«Память не изменит мне; наряду с первыми впечатлениями детства в ней до конца дней моих сохранится каждая минута, каждый час, проведенные нами на плато, и ничто другое не вытеснит эти воспоминания».

«Пока Мо и Джо исследовали северо-западный край Носа, мы с Доном углубились на полкилометра внутрь плато. На каждом шагу нас ожидало нечто новое и интересное. Страна чудес, не знающая себе равных в мире…»

Эти цитаты разделены более полувеком. И каким! Достаточно вспомнить, что за это время человек пересел с фанерного аэроплана в космический корабль, облетал всю Землю и оставил свой след на Луне. Впрочем, цитаты разделены не только десятилетиями и крутыми разломами истории. Они изначально принадлежат разным мирам — миру литературной фантазии в одном случае и миру действительности в другом, так как первая фраза взята из фантастической повести Артура Конан Дойля «Затерянный мир», а вторая — из документального повествования Хеймиша Макинниса «Восхождение в затерянный мир».

Тем не менее их легко поменять местами.

Память о фантастической повести Конан Дойля оживает уже на первых страницах рассказа Макинниса. Не только потому, что совпадает место действия, а еще и потому, что фантастика оказывается для первопроходцев особого рода путеводной звездой. Не в топографическом или фактологическом, а в духовном смысле.

Связь тут не всегда простая и явная. Не всегда о ней задумывается и Макиннис, хотя название для своей книги он взял не случайно. Ореол поиска именно конандойлевского «затерянного мира» был для него, думается, важен и для целей более успешного финансирования экспедиции, и по более глубоким причинам. Ведь и сама победа скалолазов вызвала неожиданно широкий общественный резонанс не только потому, что была взята еще одна непокоренная вершина (мало ли их!) и стерто еще одно крохотное «белое пятнышко» (оно тоже далеко не единственное). Нет, к этому прибавилось и другое.

Что же?

Тут стоит вспомнить свое детство. Кого не завораживали, не пленяли книги о дальних странствиях, необыкновенных приключениях, диковинных, а то и вовсе фантастических мирах! Для кого они не раздвигали горизонты, кого не звали в неведомую даль! И кого не томило сознание несбыточности вымысла, когда оказывалось, что земля исхожена вдоль и поперек, а фантастических миров не существует!..

И у многих это осталось в душе. Зовущ и прекрасен тот же «Затерянный мир» Конан Дойля, но нет его на Земле, нет динозавров, нет и плато в Южной Америке, куда не ступала нога человека и где глаза не устают удивляться. По крайней мере, о нем молчат школьные учебники географии. Пора расставаться с мечтой и фантазией, любимая повесть, выясняется, всего лишь современная сказка…

Но жизнь, как о том говорил сам Конан Дойль, удивительней любых фантазий. И это, кстати, оказалось верным для самой фантастики.

С ней в двадцатом веке происходит то, чего никто и представить не мог. На заре века великий Альберт Эйнштейн установил, что в физическом мире масса эквивалентна энергии. Рухнула разделяющая их преграда. Там, где мнилась пропасть, оказался мост. Нечто подобное выявилось и в соотношении фантастики с жизнью.

Большинство и в девятнадцатом веке не сомневалось, что литература, с одной стороны, отражает жизнь, вызывается ею, а с другой — влияет на жизнь. Тем не менее обрела свое место и такая формулировка: «Писатель пописывает, читатель почитывает». Особенно верной она выглядела применительно к фантастике. Все же вымысел — и только! Развлечение, ну, может быть, еще и назидация для детей — вот место фантастики, всем этим на манер Жюля Верна романам о несбыточных мирах и событиях.

А как иначе? Может ли быть иначе?

Прошли десятилетия, и то, о чем фантазировал тот же Жюль Верн, стало действительностью. И подводные лодки, и самолеты, и даже полет на Луну. Фантастика в общем и целом стала сбываться. Детали, понятно, не совпадали, но ведь литература никогда не была фотографизическим отражением настоящего! Что уж тут говорить об отражении будущего! Его же нет, когда писатель о нем фантазирует. Уж что-что, а фантастика дальше всего от документалистики, это ее, можно сказать, антипод. И вообще, зеркальность противоречит самой природе художественного творчества. Здесь важно совпадение с главным. А в главном научная фантастика оказалась провидцем.

И не только это качество выявилось в ней. То, что иным виделось развлекательством, даже уводом от действительности, оказалось не просто приближением к жизни, а вкладом в ее пересотворение. Так, создатель стратостата и батискафа Огюст Пиккар, отвечая на вопросы, что его побудило устремиться сначала в неизведанность атмосферы, а затем в бездны Мирового океана, не раз подчеркивал влияние фантазии и мечты Жюля Верна, которые его когда-то заворожили и которые он стремился воплотить в жизнь.

Сходны высказывания многих других ученых, изобретателей, путешественников. Есть среди этих свидетельств и такое: если бы не существовало научной фантастики, выход человека в космос задержался бы. Эту мысль не раз высказывали советские космонавты.

Таково влияние фантастики, вот как эта литература участвует в преобразовании жизни, так она воздействует на людские судьбы и устремления.

Сравнение фантастической повести Конан Дойля «Затерянный мир» и документального повествования Хеймиша Макинниса «Восхождение в затерянный мир» обосновано самой жизнью. И связь их куда глубже, чем это может показаться на первый взгляд.

Примечательна и такая протянувшаяся из прошлого в настоящее ниточка. Труднодоступное плато штурмовали первоклассные альпинисты, это была в равной мере научная и спортивная экспедиция. И тут опять же стоит вспоминать Конан Дойля. Кем он был, к чему звал своего читателя?

Не стану повторять общеизвестное. Конан Дойль знаменит прежде всего как автор рассказов и повестей о Шерлоке Холмсе. А Шерлока Холмса знают все. Помнят, что это был не просто сыщик, а детектив-исследователь.

Вдобавок спортсмен, который, как сказано в одной повести, мог бы прославиться на ринге.

Такое сочетание не случайно для Конан Дойля. Он, по словам Джером Джерома, был «большого сердца, большого роста, большой души человек». Наука была его страстью. Не меньшей, чем спорт. Артур Конан Дойль в молодости играл в регби, участвовал в регате, боксировал, а позже увлекался гольфом, велосипедом, крикетом. Но спортсменство он понимал гораздо шире, чем укрепление мышц или погоню за рекордами. Для него это означало развитие мужества, воли и духа, энергии и устремления к цели.

Герои Конан Дойля похожи на него самого. Это мужественные, целеустремленные люди с широкой душой и волевым интеллектом. Спортсменство, в лучшем понимании этого слова, — обычная черта их характера. Возможно, скалолазы, которых описывает Макиннис и которые проникли в «затерянный мир», кое-чем могли бы покоробить аристократичного в своих вкусах сэра Артура Конан Дойля. Другое время, другой стиль жизни! Да и реальные условия не чета придуманным — они не благоприятствуют этикету. Все же, думается, Конан Дойль был бы доволен своими потомками. В них реализовалось все то, к чему он призывал.

«Затерянный мир» был написан на исходе девятнадцатого века. Я не оговорился. В 1912 году, когда была издана повесть, шло уже второе десятилетие нашего века. Но исторические периоды не совпадают с календарными. Есть такое понятие — «викторианская Англия». Это не просто время царствования королевы Виктории. Это еще и образ жизни — буржуазный, размеренно-консервативный, внешне добропорядочный, на деле ханжеский, бескрылый и тусклый. Таким был «цвет времени» не только в Англии. В этом смысле духовная жизнь начала двадцатого века была продолжением прошлого.

Герои «Затерянного мира» принадлежат своему времени. Вместе с тем они его отрицание (особенно это заметно на тех страницах, где Меллоун встречается с Глэдис). Они романтичны, эти герои Конан Дойля, их не удовлетворяет буржуазная обыденность окружающего; одних манят загадки природы, других — приключения. В том и другом случае они менее всего обыватели.

Романтично и место действия. Не только в географическом смысле. Конан Дойль отталкивается сразу и от реальности и от легенды. Этот ход — совсем по-другому — прослежен Макиннисом. Вначале был миф об Эльдорадо, «стране золота», которая скрывается где-то в дебрях Южной Америки. А также, добавим, миф о «стране вечной молодости», о прекрасных городах, которые таятся в тех же непроходимых джунглях. Миф магнетизировал и ослеплял, начиная с конкистадоров и вплоть до начала двадцатого века, он подстегивал многих, заставлял преодолевать невероятные трудности, и, таков парадокс истории, устремление к ложной цели ускоряло географические открытия, обогащало науку и все человечество.

Отблеск легенды (достаточно вспомнить экспедиции полковника Фосетта) не погас в дни Конан Дойля. Но уже отчетливо проступила реальность. В том числе реальность недоступного и потому таинственного плато Рорайма. Литература по-своему распоряжается красками действительности. Герои Конан Дойля ищут не Эльдорадо, хотя, очутившись на плато, они не отказываются от кстати подвернувшихся алмазов, которые там и должны были быть согласно легенде. Этих людей влечет научная загадка, тайна, скрытая за отвесными стенами плато. «Затерянный мир», в котором обитают динозавры и первобытные люди, — это уже новый, сотворенный по законам литературы миф, который отличается от прежнего своей заведомой условностью и научной, что ли, устремленностью. Автор никого не обманывает, пишет откровенно фантастический роман, прекрасно зная, что читатель не спутает литературу с реальностью.

Но вместе с тем — таково условие, таков парадокс! — истинный писатель стремится к предельной убедительности и достоверности изображаемого. Читатель должен поверить, что «так было!». Иначе книга оставит его равнодушным. И Конан Дойль, помимо прочего, тщательно выписывает все известные ему географические реалии. Что может, берет из очерков путешественников, которые видели плато Рорайма. Но остается и налет легенды (кстати, те же легендарные алмазы — или не столь легендарные? — ищет и Макиннис…).

Мастерство писателя оказалось таким, что поколения читателей воспринимали реальное на стыке Гайаны, Венесуэлы и Бразилии плато сквозь призму литературной фантазии. Оттого это место стало вдвойне заманчивым. Так действует искусство. В нем есть своя магия, которая не поддается расчленению и анализу.

И вот — замкнулось. Легенда — реальность — литературный вымысел — снова реальность: мы вместе с альпинистами вступаем в «затерянный мир»… Все восходит из жизни, и все в нее погружается.

Подлинный «затерянный мир» что-то проиграл в сравнении с романтическим, а что-то и выиграл. Во всяком случае, сам Макиннис и его друзья не разочарованы. Конечно, они знали, что никаких динозавров им не встретится. Но надеялись, что «затерянный мир» и вправду окажется удивительным местом. Так и вышло. Артур Конан Дойль звал не зря…

Интересно, что документальное повествование Макинниса в своем чисто литературном качестве кое в чем созвучно повести Конан Дойля. Внешне они, разумеется, антиподы: здесь — документ, там — фантастика. Здесь — быт, экспедиционные тяготы, жизненные, вплоть до проблемы уборной, неустройства — все то, из чего на девяносто девять процентов и складывается «реальная романтика» преодоления и победы. Там — романтика в чистом, облагороженном и, чего, таить, приукрашенном виде. Все так. Но автор «Восхождения в затерянный мир» вовсе не лишен литературного дара. Его повествование отнюдь не протокол спортивного достижения. Под пером Макинниса оживают характеры, мы видим его спутников еще и глазами художника. Обоим произведениям присущ юмор, меткий, ненавязчивый, чисто английский, хотя у Макинниса местами и более грубоватый, чем у Конан Дойля. Здесь литература смыкается не только с жизнью, но и сама с собой.

О сходстве и различии героев повести с действующими лицами реальных событий уже говорилось. Пожалуй, стоит отметить еще такой штрих. Конан Дойль и в жизни, и в своих книгах отстаивал гуманизм. Это его герой сэр Джон Рокстон поднял в «Затерянном мире» оружие против рабовладельцев (кстати, это невыдуманное рабство, оно примерно в те годы расцвело в дебрях Амазонки). Правда, затем сэр Рокстон и его друзья без особых угрызений совести оружием решили проблему «диких и воинственных троглодитов», что, впрочем, соответствовало духу того времени. Ребятам из команды Макинниса тоже приходится убивать змей и прочих ядовитых существ. Но, заметим, с какой неохотой делает это Макиннис! Уже отмечалось, что его друзья, пожалуй, шокировали бы Конан Дойля своими повадками и словечками. Но можно ли их представить палящими в «троглодитов» с той внутренней решительностью, которая была присуща героям «Затерянного мира»?

Тут есть над чем задуматься.

Итак, «затерянный мир» открыт. Исчерпала ли повесть свою роль, будут ли ее отныне читать? Не сомневаюсь, что это произведение Конан Дойля раскроет еще не одно поколение читателей. Потому что дело не в географической привязке и не в конкретике содержания. Страницы «Затерянного мира» зовут нас в Неведомое, а оно было, есть и останется. Жизнь, мечта и фантазия сплетаются в единую прядь, и эта золотая нить тянется в бесконечность. Так было и будет, потому что в человеке не может угаснуть стремление вперед, дерзкое желание проникнуть во все тайны мира, разгадать все загадки, покорить все вершины. На этих путях могут ли быть забыты книги, которые зовут к восхождению?

Повесть Конан Дойля была приглашением в зенит. Оно было услышано и принято. Фантастика Конан Дойля и осуществление Макинниса составили единую связку. Само восхождение продолжается, цепь его бесконечна и неразрывна. И всякий успех лишь этап и опора для очередного рывка.

Так в горах. Так в литературе. Так в жизни.

Дм. Биленкин

Цепляясь за кирпично-красную поверхность песчаника, я провожал глазами летящие мимо бромелии. Попробовал посчитать, много ли скорпионов составили компанию растениям, но мешали беспокойные клочья тумана. По стене струилась вода, и дующий над пологом влажного леса в тысяче метров под нами юго-восточный ветер был поразительно холодным, хотя мы находились всего в 5°15′ к северу от экватора.

Метрах в двух над моей головой Дон Уайлэнз застыл, будто статуя, на полочке чуть шире его ботинок; его плотная фигура в оранжевой непромокаемой куртке вносила желанный элемент реальности в фантастическую картину. Из мрачного Бездонного камина наверху доносились отрывистые возгласы Джо Брауна и Мо Антуана. Я знал, что им приходится несладко, но мы ничем не могли помочь. Я все еще был под впечатлением самых жутких в моей жизни десяти минут и, балансируя на крохотной полочке, спрашивал, какой черт занес меня на Великий Нос горы Рорайма, где Конан Дойль поместил свой затерянный мир. Блестящая от влаги побитая веревка, по которой я только что поднимался, не внушала мне никакого доверия. Вспоминая, как все начиналось, я говорил себе, что инстинкт явно не обманул меня.

Это было в октябре 1969 года, когда ко мне в Гленкоу пришло письмо от Джона Стритли — давнего товарища по восхождениям, вместе с которым я проходил стену Гран-Жорас по северному маршруту; Джон постоянно проживает на Тринидаде. Распечатывая конверт, я предвкушал приятные новости: Джон не любитель писать письма, а уж если берется за перо, значит, задумал что-то увлекательное.

Я прочитал:

«Дорогой Хеймиш! Сдается мне, у нас тут есть дельце как раз по твоему вкусу. Может быть, ты помнишь, что года три назад я отправился во влажные леса на границе Бразилии и Гайаны, чтобы совершить восхождение на столовую гору с нависающей Стеной, этакий «затерянный мир» вроде того, что описан в романе Конан Дойля. Мы поработали там на роскошных навесах. Эти горы высотой 1500–3000 метров нависают по всему периметру; местами вода срывается вниз с вершинного плато и падает около 500 метров до подножия скал. Пейзажи и животный мир сказочные.

В районе Рораймы есть по меньшей мере еще две не взятые вершины, и я прилагаю несколько фотографий, чтобы ты мог получить представление о тамошних местах. У меня есть хорошие знакомые в Гайане, и, если ты заинтересуешься, мы могли бы что-нибудь устроить во время засушливого сезона. Адриан Томпсон из Административного ведомства Гайаны намечает на следующую весну вылазку к южному склону Рораймы. Может быть, присоединишься? Жду ответа…»

Однако в то время я был слишком занят планами поездки на Кавказ в Советском Союзе, чтобы соблазниться видом песчаниковых башен с лесистыми навесами, изображенных на снимках Джона. К тому же я наслышался страшных рассказов о тамошней фауне, и в моем представлении эти столовые горы кишели ядовитыми змеями.

В начале 1973 года меня навестил Джулиен Антуан, которого все зовут Мо. Он привез с собой сделанную из стекловолокна модель новой конструкции носилок для эвакуации травмированных восходителей с высоких скал. Полный редкостного задора, этот тридцатитрехлетний черноволосый коротыш объездил весь свет. Он постоянно попадает в трудные положения и с честью выходит из них, чрезвычайно живо рассказывает о своих похождениях и склонен к грубоватому юмору.

Мо сообщил мне, что собирается в Гайану, чтобы помериться силами с Великим Носом Рораймы. Вершина Рораймы обозначает точку, где сходятся границы Гайаны, Венесуэлы и Бразилии, а Великий Нос представляет собой сложенный песчаником нависающий контрфорс; со стороны Гайаны только по нему и можно подняться на вершину. Возглавлять отряд должны были Адриан Томпсон и Дон Уайлэнз; в число других участников намечались Джон Стритли, Джо Браун и Майк Томпсон, штурмовавшие Аннапурну с юга. Словом, отряд собирался достаточно мощный. Однако я все еще слишком живо представлял себе скопища скорпионов и пауков и ограничился тем, что выразил Мо свои соболезнования.

— Заруби себе на носу, Мо, — решительно произнес я, — меня ты туда не заманишь!

В ту пору я рассчитывал вернуться на юго-западный склон Эвереста с японской экспедицией осенью 1973 года и, беседуя с Мо, спрашивал себя, какой район окажется более изнурительным — суровый, еще не пройденный склон могучего Эвереста с его разреженным воздухом и отвратительной погодой послемуссонного периода или Рорайма с ее нескончаемыми дождями и полчищами ползучих тварей.

Мо возвратился в Лэнберис, где находится его фирма, выпускающая горное снаряжение, и потянулась холодная весна, во время которой я занимался в Гленкоу съемками для многосерийного телефильма «Закон Сазерленда» с альпинистским детективным сюжетом. Продюсером был Нил Маккаллэм.

А затем я узнал, что японский альпинистский клуб решил не приглашать Дугэла Хэстона и меня на Эверест, поскольку в последнее время совместные экспедиции складывались, мягко говоря, неудачно. Японцы всячески извинялись и выражали надежду, что мы их поймем. Еще бы нам не понять! Дугэл участвовал в злополучной международной экспедиции 1971 года, а я вместе с Доном Уайлэнзом и Дагом Скоттом был в составе западногерманской экспедиции 1973 года.[1] Мы с Дугэлом работали в одной связке в отряде, которым руководил Крис Боннингтон в послемуссонный период 1973 года, и нам очень хотелось совершить новую попытку на грозном и пленительном юго-западном склоне. Не довелось…

Мой старый друг Дон Уайлэнз приехал в Гленкоу в конце мая, совершая свое ежегодное паломничество к «северным племенам», как он нас называет. На сей раз он явился на машине с жилым прицепом марки «караван» — современное изобретение, к которому я, как и многие обитатели шотландского Северного нагорья, отношусь с глубокой ненавистью. Дон, хоть и знает меня много лет, все еще полагает, что я живу на картофеле и овсянке; правда, и я, наверно, не свободен от предвзятости, так как считаю, что он живет исключительно на пиве и сигаретах. Ом остановился перед моим домом, поставив свой «караван» рядом с шоссе.

— Я боялся, что не застану тебя, — сказал он войдя. — Как дела?

— Порядок, старина, — ответил я. — Гляжу, ты обзавелся домом на колесах. Как раз успеешь присоединиться к каравану леммингов, которые собираются нырять в море с пристани в Малейге.

— Твои шутки не стали качественнее, — презрительно фыркнул он. — Где у вас тут подходящая стоянка для моей колымаги?

Отель «Кингсхауз» в Гленкоу — удобное место для деловых встреч, а в эти дни сложилась особенно благоприятная обстановка, поскольку гостиницу заняли актеры и сотрудники Би-би-си. Мо уже встречался там с Нилом Маккаллэмом, но в тот раз нам не довелось потолковать об экспедиции. Теперь мы явились туда вместе с Доном в один из вечеров, и я познакомил его с Нилом, который, хоть и родился в Канаде, во всем верен родине своих шотландских предков. С присущей ему сухой деловитостью Дон рассказал о намечавшемся путешествии в «затерянный мир» Конан Дойля.

— Тамошние власти что-то уж очень о нас пекутся, — говорил он, неторопливо осушая кружку пива. — Меня это малость смущает. Как бы венесуэльцы не снарядили дли встречи отряд, который обстреляет нас из духовых трубок.

— Почему же так? — заинтересовался я. — Там отмечены какие-нибудь политические конфликты?

— Вот именно, — ответил Дон. — Что-то затевается, это уж точно. С этой проклятой горой постоянно какие-нибудь нелады. Гайанские парни могут попасть на вершину только через венесуэльскую территорию, а венесуэльцы совсем не склонны их приветствовать.

Вспомнив рассказ Джона Стритли об одной вершине, которая состояла чуть ли не сплошь из агатов, я спросил Дона, как там насчет алмазов.

— Алмазы валяются тоннами, — сказал Дон. — Второе месторождение в мире!

Я приметил, как загорелись глаза Нила, да и сам слушал Дона с повышенным интересом — явный рецидив алмазной лихорадки, которой я некогда болел в Новой Зеландии без каких-либо последствий.

Хотя я никому в этом не признавался, со времени зимнего визита Мо мысль об экспедиции на Рорайму не давала мне покоя, что не мешало мне с извращенным упорством твердить друзьям: «Отправляться в такое место! Господи, да у нас тут в Шотландии хватает сырости, но в дождливую пору мы хоть отдыхаем от комаров и туристов. А там от них круглый год нет спасения».

Однако мне не удалось обмануть самого себя, в чем я быстро убедился, слушая монотонную речь Дона, которая только навеяла бы скуку, будь рассказчиком кто-нибудь другой. Но когда говорит Дон, его слушаешь затаив дыхание; недаром он один из самых популярных лекторов в современном альпинистском мире.

— Правда, с монетой у нас жидковато, — объяснял он Нилу. — 3атея достаточно дорогая, а мы пока не больно-то преуспели с финансированием.

И тут я неожиданно для себя предложил Нилу сделать фильм об экспедиции. При наших контактах с Би-би-си, наверно, можно что-нибудь организовать?

Среди моих знакомых нет человека отзывчивее Нила. Он сказал, что постарается устроить встречу с Бобом Коултером, корреспондентом Би-би-си в Шотландии, а также с его предшественником Алэстером Милном, который перебрался с повышением в Лондон. С такими могущественными союзниками нам было бы легче вести дальнейшие переговоры.

Жизнь Нила далеко не всегда складывалась гладко. Питомец дебрей Саскачевана, он исполнял главные роли в ряде популярных многосерийных телефильмов, и самую большую славу принес ему фильм «Безумный траппер», драматическое действие которого развертывается в глухих районах Северо-Запада Америки. Были и другие, не столь удачные, амплуа. Так, с треском провалилась его испанская затея с колясками. Во время одной поездки в Испанию он обратил внимание на то, что многие отдыхающие сталкиваются с трудностями, когда надо везти своих отпрысков на пляж для морских и солнечных ванн. Нил не сомневался, что массовый импорт складных колясок с надеваемыми на колеса пластиковыми полозьями поможет измученным родителям шутя преодолевать даже самые неудобные участки пути, а заодно позволит ему сколотить небольшое состояние. И он приступил к проведению в жизнь своего проекта. В испанские пакгаузы повалили большие партии колясок и полозьев, однако власти сорвали планы Нила, отказав ему в разрешении делать бизнес в Испании, что не помешало властям самим использовать его идею!

Незаметно для себя я влез по уши в дела экспедиции в «затерянный мир». Меня подтолкнуло на это в основном участие Дона и Джо Брауна. Я знаю их много лет, и мы отлично ладим. Общение с этими ребятами подкупает меня полным отсутствием спеси и животворной непринужденностью.

Джо Брауна прозвали «человек-муха». Он специалист по скалам; к льду и снегу относится с холодком. Впрочем, не будем при этом забывать, что он поднимался на третью вершину мира — Канченджангу, на Музтаг в Каракоруме, не говоря уже о пике Коммунизма на Памире.

Джо сорок три года. Человек добродушный, он щадит чувства других людей, однако не боится трудных решений. Любит смеяться, принять участие в лихой забаве и подстроить веселый розыгрыш — словом, он отличный товарищ. Своим увлечениям Джо отдается целиком, будь то гребля, рыбная ловля или восхождения, и в короткий срок становится мастером в любой области. Крайне заводной, он готов состязаться с вами, не жалея сил, даже в самом пустячном деле. Его пытливый и острый ум ничего не принимает сразу на веру; анализирует быстро и точно. Джо Браун владеет двумя спортивными магазинами в Северном Уэльсе, а управляет ими его жена Вэл, благодаря чему у самого Джо остается больше времени на его хобби и на расширение своей усадьбы. Он, как и я, предпочитает поработать руками, чем зарываться с головой в бумаги. В смысле жизненного устройства самые трудные этапы им уже пройдены.

Дон во многом прямая противоположность Джо. Грубоватый и расчетливый, он склонен уходить в себя, но в то же время тянется к людям. Особенно силен в минуты серьезнейших горных испытаний и за стойкой пивнушки, где он способен говорить и пить часами. Я всегда утверждал, что Дон в свои лучшие годы был одним из величайших восходителей. Частенько он держится на заднем плане — так сказать, пасется на свободе — пока осложнившаяся обстановка не выявляет в нем невероятные запасы выдержки и силы воли. В этом смысле поучительны наши совместные дни на Эвересте. Дон прибыл в базовый лагерь с порядочным излишком веса, заявив перед тем в телевизионном интервью, что с пивом расстанется «в последней пивной — в Намче-Базаре». В лагере он повел размеренный образ жизни, неторопливо акклиматизируясь и тщательно оценивая обстановку с присущей ему проницательностью. Дон выступает на авансцену в тот момент, когда остальные начинают ощущать всю тяжесть нагрузки на больших высотах. Сбросив за пять недель около двенадцати килограммов, он входит в норму и словно взрывается энергией.

К сожалению, за Доном закрепилась не заслуженная им дурная слава. Во время нелепой международной экспедиции 1971 года его окрестили «злым гением Эвереста». Но во всяком конфликте есть две стороны, и когда Дон соберется наконец написать об этой злополучной затее, станет ясно, что значительная доля вины за провал экспедиции лежит на более темпераментных французах.

Дон на редкость прямой парень. С ним никакое притворство не проходит, он видит лицемера насквозь, и тут уж держись, потому что он не будет скрывать своих чувств, о ком бы ни шла речь. Мне доводилось не раз бывать с ним в опасных переделках — и, несомненно, доведется еще впредь, — и я не представляю себе лучшего товарища в сложной ситуации.

Дону идет пятый десяток, и на его счету немало тщетных попыток найти себя в какой-нибудь обыденной сфере деятельности — тщетных из-за его беспокойного нрава (как и Джо, он когда-то был водопроводчиком). Все же теперь он как будто набрел на подходящий вариант, возглавив фирму, выпускающую одежду для восходителей и любителей гольфа. Эта служба оставляет ему достаточно свободного времени для экспедиций, ибо, как он сам выражается: «Понимаешь, парень, если хоть раз в год не выберешься куда-нибудь, совсем завянешь». А между экспедициями Дон разъезжает по стране, весьма успешно выступая с лекциями, которые читает с самым бесстрастным выражением лица.

В свободные минуты от съемок мы с Нилом обсуждали проект экспедиции в «затерянный мир» и с каждым разом все больше загорались этой идеей. Би-би-си согласилась выделить некоторую денежную сумму и командировать Нила в качестве руководителя съемочной группы; сам я мог при необходимости снимать восхождение на вершину. Почтовое управление одобрительно восприняло предложение выпустить конверты для спецгашения. Мы даже прикидывали возможность пополнить нашу кассу, устроив по возвращении с Рораймы алмазный аукцион. «Ох уж эти мне башковитые хмыри с блестящими идеями…», — сухо заметил по этому поводу Дон, когда мы поделились с ним своими планами.

Наступила пора, когда члены предполагаемой экспедиции на Рорайму были разбросаны по всему земному шару. Мо уже добрался до Альп, Джо собирался в отпуск во Францию, Дон отбыл в круиз на греческие острова. Майк Томпсон отправлялся в Центральные Гималаи разведывать для Бюро Кука новый туристский маршрут, который должен был войти в строй в 1974 году. Нила ожидал заслуженный отдых в Италии, а мне с Дугэлом Хэстоном предстояло поработать для Би-би-си на северной стене Эйгера.

Слово «хаос» вряд ли подходит, поскольку некому было лицезреть царившую суматоху, но остается фактом, что несколько недель ресурсы будущей экспедиции пополнялись исключительно растущей горой писем, счетов и «срочных» запросов из Гайаны и различных точек Великобритании. Продовольствием мы не запасались, поскольку нас известили, что ввоз большинства продуктов в Гайану запрещен, а снаряжение Мо поспешно доставил на небольшом грузовике в Ливерпульский порт незадолго до отхода грузового судна, направляющегося в Джорджтаун.

Перед самым отъездом Майка в Индию Адриан Томпсон связался с ним и сообщил, что от гайанских властей получено разрешение ввезти беспошлинно все необходимое экспедиции продовольствие. Возник жуткий переполох. При всем желании Майк не мог бы закупить и упаковать продукты в немногие часы, оставшиеся до отхода судна. Тогда он обратился в пароходство, которое выделило своих агентов, и за два часа они ухитрились закупить продовольствия на триста фунтов стерлингов. Мы чрезвычайно обязаны им за этот подвиг.

Право на публикацию репортажей было продано «Обсерверу», и мы не предвидели тут никаких трудностей, поскольку нам с Доном уже приходилось сотрудничать с работающим в этой газете Джереми Хантом. В частности, ему мы направляли нашу информацию с Эвереста. Джереми предложил послать с нами репортером Криса Брэшера, но мы не видели в этом особого смысла, так как Крис не смог бы подняться на стену Рораймы. Хорошо, если сами с ней справимся! Друзья не ленились подчеркивать, что у нас сложилась довольно великовозрастная компания…

Тем временем любитель комических эффектов Нил ходил по коридорам Би-би-си, хлопая себя по разным частям тела и извлекая воображаемые отравленные стрелы; я же с присущей мне практической хваткой занимался добыванием специальной нейлоновой одежды для защиты от кусачих обитателей стены. Дон весьма ехидно отзывался об этих костюмах и предсказывал, учитывая климат Гайаны, что мы сваримся в них.

