?

— На аллее поблизости, — ответил Эдвард. — Мне кажется, уже всем понятно: кто бы ни был этот сумасшедший, он живет где-то здесь, около Кейтер-стрит, или работает рядом и приходит сюда регулярно.

Никто ему не ответил. Шарлотта следила за его лицом. Она почувствовала необычайное облегчение. Отец весь вечер был дома, и когда придет Питт — а она не сомневалась, что он придет, — вопросов к папе не будет.

— Мне очень жаль, — продолжал Эдвард. — Мы больше не можем предполагать, что это какой-то бродяга из трущоб, вторгшийся к нам по несчастной случайности.

— Папа, — обратилась Эмили, явно нервничая, — ты не можешь предположить, что это может быть… мог действительно быть кто-то, кого мы знаем?

— Конечно, нет, — сказала Сара резко. — Это может быть только сумасшедший!

— Это не означает, что мы его не знаем. — Шарлотта высказала мучившую ее мысль, которая зрела у нее в голове. — В конце концов, кто-то должен знать его!

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — рассердилась на нее Сара. — Я не знаю никаких сумасшедших.

— Откуда ты знаешь, что ты не знаешь?

— Конечно же, нет!

— Что ты пытаешься сказать, Шарлотта? — повернулся к ней Доминик. — Что мы можем не знать, что кто-то из тех, с кем мы знакомы, сумасшедший?

— Ну, ты бы узнал? — Шарлотта взглянула на него. — Если бы это было так легко увидеть, разве те, кто знает его, не сказали бы что-то, не сделали бы что-то к этому времени? Кто-то должен знать его… Торговцы, слуги, соседи… Даже если у него нет семьи.

— О, но как это ужасно, — Эмили пристально посмотрела на нее, — быть чьим-то слугой или соседом — и знать, что он сумасшедший, что он убил женщин…

— Именно это я и пытаюсь сказать! — Шарлотта поворачивалась от одного к другому, ожидая ответа. — Я не думаю, что кто-нибудь из нас знает это, иначе преступник давно был бы пойман. Полиция разговаривала с разными людьми. Если кто-то ведал или подозревал это в ком-либо, об этом уже стало бы известно.

— Есть, по крайней мере, несколько человек, о которых я могу думать, что они совсем не такие внутри, какими представляются на поверхности, — в первый раз вдруг заговорила бабушка. — Я всегда говорила, что невозможно определить, сколько злобы скрывается под гладким фасадом хороших манер. Святоши оказываются дьяволами внутри.

— А некоторые из тех, кто представляется дьяволами, и есть дьяволы, вне зависимости от того, насколько глубоко вы смотрите, — инстинктивно сказала Шарлотта.

— Твое замечание должно что-то значить? — с упреком спросила бабушка. — Ты уже достигла того возраста, когда должна контролировать свой язык! В мои молодые годы девушки знали, как себя вести.

— В ваши годы у вас не было четырех убийств на улице, где вы жили. — Кэролайн пришла на помощь Шарлотте, а заодно и самой себе. — Так вы нам часто говорили.

— Может быть, именно поэтому и не было, — огрызнулась бабушка.

— Почему это? — вмешалась Сара. — Мы все знаем, что язык у Шарлотты хорошо подвешен и она говорит не думая, но вы полагаете, именно это ее качество привело к убийству Верити Лессинг вблизи от Кейтер-стрит сегодня вечером?

— Ты дерзишь, Сара — сказала бабушка. — И это совсем не похоже на тебя.

— Я думаю, вы несправедливы, бабушка, — улыбнулся ей Доминик. Обычно он умел польстить, знал об этом и часто этим пользовался. — Мы все шокированы — как тем, что убит кто-то, кого мы знали, так и той мыслью, что убийцей может быть человек, которого мы все знаем или, по крайней мере, у кого-то встречали.

— Да, мама, — Эдвард встал, — пожалуй, вам пора спать. Кэролайн проследит, чтобы вам принесли что-нибудь выпить перед сном.

Бабушка внимательно и довольно воинственно посмотрела на него:

— Я не желаю идти спать. И не хочу, чтобы меня прогоняли!

— Так будет лучше. — Эдвард твердо стоял на своем.

Бабушка села на свое место, но Эдвард не уступал, и через несколько минут она позволила ему помочь ей встать и с болезненной гримасой на лице удалилась.

— Слава богу, — устало произнесла Кэролайн. — Это уже слишком.

— Тем не менее, — проворчал Доминик, — мы не можем избежать правды, которая заключается в том, что, как сказала Шарлотта, это может быть любой… даже тот, с кем мы разговариваем, тот, с кем мы всегда чувствовали себя в полной безопасности…

— Остановись, Доминик! — Сара выпрямилась в кресле. — Ты заставишь нас подозревать наших соседей, даже наших друзей. Будет невозможно вести обычный разговор с кем-либо без того, чтобы не думать: «А может, это он?»

— Наверное, это было бы даже хорошо, — задумчиво сказала Эмили, — пока его не поймают.

— Эмили! Как ты можешь говорить такие вещи даже в шутку? Сейчас плохое время для юмора любого сорта.

— Эмили не шутит, — вступился за нее Доминик. — Она в высшей степени практична, как всегда. И в некоторой степени права. Если бы Верити Лессинг была более подозрительной, она, вероятно, была бы сейчас жива.

Новая мысль пришла в голову Шарлотте:

— Ты так думаешь, Доминик? Ты считаешь, что никто не слышал криков о помощи… потому что тот, кто делал это, был знаком каждой жертве и они не боялись его до тех пор, пока не становилось слишком поздно?

Доминик побледнел. Очевидно, он не думал об этом. Его мысли следовали за его словами, но не наоборот. Его воображение сильно запаздывало.

Шарлотта была удивлена. Она думала, что он пришел к такому выводу раньше ее.

— Тогда все становится понятным, — с грустью сказала она.

— Такой же результат будет, если на тебя внезапно нападут сзади, — отметила Сара.

— Я думаю, этот разговор бесполезен, — перебил Эдвард. — Мы не можем защитить себя, обвиняя всех наших знакомых, это может быть очень несправедливо по отношению к ним. В результате мы будем напуганы больше, чем сейчас.

— Легко сказать. — Кэролайн рассматривала свой стакан с бренди. — Но будет очень трудно сделать. С сегодняшнего дня я буду думать о людях по-другому. Буду думать, как мало я действительно знаю о них, и они будут так же думать обо мне или, по крайней мере, о моей семье.

Сара вгляделась в нее, нахмурив брови:

— Ты имеешь в виду, что они могут подозревать папу?

— Почему нет? Или Доминика. Они не знают их так, как знаем мы.

Тут же новая мысль пришла Шарлотте в голову, и она со стыдом вспомнила тот ужасный час, как они с мамой допускали возможность папиного участия в этом деле. Она не смотрела на маму. Было бы гораздо лучше, если бы она могла забыть об этом.

— Чего я боюсь, — честно призналась она, — так это того, что однажды я могу встретить кого-то, и мои подозрения отразятся на моем лице… и на этот раз они будут оправданы. И когда он увидит мои подозрения, а я увижу по его лицу, что была права, мы посмотрим друг на друга, и он поймет, что я знаю. И он должен будет меня убить… быстро, до того, как я успею заговорить или закричать…

— Шарлотта! — Эдвард встал и стукнул кулаком по столу, затем постучал снова. — Перестань! Ты абсолютно глупо пугаешь всех. Это совершенно необязательно. Никто из вас не столкнется с этим человеком один на один.

— Мы не знаем, кто он, — не останавливалась Шарлотта. — Это может быть кто-то, кого мы считаем другом, который безопасен, будучи одним из нас! Это может быть викарий, мальчик от мясника или мистер Абернази…

— Не говори глупостей! Это будет кто-то, с кем мы едва знакомы или совсем незнакомы. Мы, пожалуй, не способны правильно определить характер по лицу, но уж настолько ошибаться относительно близких знакомых мы не можем.

