В девять?.. Ну да, в девять! А я что ей на это ответил?..

Рука моя сжимала бутылку кедровой, в кулаке другой был зажат рупь сдачи. Я стоял на ступеньках магазина, лихорадочно соображая чем закончился наш с Клавой разговор. В голове вертелись слова про ворону, но что было дальше, как корова языком слизала. Так случалось и раньше, когда я начинал вдруг ощущать чужеродность происходящего вокруг и свою от него отстраненность. А может, отрешенность, не обязательно же во все вникать, когда вокруг столько бессмысленного. Помнил только, что подмывало сказать ей про макияж, которым не стоит злоупотреблять, но, слава богу, удержался. И правильно сделал, потому что человека очень легко обидеть, а объяснить ему твои самые благие намерения никогда не удается. Пробовал не раз, ничего хорошего из этого не выходит. В лучшем случае тебя не поймут, а в худшем вывернут сказанное наизнанку и так переврут, что устанешь потом отмываться. Такая уж досталась людям извращенная натура, они в этом не виноваты. Не виноват и я, но ощущение, будто я слон в посудной лавке, преследует меня с детства: опасаюсь ненароком задеть людей. А еще у меня было чувство, что Клавдии я как бы что-то пообещал.

В тот самый момент, когда я пришел к этому неутешительному выводу, дверь магазина распахнулась и из нее выскочил вихрастый, в рабочем комбинезоне малый. Засовывая на ходу в карман поллитровку, подтолкнул меня дружески плечом.

— Ну ты, паря, и мастак клеить баб, а по виду не скажешь!

Приложил к груди, словно прижимал к ней арбузы, растопыренные пальцы и, радостно заржав, исчез за углом. Люди часто бывают дружелюбны и добры в предвкушении близкой поддачи. А еще сентиментальными, даже когда трезвы. Достаточно, к примеру, показать им улыбающегося ребенку чиновника, и у них тут же появляется надежда, что он не вор, и от этой мысли на глазах сами собой наворачиваются слезы умиления. Светло становится на душе и так вдруг замечтается, так захочется верить, что этот мордастый тоже человек, хоть криком кричи… Впрочем, всем нам свойственно ошибаться! Но парень этот, с его рвущейся из глубины души животной радостью, заставил меня призадуматься. Неожиданно все как-то получилось но, не скрою, приятно! Похвала, пусть и незаслуженная, всегда греет сердце.

В таком состоянии волнительного недоумения я и позвонил в дверь квартиры Нелидова. Идти от магазина до нашего с ним дома минут пять, но этого мне хватило понять, что женщину, не желая того, я обнадежил. Как это получилось, ума не приложу, только чувство было именно такое. Человек ведь всегда подспудно знает, когда от него чего-то ждут. Достаточно взгляда или тени улыбки и ты себе уже не принадлежишь. Отмахнуться, конечно, можно — сказать, мол, померещилось и вообще не бери в голову! — но тогда возникает ощущение совершенной ошибки, а то и подлости. Не знаю, как другим, мне оно очень знакомо.

А в дверь Нелидова можно было не звонить, он оставил ее незапертой. Воров не боялся, хрущевку нашу даже ночью и по ошибке трудно отнести к элитному жилью. К тому же, со времен службы в уголовном розыске у него осталась привычка таскать в заднем кармане брюк пистолет. Савелич мне его как-то показывал: маленький такой дамский браунинг, сделанный в начале прошлого века в Бельгии. Хотя, скорее всего, дело тут не в привычке, многим за свою долгую жизнь проехал старый сыщик по колесам, многих отправил на отдых за решетку. Распространяться об этом, как и о причине, по которой заслуженного человека турнули на пенсию, он не любил, но из недомолвок и оброненных мельком замечаний можно было сделать вывод, что полковник не поладил с начальством. Надо было закрыть глаза на делишки высокопоставленного сынка, а Савелич не захотел, характер не позволил. Такую несговорчивость, как это всегда и бывает, Нелидову припомнили и он, в компании с чистой совестью, оказался за воротами большого, выкрашенного светлой краской дома на Петровке. А тут вскорости жена умерла и на старости лет Савелич остался один. Дочь жила отдельно, отца навещала где-то раз в неделю. Могли бы запросто съехаться, и Лида не раз это предлагала, но старик уперся, не хотел занюхивать ее молодую жизнь. Захаживали к нему и старые друзья, кто в штатском, кто при погонах, но знакомить меня с ними он избегал, а я к этому и не стремился. Мне-то это зачем?

Тем временем собственная жизнь Нелидова по выходе на пенсию продолжалась. Чтобы себя занять, а заодно и притормозить ее бешеный бег, он взялся за перо, из-под которого начали один за другим выходить детективы. В основном, как Савелич сам их называл, бывальщина, но мне нравилось. Чувствовалось, что истории рассказаны реальные, если что-то и изменено, то лишь имена и названия мест. В какой-то момент к нему даже пришла известность, но тут, откуда ни возьмись, набежала толпа борзых детективисток и затерла старого сыщика крутыми бедрами, затолкала в дальний угол грудями. Новые времена требовали новых песен, за молодой порослью ему было не угнаться. Тем более, что желающие выйти в Агаты Кристи сочинительницы не заморачивались правдивостью сюжетов. Мир для Нелидова схлопнулся до размеров двухкомнатной квартирки, но независимый характер старика эти события не изменили ни на йоту. Его любовь к жизни была слишком сильна, чтобы такие мелочи, как обстоятельства, могли помешать ему оставаться самим собой.

— Тебя только за смертью посылать! — недовольно буркнул Савелич вместо благодарности. — И хорошо бы привел, так нет! Жди ее теперь, костлявую, когда соизволит пожаловать. — Продолжал не менее сварливо: — Да не переобувайся ты, чистюля, не видишь что у меня творится…

Но вокруг не происходило ничего особенного в том смысле, что квартира пребывала в обычном для нее состоянии первобытного хаоса. Лида убиралась регулярно, но ей достаточно было ступить за порог, как вещи словно по команде занимали свои привычные места. Раскрытые книги лежали вверх корешками, кофейные чашки с успевшей засохнуть гущей можно было найти в самых неожиданных уголках, а пепельниц было столько, что казалось, они размножаются. Главное место в первой, проходной комнате занимало большое, накрытое пледом кресло, позволявшее Нелидову передвигаться на колесиках в треугольнике между столом, окном и гигантских размеров буфетом, к которому, как я подозревал, он питал особую нежность. По-видимому, деревянный монстр заменял привыкшему к таборной жизни старику утраченные фамильные реликвии и был как-то связан с воспоминаниями детства.