Еще раньше я просил Адриана выяснить возможность доставки съемочной аппаратуры и горного снаряжения в базовый лагерь вертолетом; это было бы и проще, и дешевле, чем нанимать носильщиков. Теперь он сообщил мне, что этот вопрос улажен и гайанские власти обещают всяческое содействие, включая заброску членов экспедиции по воздуху внутрь страны и бесплатный лодочный транспорт по рекам. Адриан позвонил мне в половине третьего ночи, чтобы поделиться радостной новостью. Как раз в тот день правительство Гайаны официально одобрило идею нашей экспедиции. Тем самым был расчищен путь для скорейшего движения к нашей цели из Джорджтауна, поскольку Адриан обещал, что в таможне нас встретит чин, которому поручено специально заниматься нашим имуществом. Словом, для нас, как говорится, расстелили красную ковровую дорожку. Характерно, что только Дон скептически вопрошал, чем вызван такой почет.

Вернувшись домой с Эйгера, я узнал, что возросшая стоимость производства вынудила Би-би-си сократить свой финансовый вклад на одну треть. Серьезный удар. Правда, студия Би-би-си в Глазго на редкость удачно подобрала киногруппу, остановившись на Алексе Скотте и Гордоне Форсайте. Оба они не только отлично ладили со всеми членами экспедиции, но и были специалистами высшего класса. Их преданность делу не поддается описанию. Как бы они ни голодали, как бы ни угнетала их обстановка дождевого леса, когда кажется, что ты навеки заточен в плену дебрей, работа — то есть съемки — была для них важнее всего.

Алекс на вид щуплый и стройный, можно сказать, даже хрупкий, но за этой внешностью кроется изрядная энергия и выносливость. Вообще, побывав в трудных путешествиях, убеждаешься, что эти качества частенько присущи скорее сухопарым людям, чем мускулистым атлетам. Природа наградила его гибкостью молодого бамбука и острым умом, готовым к решению любых проблем. Алекс и Гордон страстно увлекались звукозаписью и фотографией и могли часами толковать об этих предметах. Мне доводилось раньше работать с Алексом, и я знал его как одного из лучших операторов страны.

Если Алекс выглядит хиляком, то Гордон настоящий здоровяк. Так и кажется, что он только что вышел из ванны, отмытый до блеска. Его одежда всегда была в идеальном порядке, даже среди самых грязных болот на нашем маршруте. Вид этого плотного крепыша с шапкой волнистых волос — лучшая пропаганда в пользу занятия йогой. Алекс и Гордон тщательно следят за своей личной гигиеной, в отличие от восходителей, которым подолгу бывает не до умывания в горах, причем многие этим только довольны.

Гордон всего три недели как вернулся из киноэкспедиции в Гренландию, где он странствовал с отважным семейством Симпсонов, обожающим подвергать себя всяким лишениям в дебрях Арктики. Там Гордон — кроме тех случаев, когда они передвигались на лодках, — таскал на спине десятикилограммовый магнитофон, так что он получил хорошую тренировку.

Мы долго обсуждали в Би-би-си, какие камеры брать с собой. Остановились на следующих системах: «Арифлекс БЛ», «Эклер», «Белл энд Хауэлл 70 ДР» и две маленькие двухлинзовые кассетные камеры для съемок на самой стене. Наш выбор вполне оправдал себя, хотя большая «БЛ» на горе не нашла применения. Гордон остался верен своему надежному магнитофону «Награ», хотя кроме него я захватил миниатюрный высококачественный аппарат «Награ СН». Я пользовался таким на Эвересте при температуре минус 35°, но Гордон во всем добивается совершенства, а потому избегал применять миниатюрный магнитофон, хотя качество звука вполне удовлетворило бы большинство людей. И ведь на Рорайме главной проблемой был отнюдь не холод, а вода.

Мы запаслись также фотоаппаратами по своему вкусу. Джо, Дон и Мо остановились на подводных камерах (Нил полагал, что они перегнули палку в своем пессимизме!) Гордон вез «Никон»: я пользовался аппаратом «Роллекс CЛP» с новейшими сменными объективами, передав Алексу для черно-белых съемок полученный от «Обсервера» «Кэнон».

Дон взял на себя роль врача («Боже, упаси нас от болезней!» — говорил я себе) и прислал мне таблетки против малярии, которыми я поделился с Алексом и Гордоном. Сам я так и не выбрал времени принять их до отъезда. Мои попытки выяснить, какими вообще медицинскими ресурсами мы располагаем, не принесли особого успеха.

А вообще-то меня сейчас больше всего заботили трудности пути. Маршрут к подножью Рораймы был окончательно определен — мы собирались идти вверх по реке Парума и через болото Эль-Дорадо. Джон Стритли и Адриан Томпсон твердо установили, что со стороны реки Паиква к Носу не пробиться.

Имя Джона Стритли навсегда будет связано с северным склоном Рораймы. Он был главной движущей силой нашей экспедиции, хотя мы получили от него печальное известие, что упорно не поддающаяся лечению серьезная травма вынуждает его пользоваться костылями. Таким образом, мечте его жизни — штурмовать Нос — не суждено было осуществиться в этом году.

В 1972 году Джон совершил первую попытку вместе с Беном Кларком; в состав экспедиции входил также Адриан. Джону и Бену удалось пройти совсем немного: они убедились, что поставленная задача слишком трудна для такого маленького отряда.

Весной 1973 года Джон и Адриан разведали с воздуха район реки Паиква, надеясь проложить более прямой маршрут к северному гребню, что облегчило бы нашей экспедиции выход к Носу. О результатах этой разведки Джон писал:

«На этот раз мы описали полный круг над Рораймой. Полет позволил нам не только лицезреть внушительную картину дикого вершинного плато с его обширными водосборными впадинами и глубокими расселинами, но и лишний раз оценить всю суровость и неприступность стены. Вообще сектор стены с гайанской стороны седла Веиассипу выглядит более многообещающим. Обратно мы пролетели над саванной к востоку от Паиквы; нам показалось, что она годится для посадки легких самолетов…

Рано утром мы вышли из Маиурапаи; весь южный горизонт впереди был оторочен извилистым и загадочным силуэтом Пакараймы. За саванной начался кустарник, потом собственно лес, здесь нам встретилась тропа, и на исходе третьего часа мы добрались до Паиквы… Только тот, кто сам это испытал, поймет, как трудно выдерживать компасный курс в густом дождевом лесу, рассеченном крутыми грязными руслами и изобилующем коротким бамбуком. Мы потратили не один час на розыск потерянной тропы, зато вечером были вознаграждены тем, что нашли красивейшую площадку для стоянки на берегу реки. Наш проводник Альфред сказал, что здесь проходит верхняя граница индейских поселений на Паикве. Насколько ему известно, никто не заходил особенно далеко выше этого места, которое называется Каплагунг по имени старого индейца, жившего здесь по преданию. Речная галька переливалась нежными красками; попадались глыбы зеленой и красной яшмы; выходы обычного рораймского песчаника встречались редко.

Продолжая движение вверх вдоль реки и прорубая себе путь в густых зарослях бамбука, мы шли по совершенно неисследованной области. На четвертом часу возглавлявший отряд Альфред отскочил в сторону, ломая кусты, и крикнул, чтобы мы остерегались свернувшейся на земле змеи весьма неприятного вида. Адриан живо прикончил ее из своего ружья. Это была лабария с трехсантиметровыми ядовитыми зубами. Индейцы сильно всполошились, потому что изо всех обитателей леса они боятся только лабарии и бушмейстера: укус любой из этих двух змей почти всегда смертелен.

Выше по реке путь стал еще труднее. Мы уже два дня как потеряли ориентировку и не знали, в каком именно месте следует повернуть вправо, к главному притоку Паиквы. Прибавилось грязи, пошли крутые подъемы. В конце концов нам удалось с одного гребешка рассмотреть участок Веиассипу. Подтвердилось наше предположение, что мы находимся к востоку от седла; теперь исправить ошибку было не так-то просто.

После долгого и напряженного дня мы наконец разбили лагерь над чудесным ручьем с прозрачной водой, который прорезал скалу, срываясь каскадами в Паикву, протекающую метрах в двухстах внизу. Когда мы подходили к краю первого каскада, индеец по имени Рентон крикнул: «Глядите — Рорайма!» Его крик спугнул двух гокко. Явно не приученные опасаться людей, птицы опустились на деревья поблизости и вскоре очутились в котелках, где варился наш обед. Вид Рораймы позволил нам сориентироваться точно, однако гонимые ветром облака не давали как следует просмотреть варианты подъема.

Спускаясь к ручью, чтобы умыться, мы с Адрианом внимательно рассмотрели прорезанные им породы. Скала спадала в ущелье Паиквы широкими плоскими ступенями. Чуть выше по течению от лагеря в выемке из чистой зеленой яшмы образовался красивейший бассейн, наполненный кристальной водой; в вечернем свете стены и дно выемки отливали прозрачной зеленью. Красоту этого бассейна довершало множество подступающих к самой воде всевозможных цветов. По ту сторону долины ниже по течению реки могучим потоком прорывался в крутой теснине главный приток Паиквы, берущий начало на скалах Рораймы. Далеко внизу сама Паиква с ревом катила в лощине глубиной около тридцати и шириной около двадцати метров, прогрызая себе путь в яшме. В лучах вечернего солнца над лощиной словно стояло зеленое сияние.

Утро пятницы выдалось хмурым и облачным, но нам все же хотелось поближе взглянуть на стену Рораймы, поэтому на рассвете мы вышли из лагеря на Яшмовом ручье. Было очень сыро, и мы продвигались с трудом, не видя горы. Рельеф вынуждал нас отклоняться влево, в обход крутых обрывов над рекой. Мы прорубали себе путь в зарослях, подтягивались на руках по скалам, хватались за корни. Часа через два раздался выстрел, и на землю прямо перед нами упала ярко-оранжевая птица. Рентон метнулся вперед и поднял скального петушка, одну из самых красивых птиц южноамериканского леса. Закон охраняет скальных петушков, но индейцы в отведенных им местах обитания охотятся на них ради перьев для своих ритуальных головных уборов. К сожалению, индейцев запрет не касается.

Мы быстро набирали высоту, все еще не видя Рораймы. Наконец, около полудня, выйдя из-за деревьев на боковом пороге мы увидели, что находимся примерно на уровне седла Веиассипу, под самым гребнем, обозначающим бразильскую границу.

Нас по-прежнему окружали плотные облака; мы некоторое время выждали, однако они явно не собирались расходиться. Поскольку мы вышли налегке, разбивать лагерь на этом месте не было возможности, но мы хоть установили, что этот путь позволяет пройти к седлу Веиассипу, а также что для второй попытки на Рорайме следует воспользоваться первоначальным маршрутом».

Итак, хотя тропа в нижней части Паиквы была вполне сносной, верхний участок водораздела затруднял подходы к северным скалам Рораймы. А потому Джон и Адриан заключили, что первоначальный маршрут, разведанный геологом Бейли, — единственная дорога к нашей цели.

На обратном пути Джона также подстерегали сюрпризы, которые нам было полезно учитывать.

«В пяти минутах от лагеря на Яшмовом ручье, когда я следовал по пятам за Адрианом, меня качнуло на молодое деревце, и я ухватился за него правой рукой для опоры.

Глянул вниз, чтобы знать, куда ставить ногу, и увидел свернувшегося кольцом бушмейстера, который поднял голову на уровень моего правого бедра, готовясь вонзить в него зубы в тот момент, когда я проносил ногу мимо деревца. Мою вялость как рукой сняло, я бросился влево и сбил с ног Рентона, спасаясь от смертельной атаки двухметровой змеи. На наши крики прибежал Филлип, и выстрелом из его ружья я отделил голову бушмейстера, после чего осмотрел четырехсантиметровые зубы с капельками яда на конце. Как не назвать иронией судьбы тот факт, что такая опасность соседствует с одним из самых прекрасных уголков земного шара!»

Помимо острых переживаний на долю наших друзей выпали также интересные беседы, которые они вели с индейцами вечером после очередного дневного перехода.

«Альфред рассказал об утренней звезде Ка-ха-нук и о «пяти малых звездах» (как тут не вспомнить то, что пишут о древних полинезийских мореплавателях!). Когда «пять малых звезд» мерцают низко над горизонтом, это обозначает сезон определенных птиц, а по расположению Ка-ха-нук узнают о приближении дождей. Индейцы показали нам лабба — растущий на корнях и на земле гриб, который светится в темноте. Нас научили находить похожую на ладан смолу, с помощью которой индейцы разжигают костер. Ярко-оранжевое ароматное дымное пламя годилось также для освещения ночью. Альфред и Рентон показали нам листья, применяемые для лечения порезов. Словом, мы обогащались знаниями!»

Подытоживая результаты этой разведочной вылазки, Джон забраковал путь вдоль Паиквы: слишком тяжело идти и слишком много змей. От Дона я получил фотоснимки Носа и, как только выдавалось свободное время, изучал по ним возможные маршруты на стене. Она буквально ощетинилась навесами, и я пришел к выводу, что восхождение потребует не меньше трех недель. Последующие события оправдали все мои опасения. Степень сложности оказалась очень высокой.

Джо заверил меня, что у нас будет вдоволь шлямбурных крючьев и ручных дрелей, а я договорился, что нас снабдят двумя пистолетами «Хилти». Эти пистолеты «стреляют» плунжером, который проходит всего около трех сантиметров, вбивая крюк без малейшей опасности для окружающих.

Ко мне в Гленкоу прибыли два представителя фирмы «Хилти». С помощью одного местного геолога мы испытали пистолеты, вбивая крючья в трещины в известняке, который ошибочно посчитали равным по твердости песчанику Рораймы. Новое приспособление работало отменно, и мы проверили крючья под нагрузкой до 700 килограммов. Фирма охотно предоставила в наше пользование на время экспедиции два пистолета вкупе с тысячью патронов и крючьев. Крючья прибыли через несколько дней в двух красных стальных контейнерах, похожих на чемоданчики «дипломат». Каждый контейнер весил около 25 килограммов. С трудом отрывая их от пола, я тут же решил, что в самолет мы постараемся пронести их под видом ручного багажа!

Признавая, что его планы устроить алмазный аукцион могут и не сбыться, Нил усиленно ворочал мозгами, соображая, как добыть средства на экспедицию. Он придумал бездну вариантов, но осуществить их за какие-нибудь две недели представлялось довольно затруднительно. Перед отъездом в отпуск Нил связывался с Почтовым управлением по поводу конвертов для спецгашения. Вернувшись из отпуска, он снова поднял этот вопрос и выяснил, что почтовики сделали все от них зависящее и даже связались с почтовым ведомством Гайаны. Однако потом что-то не заладилось по линии официальных каналов (я так и не выяснил почему), и кончилось тем, что Почтовое управление Гайаны в приступе раздражения постановило напечатать свои собственные конверты.

Гайанские почтовики намеревались учредить специальное «почтовое отделение» на вершине Рораймы (с применением вертолета), чтобы произвести спецгашение в тот самый день, когда восходители влезут туда через кишащие скорпионами канты. Адриан должен был пройти ускоренные курсы по франкированию писем и получить звание почетного почтмейстера. Гайанские почтовики явно не упускали никаких возможностей навести экономию. Идея Нила была национализирована в Гайане еще до того, как мы покинули Великобританию! «Та же история, что с твоими колясками, Нил», — сказал я ему.

И остались мы с тремя тысячами роскошных конвертов, украшенных надписью «Рораймская экспедиция Би-Би-си в Затерянный мир, 1973» и живописными изображениями водопадов, птеродактилей и экзотических пальм. По просьбе Нила один из его сценаристов сочинил такую вкладку:

Невзирая на поражение на почтовом фронте, Нил по-прежнему пребывал в восторженном настроении и выдергивал воображаемые стрелы. Я навещал его в кабинете в Доме радио, где через секретаршу Дороти во все стороны разлетались деловые послания, а стоящий на полу проигрыватель на полную мощь услаждал слух хозяина записью его любимого концерта для флейты с оркестром Моцарта.

— Где непромокаемые костюмы?! — кричал кто-то.

— Какой размер брюк у Гордона?

Могу предложить партию кисеи от комаров, — говорил я. — Вешается на головной убор.

— Да-да, медпункт Би-би-си организует прививки от холеры и желтой лихорадки. Пусть операторы Би-би-си приходят завтра в два часа… Да.

В один из вечеров я выступил с короткой информацией по телевидению, после чего на нас обрушилась лавина писем. Одно из них заставило меня содрогнуться. Некий Макиннис Флетчер, владелец усадьбы «Рорайма» (!) в Инвернессе, выразительно писал о змеях:

«Змеи. Змей в тех местах много, притом всяких видов и размеров, но всех опаснее, несомненно, бушмейстер — черная змея длиной от двух с половиной до трех метров, с очень длинными ядовитыми зубами, способными прокусить кожаную обувь. Смерть от ее яда наступает через две-пять минут, притом это одна из немногих змей, которые сами нападают на человека, охраняя свое потомство. Войдя по тропе в лес, вы можете уже через пятьдесят метров встретить бушмейстера, сторожащего гнездо! Лично я предотвращал его атаку, медленно покачивая тростью. Способ безотказный, и нет надобности убивать беднягу. Попадаются также гремучники, которых обычно называют травяными змеями. Постукивайте тростью по земле, и восприимчивый к вибрациям гремучник сам отступит. Обитающая в воде анаконда неядовита, зато способна раздавить жертву, обвившись вокруг ее тела. Мне встречались анаконды длиной около восьми метров; говорят, они достигают даже десяти метров и более. На моих глазах анаконда задушила ягуара. Так что следует носить с собой нож, чтобы разрезать эту змею, если она обовьется вокруг кого-нибудь. Анаконды водятся преимущественно около рек и речушек. Остерегайтесь также мушки кабура, она меньше комаров Западного нагорья Шотландии, однако куда зловреднее. Ваша кожа покрывается множеством прыщей, которые сходят лишь через полтора месяца. Одно утешение — эти мушки водятся только поблизости от воды.

И, наконец, самое главное: всему вашему отряду следует сделать прививки от паралитического бешенства, переносимого хищной летучей мышью вампир, которая сосет кровь у скота и людей вечером и рано утром, да так, что жертва ничего не чувствует… В лесной чаще предпочтительнее спать на подвешенном между двумя деревьями гамаке, притом с «муфтой» на концах веревки, чтобы не заползли змеи. У гамака есть еще то преимущество, что он охранит вас от вездесущих в тропической Америке муравьев.

Надеюсь, приведенные выше сведения пригодятся вам. Если вы пожелаете выяснить еще какие-либо вопросы, пожалуйста, обращайтесь ко мне. Самое главное — постарайтесь не угодить в сезон дождей, который в тех краях почитают подходящим только для бешеных собак и англичан».

Макиннис Флетчер прислал мне также свою брошюру «Некоторые заболевания и ветеринарные проблемы тропической Америки», которая подтвердила мои опасения:

«Бешенство в Центральной и Южной Америке проявляется в паралитической форме, развивающейся у скота после укуса хищной летучей мыши вампир, питающейся преимущественно кровью травоядных животных. Если сама летучая мышь заражена, ее слюна содержит вирус, который и вызывает заболевание. Известны три вида вампиров, или кровососущих летучих мышей, — Desmodus rotundus (обыкновенный вампир), Diphylla ecuadata (шерстоногий вампир) и Diomus youngeii (пегий вампир). Последний нападает преимущественно на пернатых, а потому не так опасен в роли переносчика инфекции, как первые два.

В Центральной и Южной Америке зарегистрировано много случаев заболевания бешенством людей».

В брошюре есть раздел с утешительным названием «Профилактика для человека» из трех пунктов, но зато глава «Лечение» содержит такое предупреждение: «Это лечение сильно воздействует на центральную нервную систему и может вызвать сильную реакцию, вплоть до поствакцинационного паралича, от которого пациент может и не оправиться. Вот почему всем, кто занимается лечением бешенства, желательно сделать профилактическую прививку с применением надежной и безопасной вакцины».

Следовало краткое описание вакцины, которой пользовался сам автор брошюры.

Прочтя все это, я тотчас позвонил местному врачу.

— Доктор Мэкензи, вы не знаете, где я мог бы раздобыть вакцину против паралитического бешенства?

— Против чего? — Он явно был озадачен, хотя ему вроде бы пора было привыкнуть к моим нестандартным запросам.

— Паралитическое бешенство, — терпеливо повторил я. Я собираюсь в Южную Америку, и мне порекомендовали такую вакцину. Видимо, в той области, куда мы направляемся, водятся вампиры.

— Поистине, Хеймиш, у вас довольно странные представления о том, как надлежит проводить отпуск! Могу только посоветовать вам обратиться в Отдел здравоохранения в Обане. Может быть, там что-нибудь найдется. Кстати, противотифозная поливакцина для вас получена, так что заходите в удобное для вас время.

— Большое спасибо, — ответил я.

И конечном счете я вышел на одного из врачей Департамента здравоохранения в Эдинбурге. Он явно читал кое-что о моих безумных похождениях, потому что спокойно выслушал мой запрос. Сказал, что сейчас не располагает данной вакциной, и обещал позвонить попозже. И правда, в тот же день он сообщил, что вакцина найдена, и предложил нам явиться завтра для прививок в медицинский пункт Департамента здравоохранения Глазго. Гордон, Алекс и я прибыли в Глазго в условленное время; Нил, которому пришлось возвращаться в Лондон, рассчитывал позднее сделать прививку там. (На деле из этого ничего не вышло.) Что до остальных членов экспедиции, то они физически не успевали решить эту проблему: Дон и Майк все еще странствовали где-то за рубежом, а Мо и Джо находились в экспедиции в Ланберисе в Северном Уэльсе, где нужной вакцины не оказалось.

Книги дали мне дополнительную информацию о кровососущих извергах. Я прочел, что укус вампира действует усыпляюще (видимо, жертвы успели рассказать об этом перед смертью), причем укус зараженного животного болезнен, тогда как слюна здорового десмодуса анестезирует ранку, и летучая мышь утоляет голод, не причиняя никаких неудобств неосмотрительному донору. Считается также, что десмодусы могут служить переносчиками страшной болезни Шагаса, от которой умер Дарвин. Похоже, что в некоторых районах летучие мыши заражены желтой лихорадкой. Естественно, все эти сведения не внушили мне симпатии к летучим мышам…

Появление в медпункте трех бесстрашных путешественников, которые изо всех сил старались выглядеть беззаботно, вызвало изрядный переполох. Нас торжественно провели мимо длинной очереди и предложили немного посидеть. Затем одного за другим вызывали в кабинет, где мы ложились на кушетку и заголяли живот для впрыскивания одного кубического сантиметра редкостной вакцины. В практике принимавшего нас врача это явно был первый случай, и сестры обращались с нами так осторожно, словно боялись, что мы вот-вот повиснем вверх ногами на рейке для штор!

А когда процедура была окончена и мы дружно прониклись тревогой за свое будущее здоровье, врач вежливо сообщил нам, что вакцина начнет действовать только через полтора месяца, а через полгода прививку надо повторить. «Ну вот, — уныло подумал я, — когда Дон услышит эту историю, он уписается от смеха!»

Однако не успел я вечером вернуться в Гленкоу, как звонок того же Дона заставил меня забыть о наших медицинских злоключениях. Новая проблема: билетами должен был заниматься Майк Томпсон, а он все еще находился в Индии, и его прибытие в Великобританию ожидалось накануне того дня, когда ему и Мо предстояло первыми вылетать в Гайану, чтобы разобраться там с продовольствием и снаряжением.

Разумеется, Конан Дойль был не первым англичанином, которого вдохновили легенды о Рорайме. И не он первым выдвинул гипотезу «затерянного мира». В 1884 году сэр Джозеф Хукер предположил, что флора плато Рорайма должна заметно отличаться от равнинной растительности, а газетчики шагнули еще дальше, намекая, что на вершине горы могли уцелеть остановившиеся в своей эволюции доисторические чудовища. Еще в 1874 году журнал «Спектейтор» писал:

«Ужели никто не исследует Рорайму и не принесет нам вести, которые она хранит для нас тысячи лет? Одна из поразительнейших тайн Земли кроется у рубежей нашей колонии Британской Гвианы, а мы оставляем тайну неразгаданной, пренебрегаем чудом».

Волнующий призыв, однако последовать ему было не так-то просто.

Похоже, сэр Уолтер Рэли был первым европейцем, писавшим об этом районе, хотя весьма сомнительно, чтобы он лично видел Рорайму. Вот его слова:

«Мне поведали о Хрустальной горе, но из-за большого расстояния и неблагоприятного времени года я не мог к ней идти, и вообще мне нельзя было больше задерживаться. Мы видели ее издалека, она была похожа на чрезвычайно высокую белую церковную башню. С нее спадает могучий поток, который совсем не касается склона горы. Сорвавшись с вершины, он обрушивается па землю со страшным гулом и рокотом, как будто бьются друг о друга тысяча больших колоколов. Мне представляется, что во всем мире нет более необыкновенного водопада и более прекрасного зрелища. Беррео рассказал мне, что на горе лежат алмазы и другие драгоценные камни и их сияние видно издалека, но так ли это, я не знаю. Ни он сам, ни кто-либо из его людей не отваживались подняться на вершину этой горы, потому что по соседству живут враждебные племена и путь к горе слишком труден».

Но по-настоящему Рорайма захватила воображение мира после того, как в прошлом веке знаменитый немецкий исследователь Роберт Шомбургк, совершив многомесячный трудный переход, вышел к подножию этого горного плато. Он убедился, что легендарная гора индейцев существует на самом деле и представляет собой сложенную песчаниками огромную столовую возвышенность, обрамленную скалами высотой свыше трехсот метров. Индейцы почтительно — и вполне справедливо — называли эту гору Матерью Вод, и они были убеждены, что ни одному белому человеку не суждено увидеть ее вершину, постоянно окутанную дождевыми тучами. Когда здесь будет определено среднегодовое количество осадков, очень может быть, что северные склоны Рораймы войдут в число самых влажных мест земного шара.

В 1834 году британское правительство поручило Шомбургку произвести съемку и установить границу между Британской Гвианой, как тогда называлась Гайана, и Венесуэлой. Великобритания уже седьмой десяток лет вела тяжбу с Венесуэлой из-за спорных территорий, и требовалось прийти к какому-то соглашению. Венесуэла претендовала на все земли до реки Эссекибо; Великобритания, к которой перешли владения голландцев, претендовала на их земли, однако границы голландских территорий никем не были определены. Площадь спорных областей превышала сто тридцать тысяч квадратных километров, что равно площади всей Англии.

Шомбургк с большим усердием принялся выполнять поручение своего нанимателя. Он ставил пограничные столбы и метил деревья английским гербом, решая все сомнительные случаи в пользу Великобритании. Надо ли говорить, что съемки Шомбургка были крайне отрицательно восприняты венесуэльцами и только способствовали продолжению пограничного спора. А потому в 1890-х годах другая пограничная комиссия составила доклад в трех толстых томах с приложением карты на семидесяти шести листах. Венесуэла изложила свои претензии в трех томах с картами, Великобритания — в семи томах плюс карты. Четыре месяца спустя обе стороны предъявили встречные иски. При рассмотрении конфликта интересы Венесуэлы представлял бывший президент США генерал Бенджамен Харрисон. Вступительную речь британской стороны произнес генеральный прокурор сэр Ричард Уэбстер. Он говорил тридцать дней. Венесуэльская сторона повторила этот рекорд!

В конце концов каверзный спор был разрешен третейским судом. Стороны были не совсем довольны, хотя итогом явился разумный компромисс. Венесуэла получила полный контроль над столь важным для нее устьем Ориноко, а Рорайма стала «замковым камнем» при демаркации границ трех стран: Венесуэлы, Бразилии и Гайаны. Но при этом со стороны Гайаны этот важный участок гайанской территории оставался недосягаемым. И когда мы планировали нашу экспедицию, власти в душе надеялись, что нам удастся, пройдя сквозь глухие влажные леса к северу от Рораймы и поднявшись по трехсотшестидесятиметровому песчаниковому навесу, впервые в истории пробиться в этот неприступный уголок из самой Гайаны.

Несомненно, пограничные споры рождали недобрые чувства, но в то же время предпринятые в этой связи путешествия воспламеняли воображение людей. Вот как описывает Шомбургк свою первую встречу с таинственной горой:

«Перед восходом и на протяжении получаса после него ничто не заслоняло Рорайму, и мы могли любоваться ею во всем ее величии. Изумительные стены вздымаются на высоту пятьсот метров. Они совершенно перпендикулярны, как будто их воздвигали с применением отвеса; правда, кое-где прилепился низкий кустарник, который издали придает темный оттенок красноватой породе. Барон фон Гумбольдт отмечал, что в Швейцарских Альпах не найти отвесных скал пятисотметровой высоты; думаю, что и в Гвиане не найдешь больше ничего подобного. Однако еще более примечательны срывающиеся с огромной высоты водопады, причем, как ни странно это покажется, вода затем устремляется в разных направлениях, к трем величайшим рекам северной части Южной Америки, а именно к Амазонке, Ориноко и Эссекибо… Эти дивные водопады прославили Рорайму среди индейцев. Во время своих плясок они поют о чудесах «Рораймы, окутанной облаками красной горы, вечно живом источнике вод». Я не способен по достоинству описать великолепие этих гор. Они высятся, словно могучие постройки, и хочется назвать их форумом Природы».

Поэтическим выражением первого впечатления Шомбургка от Рораймы могут также служить строки из «Петры» Джона Уильяма Бэртона:

В конце сентября Мо и Майк вылетели в Джорджтаун через Люксембург и Барбадос — самый дешевый маршрут, какой нам удалось найти. Майк только что вернулся из своего путешествия и не успел даже толком переодеться. Он сел на самолет в белом костюме и в основательно изношенных в предгорьях Гималаев теннисных тапочках. Лицо его украшала многодневная щетина, с которой он выглядел то ли этнографом на выезде (каковому он вскоре и уподобился), то ли бичкомбером[2], то ли опустившимся жителем колонии. Короткая остановка в Люксембурге обошлась им дорого, так как Мо потерял бумажник, в котором было около семидесяти фунтов стерлингов. Правда, в тот момент они довольно легко отнеслись к потере, поскольку принятое внутрь в большом количестве пиво обеспечило им надежный иммунитет против мирских забот. На Барбадосе элегантный белый костюм Майка подвергся надруганию. Какая-то дворняжка помочилась на него, пока Майк плавал в море, после чего худшие представители наших четвероногих друзей уделяли Майку куда больше внимания, чем того требовала нормальная учтивость!