— Не можем? — Шарлотта рассматривала белое пятно на стене. — Мне интересно, насколько характер человека лежит на поверхности, насколько хорошо мы знаем кого-либо. На самом деле мы мало знаем друг о друге, не говоря уже о просто знакомых.

Доминик все еще не отводил взгляд от нее, на его лице было написано удивление:

— Я полагал, мы знаем друг друга очень хорошо.

— Ты знаешь? — Она обернулась к нему, встретила взгляд его черных горящих глаз. На этот раз ее интересовала только суть разговора, ее сердце не выпрыгивало из груди. — Ты все еще так думаешь?

— Возможно, нет. — Он отвернулся и пошел к графину с бренди, чтобы налить себе. — Кто-нибудь хочет еще выпить?

Эдвард встал:

— Думаю, нам всем лучше всего пойти спать пораньше. После сна мы отдохнем и будем способны обсудить наши проблемы… с практической стороны. Я подумаю об этом и утром дам вам знать, что я решил. Как нам нужно вести себя до того, как убийца будет пойман.

На следующий день Доминик, как обычно, отправился в город. По возвращении домой он должен был встретиться и пообедать с отставным бригадным генералом и его женой. Это было событие, которого Сара с нетерпением ожидала, но когда он вернулся домой, то не обнаружил в ее настроении того возбуждения и удовольствия, которые ожидал увидеть. Она казалась какой-то отстраненной, не просто чем-то занятой, но определенно оскорбленной его присутствием. Он испробовал все возможные приемы. Похвалил ее платье, сказал ей все, что знал о жене генерала, какие у нее широкие связи в обществе, заверил ее, что ее наряд вполне соответствует событию. Осторожно поцеловал, боясь нарушить ее прическу или платье. Ничто не произвело эффекта — Сара по-прежнему отстранялась от его прикосновений и избегала его взгляда.

Не представлялось случая спросить, что беспокоит ее. Два или три раза в течение вечера Доминик пытался заговорить с ней, но каждый раз их либо прерывали, либо она меняла тему разговора, привлекая кого-нибудь к их беседе.

В экипаже по пути домой они остались одни в первый раз за вечер.

— Сара?

— Да? — Она не смотрела на него.

— В чем дело, Сара? Ты вела себя, как… как чужая весь вечер. Нет, не так. У чужой хотя бы манеры лучше.

— Мне жаль, что ты находишь мои манеры неадекватными.

— Перестань кривляться, Сара. Если я в чем-то виноват, скажи мне.

— «В чем-то виноват»! — Она повернулась к нему. Ее глаза сверкали в отблесках уличных газовых фонарей. — Да, ты в чем-то виноват, и если ты не знаешь, в чем, твоя нравственность заслуживает презрения. Мне действительно нечего сказать тебе.

— Какая нравственность? О, ради бога! Ты действительно развела весь этот шум из-за того, что я взял Шарлотту под руку, когда она пришла домой вчера? Это совершенно нелепо, и ты знаешь это. Ты просто ищешь причину для ссоры. По крайней мере, будь честной.

— Я ищу?.. Мне не надо долго искать, не так ли? Ты обожаешь мою сестру, держишь ее под руку, шепчешься с ней о чем-то и бог знает что еще! И ты думаешь, я должна искать что-то, чтобы поссориться с тобой? — Она снова отвернулась, ее голос прервался.

Доминик обнял жену, но та не замечала его прикосновений.

— Сара! Не глупи. У меня нет никакого интереса к Шарлотте, кроме того, что она твоя сестра. Она мне нравится, и ничего больше. Ради бога, я знаю Шарлотту с тех пор, как женился на тебе. Если бы я хотел ее, я бы спрашивал ее согласия, а не твоего.

— Это было шесть лет назад! Люди меняются! — Сара шмыгала носом, и было заметно, что она рассердилась на себя, так как считала такое поведение вульгарным.

Доминик был огорчен, не хотел обидеть ее, но все это казалось ему абсурдным. Он не мог избавиться от раздражения за испорченный вечер… а теперь еще и этот глупый разговор, когда они оба так устали!

— Сара, это глупо. Я не изменился, и, мне кажется, ты тоже. И, насколько я могу видеть, Шарлотта тоже не изменилась. Но она здесь совсем ни при чем. Конечно, ты можешь понять, что Эмили все это наговорила просто потому, что она любит Джорджа Эшворда, а Шарлотта сказала полицейскому… как его там… что Эшворд знал Хлою гораздо ближе, чем он им сказал. У тебя должно хватить ума, чтобы это понять и выбросить весь этот мусор из головы.

— Почему ты так кипятишься, если не виноват? — спокойно спросила она.

— Потому что это чертовски глупо! — взорвался он в гневе.

— Я только что узнала, что ты влюблен в мою сестру, а она — в тебя, и я при этом глупая потому, что мне это не нравится?

— О, Сара, ради бога, прекрати, — сказал он устало. — Это неправда, и ты знаешь это. Меня никогда, даже отдаленно, не интересовала Шарлотта — только как твоя сестра. Она умная, с чувством юмора и имеет свою точку зрения. Все эти качества не очень женственны… и ты была первой, кто указал мне на это.

— Инспектор Питт, кажется, не возражает. — Сара говорила обвинительным тоном. — Он влюбился в нее. Каждый видит это!

— Боже милостивый, Сара! Что общего у меня с этим ужасным полицейским? И я представляю себе, что Шарлотта сама стесняется всего этого, если только это правда. Он… рабочий класс! Он по статусу не выше торговца! И почему бы ему не обожать Шарлотту, пока он помнит свое место? Она очень красивая женщина…

— Ты так думаешь? — В ее голосе снова зазвучали обвинительные нотки, почти триумфальные.

— Да. Я так думаю! — Его собственный голос звучал гневно. Конечно, она вела себя глупо, и это очень утомительно. Из-за этого Доминик устал, его настроение было окончательно испорчено. Весь вечер он был терпелив, но его терпение быстро подходило к концу. — Теперь, пожалуйста, не продолжай больше. Я не совершил ничего такого, что требует извинения или заслуживает твоей критики.

Сара не ответила, но когда они приехали домой, то сразу же пошла наверх. Когда Доминик поговорил в кабинете с Эдвардом и последовал за ней, она уже была в постели, повернувшись к нему спиной. Он подумал, не поговорить ли с ней снова. Но у него уже не осталось ни теплых слов, ни желания. И, честно говоря, он слишком устал, сил для лицемерия не было. Он разделся и пошел спать, ничего не сказав.

Конечно, Шарлотта ничего не знала о переживаниях Доминика, как и о том, что произошло между ним и Сарой, когда он вернулся из клуба. Но на следующий день она не могла не заметить напряжения между ними, более глубокого, чем было раньше, когда Сара обвинила Доминика и Шарлотту в неподобающем поведении.

Однако позже вся эта история улетучилась из ее головы, когда она, оказавшись дома одна, переписывала рецепты для миссис Лессинг. С тревогой посмотрела в окно на собирающиеся облака. Остальные члены семьи наносили визиты, и Шарлотта подумала, что они сильно промокнут… В это время раздался негромкий, робкий, но настойчивый стук в дверь.

— Войдите, — сказала она рассеянно. Было еще слишком рано для чаепития. Должно быть, какая-то проблема с подготовкой к обеду.

Это была Милли, новая служанка, и выглядела она ужасно. У Шарлотты мелькнула первая мысль, что Милли послали за чем-то вне дома, недалеко, может быть, куда-то в окрестности района, и там к ней кто-то пристал или она увидела что-то или кого-то, кто навеял ей мысли об убийце.