Стараясь не наследить, я прошел на цыпочках к столу и поставил бутылку. Повернулся уходить и уже был в передней, когда меня настиг окрик:

— Стоять!

Пришлось вернуться в комнату. Нелидов сидел у окна и, спустив очки на кончик носа, с интересом рассматривал на бутылке этикетку.

— Ты что это себе вообразил? — хмыкнул он, не отрываясь от своего занятия. — Или я по твоему алкоголик?

Подозревая, чем все это закончится, я тяжело вздохнул. Взмолился:

— Савелич! Не хочу я пить, душа не принимает…

Слова мои были не более чем сотрясением воздуха. Нелидов оторвался наконец от своего занятия и поднял на меня полные детского удивления глаза.

— А кто тебя, собственно, заставляет? Посиди со мной для порядка, поговори, а там как карта ляжет. Да, кстати о картах, Грабович грозился зайти, перекинемся! Лидка огурцы принесла, сама мариновала. Там, в банке в холодильнике, и вообще распорядись по хозяйски, колбаски настрогай… Ну, что стоишь столбом? Давай, ноги в руки и аллюр три креста!

Присказка у него была такая. Заранее зная о результате, я, тем не менее, сделал последнюю попытку отбояриться.

— Дела у меня, Савелич, понимаете — дела!

И тут же был безапелляционно поставлен на место.

— Уйди с глаз моих, Картавин, займись наконец чем-нибудь полезным! Врать ты не умеешь и уже не научишься. Радоваться надо, если в компанию зовут, а ты кобенишься словно красна девка…

Когда сердился или делал вид, что сердится, Савелич называл меня по фамилии, в остальное время, если таковое случалось, Стасом, но Стэнли, как все прочие, никогда. Из языков, кроме родного русского, он владел в совершенстве феней и матом, а еще понимал немного по киргизски, где одно время служил.

О чем только думали твои родители! — поинтересовался он, стоило нам познакомиться. — Обозвать ребенка Станиславом, дав ему отчество Вячеславович! Кто ж такое выговорит? Ты хоть сам-то понимаешь, что этим они обрекли тебя на прозябание? Не выбиться тебе, Картавин, в большие начальники, ох не выбиться! В Кремле самые обычные вещи читают по бумажке, а ты хочешь, чтобы люди о твое величание язык сломали! А фамилия?.. Что это за фамилия такая? Картавин — это ж карта вин, в ней слышится нечто ресторанное…

Справедливостью, не в пример категоричности мнений, Нелидов никогда не отличался. Несмотря на долгое наше знакомство, коротко мы с ним не сошлись. По крайней мере, не сошелся я, для Савелича барьеров в общении с людьми не существовало. С любыми, от просящих подаяния бродяг до лощеных в своей изысканности дипломатов. Ему все эти прибамбасы были по фигу, он смотрел в глубь. Мне же мешала разница в возрасте, да и по характеру мы были очень разные. Я по жизни человек тихий, а Савелич с малолетства играл сам с собой в азартную игру и не раз за время службы совал голову в петлю. Его хлебом не корми, дай только поспорить, лучше всего на пари, или ввязаться в какую-нибудь авантюру.

Шаманил он, говоря о моей тусклой перспективе, или видел человека насквозь, только так все на самом деле и вышло. По имени отчеству меня со студенческих времен никто не называл, а все больше Стэнли, и норовили сразу на «ты». Институт я пролетел, как фанера над Парижем. Технический выбрал напрасно, но уж очень не хотелось идти в до боли родную армию. Почетная обязанность выбросить коту под хвост два года из молодости многим ребятам судьбу искалечила. В результате инженер из меня вышел никакой, одно только название и диплом с печатью. Да и не нужны мы никому, разве что стоять за прилавком со значком-поплавком на халате! Но жизнь штука справедливая, у нее для каждого припасена индивидуальная ловушка. Когда по прошествии времени я поднял голову и огляделся по сторонам, то обнаружил себя сотрудником патентного отдела, куда во все времена ссылали затесавшихся в науку и на производство женщин. Не принося организации ощутимого вреда, они там выходили замуж, рожали и удалялись на покой, и это всех очень устраивало. Тем не менее, руководство фирмы меня ценило, думаю за то, что я так ни разу и не ушел в декретный отпуск. Хотели даже, вопреки прогнозу Нелидова, назначить маленьким начальничком, но тут страна рухнула окончательно и погребла под собой всех, кто не успел смотаться. А я, к тому же, оказался вскоре на больничной койке. Люди в белых халатах отняли у меня почку, превратив совершенно здорового человека в номинального инвалида. Но все это было в какой-то другой жизни, от которой у меня остались смутные воспоминания и маленькая пенсия.

Круг колбасы «собачья радость» пришлось, как любит Савелич, накромсать большими кусками с вылезавшими наружу вкраплениями пахнущего чесноком сала. В холодильнике, кроме банки огурцов, нашлись шпроты и кусок успевшего засохнуть сыра. Глуховатый голос хозяина квартиры доставал меня и на кухне. Нелидов, порой, становился шумлив, как если бы старался таким образом заглушить в себе боль. Не физическую, хотя чужая душа потемки. Однажды я видел его стоящим у открытого окна. Задрав голову, старик смотрел на кусочек голубого неба над крышами и глаза его были полны нечеловеческой тоски, их выражение мне теперь не забыть.

— Ты спрашиваешь, почему я дочку Лидой назвал? — доносилось из комнаты, хотя ничего такого я не спрашивал. — Прислушайся: Лида Нелидова — это ж парадокс! Я бы даже сказал диалектическое отрицание…

Судя по доносившемуся из комнаты звяканью, Савелич доставал из буфета рюмки. Что ж до парадокса, тот он действительно имел место быть. Знакомство родителей с диалектикой преломилось в судьбе Лиды в бесконечные поиски мужа или какого иного мужика, к которому можно было в жизни прислониться. По словам Нелидова, они, эти самые мужики, попадались ей какие-то квелые и малохольные. Вероятно потому, что работала она в аптеке фармацевтом, там и знакомилась, а здоровый малый туда не пойдет. По крайней мере, это было хоть какое-то объяснение, но Нелидов мою гипотезу не разделял. Убеждать его я не пытался. Не исключено, что над семьей висел рок, заставлявший ее членов жить бобылями. Иногда диву даешься, с какими страхолюдинами ходят приличные парни, им бы в фильмы ужасов, и то на вторые роли, а вот милой и симпатичной женщине не везло, хоть ты тресни. В невеселых думах о судьбе дочери Савелич положил глаз и на меня, однако, обмозговав такую альтернативу, безнадежно махнул рукой. Сказал со вздохом: староват ты для моей Лидки! Может оно и к лучшему, какой от тебя прок? Ни денег, ни работы, а что интеллигент в третьем поколении, так по нынешним временам от этого одни убытки!