Прибыв в Гайану, Мо и Майк первым делом связались с Адрианом Томпсоном, который содержит ферму по соседству с аэропортом Тимери, километрах в тридцати от Джорджтауна. Здесь было собрано и рассортировано все экспедиционное снаряжение. Мо и Майку предстояло разложить провиант по сумкам — в каждую сумку двадцать четыре дневных рациона на одного человека. После этого они должны были выйти на маршрут впереди основного отряда. Первого октября с аэродрома Хитроу вылетели остальные шесть членов экспедиции, основательно перегруженные съемочной аппаратурой и пистолетами «Хилти». Мы покинули Лондон в десять утра, а в десять вечера снова были в Лондоне, проведя большую часть дня в Люксембурге.

Странный порядок, но таким способом мы сэкономили для экспедиции около тысячи фунтов, потому что прямо из Великобритании нет дешевых рейсов в область Карибского моря.

В Гайану мы прилетели ранним утром. Воздух был влажный и липкий, но над бетоном перед зданием аэропорта гулял свежий ветерок. Никто из нас не представлял себе толком внешность Адриана Томпсона; мы знали, что он уже не молод, занимает какую-то должность в гайанской администрации и выращивает орхидеи. К нам подошел высокий подтянутый лысый мужчина аристократического вида.

— Я Адриан Томпсон. Добро пожаловать в Гайану.

Я представил ему своих товарищей. Как и было обещано, Адриан уже договорился с таможней, и после беглого осмотра нашего дорогостоящего снаряжения нас быстро провели к ожидающим машинам. Чудеса, да и только!

Адриан сказал нам, что Мо и Майк уже отправились в глубь страны, забрав большую часть провианта, и сберегут для нас время, прокладывая тропу к подножию стены. Нам же предстояло задержаться на несколько дней. Были намечены прием у президента и некоторые другие официальные приемы, а также визиты в министерства, с которыми Нилу надо было утрясти вопрос о съемках и о том, как переправлять пленку от Рораймы в Джорджтаун и дальше в Лондон для обработки. Важно было возможно быстрее проявлять отснятую пленку и возвращать в Джорджтаун текущий материал, чтобы с ним могли ознакомиться гайанские власти. Таким образом, Алекс сможет своевременно вносить нужные поправки в ходе съемок, и власти будут спокойны, поскольку в прошлом им причинили немало неприятностей киногруппы (не от Би-би-си), которые упорно изображали Гайану как жуткую глушь, кишащую змеями и враждебными индейцами.

Обосновавшись в отеле «Парк», мы быстро убедились, что вокруг нашей экспедиции возник изрядный ажиотаж. Органы информации как в Гайане, так и в Европе уделяли ей небывалое внимание; нас останавливали на улицах и спрашивали, в какой мере мы надеемся на успех.

Впоследствии мы узнали, что даже букмекеры расценивали наши шансы очень низко!

Джорджтауну присуща чудесная атмосфера небольшого городка. Право же, поживи там несколько лет и будешь знать всех жителей. Даже ведущие политические деятели вполне доступны; мы убедились в этом, пройдя по улице в резиденцию президента Чжуна. Он пожелал успеха в нашем предприятии, при этом реплики, которыми обменялся с ним Адриан, явились первым подтверждением наших подозрений, что тут замешана политика.

— Сэр, — сказал Адриан, — я решил послать радиосигнал, если нам удастся взять Рорайму, а именно: «Небо чисто».

— Отлично, Адриан, — ответил президент. — Желаю вам успеха.

А вообще-то я знал, что у президента Чжуна есть заботы поважнее, чем не имеющая практического значения попытка группы англичан проложить путь на вершину Рораймы с гайанской стороны. Из-за скверной погоды оказался под угрозой урожай риса, и президент опасался, что уборка не будет завершена вовремя.

В отеле «Парк» жила группа старателей, или поркнокеров (порк — свинина, нок — «стрелять» в смысле занимать), прозванных так потому, что они кормились в основном солониной, а когда оказывались на мели, «стреляли» продукты у более удачливых товарищей в счет своей будущей добычи. Худые, изможденные, суровые лица этих искателей счастья напомнили мне старателей на западе Новой Зеландии. Эти люди, промывающие золото и алмазы, подвергают себя лишениям, каких рядовой человек не способен себе представить. Власти разрешают им заниматься старательством во внутренних областях, исключая территории, закрепленные за индейцами. Один из крупных старательских центров — Имбаймадай; хорошо известен также район Камаранга, и когда я впоследствии разговаривал с одним работником гайанского горного департамента, он рассказал мне, что там сделано немало ценных находок. Золото и алмазы приобретаются скупщиками, которые авансируют поркнокеров, а затем поступают в Джорджтаун, где развилась процветающая алмазогранильная отрасль. Однако рынок сбыта алмазов ограничен рамками, которые строго регулируются международными соглашениями.

Геологическая история Гайаны далеко еще не ясна. Коренные породы — гнейсы и кристаллические сланцы с гранитными внедрениями — старше двух миллиардов лет. Породы эти подверглись сильной эрозии, и образовалась почти плоская равнина, после чего текущие с востока реки прикрыли ее отложениями формации Рораймы. Эта формация, которую называют «наиболее примечательным и загадочным геологическим феноменом Гвианского щита», определяет линию горизонта на всем протяжении от Колумбии через Венесуэлу и Бразилию до Суринама. Ее светло-серые до розовых кварцевые песчаники и конгломераты образуют высокие валы, кульминацией которых служит сама Рорайма. Древние отложения, понижаясь максимум на три градуса к югу или юго-западу, почти не нарушены, однако они изобилуют мощными габбровыми интрузиями, что повлекло за собой спекание и окремнение песчаников, с образованием настоящих кварцитов вблизи интрузий. Знай я об этом заранее, не допустил бы просчета в оценке шлямбурных крючьев — ведь скала, которую мы штурмовали, оказалась куда тверже, чем мы предполагали!

Окружающие Эскарп песчаники постепенно стачивались эрозией, и на протяжении нескольких миллионов лет прилегающие равнины, вероятно, представляли собой временные мелководные моря с множеством островов. Однако дальнейшие движения земной коры за последний миллион лет привели к поднятию всей здешней поверхности примерно на сто двадцать метров; при этом моря высохли, оставив ил и пески, которые доходят почти до подножия эскарпа.

Д. и М. Тарлинги в своем труде «Движущиеся материки» видят в формации Рораймы довод в пользу гипотезы дрейфа материков:

«В Гвиане и вокруг нее эта формация, более половины которой подверглось разрушению около 1000 млн. лет назад, в настоящее время покрывает свыше миллиона квадратных километров и содержит по крайней мере миллион кубических километров осадков, принесенных в Южную Америку с северо-востока. При совмещенном положении контуров Африки и Южной Америки можно найти вероятное место происхождения этих осадков. Интересно отметить, что алмазы, находимые у основания формации, становятся крупнее по направлению к Атлантике, в то время как в Западной Африке аналогичная картина отмечается по направлению к возможному источнику их образования в Судане».

В один из вечеров для нас устроила прием крупная компания «Букер Бразерс», которая помогла нам приобрести продукты в Гайане. На этом приеме я познакомился с министром почт Дж. Чарлзом, плотным и самоуверенным мужчиной, и мы попытались найти компромиссное решение проблемы с конвертами для спецгашения. Министр обещал попытаться выделить нам известный процент с прибыли, однако не скрывал своего недовольства тем, что инициатива в этом вопросе исходила от Великобритании. На том же приеме я познакомился с управляющим компании «Букер Бразерс», мистером Джорджем Бишопом. Годом раньше он посетил базовый лагерь Эверестской экспедиции, когда я находился в лагере 5. Джордж Бишоп обожает Гималаи и поделился со мной своими намерениями осенью снова посетить район Эвереста.

— Знаешь, Хеймиш, — сказал мне однажды утром Адриан. — Ты уже здорово прославился среди индейцев. Они говорят, что много лет не слыхали ничего нелепее твоей идеи насчет нейлоновых костюмов. Говорят, что в таком костюме ты изжаришься, словно гокко, пока доберешься до Рораймы.

Вышло так, что злополучные костюмы не поступили вовремя в канцелярию Нила в Би-би-си, и доставкой их занималась Британская заморская авиатранспортная компания. В Гайане они догнали нас и осели в таможне, и сколько Нил ни старался выручить их оттуда, ему это не удалось; подозреваю, что они лежат там по сей день. Однако среди моих личных вещей был запасной костюм, так что я не собирался разочаровывать индейцев.

При мне Дон разбирал свое личное имущество. Он привез дивный комплект ярких одеяний, выбор которых явно определялся влиянием прихотливых вкусов в мире гольфа. Особенно поразила меня яркая нейлоновая рубашка с разноцветными вертикальными полосами, чем-то смахивающая на мишень для стрельбы. При виде этого предмета одежды меня одолел дикий хохот, и прошло несколько минут, прежде чем я собрался с силами спросить Дона, что это за штука.

— Рубашка, что же еще, — ответил он с легкой обидой в голосе. — Нравится?

Я ответил, что она вполне подошла бы жокею на больших национальных скачках, и продолжал хохотать.

— Ладно, я так и знал, что ты будешь насмехаться, — проворчал Дон. — Нет у тебя ни капли вкуса. Беда с вами, северянами. Вы так привыкли к дождям, болотам и туману, что малейший намек на краски выводит вас из себя! Ничего, зато мои штаны не такие яркие. Одри сама сшила их для меня на машинке.

И он показал мне живописные штаны с резинкой в поясе, хитроумно рассчитанном на любое уменьшение его знаменитого брюха!

— Ты-то, надо думать, собираешься носить свою самую нарядную шотландскую юбочку, — продолжал он, — Только не забудь надевать вниз нейлоновый костюм, чтобы пауки не добрались до твоей волосатой сумочки!

После ряда совещаний с правительственными учреждениями было наконец достигнуто соглашение между Би-би-си и гайанскими властями. По этому соглашению гайанцы должны были получить определенное количество фильмокопий, нам не разрешалось снимать поселения индейцев, и к экспедиции прикомандировывались Морис Бэрроу (сын одного из министров), лейтенант гайанских вооруженных сил Майк Эзерли и радист Чаман Прасад, в звании капрала. Мало того, что нам навязали этих сопровождающих, которых мы между собой мрачно величали шпионами, так еще Адриан настоял на том, чтобы взять Джонатана Уилкинза, сына одного своего друга; предполагалось, что он будет фотографировать растительность. Еще в Великобритании мы получили от Джонатана несколько бесцеремонное письмо, в котором он спрашивал, как ему оформить свое участие в качестве бездоговорного фотографа и какую пленку и прочие материалы сможет предоставить экспедиция. Я тотчас ответил, что все права на публикацию принадлежат «Обсерверу» и что лишней пленки для членов экспедиции не будет.

Джонатан водил маленький грузовичок, расписанный греческими буквами, и Адриан пытался нас умиротворить, говоря, что он поможет нам с транспортом.

Дон очень точно выразил наши чувства, когда раздраженно спросил:

— Сколько же всего мусора будет с нами в этом путешествии?

— Ну, что касается двух ученых, так они предусматривались с самого начала, — оправдывался Адриан. — Но Морис и этот лейтенант для меня самого сюрприз. Ничего, лейтенант пригодится, в гайанских вооруженных силах есть славные ребята.

— Пожалуй, радист нам нужен, — заметил Джо. Мы сидели в гостиной, потягивая ром и лаймовый сок. — Сможем наводить вертолет, когда будет летная погода, и получать по воздуху все, что нам понадобится.

Ученый мир представляли Майк Тамессар и Рагу Прасад.

Майк Тамессар — зоолог; почтенного вида сорокалетний мужчина индийского происхождения, спокойный, надежный, уживчивый. Он признался, что находится не в лучшей форме для походов, но заброску на вертолете вполне выдержит. Вместе с Адрианом и ботаником Рагу Прасадом его предполагалось, если позволит погода, высадить на вершине, чтобы они могли пополнить свои коллекции. Симпатяга Рагу тоже представлял индийскую часть населения Гайаны; в памяти тех, кто читал песнь о Робине Гуде, его развалистая походка вызывала образ брата Така. Неряшливый с виду, он подкупал своей честностью и прямотой.

— Дружище! — говорил Рагу. — Надеюсь, мне не придется много ходить, я совсем для этого не гожусь!

Майк Эзерли по первому разу произвел на меня впечатление человека сдержанного и вдумчивого; профессиональный воин, он выглядел отлично тренированным и энергичным. Словом, ценное приобретение для любой экспедиции. Лично я полагал его участие вполне оправданным — ведь придают же экспедициям в таких странах, как Непал, офицера связи, который обычно с полной ответственностью относится к своему поручению.

Моя первая встреча со «шпионом» Морисом состоялась в аэропорту, куда мы приехали, чтобы лететь на самолете гайанских ВВС в Камаранг, где располагалась ближайшая к Рорайме посадочная площадка. Кудрявый и стройный, чуть ли не субтильный, он произвел на меня впечатление типичного выпускника гуманитарного колледжа.

Первым рейсом вылетели Дон, Джо, я и наш кинооператор Алекс Скотт. Самолет вел майор Чан-А-Сью, абсолютно невозмутимый, обаятельный, несколько тучный человек. Держался он с обманчивой небрежностью, присущей летчикам, которые привыкли к полетам над опасными горами и девственными лесами. Под его наблюдением мы с минимумом волокиты прошли контроль, включая взвешивание платного багажа.

— Ну что, ребята, хотите взглянуть на Рорайму? Горючего нам хватит.

— Конечно, хотим, если погода позволит, — сказал Джо.

— Что ж, тогда попробуем.

Самолет быстро взмыл над лесом, и мы увидели сверху Джорджтаун, расчерченный на клеточки улицами, спускающимися к реке Демерара. Серый в утреннем свете Атлантический океан был потемнее у самого берега, где великие реки откладывают свой ил, образуя грязные, уродливые пляжи. Затем под нами простерлась могучая Эссекибо. В широком потоке медленно текущих вод таилась грозная, необузданная сила, словно в теле огромной анаконды. Реки поменьше прокладывали себе извилистые пути, пробиваясь к морю или к своим старшим сестрам. Местами они чуть не завязывались в узел, описав петлю длиной в полтора километра и больше. Кое-где мелькали лодки с одиноким гребцом-индейцем; на расчищенном клочке на берегу можно было увидеть одинокую лачугу.

Реки — транспортные магистрали южноамериканских лесов, однако вблизи Рораймы нет судоходных рек, так что до появления авиации путешественникам надо было совершать изрядные переходы. Первые этапы преодолевались на лодках, но затем приходилось топать пешком, и с каждым километром усложнялась проблема провианта. Большую часть припасов несли на себе, поскольку редкие селения были очень бедными и могли предоставить лишь немного маниока и других видов продовольствия. В прошлом большинство путешественников следовали вдоль Рупунуни на юге или вдоль Мазаруни на севере. Часть южного маршрута проходит по саванне, где идти довольно легко. Северные подходы совсем иное дело. Здесь вас ждут густые кустарники и леса, а реки могут внезапно разлиться, затопляя в несколько часов большие площади леса яростными потоками.

Вот почему такие путешественники, как Шомбургк, Аппун Бэррингтон-Браун, Эджингтон и Флинт, нередко были вынуждены отступать из-за нехватки продовольствия. Переход через Рупунунийскую саванну занимал до восемнадцати дней. В 1878 году Мактэрк и Боддэм-Уэтем, следуя по реке Мазаруни и через западную саванну, дошли почти до южных склонов Рораймы. Издали они видели также северный склон. И пришли к выводу, что подняться на вершину невозможно, поскольку поросший густым лесом северный склон выглядел неприступным.

В 1879–1884 годах район Рораймы посетил страстный орнитолог Генри Уайтли.

«Саванна у подножия Рораймы усеяна огромными глыбами и менее крупными обломками песчаника. Очевидно, они в далеком прошлом откололись от скальной поверхности. Я расспрашивал стариков индейцев, в том числе таких, которые были на службе у Роберта Шомбургка сорок лет назад, но никто из них не видел воочию, чтобы сверху срывались камни. По их мнению, эти обломки откололись в незапамятные времена, потому что даже в преданиях предков ничего не сказано о таких явлениях…

Виды вокруг Рораймы грандиозные. Большую часть моего пребывания в этом районе Рорайму и Кукенаам поливали дожди, и горы целыми днями кутались в облака. Когда же тучи расходились, было видно срывающиеся со скалы водопады, и при свете солнца очень красиво смотрелись вздымающиеся над мрачным лесом в нижней части склона красные стены. Похоже, что подняться на вершины Кукенаама и Рораймы можно лишь на воздушном шаре, притом только с южной стороны, поскольку отсюда постоянно дует сильный ветер. Другая возможность — сооружать подмостки из бревен, заготовленных в обширных лесах внизу, но этот труд потребует больших расходов и много времени».

Уайтли добрался до подножия скалы на высоте две тысячи сто метров над уровнем моря; он сообщает, что на некотором расстоянии от этого места вертикальная стена переходит в наклонный уступ. Меткое наблюдение: именно по этому уступу был проложен единственный пригодный для восхождения маршрут, пока мы восемьдесят восемь лет спустя не штурмовали Нос.

Когда летишь над этими районами Гайаны, всю территорию, кроме гор, занимает влажный лес; куда ни погляди — сплошной зеленый массив. Волнистый, словно море, полог простирается во все стороны, производя чуть ли не гипнотическое впечатление своей монотонностью. Одни лишь реки нарушают однообразие.

Полеты здесь сопряжены с серьезным риском. Если самолет, особенно небольшой, упадет, лес совершенно поглотит его, так что с воздуха его обнаружить почти невозможно. Перед тем как покидать Великобританию, мы сами получили печальный запрос от жены служащего одного из отелей Джорджтауна, которая вернулась в Шотландию через девять недель после того, как самолет, на котором находился ее муж, пропал без вести во время полета к водопаду Кайетур. Она еще надеялась, что мы случайно обнаружим его. Увы, на счету южноамериканских дебрей немало самолетов, которые разбились в такой глуши, что никакие следы не были обнаружены. Люди, знакомые с коварством влажных лесов — такие, как Адриан, — всегда берут с собой в полет небольшую сумку с аварийным запасом: компас, шоколад, противозмеиная сыворотка. Что и говорить, разумная предосторожность!

Вскоре мы вошли в облака и летели почти вслепую. Сидевший рядом со мной Алекс начал беспокоиться, хватит ли ему света для съемок. Он уже вычислил, что менее одного процента света, падающего на лесной полог сверху, достигает земли под кронами.

— Эгей, ребята! — донесся до нас голос Чан-А-Сью сквозь рокот мотора. — Рорайма прямо перед нами. Можно различить ее очертания сквозь дождевую тучу.

Напрягая глаза, мы и впрямь рассмотрели сквозь мглу уходящую вверх в облака вертикальную стену. Рельеф внизу переменился, под нами простирались лесистые холмы и крутые уступы — древняя береговая линия. Свернув к западной стороне горы, мы вышли из густых облаков. Новая перемена — теперь внизу потянулись голые волнистые холмы венесуэльской Большой саванны.

Хоть и немало было прочитано нами про Рорайму, первый полет над горой произвел сильнейшее впечатление. В ней было что-то таинственное. Торчащие из мглы высокие башни и мелькающие внизу глубокие теснины напоминали картины из «Кубла Хана» Колриджа.

Усердно фотографируя, мы тщетно пытались приметить какие-нибудь характерные ориентиры. На гайанской стороне скопились слишком густые облака. Конечно, смотреть на гору с «легкой» стороны тоже было интересно, однако нас волновало другое. Чан-А-Сью провел самолет возможно ближе к горе, но мы высмотрели только отдельные участки нависающих, красных скал и водопадов изумительной красоты.

Я с воодушевлением процитировал Алексу из Бытия:

— «Да соберется вода, которая под небом, в одно место…»

Дон обернулся ко мне, ухмылясь:

— Ты бы еще припомнил этого стихоплета Бернса! Я вижу там внизу симпатичные скользкие навесы для тебя, старик.

— Всю скальную работу попроще я предоставляю моему подмастерью, мистеру Брауну, — отпарировал я.

— По этой грязи подниматься все равно что по снегу и льду, — юмористически заметил Джо. — Будешь бить ногами ступеньки в грязи для меня.

Мы знали, что Мо и Майк находятся где-то там внизу, однако влажный лес, подобно огромной губке, поглощает не только воду, но и звук. Позже мы узнали от них, что они не слышали нашего самолета, а ведь мы пролетели чуть ли не над головой у них.

Для дозаправки нам пришлось садиться на маленьком аэродроме у бразильской границы. Чан-А-Сью не сразу отыскал эту уединенную площадку. Следуя вдоль реки, он наконец высмотрел рядом с крутым порогом бугристую посадочную полосу. Здесь царила удушающая жара; солнце нещадно жгло пыльную коричневую землю. Чан-А-Сью подкатил к небольшому армейскому лагерю, и солдаты наполнили из бочек наши баки.

— Чего-нибудь свеженького поесть не найдется? — спросил командир. — Уже которую неделю на одних консервах сидим.

— Посмотрю, может быть, и найдется, — пообещал Чан-А-Сью. — Но ведь у вас нет холодильника?

— Нету, начальник, мы ведь без электричества живем!

В Гайане много таких форпостов, где солдаты, подобно поркнокерам, живут вдалеке от цивилизации, поддерживая связь со своими базами по радио.

Камаранг, где мы затем приземлились, — более крупное селение, здесь есть школа, есть даже полицейский участок; поддерживается регулярное воздушное сообщение с Джорджтауном. Взлетно-посадочная полоса не больно гладкая, типичная для глухих уголков, но для пилота такого класса, как Чан-А-Сью, даже самый плохонький аэродром не проблема. Здесь тоже было жарко и пыльно; поселок расположен на голом мысу между встречающимися тут реками Мазаруни и Камаранг. Местный магазин снабжает поркнокеров и местных жителей почти всем необходимым… когда товары есть в наличии. Как раз в это время товары были на исходе и ощущалась нехватка продуктов.

— Поркнокер без жратвы не работник! — пробурчал один немолодой старатель, выходя из магазина на солнцепек.

В Камаранге действует кинотеатр, открыта поликлиника. Правда, местные индейцы в целом отличаются крепким здоровьем. Малярия почти совсем ликвидирована, однако точный контроль осуществлять трудно, поскольку через границу сюда приходят индейцы из Бразилии, а в бассейне Амазонки малярия еще распространена довольно широко. Зато в районе Камаранга нередки желудочные заболевания, вызванные потреблением очень острого перца и популярного здесь ферментированного напитка касири. Как и во многих других селениях в глуши, нередки эпидемии гриппа, и едва ли не каждый член экспедиции переболел им на той или иной стадии нашего путешествия. Против змеиных укусов тут применяется сыворотка «кроталида антивенин».

На территории военного лагеря высилась горка снаряжения, привезенного в Камаранг нашим передовым отрядом. Сам лагерь чем-то напоминал обитель Робинзона Крузо: пальмы, цезальпинии, попугаи, пойманные и прирученные солдатами, даже один ручной гокко. В дальнем конце расчистки, на которой выстроились крытые железом бараки, за отдельно стоящей будкой с ненужной вывеской «Шитхауз»[3] находилось подобие пристани с причаленными к ней лодками. Инструкция о постоянном распорядке, прибитая на дереве на видном месте, содержала пункт о применении оружия при несении караульной службы; в частности, предусматривался такой случай: «Для убийства тигров в целях самообороны». «Тиграми» в Гайане называют всех представителей кошачьих, но если говорить о ягуарах, то они в этой районе достигают изрядных размеров.

Мы обнаружили своих товарищей в столовой под навесом, за столом, окаймленным длинными скамейками. Присоединясь к ним, чтобы подкрепиться, мы услышали, что Адриан был вынужден задержаться еще на день в Джорджтауне по какому-то неотложному делу. Небрежно бросив «привет!» и помахав рукой, Чан-А-Сью побрел обратно к своему самолету и забрался в кабину. Этому скромному человеку мы бесконечно благодарны за то, что впоследствии он спас нашу экспедицию.

Было решено, что трое восходителей — Дон, Джо и я — займут одну лодку, а остальная часть отряда пойдет на другой, у которой был несколько более быстрый ход. Это обеспечивало большую подвижность съемочной группе — они могли снимать нас, пропускать мимо себя, потом опять нагонять. Нил развернул кипучую деятельность, нетерпеливо подсказывая Алексу, какие кадры ловить, пока мы грузили в лодки наше имущество.

Река угрюмо катила свои бурые воды; казалось, это течет густое пиво из прохудившейся пивоварни. Мы отчалили от большого поваленного дерева, играющего роль пристани, и пошли вдоль берега, покрытого пышной растительностью. Наконец-то мы в пути! Однако это не означало прощания с цивилизацией: рев мощных подвесных моторов сокрушал тишину и покой, и можно было наперед сказать, что дикую фауну мы увидим только издалека, да и то мельком.

Обогнув мыс, мы двинулись вверх по Мазаруни, такой же бурой, как Камаранг, и весьма мирной на этом участке. Для меня тут все было ново, а Дону Мазаруни напомнила плавание по Амазонке, совершенное им на плоту вместе с нашим общим другом Дэйвом Батгейтом из Эдинбурга, который был с нами на Эвересте. Дон отзывался о своем плавании как о не слишком трудном предприятии.

На воде было куда прохладнее, чем на суше. Наша лодка шла со скоростью девяти узлов, прижимаясь к берегу, а лодка Нила с пятидесятисильным мотором лихо носилась взад-вперед. Несколько раз мы лишь с трудом избегали столкновения. А затем пошел дождь. Это был даже не ливень, а что-то похлеще, косые струи дождя вонзались в реку, будто стальные прутья. В два счета мы промокли насквозь, и я принялся вычерпывать воду из лодки консервной банкой. Джо и Дон не могли меня поддержать, так как сидели на носу на горе ранцев. Терпеливо наполняя и опорожняя банку из-под сгущенки, и размышлял о наших планах. Почему-то мне не верилось, что из моего остроумного предложения Адриану нанять вертолет для заброски продовольствия и снаряжения что-нибудь выйдет.

Мне не раз доводилось летать на вертолетах в сложных условиях, и я склонялся к выводу, что условия на Рорайме не просто сложные, а кошмарные. Турбулентность около скал страшная — мы смогли убедиться в этом, когда Чан-А-Сью подлетел вплотную к песчаниковой башне, а маленький вертолет… Мои опасения не вдруг родились. Еще дома, беседуя с моим другом Тедом Новаком, одним из самых опытных вертолетчиков Великобритании, я поделился с ним своими сомнениями относительно способности летающей мясорубки достичь вершины Рораймы. Тед подтвердил мои опасения и добавил, что вряд ли вертолет вообще сможет подняться на высоту две тысячи семьсот метров с полезной нагрузкой, разве что у него будет двигатель с наддувом. Разумеется, вертолет, на который мы могли рассчитывать, не обладал таким двигателем, но, по, словам Адриана, его владелец Джордж Грансоулт, сам сведущий пилот, считал, что сможет без груда забрасывать снаряжение в район болота Эль-Дорадо у подножия Великого Носа. Пожалуй, на этой стадии экспедиции из всех нас один только Адриан вполне отдавал себе отчет в сложности обстановки у Рораймы с ее погодными капризами, зато он не знал, насколько ограничены возможности вертолетов. А потому никто из нас не мог предвидеть, что вертолет окажется не в состоянии помочь нам в такой момент, когда мы будем особенно нуждаться в нем.

До болота Эль-Дорадо, у которого располагались последние лагеря экспедиций 1971 и 1972 годов, мы намеревались идти с минимумом снаряжения и продуктов, а затем ждать, когда обстановка позволит приземлиться вертолету с нашим имуществом. Как только выдастся хорошая погода, вызовем его по радио. На этот вариант мы и делали ставку вопреки здравому смыслу. Кроме того, предполагалось, что вертолет доставит на вершину ученых и нашего почетного почтмейстера, чтобы они могли выполнить там свои задания.

В первый день мы наметили дойти до селения Маиурапаи. Адриан договорился, что здесь будет дозаправляться вертолет (горючее должны были доставить военные на лодке из Камаранга), и в это же селение предполагалось забросить основную массу наших грузов. Вместе с нами плыл Бобби Фернандес, отпрыск одного состоятельного джорджтаунского семейства; ему наскучила городская жизнь, и он слонялся по необжитым уголкам Гайаны, поднимаясь вверх по далеким речушкам. Бобби вызвался остаться в Маиурапаи и помогать вертолетчику. Он был на «ты» с лесом и управлял лодкой не хуже любого индейца. А еще Бобби обожал плавать, и при каждом удобном случае его смуглое тело рассекало речную воду со скоростью каймана.

Нашим рулевым был вождь селения Како, лежащего впереди у слияния рек Како и Мазаруни. Горделивым и суровым выражением лица он смахивал на сфинкса. На широких плечах вождя (мы величали его шкипером) лежала немалая ответственность.

Как ни старался я вычерпывать воду, моя банка не выдерживала состязания с дождем, и шкипер, взяв другую банку, стал помогать. Казалось, мы не один час шли вверх по реке под ливнем, когда индеец внезапно заглушил мотор, и лодка, пробиваясь сквозь завесу дождя, плавно уткнулась в песчаную косу. Поблизости были причалены другие пироги. Шкипер показал на берег, где можно было различить крышу какой-то хижины.

— Како, — объяснил он и прытко выскочил на сушу.

Мы с трудом выпрямились, разминая окоченевшие ноги.

— Приехали? — спросил Джо, в пятидесятый раз затягивая шнурок своего капюшона.

— Спроси кого-нибудь другого, так-перетак, — выругался Дон, сжимая губами мокрую сигарету. — Что до меня, то мои ноги явно еще не ладят с лодкой.

Он медленно встал, раскачивая лодку

Между тем более быстроходная лодка где-то отстала; очевидно, забарахлил мотор. Впрочем, нам сейчас все равно было не до съемок: наш энтузиазм, мягко выражаясь, несколько отсырел!

Мы побрели к селению, волоча ноги, словно старики, ковыляющие на почту за пенсией. Селение выглядело очень аккуратно, постройки соединялись чистыми прямыми дорожками, всю расчистку окаймляли пальмы и бамбук. Поодаль простирались возделанные участки. По всему было видно, что люди здесь живут хорошо. Постройки, как заведено в этой части света, стояли на сваях из прекрасной твердой древесины; для кровли служили пальмовые листья. Нас проводили под маленький навес, и мы сбросили мокрую одежду.