— Войди, Милли, — снова сказала Шарлотта. — Присядь, пожалуйста. Ты выглядишь очень плохо. В чем дело?

— О, мисс Шарлотта! — Бедная девочка вся тряслась, как в лихорадке. — Я так рада, что это вы…

— Сядь, Милли, и скажи мне, что случилось, — потребовала Шарлотта.

Ноги у Милли, казалось, окаменели, а пальцы рук непроизвольно переплетались друг с другом.

Она лишилась дара речи и выглядела так, будто хотела убежать.

— Ради всех святых, — вздохнула Шарлотта, беря Милли за талию и заталкивая ее в кресло. — Теперь объясни, что случилось. Тебя посылали куда-то далеко? Или в этом квартале?

— О нет, мисс Шарлотта! — Она выглядела удивленной.

— Ну что тогда? Где же ты была?

— Наверху в моей комнате, мисс. Миссис Данфи сказала мне, что я могу уйти.

В замешательстве Шарлотта отступила на шаг. Она была уверена, что бледность Милли и ее поведение связаны с убийцей. Теперь оказалось, что это не так.

— Так в чем дело, Милли? Ты больна?

— Нет, мисс. — Милли смотрела на свои руки, продолжая тереть их. Шарлотта последовала взглядом за ее глазами и только сейчас заметила, что Милли что-то держит.

— Что это у тебя, Милли?

— О! — Глаза Милли наполнились слезами. — Я бы не принесла это, мисс, но я боялась за свое имя… — Она громко засопела. — Я так рада, что это вы, мисс. — Она начала плакать с полной безнадежностью.

Шарлотта была озадачена. Ей было не столько жалко Милли, сколько она сама была очень напугана.

— Что это, Милли? — Она протянула руку. — Дай мне.

Побелевшие пальчики Милли медленно разжались и показали смятый мужской галстук. Это совершенно ни о чем не говорило Шарлотте. Она не могла понять, почему Милли принесла его ей или почему он должен возбудить какие бы то ни было чувства. И уж совсем непонятно, почему он вызвал такой парализующий страх у Милли.

Шарлотта взяла галстук и подняла его вверх. Милли смотрела на него широко открытыми огромными глазами.

— Это галстук, — произнесла Шарлотта. — Что в нем необычного? — Затем к ней пришла другая мысль: — Милли, не думаешь ли ты, что кто-то был задушен этим галстуком? — Огромное чувство облегчения охватило всю ее с головы до внезапно ослабевших коленок. Ей хотелось смеяться над своими страхами. — Это был не галстук, Милли! Он душил проволокой. Галстук ни при чем. Забери его, и пусть Мэддок позаботится о нем. Он грязный!

— Да, мисс Шарлотта. — Милли не двинулась с места. Страх еще делал ее бледной и неподвижной.

— Иди, Милли!

— Это галстук мистера Доминика, мисс Шарлотта. Я знаю это, потому что собираю белье в стирку. Галстук хозяина сделан из другого материала. Их всегда можно различить. Когда я разбираю постиранное белье, мне стоит только взглянуть, и я уже знаю, чей это галстук.

Шарлотта почувствовала, что страх снова вернулся к ней, хотя причины для того не было. Какое значение имело то, что Доминик потерял свой галстук?

— Ну так это галстук Доминика, — сказала она, проглотив комок в горле. — Он грязный. Положи его снова в грязное белье.

Милли очень медленно встала, крепко зажав галстук в руках и продолжая комкать его.

— Я тут ни при чем, мисс Шарлотта. Клянусь вам в этом. Бог мне судья, мисс. Я клянусь! — Ее всю трясло от ужаса и от страстного желания, чтобы ей поверили.

Шарлотта не могла больше вынести это. У нее все похолодело внутри. Оставался только один вопрос, который имел значение, и она задала его.

— Где ты нашла его, Милли?

— В моей спальне, мисс. — Ее лицо болезненно покраснело. — Он лежал под матрасом на кровати. Когда я переворачивала матрас, он выпал на пол, мисс. Вот почему он весь помятый и в пыли. Он был там еще до того, как я пришла, мисс. Я клянусь!

Мир в голове Шарлотты взорвался. Внутренний голос нашептывал ей, что она должна была этого ожидать. В наступившем хаосе она пыталась найти что-то стоящее, с чего можно было начать перестраивать мир. В течение многих лет это была комната Лили. Сара там никогда не спала, и Доминику не было никакой причины заходить туда. Могла ли Лили взять белье для стирки в комнату? Могла ли она взять туда галстук для починки? Эту вероятность можно было исключить по простой причине — галстук был в хорошем состоянии и нигде не порван. Могла ли Милли солгать? Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы отбросить это предположение.

— Мне очень жаль, мисс, — шептала Милли в отчаянии. — Я поступила неправильно?

Шарлотта похлопала скрещенные руки девочки:

— Нет, Милли, ты поступила правильно, и не нужно бояться. Но на всякий случай, чтобы кто-то не понял неправильно, не повторяй это больше никому, только если… — Она не закончила фразу.

— Только если что, мисс? — Милли смотрела на нее. Благодарность светилась в глазах. — Что должна я сказать, если меня спросят?

— Я не вижу причины, почему тебя должны спросить, но если это произойдет, тогда скажи правду, Милли. Все, что знаешь, и никаких предположений. Ты понимаешь?

— Да, мисс Шарлотта. И… благодарю вас.

— Хорошо, Милли. Хорошо бы постирать его и положить вместе с остальным постиранным бельем. Пожалуйста, сделай все сама. И не говори об этом Саре.

Милли побледнела.

— Мисс Шарлотта, вы думаете…

— Я ничего не думаю, Милли. И я не хочу, чтобы Сара тоже думала об этом. А теперь иди и делай, как тебе сказано.

— Хорошо, мисс. — Милли неуклюже присела в реверансе и чуть не споткнулась, убегая.

Как только она ушла, Шарлотта упала в стоящее позади нее кресло. У нее тряслись ноги, в кончиках пальцев ощущалась дрожь.

Доминик и Лили! Доминик в кровати Лили! Доминик снимает галстук, рубашку, может быть, что-то еще, и затем надевает их в такой спешке, что забывает галстук… Ее подташнивало. Лили… малютка Лили Митчелл…

Шарлотта любила Доминика от всего сердца, не требуя ничего взамен, а он спутался с Лили, служанкой… Что-то неправильное происходило с ним, как и со всеми прочими мужчинами? Или с ней? Или с ее языком? Она была неженственной? Другим она обычно нравилась, но только этот ужасный Питт обожал ее, был влюблен в нее, потому что она была женщиной…

Это смехотворно. Жалость к себе еще никому никогда не помогала. Она должна отвлечься, думать о чем-то еще. Лили мертва. Любила ли она Доминика, или это был просто… Нет, не смей думать об этом! Доминик красивый, обаятельный мужчина… Сердце Шарлотты упало. Почему бы всем женщинам не обожать его? Верити обожала его, и в глазах Хлои она тоже замечала это. И они обе теперь мертвы…

Шарлотта сидела словно окоченевшая. Этого не могло быть! Доминик видел папу на Кейтер-стрит в ночь, когда Лили была убита. Это означает, что он сам там был. Они забыли об этом. Они думали только о папе. Ей никогда не приходило в голову, что Доминик…

О чем она говорит? Она любит Доминика. Она всегда любила его, с тех пор, как повзрослела. Как только это могло прийти ей в голову?

Тогда что это за любовь, которую она чувствует к нему? Чего стоит вся эта любовь, если она знает его так мало, что даже не может понять, способен ли он совершить такое? Могла ли она полюбить кого-то, кого знала так мало? До этого вечера она даже не могла подумать о том, что он спит с Лили! А теперь, меньше чем за час, она приняла это. Было ли ее чувство немногим больше увлечения, любовью ради любви; любовью к кому-то, кто был создан ее воображением; любовью к его лицу, его улыбке, его глазам, его волосам? Знала ли она, что у него внутри, любила ли его за это? Думал ли он о чем-то, что не имеет никакого отношения к ней или даже к Саре? Возможно ли было, что он любил Лили или Верити… или он ненавидел их?