Но, несмотря на такую мою оценку, на Нелидова я зла не держу. Болит у старика душа о неустроенном в жизни ребенке. Когда, бывает, сидим за преферансом, а Лида звонит, он аж весь изнутри светится. Правда, случается это не часто. Не звонки ее, наши посиделки. Тут все зависит от Грабовича, он за игральным столом у нас третьим. Появился этот тип у Нелидова неожиданно и как-то сразу. Захожу к Савеличу, а у него сидит какой-то лысый мужик и уплетает с чаем за обе щеки варенье. Мое любимое, вишневое. Как будто обретался там с начала времен. Не встал, руки не протянул, только кивнул, словно бы признавая факт моего существования. А ведь старик нас друг другу представил, сказал: Михаил Михайлович, профессор, а про меня просто: Картавин, и все. И тут же сели писать пулю, будто затем и сошлись. Но что Грабовича с Нелидовым объединяет, так и осталось для меня неясным.

С того памятного дня и потянулись наши встречи. Играли по маленькой. Савелич, не говоря уже обо мне, часто бывал не при деньгах, в то время как Грабович мог бы выступить и по крупному. Не нам, голытьбе, чета, он обитал в соседнем сталинском доме с высокими потолками и злой консьержкой, вместо наших изгадивших подъезд кошек. Поначалу пытался учить нас играть в покер, но мы с Нелидовым выслушали его объяснения и отказались. Игра мудрых, понимающих жизнь людей — преферанс, в нем мало места тупому везению, а тем более блефу, хотя и то и другое помогает. Иногда для большей релаксации Михаил Михайлович прихватывал с собой бутылочку коньячка. Мы, естественно, не возражали, но помогала она Грабовичу мало. Играл он так себе, то и дело лез по студенчески на рожон или начинал темниться на второй руке, за что его тут же наказывали. Видимо в этой горячности находила выражение истинная профессорская натура, придушенная в другое время узами Гименея. Думаю, из дома он под любым предлогом сбегает, но молчу в тряпочку. Нелидов же позволяет себе над ним подтрунивать, особенно, когда тот заказывает крупную игру и, нервничая, вытирает взмокшую лысину носовым платком. Но больше всего, и в этом есть нечто психическое, Грабович боится мизеров. «Падает» на авось, будто с видом обреченной жертвы шагает в пропасть, и только потом оценивает последствия своего решения. Бездарность такой манеры игры он, мне кажется, понимает, но не может ничего с собой поделать. Савелич, добрая душа, пытался исподволь его учить, но тщетно, самолюбия у Грабовича на всю Академию Наук, или в какой там еще шараге он работает.

Вне карточного стола мы с Михаилом Михайловичем не пересекались, а если сталкивались нос к носу на улице, то ограничивались сухим кивком. Неприятный человек. Однажды видел его под ручку с женой, после чего при встречах стал с ней здороваться, но привычку эту скоро бросил. Зачем портить собой пейзаж, если мадам смотрит сквозь тебя глазами дохлой рыбы? Видно такие они с мужем люди, что у всех дерьмо пахнет дерьмом, а у них розами. Мою скромную личность наверняка обсуждали, я, как сказано в Библии, был взвешен на весах и найден слишком легким. Комплекса неполноценности дурные манеры супругов мне не привили, а вот человеческой жалости к профессору добавили. Хотя жалеть фарисея у меня не было резона. Возможно, юный Мишаня мечтал обжениться с этой сушеной воблой и его розовая мечта сбылась. А за исполнение мечт, как известно, надо платить.

Когда с подносом в руках я появился в комнате, Савелич сидел, сложив, как прилежный школьник, руки и внимательно смотрел на дверь. За окном окончательно сгустились сумерки, под потолком горела простенькая в три рожка люстра, а в углу задержавшийся в обиходе с шестидесятых модный тогда торшер.

— Ноги перестали ныть, — сообщил он голосом, каким читают правительственные сообщения, — дожди скоро кончатся и наступит бабье лето! С Семионова дня, — потянулся за бутылкой, свинтил с горлышка крышку. — Так какие, говоришь, у тебя дела?..

Я смотрел как водка льется тоненькой струйкой. Рюмки Савелич выставил любимые, граненые, на тонкой ножке. Младших сестер граненого стакана. Такие, должно быть, еще до войны перестали выпускать. Помявшись, опустился на стул, старика мне меньше всего хотелось обижать.

— Так, кое-что надо закончить…

Заметил максимально неопределенно в надежде, что этим все и ограничится, но не тут-то было.

— Камешки будешь перебирать? — хмыкнул Нелидов саркастически. — Если другого нет, тоже дело!

Камешками он называл спекшиеся куски раскрашенной штукатурки. В начале прошлой зимы я привез их с дачи. Не своей, приятеля. Он предложил мне отдохнуть в деревне… ну, может, не совсем отдохнуть, а как бы посторожить пару месяцев его новый коттедж. По осени на оставленные москвичами дома совершала набеги местная шпана. Брать по большому счету ничего не брали, разве что алюминиевую посуду и консервы, а все больше громили, а то и поджигали. Савелич — я заскочил к нему проститься — назвал моего приятеля жлобом и, прибегая к ненормативной лексике, объяснил на пальцах, что тот сука и барыга. Но не поехать я уже не мог, обещал.

Навестили меня как-то под вечер, когда уже начинало смеркаться. Мальчишки лет двенадцати — четырнадцати. Неприкаянные, сбившиеся в стаю и одичавшие. Угрожали, требовали денег, хорохорились, а когда я пригласил их в дом, присмирели и как-то даже застеснялись. Уплетали хлеб с вареньем, пили чай и по-взрослому рассуждали о том, что работы в деревне нет, как нет ее и в районном центре. Отслужим, говорили, сюда не вернемся. Пусть места родные и красота вокруг необыкновенная, только кроме как пить делать здесь нечего. В этом разговоре и всплыла стоявшая на берегу Волги заброшенная церковь. Раньше ее использовали под склад, теперь храм пустовал. На одной из его стен до последнего времени можно было видеть икону Николая Чудотворца, но летошним годом в кладку снаружи въехал пьяный тракторист и фреска осыпалась. Осмотрев вместе с ребятами фрагменты, я предложил икону восстановить, но поступил неосмотрительно. Интерес их быстро угас и я остался один на один с двумя бельевыми корзинами осколков, которые пришлось забирать с собой в Москву. Мозаику эту я почти что собрал, но получилось, прямо скажем, не очень. Края многих фрагментов осыпались так что образ оказался исчерчен густой сеткой белесых линий. Жаль, конечно, но кое-что мне эта работа все-таки дала. Я почувствовал себя занятым Великим деланием алхимиком, для которого, вопреки бытующим представлениям, важны не золото и философский камень, а концентрация на собственном внутреннем мире и возможность роста. Хуже было то, что я понятия не имел что мне со всем этим теперь делать. Икона, вещь особая, относиться к ней надо с почтением, она нечто вроде интерфейса между этим миром и миром горним. С нее на нас глядят лики святых и дивятся нашей изворотливости в грехе, поэтому у них такие суровые и скорбные лица. За иконой, как за окном в наш мир, собираются свободные от поручений ангелы и делают ставки: какую из набора глупостей мы совершим следующей.

