Мариан Фредрикссон Книга Евы

Глава первая

Она шла на восток по длинному и широкому уступу, который сама природа проложила вдоль южной стороны горы. Сейчас подъем стал не таким крутым, и она ускорила шаг, интуитивно помня дорогу и не задумываясь: боль в теле мешала ей рассуждать.

Полуденное горячее солнце стояло в зените, и, чтобы сделать следующий шаг, ей беспрестанно приходилось вытирать пот, заливавший глаза.

Скоро она доберется до вершины, там отдохнет и насладится видом долины, реки и чудесного лесного ландшафта на востоке у самого горизонта. Оттуда ей останется еще два дня пути.

Она возвращалась в мир, покинутый давным-давно. Там ей надо получить ответы на несколько важных вопросов.

Потом она вернется к мужу, который будет ждать ее у входа в пещеру, и к мальчику с горящими глазами.

Подул ветер – значит, близка вершина. Она все еще не позволяла себе остановиться, осмотреться, отдышаться, достать кожаный мешочек с водой и утолить жажду. Возможно, она думала, что вода в мешочке тепла и противна, возможно, надеялась, что на вершине еще бьет родник ледяной воды, хотя и было уже лето. О, как хорошо она помнила тот день, когда они с мужем, нагие и радостные, кидались в ручей, ныряли и выпрыгивали, наполняя каждую клеточку тела, уста и чрево веселой, сверкающей, дающей жизнь водой. Да, она помнила ту весну, когда все должно было получить свое имя.

Сейчас она неосознанно направила свой слух туда, где должен шуметь горный ручей, но уловила тревожные звуки: из зарослей папоротника у скалы доносилось сухое, приглушенное шуршание.

Ее тело мгновенно напряглось, готовое к действиям: чутье подсказывало, что в густой зелени извивается смертельный враг.

Посох слился с рукой.

Он ждал. Она ждала.

Терпения хватало, точность редко покидала ее.

Но требовалось время на обдумывание. Да, на этот раз ее врагу не повезло: заросли папоротника шириной всего в метр, а дальше – желтая скала и никакого укрытия. Там ее посох и выполнит свое дело. Враг может ускользнуть лишь между камнями, громоздящимися перед ними. Конечно, это его единственное спасение, ведь дальше – открытая, выжженная солнцем дорога.

Она терпеливо ждала. Правда, злоба никогда не задерживалась в ней надолго. Когда мысли забурлили, она сделала глубокий вдох, стараясь подольше удержать в себе воздух, а вместе с ним и праведный гнев, но вынуждена была сдаться, расслабиться, и тут же мысли вновь овладели ею. Они съели ее злобу, как она и предполагала.

«Несчастный, – мысленно сказала она змею, – что, собственно, ты сделал мне? То, что во всем происшедшем твоя ошибка, – это лишь байка, выдуманная мужчиной. Ошибка. Кстати, было ли это ошибкой? Я должна получить ответ и на этот вопрос, прежде чем решусь покончить с тобой». Змей словно почувствовал свои сомнения и выплеснул их в полуденную жару: нет, он не упустит шанса бежать, скрыться меж камней.

Да, так она и подумала. Успеет ли она?

Злоба дала ей силу, и она устремилась вверх. Вершина недалеко, уже послышался грохот падающей с кручи воды. Сердце забилось от радости. Последние тридцать метров она почти бежала и с размаху бросилась под сильные и чистые струи водопада, позволяя себе вволю освежиться.

Она долго пила, пока не утолила жажду, потом распустила волосы и вымыла их. Медленно сняла с себя мокрую одежду, заботливо выстирала ее и разложила на камнях. Совсем нагой стала под лучи солнца и только теперь посмотрела на окружающий ее мир.

Наконец-то она забыла обо всем, остались многолетние воспоминания и мечты вновь пережить те мгновения. Подумать только, все было именно так, как она помнила. Головокружительно глубоко внизу извивалась река, поблескивая спокойными волнами. На северо-востоке все та же гора, только с еще более крутыми подъемами. Склон, по которому она шла, вел именно туда. Еще не добравшись до вершины, она уже знала: за нею находятся отвесные ворота, попавший туда никогда уже не вернется обратно. Где-то там, в черных озерах и в бурлящих потоках, начиналась река.

Внизу, в долине, паслись животные, как мухи – такими они казались отсюда. Луга уже утратили былую зелень. Но ведь сейчас позднее засушливое лето. На востоке, у горизонта за рекой, от сильных лучей солнца дрожало марево, а за ним угадывались огромные просторы лиственных лесов.

«Их можно угадать там, только если знаешь», – подумала она. А она знала, ведь она родилась и выросла там, под огромными кронами с прекрасными плодами.

Воспоминания притягивали к себе, царство детства становилось осязаемым. Хотя это были даже не воспоминания, а игра подсознания, интуитивные, неосознанные предчувствия.

Почему она не помнила? Почему в ней не сохранилось образов родителей, друзей, событий, мест, встреч, разочарований, радостей? «Потому, что они не имели своих имен», – подумала она. Если нет слов – нет и воспоминаний? А что тогда стоит за словами? Что-то все-таки было? Не вне слов, а глубоко под ними.

Она и возвращалась сюда, чтобы разузнать это.

Здесь, на высоте, на нее нахлынули прекрасные воспоминания. Вот он и она в сладострастной игре у водопада. И она направилась к травяной лужайке. Отсюда вид был хуже, но трава такая же мягкая, как и та, которую она помнила. Здесь она бегала за ним по пятам, здесь упала в траву, оказалась под ним, лежала, распростертая, чувствовала его фаллос, готовый взорваться от силы и наполнявший ее похотью: еще, еще.

И именно здесь, подгоняемая желанием увидеть его лицо, она сумела заставить его варьировать игру. В сумерках глаза их встретились, и сладость всех земель разлилась по их телам, глазам, устам, волосам – все соучаствовало.

– Ты, – сказал он, и голос его наконец произнес то, что выражалось в глазах.

– Ты, – повторил он, лаская ее груди, шею, чресла. Здесь он и она увидели друг друга.

Ты, я.

У него были такие красивые глаза, думала она. Карие, игривые, блестящие, любопытные, изучающие, немного боязливые. У него такие красивые глаза, поправилась она. Карие, все еще теплые, а теперь и очень печальные.

Да, чувства помнили. Она не ожидала доброго приема и обещала быть осторожной.

А кто, собственно, мог оказать ей добрый прием? Ведь она не помнила ни одного лица, ни одного имени, ни одного голоса.

– Верь мне, – сказала она. – Я справлюсь, я вернусь. А потом мы все познаем гораздо лучше.

У первого поворота она обернулась и помахала ему: он все еще стоял и смотрел ей вслед. Усталый, преданный, напуганный.

Она подняла ладонью к нему свою руку и долго держала: верь мне!

Мальчик пас скот, и она не смогла проститься с ним.

– Сейчас уже не мальчик, – вслух произнесла она. – Прочь его из мыслей. Не разрушь этот момент. Ведь наконец-то ты у водопада и на том лугу, о котором так долго мечтала.

Солнце повернуло на запад, она чуть-чуть мерзла, но даже наслаждалась от этого. Длинная рубашка и юбка на ветру подсохли и пахли чистотой.

Она достала узелок с едой, с улыбкой выпила пару глотков уже теплой воды из кожаного мешочка, остальную же вылила на яркие мальвы в расселине скалы и наполнила мешочек новой, ледяной. Баранина показалась ей слишком соленой, хлеб пересохшим, конечно же, всегда нужна только вода. И яблоки нужны только маленькие, красные, терпкие и горько-сладкие – так ей казалось.

Надо было решать: оставаться ночевать здесь или продолжить путь, но она временно отбросила эту мысль: потом.

– Потом, – сказала она себе, – потом, когда поем.

После еды, греясь на солнце, она растянулась у водопада и задремала. Но сквозь дрему видела глаза мальчика, руки второго мальчика вокруг ее шеи…

Нет. Она присела. Почувствовала запретное. Очевидно, из-за яблока, горький привкус которого все еще оставался на языке. Или из-за розмарина, растущего у ее ног, – запах розмарина усиливает воспоминания…

Она заставила себя смотреть на горизонт и думать о настоящем. Это ей удалось; если она останется ночевать на ложбине, она сможет отдохнуть: риск встречи с ночными дикими зверями здесь, наверху, мал – видимость во все стороны хорошая.

Возможно, будет холодно, но в ее котомке двойное вязаное одеяло, так что она не замерзнет.

Но стоило ли терять время? Солнце все еще на небе, и, конечно же, она успеет взобраться на гору до наступления темноты. А внизу, в долине, трудно найти защиту на ночь, там водятся и рыси, и дикие кошки, и змеи. Днем она их не боялась, и только в темноте они становились сильнее ее.

Ночью она видела хорошо, да и обоняние у нее было тонкое. Но все же не такое, как у хищников. Против них она имела лишь одно оружие – ясную мысль и быструю реакцию. И опыт, а он подсказывал ей, что хищники охотятся по ночам.

Она вновь посмотрела на реку, определяя направление между островами леса, разбросанными по равнине. Безмолвные деревья – ее союзники, они же и ее защита, это она знала. Но в перелесках деревьев мало, а расстояние от леса до леса – до часу ходьбы.

Нет, ей лучше заночевать на ложбине под охраной добрых воспоминаний, пусть ветер укачает ее, а шум водопада наполнит покоем.

Трава у водопада мягкая, влекущая, именно здесь они провели свою первую ночь любви когда-то давным-давно. Но тогда их было двое, а сейчас она одна, да к тому же в голове застряла встреча со змеем в зеленых папоротниках, на подъеме. И она решила ночевать на ложбине, расстелила одеяло прямо на гладкой горе и начала собирать небольшие камешки и щебень в кольцо вокруг одеяла. Никакой змей не мог бы переползти стену-кольцо, чтобы камни не зашумели и не разбудили ее.

Усталость и шум ветра быстро усыпили ее.

Мрак поглотил ее, прогнал всякие мысли.

Она спала без сновидений.

Глава вторая

Проснулась она рано, подкрепленная сном и покоем, подаренным ей ложбиной, решительно и быстро убрала свое становище. Нужно было спешить, чтобы наверстать упущенное накануне время.

С южной стороны склона уже пробивались первые лучи солнца, которые прежде лишь предчувствовались по свечению за горой с востока.

Спуск оказался сложнее, чем она думала, гора круче, чем она помнила. Котомка то и дело била по спине, особенно когда приходилось прыгать, а иногда даже ползти на четвереньках.

Все это требовало повышенного внимания и напряжения сил.

Куст шиповника сорвал кожу с тыльной стороны руки. Она машинально зализала царапину и отправилась дальше. Но вскоре заметила, что кровь продолжает идти. Она остановилась и глазами поискала нужную лекарственную траву, чтобы приложить к ранке.

Подорожника оказалось много, она сделала перевязку и осмотрелась по сторонам. Чуть поодаль заметила звериную тропу, по которой они ходили когда-то. Тропа была удобная. Идти стало легче.

На полпути гора подарила ей еще одну ложбину с низкорослым лесом и травой у источника.

Да, их она тоже помнила. Именно здесь они тайком и неуверенно заговорили о словах. О том, как слово добралось до них. Все началось с цветка, это она помнила. В ту весну здешние склоны сплошь покрылись небольшими белыми цветами, все вокруг полнилось тонким запахом зелени, земли и воды.

Прежде она не обращала на цветы внимания, хотя видела их постоянно. Неужели она и он заметили их тогда только потому, что их, одинаковых, было так много?

– Какие прекрасные цветы, – сказала она и, повинуясь неожиданному импульсу, нарвала целую охапку – просто ей так захотелось.

– Откуда ты знаешь, что это цветок? – спросил он и рассмеялся.

Она не помнила своего ответа, помнила лишь, что это был. их первый разговор, сплетенный из предложений: вопрос – ответ.

Было очень весело. Но тогда слов едва ли хватило бы, чтобы ответить на его вопрос: откуда она узнала, что цветок – цветок? Знала ли она ответ тогда?

Смогла бы она сейчас найти слова, чтобы объяснить ему, что между нею и всем растущим на земле существует доверие? Что она дружит с растениями, что они делятся с нею своими тайнами, именами и качествами. Что она получает от них знания: какие корни хороши и питательны, какие почки дают силу, какие травы снимают боль и лечат от разных болезней.

Слова возникали от этого доверия, конечно же, каждый союзник имеет свое имя. А с именем приходят и знание, и различия, и внешний вид.

Как много растений изучила она, узнав о такой своей возможности!

«Именно благодаря словам мир становится содержательным», – подумала она. До существования слов была лишь просто зелень, а сейчас были и цвет, и виды, и различия, переживания, качество, порядок, возможности. Слова дают и уверенность – об этом она думала много раз. Вместо того чтобы задохнуться от страха при виде молнии, она могла теперь сказать: это гроза, она пройдет, как и прошлым летом. Она могла теперь даже предвидеть: в такую жару должна начаться гроза. Надо найти защиту.

Муж ее видел все совсем иначе, даже если и находил преимущества в ее размышлениях.

Его союз – не с землей и не с видимым, очевидным, а с небом и силой, которые он называет Богом. Она никогда не понимала этого и никогда особенно не интересовалась. Не было времени, сказала она самой себе. Были дети, еда, проблемы, одежда…

В последнее время к ней то и дело возвращалась мысль о том, что думы о небе и о Боге тоже, возможно, необходимы. Здесь сейчас, на ложбине, она снова подумала: как еще мало того, что она облекла в слова, что предвидела и планировала.

Мальчик умер…

Мальчика убили…

В живых остался второй, с горящими глазами, а его она никогда не понимала, хотя он был ее сыном. Но все же чужаком с самого рождения.

И от этого боль становилась сильнее, чем скорбь об убитом. Она не решалась задуматься и осознать это. Нет, не сейчас. Потом, когда она осознает собственную целостность.

Она верила: возможно, с болью так же как и с грозой: если она даст ей имя, она победит ее.

Мужу тоже было трудно с мальчиком с жесткими глазами, защищала она его. Его Бог не помог ему. Но муж все же старался, он начал понимать все больше и больше. Она вспомнила его неуклюжее дружелюбие, его попытку определить права мальчика как первенца. Неуверенный разговор между отцом и сыном по дороге к озеру, их совместное строительство плота.

Что ответил мальчик? Она не знала, да это особенно и не заботило ее.

– О Бог, если ты есть, – говорит она, глядя в небо. – Не хочешь ли ты объяснить, как мать может родить сына, за которого она боится с самого первого мгновения?

Ответа она не получила, да и не ждала его.

Надо было спускаться в долину.

Долину она воспринимала как угодье для лентяев, ровное место для прогулок. На полпути ей попалась роща с источником свежей воды. Она напилась, помылась и, оставив ноги в воде, стала есть. С собой она взяла сушеный порей, а здесь рос свежий. Но ей не захотелось бродить по расщелинам и выцарапывать его из земли. «Я устала, – подумала она. – Мне нужен полуденный отдых».

На заходе солнца она дошла до реки и направилась к роще у самого узкого поворота русла, выбрав правильный путь по карте, которую держала в голове. Она с удовлетворением отметила, что ее голова всегда ясна, а это чаще всего помогало ей в жизни, думала она.

И все же она забыла о хищниках-великанах, огромной стаей направлявшихся к. реке на вечерний водопой. Услышав грохот, доносившийся из-под земли, она ужаснулась: неужели это земляная гроза?

Потом перед ней возникли и сами звери – огромные силуэты на фоне вечернего неба, и она почувствовала, как ее сердце при каждом ударе словно выпрыгивало из груди, ударяя жестко, словно топором. После нескольких мгновений неистового страха ее вновь одолели мысли.

Конечно же, она узнала их, зверей-великанов, при виде которых ее племя падало ниц и, затаив дыхание, дрожало. Их имен у нее не было, но были ясные образы. Она знала: эти крупные звери никогда не приносят зла.

«Я помню это», – осознала она. Потом вернулся разум, и она сказала себе: «Да, звери действительно уже близко!» И тихо, не подмяв и травинки, она должна бежать на запад и добраться до рощи с другой стороны.

Сердце наконец забилось в обычном ритме, и, облегченно вздохнув, она почувствовала, как устала. В роще ей необходимо найти убежище на ночь на одном из деревьев. Будет неудобно, зато спокойно.

Беззвучно, как ночной зверь, одолела она оставшееся расстояние. Правда, у самой рощи сменила крадущийся шаг на топот. Даже если среди молодой поросли и травы и находились змеи, этого достаточно, чтобы держать их поодаль. Она направилась к большому дереву у самого берега реки. Уже почти стемнело, и она чувствовала удовлетворение, ибо успела наверстать время, потерянное предыдущей ночью на ложбине.

Теперь она вошла в задуманный график, за два дня дойдя до реки; теперь оставался еще один, чтобы перебраться на другой берег.

Дерево было очень старым и ветвистым, с большой кроной и шероховатым стволом. Она приникла к нему лбом и руками, прислушалась, вопрошая.

Да, оно хорошее, оно приглашает ее к себе и в меру сил даст ей защиту. Она подпрыгнула и достала руками до нижних ветвей. А потом путь вверх пошел как в танце, тело ее знало, как перелетать с ветки на ветку, как раскачиваться, чтобы набрать скорость и преодолеть еще пару ветвей.

Она добралась почти до вершины, прежде чем нашла раздвоенную ветвь, достаточно богатую листвой и ровную, чтобы сойти за постель. Из котомки достала одеяло, завернулась в него, обвязавшись веревкой, конец которой привязала к самому прочному концу ветви. Если она крепко уснет и соскользнет вниз, веревка не даст ей упасть и поможет подняться обратно.

Ну конечно же, никакого риска нет, думала она. Ночь будет трудной, спать придется лишь урывками, какие-то мгновения. Ведь она давно уже не ночевала на деревьях, тело ее привыкло к удобному ложу.

Однако она боялась дикой кошки, ловко лазавшей по деревьям. «Плохо, что на руке рана, – подумала она, – запах крови может приманить зверя».

Она достала из котомки огниво и щепки. Начни кошка тереться о дерево, надо быстро разжечь щепки и бросить их через пространство между ветвями. Огня коты боятся, как смерти, так что все будет в порядке.

Утром она сделает плот для котомки и одежды и переплывет с ним через реку. Таким образом, она спланировала все до деталей на ближайшее время.

А дальше?

На дальнейшее планов не было, нельзя застраховать себя от того, чего не знаешь. Чувство беспокойства пронзило ее, когда она подумала об этом и еще о той загадочной земле, рядом с которой сейчас находилась.

Но она оттолкнула страх от себя: сатанинские глупости. Ведь она направлялась в страну детства именно потому, что страна эта была ей непонятна, – значит, тем более карта в голове должна быть начертана целиком.

«Потом я справлюсь и со страхом, – сказала она себе, – ведь все идет, как я задумала».

Однако в своем одиночестве у реки она была менее уверенной. Но и сомнения отбросила.

– Завтра, – сказала она громко. – Завтра я восстановлю ясность.

Но утешение казалось слабым.

Неизвестная страна.

И вдруг ее охватило чувство, подобное тому, когда умер мальчик.

Она почувствовала страшную усталость. И голод. Было слишком темно, чтобы разглядеть что-либо в котомке. Пошарив в ней рукой, она ухватила яблоко.

Немного посомневавшись, она все же съела его, терпкое, сладко-горькое.

Возможно, она думала, что хорошо бы подкрепить память, что яблоко вернет ей картинки страны детства сейчас, когда она так близко от нее.

Все равно не удастся поспать как следует, сказала она себе, но, не успев дожевать последний кусочек, уснула.

Правда, лишь наполовину, до пограничной зоны, до полудремы. Появились картины, но не те, на которые она надеялась. Нет, не те, а трудные, из нынешнего дома. Мертвое тело младшего мальчика, глаза старшего, полные страха.

«Ну ладно, пусть приходят, – подумала она. – Мне надо пройти и через это».

Глава третья

Все началось, как в обычный день: яркое солнце светило над полем и лугом, мирно паслись животные. После завтрака мальчики тоже, как обычно, отправились кто куда: старший на хлебное поле и огород, младший на скотный двор поменять воду, разложить соль, навести порядок.

– У нас плохо с мясом, – сказала она мужу. Тот кивнул. Он не любил забивать скот и всегда тянул до последнего. Она это знала и не упрямилась, не хотела нажимать на него.

– Бог пусть решает, – сказал он. Как всегда, она улыбнулась, когда он перекладывал решение на Бога.

Чуть позже она слышала его разговор с небесным Господином в саду, где муж построил алтарь под самой крупной яблоней. Яблони были единственным, что они принесли сюда из царства детства. Не сами деревья, конечно. Она вспомнила и тот день, когда поняла, что пробившиеся из мусорной кучи позади пещеры побеги проросли из последних прогнивших яблок, тех, что ей пришлось выбросить глубокой осенью.

Яблоки из царства детства приобрели детей у нас, осознала она и в восторге от такого счастья показала их мужу. Тот поблагодарил своего Бога, а она взяла побеги и заботливо посадила их в самые первые глиняные горшки.

Побегов было четыре; все, кроме одного, принялись. Когда пришла весна, их можно было высадить в уже обработанном саду. Там же она начала выращивать лекарственные травы и коренья для еды.

Один из побегов оказался особенно сильным, он хорошо вытянулся и даже покрылся кроной, такой прекрасной, что на ней ликовали птицы и пчелы.

Она вспомнила первое цветение, жужжание шмелей, а к осени созрели и первые терпкие сладко-горькие плоды.

Воспоминания наполнили ее покоем, и она заснула, на этот раз глубоко погрузившись в мягкую черноту.

Она проснулась от треска ветвей, предупреждавшего ее об опасности. Желудок сжался, руки покалывало. «Не двигайся», – сказала она себе. И, бесконечно медленно повернув голову, увидела у подножия дерева огромную кошку, сосредоточенно обнюхивавшую ствол и готовую к охоте.

«Сатана тебя возьми», – подумала женщина и в упор посмотрела в узкие, горящие огнем глаза животного. Прищурилась, хотя и знала, что ее-то глаза в темноте не блестят. Медленно и беззвучно нашарила рукой щепки и огниво. Огонь нельзя выбить неслышно, неужели кошка прыгнет на нее только от одного звука? А если ей не удастся выбить огонь или отсыревшая щепка не загорится?

«Спокойно, – подумала она, – тебе всегда удавалось развести огонь с первой искры. Почему сейчас не удастся?»

В следующее мгновение щепка в руках вспыхнула как молния, и она тут же бросила ее в зеленые глаза. Кошка в ужасе и бешенстве зарычала, что наполнило женщину чувством удовлетворения.

Вот, получай!

Запахло горелым, она немного испугалась: не захватит ли огонь землю и не заставит ли ее спуститься, чтобы погасить его. Но огонь вскоре сам погас в траве, мокрой от росы.

Она мысленно поблагодарила дерево, разбудившее ее, положила огниво на место и послала тысячу приветов удивительным скотоводам, навестившим их зимой. Они тогда нашли в их пещере приют, укрываясь от непогоды, и получили помощь от змеиного укуса. А в благодарность скотоводы подарили им огниво – орудие огня.

В полудреме воспоминания вновь овладели ею; сейчас она уже управляла ими и не позволяла им убежать к яблоневой долине или к чему-нибудь другому, светлому и дружелюбному.

Да, это было тем утром, когда она слышала, как муж разговаривал со своим Богом. Его голос всегда напоминал ей какой-то другой, молящий, тот, что она знала, но забыла.

Потом голос вновь вернулся к ней, величественный и решительный. «Да, надо забить ягненка и пожертвовать Господу», – сказал он.

Она обрадовалась: значит, будет свежее мясо к обеду и солонина в горшке на будущее. Она всегда вдоволь запасалась мясом после мужниных жертвоприношений.

«Мальчики должны заботиться о кострах, – сказал ей муж. Теперь он научит их взывать к Богу, пока дым поднимается к небесам. – Они уже почти взрослые».

Она кивнула и только попросила его проследить за тем, чтобы мальчики не слишком пережигали мясо, и пошла домой заниматься хозяйством. Свернула одеяла, лежавшие на лавках вокруг очага, у южного входа заполнила кувшин свежей листвой, начала сметать золу с очага.

Подумать только, теперь она могла разводить огонь у самого озера и греть воду для стирки белья. И для омовения мужа и сыновей, когда те возвращались после возни с огнем и жертвенным животным. А если позволяла погода, можно было варить мясо прямо во дворе. «Пожалуй, будет жаркий день, – размышляла она, – лучше заняться ягненком сразу же».

Она как раз успела развести огонь под большим котлом у озера, когда увидела идущих через луг. Муж впереди с окровавленным жертвенным животным на руках. Каким же огромным показался ей ягненок. «И почему их только двое?» – успела подумать она.

Потом она помнила лишь то, как медленно и беспощадно дошло до нее, что окровавленным телом на руках мужа была не туша, а тело ее мальчика…

Кто-то кричал, кричал – диким криком боли и бешенства. И только сейчас, этой ночью, она точно осознала, что тогда кричала она сама; она никогда и не предполагала, что в ней мог таиться такой крик.

Муж пытался что-то рассказывать, пытался уговаривать, но она оставалась безучастной. Слез не было, не было и скорби. Сутками сидела она безмолвно, не посмотрев даже на мертвое тело, когда его зарывали в землю. Муж делал все сам.

Она замкнулась, стала бесчувственной как чурбан.

Недосягаемой.

В ней жила лишь одна мысль: «Он умер. А я осталась с осознанием непредвиденности и невосполнимости утраты».

Все напрасно.

Дни и ночи она слышала, как муж говорил со своим Богом под яблоней. Время от времени до нее доходили какие-то слова, из которых постепенно выяснялось, что старший ее мальчик убил младшего.

Но смысл случившегося не доходил до нее. Она не могла осознать весь ужас братоубийства. Ее целиком поглотила единственная мысль – ее мальчик мертв, тот маленький мальчик, который мог бы стать взрослым и не должен был умереть. Тот, ради которого они завоевали жизнь.

Сейчас она была совершенно бодра, слышала каждый шорох в тяжелой кроне дерева, начинала различать птиц, спавших рядом с ней, спрятавших головы под крылья. Она смотрела на них и не могла плакать.

Часом позже начнется восход и она увидит все вокруг. А потом пойдет дальше. Но час перед восходом солнца может оказаться длиной в год, год, захвативший все ее мысли.

От этого было больно, словно что-то разрывало ее изнутри.

«Пошли бы слезы, стало бы легче», – подумала она.

Но слезы не приходили. Вместо них появились гнев и вопросы. Гнев побудил ее собираться в путь.

Но вот появились первые лучи и заиграли на поверхности реки. Пробежал ветер по кроне дерева, погладил траву на земле. Птицы вытянули головы из-под крыльев, зашевелились, заворковали. На вершине дерева черный дрозд запел славу восходу.

Она прислушалась к речному течению. Неужели река молчала всю ночь? Неужели картины и образы, возникавшие в ней самой, заставили успокоиться и реку?

Она потянулась, вылезла из-под одеяла, собрала котомку и спустилась вниз. Пока шла к реке, чтобы помыться, вышло солнце и остановилось у горизонта, и она, лежа на берегу, вымыла лицо, волосы, руки и попила.

Она быстро и обильно поела, как это делает тот, кто знает, что ему потребуются сила и решительность.

На дереве, где она спала, росли небольшие плоды, ей показалось, что она помнила их вкус, их сок и сладость. Но попробовать не захотела. «Потом, на обратном пути», – подумала она.

Легкий бамбуковый камыш рос именно там, где она и ожидала, в расселине, сразу же к югу от дерева. Кремневый нож резал уверенно, точно, по нужной длине. Руки привычно сплетали стебли. И еще до того, как солнце встало на небе, у нее уже был готов маленький плот, крепкий и легкий.

Она спустила его на воду, и он поплыл, как лодочка из коры – любимая игрушка ее детей там, дома. Сейчас она немного пройдет по течению и переплывет реку у мыса, видневшегося на другом берегу.

Она шла вдоль реки на север. Долго ли идти? Надо было все точно вспомнить. Да, вот здесь должны быть подводные рифы, незаметные с равнины, но она вспомнила их.