Чем больше Шарлотта думала об этом, тем сильнее запутывалась и сомневалась в себе и в своей любви, столь сильной все эти годы.

Она продолжала сидеть, не обращая внимания ни на комнату, ни на дом, и, конечно, забыв о времени, — когда раздался стук в дверь. Это была Дора, доложившая, что пришла жена викария. Она спросила, не надо ли подавать чай, потому что время приближается к четырем часам.

Шарлотта пришла в себя с большим трудом. У нее не было абсолютно никакого желания видеть кого бы то ни было, и меньше всего — Марту Преббл.

— Конечно, Дора, — сказала она автоматически. — И проводи миссис Преббл сюда.

Марта выглядела не такой усталой, как тогда, когда Шарлотта видела ее в последний раз. Она как будто воспрянула духом, и у нее снова появилась какая-то цель.

Марта прошла вперед с протянутыми для приветствия руками и слегка нахмурилась:

— Моя дорогая Шарлотта, вы выглядите очень бледной. Как вы себя чувствуете?

— Благодарю вас, миссис Преббл. — Затем девушка подумала, что нужно как-то объяснить, почему она так выглядит. — Может быть, немного устала. Я очень плохо спала прошлой ночью. Не надо беспокоиться об этом. Садитесь, пожалуйста. — Она указала ей на новое кресло, зная, что оно очень удобное.

Марта села.

— Вам надо следить за собой. Вы так много помогли бедной миссис Лессинг… Больше не переутомляйтесь.

Шарлотта заставила себя улыбнуться:

— Вы должны быть последним человеком, который дает такой совет. Мне кажется, вы помогаете всем и всегда. — Новая мысль пришла к ней. — А теперь вы здесь одна… Вы шли по этим улицам одна? Вы не должны этого делать! Обратно я пошлю с вами Мэддока. Уже стемнеет, когда вы соберетесь уходить. Будет опасно!

— С вашей стороны это очень благородно, но, боюсь, я не смогу привыкнуть ходить по этим улицам с эскортом.

— Тогда вы должны оставаться дома, по крайней мере… по крайней мере до тех пор…

Марта подалась вперед, слабая улыбка появилась на ее суровом лице.

— До тех пор, пока… что, моя дорогая? Пока полиция не поймает убийцу? И сколько времени, вы полагаете, это займет? Я не могу остановить мою работу в церкви. Я нужна многим несчастным. Судьба не ко всем благосклонна, вы же знаете. Есть одинокие, старые, возможно, больные женщины, чьи мужья умерли или покинули их; женщины, которые должны растить детей в одиночку… Более устроенные прихожане не хотят знать о них, но они находятся здесь, рядом.

— В нашем приходе? — Шарлотта была удивлена. Она думала, что все в районе Кейтер-стрит были, по крайней мере, удовлетворены, имели все необходимое для жизни и даже некоторые удобства. Она никогда не видела никаких бедняков, которые жили бы здесь.

— О, они очень приличны… на поверхности. — Взгляд Марты устремился к окну. — Есть скрытая бедность. Белье все в заплатах, одежда штопаная и перештопаная… Может быть, только одна пара обуви, может быть, еда один раз в день. Внешний вид, чувство собственного достоинства — это все, что у них осталось.

— О, как ужасно!

Для Шарлотты это не было пустой банальной фразой; это и в самом деле ужасно. И больно. Это не та тяжелая голодная бедность, про которую ей говорил инспектор Питт, но все равно больно — постоянно, гнетуще. Шарлотта никогда в своей жизни не была по-настоящему голодна, никогда не задумывалась над вопросом, может ли она позволить себе ту или иную вещь. Действительно, ей иногда нравились платья, которые, она знала, не сможет иметь, но, тем не менее, у нее было все необходимое, и даже более того.

— Я очень сожалею. Могу я помочь?

Марта улыбнулась и потрепала Шарлотту за колено:

— Вы очень хорошая девушка. Вы похожи на вашу матушку. Я уверена, что работа найдется. Большая трагедия, что не все молодые женщины в приходе ведут себя так, как вы.

Ее прервала Дора, принеся чай. После того как она ушла и Шарлотта разлила чай и подала ей чашку, Марта продолжила:

— Молодежь такая легкомысленная, только и ищет для себя развлечений.

Шарлотта неохотно подумала об Эмили. Как бы нежно ни любила она сестру, не могла вспомнить случая, чтобы Эмили стремилась к чему-то иному, кроме как к достижению своих собственных целей.

— Боюсь, так оно и есть, — согласилась она. — Но, возможно, это только по незнанию?

— Незнание, конечно, может служить оправданием, но не полностью. Мы часто не обращаем внимания на многие вещи, потому что иначе будем обязаны как-то реагировать на них.

Несомненно, это была правда, и Шарлотта ощутила некоторое чувство вины. Ненамеренно она подумала о Питте. Он заставлял ее видеть то, что она предпочитала не видеть, то, что раздражало ее, разрушало ее размеренную, спокойную жизнь, ее комфорт. И она очень не любила его за это.

— Я пыталась научить Верити видеть все вот таким образом, — говорила Марта, ее взгляд был обращен на Шарлотту. — У нее было так много хороших качеств, у бедной Верити…

— И, насколько я знаю, Хлою вы тоже знали достаточно хорошо. — В то мгновение, когда Шарлотта произнесла это, она поняла, что лучше бы ей промолчать. Это было жестокое напоминание, все равно как разбередить рану. Она увидела, как Марта напряглась, и спазм прошел по мышцам ее лица.

— Бедная Хлоя. — Она сказала это таким тоном, который Шарлотта не могла понять. — Такая легкомысленная, такая веселая… Смеялась, когда не нужно было. Стремилась попасть в общество. Я боюсь, что иногда в ее голове появлялись греховные мысли. Мысли о… — Она задыхалась. — Но давайте не будем говорить плохо о мертвых. Она заплатила за свой грех, и все, что было испорчено в ней, ушло.

Шарлотта посмотрела на Марту. Сильное честное лицо было полно смятения и тоски.

— Давайте поговорим о чем-нибудь еще. — Девушка твердо решила направить разговор в другую сторону. — Я скопировала несколько рецептов. Уверена, вас заинтересует по крайней мере один из них, потому что, я помню, Сара говорила, что вы просили рецепт фрикандо из телятины со шпинатом. Я слышала, у миссис Хилтон очень хорошая кухарка? Во всяком случае, так Данфи сказала маме.

— Да, конечно. И такая старательная, — согласилась Марта. — Она делает для церковных праздников и других подобных мероприятий великолепные пирожные. Не каждая кухарка может делать хорошее слоеное тесто, вы знаете. Они слишком долго его месят. А должно быть легко и быстро. Она также хорошо делает варенье и цукаты. Всегда посылала свою служанку разносить… — Марта осеклась, лицо побледнело, глаза снова наполнились страданием.

Шарлотта инстинктивно протянула ей руку:

— Я понимаю. Давайте не думать об этом. Мы уже не можем ничего изменить. Я сейчас найду рецепт фрикандо. — Она быстро встала. Марта последовала за ней.

Шарлотта обошла стол с другой стороны. Ей хотелось закончить разговор. Было трудно продолжать его. Она плохо вела эту необычную беседу, ей было глубоко жаль Марту по двум причинам: потому что она так сильно переживала смерть девушек, и за ее трудную жизнь с викарием, за ее судьбу, которая сейчас казалась ей такой же невыносимой, как все то, о чем раньше рассказывал ей Питт.