— Чертовски холодно здесь, — промолвил дрожащий Джо, у ног которого растеклась небольшая лужа.

— Да уж, никак не подумаешь, что мы находимся вблизи экватора!

— Меня учили в школе, что экватор — воображаемая линия, — сообщил Дон, ухитрившись раскурить новую мокрую сигарету. — Чертовски воображаемая, я бы сказал!

Мы стояли под навесом, созерцая ливень, а из соседних хижин на нас глядели с любопытством веселые, здоровые ребятишки. Я рискнул еще раз прибегнуть к цитате:

— «В сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились.»

— Знаешь, что, — иронически заметил Джо, — ты явно выбрал себе не ту профессию. Тебе бы быть проповедником.

Если говорить о религиозной принадлежности, то жители Како были адвентисты Седьмого дня; вообще же в этой области довольно много последователей возникшей в прошлом веке в Бразилии секты «аллилуйя». Ее основоположник — индеец племени макуси по имени Итанчичивон. Привезенный миссионерами в Англию, он вернулся на родину и стал проповедовать некую викторианскую смесь евангельских запретов и благочестивых наставлений, которая взяла верх над учениями местных знахарей и по сю пору находит сторонников в дебрях южноамериканских влажных лесов.

— Этот дождь похуже валлийского, — сказал я Джо.

— Или гленкоуского, — не замедлил он отпарировать.

В эту минуту к нам подбежал шкипер. Он успел переодеться в сухое, да только зря старался, потому что на пути от своей хижины все равно опять промок насквозь.

— Идем до Маиурапаи, — сообщил он, показывая вверх по реке. — Другая лодка прошла мимо.

…Я продолжал устало вычерпывать воду, глядя на чернеющие берега. Темнота наступила внезапно. Съежившись под дождем, мы сидели, словно в трансе, погруженные в свои мысли, и старались не давать воде просочиться внутрь наших капюшонов.

Неожиданно мотор замолк — мы прибыли в Маиурапаи и причалили к правому берегу. Здесь тоже роль пристани играло бревно. На крутом илистом берегу виднелись какие-то смутные фигуры; у воды лежала гора сумок. По доносившемуся сверху натужному кряхтению и оранным словам мы поняли, что идет транспортировка грузов по откосу. Несмотря на дождь, в воздухе мерцали светлячки, подчас удивительно яркие.

Наши товарищи уже успели перетащить немало сумок. Позже Нил рассказал, что он стоял на носу лодки, когда она уткнулась в берег, и уронил в реку свой герметичный фонарик. Поскольку он все равно промок насквозь, то тут же нырнул следом. Лишь очутившись в воде, он вспомнил про всевозможных прелестных тварей, населяющих внутренние воды Гайаны, — от ската-хвостокола до пираньи и сомика ванделлия. (Последний пользуется особенно дурной славой, поскольку обладает очаровательной привычкой проникать в мочеполовые отверстия купающихся людей, куда его привлекает запах мочевины. Загнутые назад шипы на жаберных крышках не позволяют ванделлии самой выбраться обратно). Правда, Нил напрасно тревожился, потому что реки этого района практически безопасны для купальщиков.

Около часа таскали мы сумки вверх по крутому скользкому откосу. При свете фонариков отнесли их к обрамляющим клочок саванны постройкам и сложили в самой просторной хижине. Она стояла на сваях, а роль настила выполняли две-три доски. Здесь нам предстояло ночевать ближайшие два дня. Кое-кто из членов отряда предпочел обосноваться в крытых пальмовыми листьями лачугах поблизости.

Шкипер спокойно и привычно подвесил свой гамак в дальнем конце недостроенной хижины, а Нил, Дон, Бобби Фернандес и я расположились на досках. Мы с Доном заняли одну сторону настила, Нил и Бобби — другую. Не очень-то надежное ложе, да что поделаешь…

— Как тут насчет ползучих тварей, Бобби? — беспокойно осведомился я.

Только что в свете фонарика промелькнула летучая мышь, напомнив мне брошюру доктора Макинниса Флетчера и десмодусов.

— Ей-богу, не знаю, — ответил Бобби. — Но я просто не в силах искать сегодня другое ложе, так-перетак.

Я был с ним вполне согласен. За время полуторастакилометрового перехода на лодке непрерывный дождь начисто подавил мою способность к сопротивлению.

Многолетняя практика экспедиций и походов выработала во мне высокое умение обеспечивать своей плоти наилучшее место для ночного отдыха. Тем досаднее встретить ровню в этом искусстве, такого, как Дон, например! Тут уж кто кого перехитрит. В тот вечер я не мешкая сбросил свой мокрый рюкзак на лучшую доску, так сказать бронируя ее. Я намеревался перевернуть ее сухой стороной вверх, поскольку она не была прибита к поперечинам. Однако Дон пошел дальше моего — он попросту уселся на доску, обеспечив себе решающее преимущество. Так что на сей раз лучшая доска досталась ему. Впрочем, мы все настолько вымотались за день, что сразу же крепко уснули в отсыревших спальных мешках.

Меня разбудил дождь. Отменный ливень барабанил по железной крыше, однако вскоре небо прояснилось, и я приподнялся на локте, чтобы выглянуть наружу над невысоким бортиком стены за Доном. Было видно саванну и влажный лес за ней; вдали деревья поднимались кверху, сливаясь с низкими тучами.

Накануне вечером мы ничего не ели и теперь были жутко голодны.

— Пойду-ка поищу что-нибудь пожевать, Нил, — бодро произнес я.

Нил только что высунул голову из спального мешка, и на лице его было озадаченное выражение человека, который недоумевает, куда его черт занес. С тяжелым вздохом он полез за сигаретой в рюкзак, служивший ему подушкой.

— Закурим, Дон? — сонно осведомился он.

— Ага, спасибо.

Дон, сидя, ловко поймал брошенную ему сигарету.

— Тут в сумке есть шоколад. Хеймиш, желаешь? — Нил достал плитку молочного шоколада.

— Давай, давай!

— А ты, Бобби?! — крикнул Нил.

— Спасибо, мэн, — откликнулся Бобби.

«Мэн» — самое распространенное обращение в Гайане.

Нил слышал от индейцев, что здесь надо опасаться песчаных блох, которые водятся на сухих местах вблизи человеческого жилья. Эти настырные твари проникают под кожу на ногах, а то и еще хуже! — под ногти, и выедают изрядную ямку, в которой временно поселяются и откладывают яйца. Все это вызывает сильное раздражение. Правда, когда болячки созревают, человек с острым глазом и твердой рукой может удалить незваных гостей иголкой, помогает также смачивание эфиром или спиртом. Нередки случаи, когда число внедрившихся блох достигает сотни и даже больше.

Участники экспедиции 1971 года, которых забрасывали на парашютах, основательно помучились с песчаными блохами. Между прочим, у них было даже задумано спуститься на парашютах на вершину Рораймы… Мы единодушно ааключили, что такой способ не для нас, и около получаса отводили душу жуткими рассказами о бесстрашных авиаторах, которые покушались на высокие горы в разных концах света и терпели аварию при посадке.

Позднее в тот день, когда светило яркое солнце, мы впервые смогли как следует рассмотреть Рорайму. В сорока километрах к югу от нас она огромным столом возвышалась над зеленой пеленою леса. Увы, долго любоваться нам не пришлось, потому что вскоре Рорайму снова окутал туман.

Решительная попытка покорить вершину Рораймы была предпринята в 1884 году. Экспедицию финансировали Королевское географическое общество, Британская ассоциация по распространению научных знаний и Королевское общество (Академия наук). Деньги этих высоких учреждений были выделены помощнику начальника геодезической службы Гарри Перкинсу и Эверарду им Тэрму, исполнявшему обязанности мирового судьи в Макассеме, в верхнем течении реки Померун. У самой Рораймы к ним присоединился коллекционер орхидей по фамилии Сидал.

От Эссекибо отряд Перкинса шел на веслах вверх по реке Потаро. Восьмого ноября прибыли в миссионерскую станцию Чинебовие, расположенную в одном дне пути выше водопада Кайетур. Этот грандиозный водопад образовался там, где река срывается вниз с песчаникового уступа высотой двести двадцать пять метров и являет собой одно из самых величественных зрелищ во всем мире.

Дальше отряд двинулся только 14 ноября, так как пришлось ждать отставший груз. Затем начался долгий пеший переход до Рораймы на юго-западе, через густые и однообразные влажные леса. Подобно большинству путешественников, попадавших в аналогичную среду, члены экспедиции нашли этот этап чрезвычайно гнетущим. Вот что писал Эверард им Тэрм в «Тимери» (журнал Королевского земледельческого и коммерческого общества Британской Гвианы, июнь 1885 года; этот очерк вошел впоследствии в сборник «Странствия, беседы, размышления», 1934 год):

«Таким образом, на четвертое утро нашего странствия через лес жизнь казалась мне предельно безотрадной, предстоящие трудности представлялись неодолимыми, успех — невозможным.

Это чувство не покидало меня первые несколько часов ходу. Внезапно около десяти утра лес кончился, и тропа вышла на просторы саванны — и какой великолепной саванны! Она простиралась вдоль гребней и склонов гор, по широкой, обильно обводненной зеленой равнине до других причудливо террасированных горных гряд и дальше, теряясь вместе с горами в голубых мглистых далях… Один лишь шаг — и из долгого мрачного заточения в угрюмом лесу мы вырвались на чудесный простор, над которым реял дух свободы, суля нам успех в нашем начинании».

После встречи с Сидалом они продолжали движение. «По счастливому совпадению в день нашего прибытия гора была почти совсем свободна от облаков, и мы увидели уступ, протянувшийся по диагонали от подножия до вершины противоположной стены Рораймы. С того места, где мы находились, этот уступ казался вполне пригодным для подъема. Зная, однако, что те немногие, кто, кроме индейцев, выходил к Рорайме и объявлял ее вершину неприступной, как правило, пытались подниматься именно с этой точки, мы тоже начали сомневаться, что сумеем взойти по уступу. Но с этой стороны Рораймы мы видели только еще один вариант подъема, а он внушал лишь крайне зыбкую надежду на успех…

Внимательное рассмотрение показало, что в первом случае нас ждут по меньшей мере три особенно трудных места. Во-первых, участок лесистого склона, который надо было пересечь на пути к основанию уступа и который, как нам представлялось, еще никто не проходил из-за невероятно густых зарослей…

Вторая видимая снизу трудность заключалась в том, что нижняя часть уступа выглядела очень уж сильно изрезанной. Казалось, речь идет не о сплошной полке, а о груде огромных скал, которые высились над лесом, производя весьма внушительное впечатление…

Однако наиболее сомнительное место находилось на рубеже верхней трети уступа. Сюда с вершины Рораймы обрушивался могучий поток. Падая на уступ, вода выбила неодолимую при взгляде снизу, глубокую брешь. Все говорило за то, что с этой брешью мы можем и не справиться. Оставалось только надеяться, что мы найдем способ спуститься в нее, а затем по другой стороне подняться на верхний отрезок уступа; дальше путь до самой вершины выглядел вполне сносным…

Оказалось, что расчищенная к подножию уступа тропа все же позволяет двигаться, хотя и с великим трудом… Ноги редко касались земли, чаще всего мы карабкались па четвереньках по густому и прочному переплетению ветвей, через груды камней и бурелом, пробирались под огромными глыбами и по длинным стволам, пересекая незримые ручьи, которые журчали где-то в толще осыпи. Сплошной ковер мха, хвощей и медуницы был далеко не падежной опорой для рук и ног…

Вероятно, следовало еще раньше объяснить, что видимая снизу изрезанная часть уступа на деле представляет собой три покатых ребра, спадающих на уступ сверху; эти ребра покрыты лесом, но не так густо, как подножие горы, причем местами над деревьями вздымаются огромные валуны…

Снова потянулся чрезвычайно утомительный и сложный, хотя и не опасный, путь через сплетение корней, ветвей и стволов, через нагромождение глыб и скал, через крутые склоны, покрытые скользкой грязью. Здесь даже деревья, земля и камни были покрыты ковром из влажного мха. Вот по такой местности мы обогнули все три ребра и в конце концов увидели ту часть уступа, на которую сверху срывается поток. Относительно покатый склон, покрытый жесткой травой выше нашего роста, спускался к точке, где водопад разбивался о скалу. К нашей радости, мы увидели не глубокую непроходимую расщелину и не водоем, а широкую и отлогую каменную впадину с чуть заметными полочками. Во время сезона дождей эта впадина явно заполнена бурным потоком, теперь же она была почти сухой. Наконец-то перед нами открылся путь к вершине, не лишенный трудностей, но вполне проходимый…

По этому участку склона мы поднялись сравнительно легко… Когда же кончился этот этап, нашим глазам предстала на редкость диковинная картина, творение самой природы. Не будет преувеличением сказать, что во всем мире найдется очень мало подобных зрелищ. В первую минуту казалось, что человеческий ум не в силах постичь увиденное нами. На смену этому ощущению пришло впечатление, что мы вступили в некий мир из кошмарного сна, в коем и был сотворен столь фантастический ландшафт в разгар ненастного дня, когда бешено мятущиеся рваные облака вдруг обратились в камень. Ибо нас окружали скалы и башни совершенно невероятной, фантастической формы. Здесь валуны громоздились друг на друга или лежали рядами, там они составляли невообразимые сочетания наперекор закону тяжести… Груды скал, обособленные скалы, каменные террасы, колонны, стены, пирамиды, скалы нелепого вида, словно бесчисленные карикатурные изображения лиц и тел людей и животных, странные подобия зонтов, черепах, церквей, пушек и множества других неожиданных предметов. Между скалами попадались небольшие ровные участки, выстланные чистым желтым песком, с прозрачнейшими ручейками, водопадиками, озерками и лужицами. Встречались даже болотца с чахлой щетиной зелени. Тут и там на гладких участках и в трещинах скал жались друг к другу однородные кустарники, словно низенькие деревца. Настоящих деревьев здесь не было, не было видно и представителей фауны. Глядя на этот предельно мирный нетронутый ландшафт, можно подумать, что животные тут и вовсе не бывали. Куда ни посмотри — одна и та же картина; взберись на любую высокую скалу — сколько хватает глаз, все тот же необычайный дикий пейзаж».

Так был покорен «затерянный мир», и при этом не обнаружено ничего хотя бы отдаленно похожего на птеродактиля.

Но успешное восхождение отнюдь не положило конец догадкам о природе далекой столовой горы. Напротив, интерес к ней, особенно научных кругов, только возрос и последовали новые экспедиции. Так, Адриан Томпсон дважды поднимался на Рорайму с более легкой, венесуэльской, стороны. В составе экспедиции 1963 года он взошел также на соседа Рораймы — Кукенаам (2470 м). Площадь плато Кукенаама тоже примерно равна шестидесяти квадратным километрам; как и на Рорайме, восхождение по нормальному пути не представляло сколько-нибудь серьезной задачи. По словам участника этой экспедиции Джона Огдена, в Великобритании восхождение такого рода было бы отнесено к средней категории сложности.

Но подходы к Рорайме с северной, гайанской, стороны, забаррикадированные едва ли не самыми угрюмыми лесами в мире, оставались неизведанными. В 1958 году сотрудник Геологического управления Британской Гвианы П. Бейли проник в бассейн Мазаруни, следуя вдоль реки Варума до эскарпа в северо-западной части массива Рораймы. Однако лишь британской экспедиции 1971 года по главе с Адрианом Уорреном удалось пробиться через леса к основанию Великого Носа, составляющего крайнюю северную точку массива. Экспедиция была достаточно мощная и ставила перед собой серьезные цели. Были проведены ценные научные исследования; не обошлось и без драматических приключений. Однако из планов подняться по Носу ничего не получилось; обозрев исполинскую стену, члены отряда поняли, что она им не под силу. Зная, что Адриан Томпсон, Джон Стритли и Бев Кларк собираются сделать попытку в 1972 году, они сняли очень полезные для них фотографии, которые пригодились и нам, когда мы разрабатывали свои планы на 1973 год.

В Маиурапаи, где мы ожидали остальных участников нашей группы, живет всего две-три семьи. Соседнюю с ними хижину занимал закаленный охотник, почтенный добродушный старец Филлип. Нил решил заснять, как его семейство готовит хлеб из маниока, однако Филлип со всей своей родней куда-то таинственно исчез. Позже нам рассказали, что они перебрались на другой участок ниже по реке, сконфуженные тем, что не могли оказать нам должного гостеприимства.

Приготовление хлеба из клубней маниока — очень интересный процесс. Маниок — основной пищевой продукт в тропическом поясе Южной Америки, но в его клубнях содержится в разных пропорциях ядовитый гликозид, дающий при разложении синильную кислоту. Естественно спросить себя, сколько людей поплатились жизнью, прежде чем был найден безопасный способ потребления маниока. Чтобы отделить кислоту, клубни сперва трут на особых терках из мягкого дерева, в которые вколочено четыре-пять тысяч осколочков камня. Смесь ярко-красной краски и латекса закрепляет осколочки и придает терке красивый вид. Грубую влажную муку просеивают и высыпают в длинные плетеные мешочки с петлей внизу. Мешочки подвешивают к потолочным балкам, в петлю продевают палку и крутят, пока не будет выжата вся жидкость до последней капли. Почти сухую муку снова просеивают, затем делают небольшие булки. и пекут на сковороде. А сок маниока кипятят несколько раз для полного удаления синильной кислоты, после чего можно использовать его как консервирующее средство для местных мясных блюд.

Джо взял свой новый американский спиннинг и пошел к пристани проверить, чем его порадует река. Немного погодя я спустился к нему и с интересом обнаружил, что за спиной Джо стоит солдат с висящим на плече автоматом.

— Ждешь, что он выловит какую-нибудь здоровенную бестию? — спросил я солдата.

— Какое там! — ухмыльнулся он. — Тут не только большой — вообще никакой рыбы нет!

Джо ненасытен в своем любопытстве. Он способен часами охотиться на змей и насекомых, и ему непременно надо все обследовать. Роясь в кустах на берегу реки, он порезал руку об острую траву, и теперь у него был такой вид, словно он продирался через колючее заграждение.

— Нет дурня хуже, чем старый дурень, — сочувственно заметил Дон. — Я предпочитаю не суетиться, когда попадаю в незнакомое место. Не спеша осваиваюсь с окружением, присматриваюсь к людям. Эти парни, так-перетак, знают, чем время занять, — показал он на индейца, который натачивал свой секач. — Они не станут потехи ради носиться за каким-нибудь бушмейстером!

Джо возразил, что только пытливому человеку дано пополнить свои знания, и обратил мое внимание на волшебного вида бабочку. Здешняя природа поистине благоприятствует ползучим и летающим тварям…

Радист Чаман Прасад подошел ко мне с листком бумаги.

— Радиограмма от мистера Томпсона, — сказал он, — Сегодня утром отплывает из Камаранга и будет здесь вечером.

Это означало, что на другой день мы сможем продолжить путь вверх по реке.

Чаман оказался отличным парнем. Чем дальше, тем больше он нам нравился. Он не боялся никакой работы и никогда не унывал. В любых условиях ухитрялся налаживать связь со своей базой, и в любое время дня можно было слышать, как он посылает в эфир свои позывные «зеро дельта». Было условлено, что при нашем дальнейшем движении вверх по реке здесь, в Маиурапаи, включится в сеть промежуточная станция и местный военный радист будет передавать наши радиограммы в Камаранг. Оттуда поддерживалась устойчивая связь с Джорджтауном и штабом вооруженных сил Гайаны, где майор Джо Сингх координировал все военные аспекты экспедиции.

Двое «шпионов» и Чам разместили свои гамаки под навесом, где располагалась кухня. Гордон и Алекс тоже ухитрились втиснуться туда; их гамаки висели рядом, почти касаясь друг друга. Близился вечер, и после не слишком удобного первого ночлега мы вместе с присоединившимся к нам Джо подвесили гамаки на балках своей хижины. Дон занял место над досками в углу, оправдывая захват выгодной позиции тем, что с моим ростом я и так без труда заберусь в свой гамак.

Вечером прибыл Адриан; он привез изрядное количество снаряжения и несколько носильщиков-индейцев. Пока мы таскали имущество от пристани в селение, Алекс и Гордон прилежно снимали. В числе спутников Адриана был немолодой индеец Айзек Джерри, не раз сопровождавший его в далеких походах. Если Адриан когда-нибудь соберется написать об этих странствиях, его отчеты станут в ряд самых интересных путевых заметок о первобытных лесах Южной Америки.

Айзек — плотный коротыш, его лицо испещрено шрамами, осанка прямая, как у Адриана. Рос он в Джорджтауне, однако затем вернулся в этот район и теперь выращивает земляные орехи в селении Джувала. Он сам выучился грамоте, а его познаниям о жизни в глухих гайанских дебрях, кажется, нет предела. Вечера, когда я лежал в гамаке рядом с Адрианом и Айзеком, слушая их рассказы, принадлежат к самым приятным в моей жизни.

После хорошего ужина мы вернулись на ночь в свою хижину без пола. Мне впервые предстояло спать в гамаке, и дело это оказалось довольно рискованным! Чтобы ухватиться за край моего ложа, надо было подпрыгнуть, балансируя на краю ничем не закрепленной доски, причем гамак раскачивался, будто маятник. Под действием моей тяжести он натянулся, словно канат, и мне стоило немалого труда втиснуться внутрь. Весь этот фарс разыгрывался на высоте двух с лишним метров над песком, в который было вколочено несколько тонких жердей. И я с беспокойством спрашивал себя: неужели мне всю экспедицию придется вот так маяться?

Порядок следования вверх по реке был тот же, что на предыдущем этапе: группа Би-би-си идет в одной лодке, наша тройка вместе с несколькими индейцами — в другой. Адриан должен был последовать за нами чуть позже в тот же день.

— Рассчитываю на хорошие кадры на порогах, ребята, — лучился энтузиазмом Нил. — Повыше Како мы свернем на Варуму, и я надеюсь снять, как вы будете работать веслами и толкать лодку на трудных участках.

— Ты же знаешь мое отвращение к воде, Нил, — твердо произнес я. — Я предпочитаю оставаться в лодке.

— Ладно, оставайся в лодке, но ведь Дон и Джо могут подтолкнуть? — Нил нерешительно поглядел на Дона.

— Что мы тебе, бродячий цирк, что ли? — язвительно осведомился Дон, врачуя болячку на ступне, результат неосторожного хождения босиком. — Я тоже не великий любитель воды. По этой части у нас Джо большой спец.

К счастью, Джо в эту минуту находился за пределами слышимости.

Погода стала получше, и мы отчетливо видели Рорайму на фоне неба. Даже на таком расстоянии скала выглядела ярко-красной.

— Как тебе крутизна этого Носа, Дон? — спросил я, показывая рукой. — Всю дорогу нависает, проклятущий.

— Что ж, хоть прикроет нас от дождя на какое-то время, — ответил он, глядя на гору из-под козырька спортивной шапочки.

Мы отнесли наше имущество на берег и погрузили в три лодки.

Рорайма, вид из Венесуэлы

На встрече с президентом Гайаны

Готовятся страницы будущей книги

Джо отдыхает

Дон умеет сохранять спички сухими

Нил всегда устремлён вперёд

Мо на стене

Марк Эзерли решил потренироваться

Адриан и Айзек Джерри

Дон и Джо на Варуме

Наш агент по рекламе

Перед отплытием

Рорайма, вид из лагеря Эль-Дорадо

Странные стволы бывают у деревьев

Ещё лесная диковина

Строительство лагеря

В лагере 3

Филипп плетёт вариши

Джо у дерева с корнями-ходулями

Дон и Джо в лагере 5

Мой паук

Дон на пути в лагерь 6

Вид на Великий Нос из лагеря 6

Морис, Дон, Майк Томпсон и Джо в лагере 7

Чтобы напиться, надо ждать дождя

По лесу идти нелегко

Передышка

Грязновато

В болоте Эль-Дорадо

Алмазный водопад

Путь наверх

Вид с Эль-Дорадо

Иной раз висеть на верёвке приходится долго

Дон перед стартом с Тарантуловой террасы

В лагере 8

Последние метры

Мо на Африканской корке

Мо на стене

Вид сверху на Капустную грядку

Мо на вершине Великого Носа

Вот оно, загадочное плато!

Кувшиночники

Вид на Алмазный водопад сверху

«Шлемы» на плато Рорайма

Мы все еще могли пользоваться подвесными моторами, следя за тем, чтобы не столкнуться с затонувшими стволами, принесенными сверху паводком. Со вчерашнего дня уровень воды понизился на полметра. Айзек заметил, что это совсем некстати: сократится расстояние, которое мы сможем пройти вверх по Варуме, намного уступающей Како глубиной.

— Боюсь, дальше лагеря одни не пройдем, — хмуро заключил он.

Мы еще не успели по-настоящему познакомиться с остальными членами отряда. Джонатан носился как угорелый, непрестанно щелкая своим «Никоном» (пленку он раздобыл сам). «Шпион» Морис выполнял поручение гайанских властей снимать экспедицию на кинопленку, и, так как он впервые работал с «Болексом», Алекс терпеливо помогал ему.

Адриан и Айзек с беспокойством смотрели на гору снаряжения наших кинооператоров. Особенно тревожила их судьба звукозаписывающей аппаратуры Гордона, включая длинный неуклюжий микрофон; они были убеждены, что этим предметам суждена недолгая жизнь. Однако они недооценили Гордона — микрофон вернулся в целости и сохранности на студию Би-би-си в Глазго; Гордон обращался с ним, как с бутылкой нитроглицерина…

Снаряжение, которое предполагалось забрасывать к болоту Эль-Дорадо вертолетом, мы сложили на досках внутри нашей хижины. Бобби оставался в Маиурапаи и знал, в какой последовательности отгружать эти вещи.

Адриан сообщил нам, что вертолет вскоре начнет оперировать в этом районе, совершая отдельные вылеты по заданию одной горнорудной компании. Поэтому пилот согласен, если мы обеспечим его продуктами, дежурить вместе с Бобби, ожидая наших радиокоманд.

Учитывая это, мы оставили в Маиурапаи большую часть снаряжения, взяв с собой лишь самое необходимое для перехода через влажный лес. Алекс захватил только одну камеру, а именно «Эклер», оставив большой «БЛ», большинство сменных объективов и малую кинокамеру; все это лежало в ящиках, куда были напиханы мешочки с силикагелью для поглощения влаги. Мы оставили также продукты для Бобби и вертолетчика; военного радиста снабжала база в Камаранге.

Я уже переговорил с Айзеком о возможности найма гонцов для доставки в Джорджтаун статей для «Обсервера» и заброски в наш лагерь проявленного Би-би-си текущего материала, и он заверил меня, что с этим делом не будет никаких трудностей: все, что надо будет сделать, будет сделано.

Основное организационное бремя на первых порах легло на плечи Адриана и Айзека; от нас было мало проку, поскольку мы не были знакомы с порядком работы таких экспедиций. Однако мы уже чувствовали, что не все будет идти гладко. Нам явно не хватало продовольствия и носильщиков; один мини-кризис следовал за другим. Нил первым стал давать выход беспокойству, которое испытывали мы все.

Мы проследовали мимо неприметного устья реки Паиквы. Британская экспедиция 1971 года разведала нижнее течение Паиквы и наметила возможный путь следования до Рораймы, однако в конечном счете отдала предпочтение Варуме, несмотря на четыре ряда порогов, за которыми эта река становилась вовсе не проходимой для лодок.

Переход по Како и Варуме не причинил нам никаких неприятностей. Из-за упомянутой выше суматохи наша лодка ушла первой, несмотря на мольбы Нила, и в нижнем течении Варумы обошлось без съемок. Да и пороги оказались не такими уж страшными. Даже при моем недоверчивом отношении к воде я не особенно переживал.

Правда, на одном участке с быстрым течением и обилием топляка мотор начал задевать дно, и лодку развернуло кругом; только свисающее над рекой дерево уберегло нас от опрокидывания.

Природа наводила на мысль о записках полковника Фосетта; свисающие с деревьев мора лианы так и просились в какой-нибудь фильм о Тарзане. Я рассказал нашему рыболову Джо, что местные жители травят рыбу ядом из щепок мора. Быстро и хорошо, не то что с удочкой возиться.

— Зато спортом это не назовешь, согласен? — ответил он.

Вообще-то индейцы предпочитают травить рыбу ядом из корней и стеблей лианы лонхокарпус. Растение измельчают колотушкой, получая неприятно пахнущие светло-желтые волокна; корзину с этими волокнами опускают к воду, кругом растекается сок молочного цвета, и рыба задыхается.

Перед вереницей опасных порогов индейцы предложили нам выйти на берег и снова присоединиться к ним выше по течению. Рулевой умело подвел лодку к поваленному дереву, Дон вытянул руку, чтобы взяться за сук, и обнаружил, что в нескольких сантиметрах от руки, зловеще уставившись на него, сидит здоровенный — сантиметров двенадцать в длину — паук.

— Ничего себе, радушно здесь принимают гостей, — сухо заметил Дон.

Один индеец сошел на берег вместе с нами и быстро двинулся вперед сквозь прибрежные заросли. Путь был не особенно сложным, если не считать, что приходилось то и дело пересекать ручьи — иногда по природному мосту в виде поваленного дерева.

— Где пожар? — донесся откуда-то сзади голос Дона.

Он вообще не любитель быстрой ходьбы, а тут еще его тормозила раненая нога. Но темп задавал не Джо, а наш проводник-индеец, который тенью скользил через заросли. Давно известно, что европейцу трудновато поспевать за индейцем, странствующим в родной среде. Ничего не скажешь, индейцы ходят и бегают достаточно быстро. Мы убедились в этом, когда экспедиция возвращалась от Рораймы и наши носильщики, каждый с грузом около 50 килограммов, передвигались бегом, так что нам стоило великого труда не отставать от них, хотя мы почти ничего не несли на себе.

Выше порогов река вела себя относительно смирно, мы снова сели в лодку и стали пробиваться вверх.

«Впередсмотрящий» на носу громким возгласом предупреждал о топляке на нашем пути; когда же снова шла чистая вода, мы лихорадочно работали веслами. Постепенно русло расширилось, и «впередсмотрящий» показал на высокий берег с подобием расчистки. Срубленные деревья лежали вперемешку, точно рассыпанные спички.

— Лагерь один, начальник.

Здесь в свое время помещался один из лагерей П. Бэйли из Геологического управления Британской Гвинеи. Соответственно характеру работы геологов лагеря располагались довольно близко друг от друга. Но теперь от них остались только зарастающие расчистки.