Это воспоминание она восприняла как знак, разделась, уложила одежду, одеяло и котомку на плот и пошла бродом. На глубине она спокойно поплыла вверх против течения, а потом опять стала помогать себе ногами. Чувствовала она себя прекрасно и, отдавшись воде и свежести утра, перестала думать и беспокоиться Вода смыла усталость и боль в ногах, ветер отогнал мучительные образы.

«Трудности дают передышку, – подумала она. – Но ненадолго, так что надо воспользоваться случаем».

Она умела измерять даже покой, рассчитывать мгновения свободы, как делают те, кто понимает, что жизнь жестока и полна опасностей.

У мыса на противоположном берегу она медленно пошла по дну, почувствовав его прежде чем коснулась ногами гладкого песка. Выйдя из воды, она обсохла на ветру, оделась, причесалась и заплела волосы. Упаковала котомку. Плот спрятала между двумя стволами деревьев, на обратный путь. Потом пошла на восток, к восходу солнца.

Глава четвертая

Странно, но о своем втором мальчике она начала думать лишь теперь, во время своего нынешнего путешествия. Думать о том, что именно он убил брата.

Странно и то, что в те страшные дни она не пыталась успокаивать мужа. Его отчаяние было безграничным, но не затрагивало ее.

Долго занимался он самобичеванием, полагая, что Бог наказал его за какой-то грех. «Странно все это, – подумала она. И еще: – Потом, потом…»

Вертелись в голове и другие мысли: готовят ли они себе еду в ее отсутствие? Поливают ли сад в такую засуху? Поддерживают ли жизнь огня, ведь огниво-то у нее?

Между мыслями царили пустота и молчание, и это удивляло ее. Молчание нетрудно пережить, наоборот, оно утешало. Каким-то странным образом оно было связано со здешним освещением. И женщина внезапно осознала: свет действительно изменился, стал другим, сильнее и ярче обычного. Нет, просто расплывчатым и давал меньше тени.

Она остановилась и огляделась по сторонам. Взгляд обострился, и она начала различать травы и цветы. Свет словно выхватывал их детали и различия.

«Удивительно, – подумала она. – Наверное, я просто устала после дурной ночи».

Она шла сначала по звериной тропе, потом по дороге детства к реке, к водопаду. Навстречу ей то и дело попадались звериные стаи, она отступала, давая им пройти. Нет, она не собиралась убегать или защищаться даже при виде мягко скользящей дикой кошки. «Ничего не случится, – ведь они просто не замечают меня, – думала она. И сразу же: – Тут все зависит от этого Света».

Первая половина дня пробежала незаметно, ведь мысли о прошлом отсутствовали. Их вытеснило стремление идти вперед, к большим деревьям у горизонта. Не прерываясь даже на еду, она добралась до первых деревьев и здесь почувствовала голод. Но котомку не открыла, а уверенно влезла на нижние ветви дерева и поела плодов. На таком же дереве она спала прошлой ночью, да и плоды, как показалось ей, были такие же сладкие и сочные, какими, очевидно, были бы те, утренние, которых она так и не попробовала.

И тут она уснула прямо на кроне дерева так легко и быстро, как не спала вот уже много лет.

Проснулась она от дикого смеха, крикливого, дребезжащего, грубого. Но не злого, в нем было много шуток, радости и молодости, очень много молодости.

Под деревом она увидела мальчиков и девочек моложе собственных сыновей. «Но эти голые, – подумала она. – Как странно – голые. И не очень красивые, более костлявые и худые, чем мои. И более грязные».

Дети гонялись за маленькой обезьянкой, упавшей с дерева.

Женщина кинула быстрый взгляд на расщелину между ветвями, там сидела мать обезьянки и от беспокойства скрежетала зубами. – Оставьте малышку в покое, – крикнула женщина.

Один из мальчишек бросил удивленный взгляд на ее дерево. Он ничего не понимал, ведь он не знал слов, их знала только она. Надо быть осторожней. Она нашла крупный плод и швырнула в стайку.

Этого оказалось достаточно: обезьянка тотчас была забыта в драке за лакомый кусок, и женщина с облегчением заметила, как взрослая обезьяна подхватила своего малыша.

Стайка детей отправилась дальше, навстречу новым приключениям. Об обезьянке и памяти не осталось – ее как не бывало.

Женщина на дереве, одной рукой держась за ветку, другую приложила к сердцу в надежде успокоить зверя, прыгавшего в ее груди.

Именно так это было, именно так.

Радость, ворчание, смех, нагота, бесцеремонность. Злость? «Нет, – думала женщина. – Невинность – не злость. Поступки – необдуманные. Сейчас – не потом. Сейчас – не тогда. Здесь – не там».

Она наклонилась к стволу, обмякла и отдалась Белому Свету, царящему вокруг. Здешний Свет, мелькнуло в голове, не даст думать. Спасибо ему за это.

Как долго она сидела на дереве, она не знала: ощущение времени исчезло, и все же решение мало-помалу оформилось. Еще до наступления сумерек она должна пробраться в глубь рощи. И она пошла по тропинке, туда₍где исчезла стайка; здесь было красиво под игравшими лучами солнца, сочившимися через кроны деревьев. Она никого не встретила. Приближаясь к болтовне, крикам и смеху, она выбрала новое дерево на лесной лужайке с помятой травой, место, знакомое глазу.

«Не я, глаза помнят», – подумала она.

Дерево оказалось выбранным удачно, толстые ветки позволяли и сидеть, и лежать, крупные листья давали приют и защиту. Отсюда она могла видеть, наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченной.

Но стайка не вернулась, ее можно было только слышать, иногда близко, иногда совсем далеко. Возможно, это было и хорошо, возможно, на сегодня этого было достаточно, хватало и того, что она вспомнила и осознала.

Эта короткая встреча дала ей ясный ответ на первый вопрос – она теперь знала, почему не помнила.

Тот, кто живет в СЕЙЧАС, не имеет воспоминаний. Того не мучают тени прошлого.

Каждое мгновение – новое.

Каждая вещь – источник радости.

Тот, кто живет в СЕЙЧАС, не имеет будущего.

И еще: он не знает Страха.

Женщина напряглась, чтобы понять, но больше никаких мыслей не возникало. Тени на земле стали длиннее и постепенно перешли в непостижимое. Ничего, придет темнота – и все прояснится, утешила она себя…

Но еще до наступления вечера, как раз когда Свет из белого начал превращаться в золотой, а тени удлинились, она увидела женщину с грудным ребенком на руках. Та просто гуляла и качала дитя, сосавшее ее грудь.

Женщина была некрасива, глаза тесно посажены друг к другу, волосы черные, спина крючком, руки и ноги тонкие как палки. И все же вокруг нее и ребенка все было красивым, естественным, и время остановилось. Не было ничего: ни раньше, ни вчера, ни завтра.

Только СЕЙЧАС.

Только радость за ребенка, его глотки из груди.

Она погрузилась в самое себя, в бездонную глубину своего «я». И пока вглядывалась, не видя ни матери, ни ребенка, она добралась до источников своего существа и обрела часть безвременного Света, когда-то бывшего ее домом. Ее сознание расширилось, «я» растворилось, и тогда ее окружили давно забытые образы и картины; Однажды она тоже ходила здесь, под деревом, с ребенком у своей груди, с девочкой, лишенной жизненных сил.

Ребенок умер.

И тогда, именно тогда, она решила преодолеть смерть. Этого не должно больше случиться.

Она видела, как молодая мать побежала под деревьями в сторону стаи. Картина была расплывчатой, с неясными контурами, и прошло какое-то время, прежде чем она поняла почему. Она заплакала, и слезы вернули ее к самой себе.

А плакала она о давным-давно умершей девочке и наконец-то о своем мальчике. Слезы сотрясали ее, рекой текли из глаз и уносили с собой все обрывочное, сомнительное, забытое, но пережитое.

Случившееся с нею в этот первый вечер в стране детства было так велико, что, продолжая лить слезы, она вдруг стала благодарить Бога своего мужа: «Спасибо тебе, Всевышний, что ты не позволил слезам покинуть меня навсегда».

Долго еще оставались в ней отголоски этого великого плача. Ночь уже давно сгустилась, когда она наконец уснула. И во сне к ней пришли ее мертвые дети: мальчик сидел возле, гладил ей волосы, утешал.

«Здесь так светло, мама, – говорил он. – Я встретился с сестрой, о которой никогда не знал. Она здесь, мама».

Женщина вглядывалась туда, куда указывал мальчик, но Свет был слишком сильным. И все же она знала, что девочка там, что она улыбается ей, бросает в нее яблочными зернами.

Она проснулась от солнца, бьющего прямо в глаза, и от того, что обезьянка с верхней ветки плевала жеваными яблоками ей в лицо. Она присела, поманила обезьянку, но та исчезла.

Долго еще она пыталась удержать сон…

Потом медленно поела яблок с медовым привкусом и запахом дикого цветка. И почувствовала себя удивительно счастливой.

Стаи она не слышала в это утро. Вероятно, они прибегают на поляну после обеда, сказала она себе и решила, что это ее очень устраивает. Ей хотелось иметь время для раздумий.

Сейчас она ясно вспомнила девочку, ее беспомощность. Сама она была тогда очень молода, совсем еще ребенок (здесь, наверное, никогда не становишься взрослым?), и не понимала, что в детской груди не хватало молока. Ребенок не кричал (О Боже небесный, он не в силах был кричать!) и постепенно угас на ее руках.

Она ничего не поняла, когда девочка перестала стонать, открывать глаза, двигаться. Даже когда застыла в ее объятиях и ее маленькие ножки и пальчики перестали двигаться и сделались холодными как ледышки – даже тогда.

Она прижала ребенка к груди, попыталась согреть своим телом.

А потом старая женщина, грозная, огромная, подошла к ней, вырвала из ее рук ребенка и швырнула в топь.

Даже и тогда она ничего не поняла, просто убежала в дюны, орала, желая вернуть малышку, а ее подняли на смех.

Тогда она была такой же, как и остальные: то, чего не видишь, – не существует, забывается быстро. И все же уже тогда она была другой, не похожей на них. Ее руки помнили, ее тело сжималось, скучая и мучаясь, а грудь готова была взорваться от тоски по ребенку.

И где-то там плыла она, выбираясь из милосердного безвременья мягкого Света к действительности, наружу, уже приняв решение, что подобного никогда больше не должно случиться.

Это была ее первая мысль о будущем, первое решение.

Женщина, сидевшая на дереве, затаила дыхание, осознав тот шаг, который она совершила, и то открытие, которое она сделала: той девочкой когда-то была она. Неужели она одна из всей стаи узнала о существовании прошлого и будущего и помнила своего мертвого ребенка? И почему именно она?…

Но никакие новые картины и образы не ответили ей.

Глава пятая

Она уже слышала приближение стаи, направляющейся к ее поляне. Огниво, щепки на месте – на случай, если они придут к ее дереву. Но, вероятно, они уже поели; сюда, в тень, их тянет лишь полуденный сон.

Первым шел вожак. «Какой он маленький», – подумала женщина и тут же вспомнила вожака своего детства, настоящего великана. А у этого черные хитрые глазки под широким лбом, волосы длинные, падают прядями, руки тоже длинные, к тому же и сильные, ноги короткие и быстрые.

«Он какой-то смешной», – подумала женщина и удивилась, вспомнив свое неслыханное уважение к владыке стаи. Тот, другой мужчина, вероятно, умер. Но он был таким же, как этот…

Вожак был наг, он с чувством превосходства шагал по поляне; вот он ударил палкой, добиваясь внимания. Болтовня в стае стихла, молодые парни собрались вокруг него, подобострастно умолкнув, молодые женщины нервно похихикивали…

Вожак зевнул и, ударив палкой, крикнул:

– Там вы, там.

Это слова, думала женщина. У него есть слова. Немного, но им достаточно. В стае начал появляться язык еще в ее время – короткие, грубые мужские слова-кличи, еще не складывающиеся в предложения.

Значит, слова уже были.

Сейчас стая разбилась на группки, укладываясь; иногда они ссорились, тыча друг друга локтями в живот или головой в спину. Порою раздавался смех, прекрасный смех. Потом послышались зевки, тяжелое дыхание, и наконец их одолел сон. Сон единого, огромного тела.

Глаза женщины обежали стаю, матерей с детьми, старых женщин и мужчин.

Она изучала лицо за лицом, пытаясь распознать в них что-то очень знакомое.

Нет.

Почему?

Женщина силилась понять, но ей это не удалось. Она продолжала наблюдать, как сквозь пелену. Вот к стайке девочек ползет молодой мужчина, весь напряженный, и все время косит одним глазом на вожака. Приближается к спящей девочке и сзади вонзает в нее свой фаллос, она кричит от боли, но он быстро зажимает ей рот рукой.

Но вожак продолжает спать, украденное совокупление быстро кончается. Девочка тихо плачет, из нее хлещет кровь, ей больно. «Она ведь еще ребенок», – возмущенно думает женщина на дереве. Но Белый Свет – свет невинности – присутствует при всем этом и стирает случившееся. Теперь спит и изнасилованная. А проснувшись, забывает.

Теперь и женщина на дереве борется со Светом и ирреальностью, она не хочет беспамятства, она хочет иметь время, пространство, последовательность. Она неожиданно вспоминает слова мальчика из ночного сна: «Здесь так светло, мама…»

«Свет – для мертвых, – думает женщина и почти решает, что люди на этой поляне не спят, они принадлежат смерти. – Во всяком случае, они люди пограничной полосы».

У подножия дерева, поодаль от остальных, спит старая-старая женщина. Сидящая на дереве пристально изучает ее, и, когда та поворачивается на спину и обращает свое морщинистое лицо к небу, наблюдающая глубоко вздыхает, зажмуривается и вновь смотрит: да, эта старуха – в прошлом подруга ее детства. Женщина на дереве еще молодая, женщина на земле – древняя старуха. Очевидно, единственная оставшаяся в живых с тех лет. Других уже нет… Удивление медленно переходит в триумф: «И все же я не очень ошиблась. Если живешь во времени, его можно беречь, обманывать».

Но как долго?

Женщина на дереве не считала себя старой и поныне. Но она уже потеряла сына, а сейчас знала, что смерть обмануть нельзя. И вдруг ей показалось, что старое женское лицо красиво, на нем лежит печать мудрости. «Морщины начертаны опытом», – думает женщина. Значит, старая помнит и сможет рассказать. Нет, не рассказать, ведь у нее нет слов. Только знание.

А как тогда она помнит?

Женщина попыталась осознать, как вчера вызвала воспоминания и образы. Сначала она погрузилась в Свет. А потом по пути из него встретила старые переживания, чувства. Может быть, этим путем можно узнавать и смысл?

Если очень захотеть и постараться?

Мысль вновь соскользнула в бесформенность: зачем хотеть этого? Кому нужно прошлое?

Только тому, кто боится? Только тому, кто планирует будущее, где, возможно, прошлый опыт ему понадобится?…

А сейчас она боролась со сном и безвременьем при Свете. Старое лицо напоминало ей о чем-то, о ком-то… А может, все-таки ей лучше поспать?

Но нет. Страх обострил ее чувства. Если она упадет с дерева, то будет осмеяна и презираема, изнасилована и опозорена, волосы вырваны, одежда разорвана. И тут в ней возникла пугающая мысль, которую она и сама не смогла истолковать: неужели остается лишь один способ пережить все это – реветь вместе со стаей и потерять свое «я»?

«Нет, лучше умереть», – сказала она самой себе, выпрямив спину и широко раскрыв глаза.

Да, рай детства показался ей хуже смерти.

Проснулся вожак, потянулся, выкрикнул несколько коротких слов – приказов? – и стая задвигалась, покачивая телами.

Они всегда вместе, никогда – в одиночку. Может, им незнакомы границы между «я» и «ты», между собственным телом и телом всей стаи? Женщина пытается вспомнить, как это было.

Его фаллос поднимается, он похотливо облизывается, и стая бурчит от восторга и напряжения. Теперь он манит к себе уже изнасилованную. Неужели он чувствует запах ее крови и от этого возбужден? Совокупление краткое и грубое, девочка стоит перед ним на четвереньках, кричит от боли, ужаса и еще чего-то – наслаждения? Когда он вонзает в нее фаллос в четвертый раз, стая приходит в восторг, но вокруг рта мужчины появляются черты отвращения, он палкой бьет девочку по спине так, что та вновь отлетает в девичью группку.

В своем презрении женщина на дереве чувствует, как под ее длинной рубашкой поднимаются груди, а меж ног мокреет, как ею овладевают темные образы, сосущие, готовые взорваться от похотливости. Возбуждение от любопытства, отвратительного и привлекательного одновременно; она разводит руки и ощущает оргазм, сейчас лишь напоминающий бледный отзвук того огромного желания, испытанного ею там, у водопада. А сейчас, когда удовлетворился вожак, вперед вырвалась толпа молодых самцов: выхватывая женщин из группы, они довольно ворчали – от прыжков с одной на другую. Особенно ужасно они повели себя с дважды уже изнасилованной, вероятно, полагая, что, овладев ею, получат часть силы вожака.

Женщине, наблюдавшей все это, хотелось плеваться. Когда стая прекратила оргию, она зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов: ей было стыдно.

«Мне надо поесть, – подумала она. – Мне мало сейчас лишь этих фруктов».

Наконец они ушли. Теперь можно было слезть с дерева, размять застывшие суставы. Ведь она просидела на дереве со вчерашнего вечера, а сейчас уже далеко за полдень. Она пошла наискосок на запад, где, как она помнила, находился источник, нашла его, тщательно обмыла все тело, расчесалась, заплела волосы.

Еще до наступления темноты она вернулась на крону того же дерева. Поела соленой баранины, размочила засохший хлеб в свежей воде из источника и порадовалась ночи и мраку, быстро завоевавшим все небо.

«В темноте обостряется мысль, – сказала сама себе. – Но сначала надо поспать».

Глава шестая

Она надеялась, что и нынешней ночью увидит во сне своих умерших детей. Но сон был расплывчатым, бесформенным и туманным. Она проснулась, как и хотела, еще до восхода и поудобней устроилась на ветке, чтобы думать.

Да, она, как и та несчастная девочка, действительно была изнасилована, тому, конечно, суждено было случиться. Но ни образов, пи воспоминаний не было – только сосущее чувство униженности, брошенности, жестокости, усилившие чувство похотливости.

Увиденные накануне картины и вызванные ими чувства напугали ее, захотелось домой. К мужу, к его нежности, мягким мгновениям любви, когда вожделение сладко и контролируемо.

Итак, пришло второе откровение: ее ровесники умерли, а единственная, кто из них остался в живых, – уже старуха. Почему они умерли так рано? Она угадывала ответ: вечный страх, грязь, легкомыслие. Что они делали со своими мертвыми? Бросали в топь – подсказывала память. Могилу копает лишь тот, кто хочет помнить человека, для чего могила тому, кто представляет собой лишь часть единого тела, постоянно обновляющегося?

О чем напомнила ей старая женщина, ее изможденные черты лица, мягкий изгиб ее красивого носа? Она прикоснулась к собственному носу, нащупав пальцем горбинку.

«Ты можешь быть моей сестрой», – подумала она.

В следующий момент она вспомнила свою мать.

Образ был такой ясный, что ей захотелось сказать: «День добрый, мама. Я вернулась». – «Я вижу, девочка».

Она была красива, ее мать, с удивительным ястребиным носом; о, до чего она была красива! И одинока. Стая боялась и чуждалась ее, от группы к группе неслись сигналы тревоги: «Она в связях с высшими силами!» Даже вожак уважал ее, но и боялся. Никто не решался вмешиваться, когда она оставила при себе дочь, даже когда малышка научилась ходить.

Это было из ряда вон выходящим событием, ибо когда ребенок начинал ходить, он становился собственностью стаи. Мало кто, очень мало кто знал свою мать. И никто не знал своего отца.

– Почему ты удержала меня при себе, мама? – прошептала женщина, обращаясь к образу.

– Я любила тебя, дитя мое.

– Ты научила меня словам, мама.

– Да, а меня им научила моя мать.

– А что случилось, когда я убежала?

– Они убили меня.

– О, мама!..

Образ улыбнулся, словно хотел сказать, что это не так уж много, а женщина заплакала.

Она продолжала плакать и тогда, когда первые лучи солнца пробились через листву и образ матери растаял.

Она сознавала, что может контролировать еще лишь небольшой кусочек утра, а потом вернется Белый Свет и размоет границы; тогда снова настанет безвременье. И она сказала себе: «Я должна запомнить все. Решения, которые я принимаю, должны быть утренними. Ранними. Я должна что-то делать, двигаться». Женщина слезла с дерева и отправилась к источнику. Там сняла рубашку, помылась и попила. Стало холодно, и разум обострился. Она еще раз расчесалась, заплела волосы, глядясь в воду, как в зеркало.

«Вот ты там, – подумала она, обращаясь к своему отражению. – Ты похожа на свою мать: птичий нос, высокие скулы, большой, чувственный рот. Длинная шея, как у нее, большой лоб. Нет, ты красивее ее, круглее, менее изнуренная. – И добавила: – Пока еще».

Она еще ниже наклонилась к воде.

– Ты и жестче, – сказала она, продолжая разглядывать свои глаза: наблюдательные, настороженные. В глазах матери было еще что-то. Знание. А ей его не хватало.

В следующий момент она всей кожей ощутила, что кто-то наблюдает за ней. Обернувшись в испуге, она прямо перед собой увидела вчерашнюю старуху, смотревшую на нее расширенными от удивления глазами.

«Я голая», – подумала женщина и натянула на себя длинную рубашку. Это напугало старуху, та отступила на несколько шагов, но потом остановилась, продолжая пялиться.

Так они и стояли.

Женщина попыталась заговорить:

– Добрый день, я твоя сестра, я вернулась.

Но слова напугали старуху еще больше, и она снова попятилась. Женщина понизила голос и насколько возможно смягчила его. Повторила еще и еще раз:

– Я твоя сестра, я вернулась.

Теперь страх старухи ослаб, и она приблизилась: казалось, будто мягким голосом женщина притягивала ее к себе.

«Милостивый Боже, что мне делать? – думала женщина. – Она моя сестра, она старая и грязная. Я хотела бы помыть ее, дать ей мяса, порея, хлеба. Она вся в ушибах, царапинах, и у нее полно вшей, она скоро умрет, а ведь она, собственно, совсем не старая. Небольшой уход за ней – и она могла бы поправить свое здоровье».

Женщина протянула руки, сделала несколько шагов навстречу. Но и этого оказалось слишком много. Старуха исчезла между деревьями быстро, как молния, мягко, как напутанный зверь.

Она может позвать сюда остальных. Лучше собраться и вернуться в укрытие на дерево.

Взбиралась она на него со взглядом, затуманенным слезами. «Сатана, – сказала она себе. – Мы же могли встретиться по-настоящему, как сестры».

Чувствуя себя на дереве защищенной, она предалась сначала скорби, а потом утешениям.

«Ну и что бы ты делала с ней, помыв и полечив ее? – разумно уговаривала она себя. – Даже если научить ее говорить, что потом? Что может быть у нас общего? Как поделиться чем-нибудь с тем, у кого нет ни вчера ни завтра? Если имеешь лишь СЕЙЧАС, говорить не о чем, нечего рассказывать. Она, как зверь, который уходит из стаи только потому что знает о приближении смерти. Но она этого не сознает, – подумала женщина, когда слезы иссякли. – Она ничего не знает о смерти, она лишь следует за инстинктом. У нее такие же глаза, как и у матери. Взгляда, которым обладают они, у меня нет».

Инстинкт?

Нет, понимание. Знание.

Глаза матери имели знание, которого не было у нее, это она увидела в своем зеркальном отражении в источнике.

«Чем владеют они, что я потеряла?»

Она достала еду, отрезала большой кусок мяса; вода в кожаном мешочке оказалась теплой – она забыла поменять воду у источника. Но не важно, на дереве есть плоды. На вкус сладкие и немного терпкие, но достаточно сочные.

«Мне уже надоела эта еда», – подумала женщина и начала мечтать о доме, горячем супе и хлебе. Вспомнила огонь в очаге, большие горшки с овощами, мясом, рыбой, медом и ягодами, стол, сделанный мужем для нее, скамьи, покрытые ее ткаными шерстяными дорожками, тепло, защиту и уют в доме, вспомнила и разговоры о прошедшем дне, планы на следующий, обычные вечерние истории и сказки.

Большинство из них – сказки о потерянном рае, родине; они росли, как яблони в саду, ветвились, цвели, становились все богаче и удивительнее.

«Небылицы все это», – подумала женщина.

Небылицы свободно распространяются там, где нет знаний.

С годами небылицы обретали содержание. «А здесь, в стране детства, вообще нет никакого содержания, и в этом единственная правда», – подумала она.

Но тут вкрадчиво возник Белый Свет, и она стала менее уверенной.

«Однако правда и в том, что здесь жизнь содержит нечто такое, чего я не понимаю», – сказала она себе, но обращаясь к Свету. Ей так хотелось быть честной и справедливой.

И в этом тоже было нечто существенное.

Там, дома, мало что можно было сделать сказками. Сказки создаются из слов.

«Я думаю словами, пытаюсь понимать словами. Может, поэтому и не понимаю? Может, это слова делят все на куски, дробят и создают различия?

Может, я вижу только различия? Может они здесь сами знают свою взаимосвязь? А есть ли она у них, есть ли цельность? Там, где я вижу лишь куски?»

Утро прошло, и Белый Свет залил окружающий мир. Женщина немного посопротивлялась, попыталась контролировать границу между собой и Светом.

– Почему? Сдайся, позволь заполнить тебя!

Она не знала, откуда пришло это известие, но повиновалась, откинулась, расслабилась. Остался лишь страх забытья; пугливые мысли, как мыши, забегали в хаосе. Потом расползлись одна за другой.

Глава седьмая

Вот, держась своей маленькой ручкой за мамину, она идет по земле своего детства. Раннее утро, солнце играет длинными тенями между стволами деревьев, слышно вибрирующее пение птиц прямо над головами.

– Слышишь кукушку, девочка?

Ку-ку. Она кивает: да, она слышит.

– Эту серую птицу трудно заметить, – говорит мать и еще тише крадется в сторону кукования: там, там она.

Как странно – все птицы яркие, а она такая серая. В этом есть что-то величественное.

– Свои яйца она откладывает в чуткие гнезда, – говорит мать и смеется.

«Смех матери не похож; на смех других в стае. Это что-то да значит, – думает девочка – Что таится в этом? Упрек, выражение неодобрения?» Сейчас ее смех подсказывает, что мать недовольна ею.

«Мама не любит кукушек, она сердится на них из-за яиц», – думает девочка.

– Яйца, – говорит она. – Ты сердишься. Тут рука матери закрывает рот девочки, конечно же, она не должна говорить. Надо слушать, пытаться понять. Девочка осознает это и очень хочет угодить матери. Она еще помнит страх в ее глазах, когда она стала произносить слова среди общего возбужденного гвалта стаи, выражавшего всего лишь обмен элементарными чувствами.

Этого мать боялась больше всего. Каждый раз в подобных случаях их утренние уединенные прогулки заканчивались, а мать и она целые дни проводили среди остальных. И слова у девочки пропадали. Потом, когда мать была уверена, что девочка забыла их, они опять уходили по утрам, всегда очень рано и подальше от всех.

Мать рассказывала о растениях и животных, о пути солнца по небу, об облаках и дожде, о больших деревьях и о змеях среди зарослей.

Однажды они ушли ночью, нашли прогалину вдали от становища, легли на землю и смотрели на небо. Мать рассказывала о звездах, о темной царской дочери, расчесывавшей свои волосы так, что искры летали по звездному небу.

– Она прихорашивается ради света, – сказала мать. – Но это ей не помогает, потому что, приходя, свет все равно прогоняет и ее.

– Почему, мама, почему?

– Они не могут жить вместе. Они, конечно, хотят, но не могут, – ответила мать. – Ночь рождает слова, холодная, ясная ночь рождает мысли в твоей головке. Понимаешь, девочка?

Девочка кивает, да, ей кажется, что она понимает. И мать, и она, и мысли, и слова принадлежат ночи и очень раннему утру с его длинными тенями.

Стая спит ночью, а утром стряхивает сон, стая принадлежит свету. А свет прогоняет ночь.

Они должны быть очень осторожны.