— Вот, — она протянула полоску бумаги. — Я уже сделала копию. Легко могу сделать другую. Пожалуйста, возьмите. И я настаиваю, чтобы Мэддок проводил вас до дома.

— Это необязательно, — Марта взяла рецепт, не глядя в него, — уверяю вас.

— Я отказываюсь разрешить вам уйти из моего дома одной, — твердо сказала Шарлотта. Она потянула за веревочку от колокольчика. — Я буду чувствовать себя виноватой весь вечер. Я заболею от беспокойства!

У Марты не оставалось другого выбора, кроме как принять предложение, и через десять минут она ушла, сопровождаемая Мэддоком, который покорно плелся сзади.

Сара обдумала слова Шарлотты, но не могла заставить себя пойти к Доминику. Он был таким холодным в последнее время, таким неприступным… Она боялась очередного отказа. И если он действительно оскорблен…

Или там было нечто большее, чем оскорбленность? Не могло ли быть дело в ощущении вины, которое он испытывал в связи с чем-то другим? Сара вспомнила мимолетные, самодовольные взгляды Лили и ее смешки. В то время она не придавала этому никакого значения, хотя уже знала женщин достаточно хорошо, чтобы перестать быть наивной. Ей казалось, все это закончилось, и ради своего спокойствия она научилась забывать о таких вещах. Теперь все это всплыло в памяти во всей своей гнусности. Может быть, смерть Лили напомнила ей об этом?

Но муж должен был спросить ее, хотя бы один раз. Сара сразу ответила бы ему так, чтобы он понял: она никогда не могла даже подумать, будто он убийца. Это был абсурдный мимолетный страх, причина которого улетучилась, едва она поняла это.

Но он не пришел к ней, и она не говорила с ним об этом.

Изменилось только отношение Сары к Шарлотте. Ее признание объясняло очень многое. Теперь она поняла, почему Шарлотта не была заинтересована в знакомствах с подходящими женихами, которых мама ей приводила. По-новому она теперь вспоминала малозначительные странные случаи, слова, взгляды, поведение и необъяснимые слезы. Она не могла понять, как Шарлотте удавалось держать все это в тайне от нее… Из-за ее, Сары, полной нечувствительности или из-за того, что она была замужем за Домиником. Как она могла быть такой слепой? Сара принимала собственное счастье как должное и никогда не задумывалась о Шарлотте. Эмили увидела, что происходит, и в момент раздражения сказала об этом. Такое трудно простить.

По крайней мере, все это закончилось. Шарлотта полюбит снова. Может быть, она увлечена этим ужасным полицейским? Наверняка нет! Но если кто-то и способен на такой социальный идиотизм, то это только Шарлотта…

Да-а, время начинать беспокоиться, если все действительно так. Без сомнения, папа вычислит это достаточно быстро, хотя он, кажется, ничего не собирается делать относительно Эмили и этого модника Эшворда. Сара должна напомнить ему. Иначе Эмили не просто будет обижена, но и вся ее дальнейшая жизнь будет разрушена. В этот момент Сара считала, что она оказывает услугу Эмили за то, что та рассказала ей о Шарлотте. Но, возможно, судьба не навредит ей достаточно сильно и без вмешательства семьи.

Двумя днями позднее Сара навестила Марту Преббл по делам прихода. И тогда была упомянута миссис Этвуд — больная женщина, которую посетил папа в тот вечер, когда была убита Лили Митчелл.

— Бедняга, — сказала Марта с легким вздохом. — Вот уж действительно испытание.

Сара вспомнила, что говорил папа.

— Я слышала, она склонна к преувеличениям и путает реальные события с воображаемыми. Немного мечтательная, может быть?

Марта удивилась, ее брови поползли вверх.

— Я не знала этого. Когда я видела ее, она говорила безостановочно и все время о своих прошлых успехах; хотя, должна признаться, я не слушала ее достаточно внимательно, чтобы судить, правдивы ее истории или нет. Мне кажется, бедняжка просто одинока.

— Ее никто не посещает? — спросила Сара, чувствуя внезапный приступ угрызений совести наряду с нежеланием делать это самой.

— Почти никто. Как я сказала, это маленькая пытка — слушать ее.

— Кажется, она больна и привязана к дому?

Сара почувствовала себя обязанной проверить это. Она будет чувствовать себя виноватой, если эта женщина нуждается в чем-то, а она не обратила на это внимания. Особенно если ее муж в прошлом действительно оказал какую-то услугу папе.

— Ничуть, — твердо заявила Марта. — У нее лишь обычные небольшие возрастные проблемы.

— И она не прикована к постели? — Сара нахмурилась. Могла ли она неправильно понять папу? Она попыталась вспомнить точно, что он сказал, и не смогла.

— Нет, совсем нет. Но я уверена, что она будет очень благодарна, если вы нанесете ей визит. Просто так, поболтать.

— Она в чем-то нуждается? Я имею в виду финансовые трудности. — Сара предпочла бы оказать ей практическую помощь, чем тратить свое время.

— Моя милая Сара! Какая вы щедрая! Так хорошо, что вы хотите помочь. Всегда думаете о нуждах других людей… Но она не бедная, уверяю вас. Может быть, душевно… Ей нужны друзья, — сказала она, немного поколебавшись, ее руки на плечах у Сары сжались, — и немного теплоты.

Ее голос неожиданно стал хриплым, как будто она была под воздействием сильного эмоционального стресса. Это смутило Сару на мгновение, затем она вспомнила ледяную праведность викария и попыталась поставить себя на место Марты. Странно, но недавняя холодность Доминика помогла ей. Сара освободилась от цепкой хватки Марты и дотронулась до нее в ответ.

— Конечно, — промолвила она тихо, — мы все поможем ей. Я нанесу ей визит после обеда. Я ничего не могу принести в этот раз, просто навещу ее, пока у меня есть возможность пользоваться экипажем. Но в другой раз я, возможно, приду с Шарлоттой или с мамой и принесу что-нибудь, как подарок на память.

Марта смотрела на нее, не отрывая взгляда.

— Вы не думаете, что это хорошая идея? — спросила Сара, глядя на ее бледное лицо. — Думаете, я не должна идти, пока меня не представят?

Взгляд Марты прояснился.

— Конечно, — сказала она, отдышавшись. — Вы должны пойти. Да. Идите сегодня.

— Миссис Преббл, как вы себя чувствуете?

Сара теперь начала беспокоиться за Марту — та выглядела очень напряженной и несколько переутомленной. Сказала ли Сара что-то, что огорчило ее? Или это было неожиданное воспоминание из ее эмоционально бессодержательной жизни?

Сара обняла Марту и крепко сжала объятия. Затем, почувствовав, что мышцы пожилой женщины напряглись, она наклонилась вперед и нежно поцеловала ее в щеку и после этого двинулась к двери.

— Я скажу ей, что вы просили за нее. Уверена, она это оценит. Вы сделали так много хорошего для стольких людей. Едва ли найдется дом в этом приходе, который не знает о вашей доброте.

И еще до того, как Марта придумала, что ответить, Сара извинилась и ушла.

Так как Питт не собирался расспрашивать Дору в присутствии Шарлотты, девушка вернулась к своим письмам. Она не знала, намеревается ли он поговорить с ней снова перед уходом, расскажет ли ей, что поведала ему Дора и представляет ли это какую-то ценность для расследования. В течение первых пятнадцати минут Шарлотта могла думать только о том, что может быть сказано сейчас на кухне. Будет ли Питт расспрашивать о чем-то еще, кроме как о служанке Хилтонов? Не наткнется ли он — возможно, случайно — на информацию о папе и той женщине с Кейтер-стрит?

Когда Шарлотта наконец устроилась за столом и начала писать, она заметила, что письма получались какие-то бессвязные, отрывочные, полные повторений и не относящихся к делу деталей. Но, тем не менее, это занятие отвлекало ее от мыслей о том, что происходило на кухне.