— Хочешь обижайся, хочешь нет, — продолжал Савелич, — только ты, Картавин, юродивый, отапливаешь собственным теплом Вселенную. — Усмехнулся кривенько. — Анахорет уездного масштаба! Деревенским хулиганам твои изыски по барабану, им кабы выпить да кабы дать кому-нибудь по морде. Не живи так подробно, Стас, это вредно для здоровья…

Он и еще что-то говорил, только я перестал слушать. Смотрел, как двигаются губы Нелидова, какие тяжелые мешки набрякли у него под глазами.

— Вы паршиво выглядите, Савелич, вам бы подлечиться!

Седые брови Нелидова медленно поползли вверх.

— Это еще что такое! — рявкнул полковник так что у меня появилось желания вскочить со стула и вытянуться в струнку. — Кто ты такой, поганец, чтобы меня учить? Я этими вот руками бандитов ловил, когда ты делал радостно в штаны и ходил пешком под стол…

Чтобы разрядить обстановку я потянулся к старику чокаться. Выпив, он утер рот ладонью и немного помягчал. Вытряхнул из пачки сигарету.

— На жизнь, Станислав, можно смотреть по разному! — выпустил из уголка белесых губ струйку дыма. — К примеру, как на соревнование органов: кто быстрее сведет тебя в могилу. Лично я в этой гонке делаю ставку на сердце, только, боюсь, одно оно не справится, ему надо помогать! По-человечески очень понятный диагноз: сердечная недостаточность, не хватило значит у мужика сердца вынести эту блядскую жизнь. — Усмехнулся, но уже не сердито, а собственным мыслям. — Был у меня старый друг, профессор, теперь уже покойный, говорил в точности то же самое, что и ты, и теми же словами. Я тогда еще неплохо передвигался с палочкой, вот он меня и заманил к себе в клинику на обследование. Долго промывал мозги про курение и алкоголь, а когда я наконец вышел на улицу, то обнаружил, что забыл очки. Возвращаюсь в кабинет, открываю тихо дверь, а этот мерзавец — не тем будь помянут! — сидит за столом с рюмкой коньяка и сигаретой. Тогда-то я и услышал от него сентенцию про соревнование, а вечером мы вспомнили молодость да так, что на утро пришлось похмеляться…

Савелич взял в руку бутылку и посмотрел на меня с хитрецой, с этаким добреньким ленинским прищуром.

— Давненько что-то не видел я у подъезда серебристый «мерседес»!

Наверное нехорошо называть заслуженного человека старым негодяем, но именно это определение вертелось у меня на языке. Особой тонкостью и изысканностью выражений Нелидов никогда не отличался и на этот раз в куртуазном искусстве не преуспел.

— Бросила тебя твоя зазноба, кончился мочалкин блюз? — покачал он со знанием дела головой. — Та еще штучка, пробы негде ставить! Кто она, министерский чиновник или партийный функционер? Им, наверное, сказали, что демография в стране в прогаре, вот они и кинулись выполнять разнарядку. Или связь с тобой проходит у нее по статье благотворительность?.. — как если бы взвешивал сказанное, Нелидов поднял седые брови. — А что, тоже вариант! Не удивлюсь, если среди прочих дел у нее на календаре написано: «изменить мужу», и подчеркнуто для памяти красным карандашом. В постели?.. — Нелидов коротко задумался. — Деловита! На нежности за неимением времени не разменивается…

— Хватит, Савелич, не надо! — взмолился я, мои щеки цвели пунцовым цветом.

Но моя просьба его не остановила. Если уж он чего задумал, то доскажет обязательно.

— Блядь она, Стас, тобой пользуется! Вместо вибратора, а мне тебя, дурака, жалко…

Я молча потупился. Насчет зазнобы он, конечно, погорячился, но многое в наших отношениях угадал. Сказывался опыт и знание природы людей. Начиналось все очень просто и даже обыденно. Я подрабатываю составлением гороскопов, но с улицы людей не беру, только по рекомендации, мне проблемы с налоговой не нужны. Светлана Александровна пришла по звонку, вела себя сдержанно и очень просила обратить особое внимание на перспективы личной жизни. Мне что, мне все равно, но ее натальная карта меня заинтересовала. Изучая положение планет в домах и их взаимные аспекты, я узнал приблизительно то же, что Савелич разглядел без астрологических примочек. Среди Овнов, Тельцов и прочих Раков, специально для моей клиентки на зодиаке должен был располагаться знак танка. Не прошло и пары дней, как я обнаружил Светлану Александровну, вместе с ее амбициозностью, у себя в постели, а дальше все развивалось словно по заранее написанному сценарию. Личная жизнь, о которой моя новая знакомая так пеклась, явно налаживалась, но когда в краткие минуты отдыха я попытался ей на это намекнуть, она не поняла. Больше я шутить не стал, а лишь занимался делом. Однако со временем, и здесь Савелич был прав, наши отношения приобрели привкус производственной гимнастики, но все еще через пень-колоду тянулись.

Я сделал слабую попытку подняться из-за стола, но Нелидов остановил меня жестом.

— Успеешь еще, не убегут от тебя твои веселые картинки!

Однажды, в порыве просветительства, достойного эпохи Возрождения, я подарил ему популярную книжку по астрологии с разбором гороскопа, но Савелич не проникся. Она долго лежала на буфете, из чего можно было сделать вывод, что он ее все-таки почитывал, хотя не исключено, что и использовал в качестве подставки для чайника. С него станется.

— Скажи мне, Картавин, скажи честно — продолжал Нелидов, буравя меня глазами, — на хрена ты этим занимаешься? Если для денег, пойму и похвалю, потому как доверчивых простаков надо учить рублем, а если нет…

Он умолк, но состроил такую гримасу, словно долго и упорно жевал лимон.