Мать собирает лекарственные растения в эти ранние прогулки: подорожник для ран, сладкий рожок для больных желудков, жгучую крапиву, которую тонко рубят и замачивают в воде, для теста, снимающего жар, эвкалипт от насморка…

Знания у матери большие, вот и держат ее здесь. Девочка знает об этом и умеет учиться; она знает, даже не задумываясь о том, что знания дают силу.

Ее мать замыкается в себе, но ходит свободно, когда у вожака начинаются признаки бешенства и он как сумасшедший гоняет по стае, дерется, кричит, насилует.

«Мать добрая. А он злой», – думает девочка.

Мать качает головой: «Нет, он ничего не знает ни о зле, ни о добре».

Но девочка растет.

Все чаще и чаще она тянется к стае, разделяя ее жизнь как целого тела в едином СЕЙЧАС. Мать следит глазами за девочкой, и та испытывает внутреннее сопротивление, но и чувство греха: мама, я не хочу. Я хочу быть как другие, я не хочу иметь ни утра, ни ночи. Хочу оставаться в Свете, без знаний, без времени…

У девочки скоро наступит половая зрелость.

Она все чаще и чаще избегает материнских глаз и все же знает, что ее глаза постоянно следуют за нею, хотя и на расстоянии.

Девочка ревет вместе со стаей, смеется, позволяет Свету заполнять себя. Она не хочет быть грешной, не хочет видеть печальных глаз.

Женщина на дереве снова тянется к дневному свету. Упреки рвутся из нее, и ее сухие глаза всматриваются в неподвижный мир вокруг.

«Я делала тебе больно, мама».

Печаль нема, не с кем поговорить о ней. Нет цепи, все замкнуто в самом себе.

Что же случилось потом? Она видит через густую листву сочащийся Белый Свет и позволяет ему погрузиться в себя.

Лето, сушь, жара. Ночной дождь избегает становища, источники воды иссякают, плоды засыхают. И посреди всего этого безвременья у старейшин стаи возникает беспокойство.

Вожак обменивается с мамой взглядом, ищет ее, в долгих немых разговорах сидит напротив нее. Он покорен и одинок.

Мать, как и всегда, пряма и несгибаема. Но потом и она сдается, кивает: да, иду. В следующий момент показывает на девочку.

Девочка красива; порей, тайком добавляемый матерью в еду во время их детских прогулок, укрепил плоть и дал рост. Вожак не хочет отпускать девочку, долго и похотливо смотрит на нее. Нет, еще не совсем готова, не совсем созрела. Но скоро.

Дорога занимает целый день, но она легка и приятна.

Мать опять говорит, рассказывает:

– Видишь облако на небе, девочка? Оно всего лишь тонкая летняя вуаль без дождя. Сейчас засуха: видишь, как сгорела трава, слышишь, как в отчаянии шуршат кроны деревьев?

Слова западают в душу девочки, между ними вновь возникает доверительность. Она не понимает опасности и все же в голосе матери чувствует беспокойство, хочет утешить ее. Наша связь сильна, любимая мама. Она старается, она такая, какой ее хотела видеть мама: она хранит в своей голове все слова, она воспринимает их, но вслух не произносит.

Ведь этого хотела мама…

Хижина шамана вызывает в девочке неслыханное удивление: она обходит ее вокруг, внимательно рассматривая широко открытыми глазами, и наконец решается протянуть руку и погладить стены.

Сплетенные ветви, хорошо высушенная трава, твердая глина – должно быть, потребовалось много дней, чтобы сделать такое.

Он, наверное, долго продумывал все до мелочей, искал жерди подходящей длины, жидкую глину. А потом каждое утро собирал ветви, очищал их, сплетал, резал траву и смешивал с сырой землей – как раз тогда, когда солнце стоит высоко, чтобы стены хорошенько высохли. Строил метр за метром. Да, ей удалось понять, как он это делал.

Девочка впервые видела результат целенаправленного труда и была полна восхищения. Но и безотчетного страха.

Конечно, он замечательный человек, даже мама уважает его.

Наконец девочка решается войти в дом, там еще интереснее. Там есть и скамейки, и стол, при виде которых она немеет от изумления. В доме вообще много диковинного: горшки, глиняная посуда, забитая фруктами и ягодами. В одном из горшков – сухая смоковница, утопленная в клейкий мед, который шаман предложил попробовать.

Никогда, ни раньше, ни позднее, не ела она ничего более вкусного.

Они сидели на скамейках вокруг стола, и она испытала странное ощущение. Она пробовала хлеб впервые в жизни. Сухой, драченый хлеб. Он не понравился ей. Но она все равно ела, понимая, что так лучше. Он резал хлеб ножом, смеялся над ее удивлением, когда острый кремень делил хлеб на куски.

Мать и шаман разговаривают: впервые в жизни девочка слышит разговор, слова идут от одного к другому, подхватываются то одним, то другим, снова сплетаются, и разговор становится содержательным.

Это еще удивительнее, чем дом, считает девочка, только частично понимая, но все же чувствуя взаимосвязь: вопрос – ответ, новый вопрос…

Но самое удивительное наступает, когда мать начинает словами рисовать картины и образы: умирающих стариков (что это значит?), грудных детей, не получающих материнского молока (это она понимает лучше, она слышала детский крик), птиц, переставших откладывать яйца после того, как стая разграбила их гнезда, траву – желтеющую, фрукты – засыхающие, источники – иссякающие.

Все это полно деталей и так живо, что девочка оглядывается – нет, это не здесь, И чувствует себя расколотой пополам: значит, слова можно использовать так странно, с их помощью можно находиться и здесь и там. И раньше и сейчас, и самое примечательное: можно быть и перед самой собой.

– Через десять кругов солнца ребенок уйдет от нас, – говорит мать.

Девочка, не понимая опасности, застывает от удивительных слов: «Через десять кругов солнца». Значит, можно мерить и время, которого еще нет.

Глава восьмая

У шамана есть мальчик, большой мальчик, он стоит за старшим мужчиной в хижине, за столом. Слушает, смотрит на мать, когда та рассказывает, но больше смотрит на девочку.

Она тоже смотрит на него и на какое-то время даже перестает следить за разговором и пытаться понимать его.

У мальчика красивые карие глаза, в них нежность и тоска.

«О чем ты тоскуешь?» – спрашивают ее глаза.

«О тебе», – отвечают карие.

Девочка чувствует, как тепло и доброта разливаются по телу, как бьется ее сердце.

«А я тоскую по тебе», – говорят ее глаза.

Но все это больше игра, ведь тосковать означает и ожидание, продолжительность во времени – завтра, через десять солнечных кругов. Но ей не нравится это.

Она не хочет непонятного, она хочет дикой невинности стаи, наглой сейчас.

И карие глаза смеются ей в ответ:

«Во всяком случае, я буду ждать», – говорят они.

Мальчик отличается от всех окружающих, и тем не менее она знает, что раньше он жил в стае. Она узнала его, хотя он не был другом ее детства. Он старше ее.

Когда он оставил стаю? Почему ушел к шаману? Что делает здесь?

Позже, вечером, когда девочка должна ложиться спать, но боится – она ведь раньше никогда не спала в доме, – мать объяснит ей, что стая время от времени жертвует шаману одного мальчика, чтобы он стал его учеником и последователем. Шаман выбирает сам, прожив в стае несколько дней.

– Это должен быть мальчик с большой головой, способной вместить много мыслей, – говорит мать. – В ней должно быть место для всего, что он выучит.

– Выучит?

– Да, конечно, строить дома, делать горшки. – Девочка оживляется, ей любопытно. Мать улыбается, и девочка тоже. – Но прежде всего он должен научиться той силе, которую никто не видит, но которая все же распоряжается человеческой жизнью. Эта сила называется Бог, – говорит мать.

– Он разговаривает с нами? – Девочка со страхом озирается вокруг.

– Да, если мы слушаем.

Теперь девочка пугается всерьез: где он, как он говорит, когда он не виден, чего он хочет?

– Именно это изучает шаман и этому учит мальчика, – говорит мать. – Завтра они попытаются попросить у Бога дождя. Бог добр.

Но девочка слышит страх в голосе матери и догадывается, что она тоже боится неизвестной силы. Как ты выглядишь, Бог?

Мать чуть-чуть улыбается и тихо говорит:

– Если хочешь услышать Бога, лучше всего зажмуриться.

Девочка зажмуривается и там, во мраке, встречает глаза мальчика, карие и блестящие. И, сохранив этот взгляд в себе, она наконец засыпает.

На рассвете, в ясный час слов, она слышит, что мать и шаман разговаривают по ту сторону хижины. Они говорят о ней, и она лежит молча, затаив дыхание, натянутая как струна, чтобы не потерять ни единого слова.

– Что ты будешь делать с девочкой? – Голос шамана настойчив.

– Это трудно.

– Что трудно?

– Она странное дитя, мягкое и жесткое одновременно. Я не справляюсь с ней.

– Ты действительно не хочешь. Почему?

– Она для меня все, что я имею. Трудно осуждать свое собственное дитя за отчужденность и одиночество. – Голос матери так напряжен, что девочке становится больно.

– Но ты это уже сделала, – говорит шаман. – Ты осудила ее за отчужденность, когда начала учить. Она способна учиться?

– Да, хитра и разумна. – В голосе матери сейчас звучит гордость. – Она легко чувствует себя в обоих мирах, но она самая счастливая в стае. Я сама часто думаю, что вокруг нас не единый мир, несмотря ни на что. Мы, и ты и я, лишь беженцы на пограничье, мы нигде не дома. Я не хочу ей такой жизни.

– Но ты это уже сделала, – повторил он. – Обратного пути нет.

– Нет. – Голос матери стал острым как нож. – Для нее нет, я верю в это. Она может забыть то, что выучила. Она может стать дитем Белого Света.

– Умереть молодой…

– А что делать с длинной жизнью, если она такая одинокая, как моя?

Наступила долгая тишина. Девочка, слушавшая их, выдохнула. Но тут опять возник голос шамана:

– Дитя различает уже добро и зло. Она чувствует вину перед тобой, это я заметил. Она осознает греховность.

– Да. – Голос матери вновь сделался тонким, стало больно.

– Чувство греха порождает отчужденность. Тот, кто знает это чувство, не имеет СЕГОДНЯ, он помнит, что произошло, и предвидит то, что должно произойти.

Вновь наступила тишина, девочка слышит вздохи матери.

И опять звучит ее голос, упрямый и сильный:

– Я оставлю ее там и буду жить у тебя. Пока еще ее тайна связана лишь со мной, когда меня не станет, она будет свободна.

– А наше предназначение – что будет с ним? И со стаей? Бог хочет, чтобы мы продолжали, – молил сейчас шаман.

Но мать непреклонна.

– Мне он говорит лишь, чтобы я следовала голосу сердца. А сердце хочет дать девочке свободу.

И немного позже:

– У нас нет никакого предназначения в стае. Они не хотят наших знаний.

В голове девочки хаос. Она не все поняла, далеко не все. В основном две вещи: мать говорит с невидимым Богом. Мать собирается предать ее.

Девочка беззвучно плачет во мраке хижины до тех пор, пока не приходит мальчик с прекрасными глазами. Он садится возле нее и взглядом посылает ей блестящую карюю шутку.

Потом по небу проходит Белый Свет, и дитя забывает все. Правда, иногда возникает мысль: мать оставит ее одну в стае, и она внезапно воспринимает это с удовольствием. Так она избежит укоризненных глаз.

Утренние образы стали неясными: шаман убил зверя, кровь на его руках и руках мальчика длинные ленты непонятных слов, огонь, дым.

Девочка никогда раньше не видела огня, испугалась до потери сознания, зарылась в объятия матери.

Что помнила она еще? Странное состояние, змею в банке (что они будут с ней делать?). За хижиной, по направлению к равнине, – большое дерево. На нем яркие красные плоды. «Запретные, – говорит мать. – Ты не должна их есть».

И последний образ: они уходят, мать и она.

Взрослые тяжелы и торжественны. Глаза мальчика посылают вновь: я жду тебя…

По дороге домой начинается дождь.

Глава девятая

Женщину на дереве возвращает к действительности стая, снова идущая прямо на ее поляну. Полуденная жара томит и расслабляет. Сегодня стая еще ленивее, чем вчера. Они вповалку падают в тень и засыпают…

Женщина смотрит сверху на спящих сородичей, таких расслабленных, таких органичных во сне. Но они столь же органичны и в своих грубых любовных играх, которым предаются, проснувшись, органичны в своей дикой непосредственности, бессвязной болтовне и смехе. Боже мой, какой у них смех!

Сегодня женщина не переживает, она только наблюдает.

Их течка не трогает ее, их смех окружает ее, но не достигает.

Она думает о маленькой девочке, когда-то избравшей их. И она понимает ребенка: что-то завораживающее есть в этой первозданной грубой наивности.

«Они больше повинуются природным инстинктам и потому проживают гораздо больше нашего, хотя их срок на земле короче», – думает она.

Когда наступают сумерки и стая уходит, она следит за ними, пока не теряет из виду. Там исчезает и рай ее детства.

С темнотой женщина покидает свое убежище на дереве и решительными шагами идет на восток. Так путь домой будет длиннее, но в ее голове наконец-то появилась цель.

Она идет к хижине шамана. Путешествие в темноте отнюдь не из легких, даже если знаешь, что ночью звери никогда не нападают в здешних девственных лиственных лесах. Но она хочет идти именно ночью, когда мысль так ясна.

Она тщательно готовится, ей надо задать несколько вопросов шаману-дождеделателю из хижины на опушке леса.

Как умерла мать? Есть ли в стае кто-нибудь, кто владеет словами? Кто у него сейчас вместо мальчика, после того как они оба сбежали?

Потом вопросы потруднее: как надо говорить с Богом, чтобы все шло к лучшему? Там, дома, ее муж, очевидно, забыл это – ведь с некоторых пор все у них идет из рук вон плохо.

И наконец, что такое смерть? Что имеют в виду ее мертвые дети, приходя к ней по ночам и утешая ее: «Здесь так светло, мама, так прекрасно»?…

Женщина бредет сквозь мрак. Все, что могла, она вспомнила; то, что происходило между образами-видениями, возникшими здесь, она никогда, очевидно, не могла раньше знать. Но, кстати, теперь благодаря им она могла бы вспомнить недостающее.

Она вернулась в стаю, когда к ней впервые пришли месячные, она с болью и вожделением почувствовала вожака, покрывавшего ее. Родила – очевидно, без мук – маленькую девочку, вскоре умершую. И тут в скорби видения вновь захватывают ее, нет, она действительно помнит это, она не выдумывает…

Как забурлили из ее уст слова, когда они швырнули дитя в топь! Как остальные сородичи, сначала смеявшиеся, испугались, стали бить ее и забрасывать камнями. Как она сбежала ночью, как, помня уроки матери, обработала раны водой из источника по дороге к дому шамана.

Как стая догнала ее на следующее утро и как там, в Белом Свете, перед ней стоял вожак, высокий и огромный, взбешенный и похотливый. Как она кричала слова, слова: «Ты, бестия, мерзавец!»

Откуда появились все эти слова, она не знала. Да и сегодня еще не знает.

Но они помогли ей: самец-вожак испугался, отступил перед проклятием, рычал от злобы, уступая ей дорогу на свободу.

А она бежала, бежала к околице, к матери.

«Я иду той же дорогой», – думала женщина, глядя на деревья вдоль тропинки, словно ждала от них подтверждения увиденным образам, вспоминая свое давнее бегство из стаи.

Мать была в хижине. Она все поняла, как только слова заклокотали в горле ее девочки. Самое главное – мать заплакала от скорби по мертвому ребенку. Наконец-то можно было поделиться потерей, наконец-то боль дошла до другого, воспринята, искуплена. «Тогда, именно в тот момент, я переступила порог, – подумала женщина. – С того момента я стала человеком, как мать».

Но шаман забеспокоился. Потерпит ли такое вожак? Достаточно ли долга его память? Умел ли он сообразить, что она бежала именно сюда?

Девочка думала, кивала: возможно. Свою силу он создал не только из власти над стаей, она видела его хитрые глаза и помнила, как он угадывал погоду по облакам и как мог много дней раздумывать над обидой, чтобы потом отомстить. Эта его способность проявлялась почти всегда, когда кто-то нарушал его право на женщин. Девочка стала думать быстрее: да, утреннего позора хватило, должно быть, чтобы в его голове возник план мести.

– Ты должна уйти, – сказал шаман.

Девочка вновь кивнула, да она и хотела уйти. Она помнила материнские сказки из страны детства, сказки о других странах. Она хотела в страну, где детям живется хорошо.

– Пойдем со мной, мама.

Мать очень побледнела – от страха, от скорби? И лишь покачала головой:

– Я слишком стара, дитя, я не могу.

Только тогда девочка взглянула на мать глазами стороннего человека. Какая она тоненькая и старая, руки слегка подрагивают, ноги тонкие и бессильные.

– О, мама, нам надо было бежать давным-давно.

– Возможно, дитя. Но сейчас уже слишком поздно. Тебе надо уходить одной. Иди к реке и перебирайся через нее. Там, на другой стороне, есть земли людей.

Мать поспешила достать котомку, упаковала в нее хлеб, фрукты, кожаный мешочек с водой.

– Одежда, – сказала она, – тебе нужна одежда.

Внезапно появился большой кусок ткани, мягкой, красивой, девочка почти забыла и скорбь и страх – ведь она никогда ничего подобного не видела.

Взрослая женщина, идущая в ночи, остановилась, удивленная. Откуда мать взяла ткань? Какая же она прекрасная и удивительная!

И опять видение.

– Она должна взять с собой яблок, – сказала мать шаману.

Тот кивнул, наполнил еще один кожаный мешок запретными плодами.

– Ешь, девочка, ешь, так ты сохранишь свои утренние мысли.

Как раз в ту минуту, когда она должна была уходить, случилось чудо: мальчик с карими глазами – сейчас уже такой взрослый – оказался рядом с ней.

– Я иду с тобой, – сказал он.

Что помнит она еще?

Мерцающими видениями проносится перед ней отчаяние шамана: он угрожает, бранится, требует и умоляет мальчика остаться. Наконец приходит в бешенство и проклинает.

– Да будет проклята земля из-за тебя, – кричал он. – С трудом будешь ты находить себе еду все оставшиеся дни твоей жизни; тернии и репейник принесут они тебе.

Мальчик держал девочку за руку твердо, напуганно.

А шаман продолжал проклинать, уже величественно и торжественно:

– В поте лица своего будешь ты добывать свой хлеб, пока вновь не вернешься в землю. Ибо ты создан из праха и прахом станешь.

Но когда они вышли, мальчик и она, рука об руку, старик заплакал.

«Мы разрушили для него все», – подумала женщина, внезапно осознав случившееся. Все дело его жизни. Возможно, он так и не простил их. Возможно, у него так и не было больше ученика. Она замедлила шаги, остановилась, тяжело вздохнула. Где-то глубоко внутри она знала, чем все это кончилось для стариков, оставшихся в хижине.

«Они убили меня», – сказал ей вчера образ матери. Или это было позавчера? Ее понятие о времени было сейчас расплывчатым.

Потом она снова тронулась в путь, продолжая и свое внутреннее путешествие к истокам. Возможно, они все же простили шаману, думала она. Ведь им же нужен был кудесник-дождеделатель.

До опушки леса она добралась лишь с восходом солнца. Там было все так, как она и ожидала: хижина сровнена с землей, фундамент зарос молодыми побегами. Она села на место, где шаман совершал жертвоприношения. «Мама», – подумала женщина. Но она слишком устала, всего было так много, что собственно для чувств не осталось места.

Среди побегов что-то зашуршало. «Здесь много змей, – подумала она. – Конечно, той, что выбралась из банки, вполне хватило, чтобы они расплодились тут».

Она усмехнулась.

Глава десятая

Солнце стояло уже высоко, и его умиротворяющий свет вновь захватил мир, когда она наконец собралась и словно во сне направилась к большому дереву. «Надо взять с собой несколько свежих яблок, – подумала она. – Сейчас уже позднее лето, они должны созреть».

Подойдя к стволу, она обняла его, прислонив лоб, и рассказала дереву о детях, давным-давно ушедших в мир иной, и поблагодарила за них.

Потом, подняв глаза, она встретила взгляд мужчины, который стоял по другую сторону ствола и неотрывно смотрел на нее. Она не испугалась.

– Кто ты? – спросила она.

– Гавриил, – ответил тот и улыбнулся.

Она слышала шум ветра в огромной кроне дерева.

– Мне нужен твой покой, – сказала она.

Он кивнул, а потом сказал:

– Значит, это ты, уйдя отсюда, вкусила яблоки и посадила деревья?

– Да, – ответила она. – Кто-то же должен был сделать это.

Он посмотрел на тихие луга на востоке и опять улыбнулся.

– Вероятно, ты права. – В его голосе слышалось утешение, нежность и, возможно, еще что-то. Сострадание? – Ты получила там ответы на свои вопросы? – Он показал на опушку леса.

– Нет. Да, по крайней мере теперь я знаю, что назад дороги нет.

Она сама удивилась, потому что прежде не знала – или не хотела знать, – что должна была вернуться в страну детства.

– Почему ты ушла однажды? – спросил он.

– Из-за детей, которые умерли. Чтобы избежать смерти. – Слова сейчас бежали удивительно быстро.

Он кивнул задумчиво, немного удивленно.

– Но тот, кто не знает о существовании смерти, не умирает, – сказал он. – Те в стае не умирают. Происходит лишь то, что сделано осознанно.

– Ты для меня слишком труден, – сказала она, плохо понимая смысл его слов и лишь испытывая сложные чувства. «Но мой ребенок ведь умер», – хотелось крикнуть ей.

– Нет, – возразил он, – твое дитя ничего не знало о смерти и не могло умереть…

«Он читает мои мысли».

– Если ты знаешь об этом, значит, ты должен умереть? Избежать этого невозможно? Нет другого пути?

– Ты очень практична, – сказал он и вновь улыбнулся. – Ты слишком много стен воздвигла на пути своего страха.

– Да, – сказала она. – И все же страх все время подкрадывался изнутри. И наконец ударил, как я и ожидала. Если стены не помогают, где находится помощь?

– В знании, что ты неуязвима, – ответил он.

«Вздор, – думала она, – его невозможно понять». И все же в глубине ее сердца – вне мыслей – пряталось нечто узнаваемое.

– Истину нельзя изучить, – сказал он. – Ее можно лишь постичь.

Наступила тишина. Несмотря на Белый Свет, а может быть, благодаря ему она была напряжена куда более чем когда-либо раньше.

– Значит, стены не нужны? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Живи с доверием, только тогда возможна любовь.

Словно в тумане ей показалось, что она видит взаимосвязь. Если бы она могла любить мальчика с чужими глазами, того, кто убил собственного брата…

– В тот день, когда ты увидишь, что он был безгрешным, ты обретешь покой, – сказал мужчина, стоявший перед ней.

«Безгрешным? А чей же тогда этот грех? Мой?»

– Нет, – возразил он. – Дитя Бога без греха. Пока вы не поймете этого, вы будете творить много зла друг другу.

Стало так светло, что было трудно смотреть. Может быть, не только из-за Света, но и из-за слез?

– Может быть, ты хочешь получить ответ еще на какой-нибудь вопрос? – спросил он, и голос его был полон… да, сострадания большего, чем она могла вынести.

– Да, мне нужно спросить обо всем, что касается мыслей, слов, того, чем стали мы и весь этот мир… – Она показала на страну по другую сторону реки. – К чему все это: знания, усердная работа, дальнейшие планы?

Слова так и выпрыгивали из ее уст Он смотрел на нее с удивлением.

– Вы сами все это создали, вы и должны знать. Выясняй, ищи.

Вместе с разочарованием – ответа у нее не было – она почувствовала, что получает завет.

Он поднял на прощанье руку, она поклонилась в глубокой благодарности и пошла к реке, не оборачиваясь.

Ее походка выдавала человека, которому надо многое обдумать и правильно понять сказанное.

После часа ходьбы она уже была убеждена, что слова, вопросы и ответы упали на хорошую почву… Она не могла ничего ни прибавить, ни забыть – разговор с Гавриилом был важен и для нее, и для ее мужа там, дома.

Она разрешила себе послеполуденный отдых при Белом Свете: нашла рощу, источник, поела, вдоволь напилась, вздремнула.

К реке она добралась лишь на закате. Там долго стояла в убывающем Свете и смотрела на страну действительности по другую сторону реки. Когда они с мужем перебирались через нее, все происходило в спешке, бегом. Они так никогда и не поняли, через какую границу переступили.

На этот раз она должна была уже осознанно оставить одну страну ради другой. По-настоящему дома она теперь уже никогда больше не будет, она не нашла дома в стране своего детства и боится не найти его, когда это путешествие закончится в пещере ее мужа.

Как неопределенную скорбь будет носить она в себе тоску по Белому Свету. И все же знать, что для нее он больше не существует…

Глава одиннадцатая

Теперь ей снова предстоял долгий переход. Все решения она отложила до того времени, когда доберется к старому дереву. Там ее мысли прояснятся. А завтра она отправится обратно через гору, к другу по жизни, ожидавшему ее.

Она нашла плот там, где спрятала, переплыла реку, наслаждаясь, как и в прошлый раз, прохладой воды. Потом подошла к старому дереву на берегу, поздоровалась с ним, получила приглашение и устроилась на ночлег в его ветвях.

Она и на этот раз забыла поесть, ну да ничего, можно подкрепиться плодами с дерева. Взятые в дорогу яблоки закончились, а набрать новых на старой яблоне, там, она забыла после разговора.

Она надкусила яблоко и удивилась. Оно оказалось более терпким и горьким, чем те, что росли в лиственных лесах.

«Все здесь иначе, – подумала она. – Но сейчас я лучше это понимаю».

Огниво на всякий случай было под рукой, но она надеялась, что этой ночью никакой кот не появится. У нее нет времени для него.

Она многое выяснила и многое поняла. Теперь она знала, как покинула страну своего детства и почему чувствовала себя там чужой.

Дело не только в том, что она владела словами. Существенная разница между ней и другими заключалась в том, что она знала свою мать, что с самых ранних лет была связана с нею и другими сильными узами.

Благодаря этим узам она и стала самостоятельным существом, отделившимся от огромного тела стаи. Притом одиноким.

Слова и мысли, рожденные словами, явились ее орудием. И только. Решающим была связь с матерью, любовь.

Мать думала, что девочка забудет слова и вновь сможет влиться в стаю. Разве она не понимала, что дочери угрожала ее способность любить? Что она должна иметь возможность любить другого человека, чтобы жить? Чтобы вынести чувство одиночества? Когда она сама родила, любовь, как великая сила, была направлена на новорожденного А когда ребенок умер, по ней ударили все спутники любви: боль, скорбь, вина.

Вина? Да, бешенство, которое она испытывала, когда ребенка выбросили в топь, получило пищу от ощущения вины в том, что она оказалась не в состоянии спасти ребенку жизнь.

Как это сказал шаман? Тот, кто испытывает чувство вины, теряет СЕЙЧАС, тот знает, что произошло, и может предугадать, что должно произойти.

Она понимала не все, знала только, что тот, кто может видеть будущее, испытывает страх перед постоянными спутниками в настоящем. Доверие к силам связано со страхом, думала она. Доверие – как сказал мужчина у дерева.

Тот, у кого нет доверия, должен иметь силу, думала она. А для силы необходимо знание. Она рано поняла, что сила матери, дававшая ей уважение, зависела от знаний, которыми она владела.

Быть может, главное зерно отчужденности заключено именно в силе? А сила даети власть. Она всегда хотела иметь власть над самой собой, ощущала эту зависимость как угрозу. И даже когда ревела вместе со стаей? Нет, не тогда.

«Почему я все-таки в какой-то момент чуть было не склонилась к стае? Из-за сладострастия? Из-за желания подчиниться?»

Подчиниться? Женщина закрыла лицо руками, словно боясь, что кто-нибудь увидит ее пылающие щеки. «Нет, так было лишь несколько юношеских лет, – думала она. – А потом я вернулась к самой себе».

Но где-то в глубине существа она боялась, боялась всегда. Ведь многого боишься, когда хочешь иметь силу в собственных руках, как боишься тех, кто умеет управлять всем: и огнем, который мог погаснуть, и ночным дождем, способным затопить посевы, и овцами, норовящими разбежаться, и змеями в траве, и озерами, в которых могут утонуть дети. О как она всего этого боялась, сторонилась, порицала!