К четырем часам на улице стемнело. Туман поднимался с реки и зависал вокруг газовых фонарей.

Через несколько минут вернулись мама и Эмили, замерзшие и недовольные платьем. Они немедленно потребовали чаю и спросили, не пришла ли уже Сара.

— Нет, — ответила Шарлотта, слегка поморщившись. — Здесь был инспектор Питт. Я не уверена, ушел ли он уже.

Мама посмотрела встревоженно.

— Зачем он был здесь? — спросила она с волнением в голосе.

Не пытается ли она скрыть тот же страх, который пыталась скрыть Шарлотта? Не боится ли, что каким-то способом Питт узнает о папе и той женщине?

— Что-то касаемо того, что Дора знала о служанке Хилтонов и не сказала об этом раньше, — ответила Шарлотта.

— Почему Дора должна лгать? — поинтересовалась Эмили, ставя чашку с чаем, еще не тронутую, назад на стол: слишком горячо. — Думаю, ничего незаконного в этом нет, даже если она и солгала.

— Страх, я полагаю, — сказала Шарлотта. — Скандал и все такое. Не хотела быть замешана в делах с полицией. Легче просто все отрицать.

— Возможно, Дора не знала ее, и Питт просто ошибся, — предположила Эмили. — В любом случае это вряд ли относится к делу… Знаете, на улице уже темно. Наверняка Сара не может столько часов таскаться за Мартой Преббл, выполняя приходские работы.

Кэролайн встала и подошла к окну. Там ничего не было видно, кроме густого тумана и темноты.

— Если все в порядке, я очень строго поговорю с ней, когда она вернется. Если только никто не заболел, то нет никакой причины оставаться вне дома так поздно, особенно в такую ужасную погоду. Нужно послать за ней Мэддока. Она не может идти одна в таком тумане.

— Викарий будет сопровождать ее, — заметила Эмили спокойно. — Мне совершенно нет дела до викария, так же как и Шарлотте, — она посмотрела на сестру, — но есть же у него какие-то манеры или воспитание, чтобы не позволить Саре идти домой одной после наступления темноты.

— Конечно. — Кэролайн отошла от окна и села, делая определенное усилие, чтобы взять себя в руки. — Я вела себя глупо. Не знаю, почему я должна бояться. Мы знаем, где она находится, и, без сомнения, все будет хорошо. Ни смерть, ни рождение не выбирают удобной погоды или времени дня. Так же и болезнь. Я слышала, миссис Петридж, пожилая женщина, очень тяжело больна. Может быть, Сара сидит с ней?

— Да, возможно, — быстро согласилась Шарлотта. Она пыталась придумать другую тему для разговора, достаточно интересную, чтобы привлечь их внимание. — Вы думаете, сэр Нигель женится на мисс Деккер? Она очень старается для этого.

— Вероятно, — сухо сказала Эмили. — Он очень глуп.

Они поддерживали этот разговор приблизительно около часа, перемежая его мелкими делами, пока не вернулся Эдвард — почти сразу же после пяти.

— Где Сара? — спросил он немедленно.

— С викарием и миссис Преббл, — ответила Кэролайн, инстинктивно взглянув в окно.

— В это время? — Брови Эдварда поползли вверх. — Была какая-нибудь срочность? В такую темень они вряд ли будут делать что-то для прихода. Вы хоть знаете, какая сейчас погода?

— Конечно, я знаю, — резко ответила Кэролайн. — Я была на улице; кроме того, у меня есть глаза, чтобы посмотреть в окно.

— Да, моя радость. Прости, — нежно произнес Эдвард. — Это был глупый вопрос. Я немного тревожусь о Саре. Она уделяет слишком много времени этой работе. Я полностью поддерживаю благотворительность, но это дело требует слишком многого от нее в данный момент. Она изнашивает себя. А при такой погоде можно еще и простудиться.

Эдвард ничего не сказал об убийце, только о сыром тумане, и Шарлотта вдруг почувствовала прилив нежности к нему за это. Может быть, та, другая, женщина была его временным увлечением, с которым он не смог так просто развязаться? Шарлотта встала и быстро поцеловала его в щеку. Он был слишком удивлен, чтобы ответить. Девушка повернулась к двери и поймала его взгляд. Смогла ли она разглядеть там благодарность?

Шарлотта собралась пойти на кухню узнать, что Дора сказала Питту.

— Я собираюсь проверить, как идет подготовка к обеду, — объявила она. — Не думаю, что Дора расстроена, но нужно выяснить.

— Почему Дора должна быть расстроена? — услышала она вопрос Эдварда, уже закрыв за собой дверь.

Оказалось, расспрос Доры выявил очень мало и касался в основном ее дружбы со служанкой Хилтонов. Узнав это, Шарлотта вернулась в общую комнату полностью удовлетворенной.

Было без двадцати шесть, когда дверь в гостиную открылась и на пороге появился Питт с абсолютно серым лицом. Мэддока нигде не было видно.

Эдвард, увидев, кто это, привстал и собирался было потребовать объяснений по поводу того, что Питт вошел необъявленным, но тут он увидел лицо инспектора. Оно всегда было зеркалом его чувств; сейчас оно выражало шок и горе. Никогда раньше они не видели инспектора в таком виде. Его взгляд метался от Шарлотты к Эдварду.

— Ради бога, что произошло? — Эдвард встал. — Вы больны?

Питт пытался пройти вперед. Выглядел он ужасно и, казалось, не видел их.

Шарлотта почувствовала леденящий ужас внутри.

— Сара, — сказала она тихо. — Это Сара?

Питт кивнул и закрыл глаза.

— Мне очень жаль.

Эдвард, казалось, не понял.

— Что Сара? Что с ней? С ней случилось несчастье? — Его пошатывало.

Шарлотта встала, подошла к отцу, вложила свои руки в его, крепко сжала и посмотрела на Питта. Ее сердце билось где-то в горле, пальцы онемели, дрожь распространялась по рукам. Она знала ответ до того, как спросила.

— Убийца?

Шарлотта не хотела спрашивать, надругались ли над Сарой. Это было выше ее сил.

— Да. — Лицо инспектора почернело от страдания и вины.

— Этого не может быть! — растерянно крутя головой, не понимая, не в силах поверить воскликнул Эдвард. — Почему Сара? Почему кто-то хотел обидеть Сару? — Его голос дрожал, и он с трудом продолжил: — Она была такой… — Он остановился, слезы текли по его лицу.

Позади них Эмили подвинулась, чтобы сесть рядом с матерью; вцепилась в нее, прижавшись к ней лицом. Кэролайн рыдала громко и мучительно, сотрясаясь от горя.

— Я не знаю, — ответил Питт. — Боже, я не знаю.

— Нужно ли что-то делать? — спросила Шарлотта охрипшим голосом. Мурашки уже доползли до локтя, а лицо Питта словно плавало в воздухе где-то вдалеке.

— Нет, — покачал головой инспектор.

— Где Мэддок?

— Боюсь, что он… ему нехорошо. Он воспринял это очень тяжело. Я послал его принести бренди и нюхательную соль, в случае если… — Питт осекся, не зная, что еще сказать.

Шарлотта ухватилась за отца еще крепче:

— Папа, тебе лучше сесть. Тут нечего делать. Дела будут завтра, а сейчас все кончено.

Эдвард послушно опустился в свое кресло, и его ноги, казалось, автоматически подогнулись под ним.

Чуть позднее вошел Мэддок с подносом, на котором стоял графин с бренди и стаканы. Он смотрел в пол, ничего не говоря. Эмили и Кэролайн не видели его. Мэддок неуклюже поставил поднос на стол и уже уходил, когда Шарлотта заговорила:

— Мэддок, отмени обед и попроси миссис Данфи приготовить что-нибудь холодное к восьми часам. Сделай это, пожалуйста.