Ни честно, ни нечестно мне отвечать не хотелось, а пускаться в объяснения и того меньше. Когда-то, когда только начинал интересоваться астрологией, занятие это несло с собой ощущение избранности, как если бы мне было дано читать в книге судеб. Эйфория давно прошла. Рассуждения типа: наука это или не наука меня больше не волновали, достаточно было того, что анализ расположения планет в домах и знаках зодиака работал и приносил конкретные результаты. Но я слишком устал, чтобы пытаться донести свои взгляды до упрямого старика, который и слушать-то меня, скорее всего, не захочет.

— Видите ли, Савелич… — голос мой увял на полуслове. Выигрывая время я принялся растягивать, будто резиновые, слова. — Гороскоп составляют не только для людей, но и как бы по случаю…

— Это по какому же случаю? Уж не похорон ли? — ехидно хмыкнул Нелидов, мои чувства и настроение были ему до лампочки. — Ты примерами давай, примерами!

— Ну, допустим… — ничего подходящего не приходило мне в голову, — допустим нас интересует положение дел в России…

Сказал и тут же понял, ошибся! У Савелича на проблемы отечества уже давно развилась аллергия. Обездвиженный, он вынужден был делить свое время между чтением и телевизором и постепенно перебрал яда сочившейся с экрана глупости. Особенно его бесили так называемые ток-шоу о проблемах народа, на которых сытые и далеко не бедные люди коллективно радели о загнанных в угол соотечественниках. Старик злился, матерился, но ящик не выключал, так что со временем у него сформировалось нечто похожее на наркотическую зависимость. Просыпаясь утром, он первым делом смотрел по всем каналам новости и под них же отходил ко сну. О паранойе этой я знал, но как-то упустил ее из виду. Слова же про Россию пришли мне на ум потому, что на днях звонила Аня и буквально потребовала, чтобы я взглянул на хорарную карту страны. Об этом, слава богу, я благоразумно умолчал, но Савеличу хватило и сказанного. Поблескивая на меня разом ожившими глазами, он уже седлал любимого конька.

Спросил с фальшивым сочувствием в голосе:

— Ты что, Картавин, с дуба свалился? У тебя головка бо-бо?.. Погоди, сейчас выпью и без этих твоих дурацких гороскопов расскажу всю правду. Давай, как говорится, за родину, молча, не чокаясь! — опрокинул одним махом рюмку, закусывать не стал, словно очень торопился. Но вместо того, чтобы продолжить столь энергично начатую речь, как-то вдруг обмяк и потянулся за сигаретами. Вытряхнул из пачки одну и принялся, по привычке, разминать ее в желтых от табака пальцах. Склонив на бок голову, чиркнул зажигалкой. — Знаешь, Стас, завидую я тебе! — не спеша прикурил, выпустил в воздух облачко сизого дыма. — Нет, правда!.. Не твоему возрасту, тоже ведь не мальчик, а незнанию тобой жизни. Живешь, будто в хрустальном шаре, и ничего вокруг себя не замечаешь. Я иногда смотрю на тебя и думаю, а что если весь народ у нас такой, ты уж извини, блаженный? Потому и жизнь убогая, что все, как один, готовятся войти строем в Царствие Небесное. В Библии правильно сказано: многие знания рождают многие печали, зачем это нашему человеку? — Савелич повозил концом сигареты по краю медной пепельницы, вскинул на меня глаза. — А ведь соврал я тебе, соврал! Годков тридцать скинуть не помешало бы. Не так я прожил жизнь, Стас, не тем богам молился! Все чего-то суетился, ловил нечистых на руку подонков, а их меньше не стало. Глянешь вокруг, послушаешь ребят и сердце кровью обливается. Многих из тех, кто сейчас при власти и при деньгах, я бы в свое время пересажал, хотя… — махнул безнадежно рукой, — не в этом дело. Мы тешим себя байкой про дураков и дороги, а на самом деле у нас нет уважения к себе, в этом корень всех несчастий. И уж точно, будь я снова молод, служить государству не пошел бы ни за какие коврижки! Зачем, в этой быстротечной жизни надо заниматься собой… — вздохнул. — Теперь уж поздно наверстывать, у пилотов есть присловье: не оставляй секс на старость, а торможение на конец полосы! Все надо делать в свое время… — на морщинистое лицо старика выплыла неожиданная застенчивая улыбка. — Знаешь, я ведь снова начал писать стихи! Не веришь?..

Достав из кармана платок, он громко высморкался, а еще промокнул тайком ставшие влажными глаза.

— Посмотри-ка там, в ящике! Да нет, в левом, под телефонной книжкой! Нашел?..

Отвалившись на высокую спинку кресла, Нелидов поднес к дымившейся сигарете зажигалку, видно нервничал. Я достал из буфета сложенный вдвое листок бумаги, на котором аккуратным почерком было выведено: «памяти Осипа Мандельштама». Посмотрел недоуменно на Савелича: то ли? Тот кивнул.

— Читай!

Я развернул листок. Напечатанные на пишущей машинке строчки прыгали. Первая строка была хорошо знакома.

Поднял от бумаги глаза. Нелидов сидел с каменным лицом, смежив набрякшие веки.

Я ощутил на плечах гнущую к земле тяжесть. Губы пересохли, я их облизал. Продолжал читать:

Немного помедлив, поднял голову. Губы Савелича шевелились, как если бы он повторял про себя прочитанные мною строки. С улицы доносились детские голоса, но я до болезненной отчетливости слышал, как на полке буфета тикает будильник. Старик сидел очень прямо, подняв к потолку седую голову. Скорее всего он ждал, что я что-то скажу, но я молчал.

— Ладно, давай сюда бумагу! — судя по ворчливому тону, Нелидов уже жалел, что дал мне прочесть стихи. — И вот что… так, на всякий случай… для твоего же блага! Времена, конечно, меняются, только народец лучше не становится. Порядочных людей из него повыбивали, а подлецам только свистни, полезут изо всех щелей! Короче, я тебе ничего не показывал, ты ничего не читал! Понял?

Я кивнул, но заставить себя посмотреть Савеличу в глаза не смог. Тот спрятал бумагу в карман меховой поддевки и вдруг непонятно от чего развеселился.

— Наливай! Сейчас позвоним Грабовичу и займемся делом, нечего понапрасну рвать душу! — потер сухие, морщинистые руки. — У меня такое чувство, сегодня карта будет валом валить…

Я поднялся виновато из-за стола.

— Пора мне, Савелич, вы уж извините!

— Что так? Может, все-таки, пулю-то распишем?.. — не больно-то расстроился Нелидов, словно присутствие мое стало ему вдруг в тягость.