Она защищалась, она создавала крепости для себя и своих детей. Она выстроила слишком много стен против своего страха. Лишь одного не могла предусмотреть: что дети могли навредить друг другу.

Однако никто не может предусмотреть всего, она понимала это. Никакие стены не спасают от неожиданной беды, если ей суждено случиться. Нет, никогда.

Чего стоили ей эти стены? Жизнь утекает между пальцами того, кто стремится держать силу в собственных руках.

Она растеряла инстинкты стаи. Она не давала себе возможности расслабиться и наслаждаться текущей минутой – даже когда дети были маленькими. Когда она играла с мальчиками? Никогда. У мамы нет времени, позже. Но так никогда и не подходила к ним, постоянно откладывая это на потом, – ей ведь так много надо успеть сделать.

Она плакала. Сейчас она чувствовала себя так, как если бы мальчик получил право жить. Он был уже взрослым, когда умер, так непонятно отказался от нее.

«Да, я потеряла его. И все же как сильно я его любила.

Страх тянул меня за собой, – продолжала она мысленно. – Все, что я делала в жизни, я делала из страха. Я должна победить его разумом, а понять я смогла, лишь сумев расщепить жизнь на кусочки, научившись понимать, наблюдать за ними.

Но так я потеряла целостность и взаимосвязь».

«Это касается и мужа, – думала она. – Тот, кто однажды выбрал меня и сумел оторвать от силы, которой владел шаман, все же со мной. А что он получил взамен? Быстролетные ночи любви с женщиной, думавшей больше о завтрашнем дне, очень изнуренной. Никакого доверия. Никакого взаимопонимания».

Все эти долгие годы она могла слышать самое себя, контролирующую мужа: у тебя ведь есть, ты ведь не забыл…

Слезы лились из ее глаз, руки сжимались: «Дорогой Гавриил, помоги мне обрести доверие, чтобы муж мой чувствовал доверие к самому себе».

Молитвы помогли ей забыться легкой дремой в кроне старого дерева.

Глава двенадцатая

Она проснулась от сильного ливня. Куда ни глянь – всюду лишь серое небо. «Значит, дождь будет лить целый день», – сказала она себе.

Дерево показалось ей не очень надежной защитой: дождь уже ручьями струился через ворот, между грудями, по спине. Что же ей делать?

«Больше чем мокрой не станешь, – подумала она. – А если останусь сидеть, еще и замерзну, лучше двигаться, идти». Прямо на дереве съела жалкий, промокший завтрак: последние кусочки тонко нарезанного мяса, оставшуюся горстку жесткого и невкусного порея. «Я буду идти через рощу, там есть свежий порей, – думала она. – А если нет, придется взбираться на гору на пустой желудок».

Она слезла наконец с дерева и двинулась в сторону горы, которая лишь угадывалась за облаками где-то далеко на западе. Идти было трудно, ее одежда промокла насквозь и стала тяжелой, а сама она промерзла до мозга костей.

К тому же ветер хлестал прямо в лицо, бил по рукам, которыми она пыталась удерживать одеяло на голове и плечах. Ее ноги разъезжались на мокрой траве, цеплялись за невидимые под ней кочки. Она поскользнулась и упала.

Правда, в противоборстве с разбушевавшейся стихией она находила своеобразное утешение: от нее требовалось напряжение всех сил, готовность к борьбе, а это состояние она любила. Тогда не надо было думать, и она упрямо устремляла свой ястребиный нос прямо по ветру, но собственно страха не испытывала, ведь примечательным в ней было и то, что она меньше всего боялась, когда враг оказывался видимым и достигаемым.

Сейчас таким врагом был дождь, и он явно не собирался сдаваться.

Она снова упала, ударившись лицом и руками. Но глинистая почва была мокрой и боли не причинила.

«Хорошо же я выгляжу», – подумала она, стирая грязь с лица, и продолжила путь. Она устала, очень устала. Хуже всего, что силы ее могли иссякнуть, значит, надо беречь те, что еще остались.

Намного впереди сквозь хлесткую и враждебную сырость показалась роща. Туда ей надо добраться, там она сможет отдохнуть под деревом. Ведь даст же оно хоть какую-нибудь защиту. Подумать только! А может, удастся и развести огонь, высохнуть, согреться. Нет, скорей всего огниво в котомке отсырело, как и все остальное.

Вот она уже и в роще, находит самое ветвистое дерево и ложится, ища защиту от ветра. Наконец-то она отдыхает, хотя немного и злится. Какая, сатана тебя возьми, неудача, ведь именно сейчас она начала ощущать и понимать смысл своего подъема на гору и возвращения домой.

Ведь этой ночью она пришла к чему-то очень важному, к чему-то совершенно новому.

А если ей здесь остановиться? Нет, невозможно. Она уже чувствует, как холод надламывает ее. Уступи она усталости, сон охватит ее, а потом придет, ночь, и она окажется без огня и защиты перед дикими зверями. Нет, надо взбираться наверх, продолжать путь.

Она с трудом поднялась на ноги, как мокрая собака, отряхнула с себя воду, посмотрела на гору. Черт возьми, как же далека!

В этот момент она почувствовала явный запах дыма. Откуда? Кто развел огонь здесь, на дожде, в необитаемом месте? Женщина направляет взгляд на северо-запад, откуда донесся запах с равнины.

Шатер, множество шатров, большие табуны животных. Детали не видны, но радость и облегчение дополняют картину. Скотоводы – удивительный народ, когда-то именно от них она получила огниво. Это они разбили свое стойбище на равнине к северо-западу. Добраться бы туда, и она спасена.

Она опять поскользнулась, но изловчилась и не упала, ее шаги приобрели упругость. Направление выбрать легко – просто идти на дым. Кроме того, ветер теперь будет дуть сбоку, а значит, станет легче идти.

Сможет ли она добраться, она не знала. Но вскоре услышала лай собаки и увидела одного, а потом и нескольких мужчин, бежавших к ней навстречу. Они подхватили ее на руки и понесли в женский шатер посреди стойбища.

Что помнит она еще? Удивленные темные женские глаза, уставившиеся на нее; нарядные украшения, блестевшие в отсвете огня, короткие мужские слова:

– Это жена Адама. С ней что-то случилось проследите, чтобы она согрелась, наденьте на нее сухую одежду, дайте горячей воды.

«Я, наверное, выгляжу ужасно», – равнодушно подумала она. А потом и все прочее стало не важным – мягкие женские голоса произносили теплые слова, обращаясь к ней словно к ребенку; мягкие женские руки сняли с нее мокрую одежду, вымыли чистой горячей водой, помассировали больные ноги, напряженные плечи и затылок, утешили.

Большая чаша горячего крепкого супа с мясом. Потом постель, приглушенные голоса, милосердный сон.

Она просыпалась долго и медленно, до самой середины дня. Костер все еще горел, дождь бил по шатру, женщины вокруг нее разговаривали тихо, успокаивали детей. Старуха со сверкающими темными глазами и тяжелыми золотыми кольцами в ушах подошла к ней, и, увидев, что гостья проснулась, широко улыбнулась, и сказала:

– Я Аня, я знаю, что ты Ева, женщина crop.

Ева кивнула и тоже улыбнулась.

Не хочет ли она чая? Скоро они ее причешут, разберут ее длинные, спутанные волосы. Она получит чай с молоком и медом.

О, это было прекрасно!

Ей дали одежду лиф, длинную рубашку, тканую юбку с рисунком: горящие красные и розовые цветы по всей ткани. Такой красивой она еще никогда не была.

– Вот глупышка, – сказала Аня. – Отправиться в такой дождь и бурю. Все могло бы плохо кончиться.

Зашел принесший ее накануне мужчина, чтобы узнать, не было ли у нее к ним какого-нибудь спешного дела, раз она отправилась в путь в такую непогоду.

Ева ответила, что нет, к ним у нее нет никакого дела. Она просто возвращалась к себе домой, на гору, после путешествия, когда неожиданно началось ненастье.

Его глаза, тоже темные и сверкающие, задумчиво смотрели на нее. «Я обязана объяснить, – подумала она. – Как мне это сделать?»

– Спасибо тебе за огниво, – сказала она, желая выиграть время. – Оно спасло меня ночью у реки. – И она рассказала историю о кошке, тершейся о дерево.

Он засмеялся, не скрывая удивления:

– Почему женщина совершает путешествие в одиночку?

– Я расскажу тебе все, – ответила она. – Вечером, когда дети заснут, я расскажу вам всем.

Она прочла облегчение на его лице, когда он вежливо возразил:

– Ты наша гостья и не обязана давать объяснений.

Но она уже приняла решение. Как прекрасно будет поделиться опытом последних дней. И он покинул женский шатер со словами:

– Увидимся вечером.

Сейчас вокруг нее толпились женщины, любопытные. Неужели она действительно Ева, женщина, выращивающая растения так, что хлеба хватает на всю зиму? Та, которая залечивает раны и спасает от укуса змеи?

Она удивилась, она ничего не знала о своей славе земледелицы и чудотворки и испытывала большое удовольствие от этого.

«Я – кто-то, я – Ева, и я – необыкновенная», – гордо думала она и радовалась, уже далекая от той страшной ночи на дереве и от всех других испытаний. Теперь ясно вспомнила его, человека со змеиным укусом. Он и его люди искали укрытия в их пещере в ночную грозу, давным-давно: его принесли в тяжелом состоянии, разбитого, с ядом в ране. Она освободила его ноги от одежды, разрезала место змеиного укуса ножом и стала высасывать яд, после чего выдавила его остатки вместе с кровью и промыла рану кипяченой водой с опиумом; наконец она наложила на больное место кору платана. Потом истолкла крапиву и сварила ее до кашицы, чтобы наложить ему на виски, лодыжки и запястья. Вот тогда-то она и получила огниво.

Скотоводы провели у них несколько дней, пока у больного зажила рана; осмотревшись, они пришли в восхищение от ее плантации.

Вот так это было. С того самого случая легенды о ней росли здесь, у очага в большом шатре.

«Какой странный этот шатер для женщин, – дума она. – Но еду здесь не готовят, для этого отведено другое место, как объяснила Аня, громкоголосая и решительная, когда женщины одни, но тихая и покорная в присутствии мужчин».

Ева переводила глаза с одного лица на другое: молодые, средних лет, старые – и все очень красивые. И дети здесь всех возрастов. Но больше девочек.

– Подросших мальчиков переводят в мужской шатер, – сказала Аня.

– Почему?

– Им надо учиться скакать на лошадях. И чтобы не смущались, – объяснила она. И добавила: – Для женщин большая честь родить сына. – В ее голосе чувствовалась боль. – У тебя их двое, мы знаем.

Взгляд Евы помрачнел.

– Нет, сейчас только один, – сказала она, – другой умер. Он ушибся, с ним случилось несчастье.

Среди женщин раздались сочувственные стоны, кто-то заплакал, потом присоединились и другие: как печально, как тяжело ей и ее мужу.

Ева тоже заплакала, чувствуя что-то прекрасное и торжественное, как в тот раз, когда смогла разделить с матерью скорбь по умершей маленькой девочке.

Они причесывали ее, гладили по щекам, никто больше не задавал вопросов, и она была благодарна им за это. Они все понимают, думала она, они тоже теряли своих детей… Может быть, даже видели, как мальчики убивали друг друга; может быть, она не одинока в своем горе.

Но спросить она не решалась. Разговор женщин тек дальше, в основном о беспокойстве, страданиях, болезнях. Как поступает она, умеющая лечить? Она пыталась описать: для ран есть подорожник, против насморка – эвкалипт…

Но они не знали ни деревьев, ни семян. и у них не было никаких запасов. «Я должна вернуться сюда, выйти с ними на поля, научить их так, как это делала моя мать», – думала Ева.

Кто-то начал рассказывать ей о маленькой девочке, давно и тяжело кашляющей, и о том, как мать девочки умоляла мужчину взять ее с собой в горы к ней, Еве. Они отправились в путь, дошли до половины, но по дороге девочка умерла.

Ева снова заплакала. Если бы она знала, она смогла бы вылечить ребенка. И опять обещала вернуться сюда с лечебными травами. Она даже сказала:

– Я хочу иметь девочку, маленькую, чтобы она выросла и чтобы с ней можно было делиться всем, и разговаривать, и заниматься хозяйством. И научить ее всему.

Женщины кивали – да, они понимают ее. Да это еще и не поздно. Такая женщина, как она, знает, что надо делать, чтобы иметь девочку. И сына – вместо умершего.

Как это здорово, почему же эта мысль никогда не приходила к ней? Значит, это все же важно: новый ребенок, новые дети сейчас, когда она научилась осознавать мгновение.

«Если у меня будет еще один ребенок, значит, паломничество имело смысл», – подумала она.

Глава тринадцатая

Женщинам уже надо было уходить: настало время доить скот, готовить еду. А Еве надо поспать. Когда праздничный стол будет готов, ее пригласят и посадят среди мужчин.

С ней осталась лишь старшая женщина по имени Аня с двумя грудными детьми. Чтобы они не хныкали, Аня спокойно покачивала их в кожаной люльке, прикрепленной к стояку шатра.

Аня напевала, и Ева с восхищением слушала ее. В устах женщины мелодия звучала мягко и прекрасно. У Евы возникли видения: трава, поглаживаемая вечерним ветром, цветы, сонливо смыкающие глаза, синие послезакатные тени. Дети заснули, Аня улыбнулась удивлению Евы.

– Как это красиво, как замечательно!

– Тебе понравилась песня, девочка? Да, во мне еще живы и голос, и мелодия.

Было заметно, что Аня гордится своим даром. Ева все поняла – ведь она никогда прежде не слышала о существовании мелодии. «Значит, у рисования музыкой тоже есть имя», – подумала она, но, чтобы не показаться глупой, вопросов не задала.

– Ты ведь тоже пела своим детям, когда они были маленькими? – спросила Аня.

– Нет, я не умею. Да и времени у меня никогда не было.

«Неужели укор в ее взгляде касается меня? Возможно, я его заслуживаю», – думала Ева. Но старая женщина прервала ее мысли:

– Понимаю, там, в горах, вам, наверное, очень трудно справляться со всем.

Ева кивнула: именно так, очень трудно, мало времени для смеха и слез, игр и сказок. Вечерние мужнины рассказы были, да, были, но участвовала ли она в них?

Да и понимала ли она их так, чтобы оценить? И тут вспомнила голоса мальчиков: «Еще, папа, еще одну сказку…»

Сейчас ей так захотелось домой, чтобы объяснить мужу, что теперь все станет совсем по-иному. Но все еще шел дождь, колотя по тяжелому шатру.

– Ты можешь научить меня этому, я имею в виду мелодию? – возбужденно спросила она Аню.

– Петь, ты это хочешь сказать? Конечно слушай и подпевай мне.

И вновь возникла мелодия: старая женщина запела, рукой отмечая поднятие тона – выше, выше. Ева старалась как могла, то вверх, то вниз, то опять чуть-чуть вверх, вниз…

– Мелодия у тебя получается, но голос слишком твердый, – сказала Аня. – Попробуй еще раз, помягче.

Ева вспомнила встречу со старой женщиной в древнем лесу, вспомнила, как пыталась заговорить с ней мягким, как луговой пушок, голосом и как та испугалась и готова была убежать. Аня опять запела. И Ева попробовала подтянуть мелодию. Аня кивнула: сейчас лучше, просто хорошо. Обеим стало очень весело, их голоса то поднимались, то опускались, но, когда Ева ошибалась, мелодия прерывалась смехом.

– Петь можно и со словами, так будет легче, – сказала Аня.

Ева вновь удивилась: неужели при этом можно пользоваться и словами?

Аня запела длинную-длинную песню: сказку о молодом скотоводе, ускакавшем в сторону луны в надежде вернуться с лунной царевной. О, какая это была чудесная сказка! Намного красивее просто мелодии! А когда Аня запела о том, как молодец в дороге упал с лошади и замертво остался лежать на земле, Ева заплакала. А Аня рассмеялась.

Возвратились женщины и пригласили к столу. Под дождем они все вместе перебежали в другой шатер, где стоял стол с кипящими горшками с едой. Женщины и дети сгрудились в сторонке: они то ели, то прислуживали мужчинам и гостье.

Мужчины – их было шестеро – сидели в ряд вдоль стола и молча ели. Ева понимала, что они немного смущены ее присутствием. Сама она сидела в торце, ближе к старейшине.

Это его она когда-то спасла от укуса змеи. Ели они мясо, сочное, вкусное, пили сверкающий темный напиток.

Возле нее тоже стоял бокал, она взяла его и попробовала напиток – сладкий и крепкий. И тут с ней произошло нечто удивительное: когда напиток добрался до желудка, на сердце стало легче, тяжелые мысли и беспокойство отступили.

Она отпила еще глоток, голова слегка закружилась, спина выпрямилась, и из горла вырвался смех. Старейшина посмотрел на нее немного удивленно, улыбаясь уголками губ.

– Пей осторожно, – сказал он. – Напиток крепок.

И тут она вспомнила, как его звали – Эмер.

После обеда дети заснули, и их отнесли в женский шатер. Взрослые расселись вокруг очага, женщины с одной стороны, мужчины – с другой. Ева выбрала место посредине, чтобы, рассказывая, видеть лица всех…

Начала она со смерти своего мальчика, не упомянув при этом о братоубийстве. Сказала лишь, что в состоянии великой скорби решила отправиться в лиственные леса на другом берегу реки, чтобы там получить ответы на несколько своих вопросов.

При этом она испытующе оглядела присутствующих, стараясь понять, как воспринимаются ее слова. Эмер кивнул:

– Насколько я понимаю, тебе надо было найти старого шамана. Ты ведь не предполагала, что он уже умер.

– Вы знали его? – Ева попыталась говорить спокойно.

– Да, он ведь умел вызывать дождь. Мы тоже искали его, когда засуха стала почти невыносимой. Я хорошо знал шамана, в детстве даже жил у него целую неделю. В тот раз, как и предполагалось, я вернулся в племя с дождем. Да, он был сильным человеком. Правда, он не одобрял наше поклонение многим богам.

– Многим богам?

Эмер покачал головой: это не тема для разговора, о богах с женщинами не говорят, даже с такой, как она, совсем особенной.

– А как он умер? – Этот вопрос она должна была задать, хотя ответ на него уже знала.

– Однажды ранним утром, когда мы перешли реку, чтобы выпросить у него дождь, мы нашли два тела, – ответил Эмер. – Это были он и царская дочь. Проклятый лесной народ убил их.

– Царская дочь, – сказала Ева дрожащим голосом. – Ничего не поделаешь.

– Да, мы тоже удивлялись. Нам всегда казались выдумкой разговоры о царской дочери из Северной страны, о том, что бог реки приказал ей идти на восток, в Эдем, найти живущий в нем народ-избранник. Народ этот не владел словами, а потому не знал никаких законов. С ней был молодой шаман. Лунной ночью они переплыли реку и оказались в райских лесах.

– Народ-избранник?

– Говорили, что народ этот владел даром безвременья, он вечен, как боги. Просто выдумки, но царская дочь поверила в сказку. Она решила, что должна научить лесной народ словам. Сумасбродная идея. Что эти сумасшедшие стали бы делать со словами?

Голос Эмера продолжал вызывать в памяти Евы находки у хижины шамана.

– Как ты узнал, что женщина, которую вы нашли там, была царской дочерью? – У Евы почти перехватило дыхание, когда она задавала этот вопрос.

Эмер долго смотрел на нее.

– Да, это было действительно удивительно. Знаешь ли, еще молодым человеком я однажды ходил в башню Северной страны. Случилось так, что бог равнин проклял наш скот, и ягнята начали умирать еще в чреве овцы. И мы вынуждены были купить новых баранов для разведения племенного скота. Золото у нас было, наследственное.

Сделка прошла хорошо, мы обменяли кольца на двух чудесных баранов. Сделку совершала сама царица. Очень красивая и с очень необычным носом, изогнутым, как ястребиный.

У мертвой женщины у хижины был такой же нос, – продолжал Эмер, внимательно наблюдая за Евой. – Ты, конечно, понимаешь, как мы были удивлены, когда рыли могилы и хоронили оба тела.

Ева схватилась за свой нос, сердце ее стучало, пот, просочившийся у корней волос, потек по лбу. А Эмер продолжал пристально смотреть на нее. Удивительная тишина стояла в шатре. Слышно было, как стучат по нему капли дождя.

Через некоторое время Эмер вновь заговорил:

– Знай, этот нос еще раз в жизни удивил меня. В пещере на горе, у женщины-земледелицы, когда я однажды вечером оказался там после змеиного укуса. У этой женщины с редкими знаниями, – улыбаясь, сказал он.

Улыбка была дружеская, но не без любопытства.

– Но я что-то разговорился, а рассказывать обещала ты, а не я.

Ева глубоко вдохнула, наконец-то ей стало хватать воздуха.

– Спасибо тебе. Обо всем этом я ничего не знала.

Рассказ свой она начала с переселения. Ей захотелось объяснить причины, чтобы быть правильно понятой.

– Вы должны знать, что ни муж мой, ни я ничего не помнили о происходившем до того утра, когда мы переплыли реку и отделались от Белого Света. Это был наш первый день.

И вновь возникло удивление, особенно у женщин, смотревших на нее огромными глазами.

– Никакого детства, никакого рода, ни матери, ни отца, никаких обычаев – неужели это возможно?

Но один из мужчин подтвердил:

– Да, я думаю, что понимаю ее. Однажды я побывал среди тех больших деревьев и знаю: там действительно исчезают все мысли Я с мучительным трудом смог вспомнить, зачем пришел туда.

Ева обрадовалась:

– Тогда ты можешь представить себе, каково тем, кто там родился и не знает, что с этим можно бороться. Так было и с Адамом, и со мной: у нас не было никаких воспоминаний. Для детей муж обычно придумывал сказки о стране детства. Но теперь, после того как я побывала там, я многое поняла. Теперь я знаю, что страна эта огромна. Но у мужа моего пока еще нет никаких воспоминаний. Знаете, мы считали, что до слов мы добрались сами.

И она стала рассказывать о растениях, которые сообщали ей, как они называются и как их следует использовать.

– Мы в это верили, – сказала она, теперь и сама удивляясь. – Я не помню матери, а он забыл шамана.

– Твой муж – ученик шамана?

Вопрос Эмера прозвучал как-то напряженно.

Ева кивнула:

– Да.

Но тут вступила Аня:

– А зачем после смерти мальчика тебе понадобилось бежать туда?

Вопрос прямой, естественный. Эмер был недоволен, но Ева медленно и задумчиво кивнула:

– Я не уверена, что у меня есть ответ на твой вопрос. В какой-то степени я верила, что в новой жизни там, на горе, мы победили смерть. Но когда зло настигло нас и я перестала понимать происходящее, мне пришло в голову искать ответ в забытом царстве детства. Я просто должна была пойти туда и попытаться во всем разобраться.

– А твой муж? – Голос Ани оставался требовательным.

– Он верил в то, что чем-то провинился перед своим Богом и тот наказал его смертью мальчика. Что мое путешествие поможет ему получить ответ.

– И ты получила ответ? – Сейчас голос Ани был мягок.

– Еще не знаю. Но давайте я наконец-то расскажу вам все по порядку.

И она стала рассказывать, словами рисуя картину за картиной. Вот она, будучи среди лесного народа, познает самое себя, вспоминает свою мертвую девочку; вот девочка вновь возникает перед ней, но уже во сне; вот оживает память о матери, их близость и единение, их общие прогулки. Потом рассказывает о стае как о едином теле и о его владельце – вожаке. И наконец, описывая сцены любви, она краснеет и запинается.

Эмер злится, он потрясен.

– Проклятые дикари! Без достоинства, без истории, без нравов. Мой отец лично знал одного из них. Однажды он взял в плен нескольких таких дикарей и заставил их работать здесь, на равнине. Но они не смогли, быстро поумирали.

Встретив его упрямый взгляд, Ева возразила:

– Моя мать называла их Детьми Света. Они обладают чем-то таким, что мы потеряли, обретя слова и порядок.

Эмер продолжал сомневаться, он не одобрял ее мнения, но вежливость не позволяла ему выступать против гостьи.

Ева продолжала рассказ, умолчав лишь о древе познаний и о встрече с Гавриилом. «Это не для здешних людей, поклоняющихся многим богам, – подумала она. – Это важно только для меня и моего мужа».

– А вчера вечером я вновь переплыла реку, – сказала она наконец. – Спала на дереве уже на этой стороне, проснулась от до ждя. Остальное вы знаете.

Эмер торжественно поблагодарил гостью, и Ева с удивлением отметила, что в его поведении что-то изменилось. «Все это из-за царского носа, – подумала она. – Он преклоняется перед царской кровью. Глупо, он ведь должен понять, что я тоже падшая, поскольку принадлежала к этому презренному народу».

И пришла к выводу: это неразрешимая загадка. Царская дочь с учеником шамана. Шамана? Нет. Ева почувствовала биение пульса. Да, в ее венах действительно течет кровь свободного народа, она дает ей силы и поддерживает связь с высшими силами.

Тут поднялся один молодой человек, подошел к ней и сел у ее ног. В руках он держал какой-то странный предмет: трехгранный ящик с натянутыми тонкими струнами.

– Есть песня о царской дочери, ушедшей к лесному народу. Хочешь послушать?

И пока горел в очаге огонь, он пел. Чудо-предмет в его руках тоже пел, да так прекрасно, что ей вначале трудно было улавливать слова. Но потом их смысл стал доходить до нее. Картина за картиной перед ней разворачивалась судьба прекрасной девочки, которую бог реки умоляет помочь удивительному лесному народу Эдема далеко на востоке.

Песня окончилась печально, красавицу так никто больше не видел и не узнал, удалось ли ей выполнить просьбу речного бога.

Слезы прорывались через голос Евы, когда она благодарила певца. Но тот прервал ее:

– Это я должен благодарить тебя. Сейчас, когда я знаю, как все было, я могу сочинить и конец песни.

Уже глубокой ночью собравшиеся пожелали друг другу доброго сна. Внезапно прекратился стук капель по тенту шатра, и, вслушиваясь в тишину, Эмер уверенно заключил:

– Да, дождь прошел.

Когда женщины направились к своему шатру, на небе блестели звезды.

«Царская дочь расчесывает свои волосы, – подумала Ева. – Она расчесывается, чтобы красивой встретить Свет. Но Свет не хочет ее и каждое утро прогоняет».

Ей надо было рассказать певцу о том, как мама однажды взяла ее с собой, чтобы рассказать сказку о ночи.

Эта сказка – ответ на вопрос, которы однажды люди поставят перед собой.

Так этой ночью в шатре, окруженная женщинами и детьми, она окончательно перешла через границу страны сна. И это было прекрасно.

Грудные дети рано разбудили Еву, и это ее устраивало. Она быстро оделась в собственную одежду, чистую и сухую. Не такую красивую, как та, что была на ней накануне, но способную выдержать большие испытания…

Она отказалась от дружеского приглашения остаться еще на какое-то время, чтобы как следует отдохнуть, и пошла к стойбищу, мужчины уже были на ногах; она тепло попрощалась с ними.

– Мы бы очень хотели, чтобы ты поделилась хоть частью твоих знаний о лекарственных травах, – сказал ей Эмер.

– Я еще приду к вам. Или пришли несколько женщин к нам. Я научу их.

– Спасибо, – ответил он. – И не укрепить ли нашу дружбу женитьбой? Твой сын может выбрать здесь себе любую жену, у меня много дочерей.

Она опустила взгляд и покраснела. Не дарить же дочь Эмера убийце.

Глава четырнадцатая

Существует походка радости, упругая и летящая. Она может ощущаться как танец, как парение над землей.

Так идет тот, кто встречает любимую. «Твой муж», – сказал Эмер. «Мой муж, мой мальчик», – подумала она с внезапной нежностью. Сейчас, когда они знают свою историю, им надо начать все заново, обрести новую любовь.

«Мы были чужаками и для самих себя, и для других», – подумала она. Возможно, чужаком становится тот, кто не знает своего детства. Возможно, не возникает задушевности, если не можешь сказать: «Вот так было у меня, вот так меня учили. А у тебя как?»