Он удивленно посмотрел на нее. Шарлотта догадывалась, что он считал ее невероятно бессердечной, словно все происходящее ее не касалось. Она не могла объяснить ему, насколько скверно ей было сейчас; она могла лишь заставить себя думать о чем-то другом. Делать что-то для других, переживающих горе, было более приемлемо, чем переживать самой. Шарлотта повернулась к Питту и снова увидела в нем нежность, которая так смущала ее раньше; но сейчас в его взгляде была еще и особая теплота. Шарлотта знала: он понимал, что она делает и почему. Она быстро отвернулась, слезы душили ее. Было тяжело мириться с этим.

— Спасибо, инспектор Питт. — Шарлотта пыталась сдержать дрожь в голосе и четко произносить слова. — Может быть, вы можете отложить все вопросы до завтра? Мы мало что можем сказать сегодня — кроме того, что Сара ушла из дома сразу же после полудня навестить миссис Преббл и, мы предполагаем, чтобы помочь ей по делам в приходе. Если вы спросите миссис Преббл, она, без сомнения, скажет вам… в какое время… — Шарлотта вдруг обнаружила, что не способна закончить. Облик Сары возник в ее голове. Усилием воли она заставила изображение исчезнуть. Шарлотта хотела, чтобы Питт ушел до того, как она потеряет контроль над ситуацией. — Завтра мы будем в силах ответить на любые ваши вопросы.

— Конечно, — быстро согласился инспектор. — Тогда сегодня я поговорю с викарием и миссис Преббл. — Питт снова повернулся к Эдварду; казалось, что он не может смотреть в сторону Кэролайн. — Я… я очень сожалею. — Он заикался.

Эдвард поднялся.

— Да-да, — кивнул он. — Я уверен, вы сделали все, что могли. Разумные люди всегда проигрывают, когда встречаются с неразумными. Благодарю вас за то, что вы лично пришли известить нас. Доброй ночи, инспектор.

Наступило молчание. После того как Питт ушел, говорить стало не о чем. Ни у кого не было вопросов, за исключением одного, на который не было ответа: почему Сара?

Долгое время никто не двигался, а затем Эдвард пошел на кухню, чтобы официально объявить слугам о том, что произошло. Эмили увела Кэролайн наверх. Ужин подавался холодным в задней комнате. Все, за исключением Кэролайн, с трудом что-то поели. В девять часов Эдвард отправил Эмили и Шарлотту наверх спать, а сам остался в одиночестве дожидаться Доминика.

Шарлотта была рада уйти. Ее самоконтроль улетучивался по мере того, как надвигался вечер. Она вдруг почувствовала себя очень усталой, и усилия, чтобы остановить слезы, давались ей все труднее.

В своей комнате она разделась, развесила на вешалки одежду, умыла лицо горячей водой, затем холодной, распустила волосы и расчесала их, затем легла в постель — и наконец расплакалась от всего сердца. И продолжала плакать до тех пор, пока не закончились силы.

В этот вечер Эдвард решил, что не будет больше требовать от Кэролайн пытаться умиротворять бабушку или подстраиваться под ее капризный характер и плохое настроение. Мэддок отправился к Сюзанне с посланием, что при первой возможности бабушка со всей необходимой одеждой и аксессуарами будет отправлена к ней. И они не ожидают ее возвращения до тех пор, пока не оправятся после тяжелой утраты. Конечно, для Сюзанны приезд бабушки не будет большим удовольствием, однако это одна из неизбежных тягот семейной жизни, и она должна помогать своим близким.

Бабушка жаловалась на свою горькую судьбу и даже пыталась падать в обморок, но никому не было до нее никакого дела. Эмили пребывала в своем собственном мире. Эдвард и Кэролайн, казалось, наконец-то пришли к согласию относительно миссис Этвуд. В один из предыдущих вечеров они долго беседовали, и Кэролайн узнала много нового не только об Эдварде, но также об одиночестве, о чувстве исключенности из круга близких людей, а также о себе. Между ними снова возникло взаимопонимание, а также много новых тем для разговора.

Доминик впервые не прибегал к обычной дипломатии, а Шарлотта не была намерена церемониться. Поэтому на следующее утро Кэролайн и Эмили помогли бабушке упаковаться и в десять часов посадили ее в экипаж для переезда к Сюзанне.

Шарлотта была одна в доме, когда пришли викарий и Марта Преббл, чтобы формально выразить печаль и глубокое сожаление по поводу утраты Сары. Дора провела их в дом.

— Моя дорогая мисс Эллисон, — начал викарий торжественно, — я с трудом нахожу слова, чтобы выразить наше сочувствие вам.

Шарлотта не собиралась ему помогать, надеясь, что он так и не найдет слова, но ее надежды не оправдались.

— Какой ужасный дьявол ходит среди нас, — продолжал он, взяв ее за руку. — Он может лишить жизни такую прекрасную женщину, как ваша сестра, в самом расцвете лет, оставив горевать мужа и всю ее семью. Я уверяю вас, что все верующие из нашего прихода присоединятся ко мне в выражении наших глубочайших соболезнований вам и вашей бедной матери.

— Благодарю вас. — Шарлотта выдернула руку. — Полностью принимаю ваши соболезнования и передам их моим родителям, сестре и, конечно, мужу Сары. Вы очень добры.

— Это наш долг, — ответил викарий, очевидно, не подозревая, что в глазах Шарлотты эта реплика лишает смысла весь его визит.

— Можем ли мы чем-то помочь? — предложила Марта.

Шарлотта с облегчением повернулась к ней, но облегчение продолжалось очень недолго. Лицо Марты было изможденным — более, чем когда-либо раньше. Ее глаза глубоко запали в глазницы, волосы, словно проволочные струны, закрутились вокруг ушных раковин.

— Ваше соболезнование — самая большая помощь, — сказала Шарлотта, движимая глубокой жалостью к женщине.

Конечно, жить с таким постоянно озабоченным приходскими делами человеком, как викарий, должно быть, выше человеческих сил. Какая женщина могла вынести это?

— Когда будет удобно вашему отцу проконсультироваться со мной об… э… организации… — продолжал викарий, не обращая внимания на Марту. — Такие вещи, как вы знаете, должны быть устроены согласно установленному порядку. Мы возвращаемся в прах, из которого вышли, а наши души улетают на суд Божий…

На это у Шарлотты не было ответа, и поэтому она вернулась к вопросу о похоронах.

— Я совершенно не знаю, но думаю, что будет правильным поговорить с мужем Сары; во всяком случае, можно начать с него. — Она была довольна тем, что улучила момент, когда можно было прервать его. — Если же он почувствует, что это выше его сил, тогда, конечно, я уверена, этим делом будет заниматься папа.

Викарий попытался скрыть раздражение. Он улыбнулся, обнажив зубы, но щеки его оставались бледными, а веки — опухшими.

— Конечно, — согласился он. — Я думал, может быть… более старший… отец… такое горе…

— Возможно, так оно и будет. — Шарлотта не собиралась давать викарию ни малейшего шанса. Она тоже улыбалась, как и он, — холодно. — Но если не посоветоваться с мужем, это будет выглядеть бестактностью, как мне кажется.

Мышцы на лице викария напряглись.

— Продвинулась ли полиция хотя бы немного на пути к поимке преступника, совершившего это жесточайшее преступление? Насколько я знаю, вы… в некоторой степени… близки к одному… из полицейских. — Последнее слово он произнес таким брезгливым тоном, как будто речь шла о крысолове или мусорщике. В его глазах блеснула искорка удовольствия.

— Я не знаю, кого вы слушаете, викарий, что у вас сложилось такое впечатление. — Шарлотта смотрела прямо ему в лицо. — Служанки вам наговорили?