Лодку привязали за бревно, мы поднялись по крутому илистому откосу и приступили к разгрузке. Нам помогали прибывшие сюда раньше индейцы. Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь лесной полог за расчисткой, освещали хаотическую картину, напоминающую сцену землетрясения, как ее изображают в театре.

Лагерь был оборудован просто: несколько деревянных каркасов из совершенно прямых молодых стволов, связанных вместе лубом какараллиса. Накрыл такой каркас брезентом — лучшего убежища в лесу и не надо. Гамаки подвешивают между двумя боковыми балками «хижины», на высоте около двух метров над землей.

Индейцы в два счета распаковали наши ярко-желтые тенты и натянули их на коньковую и боковые балки. В кольца по краям брезента продели прочно вбитые в землю тонкие жерди. Лубяные оттяжки соединяли верхние концы жердей с окружающими деревцами на расчистке. Теперь никакой ливень не мог проникнуть внутрь, разве что с торцовой стороны.

— Кто это там свистел? — внезапно спросил Дон.

— Не знаю, — отозвался я. — Похоже на свисток судьи после первого тайма.

— «Двенадцатичасовая пчела»[4], — заметил один из индейцев, ухмыляясь.

При желании этот свист вполне можно было принять за сигнал на перерыв.

— Нет, вы этого послушайте, — вмешался Джо. — Словно пилит бревно ржавой пилой.

Пожалуй, больше всего в дебрях влажного леса нас поразили именно эти диковинные звучания. Право же, что-то удивительное! Нам рассказывали и про других «музыкантов», но жук-пильщик понравился мне больше всех. Зацепится за ветку толщиной до четырех сантиметров и крутится вокруг нее, пока не перепилит совсем. Обычно жук падает на землю вместе с отпиленным обломком, и его можно найти под деревом. Но никто не мог нам объяснить, для чего ему это надо.

Членам отряда, поднимавшимся по реке следом за нами, досталось хуже нашего. Алексу, Гордону и Нилу, которые шли вместе с Морисом и Майком на лодке побольше, пришлось несколько раз вылезать в воду и волочить лодку через пороги. Глубина местами была по грудь, ноги цеплялись за утонувшие бревна и сучья. Нил (из всей этой пятерки он находился, пожалуй, в наихудшей физической форме) добрался до лагеря 1 совершенно измотанный; тем не менее по дороге он подмечал отличные возможности для съемок и несколько дней после того все твердил, что на обратном пути непременно надо будет снять пороги.

— Точно, как пойдем вниз, так и снимешь свои кадры, — подхватил Дон. — Какая разница? Зритель все равно не разберет!

Нил озадаченно поглядел на него, соображая, принимать ли всерьез этого циника.

Замыкающие прибыли уже под вечер. В последней лодке сидели Адриан и Джерри вместе с Джонатаном и двумя-тремя индейцами. Майк Тамессар приковылял в лагерь пешком, громогласно сетуя:

— Проклятые индейцы! Господи, до чего же я вымотался! А они ушли вперед и бросили нас. Счастье, что я вообще сюда добрался… Рагу идет где-то сзади. На что я нетренирован, но он совсем скис…

До этого раза мне еще не доводилось разговаривать с Майком, и меня удивила столь бурная вспышка в самом начале экспедиции, тем более что он производил на меня впечатление весьма спокойного человека. Впрочем, у него была уважительная причина горячиться, потому что Рагу и впрямь потерялся.

Майк продолжал изливать свою тревогу, но Адриан и Айзек не проявляли особого беспокойства.

— Выше порогов даже ребенок не заблудится, — говорил Адриан, — тропа хорошая.

Но, как бы ни хороша она была, одного члена экспедиции недоставало, и даже мы, новички, понимали, насколько опасно заблудиться в таком лесу. Эту истину мы прочно усвоили. Даже индейцам случается заблудиться, и некоторые пропадают навсегда. Индейцы ориентируются по срубленным вдоль тропы молодым деревцам; левши здесь редки, так что по этим меткам легко определить, куда шел направляющий. Еще они обламывают ветки для ориентировки. Но Рагу не доводилось прежде ходить в гайанских дебрях, и он ничего об этом не знал. Да если бы и знал, это его не выручило бы: позднее наши проводники-индейцы тоже сбились с пути на этом участке, и мы тщетно искали тропу или иные следы предшествующих отрядов.

Айзек подошел ко мне:

— Мистер Хеймиш, можно одолжить ваш фонарик?

— Конечно, Айзек, держи.

Я подал ему большой водонепроницаемый фонарик.

— Пойду поищу Рагу, — коротко сообщил он.

— Удачи тебе, приятель, — сказал Нил, раскуривая сигару, полученную от Джо.

Индейцы поддерживают контакт в лесу, аукаясь или стуча по стволам рукояткой мачете. С приходом сумерек лесные твари принялись на тысячи ладов передразнивать их голоса; между стволами метались светлячки, словно крохотные плавучие маяки. Никто, кроме Майка, не выражал вслух своей тревоги за потерявшегося Рагу, но каждый понимал, что грозит бедняге.

— Если он выдержит ночь, не ударится в панику, — сказал я Нилу, — все будет в порядке.

— Да, не завидую я ему, дружище, — отозвался Нил. — Не дай бог ночевать в дождевом лесу без снаряжения и продуктов — как бы самому не оказаться чьим-то завтраком!

Голоса индейцев пропали вдалеке, и теперь мы слышали только таинственные звуки ближнего леса. Примерно через час индейцы вернулись, так и не обнаружив Рагу.

— Как только рассветет, возобновим поиск, — объявил Адриан.

Ложась спать, мы укрылись кисеей от комаров. Шел сильный дождь; можно было подумать, что с макушек деревьев льют ведрами воду на наш брезент или же кто-то пропорол бурдюки господа бога как раз над нашим лагерем. А светлячков дождь нисколько не пугал.

Рокот подвесного мотора возвестил о наступлении утра. Выглянув из-под кисеи, я увидел уходящую вниз по течению лодку. Одновременно несколько индейцев вышли на поиски пешком. Было решено, что после завтрака весь наш отряд присоединится к поискам, если Рагу до тех пор не найдется. Мы еще не управились с рисом и чаем, когда возвратилась лодка с пропавшим, Рагу вошел в лагерь, с трудом переставляя ноги, заметно потрясенный пережитым. Кто-то подал ему кружку с горячим чаем.

— Спасибо, мэн, — вымолвил он, жадно глотая чай.

Рагу выглядел еще неряшливее, чем обычно. Весь в грязи, длинные черные волосы прилипли к голове, словно он только вышел из-под душа. Вообще же он вполне благополучно перенес ночь под дождем, даже не очень озяб, поскольку в лесу было достаточно тепло.

— Мэн, эти чертовы индейцы умотали вперед и бросили меня, — возмущался он. — Я всего-то на минуту остановился, чтобы переобуться, а их и след простыл, так-перетак.

— И что ты тогда сделал? — спросил Нил, спеша извлечь максимум из драматического эпизода для будущего фильма.

Пока Нил задавал вопросы, Алекс вовсю орудовал камерой.

— Остался на том же месте, мэн, никуда больше не пошел. Нашел себе большое дерево с контрфорсами и просидел под ним всю ночь. И натерпелся же я страху, скажу тебе!..

На рассвете Рагу услышал рокот лодочного мотора, доковылял до берега, и тут его подобрали.

— Хороший материалец вышел, дружище, — сообщил мне потом Нил. — Как раз то, что нужно зрителю. Не сентиментальщина какая-нибудь, а по-настоящему интересные кадры. Но ты скажи мне, не слишком ли много кутерьмы у нас в этой экспедиции? Ты раньше сталкивался с чем-нибудь подобным?

— Бывало и похуже, — ответил я уклончиво. — А вообще ты прав, дела идут не слишком гладко. Ну ничего, будем надеяться, что теперь, когда мы опять все вместе, дальше все наладится.

Еще накануне я приметил подобие туннеля, уходящего в лес по соседству с кухонькой, поместившейся на краю расчистки. Здесь начинался наш пеший маршрут, но, поскольку Рагу был основательно измотан после ночного приключения, Адриан решил отложить выход на следующее утро. В этот день мы просушивали свое личное имущество, когда выглядывало солнце, а Джо даже ухитрился поймать несколько рыб.

Индейцы заняли свободное время плетением корзин вариши, служащих для переноски грузов. Эти вариши могут быть замечательно красивыми. Корзину попроще сплетают за несколько часов, но Айзек трудился над своим изделием почти две недели. Сырья для вариши в лесу сколько угодно, а скрепляют конструкцию лубом какараллиса.

Дон все еще жаловался на боль в ноге, поэтому Адриан предложил ему сесть в лодку, которую индейцы хотели попытаться провести вверх по реке с грузом сумок. Такой вариант был вызван нехваткой носильщиков. Дон дохромал до берега; тем временем мы с Джоном зашагали по тропе. Вместе с нами шли Алекс, Гордон и Нил, надеясь поснимать нас по пути к лагерю 2.

Экспедиция 1971 года обнаружила следы тропы, впервые проложенной упомянутым выше П. Бейли, а в прошлом году здесь проходили Джон Стритли, Адриан Томпсон и Бев Кларк. Тропа тянулась параллельно Варуме, не особенно удаляясь от нее. Мы шагали в окружении древесных великанов. Могучие стволы с контрфорсами вздымались к зеленому пологу, простершемуся в тридцати с лишним метрах над нами. Поражало разнообразив пород; их в здешних лесах насчитывается около четырехсот. Особенно живописно выглядели маддабури со столбовидными корнями, напоминающими попугаичьи клетки. Корни достигают в высоту пяти метров, а над «клеткой» торчит ствол, украшенный симметричными розетками из остроконечных листьев. Мы с Джоном задержались около еще одного замечательного экземпляра: ствол метровой толщины как будто состоял из сваренных вместе труб и уходил в лиственный полог вверху наподобие многожильного кабеля.

Показался Айзек. С тяжелым грузом на спине он переходил вброд очередной ручей.

— Эй, Айзек! — крикнул я, показывая на трубчатое диво. — Что это за дерево?

Он поднял голову и прищурился.

— Это весельное дерево, мистер Хеймиш. Мы делаем из него весла и топорища.

Некоторые деревья с контрфорсами достигали поразительных размеров. Правда, они не шли в сравнение с исполинскими секвойями, какие мы с Джо видели в Калифорнии, однако производили достаточно внушительное впечатление. Корни-контрфорсы образовали нечто вроде треугольной паутины, отстоящей на шесть и более метров от ствола. Ни дать ни взять ракета «Сатурн» на стартовой площадке!

Притоки Варумы, которые нам приходилось пересекать, были подчас перекрыты мостами в виде длинных и прямых поваленных стволов. Эти скользкие мосты здесь называют «такуба». Впоследствии, пока мы поднимались на Великий Нос, индейцы чуть ли не каждый день ходили по этой тропе, и они снабдили мосты перилами, укрепленными на рогулях.

Время от времени сверху доносились голоса ара. Пересекая маленькую расчистку, я даже уловил взглядом красно-синее облачко там, где по воздуху пронеслись попугаи. Словом, не переход, а сплошная идиллия.

— А что, неплохо тут, — сказал я Нилу.

— Какие же это первобытные дебри, Хеймиш? — простонал он. — Уж больно слащавая красота! Словно на берегах Лох-Ломонда! Из живых тварей я пока вижу впереди только Алекса — ломится сквозь заросли что твой тапир. Хоть бы одна обезьяна или змея.

— Ладно, уж я постараюсь тебе угодить, — пробурчал Алекс.

— Еще насмотришься на них до конца экспедиции, — бодро сказал я. — Когда мы поднимались на лодках, кто-то видел трехпалого ленивца.

— Кто-то, да не мы, — с досадой отозвался Нил.

Мы вышли на расчистку поблизости от реки. Окруженный густой зеленью, среди поваленных деревьев стоял каркас Хижины, напоминая четвероногий скелет. Здесь помещался лагерь 2, но мы не собирались им воспользоваться — у нас было задумано пройти в этот день подальше, до лагеря 3 или даже 4, если хватит сил. Сбросив свою ношу, чтобы передохнуть, и сидя на поваленном стволе, я восхищенно смотрел на поедающих листву крупных зонтичных муравьев. Эти листорезы выгрызают аккуратные зеленые кружочки и волокут их в огромные подземные камеры, где на удобряемых перегноем «грядках» выращивают особую грибницу.

Фантастическое зрелище являли собой широкие петли переплетающихся лиан; в наиболее густых зарослях над нашими головами простиралось кружево вьюнков, и каждый стебель тянулся вверх, к солнцу над лесным пологом. Самые крупные лианы достигали в толщину двадцати пяти и более сантиметров. Я подумал, что среди них, наверно, есть и баухинии, чей сок входит в состав яда кураре. На высоких ветвях прилепились другие растения — эпифиты, вроде бромелий и орхидеи, живущие за счет солнечных лучей, влажного воздуха и перегноя вокруг собственных коpней.

— Поспорим, кто больше пройдет с сухими ногами, Джо?

— Давай, — согласился он, перескакивая через широкую ямину. — Буду меньше думать о нехватке еды.

— Да уж, — отозвался я. — Хорошее начало у нашей экспедиции… На обратном пути мы до того отощаем, что будем парить через лес, словно сильфы.

Но пока мы отнюдь не парили… Не желая мочить ноги, мы в поисках такуб отклонялись далеко в чащу леса, чтобы не переходить ручьи вброд. Так продолжалось, пока мы не вышли к обширному заболоченному участку, обойти который не представлялось никакой возможности, и, смеясь, побрели по колено в воде.

Было еще довольно рано, когда мы достигли лагеря 3. Прорвавшись сквозь бамбуковую завесу, мы увидели сидящих вокруг костра Дона и индейцев. Тут были и опередившие нас носильщики, и те, что поднимались по реке на лодке.

— Привет, — сказал Дон. — Хорошо прогулялись?

— Ничего, — отозвался я.

— Привет и вам! — удивленно воскликнул Джо, обращаясь к сидевшим на бревне Мо и Майку.

Редко мне доводилось видеть более грязных странников. Одетый в полосатые рейтузы и горные ботинки, мокрый насквозь, Мо выглядел предельно усталым. У Майка был такой вид, будто его протащили через дренажную трубу, которая не только оставила на нем чуть ли не весь свой ил, но и основательно порвала его одежду. Некогда нарядная цветная рубаха теперь больше всего походила на мятую промокашку. Картину довершала древняя шляпа, а по застарелой щетине на скулах можно было предположить, что этот человек всю жизнь провел в первобытном лесу.

Потом Мо сказал мне, что был потрясен численностью нашего отряда. Как и все мы, он предпочитал небольшие сплоченные экспедиции, и процессия, которая теперь ступила на расчистку, показалась ему бесконечной.

Мо и Майк решили встретить нас, чтобы помочь на следующих этапах, и, не теряя времени, поведали, какие «прелести» ожидают нас в слизистом лесу впереди.

— На кустах прямо сопли висят, Хеймиш, — упивался подробностями Майк. — Длинные такие, просто чудо.

В одном месте они потеряли тропу и очутились на каменном выступе посреди скальной стены высотой около ста метров. Здесь выяснилось, что у индейцев совсем не лежит душа к веревочным лестницам. Они отказались карабкаться с ношей по круче, и пришлось Мо и Майку поднимать их вариши.

— И далеко вы прошли? — спросил деловитый Дон.

— До самого болота Эль-Дорадо, — ответил Майк, принимая кружку чая из рук индейца Мориса, которого выделил им в помощь Айзек.

Майк и Мо хорошо поладили с Морисом, даже привязались к нему. Мы убедились, что он кое в чем отличается от своих соплеменников. Морис угадывал, что нас интересует в здешних лесах, и охотно давал объяснения, тогда как остальные носильщики обычно отвечали смехом на наши вопросы. Мы оценили его светлый ум. У него были миндалевидные глаза; тело стройное и гибкое, как лиана. Густая челка с светлой прядью то и дело свешивалась на правый глаз Мориса, он терпеливо убирал ее, но она упорно возвращалась на место. Сейчас Морис наливал всем нам чай.

В это время наше внимание привлекло появление на расчистке Нила с его двумя верными спутниками. Нил являл собой воплощение изможденного странника или живой фабрики по производству пота. Рубашка — мокрая насквозь, брюки от ширинки вниз — тоже, как будто он обмочился.

— Привет, ребята, — пробурчал Нил, втыкая в землю свой полутораметровый антизмеиный посох и сбрасывая с плеч огромный рюкзак. — Хоть бы чаю кто дал, что ли!

Он с завистью смотрел на наши кружки, и я уступил ему свою, одновременно представляя Нила Майку и Мо.

— Я уже думал, вы где-нибудь посерёдке Великого Носа, — сказал он, — Правда, боялся, что вы рванули со старта и махнули рукой на фильм.

— Да нет, мы подумали и решили, что будет некрасиво, если мы спустимся с вершины в тот момент когда вы только выйдете к подножию, — отбрил его Мо.

Пока Джо из своих личных запасов угощал желающих роскошными сигарами в металлических футлярах мы бомбили членов передового отряда вопросами о маршруте и уписывали плесневелые лепешки. Индейцы готовят лепешки каждое утро, когда есть мука. Замешанное на воде тесто жарят в растительном масле, вся процедура занимает около часа. Едят лепешки и горячими, и холодными.

— Как там впереди с продуктами? — спросил я, беспокоясь, что нам придется подтянуть ремешки.

Всего-то несколько дней, как покинули цивилизацию, а уже кое в чем ощущалась нехватка. Айзек на наши вопросы отвечал однообразно: «Чай и сахар должны быть где-то здесь, вот только никак не найдем…» «Консервы? Как же, они лежат в сумках, которые понесли три дня назад в лагерь пять».

— Горы еды в лагере шесть, — бодро доложил Мо по тому же образцу. — Мы доставили из Джорджтауна восемнадцать сумок на двадцать четыре человеко-дня каждая.

Мы должны были нести с собой пятнадцать таких сумок. Во всяком случае, столько мы с Доном и Джо упаковали на ферме Адриана. Однако у нас не было уверенности, что каждая из них содержит двадцать четыре полных пайка. Мы ведь подчас совали что попадало под руку, не зная толком, в чем будет нужда. А потому остался излишек неупакованного шоколада и леденцов, которых нам теперь так недоставало. Верно отметил Дон: кутерьмы в этой экспедиции было предостаточно. Ко всему прибавилось беспокойство Нила за судьбу фильма. Света было так мало, что Алекс почти не мог снимать, да еще Нил постоянно сетовал на слащавость обстановки. Ему не терпелось видеть нас по шею в болоте, отбивающимися от анаконд и хищных муравьев мунири.

— Этих пяти сантиметровых трам-тарарам, — уточнил он, когда мы приготовились следовать дальше.

— Ну так. Проверьте фары, подгоните защитные ремни и поехали, — сказал Дон. — Но к дьяволу все болота, если будет путь в обход!

Я шагал следом за Мо.

— Твои ботинки ни на что не похожи, Мо.

— Что правда, то правда, — подтвердил он, обернувшись. — Здешние тропы — сущий ад. Между пятым и шестым лагерями столько корней, что мы этот этап так и прозвали «корневым». Ты бы посмотрел на тропу выше лагеря шесть! Любопытное зрелище. Мы с Майком метались туда-сюда, словно чох в телефонной будке. Да там еще и опасно…

Он бросил окурок сигары и продолжал, балансируя на переброшенном через топь длинном бревне:

— Когда мы шли здесь первый раз, то шагали по пояс в воде. Вот когда Нил мог бы снять дерьмовые кадры, о которых он так мечтает!

Когда по этому участку проходила экспедиция 1971 года, воды тоже было предостаточно. Разлившиеся реки едва не смыли экспедиционные лагеря; оберегая снаряжение, его держали на козлах. Из марлевых сетей, развешанных с вечера для поимки летучих мышей, на другое утро извлекали рыбу!

В этот день члены нашего отряда видели диких свиней, а индейцы убили двух змей, но вообще-то было слишком сыро, чтобы изучать местную фауну. Особенной жары не наблюдалось, и все же мы страшно потели, главным образом потому, что двигались в темпе. Поскольку Мо и Майк уже знали дорогу, мы шли впереди основной группы индейцев. Вряд ли я решился бы идти через такой лес, ориентируясь только по отдельным срубленным деревцам, но наши проводники ни разу не сбились с пути.

Хотя лесной полог был непроницаем для света, дождь запросто проникал сквозь него, и мы быстро промокли. И ничего страшного, дождь ведь был теплый! Что сухой идешь, что мокрый — почти одинаково приятно. Наверно, индейцы правильно делали, шагая чуть ли не нагишом и неся с собой сухую смену для очередного лагеря.

Алекс и Гордон приотстали. Мы находились в лучшей форме, а потому уходили все дальше от них.

Был момент, когда Гордон, оторвавшись от Алекса, потерял тропу. При нашей плохой организованности не приходилось удивляться, что некоторые члены экспедиции, совсем лишенные походного опыта, порой безуспешно искали срубленные стволы или обломанные ветки.

Выходя из лагеря 3, Алекс и Гордон предвидели возможность путаницы, и Алекс попросил Нила отправить с носильщиком их гамаки и спальные мешки. Нил послал им вдогонку рюкзак, и носильщик догнал Алекса на тропе, да только рюкзак оказался не тот…

— Так-перетак! — Я зацепился ногой за корень, который, как и тысячи ему подобных, образовал замаскированную бамбуком петлю.

Падая вперед, я машинально ухватился за ствол толщиной около десяти сантиметров. И пропорол ладонь черными шипами; шипы обломились, а из ранок брызнула кровь. Так состоялось мое первое знакомство с отвратительнейшей пальмой астрокариум. Ее ствол усеян шипами длиной около сантиметра, причем они слегка загнуты, чтобы ваша рука или другой коснувшийся их предмет непременно как следует зацепились. Нередко шипы покрыты мхом, так что их не разглядишь. Мы быстро переняли у индейцев навык— по возможности не хвататься за деревья и кусты.

На этом этапе пути мы видели тарантулов, однако змеи нам не встретились. О чем ни спроси нашего проводника Мориса, он все называл смертельным, поэтому я не стал выяснять его мнение о шиповатой пальме. Но рука болела основательно. Мо тоже жаловался на боль в руке, считая, что его обожгло соком, капающим сверху с деревьев. Мне припомнилось, что я и впрямь читал про древесный сок, вызывающий волдыри.

Около трех часов дня мы достигли расчистки на берегу реки, где помещался лагерь 4. Всего на путь от лагеря 1 мы потратили четыре ходовых часа. Не совсем обычные ходовые часы — тропа сильно смахивала на полосу препятствий для подготовки будущих Тарзанов. Как уже говорилось, лагеря размещались довольно часто, поскольку они первоначально служили опорными пунктами для геологов.

Характер леса по-прежнему определялся соседством реки, но выше лагеря 4 прибавилось бамбука и низкорослых пальм, и я обратил внимание на свисающие с ветвей пряди мха. Будь здесь кому нас встретить, он увидел бы, как мы бесцеремонно скинули на землю рюкзаки и с ходу, не раздеваясь, бросились в реку. От Джо над поверхностью только и видно было что шляпу да огромную сигару — не человеческая голова, а какой-то дымящий поплавок…

— Как насчет пираний и кайманов?! — крикнул я.

— Так их перетак, — отозвался Мо. — Во всяком случае, их блюдо будет хорошо посолено.

— Вижу отсюда Рорайму, — сообщил Дон, усердно стирая одежду прямо на себе. — Здорово видно.

Мы в самом деле отчетливо различали Нос, хотя до него было свыше десяти километров.

— Ты не снимаешь? — удивленно спросил я Алекса.

— А, обычная история! Когда попадается что-нибудь приличное, носильщика с пленкой нет, и бог ведает, где он! У него же и Фред с нашими личными вещами. Урок номер пятьдесят: не расставайся в дебрях со своим личным имуществом!

(Сумки принадлежали раньше военным, и на каждой было написано имя прежнего владельца, но Алекс переименовал свою во Фреда в Джорджтауне.)

Алекс пожаловался на тошноту и на судороги в бедренных мышцах, и я посоветовал ему принять ложку поваренной соли.

Я поискал алмазов в речной гальке, однако мне попадались только пиропы. Айзек рассказал мне про своего родича, который кое-что добыл ниже по течению.

— Что, потерял монету на резинке, которой обманываешь официантов? — осведомился Дон.

— Ха-ха, Уайленз… — неодобрительно пробурчал я.

В реке обильно росли водоросли паку, названные так по имени рыбы, которая ими кормится; однако самой рыбы тут не было, что и подтвердил нам Джо, забросив удочку несколько раз. Это растение, напоминающее морские водоросли, цепляется присосками за камни и легко выдерживает напор быстрых струй. Во время засушливого сезона, когда реки мелеют и растение оказывается на воздухе, корни и стебли начинают гнить, зато в раскрывшихся почках быстро (за несколько дней) созревают семена, завершая цикл как раз к следующему половодью.

Я первым выбрался на берег — мокрый насквозь, зато избавленный почти от всей грязи, которая налипла в пути, — и поспешил подвесить свой гамак поближе к середине каркаса, поскольку у торцов хижины есть риск попасть под дождь. Остальные тоже занялись гамаками.

— Что сидишь так удрученно, Гордон? — произнес Дон, завязывая булинь на веревке гамака. — Почему не устраиваешься на ночь?

— Мы бы и рады устроиться, — ответил педантичный Гордон. — Да только наш камердинер, к сожалению, куда-то задевал Фреда, так что придется нам сидеть на этом бревне и смотреть, как вокруг лагеря сжимается кольцо муравьев и летучих мышей. У нас нет кисеи от комаров, нет даже спального мешка!

— Это верно. В походе быстро учишься на ошибках, — глубокомысленно заключил Дон.

Алекс признался мне, что совсем ослаб из-за нехватки еды. Он уже несколько дней ел очень мало, а некоторые носильщики, оставшиеся в лагере 3, вообще ничего не ели три дня.

Тем временем Морис развернул желтый брезент, другой носильщик доставил кое-какие продукты, и в маленькой лачуге, очевидно сооруженной экспедицией 1971 года, запылал костер. Морис снабдил нас горячей водой и сухим молоком. Сахар мы сами добыли в жестяной банке, разогнав скопище нежалящих пчел; при этом я подумал, что это одни из немногих нежалящих обитателей здешнего леса.

— Послушай, Морис, — спросил я, — ты что, так и носишь пчел в этой банке из лагеря в лагерь?

— Нет, сэр, — невозмутимо ответил Морис. — Их в любом лагере сколько угодно.

Стемнело, и мы поняли, что в этот вечер больше никто не поспеет в лагерь 4. Позднее выяснилось, что у Айзека было задумано устроить на ночь общий привал на промежуточной расчистке между лагерями 3 и 4 и он был очень недоволен, обнаружив, что мы проследовали дальше. Дон особенно рвался вперед, подальше от основной группы. Он предпочитает, чтобы в походе было поменьше суматохи, и тут я, откровенно говоря, с ним солидарен. Однако это вызывало неприязненную реакцию и никак не способствовало добрым отношениям между восходителями и остальными членами отряда, поскольку все время получались две обособленные группы.

Алексу и Гордону предстояла малоприятная ночевка. Алекс с великим недоверием осмотрел стол из тонких жердей, связанных с хлипкими козлами лубом обезьяньего каштана. Длина — сто восемьдесят, ширина-сорок пять сантиметров; хорошо, что габариты Алекса были меньше нормы.

— Да, с шотландскими отелями, пожалуй, не сравнится, Гордон, — заключил Алекс, проверяя, как пружинят сучья. — И все же придется нам как-то втиснуться.

Я выделил им свитер и анорак; Дон уступил оранжевую куртку с капюшоном. Здесь, как и впоследствии в лагере 5, нам больше всего докучали комары и москиты.

— Там летают настоящие «конкорды» и что-то наподобие электрических автомобильчиков, — сообщил Мо, закуривая сигарету. — Индейцы не любят останавливаться в лагере пять — он стоит на болоте.

Нил оставался с главной группой; позднее он рассказал мне, что одной из причин, почему Айзек намечал более короткий переход от лагеря 1, была нехватка носильщиков. Эта проблема вместе с недостатком продовольствия привела к настоящему затору. Нил тщетно пытался убедить индейцев, чтобы они на другой день двинулись дальше; уговоры Адриана тоже не помогали. Мы так и не выяснили потом, к чему сводилась суть конфликта и как он в конце концов был разрешен. Айзек не хотел вдаваться в подробности. Нил сказал мне, что индейцы грозили забрать свои вещи и уйти.

— А собраться для них — раз плюнуть, дружище! — горячо продолжал он. — Кинул в вариши сухую смену одежды — и до свидания…

Мы с наслаждением распростерлись на гамаках. Всякий раз, когда последний забирался в свой гамак, наступала напряженная минута, потому что каркас хижины грозил развалиться, однако угроза редко исполнялась. Отдыхая, мы рассказывали друг другу о своих любимых блюдах (излюбленная тема разговоров, когда не хватает еды); в это время Мо взялся за гамак Джо и начал его раскачивать. Качаясь в гамаке, испытываешь умиротворяющее чувство; наверно, это связано с генетической памятью о колыбели. Мы уже приметили, что индейцы умеют раскачиваться ни от чего не отталкиваясь — так дети разгоняют качели. Джо, в свою очередь, как следует раскачал Мо, одновременно толкая висевшего с другой стороны Дона. Дон ухватился за мой гамак, и пошла цепная реакция — шесть гамаков метались в воздухе, будто летающие лодки, грозя вот-вот исполнить сальто. Каркас колыхался и стонал, но, к счастью, выдержал непредвиденную нагрузку.

Я не завидовал Алексу и Гордону: укрытый кисеей, я слышал неумолчное жужжание комаров и москитов. Наши киношники лежали под одной из продольных балок каркаса, под прямым углом к гамакам. Столешницу отделяли от балки какие-нибудь сантиметры, и будь у кого-то из двойки нос подлиннее, он вполне мог бы войти в соприкосновение с жердями, служившими опорой для наших гамаков. Утром лица обоих были испещрены пятнами от укусов.

Как ни хотелось Дону и другим идти и дальше впереди основного отряда, без продовольствия и котелков это не представлялось возможным. Нам попросту нечего было есть, поэтому я вызвался дождаться остальных, добыть у них продукты и котелки и во второй половине дня подняться в лагерь 5 вместе с быстроногим индейцем Освальдом, который ходил с Майком и Мо до лагеря 7. Мое предложение было принято, только Алекс и Гордон предпочли ждать вместе со мной свое снаряжение и отставшего режиссера-постановщика.

Как только поумерился рассветный дождь, Дон и Джо двинулись в путь, подкрепившись горячим молоком.