И походка женщины стала тяжелее; она думала о том, как мало – при всем старании – смогла дать своему мужу. Его детство полностью принадлежало народу мгновения, который не владел речью и не имел воспоминаний. И все же, может быть, картины из жизни стаи, которые она наблюдала из своего укрытия на дереве, пробудят в нем что-то, что станет отправным пунктом для его развития, думала она. Возможно, шаман говорил с ним о детстве там, на полянах, когда учил мальчика словам.

В следующий момент Ева остановилась, замерла. Ее охватило огромное удивление.

Почему Адам не помнил шамана? Как было возможно забыть годы, прожитые в хижине на краю леса, где Свет не был таким сильным, забыть все, что он должен был выучить, познать, понять? Ведь учение о Боге у него сохранилось, сохранились знания о жертвоприношениях, о молитвах… Да и практические знания, как делать горшки, плести стены хижины, делать столы и стулья. Но шаман, отец? О Небесном Отце муж обычно говорил: «Бог». Но земной Бог – это учитель? Она не понимала. И как всегда, когда не понимала, она испугалась, почувствовала в груди зверька-грызуна, что под сердцем и съедает в теле радость. «Как странно», – думала она. И в следующий момент: «Он что, не хотел помнить? Неужели можно вытеснить из памяти то, о чем не хочешь думать?»

Почему он не хотел? Сказки, которые он рассказывал детям, о чем они были? Она должна попытаться вспомнить их точно и в деталях.

Но память увиливала, ей удалось удержать лишь обрывки:

…царская дочь (ой, сердце забилось сильнее)… хитрый маленький мальчик, обманувший злого великана…

Возможно, в его выдумках были осколки реального прошлого. «Злой великан» – да это же вожак стаи!

Сейчас она почти слышала голос мужа из старых детских сказок. И там, в дремучем лесу, жил злой человек, и течка у него была велика, и фаллос его, как извивающийся змей.

«Дорогой, дорогой, – думала женщина. – Как я смогу объяснить, что не зол тот, кто не может отличить добро от зла? Для тебя, Адам, важно понять это, потому что злом, возможно, был твой отец».

Важно знать свое детство не только для того, чтобы суметь воссоздать в голове карту жизни. Конечно, хорошо знать, что происходило. «Но для меня самым важным в этом походе было то, что я примирилась с тем, что было», – думала она.

– Конечно, и до мужа моего дойдет это чувство, – сказала она громко сама себе и, бросив взгляд на открывающуюся впереди степь, отправилась дальше.

Солнце поблескивало в лужах, пахло мокрой землей, трава поднялась после дождя, зеленая, напряженная и полная новых надежд.

Она отряхнула с себя эти странные вопросы прочь из головы! Будет еще время разобраться во всех сложных вещах. Может быть, позже она сумеет сложить вместе осколки своих и его воспоминаний, и тогда возникнет общая картина прошлого, с которой он примирится и которую полюбит.

Шаги ее стали легче, но гора впереди все росла и росла. Ева сейчас шла с запада, ей предстояло пройти еще немалый путь вдоль подножия, а там найти звериную тропу, ведущую к ложбине. Если она успеет добраться до вечера, значит, все хорошо.

По дороге проклятое беспокойство то и дело возвращалось к ней, но в основном ей удавалось справиться с ним. А когда она вошла в падающую от горы тень, то почувствовала гордость: она действительно достигла горы прежде, чем солнце коснулось ее южного склона. Еще час пути наверх – и оно уже не будет таким жарким, правда, если она выдержит темп; а потом солнце окажется прямо на юге, на откосе.

Но память увиливала, ей удалось удержать лишь обрывки:

…царская дочь (ой, сердце забилось сильнее)… хитрый маленький мальчик, обманувший злого великана…

Возможно, в его выдумках были осколки реального прошлого. «Злой великан» – да это же вожак стаи!

Сейчас она почти слышала голос мужа из старых детских сказок. И там, в дремучем лесу, жил злой человек, и течка у него была велика, и фаллос его, как извивающийся змей. «Дорогой, дорогой, – думала женщина. – Как я смогу объяснить, что не зол тот, кто не может отличить добро от зла? Для тебя, Адам, важно понять это, потому что злом, возможно, был твой отец».

Она отряхнула с себя эти странные вопроси: прочь из головы! Будет еще время разобраться во всех сложных вещах. Может быть, позже она сумеет сложить вместе осколки своих и его воспоминаний, в. тогда возникнет общая картина прошлого, с которой он примирится и которую полюбит.

Теперь же надо добраться до нижней ложбины, где они однажды говорили о том, как начали постигать слова, и там сделать послеполуденный перерыв.

Но пока Ева шла на восток вдоль подножия горы, напряженно ища глазами звериную тропу, ведущую вверх. И скоро без труда отыскала ее. Она вновь почувствовала себя хорошо, сделала несколько глубоких вдохов, собираясь с силами и ощущая в себе радость. Теперь дорога домой была проста, ничто не должно случиться, хотя остаток пути потребует от нее упорства. Вначале она несколько раз путалась на протоптанных животными диких тропинках, по которым порою приходилось просто карабкаться с огромным трудом. В конце концов ей пришлось сдаться, чтобы зря не растрачивать силы, и снова выйти на петляющую дорогу, более длинную, но менее крутую.

Она упорно и медленно двигалась вверх. «Как этот бесконечный подъем изнуряет сердце, – подумала она, прислушиваясь к тяжелым и частым ударам в груди. – Но сил у меня хватит».

Я все рассчитала правильно, мысленно одобрила она себя, добравшись до ложбины с низким лесом и источником. Ведь еще до того, как она оказалась здесь, вышло солнце, радостно и сильно осветило зелень, которая уже после полудня станет обожженной и злой.

Она снова здесь и снова вспоминает: именно здесь – как ей казалось, всего лишь несколько дней назад – они с мужем рассуждали о словах в полной уверенности, что сами их создали. Как это было восхитительно – ощущать тайный союз с землей и лекарственными травами.

Тогда ей казалось, что они доверительно нашептывали ей свои имена. Но теперь-то она знала: слова уже жили в ней, однажды произнесенные матерью и оставшиеся в подсознании.

Но быть может, у нее никогда не было союза с землей? А быть может, она теперь потеряла его? Она посмотрела на кусты дрока в горной расщелине, на мальвы, все еще цветущие. Они оставались прежними и все-таки казались чуть-чуть холоднее. Расстояние между ними и Евой увеличилось, доверительность уменьшилась.

«Просто я стала другой», – подумала она. И вдруг: доверие, доверие.

И тут она неожиданно заметила – мальвы улыбаются ей.

Она достала мешочек с едой, которой ее щедро снабдили скотоводы. Снедь была вкусной: холодное мясо, сушеная смоква, кусочек мягкого запеченного сыра – конечно, на этот раз она будет сыта. Рядом источник со свежей водой – можно напиться вдоволь. Она вспомнила, что обязательно нужно наполнять кожаный мешочек водой, перед тем как лезешь в горы.

Оставшийся отрезок пути придется попотеть. Подорожник у источника напомнил ей о ране на руке, она посмотрела: там не осталось даже корочки, рана зажила с удивительной быстротой, и она в глубине души догадалась, что это было связано с Белым Светом, царящим в краю ее детства. И даже не столько с ним самим, а с забытьём, возникающим при этом Свете. Там забывают следить за недугами и ранами, а то, что забывается, исчезает. Как сказал у дерева тот человек: «То, чего не осознаешь, не существует».

Так не существовало и шамана для ее мужа там, дома, думала она. А что случится, если старик вновь пробудится к жизни? К ней опять вернулось беспокойство.

Но она сумела прогнать его.

«Здесь, – подумала она. – Сейчас. Не прежде, не потом».

Простое и трудное осознание понятий «здесь» и «сейчас», добытое в результате путешествия в царство детства, возможно, было самым важным. Именно это осознание, а не воспоминания и не сказки, и даже не чувство понимания и примирения с прошлым.

Познание дикого народа – вот что несла она с собою домой, чтобы начать новую жизнь.

– О Бог Адама, – сказала она громко. – Если у меня будет еще один ребенок, я знаю, что мне делать.

«Мне нечего бояться воспоминаний мужа, – подумала она, проглатывая последний кусок. – Я всегда имела власть над ним, сейчас я должна дать ему радость, научить его принимать ее такой, какой вижу сама».

Ева наполнила кожаный мешочек водой и отправилась дальше. Остаток дня прошел для нее в диком напряжении, в жаре и поту, стекавшем с ее тела ручьями. Черт возьми, как же ей было тяжело! Она была вынуждена часто делать небольшие остановки, чтобы глотнуть из кожаного мешочка воды – о Боже, воды! – и снова продолжить путь. Она перестала прикидывать расстояние до верхней ложбины: глаза все время заливало потом, да и дорота от этого короче не становилась…

Как-то ей показалось, что она слышит призыв: «Ева, Ева…» «Придумываю», – сказала она себе и, стиснув зубы, продолжила идти.

И, даже когда услышала шум падающих камней и шагов, скользящих по щебню на горном склоне, она не смогла верить своим глазам.

Ева, Ева… По обрыву ей навстречу спешил он.

Они остановились на расстоянии броска камнем и смотрели друг на друга. На краю радости порхали мысли: «Я, наверное, выгляжу ужасно, вся в пыли и поту… Как он рад, что видит меня… только бы мне не ранить его своими рассказами…»

Но в основном она чувствовала радость, такое большое и теплое чувство в груди, что едва могла сдерживаться. Слезы затуманивали ей глаза.

В следующее мгновение он был уже перед ней и держал ее за руки.

– Ты вернулась, – сказал он.

– Да, – кивнула она.

– Тебе удалось сделать все, что ты хотела?

Она улыбнулась и опять кивнула.

– У тебя есть ответы? Ты знаешь?

– Кое-что. Мне так много нужно рассказать тебе. – А потом, как ребенку, которого нужно успокоить: – Все чудесно, муж, все хорошо, хорошо.

Облегчение в карих глазах.

– Потом, – сказал он, – потом. Ты в силах идти дальше?

Смех: в силах ли она? Сейчас она могла свернуть горы! Но он не слышал слов, а только чувствовал радость; он взял ее на руки, словно малое дитя, и понес вверх.

Глава пятнадцатая

Когда они добрались до ложбины, оба были одинаково потные и почти бездыханные. И как были, в одежде, бросились под водопад, как и тогда, жадно пили ледяную воду, подставляя струям головы, охлаждая горячую кожу. Стоя посреди сверкающих капель, посылали друг другу возбужденные сигналы: «Я хочу тебя, а ты хочепіь?» – «Да…» Он заботливо стянул с нее мокрую одежду…

И они опять лежали в мокрой траве, в прохладе перед водопадом, уста искали уста, руки искали грудь, талию, чресла. «О, я почти забыла, как это прекрасно», – подумала она. А потом ее поглотил Белый Свет. Она словно растворилась, ушла от себя самой в наслаждение тела и стала единой со всем, что окружало ее, – с небом, травой, рекой, шумящей внизу.

«Как удивительно, – подумала она, когда начала возвращаться к реальности. – Я интуитивно знала, что любовь чувствует себя дома в Белом Свете. Быть может, они удерживают Свет и его силу всей своей любовью?» Она от всей души рассмеялась и хотела поделиться с ним своими размышлениями, подняла глаза, но остановила себя. Он лежал на спине, глядя в небо. В его глазах застыл вопрос.

Она вспомнила: он всегда был таким после любви, немного печальный и виноватый.

«Почему?» – подумала она. Потом они снова посмотрели друг на друга, и ее радость зажгла его. Теперь наступила нежность и удивительная близость. «Мы оба имеем друг друга. Я начну с Гавриила, – сказала она себе. – Это самое прекрасное».

– Лучшим из того, что случилось, была встреча с одним человеком, – сказала она, пропустив описание места и древа познания. – Мы вели удивительный разговор, и я держу его в голове до последнего слова, ничего не забыв и ничего не прибавив. Я знала, как важно это для тебя.

Он вслушивался в ее рассказ, оживленно реагируя на каждую реплику. Ему хотелось все новых и новых подробностей.

– Ты не спрашивала его о Боге?

– Нет.

– Но почему?

– Я не решилась, мне казалось, что я не имею на это права.

Он кивнул серьезно:

– Я понимаю, ты думала, что это был сам Бог?

Она задумалась: такая мысль не приходила ей в голову. Кто он был и кем он мог быть?

– Он сказал, что его зовут Гавриил.

Теперь побледнел муж.

– Знаю, – сказал он. – Не сам Бог, а один из его архангелов.

Теперь стало так торжественно тихо, что она не решалась спрашивать. А ей так хотелось знать: разве у Бога есть помощники, ангелы?

Солнце начало заходить, последние косые лучи поблекли в реке там, внизу. Закатное золото освещало кроны далеких деревьев, едва угадывающихся на востоке.

Он приготовил место для ночлега тут же, на ложбине, рядом с запасом дров для костра. Потом вынул захваченную из дома еду: хлеб – о, как она мечтала о хлебе! – свежие бобы, рыбу. Как давно она их не ела!

Стена-кольцо из небольших камней, которую она устроила в прошлую ночевку, сохранилась; может быть, это его позабавит.

– Ты здесь давно?

– Со вчерашнего вечера. Я не мог усидеть дома.

– Прекрасно, – сказала она.

– Подумал, что мы можем остаться здесь на ночь, – пояснил он. – Посидим, как мы делали это однажды.

– Прекрасно, – согласилась она.

Потом они увидели, что наги, и застыдились. Смех, смущение – старые люди посреди бела дня…

«Как он красив, – думала она. – Намного красивее, чем те, внизу, чьим ребенком он был. Странно, я еще многого не понимаю».

– У меня есть во что переодеться, – сказал он и вытащил из котомки одежду.

Он заботлив и внимателен, сказала она ему. Он всегда был таким, где он этому научился? У людей, которые никогда не думали о себе? У шамана?

При имени шамана тень пробежала по его лицу. Она поняла, что должна быть осторожной, тщательно обдумывать каждое слово. Сейчас они были так близки друг другу, будто составляли единый организм; ему передалось ее беспокойство, и он спросил:

– Что-нибудь не так?

Нет. – Она прикрыла беспокойство смехом, оделась, разложила еду и с наслаждением стала есть. Он первый нарушил недолгое молчание:

– В этом разговоре я многого не понял. Кто был этот мертвый ребенок? Кто это – те, которые не умирают?

– Чтобы ты смог как следует разобраться, я должна рассказать все с самого начала, – сказала она. – Это займет много времени. В первый вечер я хотела только объяснить тебе, что мы сами создали мир, в котором живем, и сами должны думать, что делать с ним.

Мужчина покачал головой: он не понимал, из ее разговора с архангелом его занимало совсем другое.

– Как ты говорила, что он сказал о грехе?

Она повторила уверенно, словно читала начертанные на скале слова:

«В тот день, когда ты сможешь понять, что на мальчике нет вины, ты обретешь покой. Божьи дети безгрешны. Но, прежде чем вы научитесь понимать это, вы совершите много зла друг другу».

По траве прошелся холодный вечерний ветер, она немного замерзла. Мужчина долго смотрел на нее.

– Значит, мы дети Бога. А Бог меня не слушает. Он отвернулся от меня.

Ева попыталась добраться до него.

– Он ведь сказал: «…прежде чем вы научитесь понимать». Вы – слышишь? Это мы, ты и я.

Но она знала, что вот-вот потеряет его: мужчина не слышал этих важных слов.

– Что это за плоды ты там ела? – спросил он.

– Яблоки, – ответила она, – обычные яблоки. О, как я мечтаю о них, ты захватил их с собой?

– Конечно. – Адам достал яблоки, и они стали их грызть. «Он тоже их ест», – подумала она с удивлением и с некоторым беспокойством. Он никогда не был таким любителем яблок, как она, а сейчас взял два.

И вдруг испугалась:

– Мы что, не будем спать? Я так устала.

– Конечно, – сказал он, и в его голосе вновь зазвучала нежность.

Он развел огонь, устроил постель, она легла на его руку, и это было здорово.

«Только бы он не съел яблоки именно в этот вечер», – подумала она. Но сон уже сморил ее. Она была слишком усталой.

Она проснулась посреди ночи и увидела, что муж: сидит у огня, подкладывая новую охапку дров. Хотела ли она вновь отдаться сну? Совсем ли пробудилась? И вдруг она услышала странные звуки.

Он плакал, не было никакого сомнения в том, что он плакал. Теперь и у него наступили тяжелые минуты, начались воспоминания. «Шаман», – подумала она, поднялась, подошла к нему, обняла, хотела утешить.

Но он тихонько отстранился от нее и сказал:

– Хорошо, что ты проснулась. Хочешь рассказывать сейчас?

Это прозвучало как приказ, и она вдруг устало подумала: «Я не могу защитить его. Лучше пусть узнает».

Она рассказывала обстоятельно, следя за тем, чтобы не пропустить ни одной детали: про рану на руке, про огромного зверя на равнине, про ночь на дереве у реки, про кошку, трущуюся о ствол дерева.

Муж путался за нее, жал ей руки, восхищался:

– Здорово, какая ты умница!

Это дало передышку, они поговорили немного о диких животных, об огниве – как хорошо, что она захватила его с собой. Вспомнили Эмера. Еще передышка. Она передала привет от Эмера, рассказала, как нашла защиту от дождя у скотоводов; а он говорил о своем беспокойстве, которое испытывал при виде дождевых туч над равниной за вечер до этого, и как он испугался, что ей придется идти под проливным дождем.

Они поели хлеба, согрели немного воды; рассвет еле брезжил, и они продрогли от предутренней прохлады.

Но потом она была вынуждена говорить дальше, описать сплетенный ею небольшой плот, переправу через реку. И вот она дошла до Белого Света.

– Странно, ты ничего не выдумываешь, – сказал муж.

Она видела, что он начинает вспоминать, пытается удержать то, что пробудилось ее рассказом в глубине его подсознания.

Итак, она достигла заветных лесов. Забыв всякую осторожность, она живо и возбужденно стала рассказывать о детях стаи, о молодой матери, о том, что вспомнила свою умершую девочку, о слезах…

Муж жадно внимал каждому ее слову. Тем временем она уже говорила о послеполуденном сне стаи, об изнасилованиях, палке и фаллосе вожака, об испарениях, поднимавшихся из земли. Адам побледнел.

– О Боже! – закричал он. – О Боже, да, это было именно так. – Глаза его сверкнули. – Молчи, женщина, я больше не в силах. – И сразу же с той же дикой злобой: – Продолжай, продолжай!

И она продолжала. Сны о мертвых детях его не интересовали, но когда она поведала ему о старухе, которая была ее одногодкой и единственной, кто выжил из тех прошлых лет, он кивнул:

– Да, какое-то наказание они должны получить за свою безбожную жизнь. Они заслужили раннюю смерть.

Она не решалась протестовать.

– Продолжай.

Она рассказала о матери, он оставался спокойным, слушал внимательно. И она решилась спросить:

– Ты помнишь ее?

– Да, она была добра ко мне.

– Когда?

– Я не помню, продолжай!

Дальше уже нельзя было уклоняться, теперь ее повесть вела их прямым путем к хижине шамана, в то давно миновавшее засушливое лето. Мужчина лег, закрыл лицо руками, тело застыло в напряжении, несмотря на кажущийся покой.

Хижина, их первая встреча, разговор между шаманом и матерью, возвращение к стае – никакой реакции. Он был почти бездыханным: можно было подумать, что он спит.

Сейчас она испугалась, остаток истории был сухим и трещал как дрова: ребенок, который умер, возвращение к матери в хижину, бегство. Мальчик, стоявший там и говоривший: «Я пойду с тобой».

Весь обратный путь она несла это воспоминание, как драгоценность: этот чудный мальчик выбрал именно ее. Он отказался от всего ради их любви, так думала она тогда.

И только сейчас до нее дошел ответ на вчерашний вопрос: почему Адам не хотел помнить шамана?

Она вздрогнула, когда он вскочил на ноги быстро, как зверь, на которого напали.

– Это ты завлекла меня, – закричал он. – Все это твоя ошибка, сатанинская шлюха. Будь ты проклята, проклята!

Она тоже поднялась, открыла рот, чтобы возразить, защититься от его несправедливости. И тут он что есть силы ударил ее по лицу, она отлетела в сторону и упала плашмя, разбив о камни лицо и колени.

Потом она почувствовала, что из носа и рта течет кровь, поползла к водопаду, пытаясь отмыться.

Но кровь продолжала бежать, и она легла на землю, подумав: «Ладно, хорошо, пусть вся жизнь вытечет из меня. Сейчас все кончено. У меня нет больше сил, чтобы жить ради…»

Боль в коленях, в голове. «Все стало ошибкой, – думала она. – Сейчас я усну навсегда, тот, кто думает о смерти, получает ее».

Глава шестнадцатая

Она очнулась от того, что почувствовала: муж стоит возле нее на коленях с чистой водой, чтобы промыть раны, и с листом подорожника, таким большим и широким, что мог закрыть рот и щеки. Кровь больше не шла, но глаза открыть было невозможно. «Заплыли», – подумала Ева. Она слышала, что муж: плачет, и попыталась приподнять веки, чтобы увидеть его, но не смогла.

– Ты можешь есть? – спросил он.

Она попробовала провести языком по зубам, – они остались на месте, – кивнула. Он дал ей воды и кусочек размоченного хлеба. Она с трудом проглотила.

– Хочешь сказать что-нибудь?

Она почти незаметно покачала головой; чувствовала она себя плохо, ее тошнило. Так она пролежала целый день; муж менял повязки, прикладывая холодные как лед подорожники, намоченные под водопадом.

К вечеру опухоль чуть-чуть спала, и она смогла открыть глаза и посмотреть на мужа.

Он постарел. За один день вчерашний мальчик превратился в старого мужчину.

Потом она уснула.

На следующее утро ей стало лучше, она могла уже шевелиться. Усталые глаза мужа следили за малейшим движением ее лица.

– Ты хочешь сказать что-нибудь? – спросил он, как накануне.

Она не ответила, только подумала: «Я больше никогда ничего не скажу. Вчера я хотела умереть, от слов до дела слишком далеко».

Когда она закрыла глаза, боль в лице уменьшилась, но переселилась куда-то под сердце. К ней снова пришли дурные мысли; я хочу умереть, так почему же ты не убил меня, хотела сказать она, когда снова сможет говорить. И посмотреть на него так, чтобы он умер от стыда, этот Сатана.

Но когда она открыла глаза, то встретила его темный взгляд, полный невыносимого отчаяния. Ее охватило сострадание и нежность. Она протянула руку и положила на его ладонь. Он с благодарностью пожал.

– Прости меня, прости, – без конца повторял он одно и то же.

Слова спотыкались друг о друга, и это ее бесконечно раздражало, хотелось крикнуть: молчи, черт возьми, – и разом покончить со всем.

– Я думал ночь напролет – сказал муж. – Я теперь многое вспомнил и знаю, что остаток жизни буду вынужден прожить с чувством вины за измену. Я не хочу перекладывать ее на тебя. Я должен попытаться вспомнить, что это была не твоя ошибка, что не ты меня увлекла. – Потом настойчиво: – Ты же не умрешь из-за меня?

Она покачала головой, хотела сказать, что нет никакой вины. Но он воспринял это как обещание не умирать и постепенно успокоился.

Через какое-то время он произнес:

– Они убили шамана, да? Они сделали это?

Она кивнула, печально глядя на него. Слезы снова затуманили его взгляд, и он закрыл лицо обеими руками.

Тогда она с жутким трудом прошептала:

– Они убили и мою мать.

– О Господи, – вырвалось у него.

Немного позже она хотела еще что-то сказать, он наклонился над ней, пытаясь читать по губам.

– Они бы и нас убили, если бы мы остались. Но почему?!

Медленно доходили до него ее слова; ее разум всегда имел власть над ним. Так было и сейчас. Она видела, что он немного успокоился и тело его расслабилось.

Все же он сказал:

– Может, так было бы лучше.

И Ева почувствовала, как огромная безнадежность вчерашнего дня охватила ее и как появились безразличие и мечта о смерти…

День тянулся медленно; в основном она спала. Он менял повязки, пытался немного покормить ее. Иногда что-то говорил, и она думала: «Хорошо, что я нема и бессильна, пусть сам справляется со своими видениями».

– Я помню, – сказал он, – как шаман учил меня говорить. Названия деревьев и кустов, зверей, фруктов запоминались легко, весело. Солнце, луна, дождь, даже ветер и стороны света, откуда он приходил, – это я мог понять. Но мне было трудно осознать то, что он говорил о зле, о темных силах. Эти слова мне не давались. Я не понимал, что такое грех, – понимание его заняло много времени. Я имел обыкновение играть со своим фаллосом. «Это зло», – говорил он, и как-то мне показалось, что я понимаю: мужской член и зло – одно и то же слово. Я тоже сидел на дереве в роще и видел течку стаи. Он брал меня туда, чтобы показать мне, какое они творили зло. Потом об этом мы говорили с Богом, шаман просил Его дать мне разум не грешить.

Ева плакала с закрытыми глазами; внутренним взглядом она видела маленького мальчика, проклинала его Бога и его грех. Но в ней росло сомнение, зароненное еще ее матерью: стоило ли вообще давать стае способность размножаться? У матери были слова и любовь – дары, которыми можно пользоваться, лишь когда хочешь жить во времени.

У шамана был отвар. Зачем он был нужен им?

– Самым грешным из всех был вожак стаи, – сказал муж.

Шаман называл его Сатаной. «Этого я не знала, – подумала Ева. – Значит, старое доброе ругательство имеет происхождение. Возможно, поэтому оно так часто дает силу, наглую силу вожаку-самцу».

Теперь снова заговорил мужчина, голос его был светлее:

– Я помню, как твоя мать пришла к нам в первый раз; ты была с ней, такая маленькая… Она рассердилась на шамана и сказала: «Ты не должен учить злу, если не начнешь с добра». Сначала я испугался: еще одно непонятное слово. Но она посадила меня на колени, и мы вместе плакали. Потом она гладила мои волосы, и внутри я почувствовал тепло. «Сейчас ты чувствуешь добро». И тогда я впервые понял, как слова могут выражать невидимое.

«Мама, – подумала Ева, – может быть, через тебя я смогу добраться до него».

Словно услышав ее слова, он продолжил:

– Она была удивительная женщина, шаман боялся ее. Ее сила была больше, чем его.

Теперь Ева должна была говорить. Она жестом попросила его наклониться и прошептала:

– Мать имела в виду, что не злой тот, кто не может отличать зло от добра. Что зло может находиться лишь там, где существует добро.

Он покраснел, сказал:

– Это мне трудно понять. Когда ты была маленькой, я следил за тобой, охранял твой сон. Я знал, что люблю тебя; так я постиг, что такое любовь. Потом, когда ты вернулась и была уже большая и красивая, с высокой грудью и тонкой талией, тогда настал черед любви плотской. Проклятие! – вновь воскликнул он.

«Да заберет Сатана этого шамана», – подумала Ева, даже не шевельнувшись. Но при мысли, что случилось именно то, что должно было случиться, она стиснула зубы. Ведь Сатана забрал шамана и убил его.

Засыпая вечером, она уже знала, что желание вернуться к жизни, к борьбе возвращалось к ней. Она должна бороться за мужа, за их совместную жизнь.

Она больше не была одинока, была еще ее мать, власть над мальчиком.

В эту ночь она видела во сне ту огромную кошку возле дерева и победила ее еще раз горящими щепками.

Глава семнадцатая

На следующий день ей стало лучше, и она даже попробовала сидеть, потом ходить. Получалось неплохо.

Восход был ясным, значит, день будет теплым.

– Ты в состоянии идти? – спросил он. – Нам следовало бы вернуться домой, там остались животные.

– Но животными занимается мальчик?

– Он сбежал, – ответил муж. – Один только день оставался после того, как ты ушла.

Несмотря на солнце, Ева почувствовала ледяной холод, уверенно и быстро подумала: «Это отчаяние я приму, но не сейчас, потом».

И все же муж заметил боль в ее глазах, и в нем вновь проснулось бешенство.

– Ах вот как, тебе больно! Ты переживаешь за убийцу, ты скорбишь! А на человека, почувствовавшего свои грех и мучающегося от этого, тебе наплевать…

Теперь она наконец широко открыла рот и закричала:

– Сатана тебя возьми, я не плюю на тебя. Я люблю тебя, и ты это знаешь, проклятый лжец.