Его лицо стало абсолютно бесцветным от гнева.

— Я никогда не слушаю слуг, мисс Эллисон! И мне совершенно не нравится, что вы могли даже предположить такое. Я не какая-нибудь болтливая женщина!

— Я не намеревалась оскорбить вас. — Шарлотта лгала без малейших угрызений совести. — Так как я сама женщина, то не стала бы использовать эти слова для того, чтобы унизить кого-либо.

— Нет, конечно, — сказал он кисло. — Бог создал женщину, так же как Он создал мужчину. Более слабое существо, конечно, но, тем не менее, это создание Всемогущего.

— Я и раньше понимала, что все вокруг есть Божье творение. — Шарлотта решила расставить все точки над «i». — Но, конечно, успокаивает, когда тебе постоянно напоминают об этом. Кстати, отвечаю на ваш вопрос: я не знаю, продвинулась ли полиция в своем расследовании. Разумеется, в их обязанности не входит докладывать мне каждый раз, когда они что-то узнают.

— Вижу, что случившееся полностью завладело вашими мыслями. — Викарий изменил тон разговора на нравоучительный. — Вполне естественно. Это слишком тяжелая ноша для вашей деликатной души. Вы должны опираться на церковь и верить, что Всемогущий Господь поможет вам преодолеть этот кризис. Читайте Библию каждый день. Вы найдете в ней огромное успокоение. Прилежно соблюдайте Его заповеди, и это принесет радость вашей душе даже в самые мрачные дни пребывания в этой юдоли слез.

— Спасибо, — сухо сказала Шарлотта. До сих пор она с удовольствием читала Библию, но на этот раз наставлений викария было вполне достаточно, чтобы вызвать отвращение к Священному Писанию. — Я передам семье ваши советы. Уверена, мы все извлечем пользу из них.

— И не надо бояться, что этот безумец не понесет наказания. Если он избежит правосудия в этом мире, его настигнет Божья кара, и он будет гореть в вечном огне. Плата за грех есть смерть. Искушение сладострастием кладет душу грешника на вечный огонь, и никто не избежит этого. Нет, даже малейшая мысль о вожделении плоти не пройдет незамеченной на Божьем суде.

Шарлотта вздрогнула. В рамках такой философии идея успокоения выглядела для нее ужасной. У нее в голове постоянно витали мысли, которых она стыдилась, — страсти, желания, мечты… она не хотела, чтобы кто-то знал о них. И так как она сама нуждалась в прощении, то всегда была готова простить других.

— Но если это только мысли, которые контролируются человеком, — она не была уверена в том, что говорит, — а не дела, выросшие из этих мыслей…

Неожиданно Марта подняла голову. Ее лицо было абсолютно белым, челюсти сжаты. Когда она заговорила, голос был хриплый, как будто он не был полностью подвластен ей.

— Всякий грех есть грех, моя дорогая. Мысль ведет к желанию, а желание — к действию. Поэтому сама мысль греховна и должна быть выкорчевана, как ядовитый сорняк, который вырастет и задушит семена слова Господнего в вас. Если твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его. Лучше отрубить конечность, чем все тело будет заражено и сгорит в геенне огненной.[7]

— Я… я не думала об этом таким образом.

Шарлотта заикалась. Ее смущал накал в голосе Марты, страсть, которую она почувствовала в ее словах. Она почти осязаемо ощущала некую затаенную боль, которая заполнила комнату. Это было что-то за пределами ее опыта. Шарлотта испугалась, потому что не знала, как успокоить Марту.

— Вы должны, — убежденно сказала миссис Преббл. — Вот так и есть. Грех, когда-либо совершенный, проникает глубоко в наши сердца и умы. Дьявол пытается забрать нас к себе, ищет уязвимые места в нас, чтобы управлять нами. Он умнее, чем мы, и он никогда не спит. Запомните это, Шарлотта! Всегда будьте начеку. Молитесь постоянно за спасительное благоволение нашего Избавителя, чтобы показал он нам дьявола при ярком свете, чтобы вы могли узнавать его и изгонять его из вашего тела, уничтожать его влияние и оставаться чистой. — Она вдруг остановилась и стала рассматривать свои руки, лежащие у нее на коленях. — Я благословлена Божьим человеком в моем доме. Бог был чрезвычайно милостив ко мне, Он указал мне путь к спасению и избавлению от всех моих слабостей. Я не уверена, что заслуживаю такой благодати…

— Будет, будет, моя дорогая. — Викарий положил руку ей на плечо. — Я уверен, в конечном счете мы все получим благословение соответственно нашим заслугам. Не терзайте себя. Бог создал женщин для того, чтобы они прислуживали Его слугам, и вы отлично исполняли свой долг. Вы никогда не прекращали трудиться для бедных и несчастных. Я уверен, это не останется незамеченным на небесах.

— Это не останется незамеченным и на земле тоже, — быстро сказала Шарлотта. — Сара всегда говорила, какое замечательное дело вы делаете. — Она снова почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза при упоминании имени Сары. Больше всего ей не хотелось разрыдаться перед викарием.

— Сара…

Выражение лица Марты на мгновение неописуемо изменилось. Казалось, она борется с какой-то внутренней мукой. Было видно, какие усилия ей требовались, чтобы контролировать себя. Невыносимая жалость охватила Шарлотту в эти мгновения.

— Я уверена, она сейчас покоится в лучшем мире. — Девушка обняла Марту, забыв о своем собственном горе и пытаясь успокоить другую женщину. — Если все, что нам говорили о небесах, правда, то мы не должны горевать о ней, а только о себе, потому что нам ее очень не хватает.

— Небеса? — повторила Марта. — Боже, будь милостив и прости все грехи ее, и помни только благодеяния ее, и очисти ее в крови Христовой.

— Аминь, — громко и высокопарно произнес викарий. — Теперь, моя дорогая мисс Эллисон, мы вынуждены оставить вас в раздумьях и уединенности, которая, несомненно, вам потребуется. Пожалуйста, передайте мужу вашей сестры, что я к его услугам — в любое время, когда ему будет удобно. Пойдем, Марта, дорогая моя, у нас есть другие обязанности. До свидания, мисс Эллисон.

— До свидания, викарий. — Шарлотта протянула руку Марте: — До свидания, миссис Преббл. Я уверена, мама будет очень тронута вашим соболезнованием.

Викарий и Марта ушли, а Шарлотта уселась поудобнее в мягком кресле, неожиданно почувствовав себя озябшей и до боли несчастной.

Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфильд (1804–1881), — английский государственный деятель, член Консервативной партии Великобритании, 40-й и 42-й премьер-министр Великобритании (1868, 1874–1880), член Палаты лордов (с 1876 г.).

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898), английский государственный деятель и писатель, лидер Либеральной партии Великобритании, 41-й (1868–1874), 43-й (1880–1885), 45-й (1886) и 47-й (1892–1894) премьер-министр Великобритании. Основной противник Дизраэли.

Первый т. н. социальный роман Б. Дизраэли «Coningsby or the New Generations» (1844).

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — британский общественный деятель, сестра милосердия.

Речь идет о Гражданской войне в США (1861–1865).

Речь идет о великосветском скандале между Рэндольфом Черчиллем и принцем Уэльским (будущим королем Эдуардом VII). Вступившись за честь дамы, которую Черчилль грозился опозорить, принц послал ему вызов на дуэль, который тот не принял, ибо «не желал рисковать жизнью наследника британского престола». В результате Черчиллю пришлось принести общественности публичные извинения.

Перефразирование слов Христа из Нагорной проповеди (Мф. 5:29–30).

Джон Нокс (ок. 1510–1572) — крупнейший шотландский религиозный реформатор XVI века, заложивший основы пресвитерианской церкви.

Перефразирование цитаты из Евангелия от Марка (Мк. 9:43).