— Слава богу, завернули кран, — заметил Гордон, глядя на небо. — Мне давно надо постираться.

— Нет уж, я подожду со стиркой до Джорджтауна, — важно отозвался я. — И стирать буду только то, в чем вернусь.

У меня был достаточный запас, чтобы выбрасывать грязное. А так как Гордон и Алекс сразу представили себе четыре-пять носильщиков, несущих мой гардероб, я объяснил им, что он состоит из двух пар белья и трех пар носков.

— Что ж, наверно, это упрощает жизнь, — заключил Гордон, вешая для сушки выстиранную рубашку. — Мы вот объявили конкурс на самые грязные кальсоны. Но участвуют только Нил, Алекс и я, восходители к соревнованию не допускаются.

— Дон все равно не смог бы участвовать, — сказал я, сокрушая каблуком крупную ядовитую многоножку. — Он не носит кальсон… Но если кто-нибудь из вас хоть малость пройдет с нами по стене, победа ему обеспечена!

В эту минуту на территорию лагеря вступил Нил, держа в руке белый посох (палку, с которой он ободрал кору), придававший ему сходство то ли с Иоанном Крестителем, то ли с персонажами из «Руководства для скаутов».

— Привет, дружище! — крикнул он мне, садясь на рюкзак. Потом обратился к своим коллегам: —Привет! Ну и каша заварилась, черт дери! Представляете себе, у нас там было что-то вроде забастовки!

Он указал большим пальцем туда, откуда пришел, и продолжал:

— Ей-богу, это тот самый случай, когда чересчур много вождей и слишком мало индейцев… А где остальные?

Он с беспокойством обозрел лагерь.

— Отправились в пятый, — ответил я. — Я пойду следом, как только добуду немного провианта.

— Господи, а как же с нашим таким-перетаким фильмом?! — воскликнул Нил, отбрасывая посох. — Как нам снимать, если вы, так-перетак, уходите вперед и мы все время отстаем на один лагерь?

— А почему бы вам не идти с нами? — оптимистически предложил я.

— Знаешь, дружище, — Нил вытер рукой потный лоб, — мне не дают даже двух носильщиков, чтобы нести чертову аппаратуру, хотя было твердо обещано. Я специально объяснил Адриану, как это необходимо. Но у него, видите ли, не хватает носильщиков! В жизни не видел такой никудышной организации…

Мы успокоили Нила тем, что для съемок пока все равно не хватает света, и обещали ему наше полное содействие в лагере 6. Вот где он снимет все нужные маршевые кадры: Мо рассказывал нам, что там фантастические пейзажи. К тому же предполагалось, что лагерь 6 станет базой доя основной группы, а тогда уж, надеялись мы, постепенно все наладится.

Снова хлынул дождь. Казалось, каждый новый ливень стремится перещеголять предыдущий, поставить новый рекорд. Когда наконец дождь поумерился, я сказал Освальду, что лучше выходить сейчас, если мы хотим засветло добраться до лагеря 5.

— Надо идти быстро, — ответил он, поднимая свою вариши.

Освальд был одет в одни лишь шорты. С нами шел еще один индеец, который нес брезент.

— Пока, ребята! — крикнул я, припускаясь рысцой вдогонку за моим отважным проводником.

После двухсот метров лесного слалома нам пришлось остановиться и подождать второго индейца. Освальд что-то бросил ему на родном языке, видно очень язвительное, потому что тот рванул с места так, словно ему впрыснули лошадиную дозу адреналина.

При быстром движении лес представлялся взору чем-то вроде калейдоскопа с потрясающим обилием оттенков зелени. На этом участке тропы ручьев не было, но местами пробившийся сверху луч света на миг озарял ярко-красные пятачки дождевых луж. Поспешая следом за Освальдом, я спрашивал себя, сколько змей и пауков мы спугиваем, пробираясь через подлесок; на глаза они мне не попадались. Лес здесь по составу горный, с обилием папоротников и плаунка.

В лагерь 5 мы пришли уже под вечер. На первый взгляд лагерная площадка производила неприятное впечатление, а присмотришься получше — отвратительное. Несомненно, этому способствовали вязкая сырая почва и насыщенный влагой воздух. Но было и еще что-то неуловимое. Мне сразу стала понятной нелюбовь индейцев к этому лагерю.

— А, вот и сам бродячий шотландец! За кем гоняешься, приятель?

— Уж, конечно, не за вами, так-перетак, — отозвался я. — Вы слишком хитрые и изворотливые, как лианы.

— Пожрать принесли? — деловито осведомился Джо.

— Принесли, и запасной брезент есть.

— Тут для тебя остался кусок кекса с цукатами, дружище, — предложил Мо. — Дивная штука.

— Спасибо!

Я с благодарностью принял кекс, подвесив свой гамак. Мы уже научились не садиться с маху на бревна и не забывали основательно вытряхнуть ботинки, прежде чем обуваться. Человек быстро усваивает правила, облегчающие ему бытие в первобытном лесу.

В ту ночь нам спалось неплохо, несмотря на непрекращающийся дождь. Выглянув утром из-под навеса (прибыв последним, я, естественно, спал у торца), я узрел унылую картину. С деревьев капала вода; на сучьях висели, словно драное белье, длинные пряди мха. Некоторые деревья, лишенные опоры занимавших площадку соседей, угрожающе наклонились, и вся расчистка выглядела так, будто ее подвергли бомбежке или же здесь прошлась лавина.

Лагерь уже пробудился к жизни; индейцы развели костер. Меня заинтересовало, как это они разжигают костры в столь незавидных условиях, когда кругом сплошная сырость?

— Очень просто, сэр, — просветил меня Морис. — Мы берем кору вот этого дерева.

Он показал на ствол с волокнистой корой и продолжал:

— Кладем ее вместе с маленькими-маленькими щепочками так, чтобы был открыт доступ для воздуха. Потом поливаем керосином!

«Стоило мне в бытность бойскаутом набивать себе голову всякими премудростями…» — цинично подумал я.

Мо и Джо выступили в путь первыми в сопровождении большинства индейцев и Майка. Морис, Дон и я составили арьергард. Как и предсказывал Мо, этап был поистине «корневой». Лейтнерии и шиповатые пальмы протянули во все стороны свои змееподобные корни. Как будто мы очутились в телестудии и шагали по сплошному переплетению разноцветных кабелей. «Попугаичьи клетки» маддабури (Clusia), весьма подходящая обитель для опасных тварей, наводили на мрачные мысли: я представил себя заточенным в такой клетке и поедаемым заживо муравьями-воинами.

— Тебе известно, Дон, — сказал я, останавливаясь, чтобы сфотографировать крупную бабочку Caligo, — что дальше на юг попадается ядовитый бамбук?

На реке Раппу, притоке Эссекибо, индейцы делают наконечники стрел из бамбука, содержащего яд, сходный с вурали или кураре.

— Слышь, Xеймиш, — обратился ко мне Дон, глядя через видоискатель своей герметичной камеры. Стань-ка возле того дерева, я тебя щелкну.

Он то ли не слышал моих слов, то ли не придал им значения.

На пути к избранной им цели, будь то местная пивная или гора Эверест, Дон никогда не спешит поначалу. В этот день его темп замедлялся еще и тем, что Дона по-прежнему беспокоила поврежденная нога. Меня такой темп вполне устраивал, поскольку я набегался накануне, да к тому же напоролся ступней на корень, провалившись ногой в прикрытую листьями ямку, в которой торчал острый обломок, — нечто вроде индейской «волчьей ямы» с острым колом на дне для поимки диких зверей… Таких «волчьих ям» на нашем пути было тысячи, и обилие листьев длиной до полуметра надежно маскировало их.

Мориса явно не устраивали такие тихоходные спутники. Будто пес, вырвавшийся на долгожданную прогулку, он устремлялся вперед, потом оглядывался, всем своим видом поторапливая нас.

День выдался идиллический, дождь не превосходил хороший британский ливень, и, выйдя на берег речушки, которая стремительно бежала по песчаниковым булыжникам, мы решили сделать привал.

— Как насчет посидеть у речушки, приятель?

— Хорошая мысль, — отозвался я. — У меня еще кекс остался.

— Что ж, проявим заботу о себе, — воодушевился Дон.

Как только мы управились с содержимым жестяной банки, я вспомнил свои старательские навыки. Однако золота в речной гальке мне не попалось, лишь кое-какие интересные шлихи.

Едва мы тронулись дальше, как сразу же включились потовые краны; правда, влага небесная быстро разбавила пот. Мы следовали вдоль реки. Обросшие мхом деревья напоминали цилиндрические губки: заденешь нечаянно — по руке течет вода.

— Паук, мистер Дон!

Морис, шедший впереди Дона, указал на большого мохнатого птицеяда, который способен совершать прыжки на несколько десятков сантиметров. Я попросил Мориса поймать его для меня. Вооружившись двумя палочками, он прижал ими паука; тем временем я извлек из кармана полиэтиленовый мешочек. Меня снедала зависть к Джо: он поймал крылатое насекомое, удивительно похожее на работающий комбайн, и окрестил его Генри. Естественно, я мечтал переплюнуть его. Правда, мой паук был всего семнадцать-восемнадцать сантиметров в длину, тогда как взрослые птицеяды достигают тридцати сантиметров. Так или иначе, несчастная тварь была водворена в узилище. Морис вызвался нести в руке мешочек с птицеядом, и мы продолжали свой нелегкий путь.

Тропа стала заметно круче. Вообще-то мы начали набирать высоту сразу за лагерем 1, но до сего дня это почти не чувствовалось. И кустарник тут был погуще. Он заполнял почти все просветы между большими деревьями, и я хорошо представлял себе, каких трудов стоило прокладывать здесь тропу.

— Теперь уж не заблудимся, — заметил Дон.

— Какое там! Идешь, словно по траншее, — согласился я, смахивая с лица жесткий вьюнок.

Перейдя через ручей, мы увидели за поваленными деревьями лагерь 6. Майк встретил нас горячим чаем, пообещав, что вскоре поспеет мясной пудинг. Все обступили нас, любуясь пауком. Куда там Генри до него! Джо, великий любитель всякой насекомой живности, не замедлил предложить Морису четыре доллара, если тот поймает ему еще более крупного птицеяда, и шесть долларов за жука-геркулеса.

Предоставив Джо сорить деньгами, я стал критически осматривать лагерь 6. Здесь царила приятная прохлада. На расчистке стояла просторная двухсекционная хижина длиной около двенадцати метров. Наши трое друзей уже подвесили гамаки и теперь разбирали свое имущество. Небольшой шалаш с кровлей из пальмовых листьев служил кухней. Двое индейцев изо всех сил раздували еле теплившийся костер — керосин явно кончился!

— Джо убил змею по пути сюда, — сообщил нам Мо.

— Большую? — поинтересовался я.

— Да нет, малек, — сознался Джо.

— Нет, вы только поглядите! — воскликнул я, роняя конец своего гамака и выбегая наружу. — Какой вид!

Облака очистили часть Великого Носа Рораймы. Будто могильный камень, над зеленой грядой впереди возвышался могучий красный монолит, опоясанный древовидными папоротниками и эпифитами. У меня захватило дух. Мои товарищи опрометью выскочили из хижины, словно филистимляне, спасающиеся от ярости Самсона.

— Какая выдержка, Хеймиш?! — крикнул Дон, глядя вверх.

— Одна сотая при диафрагме одиннадцать.

— Ух ты, фантастика! — послышался восторженный голос Джо.

Ничего не скажешь, стенка отменная… Я схватил бинокль — поздно. Гору снова заволокли облака, и мне вспомнилось старинное индейское поверье, будто белому человеку не дано видеть Рорайму свободной от облаков.

Только мы, полюбовавшись Рораймой, налегли на мясо и почки, как в лагерь ворвался Адриан. В этот день он прошел весь путь от лагеря 3, однако выглядел совсем свежим; рукава его зеленой рубахи даже сохранили складку. Вместе с ним пришли Айзек Джерри и еще двое индейцев. Остальные, включая группу Би-би-си, решили ночевать в лагере 5. В тот вечер Алекс записал в своем дневнике: «Корневой лагерь, лагерь 5… Я ослаб от голода, и меня, как обычно, била дрожь. В самом деле, что это за еда: для взрослого человека на день одна малюсенькая порция риса — этого чересчур мало».

Айзек и его два товарища принялись сооружать еще одну хижину, и всего через час она была готова. Приятно было глядеть, как спокойно и умело они работают. Новый каркас являл собой подлинный образец строительного искусства. Две параллельные балки позволяли разместить десяток гамаков.

Вертолет с нашим личным горным снаряжением ожидался только через три дня, поэтому Майк и Мо решили на другой день идти дальше и оборудовать лагерь 7, захватив с собой Мориса и двух носильщиков. Часть вечера мы разбирали принесенные ими ранцы и сумки. Очень уж жалко выглядел этот груз, если подумать о том, сколько всего нам понадобится на высотных этапах! Мы извлекли две газовые плиты для индейцев, которые все еще силились раздуть костер под немудрящим навесом из пальмовых листьев на тонких стоиках.

Я уже высказывал Адриану свои (поддержанные Доном) опасения по поводу нехватки продовольствия. Теперь, когда он распаковывал свой рюкзак в накрытой чистеньким желтым брезентом новой хижине, я снова поднял этот вопрос.

— Насчет продуктов, Адриан, — осторожно начал я. — По-моему, их слишком мало.

— Продуктов у нас навалом, Хеймиш, — улыбнулся он, небрежно взмахнув рукой, как будто держал в ней рог изобилия. — Но Мо и Майк все упаковали.

— Где они, покажи! — стоял я на своем. — Я видел доставленные сюда сумки. Как я понимаю, этих припасов хватит всего на несколько дней.

— Не может быть, — возразил Адриан. — У нас вдоволь продуктов.

Адриан — душа человек, и мне не хотелось портить ему настроение сейчас, после долгого и трудного перехода, который он совершил из лагеря 3. Пусть отдохнет, сказал я себе, но завтра непременно вернемся к этой теме.

Адриан поразительно вынослив для своего возраста. И более молодые годы он не уступал на тропе большинству индейцев, а порой и превосходил их, уверенно передвигаясь в трудной лесистой местности. Его рост около ста восьмидесяти сантиметров, но из-за прямой осанки он кажется выше. В лагерь 6 он пришел с букетом чудесных орхидей; позднее я узнал от него, что самые редкие орхидеи стоят до пятисот фунтов стерлингов.

— Знаешь, Джо, — сказал я, снимая ботинки (рабочие башмаки, подаренные нам крупной обувной фирмой в Джорджтауне), — это место напоминает мне строительную площадку. Слой грязи местами не меньше двух десятков сантиметров.

— Я бы скорее сравнил с выгребной ямой, — возразил Джо, больше моего разбирающийся в строительных делах.

А ведь здешняя площадка с протекающим мимо ручьем была намного лучше всех предыдущих, несмотря на болотистую почву!

На этой широте солнце не отклоняется далеко от экватора, а потому продолжительность дня в разные времена года мало различается. У нас уже выработалась привычка ложиться в лесу с приходом темноты — около половины седьмого вечера и вставать в шесть утра, с первыми лучами солнца. В таком походе немало времени проводишь в гамаке. Понимая роль хорошего ложа, Адриан приобрел для нашей экспедиции широкие индейские гамаки, украшенные изящными кисточками. Они немало весили, но это вполне искупалось их удобством. Индейцы весь свой досуг проводят в гамаках, лежа наискосок.

Страх быть укушенным или ужаленным довел нас до того, что мы почти не расставались с палками. Я был вооружен «террордактилем» — особым айсбайлем, которым пользуюсь для подъема по вертикальному льду. Насадил его на старый шест от носилок, и получилась отменная прогулочная трость. В тот вечер, я поведал у костра товарищам о ложной тревоге, испытанной мной накануне. Шагая по тропе, я наступил на прикрытую опавшими листьями палку длиной побольше метра. Дальний конец ее подскочил вверх, и, повинуясь рефлексу (явно обостренному под влиянием слышанных нами историй), я долбанул палку «террорадактилем», приняв ее за бушмейстера или что-нибудь еще жутко ядовитое. Теперь-то мне было смешно, но мы давно приметили, что Адриан, самый опытный среди нас, никогда не входил в лес без своей трости и аварийной сумки.

— Ей-богу, не возьму в толк, как это одна страна сумела всему миру навязать эту дрянь… — пробурчал Дон с отвращением. — Только подумать, нам подносят ее даже у подножия Затерянного мира!

Второе утро подряд мы покорно уминали на завтрак густую комковатую овсянку, и мне становилось все труднее защищать наше национальное блюдо.

— У тебя найдется лишний полиэтилен, Хеймиш? — спросил Джо.

— Могу уделить один, — ответил я, подавая ему вместительный черный мешочек.

Хотя мы еще не сознавали этого, уже тогда начиналось то, что Алекс назвал «полиэтиленовым синдромом». У нас было запасено свыше пятисот мешочков разных видов и размеров, и все равно их постоянно не хватало. Под конец экспедиции мы тряслись над ними так, как если бы это было шоколадное печенье.

— Пошли, что ли, — послышался голос Мо.

Он и Майк уже приготовили здоровенные рюкзаки, так что верх торчал выше головы. Сопровождающие их индейцы нагрузились не хуже. Майк надел свои заслуженные шорты, Мо — полосатые рейтузы. Бросив нам «привет», они зашагали вверх по крутому берегу в дальнем конце расчистки, за обителью Адриана, и мгновением позже лес уже поглотил их.

Лагерь 6 был идеальным растительным питомником. Пожалуй, больше всего нас поражали эпифиты, которые росли в самых неожиданных местах. Особенно много вьюнков и прочих растений примостились на могучем дереве с контрфорсами. За сплошной завесой зелени и не различить самый ствол, уподобившийся плечикам для одежды. Верхние сучья были украшены колышущимися шторами из толстых лиан, возле которых возбужденно порхали колибри, и трепещущие крылышки пичуг напоминали блестящие лопасти включенного электрического вентилятора.

День выдался пригожий. Выглянувшее солнце, как это бывает вблизи экватора, дохнуло на расчистку жаром, словно паяльная лампа. Мы развесили для просушки одежду на длинном суку и умылись в ручье, который с журчаньем катил по усеявшим лесную почву камням.

Я провел утро за писанием корреспонденции для «Обсервера». Джо одолжил мне для этой цели свою фактурную книгу с копирками. Так у него заведено писать письма домой: один экземпляр жене, второй дочери, третий остается себе, и домой он привозит фактурную книгу, похудевшую на две трети. Дон занимался стиркой и продолжал разбирать горное снаряжение. Генри и мой паук безмятежно висели в своих полиэтиленовых мешочках на краю хижины. Подняв голову, я мог видеть клубящиеся облака вдоль основания Носа. Они словно исполняли танец с вуалями, позволяя временами рассмотреть заманчивые участки красной скалы.

Внезапно кто-то окликнул нас. Отложив писанину, я соскочил с гамака и увидел Нила, изможденного и всклокоченного. Мятая синяя шляпа нахлобучена кое-как, полы рубашки распахнуты наподобие дверец бара, и живот заметно втянулся (Нил каждый день придирчиво обозревал свое брюшко и с волнением справлялся, как мы его находим).

— «Кто эти грязные бородачи в лохмотьях, процитировал я на память Флеккера. — Что всю дорогу нам загородили?»

— «Мы пилигримы, мы всегда в пути, — тотчас отозвался он, поднимая трость. — Туда, где синих гор последняя гряда».

— Вот не думал, что ты знаешь «Гасана»! — удивился я.

— Вот не думал, что ты знаешь «Гасана», дружище! Надо будет как-нибудь еще почитать друг другу.

Из хижины вышел Дон.

— Привет! — поздоровался он. — Кого я вижу! Безумный Хлюпик собственной персоной!

— Если бы ты знал, Дон, до чего я вымотался, так-перетак, — с чувством отозвался Нил. — Не много наберется в моей жизни таких тяжелых переходов…

Вскоре явились также Гордон и Алекс; последний, как всегда, держал в объятиях свой «Эклер». За ними пришли и другие члены отряда, только Рагу и Майка не было видно — они малость забуксовали на последнем подъеме. Алекс был в приличном состоянии. Утром им досталось на завтрак всего по три ложки картофельного пюре и по три галеты. Нехватка провианта давала себя знать весьма наглядно.

До самого вечера лагерь встречал членов экспедиции. Рагу и Майк устали донельзя.

— Господи, я уже думал, что не дойду, мэн, — говорил Рагу. — Думал, там и подохну на тропе.

По нему было видно, как ему досталось. Весь в поту, рубашка и брюки разорваны, он опустился на груду сумок, словно проколотый воздушный шар. К тому времени в лагере уже кипела жизнь, и замыкающим тут же подали чай.

Я обратил внимание на полиэтиленовый мешочек, который Нил осторожно положил на свой рюкзак.

— Что там у тебя в оранжерее?

— Ничего особенного, я поймал паука-птицеяда. Жуткая тварь, правда?

— У меня есть такой же. — Я указал на висящий на шнурке мешочек с моей добычей. — Можешь воспользоваться концом моего шнурка — хватит и твой мешок перевязать.

— Мы их несколько штук видели, — сообщил Гордон. — Но уж не стали ловить.

Судя по всему, эти крупные птицеяды водятся преимущественно на высотах, соответствующих лагерю 6, то есть около тысячи двухсот метров. По словам Айзека, выше и ниже этого рубежа они помельче.

Я еще раз проверил наши припасы и подсчитал, что при нынешнем голодном пайке нам хватит провианта на семь дней. Наличные запасы чая и сахара уже кончились, и я стал допытываться у Адриана, где все остальное. Однако Адриан по-прежнему выражался как-то туманно. В отличие от Дона. Он был настроен весьма решительно, и я сразу распознал признаки надвигающейся бури, но Адриана она застигла врасплох, и он был заметно потрясен, когда Дон высказал свое мнение о его организаторских способностях. Не добились мы толка и от Айзека Джерри. Он высказал предположение, что недостающий провиант лежит в сумках, которые остались в лагере 3 и будут доставлены завтра.

— Чем скорее мы уйдем от этого цирка на стену, тем лучше, — пробурчал Дон, выпустив пары. — Да и в лагере семь тоже хотелось бы обойтись без этого проклятого зверинца. Тем более, что Мо говорит, там с местом туго.

Направляясь к хижине, он сердито бросил напоследок:

— Шпионы, Би-би-си, любители цветочков… Мы прибыли сюда, чтобы подняться вон на ту скалу!

И Дон указал своим швейцарским ножом в сторону Великого Носа.

Не успел я дойти до хижины, как возник новый конфликт. Наши индейцы требовали расчет. Во-первых, их не устраивала плата; во-вторых, как члены секты адвентистов седьмого дня, они не соглашались работать в субботу.

Серьезная проблема! Нам и так не хватало носильщиков, а эти парни до сих пор работали безотказно. Нил снял интервью с ними. Индейцы охотно признали, что им не по душе этот лес и что они могут заработать столько же у себя дома. Мы платили им по ставкам, утвержденным властями, за вычетом узаконенных отчислений в больничную кассу.

Вечером хлынул такой дождь, словно перед тем сто лет царила засуха. О силе ливня говорит то, что капли величиной с земляной орех отскакивали от толстого слоя ила сантиметров на сорок! Мы все, кроме Нила, наблюдали этот потоп, удобно простершись на гамаках; когда же он с необычной для сорокачетырехлетнего мужчины прытью полез на свой гамак, послышался страшный треск — одна из балок сломалась, и с полдюжины тел шлепнулось на землю. И я осознал, что в минуту кризиса позиция у торца не совсем лишена преимуществ: поскольку крайний гамак находится ближе к угловым столбам, риск постыдного падения в грязь намного сокращается. На мою долю пришелся только смягченный пружинистым гамаком рывок; правда, я затем все равно чуть не опрокинулся от хохота. Глядя, как полуголые тела разных габаритов с бранью барахтаются в грязи, я ощутил потребность утешить своих товарищей очередной избранной цитатой из Нового Завета:

— «И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое». От Матфея, глава седьмая, стих двадцать седьмой.

— Ты везучий, трам-тарарам, Макиннис, — с горечью отметил Джо. — Погляди на мой гамак — весь в грязи…

Воскресенье 14 октября мы объявили общим выходным днем. Рагу возродился к жизни после тяжелого перехода и в сопровождении одного индейца бодро удалился в лес, захватив кипу полиэтиленовых мешочков.

— Здесь в лесу можно найти кое-что интересненькое, — радостно возвестил он и покинул лагерь походкой тучного верблюда, забыв от нетерпения про недостаточную гибкость своих членов.

— Пойду-ка я в лагерь семь. — Дон поглядел сквозь зеленый туннель на солнце. — Погода вроде бы ничего. Не могу смотреть, как эти пустозвоны мечутся взад-вперед, будто навозные мухи.

Добавив несколько еще более благоухающих сравнений, он быстренько уложил свое имущество. Поскольку Мо нуждался в продовольствии, мы приготовили две упаковки по восемнадцать килограммов; доставив их в лагерь 7, носильщики должны были сразу же вернуться. Дон пропустил их вперед и зашагал по тропе, взвалив на спину красный станковый рюкзак и напялив на голову присвоенную нечестным путем синюю шапочку Джо.

Джонатан фотографировал растения для Адриана, и я обратил внимание на орхидею с листиками шириной каких-нибудь три миллиметра. «Шпион» Морис увлеченно носился со своим «Болексом», подражая Алексу. Мы не прониклись симпатией ни к нему, ни к Джонатану. Они явно соперничали между собой и весьма язвительно отзывались друг о друге. Отцы обоих занимали крупные посты в Гайане: родитель Мориса был министром, Джонатана — каким-то начальником в фирме «Букерс».

У Алекса выходных дней не бывало. Нил без конца приставал к нему, чтобы он что-нибудь снял. На этот раз Алекс ответил резонным отказом:

— Нет пленки, Нил.

— Господи, совсем забыл, — вздохнул Нил, — Ниже было чересчур темно, а теперь, когда можно снимать, нету этой проклятой пленки.

— Возможно, хватит на короткий эпизод с пауками, — предложил Алекс. — Снимем, как они топают по бревну или еще где-нибудь, на это много пленки не надо.

— Ладно, давай. Хоть что-нибудь будет в запасе.

Роль морской свинки играла моя рука, покоящаяся на каркасе хижины. Я делал вид, будто увлеченно созерцаю Великий Нос, который временами проглядывал между облаками, меж тем как большой птицеяд приближался к моей руке, карабкаясь по столбу. Я ухитрился скосить один глаз чуть ли не под прямым углом к другому, ибо прежний опыт сотрудничества с преданными своему делу киношниками научил меня, что они вряд ли станут предупреждать, когда паук подойдет к моим пальцам на условленные два сантиметра! Правда, Адриан относился к этим паукам совершенно спокойно и даже позволял им ходить по своей руке. Я спросил одного индейца, известны ли случаи, чтобы кто-то умер от укуса птицеяда. Он ответил, что это маловероятно, разве что человек очень ослаблен, а вот заболевание возможно, притом достаточно серьезное. Скорпионы куда опаснее, добавил он, и встречаются они чаще.

Утро в лагере: пыхтение индейцев, тщетно старающихся развести костер из сырых щепочек. Керосин почти весь кончился, осталось только немного для заправки фонаря Адриана, призванного, как выяснилось позднее, отпугивать вампиров (кстати, не так уж много их водилось в этом районе, вопреки всем нашим страхам). Слушая гул дождя, Гордон решил записать его на пленку, но, прослушав запись, пришел к выводу, что она не пригодится — зритель никогда не поверит, что дождь может поспорить с самыми искусными барабанщиками из полицейского духового оркестра города Глазго. Переварив сие бодрящее заключение, я решил воспользоваться своей баночкой-выручалочкой, которая стояла на земле в пределах досягаемости (с наступлением темноты мы предпочитали не покидать гамаки, тем более босиком). После чего осторожно отодвинул противомоскитную кисею — чрезвычайно осторожно, потому что речь шла о специальной, очень нежной кисее (от фирмы «Букерс», Джорджтаун), — и выглянул наружу, в зеленый ад. Одно из преимуществ ночевки у торца заключалось в том, что вы могли насладиться видом утреннего леса, мокрого и склизкого, словно мех побывавшего под водой кролика.

Когда завтрак сулил что-нибудь получше овсянки, я не мешкая натягивал пижаму, меж тем как мой сосед Джо звучно отхаркивался на землю между нашими гамаками в расчете на то, что я рано или поздно наступлю на содержимое его дыхательных путей.

К этому времени отделенный от меня двумя гамаками Нил останавливал свою храповую машину, а храпел он так, что лишь немногим уступал в децибелах пятидесятисильному подвесному мотору «Ивинрад» гайанских вооруженных сил. Храп прекращался вдруг, словно выключалось зажигание. Не только в этом Нил напоминал мне мотор или генератор — он целый день находился в движении, метался туда-сюда, словно политрон, берясь за разные дела, которые нанятые для этой цели индейцы выполняли куда быстрее.

Все это и многое другое занимало мой мозг в ранние утренние часы, когда пробуждался к жизни наш мирок. Наклонясь, я дотягивался до своих ботинок (они стояли у противоположной от Джо стороны гамака) и по очереди вытряхивал их, как и надлежит бесстрашному исследователю, после чего втискивал в них ноги, отчего ботинки погружались еще на два-три сантиметра в прибывающую с каждым днем грязь.

— Мне бы сгущенки в кашу, Освальд, — попросил я в это утро. — И не больше одной-двух пчел, если от них еще пахнет медом.

— Будет сделано, мистер Хеймиш, сию минуту. Что-то сегодня с костром нелады.

— А когда у вас были лады? — пробурчал я. — Вам бы сюда Баден-Пауэлла на недельку, чтобы он вас поучил.

— А кто это? — спросил необычайно разговорчивый для индейцев Освальд (тот самый коренастый широколицый крепыш, что шел вместе со мной до лагеря 5).

— Был такой тип… Он смог бы развести костер даже под водопадом Кайетур… Но еще больше прославился другой мужик, по имени Прометей. Он первым украл огонь у миссионеров, и они здорово разозлились на него, даже приковали к горе вроде Рораймы, и он висел там тридцать тысяч лет, и гарпии ели его печень. В конце концов его освободил один силач, вроде мистера Дона.

— Не верь ни единому слову этого человека, — предостерег Освальда Нил, подходя с крышкой от котелка за своей порцией. — Он просто хочет выманить у тебя побольше овсянки.