— Не могу, обещал! — жалко мне было старика, не хотелось оставлять его одного, но я кожей чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Объяснять ничего должен не был, все получилось само: — Встретил в магазине знакомую продавщицу и вроде как обнадежил…

— Ну, если так, тогда конечно! — скривил губы Савелич, не скрывая издевки. — Слово-то какое нафталиновое выкопал, теперь только под венец. У нас в деревне прошелся под ручку — женись… — выражение его лица вдруг стало злым. — Утрется твоя продавщица, ей не впервой!

Я покачал головой.

— Не могу, Савелич, так получилось!

— Что ж с тобой делать, — вздохнул он, — ступай! Чудо ты, Картавин, в перьях, как тебя еще не занесли в красную книгу, ума не приложу…

И я пошел взбираться к себе на пятый этаж. Странное владело мною чувство, странное и неприятное, будто посреди бела дня из кладбищенского склепа на меня пахнуло затхлой плесенью. А еще мне было страшно, и у страха этого был легко различимый привкус подлости.

Мы унаследовали его от дедов и отцов, он живет на генном уровне. Страх этот хотелось бы забыть, выкинуть из памяти, но нам, русским, нельзя, он прививка от болезни под названием абсолютная власть. От убийственного единомыслия, ожидания ночных арестов, от ужаса перед собой — Господи, что же я творю!

Я выдавил на помазок пасту и намылил щеку. С некоторых пор мне стало нравиться бриться безопасной бритвой. Тоже, между прочим, наследство отца. Трофейная, как он ее называл, она выбривает чище теперешних, которые с наворотами. И бритье обходится дешевле, что существенно. На пенсию по инвалидности шиковать не приходится, хотя инвалидом я себя не чувствую. Просто, видя мои заслуги перед отечеством — я ведь ничего не украл и никому в жизни не помешал — государство решило наградить меня за принципиальную гражданскую позицию.

Но Савелича, — думал я, снимая лезвием с подбородка щетину, — Савелича я обижать не собирался, но, похоже, обидел! Каково ему там пить в одиночестве водку и вариться в котле собственных безрадостных мыслей. Только, судя по выражению недобритого лица, тому, что в зазеркалье, составлять старику компанию ему очень не хотелось, а играть в карты, так с души воротило. Все равно что рвануть с похорон на танцульки…

Однако время близилось к девяти, надо было спешить. Тщательно умывшись, я оделся и вышел из дома. В свете уличного фонаря с прохудившегося неба сыпала мелкая морось. Стекла очков, я ношу их с детства, покрылись капельками влаги. Стоя под козырьком подъезда, я протер их платком и надвинул козырек кепки на лоб. В кармане лежала пятисотенная. На всякий случай, всегда лучше быть при деньгах, хотя какие это нынче деньги. Провожу ее, — прикидывал я, ускоряя шаг, — и за работу, обещал же Аньке взглянуть на гороскоп России. А продавщицу как зовут?.. Ну да, Клава! Не забыть бы, а то неудобно получится!

Вернусь домой и сразу за компьютер, интересно, что так подругу в судьбе любимого отечества взволновало. Сам я хорарной астрологией не увлекаюсь, а карты страны вообще никогда не составлял, даже из любопытства. Аня — совсем другое дело, это ее хлеб. Она — человек эмоциональный, ей из мухи сделать слона пару пустяков. Познакомились мы совершенно случайно на каком-то семинаре, который обоим был, как рыбе зонтик. Разговорились, выпили кофейку и с тех пор работаем в связке. В нашем деле встречаются случаи, когда собственное мнение непременно следует перепроверить. Взять хотя бы составление гороскопа близких тебе людей! Тут потерять объективность суждений легче легкого, не говоря уже о вопросах жизни и смерти, где ответственность астролога зашкаливает. Опять же у каждого из нас имеются предпочтения, нечто вроде специализации, и то, что ему не по профилю, он с готовностью передает работающему в паре коллеге. А специалист Анька классный, мне с ней повезло.

Профессия астролога, если конечно занятие астрологией можно назвать профессией, имеет свою специфику. В определенном смысле она сродни священнической. Ребята в рясах отпускают грехи, нам же приходится говорить человеку правду и не какую-то абстрактную, а о нем самом. Это прямо надо сказать далеко не всем нравится. Общаться с проблемными людьми вообще опасно, и вовсе не потому, что могут побить, это еще полбеды. На похоронах моего друга, отца Игоря, шептались, слишком много батюшка брал на себя чужих грехов, это его и убило. Астрологу же в целях собственной безопасности не рекомендуется давать человеку советы, а как бы отстраниться и сообщать лишь то, что он увидел в суперпозиции планет. Причем, хорошо предварительно подумав. Вот хитрая Анька чуть что и посылает клиента ко мне, и правильно делает: у нее семья, ей нельзя рисковать. Сказки бы ей писать, уж больно добра, все норовит раскопать в гороскопе побольше хорошего…

Я поднял голову. Над входом в магазин светилась вывеска «Продукты». Не заметил, как дошел. Часы в сетке дождя на столбе показывали девять. Торчать на ступеньках было холодно и я забрался в телефонную будку, по крайней мере крыша над головой. Закурил.

Про то, что не стоит слишком уж приукрашивать действительность, я Ане не раз намекал, но она в ответ только смеется. Людям, говорит, правда не нужна, им нужна сказка, они живут надеждами. Может и права, не мне судить, но логика в этом имеется. Наука читать по звездам появилась еще в древнем Вавилоне, там для мифов и легенд пищи было с избытком, а в начале первого тысячелетия новой эры распространилась через Грецию по Европе. Ею, как в начале прошлого века «испанкой», заразиться было легче легкого, всем охота знать свою судьбу. Тогда-то и пошли по городам и весям разного рода звездочеты и предсказатели, ловцы человеческих душ, а больше кошельков. Много ли надо знать, чтобы охмурить невежественного человека, который и сам обманываться рад? Легкий хлеб, он и сегодня приносит барыши, за гороскоп не задумываясь выкладывают стольник баксов. Ректификация, а по русски восстановление точного времени рождения человека, стоит дороже, но с ней действительно приходится повозиться. Хорарная карта — дешевле, да и надо ли клиенту жениться или ехать к морю, частенько можно узнать от него самого, стоит только его немного разговорить…

Я вдруг почувствовал, что совершенно продрог. Длинная стрелка часов пробежала почти половину круга, а толстая и короткая так и подавно показывала половину десятого. По неписанным московским законам ждать полагалось пятнадцать минут. На нет, сказал я себе с облегчением, и суда нет, и вышел из под крыши телефонной будки, как тут из-за угла магазина появилась женская фигура. С первого взгляда я Клаву не узнал, за прилавком она выглядела куда внушительнее. Люди при исполнении вообще кажутся более значительными, на этом зиждется феномен российской власти, только мне от холода было как-то не до обобщений. Клавдия между тем приблизилась и остановилась на пионерском расстоянии. Не знаю, что она сделала со своим лицом, только без боевой раскраски оно показалось мне миловидным. Возможно, эффект объяснялся тем, что на этот раз на носу у меня были очки. Место видавшего виды халата заняло приталенное пальто, аккуратная шапочка на голове смотрелась игриво. Все это я отметил как-то походя, внимание мое приковали к себе ее глаза, и даже не столько сами они, сколько их выражение. В тусклом свете уличного фонаря я разглядел в них вопрос, хотя, возможно, именно так выглядит в женском исполнении надежда.