Она заметила, как он побледнел, но ей хватило мужества не останавливаться.

– Ударь меня, – кричала она, – убей! На этот раз ударь как следует, смертельно. Только благодаря твердому черепу я жива, так что такое слово, как «убийца», не для твоих уст. Каину не повезло, а тебе повезло.

«Откуда появляются слова? – думала она, удивляясь самой себе. – Смысл, истина. Ведь правда же, преступление Каина не тяжче, чем поступок Адама, но ему не повезло».

Непонятное прежде убийство брата братом стало внезапно понятным.

Мужчина, стоявший перед ней, тоже понял:

– Ты права.

От водопада долетали брызги, бушевал ветер. Она опять замерла. Заметив это, он обнял ее:

– Клянусь, никогда больше не подниму руки на тебя.

И Ева сказала то, что вновь поразило ее:

– Лучше будет, если мы перестанем обещать что-нибудь. Я тоже могу драться. Но я дерусь словами.

Впервые с того первого дня муж улыбнулся:

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, ты здорово сказала. Я этого не забуду.

«Он живет в прошлом и принимает обещания из будущего, – думала она. – Так я всегда делала, так учила и его. Даже сейчас, когда невыносимо трудно и когда лучше принять лишь настоящее, идти ко дну, в дерьмо, которое там есть».

Путь домой был легче, чем они думали, хотя Еве порою изменяли силы и все мучительней болели разбитые колени. Но они все равно шли, много раз останавливаясь, а последний отрезок дороги он нес ее на руках. Несмотря ни на что, возвращение домой подарило ей и небольшие радости: везде было подметено и опрятно, в горшках свежая листва, грядки обработаны и для овощей, и для лекарственных трав, тяжелело зерно на поле, яблони постукивали плодами, и голубое небо у пещеры, как всегда, оставалось спокойным.

Соблазн. Сосущее чувство жажды свободной жизни, без угрызения совести, без правил, планов, без мучительного беспокойства.

Мальчик все время напоминал ей о чем-то, о чем она не имела права мечтать. Поэтому она и гнала его от себя…

«Пути обратно нет», – сказала она Гавриилу и наконец призналась самой себе, что причиной ее скитаний было внутреннее желание вернуться к Свету. Адам это тоже знал. «Ты ведь вернешься?» – спросил он. А когда она вернулась, каковы же были его удивление и радость: «Ты вернулась».

Мальчик, ее старший сын, дорого заплатил за это сосущее желание, в котором она никогда не могла признаться самой себе. Нежность, забота полностью растрачены ею на младшего сына, совсем другого, как совсем другой была здесь и сама жизнь. Вот и он был прилежным, любил порядок, умел разговаривать.

Малыш в два года уже знал больше слов, чем старший в пять, вспомнила она. Раньше она говорила об этом очень часто и с гордостью. Как сатанински глупо: судить, осуждать, ограничивать, отталкивать одного, ставить требования перед другим.

Наконец-то она увидела и поняла: больше нет его, ее старшего мальчика.

Слишком поздно. Выносить это было трудно, труднее, чем борьбу с мужчиной. Тогда она отправилась в глубь пещеры, и, хотя солнце все еще стояло высоко в небе, разделась, и попыталась забыться сном.

Когда муж вернулся, она спала тяжело и глубоко.

Глава восемнадцатая

Наверху в горах время шло медленно, тишина замыкала их в своих объятиях. Каждый занимался своим делом, не произнося ни слова. Ей становилось все тяжелее от беспокойства за сына. А мужчину мучила вина.

Друг с другом они общались крайне редко, и то лишь большей частью чтобы поранить в очередной раз. Изредка произносились слова, чаще всего злые.

Однажды она попыталась поговорить с ним о Каине, объяснить, что сама оттолкнула мальчика от себя, что каким-то непонятным образом он напоминал ей о стае. И она в отчаянии испугалась за ребенка, выросшего без любви. Муж так и не понял ее.

Слова не доходят, думала она, зная, что многое зависело и от нее, от того, что постоянно взвешивала каждое слово и отбрасывала то, что могло раздражать его и ранить. Она так и не смогла сказать, что каким-то неведомым образом ее притягивает к стае, боясь сделать ему больно.

«Между нами нет больше единой правды, – сказала она сама себе. – Потерялось доверие».

Правду, вероятно, невозможно разделить на куски.

Стоя перед ней и наблюдая ее сомнения, муж с издевкой сказал ей:

– Скорбишь по сбежавшему сыну?

– Но это и твой сын.

– Как бы не так. Ты носила его в своем брюхе еще до нашего бегства сюда, блядь, Сатана.

У нее перехватило дыхание, и она поняла: да, возможно, это правда. Возможно, так и есть…

Наедине с утренним восходом она почувствовала, как мудрость по капле начала просачиваться в нее. Каин – дитя стаи почти во всем. Как долго Адам догадывался об этом? Тяжело же ему было носить это в себе, это-то она понимала.

И ей стало легче, а мальчик – еще нужнее. Он – дитя свободного народа со всей его силой в своей крови, он сумел бы выжить там, в дикой стае.

И еще: однажды мальчик вернется, он должен все узнать. Ее долг помочь ему понять: не он виновен в братоубийстве, это ее грех.

Нет, как же он сказал, тот мужчина у древа познания: «Божье дитя без греха. Когда вы поймете это, вы перестанете делать зло друг другу».

Как это понять теперь?

Муж вернулся с пастбища. Она заметила, что он часто возвращался рано, когда злился от непонимания чего-либо.

– А сейчас поговорим, – сказала она, накрывая на стол. – Я все-таки хочу, чтобы ты понял меня.

– Давай. – По тону голоса она поняла, что он хотел и в то же время не хотел разговора.

Я хочу, чтобы ты перестал называть меня блядью, – сказала Ева чуть задрожавшим голосом. – Ты, как и я, отлично знаешь, что У меня не было выбора, что я просто не могла не дать этому человеку изнасиловать себя.

– Да, – муж тяжело кивнул. – Я несправедлив. Я не хочу этого.

Ева облегченно заплакала, легче стало и мужу. Возникла надежда, что они еще смогут простить друг другу боль.

Потом она вновь заговорила, голос стал жестче:

– Я не хочу сделать тебе больно, но в конце концов ты должен признать, что если я блядь, то и твоя мать тоже блядь. А мужчина, которого ты называешь Сатаной и отцом Каина, вероятно, и твой отец.

Эти слова ударили больно, но он лишь заплакал. Просто упал головой на стол и залился слезами.

Ей удалось уложить его в постель, влить в рот теплой воды с медом и валерианой, удержать его руку в своей, пока он не уснул.

«Может, теперь будет легче», – подумала она.

На следующее утро он прямой дорогой ушел к своему алтарю у яблони. Но, не услышав молитв, она заволновалась, пошла посмотреть. Он молча сидел у подножия огромного дерева.

– Я теперь знаю, почему мой Бог не слушал меня, – сказал он. – Такой, как я, не может быть сыном Бога, как сказал Гавриил. Ты правильно поняла: Божьи дети – твоя мать и шаман, но не мы.

Она смотрела на игравшее в листве солнце и на красные яблоки и размышляла вслух.

– Вероятно, они собирались превратить всю стаю в Божьих детей, – сказала она. – Поэтому и жили на опушке леса.

– Да, – ответил он. – Но им этого не удалось. Им не удалось сделать этого далее с тобой и со мной.

– Не знаю, – возразила она. – Я все же встретилась с Гавриилом. И до сих пор часто слышу его голос внутри себя. Когда я говорю, я не понимаю, откуда появляются слова. Потом вдруг узнаю и хочу благодарить его.

– А что он говорит? – Голос мужа вновь обрел жизнь.

«Гавриил, помоги мне, – подумала Ева. – Ради мужа моего помоги». А потом ясным голосом:

– Он говорит, что мы все Божьи дети – и мы с тобой, и люди стаи. Никто не грешен, наш порок – злоба.

Эти слова проникли в мужчину, исцелили его. Он чуть-чуть распрямил плечи, посмотрел на крону дерева и спросил:

– А почему он со мной не разговаривает? Ева еще раз попробовала обратиться к высшим силам, но не сумела. И вынужденно ответила обычным голосом:

– Не знаю, возможно потому, что ты не слушаешь.

Мужчина развел руками:

– Никто не может слушать с таким рвением, как я. Я каждый день отчаянно молюсь.

Ева знала – это была правда, но знала также, что и не вся правда.

– Ты взываешь к Богу, – сказала она. – Но мне кажется, что ты ждешь голоса шамана. Но он уже умер. И у него было много ошибок.

Сейчас она была настолько возбуждена, что забыла об осторожности.

– Он ошибался в оценке стаи: люди там не злые, они просто не отличают добра от зла.

– Значит, добрым быть невозможно? – заметил муж.

– Но мать называла их детьми Света.

Слова эти он воспринял, кивнул:

– Я слышал, когда она говорила это.

Ева обрадовалась:

– Слышал, помнишь! Это правда, понимаешь? Это каким-то образом правда. В них есть что-то, что мы потеряли, Адам.

– А что именно? – Он боролся с собой и все же хотел слушать ее.

– У них есть СЕГОДНЯ, они живут в СЕГОДНЯ.

– Как дети, думаешь ты?

– Да, – ответила она. – Ты же не думаешь, что дети злые?

– Легкомысленные? – заметил он. – Бесчувственные, иногда жестокие. Там, в стае, они никогда не становятся взрослыми. Это ты имеешь в виду под СЕГОДНЯ?

– Да, в какой-то мере я верю в это. Но, говоря о детях, ты кое-что забываешь, Адам. Они такие живые, такие интересные. Они могут полностью погружаться в то, что они делают, их сила в СЕЙЧАС. Помнишь наших мальчиков?

Он подумал немного, кивнул. Когда вскоре после разговора он отправился к пастбищу, его походка была свободнее. Между ними возникла открытость, некое просветление. Но пришла осень, и они вынуждены были подолгу оставаться в пещере друг с другом. Однажды вечером у очага он возобновил разговор.

– Я смирился с мыслью, что могу быть сыном Сатаны.

Наступила такая тишина, что она могла слышать даже шорох дождя по траве.

Она знала: сейчас было сказано нечто очень важное.

Гглава девятнадцатая

Дождь лил как из ведра, когда она наконец решилась обдумать то, что долго не решалась. Что-то не так было с ее телом.

Положив руки на живот, она подумала: давно уже у нее не было месячных после возвращения домой. Но не было и любовных встреч.

Только в первый день, там, на ложбине у водопада, они любили друг друга еще до того, как наступила злоба и захватила их. Неужели это возможно?

Она вспомнила женщин в шатре у Эмера. «Конечно, у тебя еще может быть сын вместо того, которого ты потеряла». И свои слова: «Я хотела бы маленькую девочку…»

За день ее догадка переросла в уверенность. А к вечеру, когда муж вернулся домой, руки ее потеплели, голос стал мягким, еда была вкусна, смена одежды готова.

Он сразу же почувствовал перемену, увидел свечение вокруг нее, обрадовался, но и забеспокоился.

Поели, как обычно, в молчании. Она потянула с мытьем посуды, потом села на скамью напротив него и спросила:

– Ты помнишь наше первое утро на ложбине горы, когда я вернулась домой? Помнишь, что мы делали до того, как начали ссориться?

Он покраснел, как мальчишка, возбудился:

– Да, конечно.

– На этот раз получился ребенок, – с трудом сдерживая радость, сказала она. – Твой сын растет в моем чреве, муж.

Она увидела, как он наполнился радостью, как жизнь вновь приобрела для него смысл. Долго смеялись они, держа друг друга за руки. Потом он сходил за пивом, подслащенным медом, они с удовольствием пили его, полные неожиданного легкомыслия и шаловливости.

Оба немного опьянели, и вскоре она почувствовала себя неважно. Они легли в постель вместе. Он сказал:

– Сегодня вечером я чувствую желание согрешить перед Сатаной.

Вновь смех. Он схватил ее, быстро и беззастенчиво. Она не успела даже опомниться и все же почувствовала себя хорошо, когда его фаллос проник в маленькое гнездышко где уже рос их мальчик.

И вновь все чаще и чаще стали возникать дурные дни и часы, когда слова били без оглядки. Хуже всего приходилось по утрам, когда он кричал, что мальчишка в ее чреве – плод шлюхи, ребенок нового Сатаны из того ада.

Оскорбления были несправедливы, и она не хотела принимать их, но не защищалась.

– Ты не возражаешь, – сказал он, и в его карих глазах засверкали злоба и ужас.

– Нет, – ответила она. – К чему? Бог знает, что это неправда, и этого достаточно.

Он опустил глаза, застыл. Когда же вновь посмотрел на нее, злоба в его взгляде сменилась чувством вины.

«Все та же древняя вина, грех, только в разных одеяниях», – подумала она. Но промолчала, не желая подвергать дитя в себе новому скандалу.

Она все больше и больше замыкалась в себе, молчал и ребенок, оставляя мужчину в одиночестве.

Ей было больно, а он просветлел «Он воспринял это как наказание за свой грех и нашел в этом облегчение», – думала она К началу нового года ее талия округлилась, она гордо выпячивала живот. Мужчина усилил свои заботы о ней, молча брал на себя самую тяжелую работу, старался помогать ей во всем.

«Как он нежен», – думала она. Иногда даже посмеивалась:

– Я же не больна.

Однажды в холодное, мокрое, ветреное утро он оставил ее в постели, а сам встал, разжег огонь, принес ей горячей воды с медом. Было чудесно, потом это стало привычкой, и вскоре она научилась наслаждаться, не испытывая угрызений совести за то, что лентяйничает в теплой постели каждое утро.

– Ты избалуешь меня, – сказала она. Он обрадовался похвале:

– Ты ведь не такая молодая. – А увидев ее удивление, добавил: – Я боюсь за тебя, с тобой ничего не должно случиться.

– О, обещаю, я выживу. Нам долго надо жить на этой земле, тебе и мне. Нам необходимо время, чтобы познать все.

Мужчина кивнул почти величественно. Вечер прошел восхитительно, им удалось поговорить о многом и о многих. Долго обсуждали чудо того, что не знали своих лет.

Год, прошедший после ее возвращения, они ощущали, а те, что прошли раньше, – нет.

– Скажем, что тебе было пятнадцать, а Мне восемнадцать, – предположил он. – Значит, я приближаюсь к сорока, а тебе – лет тридцать пять, – сказал он весело.

Ева рассмеялась, она не верила ни в какой возраст.

– Значит, нам осталось минимум сто лет, – сказала она задорно.

Он улыбнулся:

– Так нужно быть здоровыми, по крайней мере пока новый мальчик не вырастет.

Как-то она рискнула спросить о стае:

– А ты ничего не помнишь о времени раннего детства, еще до того, как тебя забрал шаман?

– Нет, не помню. Но иногда, когда я доволен чем-нибудь, я что-то вспоминаю…

Однажды вечером к ним пришел певец – мужчина из рода Эмера. Она узнала его и обрадовалась. Певец привел с собой маленького мальчика со вздутым ухом.

– Можешь вылечить?

Ева согрела воду, накапала в нее опиума и горячим влила прямо в ухо мальчика. Тот закричал, как ягненок на заклании. Когда средство обезболивания начало действовать и мальчик оцепенел, она попросила мужчину подержать его, взяла самую острую щепку и проколола барабанную перепонку. Мальчик вздрогнул и закричал, но гной из больного уха вытек. Боль потихоньку затихла, опухоль спала.

Потом мальчик уснул во внутренней комнате, и Ева предложила мужчинам еду, самое лучшее, что нашлось в доме. Певец обращался к ней с большим уважением, что доставило Еве удовольствие.

Адам видел это и удивлялся. «Полезно для тебя, называвшего меня блядью», – думала Ева. Пусть знает, что в становище Эмера ее считали удивительной женщиной.

Спала она эту ночь во внутренней комнате вместе с ребенком – на всякий случай, если тот проснется и почувствует боль. Мужчины долго сидели во внешней комнате и разговаривали.

Так она услышала историю о бегстве еще раз. Но теперь со слов и восприятия мужчин. Грех вновь был переложен на нее. Это она ввела его в искушение. Были и новые картины, такие, которых она не узнавала. Проклятия шамана Адам повторял наизусть, но в его передаче сам Бог произносил эти слова. А Ева говорила раздвоенным языком змия, сказал он. И заставила съесть плод с древа познания. С того момента она и овладела им со всей своей силой.

Язык змия, какая чепуха! Давнишний случай с яблоками она помнила: это было во время их первого завтрака после побега, когда они перебрались на другую сторону реки. Он очень боялся их есть, а она дразнилась и шутила, пока не заставила его вкусить от яблока.

Шутка, игра. Как странно, что этот случай стал таким значительным. Сейчас он ел яблоки практически каждый день.

Певец тоже не принял эту историю всерьез. С дружелюбным мужским пониманием он посмеялся над Адамом.

– Ты ведь мужчина, – сказал он. – Конечно же, никакой мужчина не смог бы устоять, она и сейчас куда как хороша, а тогда, наверное, была еще краше.

Через какое-то время Адам присоединился к смеху.

– Да, да, так оно и было, никакой настоящий мужчина не мог бы устоять перед таким соблазном.

Гости должны были уходить рано утром: долгий путь предстоял певцу с мальчиком за спиной. Ребенок был уже здоров, хотя из уха еще текло.

В благодарность за лечение певец низко поклонился ей. Муж пошел провожать их, а Ева занялась утренними делами с чувством беспокойства в сердце. «Опять зверь-грызун появился, – подумала она. – Значит, будет новая ругань».

Но ошиблась. Когда она стояла у входа в пещеру, Адам подошел к ней и гордо заявил:

– Значит, ты царская дочь.

– В далеком родстве, – еле сдерживая смех, ответила Ева.

– Но у тебя царский нос, – сказал муж: с уважением в голосе. – Значит, царская кровь течет и в нем, в том, кого ты носишь в себе, в моем ребенке.

Ева была слишком удивлена, чтобы найти слова. И к счастью, ибо она могла кое-что добавить и о деде Сатане.

Мужчина ушел к яблоне, и вскоре она услышала, как он благодарил Бога за царскую кровь, в святости которой он теперь соучаствовал через супружество.

«Как хорошо, что Бог не слышит его больше, – думала женщина. – Иначе мне было бы стыдно».

Вечером ей пришлось снова рассказывать ему о посещении стойбища Эмера. Сначала все было хорошо, хотя и трудно, но потом она увлеклась деталями: шатер для женщин, красивые одежды, песни, разговор у очага, дождь, бьющий по шатру.

Но ему больше всего хотелось подробностей о царской дочери. И, только когда они пошли спать, она вспомнила о предложении Эмера о возможной свадьбе.

– Он хочет, чтобы Каин стал его зятем, да? – спросил муж.

– Да, он ведь ничего не знает.

– Он знает о царской крови, этого достаточно, – возразил мужчина.

– А братоубийство?

– Мы не будем говорить об этом, – возразил мужчина. – Кстати, это же был несчастный случай, ты сама так сказала.

На следующее утро Ева проснулась от плохого сна. Адам возился у очага.

– Ты действительно веришь в то, что говорил о языке змия и о яблоках, отдавших тебя в мою власть? – спросила она, буравя его настойчивым взглядом.

– У, тайный агент, сатанинское отродье! – Она все же получила ответ, ведь от стыда он стал красным, как сама кровь, и выбежал из пещеры.

Глава двадцатая

Зима пробежала быстро, наступила ранняя весна с птичьим пением в горах. Потом вокруг жилья зацвели маки. Ева совсем отяжелела, любая работа дома или в поле стоила ей больших усилий. Муж трудился за двоих, не теряя ни сил, ни радости.

Между ними царил покой. Как-то ранним утром неожиданно начались боли. Сатана, она же забыла, что будет так трудно. Хотя все готово: вода на очаге, в доме прибрано, наготове чистые куски материи для приема ребенка.

Она выгнала мужа, хотела остаться одна, от боли и восторга громко кричала. Когда начались последние схватки и ребенок выскочил из нее, она кликнула мужа, тот перерезал пуповину, принял ребенка и пошел обмывать его.

Вернувшись с младенцем, уже запеленатым в чистую ткань, он сиял.

Ребенок смотрел светло-карими глазами отца прямо в черные очи матери.

«Он слепок своего отца, – подумала она. – Не будет никаких сомнений в его происхождении, уж его-то эта доля минует».

Она взяла ребенка и приложила к груди; Появился Белый Свет, захватил ее куда сильнее, чем в минуты любви, и даже куда больше, чем там, в лиственных лесах.

Свет такой же ясный, как при встрече с Гавриилом, успела она подумать еще до того, как перестала различать что-либо вокруг.

Свет так и остался при ней; он возникал всякий раз, когда она встречалась с глазами ребенка, казалось, он жил в них. Это было настолько необычно для нее, что она так и не смогла подобрать соответствующих слов, хотя и старалась. Ева даже попыталась сочинить песню, как ее учила Аня: «Милое дитя, откуда ты появился, откуда принес Свет сюда, в этот мир?…»

Потом она смеялась над собой. Дитя не нуждалось в словах. И не могло ответить.

«Он их учит, но тут же забывает», – подумала она.

Песни остались без слов. Плавные звуки обнимали ее и ребенка, укрепляли связь между ними.

Сытый и довольный, мальчик засыпал, а она продолжала размышлять об этом чуде. Глаза ребенка казались полными мудрости, некоего природного знания. Таким же взглядом обладали и люди стаи и ее мать. Он знает то же, что и они. Поэтому и принес сюда Свет.

А как он знает? Какими знаниями он обладает?

Свет проникал и в мужчину, вселял в него радость. Утром он нес мальчика в яблоневую долину и торжественно передавал его своему Богу.

Это было как раз в то время, когда цвели яблони, вились пчелы и чувствовался запах цветов; все это придавало сердечность словам мужчины: «Я даю его Тебе и обещаю служить Тебе, защищая его. Имя ему будет Сиф».

Потом мужчина добавил:

– Бог вновь слушает меня.

А женщина, приложив ребенка к груди и позволив Белизне окутать себя, думала: «Возможно, у нас лишь разные слова для одной и той же внутренней силы Света».

На мужчину хорошо подействовала сила исходящая от ребенка. Теперь он сам обрабатывал поля, хотя сорняки они выпалывали вместе.

Но самое трудное: обработку огорода, стрижку овец, промывку шерсти – все это делал он один. «Нам надо было бы, чтобы Каин вернулся домой», – думал он при этом.

Наконец и она, с Сифом в котомке за спиной, начала собирать лекарственные травы потом пришел черед сбору семян ранних цветов. Маковые коробочки собирать было легко: опиум рос прямо вокруг жилья по дорожкам. Сложнее было с беленой: чтобы обеспечить ее запас, ей пришлось бродить по тайным местам высоко в горах, именно там росли эти редкие капсулы. Семена касторы она собирала на своих полях, заполняя кожаные мешочки этими жирными жемчужинами, помогающими от головной боли, нарывов и болей в желудке.

Потом резала кору смоковницы, акации, сушила кориандр, чабрец, укроп, анис и тоже укладывала в мешочки.

Хотя на все это и не хватало дня, она с удовлетворением разглядывала богатство цветов, обещавших еще и богатый осенний урожай. Тогда она сможет обеспечить себя новым запасом.

Так бродила Ева по полям с лепетавшим младенцем за спиной, собирала, сортировала, с радостью ощущая свою силу: она вновь в союзе с природой, со всеми семенами и травами, кустами и деревьями.

В это лето Еве хотелось запасти побольше лекарственных трав, потому что она помнила о своем обещании Ане и другим женщинам из стойбища Эмера помочь им травами и научить пользоваться ими.

Молока у нее было предостаточно, и мальчик рос хорошо. Однажды он улыбнулся, сначала ей, а потом и мужчине. Женщина поблагодарила свое сердце за силу этой улыбки. Мужчина благодарил своего Бога. «Он должен был поблагодарить Бога и найти для этого слова», – подумала она.

Отношения между ними были спокойными и даже слегка торжественными. Исчезло былое доверие, но и угроза большой ссоры тоже осталась позади. Теперь они шагали по земле, ставшей для них своей, без злобы и без близости.

Однако Ева печалилась об утраченных чувствах. Уж лучше бы ссоры, казалось ей иногда.

И все же, встретив взгляд малыша, она обретала надежду: достаточно и простого СЕЙЧАС. «И в этом СЕЙЧАС я и буду».

Глава двадцать первая

Однажды, когда Адам рано ушел в поле, она заметила, что со стороны северного леса, росшего позади их пещеры, тайком пробирается какой-то человек. По всему было заметно, что он боится, и его страх передался ей. Сатана, помоги мне, здесь же ребенок, как же мне быть, мелькнуло в ее голове.

Но тут, вглядевшись, она узнала его, положила ребенка прямо на землю перед пещерой и стремглав бросилась навстречу шедшему, задыхаясь от радости.

Через мгновение она уже была в его объятиях, плача и смеясь одновременно.

– Ты вернулся! Все-таки вернулся! Добро пожаловать домой.

Каин стоял, застыв и онемев, не в состоянии откликнуться на радость матери. Его собственное чувство пряталось глубоко внутри и было настолько трудноуловимо, что казалось, вот-вот исчезнет. И все же она добралась до него, медленно проникая в душу сына.

Она смеялась, она узнавала его. Именно таким он был всегда – осторожным, немного медлительным.

И именно поэтому казалось непостижимым, как он мог так разгневаться в то утро, успела подумать она. И в следующее мгновение: как долго гнев каплями просачивался в него, чтобы толкнуть на братоубийство, как ДОЛГО?…

Она слегка отстранилась от сына, положила руки ему на плечи и, заглянув в самую глубину его темных глаз, – и как только она могла считать их злыми? – сказала:

– Я должна попросить у тебя прощения, сын.

Он не понял, о чем она. Не важно, у них еще будет время поговорить и все выяснить. Он должен понять, а не ложно воспринять. Ева знала его, чувствовала его. Она была уверена в нем больше, чем когда-то в Адаме.

«Кровь от моей крови, – думала она, – кровь дикого народа».

Его страх прошел, по напряженным чертам лица заскользила чудесная улыбка.

Две вещи заметила она одновременно: у него царский нос, ее нос. А на лбу шрам от ожога, огненно-красный знак.

Она осторожно провела по шраму.

– Однажды ночью я обжегся, – пояснил он.

– Ты останешься? Ты пришел, чтобы остаться?

– Да, мама, если можно.

Она обняла его, из глаз хлынули слезы.

– Если можно, если можно…

Тут с площадки у пещеры донесся детский крик.

– У тебя появился брат, – сказала она, и они, держась за руки, помчались к пещере. Прижимая и утешая ребенка, она положила его на руки Каину.

– У тебя есть брат, новый брат.

И тут Каин расплакался.

Ева так и не смогла вспомнить, как накрывала на стол, как кормила грудью малыша. Остались лишь какие-то разрозненные обрывки; ярче прочего виделся образ мужа, возвратившегося домой, радость на его лице, когда он увидел своего взрослого сына, удивление в его голосе, когда он говорил: «А у тебя царский нос».

Как прошел обед, она тоже не помнила. Мелькали обрывки фраз:

– Ты был на юге?

– И что там за люди?

– Да такие же, как мы, земледельцы.

Один раз Каин спросил ее:

– Ты ведь вернулась из своего паломничества, ты что-нибудь узнала?

– Да, у меня есть много что рассказать. Но мы поговорим позже, когда станет темно, а ребенок уснет.

Однако вечерний разговор пошел иначе, чем она полагала. Бесконечные вопросы отца и матери вернули Каина к действительности, вывели его из состояния растерянности. Время скитаний не прошло для него даром. Теперь он заговорил как взрослый человек. Он рассказывал им о жизни огромного народа-земледельца, живущего на юге и выращивающего неизвестные им сорта зерновых и других культур, дающих высокие урожаи. Он даже прихватил с собой некоторые семена и корни – они остались неподалеку, на горе. Так что им предстоит подготовить новые земли, посеять зерно – хотя, может быть, сейчас уже и поздновато. Но остальное можно будет посеять в следующем году. Новое зерно называется гречиха. Оно родит в два раза больше, чем их ячмень.