— Зеро Дельта, Зеро Дельта…

Это Чам налаживал связь, чтобы передать свежие данные о нашем продвижении и срочный запрос Нила: когда будет вертолет, поскольку группа Би-би-си осталась почти совсем без пленки? Мы уже управились с завтраком — по две столовые ложки овсянки на брата, — когда Чам подошел к Адриану и доложил, что с вертолетом «что-то не в порядке». Нил скрипнул зубами, но ничего не сказал. Подозреваю, он боялся открыть рот в эту минуту, чтобы ярость не выплеснулась через край. Разойдясь по хижинам, мы смотрели, как дождь нещадно хлещет землю, превращая ее в грязную жижу, а мирный ручей, которым мы любовались, когда пришли сюда, становится беснующимся потоком.

В четыре часа поступило не совсем неожиданное для меня известие: вертолет вышел из строя, и неизвестно, когда будут получены запасные части.

Пожалуй, именно в этот момент мы осознали до конца всю серьезность нашего положения. Несколько слов, принятых по радио Чамом, угрожали срывом экспедиции, о которой Адриан мечтал два десятка лет и в осуществление которой каждый из нас вложил свои силы и способности. Дождь, грязь, нараставшая в последние несколько дней общая депрессия и теперь ко всему этому листок бумаги с принятой Чамом вестью… Нил поднял руки вверх над головой — жест утопающего, который уходит под воду в третий раз. Наше Эльдорадо рушилось на глазах. Адриан молча удалился в свою хижину и сел на ящик с аптечкой.

Я стоял под кухонным навесом, осаждаемый дымом от костра (в кино его никогда не видно). В лесу звучала обычная какофония писков и свистов. Гора над нами продолжала вырабатывать облака, подобно машине, производящей сахарную вату; с северо-запада наплывали косые завесы дождя.

Адриан позвал меня. Я вошел, пригибая голову, под брезент и сел на гамак Айзека.

— Хеймиш, — начал Адриан, и в голосе его звучала твердая решимость. — Нам следует обсудить тактические вопросы. Я знаю, что с продовольствием совсем плохо и что киносъемки почти прекратились из-за отсутствия пленки. Остается только одно: мы с Айзеком и еще несколько индейцев должны вернуться в Маиурапаи и забрать там провиант, пленку и горное снаряжение. Айзек пройдет по селениям и попробует нанять еще носильщиков.

— Но до Маиурапаи порядочный конец, — возразил я, не представляя себе, как он в шестьдесят один год одолеет путь до реки Како и обратно. — Это сколько времени уйдет…

— Не так уж много, Хеймиш. Мы уже обсудили это с Айзеком. Если выйти на тропу у Паиквы, которую Джон Стритли, Айзек и я проложили в апреле, можно обернуться за неделю. И я сегодня же закажу по радио продукты из Джорджтауна. Мой брат все закупит, как только получит радиограмму, а Боб Фернандес спустится в Джорджтаун и заберет купленное

— Но ведь лес между нами и Паиквой совсем не исследован?

— Это верно, — ответил Адриан. — Но я уверен, что мы справимся. Понимаешь, мне кажется, что тут мы пройдем намного быстрее. Когда в апреле мы с Джоном шли вверх вдоль Паиквы, то стали пробиваться в сторону Рораймы не там, где надо, — слишком высоко поднялись. А нижняя часть тропы в полном порядке.

Чувствовалось, что Адриану нелегко нести такую нагрузку. Он привык водить в дебри Гайаны маленькие экспедиции, которые почти всецело обходились продуктами, закупаемыми в индейских селениях; во всяком случае, ему надо было считаться лишь с нуждами нескольких опытных путешественников. Нынешняя экспедиция, эта огромная медлительная многоножка, выросла больше чем вдвое против того, что представлялось ему поначалу. Мы слишком много требовали от него. Сколько времени и сил пришлось потратить Адриану, преодолевая всевозможные бюрократические препоны, еще до того, как мы покинули Джорджтаун! И он добился поразительных результатов благодаря своим связям с властями. Надо думать, мы сами в равной мере были повинны в том, что возникла неразбериха.

Полчаса спустя у моего конца хижины раздался звонкий голос «шпиона» Мориса:

— Чей паук сидит на столбе, мэн? Он удрал из полиэтиленового мешочка!

Мы мигом соскочили с гамаков, оставив кто проверку снаряжения, кто книгу, и сгрудились около балки, по которой сердито вышагивал мой паук, но никто не рвался ловить его. Наверно, я тоже был бы сердит, если бы меня два дня держали в прозрачном мешке и не кормили. Волосатое чудовище вздыбилось на четырех задних ногах, демонстрируя клешни-хелицеры, похожие на грабли. В конце концов Нил снова водворил его в мешочек. Позже тот же расхрабрившийся Нил небрежно поднял за жало крупного черного скорпиона. У меня, как и у ушедшего вперед Дона, не хватало духу на такие подвиги, в отличие от Джо, который быстротой реакций не уступает мангусте.

Возвратившись в гамаки, мы принялись ждать ужин (вареный рис). Алекс нервно скрипел зубами, слушая, как Нил в двадцатый раз за день гнусаво напевает одни и те же строки: «Утро наступило… Прямо на живот…»

Вечером Чам по просьбе Адриана связался с Джорджтауном и передал наш заказ на провиант. Позднее мы узнали, что жена и брат Адриана не жалея сил рыскали по магазинам в поисках продовольствия для нашей экспедиции. Задача была далеко не простая, потому что в столице ощущалась острая нехватка некоторых важных продуктов. Пожалуй, мы тогда не оценили по достоинству их не такой уж эффектный на вид, но чрезвычайно важный труд.

Пока Чам твердил в микрофон свое «Зеро Дельта», я спросил Адриана, почему бы нам не договориться о заброске по воздуху прямо в лагерь 6. Однако он сомневался, что при такой погоде самолет сможет отыскать нашу расчистку, даже если мы будем сигналить ракетами, и настаивал на своем решении совершить переход до Како, обещая за неделю доставить провиант и снаряжение. До тех пор он поручил Джонатану слепить за распределением наличных припасов; впрочем, восходителям дозволялось взять то, что они пожелают — в разумных пределах. Главное дело экспедиции не должно было тормозиться.

Было решено, что на другой день мы с Джо поднимемся к нашим товарищам в лагерь 7. Правда, наше личное снаряжение еще не подоспело, но у Мо и Майка были хоть горные ботинки.

Под конец ужина мы услышали вой аварийной ракеты, но заключили, что это Мо вздумалось позабавиться, и легли спать, надеясь, что не ошиблись.

В желудке было пусто, на душе мрачно. Вообще, в экспедиции преобладало хмурое настроение. Без снаряжения ни Майк, ни Рагу не могли толком осуществлять свою научную программу.

Нужно ли говорить, что ночь опять выдалась дождливая и утро было немногим лучше. Адриан встал еще до рассвета, чтобы уладить последние детали, перед тем как выходить в трудный путь до Паиквы. Мы съели немного рису и по совету Рагу выпили чай, заваренный на пальмовых листьях. Нилу до того понравилась эта заварка, что он продолжал отдавать ей предпочтение и после того, как прибыл настоящий чай.

В семь утра Адриан зашагал вниз по тропе в сопровождении Айзека и трех носильщиков. Он шел налегке, взял только свою аварийную сумку и длинный походный посох.

Строгий заведующий нашим продуктовым складом в шалаше Джонатан скупо отмерил Освальду дневной рацион. Весьма скупо, да что поделаешь!

В восемь утра мы были готовы идти наверх. Для носильщиков было приготовлено пять нош. Вместе с нами шла группа Би-би-си; Морис Бэрроу и Майк собирались выйти попозже. Те и другие должны были в тот же день вернуться в лагерь 6.

Выше лагеря 6 тропа становилась круче. Деревья тут были заметно ниже, и, хотя пот по-прежнему катился из пор, словно вода из крана с насадкой, воздух был куда прохладнее, чем на нижних этапах.

Джо шагал впереди меня; сзади шли носильщики; замыкала шествие группа Би-би-си. Находить тропу было нетрудно. Во-первых, хорошая разметка; во-вторых, участники экспедиции, ходившие между лагерями 6 и 7, уже вытоптали грязную колею в лесной подстилке.

Мы с Джо радовались, что снова двигаемся, и с любопытством ожидали встречи со слизистым лесом.

Первый гребешок, хоть и оброс кустарником, был достаточно острым, и мы остановились, чтобы передохнуть и подождать отставших товарищей. В просветах между облаками открывался вид над влажным лесом назад, в сторону Маиурапаи. Величественные древовидные папоротники с похожими на рыбьи ребра длинными перистыми листьями напомнили мне западное побережье Южного острова Новой Зеландии. Алекс первым вышел на прогалину, где мы наслаждались порывами свежего ветерка. Он сильно устал и осунулся. Несомненно, наша экспедиция была для него кулинарным кошмаром: все виды провианта, какие мы несли с собой, вызывали у него только отвращение, да и не так велик был выбор! Поест рису и запьет чаем из пальмовых листьев; когда же на нашу долю выпадало по ложке сахарного песка, он посыпал им редкие зернышки риса, творя некое подобие пудинга.

Затем появился Гордон. Как и Алекс, он носил синюю походную панаму, из тех, что я купил по дешевке в Лондоне на распродаже военного снаряжения. Его синяя рубашка была, как всегда, чистой; к тренировочным брюкам защитного цвета пристало лишь несколько пятнышек грязи. На плече висел магнитофон, а микрофон он держал в руках, как столяр держит рубанок, когда хочет очистить его от стружек. Алекс нежно прижимал к себе свой «Эклер».

— А где дружище? — осведомился я.

— Пробивается через страшные трясины недалеко отсюда, — ответил Гордон.

— Похоже, вы тут сможете снять хорошие кадры из серии «На тропе», — заметил Джо. — Света вроде бы хватает?

— В каком-нибудь другом месте я ответил бы отрицательно, — отозвался Алекс. — Но для здешних мест, пожалуй, сойдет. Небо только на девять десятых закрыто тучами.

Мы медленно двинулись дальше, зная, что в компании с индейцами Нил не потеряется. Поскольку Алекс намеревался использовать на этом этапе часть своих драгоценных запасов пленки, было ясно, что переход до лагеря 7 будет не из самых быстрых. С изменением местности наконец-то пошли интересные виды. Мы словно перелистывали экологический фотоальбом: что ни шаг — новая картина. Я представлял себе, как туго пришлось первому отряду, который прокладывал путь на этом гребешке. Мы то и дело обходили поросшие кустарником крутые скалы, а в одном месте пришлось совершить длинный двойной траверс вправо; встречались мокрые и грязные камины. Деревья были увешаны мхом и лишайником, начисто закрывавшими обзор. Да и что мы могли увидеть, когда нас, будто влажный дым, плотным покрывалом окутывали плотные облака!..

На этом участке можно было наглядно изучать индейскую технику строительства мостов. Поперек крутых скальных склонов были уложены горизонтально тонкие стволы, опирающиеся на деревья. Мостики были узковатые, но вполне надежные, кое-где с перилами из лиан, нередко напоминающих узором змею.

Мы шли сквозь сырой туман. Здешний лес метко назвали Облачным, но мы переименовали его в Сопливый, и это название вполне оправдалось при первом же нашем физическом контакте с вездесущей слизью, которая липла к рукам и приставала к одежде. Казалось, деревья густо смазаны солидолом.

— Эй, Джо, погляди на эту сосульку! — было моей первой слабоумной реакцией.

Тут же я сообразил, что ночью не было ничего похожего на мороз. Но на ветке и впрямь висело прозрачное, как желатин, подобие сосульки. Здесь состоялась наша первая встреча с кустиками кувшиночника Heliamphora nulans; кувшинчики на конце длинных усиков были раскрыты кверху, словно клювы голодных птенцов, готовые поглотить капли дождя или опрометчивых насекомых.

Крутизна склона вынуждала нас держаться за ветки низеньких деревьев самого причудливого вида. Меня поразила ветка, которая образовала петлю диаметром около сорока сантиметров, после чего она тянулась прямо еще на два-три метра. Алекс снимал вовсю, а мы с Джо вели себя словно дети в игрушечной лавке. Или как в китайском магазинчике в Сан-Франциско, где мы с ним провели однажды несколько часов, изучая волшебные головоломки и игральные наборы Востока.

Этот склон был явно перенаселен, и растения отчаянно боролись за лучшую позицию. Из листовых влагалищ цветущих только раз в жизни похожих на ананас пышных бромелий почти на метр поднимались напоминающие душистый горошек пузырчатки. Здесь же росли осока и печеночник, а еще причудливые деревца с листьями, напоминающими ненадутую футбольную камеру. Впервые после Маиурапаи мы наслаждались ощущением воли и простора. Над частоколом низкорослых Bonnetia открывался вид на влажный лес внизу, когда расступались облака, а они расступались все чаще. Похоже было, что мы выбираемся из их плена.

— Слышишь, Джо, — сказал я, подтягиваясь за короткую ослизлую ветку, — для меня это настоящая сказка! Никакие полчища скорпионов не заставят меня раскаяться, что я забрался в этот край!

— Нет, ты загляни-ка в эту бромелию, — отозвался Джо, уткнувшись в растение носом. — Тут целый крохотный мир, бездна всяких насекомых!

На высоте две тысячи десять метров гребень пересекает зазубрина, за которой поднимается покрытая пышной зеленью крутая скала. Здесь Майк и Мо подвесили веревочную лестницу. Карабкаясь по ней, мы основательно вымазались в грязи (теперь я представляю себе, каково было солдатам в окопах первой Мировой войны). Наверху устроили привал, и я спустился по скользким ступенькам за камерой Алекса — сам он был не в состоянии подниматься с ней.

Как Тесей выходил из лабиринта, так и мы, пробившись через последний заслон из темных и ослизлых зарослей, вышли на сравнительно открытый участок. Представьте себе покрытый белым липким песком двадцатиградусный склон, на котором поблескивают частые лужицы, — это было болото Эль-Дорадо. Фантастический ландшафт, будто заимствованный из «Дней триффидов» Уиндэма. Гребень в этом месте выполажи-вался, спускаясь налево к истокам реки Паиква. Мы знали, что в той стороне начинается невидимый отсюда трехсотметровый обрыв. Еще дальше можно было различить мощный водопад, который висел над обрывом, нигде не касаясь уступа. Вплоть до могучей скальной стены Рораймы, все еще закрытой облаками, простирался зеленый пояс зарослей. Справа от нас гребень обрывался почти вертикальной пятисотметровой стеной до леса, опоясывающего северо-западный склон горы.

Ноги уходили по щиколотку в пузырящееся белое месиво, и мы предпочли ступать по распластанным на песке кувшиночникам, выжимая из них сок, разбавленный дождевой водой. Здесь же росли алые росянки с липкими волосками на пухлых листьях, приспособленными для ловли насекомых. Мох облепил ветви кустарников уродливыми париками.

В кустах впереди послышался треск, и появился Мо, одетый только в рейтузы и ботинки, с рюкзаком за плечами.

— Привет, — коротко поздоровался он.

— Вниз пошел? — спросил Джо.

— Курить нечего, — недовольно сообщил Мо. Он заметно осунулся и побледнел.

— Совсем нечего?

— Совсем.

— Учти, в лагерь шесть ничего не забросили. Только зря время потратишь.

— Ничего, буду топать дальше, пока не достану что-нибудь, — настаивал Мо. — Без сигарет я не скалолаз.

— Это не вы запустили ночью аварийную ракету? — осведомился я.

— Мы, — ответил он. — Здорово ахнула. Вы слышали, как отдавалось в скалах?

— Еще бы не слышать! — возмущенно сказал Джо. — Не будь тропа такая тяжелая, рванули бы к вам среди ночи!

— Откуда нам было знать, что вы такие совестливые! — усмехнулся Мо. — Мы просто начали беспокоиться, куда вы запропастились. Ну ладно, еще увидимся… Я сумею поладить с индейцами, принесут курево, хотя бы пришлось спускаться за ним до самого Джорджтауна!

Я продолжал шагать по волшебному краю, будто в чудном сновидении.

Неожиданно голос Алекса вернул меня к действительности:

— Обождали бы вы здесь минут десять, а мы с Гордоном пойдем вперед и снимем ваше прибытие в лагерь семь.

— Идет, — охотно согласился Джо, — Только не мешкайте. Похоже, скоро опять с неба посыпятся дротики, которые в этой части света называют дождевыми каплями.

Когда мы подошли к лагерю 7, Майк, Дон и Морис стояли перед хижиной, а Алекс и Гордон лихорадочно снимали, отойдя в сторонку. Мы честно исполнили для потомства сцену «давно не виделись».

Внезапный просвет в облаках позволил нам с полминуты наслаждаться захватывающим дух зрелищем Великого Носа. Словно завороженные смотрели мы на устремленный вверх монолит, на котором глаз не различал ни единой полочки. Миг — и снова исчез за облачной завесой… Алекс был недоволен: он даже не успел прицелиться объективом.

Ребята соорудили хижину среди боннетий с причудливо искривленными стволами. С юго-восточной, наветренной, стороны они нагромоздили вал из хвороста в качестве заслона от дождя. Короткая тропа, она же «канал», соединяла хижину с маленькой прогалиной. И всюду глубокая, по щиколотку, грязь…

Приняв от Мориса первые за много часов кружки горячего чая, Алекс и я с наслаждением разделили пачку мятных леденцов. Похоже было, что здесь с питанием будет получше, чем в лагере 6.

Метрах в двенадцати от хижины на гребне находилась площадка — мокрая, само собой, но относительно ровная и свободная от кустов. Ей предназначалась роль площадки для вертолета. Еще на тропе мы сообщили Мо печальную новость о поломке вертолета; теперь об этом узнали также Майк и Дон.

— Я гляжу, тебе ничьи горные ботинки не подойдут, Хеймиш, — заметил Майк.

Джо и Дон могли чередоваться с Мо и Майком, но мой размер ноги ни с кем не стыковался. Надо было пока обходиться своими рабочими ботинками, что меня вовсе не радовало. Во всяком случае, на первые несколько дней у нас хватало снаряжения. Мо и Майк уже поработали на стене, и мы располагали хорошим запасом веревки, а из лагеря 6 должны были подбросить еще. По сути дела, почти все основное снаряжение было на месте, недоставало только личного. Мне не улыбалось работать без обвязки, но Майк, который, подобно Мо, предусмотрительно сам нес с собой почти все имущество, сказал, что я могу пользоваться его сбруей. Их больше заботило отсутствие сменной одежды. На стене было довольно сухо, но по пути туда и обратно в лагерь они успевали промокнуть насквозь!

— Пойду-ка я проложу новую тропу до шитхауза, — решительно произнес Дон. — Надоело каждый раз продираться сквозь сучья. Все равно что протискиваться между ступенями подвесной лестницы.

Попозже я сходил на прогалину, чтобы посмотреть, как у него идут дела. Она располагалась на почтительном удалении — полсотни метров — от хижины и шириной почти равнялась «вертодрому». В ясную погоду это был, наверно, один из самых живописных нужников в мире!

Тесак Дона со звоном врубался в древесину железной твердости, когда в лагерь прибыл Нил в сопровождении двух индейцев (остальные подоспели еще раньше). Он вынырнул из-за куста, на котором висел клок мха, похожий на потрепанный флаг бедствия, вывешенный кем-то в надежде на спасение.

— «Мы странствуем не ради путешествий, сердца иною страстью одержимы, — процитировал Нил Флеккера, как будто только что вышел на сцену из-за кулис. — Стремясь узнать закрытое для мира, идем Златой дорогой в Самарканд».

В ответ я позволил себе вольное изложение строк из «Гасана»:

— «Когда над Тронгейтом звенят колокола, по Лондонской дороге в Боровланд…» Это у нас в Шотландии есть такой вариант, Нил!

Он поднял руку в знак одобрения и пожаловался, шлепая по грязи, словно кули на рисовом поле:

— До чего же подъем был тяжелый, дружище!

Его усталое, потухшее лицо выражало достаточно явную обиду на нас за то, что мы его не подождали.

Меня постоянно поражала щедрость Нила. Он остался без свитера, потому что отдал свой Дону, и у него не было спального мешка, потому что он пожалел Чама, у которого оказался никудышный спальник. Запасные носки Нил подарил индейцу; заядлый курильщик, он отказывался от сигарет, когда, как это было теперь, в них ощущался недостаток. Вот и сейчас: индеец Морис хотел его накормить, однако Нил отказался, заявив, что продукты нужны восходителям для поединка со стеной.

Больше всего Нила заботила всегдашняя облачность, невозможность снять хорошие кадры Носа и необходимость для киногруппы обосноваться в лагере 7, прежде чем мы, скалолазы, уйдем вверх по стене. Алекс тоже выглядел паршиво, однако заверил меня, что несколько трапез из десяти блюд приведут его в норму. Еще он сказал, что в лагере 6 у него лежит камера «Белл энд Хауэлл» и около полутораста метров пленки, — могу взять с собой на стену, если хочу. Однако я решил, что с таким грузом подниматься будет тяжеловато. Чем скорее прибудет Адриан с автоматически перезаряжающейся малой камерой, тем лучше. Вряд ли мне удастся на стене менять пленку в большой камере…

Громкие возгласы возвестили о прибытии Мориса Бэрроу и Майка Эзерли. Морис нес свою кинокамеру так, словно это была замаскированная бомба с часовым механизмом; Майк шел без груза, если не считать пистолет, с которым он никогда не расставался. Майк отказался от вермишели, зато Морис проглотил предложенную ему порцию с такой скоростью, словно боялся, что вермишелины улизнут от него и зароются в грязь, уподобившись белым червям.

Мы с Джо подвесили свои гамаки, и я сказал себе, что перенаселенность здесь не то слово. Индеец Морис уже провел одну ночь под поперечиной, а с нами эта обитель грозила превратиться в змеиное гнездо. Я поделился своими соображениями с Майком; он согласился и сказал, что Мо собирался принести одноместную палатку и поставить ее на болоте, на подстилке из хвороста.

Обувь Майка Томпсона была в ужасном виде: тонкий брезент порвался, и пальцы торчали наружу (его рабочие ботинки так и не были получены, бесследно исчезли в пути, подобно тому как исчезали продукты). Да и в рубахе прибавилось дыр…

Джо спросил его, как идет восхождение.

— Неплохо, — последовал сдержанный ответ. — Скала намного лучше, чем мы себе представляли.

В лагере 7 было очень даже холодно, и Морис колдовал над газовой плитой на кухне, надев пуховку Майка.

Два выстрела, раздавшихся неподалеку, указывали на то, что Майк Эзерли упражняется со своим пистолетом. Нил пошел к Майку и тоже пострелял; он совсем неплохо управлялся с пистолетом, поскольку ему довелось играть одну из главных ролей в многосерийном телефильме о мафии.

Отдохнув на краю расчистки, индейцы решили возвращаться в лагерь 6. И так как облака не собирались расходиться, Нил тоже отправился вниз. Одна группка за другой выходила на тропу, и густая белая грязь громко чмокала под их ногами. Вооружившись пустой консервной банкой, я пошел углублять мутные лужицы на другом краю расчистки, где мы брали воду для своих нужд. Тем временем Джо и Майк накрыли торец хижины куском принесенного нами желтого брезента, чтобы дождь не залетал внутрь. Гамак Дона висел в противоположном конце, и когда через два-три дня ветер переменился, его основательно промочило.

Звон тесака смолк, и через несколько минут Дон вошел в хижину с «черного хода», со стороны нужника. Голый по пояс, он обливался потом, но явно был удовлетворен своими трудами. Накануне он целый день связывал зеленой корленовой веревкой кривые сучья, которые пошли на каркас хижины, и крепил их растяжками за ближайшие корни. Он истратил не один десяток метров веревки, зато получилась весьма прочная конструкция.

— Глядите, гора расчистилась! — возвестил Майк.

В самом деле, на фоне серого облака четко вырисовывалась озаренная вечерним солнцем голая красная стена Рораймы.

— Здорово, — сказал я, в который раз восхищаясь поразительным творением природы.

Шестьдесят пять квадратных километров с лишним… Я в жизни не видел ничего подобного.

— Да, ничего горочка, — согласился Дон, рассматривая Нос в маленький бинокль, который позволял ему отчетливо видеть укрепленную Майком веревку.

Накануне Мо и Майк дошли до обросшей бромелиями полочки на высоте около пятидесяти метров. Дальше растений было больше и путь выглядел потруднее. Зато они обнаружили отличное место для бивака в нижней части стены, которое позволяло нам сэкономить свыше часа ходьбы от нынешнего лагеря до Носа. И даже не обязательно брать туда палатку: если отодвинуть несколько песчаниковых плит, получится пещера с естественным сводом. Завесим ее брезентом, и будет отличное убежище.

На пути к подножию стены был очень грязный вертикальный пролет. Здесь они укрепили веревку, однако предупредили нас, что все равно придется пользоваться зажимами жумар, потому что веревка из-за грязи скользкая и вообще там слишком круто, чтобы лезть с рюкзаком без зажимов.

В это время в лагерь явился Мо. Курева он так и не раздобыл, зато принес в рюкзаке продукты, кое-какое снаряжение и палатку, которую тут же принялся ставить, чтобы, как он выразился, было больше простора для спины: Мо и Джо уже много лет страдают от болей в спине.

Одновременно, как мы узнали потом, те, что ушли вниз, добрались до лагеря 6. Они здорово устали, и у Алекса болели икроножные мышцы. Хотя Освальд ходил с нами носильщиком до лагеря 7 и с самого утра ничего не ел, Джонатан отказал ему в рисе, так что вечером он лег спать голодный и злой…

Мы же, располагая льготным пайком, поели хорошо и оживленно беседовали, когда пошел дождь. Пока мы продвигались через влажный лес, лиственный полог отчасти гасил напор ливня; здесь этой защиты не было, и дождь хлестал с такой яростью, что мы опасались, как бы наш брезент не лопнул. По полу бежали ручейки, и мы были избавлены от необходимости мыть посуду: выставил под дождь, и через несколько минут она чистехонькая. Стоявшее под углом брезента ведро наполнялось водой, как из пожарного шланга.

— Кажется, новая оборонительная линия выдержит, — заметил Мо, глядя на тент, которым мы накрыли торец.

Я от души надеялся, что так и будет.

Явился передовой отряд черных комаров — здоровенные зверюги с жалом, напоминающим тупой шприц. Я в жизни не видел таких огромных комаров. Здесь в изобилии водились очень крупные бабочки; встречались также колибри — судя по всему, местный вид, известный под названием «рораймского изумруда». Порой над хижиной пролетала, оживленно щебеча, стайка быстрокрылых зеленых попугайчиков; их согласованный полет вполне мог сравниться с отлаженными маневрами эскадрильи истребителей.

Как только дождь поумерился, Мо выскочил из хижины, чтобы соорудить настил для своей палатки. Я не торопился следовать его примеру, так как сомневался, что палатка подходит для здешней погоды. За двадцать минут Мо управился с работой и вернулся в хижину.

Потягивая кипяток со сгущенкой (чай кончился), мы принялись разрабатывать планы на завтра; Дон в это же время решил подравнять свою бороду. Мо сказал, что хотел бы денек передохнуть — как-никак, он отработал первый отрезок на стене и прошелся до лагеря 6 и обратно. Постановили, что на стену пойдут Джо и Майк. Поскольку у меня все еще не было горной обуви, я вызвался почистить вместе с Доном тропу от лагеря 7 до подножия Носа. Сверх того мне не терпелось, если позволит время, попробовать спуститься к нижней части водопада, питающего истоки Паиквы.

До сих пор это никому не удавалось, в том числе Айзеку, который совершил однажды безуспешную попытку; между тем, я был уверен, что там есть смысл поискать алмазы.

— Звучит интересно, — бесстрастно отметил Дон.

Наши гамаки были спасительной гаванью в море грязи. Завесишься кисеей от комаров и чувствуешь себя вполне спокойно (по этому поводу Мо сравнивал нас с попугаями). Обычно после этого беседа замирала. Иногда мы засыпали уже около 18.45, но нередко читали при свете фонариков. Дон не так пристрастен к чтению, поэтому он обычно разбирал снаряжение, сопровождая эту процедуру острыми замечаниями. В тот вечер он внимательно изучал стену и верхний край Великого Носа, пока дождь не лишил его этой возможности.

— 

— 

— 

— 

— 

— 

—

Заступила ночная смена: следом за комарами в хижину начали залетать какие-то крупные светящиеся насекомые, и мне представилось, как подкатывают к платформе поезда метро. Некоторые особи были поразительно ярко окрашены. Джо сумел поймать несколько штук, а вообще-то в искусстве ловить бабочек и прочих насекомых не было равных Морису. Он отличался фантастической реакцией и запросто перехватывал в воздухе или снимал с растений даже самых быстрокрылых тварей.

В ту ночь мы все спали крепко — редкое явление в дебрях Гайаны. Обычно вы то и дело просыпаетесь либо от непривычных звуков, либо потому, что возникает необходимость изгнать насекомое, прорвавшееся через защитные бастионы.

Утро выдалось неожиданно ясным. Как будто потоки ночного дождя смыли с неба все облака. Могучая вершина столовой горы выглядела так, словно ее надраили железной щеткой; водопады пятисотметровой высоты могли поспорить белизной со сливками. Было сплошным удовольствием оторвать туалетной бумаги от надетого на обломанный сук рулона, пройти по извилистой Рю-д-Уайлэнз на площадку среди бромелий и без помех (разве что со стороны ползучих тварей) полюбоваться могучей скалой. Другие вершины тоже сверкали первозданной чистотой: Марингма, Веи-Ассину, Кукенаам, Элуварима, Вайкепайпе. Одна столовая гора за другой, будто строй авианосцев. Внизу пышным ковром расстилался влажный лес; лишь извилины Вару мы и Паиквы нарушали поверхность зеленого ворса. Ближайший водопад — тот самый, что манил меня и Дона, — срывался прямо с Рораймы в подобие обширного бассейна, выточенного водой за миллионы лет. Ниже он исчезал в опоясывающей грани горы густой растительности. Но чуть выше точки, где вода величественным каскадом срывалась со второй ступени, тоже просматривалось что-то вроде бассейна. Накануне вечером Дон предложил обследовать скалы вокруг водопада— не найдется ли другой вариант подъема? Но Мо утверждал, что Великий Нос куда интереснее. Когда он и Майк впервые вышли к основанию Носа, они, как до них Джон Стритли и Бев Кларк, траверсировали влево, пытаясь добраться до большого нависающего желоба. В итоге Мо забраковал этот путь, и правильно сделал. Потому что желоб вверху выходил на очень сложный и опасный участок. Взамен он остановился на маршруте, который на три четверти всей высоты строго следовал вверх по воображаемому отвесу, опущенному с высшей точки Носа.