Мы стояли друг напротив друга и молчали, пока она не протянула мне пакет.

— Возьми! Знаешь, я ведь совсем не была уверена… Кассу сдала, глянула в окно, а ты ждешь…

Вот, значит, как, выходит, сам же я и навязался! Глупая какая-то получается история, вечно влипаю в переделки. Не переводятся на свете дураки, что думают и за себя, и за других, и я тому живой пример. Правильно Савелич сказал: не живи так подробно!

— Вас прямо не узнать! — пробормотал я и тут же понял, что отвалил Клавдии комплемент.

Похоже, она приняла его, как должное. Дождь уже сеял не переставая. Заполняя образовавшуюся паузу, она достала из сумки зонтик. Положение мое, и без того двусмысленное, стало совершенно невыносимым. Жить здесь и сейчас я никогда не умел, а именно этого требовали от меня обстоятельства. Словно почувствовав мою неприкаянность, женщина взяла инициативу на себя.

— К мясникам забегала, ты ведь любишь отбивные?

Я любил. Макароны с гордым именем спагетти и гречневая каша, в качестве гарнира к молочным сосискам, за долгие годы несколько приелись, хотелось чего-то мясного. Но отнюдь не об отбивных были мои мысли. Ближайшее будущее, до того туманное, начало стремительно обретать очертания. Проводить Клавдию до дома — делов-то! — а вместе отужинать?.. Это, как говорят англичане, совсем другая чашка чая! И чаем, судя по всему, наша трапеза не ограничится.

Последовавшие за моим кивком слова Клавдии расставили точки над «i»:

— Коньяк, правда, дагестанский, но не паленый!

Я вдруг ощутил с какой нечеловеческой силой прижимаю к себе пакет. Савелич, судя по врезавшейся мне в память ехидной улыбочке, такой оборот событий предвидел. Черт бы старика побрал вместе с его знанием жизни и проницательностью!

Рукой с повисшей на ней сумочкой Клава подняла над моей головой зонт, другую руку продела мне под локоть и, как ни в чем не бывало, осведомилась:

— Так куда, к тебе или ко мне? Только у меня дочь в одиннадцатом часу из училища возвращается…

И как-то так все случилось, что мы дружно двинулись по пустой, продуваемой ветром улице, как если бы ходили по ней каждый вечер много лет подряд. Бок о бок. Шаг в шаг. Под цветастым зонтиком. Дождь разошелся и лил, как из ведра, я смотрел себе под ноги и думал о бродячих собаках. О том, что, пристраиваясь к прохожим, они чувствуют себя при хозяине и это наполняет их значимостью. Оставалось только узнать, кто из нас двоих дворняга.

В парадное просочились тихо, как воры, дверь Нелидова миновали на цыпочках. Не хватало только, чтобы Савелич напутствовал нас тихим добрым словом. От него всего можно было ожидать. Не составляло труда угадать что именно и в каких выражениях он нам пожелает.

Оказавшись в сухом тепле квартиры, я вздохнул с облегчением. Скинув мне на руки пальтишко, Клава уже оглядывала мое холостяцкое пристанище. Заметила с укором:

— Живешь, как на вокзале! Камни-то зачем приволок?..

Не слушая сбивчивых объяснений, прошла на кухню и провела инвентаризацию имевшейся в наличии посуды. Разнообразием сервизов она не отличалась, но и в дополнительном мытье не нуждалась, за этим я слежу.

— Рюмки ставь, скатерть постели! — донеслись до меня ее указания вперемешку со стуком отбивавшего куски свинины молотка.

Запах жареного мяса кружил голову. Единственный стол, не считая маленького компьютерного, был занят в соседней комнате под реставрацию фрески так что ужин пришлось сервировать на журнальном. Две тарелки, две вилки, две стопки, а еще соль и кетчуп, без которого запихивать в желудок сосиски с некоторых пор стало затруднительно. Нарезал принесенные Клавой сыр и колбасу. Попробовал кусочек… салями! Придвинул к дивану кресло.

— На жизнь-то чем зарабатываешь? — заглянула в комнату Клава. — Кружки какие-то перечеркнутые на подоконнике разложил, я на них сковородку поставила. Налей-ка нам по рюмке!

— На жизнь?.. — переспросил я, как если бы недослышал. — Да так, что под руку подвернется, тем и перебиваюсь! А круги, это вовсе не круги, а гороскопы, но ты со сковородой не переживай, я еще распечатаю. Вообще-то я астролог…

— Экстрасенс, значит! — покивала она головой, как если бы мои слова подтвердили ее догадку. — Знаю, слыхала! От моей сменщицы муж ушел, так она тоже бегала к гадалке. Приворожить та так и не приворожила, но денег вытянула уйму…

Я хотел было возразить, хотел объяснить, что вещи это разные и несопоставимые, а потом подумал — зачем? Не поймет она, и не потому что глупа, просто нет ей до этого никакого дела. У нее, должно быть, проблем, лопатой разгребай, а тут еще я со своими прибаутками. Открыл бутылку и разлил коньяк по стопкам. Посуда, правда, не соответствовала напитку, но другой у меня нет. Подал один стопарь Клаве, второй, вернувшись к столику, взял сам. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, смотрела на меня задумчиво.

— А я тебя сразу-то не признала! Весь день лица и руки с деньгами, к ночи устаешь. Ты ведь, сколько помню, всегда очки носил, большие такие, в тонкой оправе…

— Я их дома оставил, в магазин бежать не собирался. Сосед попросил…

На губах Клавы появилась мимолетная, с оттенком грусти улыбочка.