С удивлением слушали они своего мальчика, теперь уже мужчину, сидевшего и планировавшего свои действия: как лучше разбить поля вокруг пещеры – одно в низине, на востоке, у залива, там им следует выращивать растение, которое называется маис и которое перемалывают в муку.

– Сладкую белую муку для печенья, мама, – сказал мальчик.

Последующие дни прошли в напряжении и спешке. Мужчины вскапывали все новые и новые участки земли, а Ева засевала их неизвестными ей доселе зернами, тяжелыми и, как ей казалось, полными богатств. Пригодилась и болотистая почва: маис надо было высаживать наполовину под воду. Теперь все зависело лишь от того, успеют ли они обработать семена для посева будущей весной.

Однажды днем, отдыхая от бесконечных забот, Ева начала наконец рассказывать сыну свою историю. Она как будто заново прошла весь длинный и трудный путь паломничества в страну своего детства, вспоминая о встрече с диким народом, о том, как к ней вернулась память о матери, о шамане и Сатане. Каин жадно внимал каждому ее слову, прерывая лишь изредка, только тогда, когда хотел уточнить детали или узнать подробности.

Как прекрасно, когда можно рассказывать вот так, без утайки, недомолвок и страха… Старший мужчина тоже был с ними рядом, на этот раз слушая рассказ целиком.

Теперь уже можно было ничего не скрывать, ибо они пережили боль.

Ева видела это и радовалась. «Да, истина существует, в конце концов она побеждает всякие глупые выдумки», – думала она.

Для Каина важным было совсем другое, чем для ее мужа: шаман мало интересовал его, царская дочь – в меру. Ему больше хотелось слушать о Сатане, испытывая при этом нечто сосущее. О ее снах и о мертвых детях, посетивших ее ночью у дерева в раю, он тоже хотел слушать по нескольку раз.

Труднее всего ему было осознать слова Гавриила: «И когда ты увидишь, что он без греха, ты обретешь покой».

Каин пытался понять: без греха, как он мог быть без греха?

«Все зависит от того, насколько я буду честна», – подумала Ева. И медленно, зная, что каждое слово должно быть точным, она стала рассказывать, как пришла к пониманию того, что упустила его, старшего сына, как отдалилась от него, потому что его глаза очень напоминали ей о старой жизни, той свободной жизни, которую она забыла.

Понял ли Каин ее на самом деле, она не знала. Но казалось, что ее слова, минуя гол входят прямо в сердце мальчика.

Иногда она испытывала утешение. Например, когда он говорил:

– Не всегда было так плохо, мама. Когда я был маленьким, мне нравилось ходить с тобой по полям и слушать твои рассказы о лекарственных травах. Засмеявшись, продолжил: – Ты говорила и говорила, иногда нервничала, потому что я учился не так быстро, как тебе хотелось. А потом, когда появился Авель и у тебя часто не было времени, мне казалось, что ты устала от меня. Мне было так трудно учиться. И тем не менее я крепко усваивал все твои уроки.

Они сидели у очага, мать и взрослый сын, и смотрели друг на друга.

Ева глотала слезы. У него тоже хорошая память, это здорово.

На следующий день им предстояло носить воду на поля, где прорастало новое зерно. Лето выдалось сухим и жарким. Взрослый мужчина и мальчик поговаривали даже о том, что надо бы прорыть канаву из озера и провести воду к полям, но этим им предстояло заняться в следующем году.

А Ева с маленьким сыном за спиной таскала на голове тяжелые горшки с водой, чтобы полить лекарственные травы и овощи в саду.

Между Каином и Сифом возникла сильная связь, малыш с восторгом воспринимал своего старшего брата, который любил заниматься с ним, часто подбрасывал вверх, смеялся и шутил.

«Все обновилось», – думала Ева.

Глава двадцать вторая

Однажды вечером их беседа коснулась убийства. Мужчины пытались уйти от разговора, но Ева настояла на его продолжении. Ничто не должно было остаться сокрытым.

Беспокойство Каина росло, его черные глаза запылали внезапной болью, причиненной Адамом.

– Это ты сказал, что Бог прибил мой дым к земле, что Бог не хотел принимать его. Я долго и много думал об этом, и я готов воздать тебе должное. Твой Бог действительно не хочет знаться со мной.

Наступила такая тишина, что Ева слышала даже биение своего сердца.

– Прибил твой дым к земле? – спросила она. – Что ты тогда пожертвовал?

– Я пожертвовал выращенный мною хлеб, – ответил Каин. – Я ведь ухаживал за полем. А Авель – за скотом, он пожертвовал ягненка.

Твердый, как кремень, взгляд Евы искал Адама.

– Это правда?

Но Адам избегал ее взгляда и только тихонько скулил. Не выдержав, Ева закричала в дикой ярости:

– Сатана, проклятый лжец. Ты ведь прекрасно знал: свежее зерно сырое, и дым от него будет вязким и низким. А шерсть на теле овцы горит, как трут, и дым поднимается прямо вверх, к небесам.

Когда боль стала слишком невыносимой, старший мужчина привычным жестом руки оборвал Еву:

– Замолчи, замолчи же наконец, женщина. Ты судишь, как сам Бог. Ты веруешь, что истина следует за человеческим опытом. Меня о дыме учил сам шаман.

Спустя какое-то время она услышала, как муж разговаривает со своим Богом там, под яблоней. Слышала она и ответ его Бога, голос которого ей кого-то напоминал все эти годы. Теперь она уже знала кого: это был голос шамана.

Проснулся Сиф, начал хныкать. Она подняла ребенка, утешила его, приложила к груди. Но когда мальчик начал сосать, Свет как будто покинул ее. Мальчик забеспокоился, отпустил грудь и вновь заплакал.

У входа в пещеру стоял Каин, стройный и высокий. Она увидела его ястребиный нос в профиль, его силуэт на красном вечернем небосклоне и огненный знак на лбу, всегда пылавший, когда он был возмущен. Потом Каин исчез и в эту ночь не возвращался.

Адам пришел после молитвы успокоенным и легко уснул. Спало и грудное дитя. Одна она продолжала ждать своего мальчика, зная, что там, во мраке, он продолжает бороться со своими чувствами и выносит свой приговор им всем, включая самого себя. Все теперь зависело от того, что он понял за время их долгих вечерних бесед.

Каин вернулся на рассвете, а она так и просидела всю ночь у входа в пещеру, без слез, с невидящими глазами, устремленными в сторону восхода. Он подошел к ней, взял ее на руки, как малое дитя, внес в пещеру, положил на постель и прошептал:

– Все хорошо, мама, все хорошо.

Лето стояло жаркое, раньше им не приходилось носить столько воды на поля. Мужчины буквально надрывались, у очага по вечерам разговоров почти не велось.

Будто кошка пробежала между мужчинами. Каин все время держался от отца на расстоянии. Но его темные глаза внимательно следили за ним, он что-то взвешивал и принимал решение.

Сейчас женщине стало жаль мужа, она чувствовала нежность к нему, старалась лишний раз прикоснуться, похлопать по плечу. Он отвечал улыбкой, немного удивлялся. Он сам выбрал одиночество, думала она. И даже почувствовала искушение попросить Каина быть подобрее к нему.

Но вслух она этого не сказала, ибо слишком уважала своего мальчика и чувства, которые он испытывал.

Однажды после вечернего купания она принесла пива обоим мужчинам, сидевшим на берегу. И услышала, как Адам сказал Каину, что Эмер предлагает ему жениться на одной из своих дочерей.

Как обычно, прошло какое-то время, прежде чем слова дошли до Каина. Она видела, как он медленно стал краснеть до корней волос. Адам тоже заметил это и засмеялся тем особым мужским смехом, как в тот вечер, когда у них гостил певец.

– Тебе ведь не так-то просто здесь в горах наедине с фаллосом по ночам. Поймаем несчастье. Так вот. Не хотел бы Адам попробовать испытать свою силу на деле?

И Эмер рассказал о том, что на полях исчез корм для скота, а источники у подножия горы истощились, ручьи пересохли.

– Мы скоро будем вынуждены забивать скот, – заключил Эмер. – Вдобавок ко всему у нас стало плохо с солью, зима будет тяжелой.

Ева заметила, как Адам внутренне сжался и сник. Он знает, что Бог больше не слушает его, подумала она. В глубине души он знает, что по вечерам под яблоней говорил с шаманом.

В разговор вступил Каин и тем самым дал новую передышку – время на обдумывание.

– Во всяком случае, я знаю, где мы можем взять соль, – сказал Каин. – В нескольких милях на западе есть соляная глыба, там много соли прямо на поверхности. Я могу показать твоим мужчинам завтра же.

Спутники Эмера, их было трое, кивнули: с помощью Каина они смогут отнести на стойбище целых четыре клади.

Но Эмер продолжал смотреть на Адама; надо было что-то отвечать.

– Я попытаюсь, – сказал он. – Не обещаю, но попробую.

«Почему он не говорит то, что есть на самом деле? – с испугом подумала Ева. – Скажи просто: „Бог не слышит меня больше". Он не переживет неудачи». Она в панике почувствовала, как живот свело судорогой и пот побежал по лбу.

Ева приготовила еду с большим количеством зелени, свежей рыбы, пойманной Каином утром, свежим хлебом – какая удача, что она как раз испекла хлеб. Мысли ее порхали, как бабочки, близко и так привычно, но не задерживались. Ее охватило беспокойство, когда через стол она встретила взгляд Каина – да, он понимал ее. Сначала наступило облегчение, потом беспокойство еще больше усилилось.

«И это он тоже понимает», – думала она.

В сумерки Адам отправился на пастбище с ножом и огнивом. Ему хотелось побыть в одиночестве, пояснил он, никто не пойдет с ним. Это займет много времени, может быть целую ночь.

Оставшиеся у очага в пещере попытались поддерживать разговор. Каину и Эмеру какое-то время это удавалось.

Каин рассказывал о земледельцах на юге, Эмер тоже слыхал о них.

Еве удалось усыпить Сифа во внутренней комнате; беспокойство побуждало ее вернуться к гостям. Побыв немного с ними, она вышла и снова вернулась, чтобы наполнить их опустевшие чаши. Страх неотступно следовал за нею, время шло слишком медленно.

Внезапная мысль заставила ее решиться. Она знаком попросила Каина прислушиваться к спящему ребенку и незаметно для гостей вышла наружу. Быстро добежала до яблоневой рощи, остановилась у самого большого дерева и поприветствовала его, потом, как и обычно, обратилась к неизвестному ей дереву: обе ладони на стволе, лоб между руками. Из самой глубины ее существа возникли слова:

– Гавриил, ты, говоривший со мной однажды, помоги моему мужу в эти минуты. Ты ведь знаешь, что он не выдюжит, если ему это не удастся. Гавриил, пусть Бог услышит Адама. – А потом появились и обычные женские слова: – Милый, хороший, не злись на него. Он ведь как ребенок, заблудший в грехе.

Она чуточку поплакала, отчаянно поблагодарила за Каина, за полученные советы, хотела сказать ему, что все примирились, как он и говорил ей, но вдруг остановила себя и подумала: «Он ведь все знает».

Наконец она умолкла, утихли и слезы и беспокойство. На этот раз она была уверена, что Свет идет из нее самой, зарождаясь в пространстве под сердцем, где имеет обыкновение жить зверь-грызун.

Долго стояла она неподвижно. И когда шла обратно к пещере, Свет так и оставался с ней. И еще прежде чем она вошла внутрь, на небе сверкнула молния.

Когда накатилась гроза, сидевшие в пещере мужчины выскочили наружу, от возбуждения затаив дыхание. Больше часа стояли они перед пещерой, слушали все возрастающий шум ветра над сухими кронами деревьев, ощущали прохладу, накатывающую с тяжелого неба на покой земли, ожидавшей дождя. Потом упали первые капли…

По полю под дождем, лившим тонкими струйками, шел Адам тяжелой поступью, с расправленной спиной. «Он более усталый, но и более счастливый, чем когда-либо в жизни», – думала женщина.

Эмер и его спутники подошли к нему, поклонились. Долго стояли они во мраке под дождем, благодаря высшие силы. «Они накликают на себя простуду», – подумала Ева, но все же не захотела прерывать это торжество призывом к теплу у очага.

А сама направилась в пещеру, где у входа стоял Каин. Их темные глаза встретились.

– Я знаю, – сказал он.

– Нет, мы не знаем, ни ты, ни я, – ответила она. Они вошли внутрь и подложили в очаг дрова.

На следующий день дождь продолжался, но, несмотря на это, мужчины вместе с Каином отправились к соляной глыбе. Эмер и Адам договорились о свадьбе. Решено было, что Каин теперь же отправится с Эмером, а через один лунный цикл Адам, Ева и Сиф должны будут тоже прийти в стойбище.

– Мы остановимся у того же источника, где ты навещала нас в прошлом году, – сказал Эмер Еве.

Та кивнула:

– Ладно, дорогу я, конечно, найду.

Прошел всего один год, поразилась она.

После того как гости вместе с Каином покинули их, наступила тишина вокруг троих оставшихся на горе. Адам все еще пребывал в состоянии торжественности с того момента, как пошел дождь.

«Возможно, он никогда не будет прежним», – подумала Ева однажды вечером, когда увидела, как он с достоинством и величием шел в яблоневую рощу на молитву.

Глава двадцать четвертая

Но все шло своим чередом. В тот день, когда они добрались до горной ложбины, Адам оставил свою торжественность, отдавшись простой земной радости при виде открывшихся просторов, мирно текущей реки, деревьев вдали. Он смеялся.

Потом они устроили мягкую постель для спящего ребенка в расщелине, а сами направились к водопаду. Под сверкающими водяными струями вернулась к ним и песня:

«Я хочу, хочешь ты?»

Они лежали рядом в ощущении мягкой нежности и счастья, его фаллос то и дело входил в нее, то и дело появлялся Свет и забирал их обоих.

Наконец-то, хотя и очень усталые, они просто тихо радовались и улыбались друг другу.

– Если на этот раз будет ребенок, я хочу, чтобы это была девочка, – сказала она, а он кивнул и вновь засмеялся: да, девочка, похожая на нее, Еву, сильную и необыкновенную.

Проснулся Сиф, криком зовя мать и требуя еды. Натянув влажными руками одежду, она схватила ребенка, приложила к груди. Так и сидела, глядя на реку, в сторону рощи на востоке, а мужчина разводил огонь и готовил им ночлег.

«Многое потеряла я за этот год, прошедший после моего паломничества», – думала женщина, знавшая, что ощущение близости и доверия между нею и мужем продлится недолго. За время, что им суждено провести вместе, нечасты будут минуты, подобные сегодняшним.

«Но многое я и приобрела, – думала она. – Мальчика у груди, Каина, который скоро обретет жену».

И все же лучшим в прошедшем году было другое: она очень многое пережила и поняла. Она вспомнила уроки, извлеченные из паломничества, как будто заново почувствовала все добрые и злые моменты. Ну а страшные предчувствия? Беспокойство? Нет, чаще всего ей удавалось справиться с ними.

«Во мне выросло доверие, – думала она. – Давно я не сидела вот так, спокойно размышляя об успехах и неудачах». И она рассмеялась прямо в синие сумерки.

Муж с удивлением посмотрел на нее:

– Ты смеешься?

– Да, я чувствую себя такой радостной в союзе с землей, с рекой там, внизу, с ощущением полноты текущей минуты – именно этого СЕЙЧАС.

Мужчина покачал головой, он не понимал: его пугало слово СЕЙЧАС.

– В союзе с внешними силами, – пояснила она, – со всеми силами вокруг нас и в нас самих.

– Есть лишь одна высшая сила, Бог, – возразил мужчина, и она почувствовала холод, зная, что сейчас он опять натянет на себя одежду торжественности.

– Конечно, – сказала она и снова рассмеялась. – Это можно назвать и так.

И подумала: «Это же правда. Бог лишь слово, символ, ограничение явления. Силы земли и неба находятся за пределами нашего словотворчества».

Ярко-красный сполох у ее ног – это цикламены, цикламены позднего лета, наслаждающиеся влагой вблизи водопада. Она вспомнила первые цветы, увиденные ею давным-давно. Никогда больше с тех пор до нынешней минуты она не чувствовала такого единения с миром цветов. Она все еще могла испытывать чудо встречи с новым растением, наклонялась над ним, нежно касалась обеими руками, наблюдала, спрашивала. Потом появлялось его имя, повторяясь каждый раз при новой встрече.

«Со словами мы теряем чувство исконности, – подумала она. – Они увеличивают надежность, это правда. Лишь то, что получает имя, становится настоящим для нас. Настоящим и ограниченным».

Много дней она размышляла над своим открытием у яблоневого дерева, когда просила Гавриила помочь ее мужу вызвать дождь. В тот раз Свет возник в ней самой.

Дождь пошел, потому что она верила, думала она. Так же, как и Свет, исходящий из глаз грудного ребенка, происходил от доверия мальчика, лежавшего у ее груди, от его Уверенности, что она даст ему еду и защиту.

«А когда он научится словам, он начнет ставить все под сомнение, – думала она. – Быть может, мы теряем со словами доверие? То доверие, которым владеет народ лиственных лесов».

«Мама, – вдруг подумала она. – Может быть, ты искала смысл не там? Может быть ты и шаман должны были пойти в рай не для того, чтобы дать слова людям Света, а наоборот, чтобы принести оттуда Свет? – Она рассмеялась. – И вы потерпели неудачу, мама, Свет находится сейчас в этом мире, я ношу его в себе – Сиф, Каин.

А Адам? Мама, зачем ты связалась с шаманом? Он так много разрушил».

Ева кормила ребенка, поглядывая на мужа, который только что развел огонь и следил за ним. Ее взгляд был полон нежности, она знала: в нем тоже есть Свет. «Я ограничиваюсь тем, что постоянно осуждаю его беспокойство и его грех. А тем временем его внутренний мир остается сокрытым от меня. Я отрицаю его, а поэтому он отрицает самого себя.

Он все еще мальчик с шуткой в карих глазах, я знаю это, когда он доволен и когда лежит со мной.

Я должна попытаться с помощью своего внутреннего Света вглядеться поглубже в него».

Над миром стояла мягкая и теплая ночь. Ребенок спал, икая во сне. Мужчина принес еду подогретую на огне. Ели молча, охваченные каждый своими мыслями. И вдруг он сказал:

– Здесь я ударил тебя.

– Ты полагал, что виноват перед шаманом.

– Полагал, – злобно ответил он. – Зачем ты отрицаешь вину, женщина? Ведь она существует и мучает нас день за днем.

В отблеске огня Ева долго смотрела на него, размышляя над словами Гавриила: «Прежде чем вы поймете, что вы безгрешны, вы причините много зла друг другу».

Потом они забылись тяжелым сном, положив ребенка между собой.

Глава двадцать пятая

Она просыпалась медленно, еще до пробуждения ребенка – при первом слабом свете. Долго лежала, позволяя песне водопада наполнить себя уверенностью. Думала: «Я не смогу помочь мужу освободиться от чувства греха, он сам должен найти свой выход из него. А не сделает этого, все равно мне придется жить с ним. Понять это трудно и трудно принять, но моя радость принадлежит мне одной независимо от глубины чувств кого-либо другого».

День обещал быть жарким, еще до того как солнце осветит южный склон, им предстояло взобраться на гору и там ступить на звериную тропу, ведущую к скотоводам.

Она приготовила завтрак, разбудила мужа, зарылась є головой в одеяльце ребенка, поиграла с малышом, испытывая невыразимое блаженство. Мальчик улыбался, тянул к ней ручки. Он был мокрым; она вытащила его из сырых пеленок, поднесла к водопаду, смеясь, поставила под веселые брызги, держа под мышками…

Она защищала его своим телом, и все же он боялся, кричал, цеплялся за мать, но, постепенно успокоившись, тоже заулыбался в ответ на ее веселость.

Адам отслужил свою утреннюю молитву на лугу перед водопадом, вернулся более уверенным, радуясь наступающему дню. Они упаковались. Она взяла ребенка, он – подарки: лекарственные травы в нарядных кожаных мешочках для людей Эмера. Как много труда и выдумки стоили ей эти мешочки. Она знала, что подарки будут приняты с большой радостью.

Но надо было научить тех, кому они предназначались, пользоваться ими, помочь запомнить, что касторовое масло надо использовать при болях в животе, дробленую кору смоковницы, смешанную с семенами белены, при нарывах, а измельченную крапиву при жаре в теле.

В конце концов она решила начертать на кожаных мешочках раскаленными палочками маленькие фигурки. Человек с головной болью удался ей довольно легко, человек с болью в животе – тоже. Но понятно ли будет, что у лежащей на земле фигурки с шаровой молнией надо лбом и запястьями – жар?

Что может случиться, если они ошибутся? Надо поговорить с Аней.

И вот они начали взбираться вверх по горе: мужчина с тяжелой ношей на спине, Ева с ребенком на руках, что мешало удерживать равновесие и правильно выбирать дорогу. Однажды она даже чуть не оступилась и поэтому вынуждена была устроить малыша на спине, отчего он забеспокоился и почувствовал себя неуютно.

Отдыхали они часто – им потребовалось несколько трудных часов, чтобы добраться до ложбины, отдышаться и утолить жажду. И все же между ними снова возникло доверие, когда она спросила:

– Ты помнишь, ведь именно здесь мы дали цветам имена?

– Да. – Сейчас улыбка мужчины была полна Света и далека от греха.

«Нам надо как-нибудь вместе сходить в рай, – подумала женщина. – Быть может, такое паломничество освободило бы его и вернуло бы ему радость».

Когда они наконец добрались до равнины, их ждал сюрприз. Они увидели там Каина с девушкой и рядом несколько ослов, готовых к дальнейшему путешествию.

Одного лишь взгляда хватило Еве, чтобы послать, как и однажды в лиственных лесах, сигнал другой женщине: я твоя сестра…

На этот раз сигнал был принят, молодые глаза послали ответ: я твоя дочь.

Долго стояли они и смотрели друг на друга, зная, что им придется разделить многое: радость и труд, родовые схватки и боль, заботу и огорчения. Наконец Ева подошла к девочке, протянула ей обе руки и прикоснулась лбом к ее лбу.

Здороваясь с сыном, Ева увидела гордость и радость в его глазах. Теперь она посмотрела на девочку взглядом со стороны. Да, она красивая, умная и стройная. Она правильно поймет этого странного мальчика и разделит его судьбу.

Девушку звали Лета. Позавтракали они все вместе хлебом, принесенным Евой, мясом и вином, принесенными Летой.

Потом Ева накормила Сифа, а Лета взяла его в свои нежные и сильные руки. После этого они отправились к стойбищу, где были встречены с великими почестями.

Свадьба получилась великолепной: все что стойбище могло предложить, стояло на столе в самом большом шатре. Много было сказано, много спето, много поднято поздравительных тостов за молодых.

Каин держался очень прямо и напряженно – с достоинством и благородством, решила Ева и почувствовала гордость: ее мальчик удостоился многих восхищенных женских взглядов.

Наконец певец Эмера спел песню о царской дочери и диком народе. Теперь песня имела новый конец, повествующий о том, как дочь северной царицы бежала от Сатаны и как обольстительно прекрасна была та, что увела с собой ученика шамана. Но, увидев, что Адам нахмурился, Ева подумала: «Пусть, это его дело! – И еще, удивленная, как и в прошлый раз: – Вот как поступают мужчины, слова их красивы, но далеки от истины».

Однако самым лучшим моментом праздника была встреча с Аней, благословенной Аней. Какое торжество радости испытала она, услышав:

– Лета – моя младшенькая, поздняя, рожая ее, я искушала свою судьбу.

– Значит, мы теперь родня, – громко рассмеялась Ева.

– Да, теперь мы будем петь вместе нашим внукам.

Так сидели они, держась за руки.

– Твой мальчик добрый? – спросила Аня.

– Очень. – В голосе Евы звучали сила и уверенность.

– Мне страшно за девочку, понимаешь? Она очень странный ребенок, мягкая и твердая одновременно.

– Так моя мама говорила обо мне.

Обе засмеялись.

– У него будет много жен?

Ева удивилась, едва не вскочив:

– Много жен? Ты что, с ума сошла?

– Здешние мужчины поступают именно так, – пояснила Аня. – Я старшая жена Эмера, и всякий раз, когда он брал новую, мне было непросто. Мне бы очень хотелось оградить Лету от подобной судьбы.

– У нас мужчина берет себе лишь одну жену, – объяснила Ева. – Пока я буду жива, я прослежу, чтобы так и оставалось.

– У нас лишь один Бог, – с жаром говорил Адам Эмеру, сидя за длинным столом в последний вечер.

Но Эмер, уже выпивший много вина, упрямился, обращаясь к Еве:

– Ты царская дочь, ты же умеешь и слушать, и обращаться с просьбой к богу реки, к богу равнины, к Солнцу и к Луне.

Ева почувствовала страх Адама, вспомнила разговор на горе о связях с внешними силами, и внезапно озарение пронзило ее.

– Нет, – ответила она. – Есть только один Бог, но он находится и в водах реки, и в травах равнин, в свете солнца и в свете звезд.

Наступила долгая тишина. Потом возник голос Эмера, уже протрезвевший:

– Как ты называешь его, женщина?

– Я называю его «Аз есмь», – ответила Ева, не понимая, откуда эти слова пришли к ней.

Глава двадцать шестая

Никогда возвращение домой не было таким легким. Радовало то, что семья увеличилась, что им так хорошо вместе, что не стихает разговор, хотя в основном говорили между собой женщины.

Радовали и два осла, подаренные новыми родственниками.

Ева наслаждалась прогулкой верхом, уверенным шагом животных. Подумать только – передвигаться можно и вот так, не тратя собственных сил. Когда они добрались до звериной тропы и стали подниматься в гору, ее удивило, что осел покрупнее, на котором она ехала вместе с Сифом, продолжал легко карабкаться по круче. Сама же Ева, боясь свалиться, крепко вцепилась в гриву животного. Но осел мерно двигался вперед.

Остальные взбирались пешком, а всю поклажу тащил осел поменьше: большие мешки с одеждой Леты, подушки, одеяла и небольшой ткацкий станок – куда более хитроумный, чем у Евы дома.

– Теперь ты научишь меня ткать рисунки, – сказала Ева, вспомнив красивые покрывала и юбки на стойбище.

Лета горделиво кивнула. На этот раз им не пришлось останавливаться до самой верхней ложбины. А там настал черед Леты восхищаться открывшимся видом. Долго стояли они, захваченные красотой необъятных просторов и блеском реки, вольно текущей в долине.

– Я не знала, что мир так велик, – сказала Лета, и Каин, не сводивший с нее взгляда, рассмеялся и обнял ее.

Когда они собрались двигаться дальше, Ева сказала сыну:

– Я хочу, чтобы вы взяли ослов и ехали вперед одни, а мы с Адамом потихоньку пойдем пешком за вами следом.

В ответ она встретила благодарный взгляд Каина и понимающую улыбку Леты, догадавшейся, что это был подарок ей от Евы, хотевшей, чтобы она освоилась со своим новым домом наедине с мужем.

И Адам просветлел, чувствуя потребность побыть наедине с женой. Он еще не привык к невестке, ему трудно было выдерживать любопытные взгляды юных глаз Леты, исподтишка наблюдавшей за ним.

«Она догадывается, что между обоими мужчинами есть что-то непроясненное, – думала Ева. – Ну да ладно, понемногу справится и с этим. Если удастся. Это не мое дело».

И все же морщинка беспокойства залегла на ее переносице, когда она провожала глазами молодых, ехавших верхом по ложбине. Сможет ли мальчик рассказать жене, как умер брат? Возникнет ли полное доверие между ними, если он промолчит?

«Это не мое дело, – подумала она снова, решительно отбросив озабоченность и наслаждаясь текущей минутой. – Как хорошо, что я прибрала их новый дом», – вспомнила она и представила себе новые одеяла, положенные ею на скамьи, подушки из пушицы на кровати в комнате, свежую душистую листву в горшке у нового очага.

Лета должна почувствовать свою желанность. К вечеру, когда Адам и Ева с Сифом за спиной добрались домой, в косых лучах солнца Ева увидела золотое хлебное поле, озеро и грядки с овощами и лекарственными травами, обильные плоды на яблонях, – и она испытала гордость.

Здесь все добротно, и Лета, конечно же, должна почувствовать, что удачно вышла замуж.

В радости девочки тоже нельзя было ошибиться, хотя некоторый страх еще не покинул ее.

– О, мама, – сказала Лета. – Здесь так многому надо учиться, многое я не понимаю и не умею. Ты поможешь мне?

Ева кивнула, даже не расслышав всех слов, радостно захлебнувшись первыми: «О, мама…» Она почувствовала, как проклятые слезы подступили к глазам, заволокли взгляд. Она смущенно потрепала девочку по щеке:

– Все будет легко, как в игре.

– Я очень способная, – ответила Лета.

«Как она молода». – подумала Ева.

Первую трапезу они устроили в новом доме; на столе стояли мясо и сыр, хлеб и овощи, принесенные Евой из новых запасов. Адам немного припозднился, он должен был позаботиться о животных. Мужчины поговорили об урожае, который уже надо было убирать.

– Осенью выроем большие ямы для хранения зерна, – сказал Адам.

Каин же вслух мечтал о домах для зерна, которые южные народы строят из глины, легко высыхающей на солнце.

Говорил он увлеченно, рисуя руками в воздухе.

Адам тоже зажегся, слушал, спрашивал, вовсе позабыв о своей торжественности и о насущных проблемах.

Еще до наступления вечера мужчины решили уже на следующее утро начать строительство.

Тут закричал Сиф, требуя еды; мальчик устал и капризничал после поездки. Чуть позже, когда Адам подошел к ним, мать и сын спали, глубоко и без сновидений.

Глава двадцать седьмая

Никогда раньше Ева не использовала так много слов, как сейчас. Она называла одно за другим семена, деревья, овощи – Лета должна узнать все их имена и способы применения. Обе женщины, по очереди неся на спине Сифа, без устали бродили по зарослям бальзама – деревьев, которые вскоре должны потерять свою листву, по ячменным и прочим полям, на которых уже похозяйничали мыши; они ходили среди кедров, рвали ирис, вытаскивали шишковатые корни арахиса, собирали плоды клоквинта величиной с яблоко и доставали из них косточки.

Ева описывала растения и их свойства, Лета повторяла. Она действительно была способной ученицей и умела раскладывать в памяти все по полочкам. Лишь однажды она, рассмеявшись, схватилась за голову:

– Не вмещается больше, мама, подожди.

Им было хорошо вместе, доверие между ними росло и росло. Ева никогда не чувствовала себя одинокой, но сейчас она вдруг задумалась: как же провела одна все эти годы?

Они собирали порей и чеснок, укладывали их в большие мешки и относили в пещеру-хранилище. Лета почувствовала дурноту от запаха чеснока и в минуту отдыха впервые решилась высказать свои сомнения:

– Еще маленькой девочкой я выучила, что, когда Сатана покинул рай, по его следам начал расти чеснок. Мы использовали его только в полнолуние для борьбы со злыми духами.

Ева удивилась: какая странная байка. Однако вечером она задумалась над этим, уйдя мыслями в прошлое.

И вспомнила Сатану своего детства с его негасимой похотью. Он всегда что-то жевал, и от него плохо пахло; да, откуда-то из глубины памяти возник этот запах – уж не чеснока ли?

Вполне возможно, что кто-нибудь из скотоводов встретился с ним случайно и почувствовал запах. История эта пошла дальше, получила другое содержание. Ведь именно так рождаются мифы.

С Каином и Адамом они редко виделись днем: те делали кирпичи из глины у озера и строили зернохранилище. Внизу был маленький вход на самом верху окошечко с ведущей к нему лестницей. По ней можно было взобраться и сверху засыпать зерно, а брать его по надобности через вход на уровне земли.

– Внутри сухо и красиво, как в сокровищнице, – сказал Каин.

Однажды рано утром женщины отправились прямой дорогой к дальней ложбине. Там, на полпути к водопаду, лежали огромные камни, на которых раза два в год Ева собирала особый лишайник, желтый, кислый, с немного затхлым запахом.

Ева собиралась научить Лету печь, а лишайник давал тесту возможность забродить, хлеб поднимался и становился пышным и круглым.

Целый день они провозились с ручной мельницей и водой из источника, с тмином, солью и анисом. Возле озера у Евы был большой стол для обработки теста и готовой выпечки, там же находилась и печь.

Лета была так возбуждена, что щеки ее пылали.

Когда запах новоиспеченного хлеба добрался до мужчин, возившихся у постройки, пришли и они: Каин – бегом, Адам – крупными шагами, им очень хотелось попробовать хлеба. Все было так торжественно, что Ева даже сбегала за кринкой сладкого меда, чтобы намазать его на свежий хлеб. Это был настоящий праздник!

Лета тоже поделилась своими знаниями: если замочить несколько кусочков хлеба в горшке с плотной крышкой, можно получить сусло для пива. Набухший хлеб отцедить, а напиток подсластить медом…

Рассказывала Лета и о том, как на стойбище готовят вино, хмельный напиток, от которого становится легко и весело.

Ева заинтересованно кивнула: она знала одно место, где рос мелкий дикий виноград. Может, им стоило бы принести оттуда несколько саженцев и посадить с южной стороны пещеры?

Каждое утро Ева замечала сияние вокруг девочки. «Им хорошо по ночам», – думала она, гордясь за сына. Кормя Сифа на восходе солнца, она могла видеть их, купающихся в озере, полных жажды поиграть, диких, как звереныши. Смех докатывался до нее, сердце в груди ширилось от радости – о, как она желала ее своему мальчику!

Лета была очень опрятна и куда более нежна и привлекательна, чем когда-то Ева. Она увлекала Каина плавать за лотосами, наполняла ими горшки и чаши, украшала ими себя.

Чистота царила вокруг нее. У тебя так прекрасно, что я начинаю завидовать, хотелось сказать Еве, но это могло вызвать в девочке неуверенность. Правда, лишь до того момента, пока она не заметила бы в глазах свекрови смех.

Когда дело дошло до стирки шерсти, ее расчесывания и прядения, роли поменялись: Лета показывала, Ева училась. Эта работа у девочки спорилась, ее нити были белее и тоньше, чем у Евы.

Однажды Лета набрала охапку растущего вокруг жилья колючего репейника, потом искромсала его на кусочки, долго варила в большом чане и наконец положила туда спряденные нити.

Когда вода остыла, нить оказалась блестящей и желтой. Ева удивлялась, восхищалась.

Настало время собирать урожай, зернохранилище было уже готово. Тяжело пришлось всем четверым. Молодое зерно – пшеница – уродило вдвое больше, чем старое. Гордость Каина была безгранична и так заметна, что за ужином все подшучивали над ним.

Доволен был и Адам, уверенный в том, что богатый урожай с лихвой обеспечит их хлебом и на зиму, и на весну, и даже на следующее лето останется. Он сам торжественно отсортировал зерно для будущего посева.

– Бог нас простил, – сказал он однажды вечером. – Земля наша больше не проклята, мы справимся.

Молодые подняли глаза, удивившись. Ева глубоко вздохнула. О Сатана.

Потом сказала очень твердо:

– Бог никогда не проклинал землю, это был шаман.

Как и всегда, когда она разрушала мир представлений Адама, в него вселялось бешенство. Но на этот раз обошлось без жестких слов: он молча ушел к своему каменному алтарю под яблоней.

«Почему я не помолчу? – думала Ева. – Почему я должна бить его истиной? Это его лишь беспокоит».

Глава двадцать восьмая

Пришел осенний дождь и с ним тишина и отдых. Лета ткала, Ева пряла, играла с Сифом. В один из холодных, но ясных дней, когда на небе светило блеклое солнце, к ним нагрянули гости: Эмер с Аней на осле.

Радость Леты была безгранична. Ева же с первого взгляда почуяла что-то неладное со старой женщиной. Та долго оставалась на ногах, ходила с дочерью по полю, восхищалась запасами съестного и сотканного, пивоварней, печеным хлебом, зернохранилищем. Но во время обеда, собранного Евой в старой пещере, она уже не могла съесть ни крошки и была чрезвычайно бледна.

Ева уложила ее в постель во внутренней комнате. Но Ане не спалось.

– Мне так плохо.

Теперь и в глазах Леты появилось беспокойство, а Эмер сказал:

– Аня нездорова, у нее сильные боли в животе. Пища не задерживается в ней. Ева, ты можешь помочь?

Выпроводив мужчин и Лету, Ева раздела старую женщину, заботливо вымыла ее. Осторожно пощупала живот. Сатана, здесь же опухоль, большая и твердая, как кочан капусты.

– И как давно ты ее чувствуешь?

– Еще до свадьбы наших детей, но тогда она была не больше яйца. Я не хотела мешать веселью и отвлекать тебя расспросами, думала, что пройдет.

Ева вскипятила воду, накапала туда опиума. Уже после первой ложки смеси наступило облегчение, старая женщина улыбнулась, благодарно пожала руку Евы и уснула.

Ева вышла из пещеры. Жестко и кратко, чтобы не заплакать, сказала:

– Я могу облегчить страдания. Но лечения нет. Все идет к смерти.

Лета в отчаянии рыдала на руках у Каина. Эмер застыл, как старое дерево, пораженное молнией. Взгляд Евы искал утешения у Адама. Он, весь бледный, тяжело кивнул и отправился в рощу молиться.

Ева устало подумала: «Тут никакая молитва не поможет». Потом тяжело села к столу и дала волю слезам.

Всем нужно было заставить себя поспать. Эмер ушел с молодыми, Ева приготовила новую порцию опиума, подумав при этом, что пора бы дать ей какого-нибудь другого лекарства – сок порея, например. Но боль была такой сильной, что лучше опиум. Как и в первый раз, даже маленькая доза подействовала быстро.

Ева покормила Сифа, потом с мальчиком на руках побежала за Летой, глаза которой были черны от беспокойства. Входя, она услышала, как девочка сказала Эмеру решительным голосом:

– Мама останется здесь, ей здесь будет лучше, чем дома.

Ева не услышала ответа, но подумала: «Лета права, пусть так и будет. Аня может прожить свои последние дни здесь, у нас».

Старая женщина не спала. Ева натолкла порея, выжала из него сок, сумела ложкой влить его ей в рот.

Но крепкий напиток вытек обратно. «На его пути большая опухоль, – подумала Ева. – А что мне делать, когда она не сможет принять и воду с опиумом?»

Вскоре краска вернулась на щеки старой женщины, она смогла присесть, немного поговорить с Летой, со своим мужем. Ева слышала их разговор из внешней комнаты и думала: «Как странно, утешает-то она».

Тщательно обдумав слова, она вошла к ним:

– Я хочу, чтобы ты осталась здесь, Аня. Мы сделаем все, чтобы тебе было хорошо, насколько это возможно.

Аня кивнула: да, она согласна.

– Спасибо, – сказала она.

Эмер вздохнул, ему надо было возвращаться на стойбище, к стаду, пришла пора перегонять его на зимнее пастбище. Он вернется весной и заберет жену.

– Тогда ты выздоровеешь, Аня, весной.

Аня опять кивнула, улыбнулась в утешение:

– Конечно, Эмер, мы увидимся весной.

«Она знает, – подумала Ева. – Она как-то знает, что для нее уже не будет никакой весны». Потом они остались одни, Эмер и Аня. Слова у них друг для друга были, но существовало ли что-нибудь большее, думала Ева, вспоминая слова Ани: «Я была старшей женой, а это было не так легко…»

Прощаясь с Эмером, собравшимся в обратный путь, Ева испытывала какую-то неловкость, она не могла найти прежней доверительности. «Он возвращается с облегчением, – думала она. – К более молодым женам». И Ева опустила глаза, чтобы скрыть гнев, накатывавшийся на нее. Вернувшись в пещеру, она встретилась с глазами Леты, полными злобы и горечи.

Между женщинами завязался разговор. Аня тоже принимала в нем участие, большей частью слушая, но время от времени задавая вопросы.

Несмотря на скорбь, Лета радостно говорила о своем замужестве, о новой жизни здесь, о Каине и о той атмосфере добра, в которую она попала.

– Каин не такой, как мужчины у нас, мама. Он понимает гораздо больше.

Аня кивнула, Ева рассмеялась немного смущенно, сказала:

– Аня, мы должны как-нибудь покормить тебя, а то ты совсем усохнешь. Хотя бы теплой воды с молоком, как ты думаешь?

– Попробуем, – ответила Аня.

Лета поспешила за горшком с медом; маленькими порциями, капля за каплей они влили в нее сладкий напиток. Это заняло много времени. Ане удалось удержать напиток в себе, и Ева решила в дальнейшем смешивать его с валерианой, успокаивающей и дающей сон.

А капли опиума пригодятся на более трудные времена.

«И опять мне придется встретиться со смертью, – думала Ева в тот вечер. – Теперь я никогда больше не буду бояться момента, когда она придет за мной, не внезапно и против всякого разума, как за моими детьми, умершими неожиданно и непредвиденно. А за мной сюда, в пещеру, однажды придет эта незнакомка, но я не боюсь ее. Мне печально, но не страшно».

На рассвете следующего дня, пока старая женщина еще спала под воздействием опиума, она шепотом спросила Лету:

– Ты боишься, девочка?

– Нет. – Лета покачала головой. – Я всегда знала, что смерть однажды придет к каждому из нас. Я видела, как многие умирали.

Ева поразилась: как она умна, как не похожа на других.

Лета прошептала:

– Но мне ее жаль, я хотела бы, чтобы она еще пожила. Увидела бы моего сына. Это так много для нее значило бы.

– Что ты имеешь в виду?

– У мамы не было сына, только три дочери. Из-за этого она вынесла немало презрения. Хотя она и первая жена Эмера, но никогда не пользовалась истинным уважением: ей всегда приходилось выхаживать детей других жен и прислуживать тем, кто рожал сыновей.

Лета заплакала, голос ее повысился.

– Я мечтала приехать однажды на стойбище с сыном и положить его на руки отцу и тем самым вернуть маме уважение.

Во сне Аня беспокойно задвигалась. Ева обняла девочку, стала утешать, разделяя ее горе, но сама почувствовала ту же боль и разозлилась: проклятие, какие глупости.

Лете передалось настроение свекрови, и она тоже, встретив ее взгляд, разозлилась: все это глупости. Здесь, у Каина и Евы, взгляды совсем другие, здесь уважаема и та, что родила дочь. Каин почитает лишь одного человека: свою мать. И когда Лета говорила с ним о сыне, которого собиралась родить, он рассмеялся и сказал: «Лучше девочку, как ты».

Лета смотрела на тонкое лицо матери, шептала:

– Было бы легче перенести скорбь, если бы я знала, что она была счастлива.

Ева продолжала держать Лету в своих объятиях.

– Важно не счастье, теперь ты это знаешь. Важно отвечать самому за себя.

Еве казалось, что сказала она самоочевидное, но слова эти действительно принесли утешение. Девочка кивнула, выпрямилась.

– Маме не в чем раскаиваться, – сказала она. – У нее хватало и времени, и забот, и песен, и сказок для всех на стойбище.

Но мысленно Ева была уже где-то далеко, ощупью и с удивлением она блуждала вокруг нового для себя открытия: у девочки нет страха перед смертью. А что думала она сама еще вчера вечером: нет, не боялась, только печалилась.

И вдруг нашла взаимосвязь: нет страха там, где есть скорбь. Страх и любовь несовместимы. Они исключают друг друга.

Неужели это правда? Неужели, когда любишь, ничего не боишься, даже смерти?

Нам кажется, что мы боимся за своих детей из любви к ним, что от любви возникает беспокойство. Но может быть, беспокойство возникает из-за опасения потери чего-то? Мы боимся не за другого, а за себя? Боимся собственной боли…

Аня должна умереть. А что будет с их любовью к ней?…

И Ева подумала об Авеле. Но ей больше не удавалось вызвать в себе его образ ни когда он был маленьким, ни когда его руки обнимали ее шею. Даже когда он, уже совсем юноша, ходил здесь по полям всего полтора года назад. И этого она не видела ясно своим внутренним зрением.

Но чувство, что мальчик уже мертв, оставалось, накатывалось изнутри, цельное и неизменное.

Ощущение это было таким сильным, что Ева должна была отправиться к яблоням. Прижавшись лбом к стволу самой крупной из них, она вновь попыталась вызвать разговор:

– Где же искать мне помощи?

– В жизни без страха и стен.

– А что же защитит саму жизнь?

– Любовь. Если ты любишь, бояться нечего.

Сегодня она наконец-то поняла. По крайней мере, она получила лучик от того, что тот имел в виду.

Глава двадцать девятая

Чуть позже она направилась к пастбищу, к Адаму. Уводя ранним утром овец, он взял с собой и ребенка, чтобы избавить женщин от лишних забот, освободить им побольше времени. Но сейчас груди Евы потяжелели, мальчик, наверное, уже капризничал от голода.

Она увидела их еще издали: мужа с ребенком на коленях и окружающих их отяжелевших беременных овец. Картина красивая, наполненная покоем. И она почувствовала нежность.

Приложив ребенка к груди, она продолжала смотреть на мужа, старого, одинокого, как ей показалось. И в ее сознании пронеслось: «Неужели я предаю его? Да. Мне надо попытаться побольше бывать с ним». «Да, но он ведь сам в себе закрывается, – подсказывала ей злоба. – Он и его проклятая торжественность».

И пока ребенок сосал, она ощущала, как гнев все больше и больше наполняет ее, и подумала: «Ну как я могла стать такой злой, так вдруг?»

Чуть позже она получила ответ: в злобе билось чувство вины. «Вина рождает гнев, съедающий любовь, – подумала она. – Так это происходит и у меня и у него. Вина и любовь не могут объединиться. Были бы у меня силы заставить его понять это». Потом посмотрела на небо, тяжелое и серое, – скоро начнется дождь.

– Как она? – со страхом в голосе спросил муж.

– Она скоро умрет. Нам не удается удержать в ней пищу, даже воду.

– Ты боишься, Ева?

– Нет, мне просто жалко ее.

И тут, обретя вновь слова, она подошла к нему, рассказала о своем открытии, как догадалась, что страх и любовь не могут поладить друг с другом, рассказала и о словах Гавриила про жизнь без страха.

– Сегодня я поняла это окончательно, – сказала она.

Адам кивнул, это помогло и ему. «Я могу добраться до него», – подумала она и продолжила:

– Мне кажется, что то же самое происходит и с чувством вины, Адам…

Но тут он вновь замкнулся, не жестко, лишь печально.

– Как бы мы могли делать добро, если бы не имели чувства вины за содеянное? – ответил он.

Ева поменяла грудь, кончалось молоко. А ребенок уже был большим, но скоро молоко будет и у овец, и, смешивая его с водой, она сможет кормить ребенка с ложечки.

Она уже пробовала давать ему отвар из желтого корня. Ему не понравилось, но придется привыкнуть.

Тщетно пыталась она возобновить разговор.

– Ты хорошо сделал, что утром взял с собой Сифа. Но ведь не из чувства вины ты сделал это?

– Нет. Ты выглядела такой усталой.

– Но не ты же виноват в моей усталости?

– Чувствую, что и я тоже.

Ева покачала головой, рассмеялась:

– Но было ведь и приятно, да?

– Да, – рассмеялся и он.

Возвращаясь вместе с ним к жилищу она приняла решение: я должна стараться больше разговаривать с ним.

Прошла неделя, трудная, изнурительная. Аня беспрестанно страдала от боли, валериана больше не усыпляла ее, глаза молили об опиуме.

– Дай ей, – молила и Лета.

– Это сократит ее жизнь, – очень нерешительно отвечала Ева.

Каин, слышавший шепот женщин, нашел слова и решение:

– Зачем говорить о жизни, если испытываешь такую боль? Дай ей опиума, мама.

На том и порешили.

Пять раз в сутки готовила Ева магический напиток и, как ни удивительно, организм Ани всегда усваивал его. Все остальное отторгалось, даже вода с медом.

Она таяла на глазах. Они по очереди дежурили возле нее, но минуты, когда Аня приходила в сознание, становились все реже и короче: она уже не могла говорить.

В одну из дождливых ночей Ева проснулась от нахлынувшего страха смерти. Началось все с мысли: «Скоро старая потеряет все – дочь, солнечный свет, будущее, внуков – всю эту прекрасную, многообразную жизнь».

Потом следующая мысль: «И ты, Ева, однажды будешь лежать вот так и терять все, что ты любила и создавала».

Аня дышала едва слышно, но ее рука, которую держала Ева, была еще теплой и изредка сжимала Евину руку, как бы говоря: я еще есть.

«Да, еще есть, но разве это бессильное и дурно пахнущее тело – ты? – думала Ева. – О, Аня, где же твои сказки и песни, все, чем ты была! Нет их, словно никогда и не было».

В этот момент Еву покинули все красивые мысли о скорби и любви. Остался лишь всеобъемлющий ужас, от которого у нее сжалось горло и пересохло во рту.

За ужасом последовала злость: проклятая сатанинская жизнь, чего ты стоишь, если заканчиваешься вот так.

«И твоя тоже такая же», – подумала она. А потом закричала:

– Я не хочу! – Холодный пот выступил у нее на лбу, побежал между грудями и по ногам. Захотелось куда-то бежать, спасаться.

Адам проснулся от крика, вошел к ним и с одного взгляда понял, что случилось. Он обнял жену, всю пылающую, обливающуюся потом и слезами. Он дал ей воды и заставил выпить.

– Вот так, вот так, – приговаривал он словно ребенку. Сердце Евы медленно вошло в обычный ритм.

– Мне нужно ненадолго выйти. Посидишь?

– Конечно.

– Я пойду к яблоням, покричу о случившемся.

– Ладно, накинь на себя одеяло.

– Спасибо, дорогой.

На дворе было холодно, она замерзла. Хорошенько закутавшись в одеяло, села прямо на землю, спиной к толстому стволу и стала ждать.

– Гавриил, – попросила она, – помоги мне.

Но Гавриил молчал; он молчал и тогда, когда холодный свет восхода крался к ней сквозь кроны деревьев.

«Мой страх так велик, что через него не пробиться», – думала она. Потом сжалась, поплотнее обтянула себя одеялом и сказала себе: усни, усни, это единственный способ уйти от всего.

Когда через какое-то время Каин пришел к ней, она беспокойно спала. Он поднял ее, отнес в свою пещеру.

– Аня, мне нужно к ней… – взмолилась она.

– Нет, там Лета, она позаботится обо всем…

– А Сиф?

– Мы дали ему воды с медом. Им занимается Адам.

Глава тридцатая

Ева проспала всю первую половину дня, а когда проснулась, остатки страха все еще гнездились под сердцем. «Страх еще может вернуться», – подумала она и почти украдкой добавила лист валерианы в утренний чай. Это помогло потрясающе быстро, и она съела кусочек хлеба, умылась и пошла к Лете.

Аня дышала учащенно, хрипела, тело ее было неподвижным. Иногда она кричала. Лета уже помыла ее, но все же зловоние заполняло комнату.

– Я больше не могу заставить ее пить опиум, – сказала девочка.

Адам пришел с Сифом. Сатана, мальчика надо же покормить. Ева приложила его к груди, он жадно поел и тут же заснул. «Валериана», – подумала Ева, но вслух ничего не сказала.

Каин взял на себя заботу о спящем мальчике. Адам должен был идти к животным.

– Аня опять кричит – от страха и от боли. Что мне делать, как дать ей опиума? Так просто она не станет пить его.

Ева побежала к озеру, чтобы сорвать соломинку, крепкую и толстую. Нашла, что искала, осторожно зажала между пальцами, чуть согнула. Лета сразу все поняла и помогала ей, держа раскрытыми челюсти старой женщины, пока Ева, набрав воду с опиумом в свой рот и вставив соломинку в горло Ани, вливала напиток прямо в глотку больной.

Все прошло благополучно, и Ева почувствовала удовлетворение. Прополоскала рот, следя за тем, чтобы не проглотить остатки жидкости. «Хватит и валерианы», – подумала она.

Вскоре Аня опять заснула, успокоившись. «Нет, я знаю лишь о собственной боли, но не знаю, боится ли она». Вторая половина дня прошла спокойно.

Лета спала, чтобы потом выдержать ночь. Ева оставалась возле Ани, но не одна, с ней был Каин, а иногда и Адам. Сиф в основном спал, просыпался лишь для приема пищи, а потом опять засыпал.

– Удивительно, – сказал Адам. – Он будто понимает, что у нас нет времени для него.

«Валериана», – думала Ева.

Ева должна спать всю ночь, решил Адам, принеся ей к вечеру еду. Лета уже проснулась, и им еще раз удалось влить опиум через соломинку.

Потом они выпроводили Еву спать в новой пещере с Адамом и малышом. А молодежь осталась возле больной.

На восходе солнца Еву разбудил Каин, тихо прикоснувшись рукой к ее лбу. Его глаза светились во мраке.

– Ты можешь прийти сейчас, мама?

– Она умирает?…

– Не знаю. Она не спит, голова ее ясная, она зовет тебя.

Ева натянула платье через голову, накинула на плечи одеяло и побежала. Шел мягкий, вкрадчивый дождь.

Аня встретила ее ясным взглядом, узнала.

– Милая Аня, – сказала Ева.

Аня улыбнулась, несмотря ни на что. И от этой улыбки разлилось свечение.

Белый покой, удивительная радость, сильная, как при свечении вокруг Сифа, когда тот родился. Все находившиеся в пещере тоже видели его.

– Я ухожу, Ева, – сказала больная. – Я хочу лишь поблагодарить и попрощаться. Я ухожу в покой и знаю: Лете хорошо будет у вас.

Ева кивнула.

– Я обещаю с любовью заботиться о ней и ее ребенке, – ответила она.

– Я знаю.

Вскоре она уснула, но тут же пробудилась, как от толчка, – без боли и с ясными глазами.

– Здесь нет ничего, чего бы стоило бояться, Ева. Здесь так светло.

Она обвела взглядом всех и все вокруг.

Потом ее челюсть отпала.

Смерть забрала Аню.

– Мама, – сказал Каин чуть позже через голову Леты, которая плакала в его объятиях. – Ты так и думала, что она скажет то же самое, что Авель сказал тебе тогда, во сне, на дереве в раю?

– Да – Ева кивнула. Она узнала эти слова.

Они одели Аню в желтое платье, сшитое Летой из новой ткани, сотканной и окрашенной ею самой в новом доме. Потом девочка сплела венок из лотосов и обвила его вокруг головы мертвой. Каин вырыл могилу рядом с могилой брата.

Белый Свет остался с ними, он просачивался в их сердца, утешая и придавая силы.

Адам говорил у могилы не голосом шамана, а собственным.

– Спасибо тебе за то, что пришла сюда к нам и умерла здесь, – сказал он. – Ты нам очень помогла, сделала так, что смерть потеряла свою власть над нами. Только Бог знает, где ты сейчас, а его знания бездонны. Когда мы думаем, что и мы знаем, то делаем это лишь от помутнения рассудка. Истинный ответ далек от нашей способности видеть и понимать…

«Это правда», – думала Ева. А вечером после похорон, уже лежа в его объятиях, она сказала:

– Спасибо за твои слова, они были прекрасны и дали такое утешение.

Он был польщен, и она почувствовала, как расслабилось его тело. Сказал:

– Видишь ли, я верю, что Бог правит всем я во все вкладывает определенный смысл. Он хотел, чтобы она умерла здесь, и этим научил тебя и меня чему-то очень важному.

– Да, – кивнув, Ева вложила свою руку в его.

– Чего ты так испугалась накануне вечером?

– Умереть и потерять все: тебя, детей, то, что мы создали здесь.

Он погладил ее по волосам:

– Да, когда-нибудь и нам будет трудно. И все же я иногда мечтаю попасть туда.

– К смерти?

– Да, там должен быть Бог, ты не веришь?

– Верю, но свечение существует и здесь. Иногда, когда мы готовы к нему, в радости, оно является и нам.

– Но почти никогда ко мне, – возразил он, и на этот раз настал ее черед погладить его по волосам.

Медленно возвращались они к будням. Сиф начал понемногу ползать. Каин и Адам валили деревья для постройки нового скотного двора. Лета и Ева пряли и ткали. Жизнь пошла своим чередом.

Как-то ночью Ева проснулась от горечи во рту и мягкого движения в животе.

«Гавриил, – подумала она, – сатана, я опять жду ребенка. И каждый раз у этого водопада».

«Девочка, – думала она, – девочка моя». И обеими руками обхватила живот.