— Не думала, что когда-нибудь мы вот так с тобой… — подошла, заглянула мне снизу в глаза. Выпила по мужски, разом. Поморщилась. — Лимончик прихватить забыла! — зажевала ломтиком сыра. — Скатерти, вижу, в твоем хозяйстве не нашлось…

Я смотрел на нее и мне начало казаться, что и сам я о ней вспоминал, хотя знал, что это неправда. Вернув стопку на стол, Клава одернула юбку и отошла к окну. Сказала едва слышно из этого далека:

— А ведь я тебя любила!.. Первая любовь, она не забывается. С девчонкой из твоего подъезда специально подружилась… Я ведь ходила в другую школу и жили мы в другом конце улицы, и сейчас там живем. Мать умерла, с мужем развелась… — обернулась. — А недавно снова тебя вспомнила и будто обожгло! Правду говорю, не вру! Похожего на тебя мужика по телевизору показывали, он чего-то нашкрябал и изображал из себя писателя, только глаза его выдавали. Тоскливые такие, словно не мог дождаться, когда передача закончится…

Я случайно видел эту программу. Обсуждали закат русской литературы и как бы так исподлючиться, чтобы превратить его в рассвет. Пургу несли несусветную, каждый, как водится, о своем. И Хлебников выступал, и глаза у него, тут Клава права, были, как у побитой собаки. Он теперь большой начальник над культурой, завсегдатай протокольных мероприятий и президиумов, а когда-то нас даже принимали за близнецов. А еще была в нашей молодости одна история…

Я повел носом. По квартире расползался горьковатый запах.

— Кажется, у вас там что-то горит!

— Мать честная! — метнулась на кухню. Клава. Сообщила оттуда радостно: — Успела!

Появилась в дверном проеме раскрасневшаяся со сковородкой в руке.

— Мяско готово, садись!

Запах жареного ударял в голову. Такой вкуснятины я давно не ел. На столе непонятно откуда появились шпроты. Говорила в основном Клава, а я слушал и, когда не жевал, отвечал на вопросы. Женат?.. Да, был немного, в том смысле, что недолго, хотя тут как посмотреть! Расстались?.. Угу, по обоюдному желанию! Произошло это так просто и естественно, как будто только и ждали, когда выйдет срок и можно будет разбегаться. Два сапога пара, и оба на левую ногу! Два нашедших друг друга недоразумения. Трагедия?.. Может, и трагедия, только вялотекущая, растворенная в монотонной тоскливости будней. Из общего имущества остались только штамп в паспорте, разводиться не имело смысла, и взрослая дочь. Выпить за детей?.. Сам Бог велел! Хотя Клаву, если честно, я видел уже не то, чтобы четко. Даже в очках… Дети, это святое! До той поры пока не вырастут и не станут такими же скучными, как мы сами. Глоточек под эклеры?.. Можно и под эклеры! Раскладывая по тарелкам пирожные, Клава наклонилась. Облегавший тяжелые груди свитер задрался на спине так, что я мог видеть, какого цвета у нее белье. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось сказать ей что-то приятное, только ничего подходящего в голову не приходило.

Я курил и слушал, а она все говорила и не могла остановиться. Где-то немного поучилась, пару раз сходила замуж. Первый муж бил ее, второго била она, а в остальном разницы никакой. Жизнь, как пишут в книжках, внесла мозолистой рукой свои коррективы, и Клава осталась одна.

— А еще я помню у тебя была замшевая куртка с обтянутыми тканью пуговицами…

Была куртка, была! Немецкая, какие в Германии во все времена носили студенты, с кожаным кантом по воротнику. Отец привез ее из командировки. Великовата немного, но я все равно ее любил. А еще фирменные джинсы, купить похожие в Москве было немыслимо.

— Одну такую, материал на ней протерся до металла, я нашла рядом с подъездом и долго потом хранила. Если поискать, она и сейчас где-нибудь в коробке для ниток. Подружки удивлялись, что я в тебе нашла. Говорили, ты смешной и нескладный, а мне казалось, завидуют…

В головах дивана горела лампа, темнота подступала со всех сторон. На душе было тихо и славно. Мысли расползались, как ткань на пуговке, отдельные слова, словно конфетти, кружились под потолком и тихо опускались на пол. Губы Клавы двигались, но что она говорила я понимал уже не очень. Свежий воздух из распахнутого настежь окна приятно холодил. Потом она куда-то подевалась и я остался в комнате одни. Белая простыня на диване казалась запорошенным снегом полем. Не знаю почему, но мне вдруг стало грустно, так грустно, что я не захотел больше видеть этот мир…

Под утро, когда на улице начали радоваться жизни воробьи, мне приснилось, будто я в деревне у бабки на печи и мне парно и жарко. Бабка была старая, доводилась нам дальней родственницей, седьмая вода на киселе. Мы снимали у нее на лето часть дома и иногда приезжали покататься на лыжах зимой. Если я простужался, старуха закутывала меня ватным одеялом и клала на полати. Одеяло было тяжелым и мягким той женской податливостью, что так будоражит кровь. Я хотел было его скинуть, но вместо этого прижал к себе. Оно источало тонкий запах чистоты и само меня обнимало, и все у нас с Клавой вышло так естественно и складно, как никогда не получалось со Светланой Александровной. Не было в происходящем ни тени трудового процесса, ни спортивной злости марафонца, а только нежность и слаженность движений, которую так высоко ценят знатоки бальных танцев. Не открывая глаз, я ласкал ее гладкое, полное желания тело и мне было просто и хорошо. Как никогда раньше, я жил здесь и сейчас, и это было так же естественно, как дышать. Тысячу раз был прав Создатель, позаботившись, чтобы увлекательное занятие людям не приедалось.

В сером свете раннего утра Клава появилась из ванной розовая, будто сошла с картины Кустодиева. Обняла меня, прижавшись плотным телом. Спросила шепотом, щекоча мне дыханием ухо:

— Ты правду сказал, что умеешь предсказывать судьбу по звездам? Нагадай мне другую жизнь! Пожалуйста! Я ведь по настоящему жить еще не начинала…

Свежий воздух наполнял комнату прохладой. Я ничего не ответил. Клава лежала рядом притихшая. Я накрыл ее одеялом. Маленькую девочку, скакавшую вприпрыжку по залитому весенним солнцем парку. Нас подхватила волна сладкой утренней дремы и понесла в те края, где миром правит тихая радость бытия.

Когда за стеной пробили часы, Клава встрепенулась и села встревоженная на постели. Быстро спустила ноги на пол и, неся перед собой округлую тяжесть грудей, побежала одеваться. Прежде чем захлопнуть за собой входную дверь, заглянула в комнату.

— Проспала! Следующий раз будем пить шампанское! Ты ведь любишь «Абрау Дюрсо», правда?..