Хотя Майк вызвался быть поваром в лагере 7, в это утро варить овсянку, к сожалению, взялся Мо. Увлеченно рассказывая какую-то историю, он забыл помешивать варево, и получилось нечто мало съедобное,

— Ничего, Дон, скреби ложкой! — смеялся Мо. — Все лучше, чем чистить заводской котел в Шеффилде!

Джо только что поймал диковинное насекомое, которое мы окрестили «канавокопателем»: передние ноги были оснащены приспособлениями, словно бы предназначенными для рытья параллельных канав.

— Поглядеть на некоторых здешних насекомых — одни шипы да ребра, — с интересом заключил Мо, потом обратился ко мне — Слышь, Хеймиш, можно мне сегодня взять твои резиновые сапоги?

— Конечно, бери! Только не черпай грязь голенищами.

Я предусмотрительно нес с собой короткие резиновые сапоги от самого Маиурапаи, и на здешнем болоте они оказались очень кстати.

Мы направилась к стене, неся веревки; сперва Мо и Майк, немного погодя — мы с Доном. Хотя облака снова сомкнулись, идти вверх по гребню было интересно. Выше болота Эль-Дорадо строй кустарника опять плотнее, и гребень, становясь круче, более ярко выражен. Перед последней ступенью по дороге к основанию стены он совсем сужается, обрываясь вправо шестисотметровой пропастью.

Боннетии здесь были еще сильней искривлены, напоминая металлическую стружку. Самые большие бромелии достигали почти двух метров в высоту; заденешь невзначай — выплескивает на тебя чуть ли не ведро воды. На крутых участках приходилось карабкаться по ветвям, преодолевая стенки, покрытые скользкой грязью. О том, чтобы остаться чистым, не приходилось мечтать: мы в два счета вымазались с ног до головы и промокли насквозь.

Выйдя на более пологий участок, мы сели передохнуть. Дон ударил тесаком ближайший сук — раздался звон, как если бы он рубанул стальной трос. Путь к водопаду лежал вдоль гребня налево. Сберегая силы, мы решили оставить здесь часть веревки, и я отмотал метров тридцать, чтобы во второй половине дня на обратном пути закрепить ее на самом каверзном участке выше крутого пролета в конце гребня.

На самом пролете уже висела черная от грязи одинарная веревка. Достав жумары с петлей из нейлоновой тесьмы, мы закрепили их на веревке и поднялись по одному, поочередно загружая зажимы. Они устроены так, что скользят только в одну сторону; пользование ими намного облегчает подъем по закрепленной веревке на опасных участках, включая навесы.

Еще десять минут, и мы вышли к основанию Великого Носа. «Наконец-то, — сказал я себе. — Вот оно — то, ради чего все было затеяно». Прямо над моей головой вздымался навес, упираясь в первый выступ, который закрывал дальнейший обзор. Тут и там на скале прилепились бромелии, перехватывая капающую сверху влагу, но у самого подножия стены было сухо. Действительно, как и говорил Майк, площадка для бивака — лучше не пожелаешь.

Джо и Майк уже надели обвязку и шлемы и продолжали разбирать снаряжение.

— Только что видел тут парочку отвратительных пауков, — сообщил Джо. — Зады красные, как у клоунов.

— А я приметил здоровенного птицеяда в начале грязного пролета, — Добавил Майк, нанизывая на сбрую карабины. — Не очень-то приветливая тварь.

Я оставил им веревку и направился обратно вниз, где меня ждал Дон, чтобы продолжить наши исследования.

— Будет добыча — не забудьте поделиться с товарищами, — напутствовал меня Джо. — Всю работу за вас делаем.

Быстро закрепив веревку на каверзном участке, я уже через двадцать минут стоял рядом с Доном.

— И наточил же я свой тесак, Хеймиш! Прямо хоть брейся…

— Нет, ты погляди на эту колибри!

Изумительная пичуга повисла в воздухе в каком-нибудь метре от меня, поблескивая любопытными глазками. Она напомнила мне истребитель с вертикальным взлетом: только что тут была — миг, и нет ее, словно растворилась в воздухе.

Мы отыскали начало тропы, проложенной Айзеком, и двинулись по ней. Дон шел впереди, срубая молодую поросль, появившуюся после 1971 года.

Иные виденные мной места засели в памяти, словно полузабытый обрывок мелодии. Это Квилин-Ридж на острове Скай в февральский день; это безлюдная долина в Гималаях, где общество мне составляли только два медведя (правда, нас разделяло почтительное расстояние); и это идиллическая тропа у подножия пятисотметровых красных песчаниковых скал Рораймы, Дон был согласен со мной: мы словно проникли в потерянный рай, хотя и малость неприветливый. Кругом рассыпались цветы; высокий папоротник рисовал затейливые узоры на красном камне; нас окликали птицы, и одна подлетела так близко, что я мог дотянуться до нее рукой.

Взяв у Дона тесак, я занял место лидера. Вскоре передо мной внезапно открылась прогалина шести-семиметровой ширины, протянувшаяся вдоль основания вертикальной стены.

— Черт побери, Дон, ты только погляди! Видал ты что-нибудь подобное?

Он тоже не верил своим глазам.

— Капустная лавина, чтоб мне провалиться!

Под горой громоздилась куча бромелий всех форм и размеров. Словно некий обанкротившийся зеленщик сбросил здесь непроданный урожай капусты. Шагая по настилу из «плодов» столовой горы, мы слышали странные звуки, как будто растения взвизгивали от боли.

— Видимо, они упали со стены, — негромко констатировал я то, что и так было ясно, поскольку вряд ли джорджтаунские мусорщики сбрасывали здесь свой груз.

Запрокинув голову, я стал обозревать угрюмые навесы. Всюду торчали бромелии; каждый намек на трещину или зацепку служил опорой для нескольких растений.

Бромелии очень выносливы, тем не менее эта огромная куча силоса свидетельствовала, что их обитель далеко не всегда надежна. Основание «лавинного конуса» протянулось метров на сто; дальше шли сплошные заросли. Я начал было пробиваться вдоль самой скалы, исчерченной яшмоподобными жилами, но этот участок оказался ненамного лучше. Рядом с почти вертикальной стеной «зеленый пояс» казался лишь чуть покатым, на самом же деле заросли примостились на довольно крутом откосе, и, наклонясь, я обнаружил, что стою на ветках в двух с лишним метрах над землей. Мышцы болели от поединка с твердой древесиной, и тесак быстро затупился. Перерубленные стволы выделяли темно-красный сок, и казалось, что они кровоточат.

Дон сзади наблюдал мои маневры, ступая по проложенному мной «каналу».

— Чем не воздушный коридор, Дон?

— Сменить тебя?

Я с благодарностью вернул ему тупой тесак.

— Держи, приятель, он твой! «Как лиана сжимает ствол, так Закона рука крепка», — процитировал я Киплинга, — «Помни: сила Стаи — Волк, и Стая — сила Волка.»

— Ну что ж, схватимся с этой кровоточащей стаей, которая загораживает нам дорогу!

И Дон яростно атаковал заросли. Должно быть, со стороны все это выглядело нелепо. Мы продвигались судорожными рывками, теперь уже в трех метрах над землей, словно бабуины, страдающие артритом. Каждый шаг мог оказаться последним: сорвешься — и напорешься на перерубленный тобою же тонкий ствол — косой срез запросто пронижет человеческую плоть!

— Похоже, на сегодня нам лучше оставить мысли о водопаде, — сказал я, провалившись в зеленый колодец и цепляясь за два сука, которые, на мое счастье, сыграли роль спасательного пояса. — А ты как думаешь, Дон?

— Думаю, мы тут далеко не продвинемся, приятель. Может, вернуться на основную тропу и попробовать идти ниже?

— Ниже я видел широченную пропасть, черт бы ее побрал, — ответил я, — На то, чтобы там выйти к водопаду, понадобится целая неделя плюс помощь отряда индейцев.

И я продекламировал подходящие к случаю строки из «Друзей Гайаваты»:

— Как бы тебе в один прекрасный день не загромоздило проход все это дерьмо, которое ты изрекаешь, — зловеще произнес Дон.

Решив, что позже еще вернемся на это дивное место, мы переключили внимание на склон вверху. Дон высмотрел систему трещин левее Носа, на высоте около шестидесяти метров. Однако здесь по сравнению с Носом стенной маршрут удлинился бы метров на сто — эти метры мы выигрывали на крутых подходах Носу.

Как только мы возвратились на основную тропу, спустились облака и заморосил дождь. На узком участке гребня мы подкрепились арахисом и мятными леденцами. Я подобрал оставленную здесь веревку и сунул ее в рюкзак, после чего мы пошли вниз, срубая по пути острые сучья, которые грозили выколоть нам глаза, когда мы поднимались. Сменяя друг друга, мы расширяли и расчищали тропу, безжалостно уничтожая огромные бромелии. У меня было такое чувство, словно я крошу тесаком стойких пожилых леди в кринолинах.

Облака на время расступились, и, поглядев назад, мы увидели в просвете Джо и Майка. Дон издал пронзительный свист, отразившийся от скал, будто рикошетирующая пуля. Джо ответил ему не менее резким свистом.

— Похоже, непростой участок им достался, Дон.

— Надо думать, и остальные не легче, — отозвался он, щурясь. — Тут работы не на одну неделю.

Рукоятка тесака натерла мне ладони до пузырей, и я направился в лагерь. Дон сказал, что еще понаблюдает за ребятами и дочистит тропу.

Шлепая вниз по жидкой грязи и стараясь не задевать слизистые и шиповатые сучья, я просматривал путь на два-три шага вперед и запоминал, куда ставить ногу (у альпиниста автоматически вырабатывается такая привычка); все, что ближе, контролировалось уже не зрением, а подсознанием. Опуская ногу на очередную слякотную опору, я заметил уголком глаза какое-то движение — заметил с опозданием, потому что мой «автопилот» уже просчитывал скользкий сук, торчавший поперек тропы в метре от меня. Между тем замеченное мной движение носило отнюдь не невинный характер: три змеи выползли из своих убежищ, задумав погреться на выглянувшем солнце. Я не успел затормозить, и тяжелый рабочий башмак с хрустом наступил на них. Змеи были совсем маленькие, от силы полтора десятка сантиметров, и они явно испугались больше моего, потому что тут же очистили тропу.

Мо издали увидел меня и развел сгущенку в кипятке. Еще он предложил мне холодного риса, к которому я испытываю почти такое же отвращение, как Алекс: в прошлом году я три месяца подряд питался чуть ли не одним рисом. А потому я сказал Мо, что предпочитаю тунца, хоть он и напоминал по вкусу какой-то горький порошок.

Мо держал наготове ракету на случай появления вертолета, однако «ожидание запчастей» могло затянуться надолго.

В лагере 6 в этот день ничего особенного не происходило. Ребята из Би-би-си еще не отошли как следует после вылазки на болото Эль-Дорадо, Обсудив свои возможности, они заключили, что сами сейчас не в состоянии перетаскивать все свое снаряжение в лагерь 7. Помимо личного имущества у них была съемочная и звукозаписывающая аппаратура, а носильщиков в лагере 6 не осталось. Надо было ждать, когда придут носильщики с продовольствием. Продуктов в лагере оставалось всего на два-три дня.

Чам поймал около своего передатчика крупного черного скорпиона и вручил его Майку Тамессару для коллекции.

Итак, самая ответственная стадия нашей экспедиции началась — мы приступили всерьез к восхождению. Первый день работы на стене в паре с Майком Томпсоном принес Джо еще не изведанные им ощущения: главной проблемой оказались скорпионы и пауки!

Пока мы с Доном пробивались к Алмазному водопаду, Джо числил свои жумары, готовясь следовать за Майком вверх по веревке, которая свисала перед пещерой, не касаясь скалы.

Отработав первый отрезок, с пятидесятиметровым навесом в начале, Майк вышел на Нишу— так мы назвали выступ площадью около трети квадратного метра, к которому от верхнего конца веревки вела узкая полочка. Нижний конец веревки был тоже закреплен, чтобы нас не слишком качало и чтобы мы при спуске не проскакивали мимо пещеры, ибо дальше нас ожидал обросший бромелиями шестидесятиградусный скос, — несомненно, один из главных источников пополнения громоздящейся в ста метрах ниже «силосной кучи». Бромелиевый «огород» кончался на краю голой плиты, спадающей туда, где Дон и я сражались с зарослями.

Джо быстро убедился, что Мо и Майк нисколько не приукрашивали — стена и впрямь была отменная. Первый же отрезок внушал глубокое уважение — скала вздымалась вверх, словно нос океанского лайнера, до выступа, выше которого следовал вертикальный участок. Почти до самой Ниши Джо поднимался на жумарах, не касаясь скалы.

Есть несколько способов применения зажимов жумар. Представьте себе простоты ради привязанные к двум зажимам петли из нейлоновой тесьмы; петля покороче пристегнута к обвязке у пояса, позволяя удобно висеть на основной веревке, петля подлиннее, она же стремя, предназначена для ноги, и этот зажим помещается на веревке почти на уровне пояса. Начиная подъем, сперва передвигают верхний зажим и загружают его своим весом, затем подводят нижний зажим почти вплотную к верхнему. Опираясь ногой о стремя, повторяют маневр снова и снова и мало-помалу набирают высоту. Дело это трудоемкое, и очень важно правильно подогнать длину петель. Есть и более сложные методы, с применением различных петель, однако описывать их все равно что рассказывать о действии дифференциальной передачи не шевеля руками.

Таким образом Джо вскоре вышел к Майку. Позднее он поделился со мной своими первыми впечатлениями:

«Следующий отрезок выглядел относительно коротким — довольно широкий открытый желоб, заполненный растительностью. Левее этого желоба я рассмотрел слегка нависающую трещину, которая сужалась кверху. В трещине тоже местами прилепились растения. Майк страховал меня, но я решил сперва проверить, что делается справа, — может быть, там путь легче. Убедился, что этот вариант тяжеловат, вернулся и пошел вверх по трещине.

Почти весь этот участок я шел с искусственными опорами. Половину пути вбивал различные крючья, дальше начали появляться зацепы. Очищая их клювом молотка, я обнаруживал скорпионов и весьма неприятных на вид насекомых. Естественно, это отнюдь не помогало мне чувствовать себя раскованно. Вместо того, чтобы, как обычно, вытягивать руку и нагружать зацеп, мне приходилось сперва подниматься и проверять зацепы на наличие жалящих тварей. Из-за этой угрозы я использовал больше крючьев, чем расходуешь в нормальной обстановке.

Метрах в двадцати выше точки, где я оставил Майка, пошла рыхлая скала и удобная трещина начала сходить на нет. Тут было малость опасно. Находясь метрах в пяти от нужной мне широкой полки, я видел опоясывающие ее заросли бромелии, похожие на перьевой головной убор индейского вождя. Не видя, куда вбить крюк, и утомленный нервным напряжением, в немалой степени из-за боязни быть ужаленным, я крикнул вниз Мо: «Я спускаюсь, хватит с меня на сегодня!».

Всего они насчитали в этот день двух пауков и шесть скорпионов. Майк заметил паука подле бромелии на Нише и хотел пришибить его молотком, но грунт спружинил, и разгневанный паук улизнул под листья. Спускаясь по веревке, они с тревогой прислушивались к потрескиванию корлена. Как говорил потом Джо:

— По мне, так моя жизнь стоит лишней веревки. Завтра же закреплю вторую.

Быстро посчитав в уме, сколько у нас осталось корленовой и обычной альпинистской веревки, я заключил, что мы можем весь маршрут обеспечить двойной веревкой. При этом для большей безопасности можно надевать жумар и на страховочную веревку. Слишком много народу погибло оттого, что подводила одинарная веревка.

Алекс в лагере 6 чувствовал себя совсем паршиво. Он здорово простыл и всю ночь шмыгал носом, слушая, как упорно барабанит дождь по брезенту. «Шпион» Морис и Майк Тамессар, лежавшие у торца хижины, куда задувал ветер с дождем, промокли насквозь.

Я ночевал в маленькой палатке, и она надежно защитила меня от ливня, хоть порой и казалось, что я очутился внутри котла, который снаружи прилежно обрабатывают клепальщики.

Программа на следующий день, 18 октября, предусматривала, что мы с Доном закрепим веревки на крутых участках тропы, а Мо и Джо будут работать на стене. Майку полагалось отдохнуть в лагере.

Мо возглавил наше шествие. Утро было поразительное. Мы никогда еще не видели гору такой чистой. Ни одно облачко не заслоняло кроваво-красный в утреннем свете массив; только над влажным лесом стелилась обычная пелена. Джо шагал впереди меня. Попугайчики делали свою утреннюю зарядку.

— Глянь-ка, Хеймиш, — Джо остановился, держа в руке змею.

Он схватил ее двумя пальцами у самой головы.

— Берегись, — предостерег я его, — Вдруг она ядовитая.

— Не бойся, не вырвется. — заверил он меня, хотя змея извивалась, будто хвост сердитого кота. Все же я уговорил Джо прижать ее голову к толстому суку и казнил змею двумя ударами своего молотка. Мы не знали, что это за вид, однако не решались отпускать ее на волю — вдруг потом кого-нибудь укусит! Индейцы последовательно истребляют опасных змей; Адриан тоже их не щадит. Так-то оно вернее, хотя мы предпочли бы никого не убивать без нужды.

Я проводил Джо до основания стены, поскольку нес веревки для работающей связки; Дон шел следом за нами.

Путь до Носа был не лишен трудностей — крутые подъемы сочетались с невероятно густыми зарослями, пестрое переплетение которых напоминало мне внутренности замысловатого электронного прибора. Конечно, работа, проделанная мной и Доном накануне, не прошла бесследно, однако множество изобилующих корнями грязных и крутых коротких подъемов затрудняло движение с тяжелыми рюкзаками, тут было необходимо закреплять веревки. Я припас предназначенную для этого дела веревку, да еще захватил шестьдесят метров для Мо и Джо. Дон нес различное снаряжение, в том числе клиновидные крючья. Сделанные из стали или прочного сплава, они достигают в ширину десяти сантиметров и при вбивании в трещину издают звон наподобие колокольчика тирольских коров, отсюда их второе название— «бонг».

Двадцатиметровый отвесный грязевой склон, с которым мы познакомились накануне, был отвратителен. Даже если вы ухитрялись оставаться сравнительно чистыми выше пояса до то минуты, когда наставала пора цеплять жумары за черную склизкую веревку, достаточно было пройти по растительному коридору полтора метра по направлению к первому илистому карнизу, чтобы совершенно вымазаться в слизи, которая к тому же забивала зубья зажимов.

Мо уже добрался до пещеры и надевал беседку Уайлэнза.

— Ботинки сегодня оставляю здесь, — сказал он мне. — Только грязь собирают. Надоело. Так что я взял с собой свои испытанные кеды.

Под навесом здесь было достаточно сухо, и лагерную площадку еще защищал сверху широкий карниз.

— Ну и подходы мы выбрали! — заметил Джо. — Хуже не бывает. Полтора часа топай, как черт, по жидкой грязи, прежде, чем начинать настоящую работу!

— Плюс вертикальный метраж, который будет расти с каждым днем… — добавил я, глядя туда, где конец веревки пропадал из виду метрах в пятнадцати над нами.

Мо легко пошел вверх по закрепленной веревке. Мы с Доном сделали несколько снимков, потом зашагали обратно вниз. Вот как Джо описывает ход восхождения в этот день:

«Мы быстро добрались до высшей точки, достигнутой накануне. На этот раз я захватил самоввинчивающиеся шлямбурные крючья с зубьями на конце. Когда вбиваешь такой крюк, он сам вгрызается в породу, так что шлямбур не нужен. Однако мои шлямбурные крючья, очевидно, были плохо закалены, потому что они быстро тупились и зубья стесывались. Конечно, я понимал, что здесь на редкость твердая скала, и все же крючья явно были с браком. На одно лишь отверстие ушло двенадцать штук, так что я основательно вымотался, стоя на подвешенных ниже стременах. И когда наконец крюк вошел, он не вызывал у меня особого доверия, а потому, осмотревшись кругом, я нашел малюсенькую трещину, вбил лепестковый крюк и осторожно подтянулся на нем. Таким образом я достиг узенькой полки, взобраться на которую оказалось далеко не просто из-за здоровенных бромелий. Похожие на сосновые шишки метровой длины, они были слишком велики, чтобы их обрывать, но и недостаточно прочны, чтобы за них подтягиваться.

В конце концов я все же ступил на полку. Однако, чтобы траверсировать оттуда на широкую площадку справа, мне надо было пройти метров пять, а полка в эту сторону сходила на нет, сменяясь гладкой плитой. Словом, трудный кусок, и в конце концов я вбил ОКС («осознание конечной сущности»— так мы называем маленький крюк из никелевой стали, длиной не больше сустава вашего пальца, частое применение которого чревато либо ранним инфарктом, либо превращением альпиниста в груду костей, поскольку он являет собой скорее психологическую, нежели реальную опору. — X. М.).

Осторожно сжимая ОКС большим и указательным пальцами, я ухитрился дотянуться ногой до широкой полки и встать на нее. Выше просматривался характерный участок, изученный нами снизу, — длинный внутренний угол, получивший затем наименование Большой впадины. Широкую полку, которой обилие бромелий придавало сходство с ананасовой плантацией, Дон назвал Капустной грядкой. Пусть эта грядка была не слишком велика, зато растущая на ней зелень отличалась исполинскими размерами».

— Ну что, могу подниматься?! — нетерпеливо крикнул наконец ожидавший на Нише Мо.

— Не вижу смысла, Мо. Я сейчас нахожусь в начале внутреннего угла. Во время спуска расчищу маршрут.

— Идет, — скучным голосом отозвался Мо.

На самом деле ему было не так уж скучно на Нише; пятнадцатисантиметровая многоножка, которая спускалась к нему по стене, и летящие сверху колючие растения-подушки, сбиваемые Джо, вносили разнообразие в его жизнь. Огромные усилия, потраченные Джо в этот день, принесли ему и всей экспедиции выигрыш всего двух с небольшим метров по вертикали, но это были чрезвычайно важные метры: Джо благополучно достиг Большой впадины и заключил, что ее можно будет пройти без особого напряжения. Во всяком случае, первый участок внушал нам оптимизм.

Поскольку облачная завеса скрыла этот акт спектакля «Затерянный мир», мы с Доном мало что видели из происходившего на стене. Мы постепенно спускались обратно к лагерю 7, навешивая веревочные перила. Приблизительно в то время, когда мы вернулись в лагерь, а Мо и Джо начали спуск по веревке, Чам принял радиограмму от своего коллеги в Маиурапаи. Накануне туда пришел Адриан, проделав весь путь за полтора дня, — нешуточное достижение! Мы узнали об этом вечером через Мориса, который утром пошел в лагерь 6, чтобы взять там баллончики с газом и горное снаряжение, и принес нам записку от Нила.

Джо зажег газовую лампу, а Морис и Майк приготовили ужин при ее бодрящем свете: суп, тушенка, сублимированный картофель. Нельзя сказать, чтобы мы ели досыта, но и не голодали — спасибо и на том. От Мориса мы узнали, что в лагере 6 с продуктами худо — рис отмеряют скупо, словно золотой песок, и обитатели лагеря чувствуют себя совсем заброшенными, поскольку все носильщики ушли.

Царившая в лагере 7 грязь не поддавалась описанию. Под ногами — сплошное жидкое месиво, и притом пищу готовили прямо на земле. Все вещи — мокрые, ботинки уподобились влажной промокашке, на камерах оседала влага, объективы покрывались плесенью. В 16.30 начался ливень, который затем продолжался с неослабевающей силой. Вокруг хижины шумели потоки; маленькие ручейки просачивались в нашу обитель, так что гамаки можно было сравнить с белыми лодками, Мо нездоровилось, и он, наглотавшись пилюль, удалился в свою палатку, держа в руках любимое чтение — «Медицинский справочник альпиниста». Его палаточка смотрелась как необитаемый остров среди вязкого болота. Через несколько минут до нас донесся испуганный вопль: в палатку Мо забрался в поисках суши здоровенный паук!

Джо тоже чувствовал себя паршиво. Откашливание, которым он прочищал себе глотку по утрам, теперь растянулось на целый день, и продукты этой долгой процедуры собирались в пустой банке из-под орехов. Джо просто не мог обходиться без этой плевательницы — такими густыми были мокроты…

При свете лампы я приступил к написанию корреспонденции для «Обсервера». Было условлено, что на другое утро Майк и Морис отнесут мое сочинение в лагерь 6, куда они собирались идти за продуктами, и передадут гонцу из числа носильщиков, которые должны были вот-вот прибыть. В моем письме на имя Джереми Ханта, приложенном к корреспонденции, говорилось:

«Болото Эль-Дорадо, 20 октября.

Дорогой Джереми!

Нам приходится туговато, не хватает продуктов, и на вертолетную заброску рассчитывать не приходится. Да и без хвори в нашем лагере не обошлось — у Мо началось что-то вроде малярии (но в газете об этом не упоминай). На прошлой неделе мы обнаружили, что около половины сумок с продуктами, оставленных в лагере 1, не дошли до лагеря 6. Мы оставили кое-какой провиант в лагере 4 на обратный путь; теперь послали за ним носильщиков, потому что в лагере 6 осталось продуктов всего на три дня, положение серьезное…»

Закончив статью, я выскочил под дождь, направляясь в свою палатку, установленную в тот день на островке рядом с Мо. Мокрый насквозь, весь в грязи, я нырнул внутрь.

— Как дела, Мо? — крикнул я.

— Паршиво, Температура высокая, да к тому же понос. То и дело приходиться вылезать.

— Могу я чем-нибудь помочь тебе?

— Спасибо, не надо.

Дождь лил не переставая до восьми утра. Мне снилось, что я снимаю струи Алмазного водопада, сидя в челне. Проснувшись, я услышал, как мимо палатки текут ручьи, а со стороны обители Мо доносились звуки, указывающие на рвоту. Меня очень беспокоило его здоровье, тем более что без Мо вся наша экспедиция могла сорваться.

Каким-то чудом в это утро овсянка была без комков; мы запивали ее разведенным в кипятке сухим молоком. Затем Майк и Морис двинулись в путь, захватив свои рюкзаки, мое сочинение и экспонированную пленку. Джо по-прежнему нездоровилось, и он не покидал гамака. Мы с Доном принялись готовить снаряжение для стенки, решив поработать на ней завтрa, хотя наше личное снаряжение еще не подоспело. Дон смастерил из нейлоновой тесьмы самодельную обвязку. Как не назвать иронией судьбы тот факт, что из всех членов экспедиции только создатель беседки Уайлэнза оказался без этого приспособления! И друзья не могли его выручить: их обвязки не налезли бы на столь обширное брюхо. Четыре обвязки, которые взял Джо в своем магазине в Лэнберисе, больше подходили для какой-нибудь стройной девушки, чем для Дона с его стадесятисантиметровой талией! Я уложил кое-какое личное имущество и продукты на те два дня, что мы намеревались провести в лагере 8, в пещерке у основания Великого Носа.

День был облачный, совсем как на шотландской пустоши в ноябре. Холодные густые облака, готовые вот-вот пролиться дождем, лепились к скалам, словно белый мох, и болото Эль-Дорадо выглядело еще причудливее, чем обычно. Стоя возле моей палатки, я высмотрел двух крупных птиц, паривших слева от Носа; в это время небо на минуту расчистилось. Судя по всему, это были гарпии, которые гнездятся в этом районе. В прошлом столетии Шомбургк наблюдал гарпий по другую сторону Рораймы. Поглядев в свой цейссовский бинокль, Дон подтвердил, что они и впрямь не из маленьких, однако не сравнятся с кондорами, виденными им в Патагонии.

Майку повезло: придя с Морисом в лагерь 6, он узнал, что носильщик Освальд и еще двое индейцев только что прибыли с грузом из лагеря 4. Они доставили чай, кофе, сахар и рис. Выяснилось также, что Адриан послал Боба Фернандеса в Джорджтаун за продуктами, а Айзек Джерри рыскает по деревням, пытаясь нанять носильщиков. Майка встревожило подавленное настроение обитателей лагеря 6. Правда, ученые продолжали пополнять свои коллекции, но вообще в лагере царило уныние; Джонатан и «шпион» Морис без конца грызлись по мелочам, словно соперничающие примадонны. Хотя прибытие чая и кофе заметно всех подбодрило (один Нил по-прежнему предпочитал заваривать пальмовые листья), отношения оставались напряженными. Алекс уже не мог слышать, как Нил без конца тянет свое «Наступило утро», тем более что вторая строка звучала особенно фальшиво. А Нил, услышав от одного индейца, что тот видел капибару килограммов на девяносто, твердил Алексу и Гордону, чтобы они ее непременно сняли, доводя их до белого каления.

Майк и Морис вернулись в лагерь 7 около 17.00— потные и обильно политые из небесных леек. Они доставили изрядный груз горного снаряжения и провианта. Мы живо вскипятили воду и подали дымящиеся кружки нашим двум болящим. Мо еще раньше проглотил какие-то антибиотики, но по-прежнему чувствовал себя похабно.

Противная сырая погода снова заставила нас лечь пораньше. Я спал крепко, как Рип ван Винкль, однако встал с колибри и тотчас направился в хижину за своей порцией овсянки. Дон и Майк уже вылезли из гамаков, и Майк, как обычно, колдовал над плитой. Он приготовил завтрак даже для Мориса, который считался нашим поваром. Джо и Мо продолжали болеть, и мы с Доном, попрощавшись с ними, двинулись с солидным грузом к подножию стены в сопровождении Мориса. Нам предстояло разбить там лагерь и на другой день поработать на стене.

Я с удовольствием поднимался по гребню. Тропа стала получше, а может быть, я просто свыкся с ней, как вол свыкается с ярмом. Мы отмечали привычные ориентиры: первый грязевой склон… корневой коридор… бромелиевая гряда… брешь… большой грязевой склон. И наконец, последний крутой подъем через взбесившиеся корни и сучья к луже у самого основания Носа. Эта лужа должна была снабжать водой лагерь 8.

Приятно было нырнуть в сухое убежище, какое представляла собой пещерка. Самые большие песчаниковые глыбы были убраны, но несколько обломков еще лежали на полке. Каменный пол покрывала сухая пыль, и можно было не сомневаться, что здесь обитают легионы волосатых пауков, многоножек и скорпионов. Меня не очень радовала перспектива спать на полу в обществе злых краснозадых пауков; мне уже доводилось дразнить прутиком стоявшего на земле восьминогого, который выставил вперед огромные клешневидные хелицеры, напоминающие расставленные руки атлета. И я решил подвесить гамак.

Около четырех часов ушло у нас на то, чтобы окончательно расчистить площадку и укрепить на краю карниза брезент в качестве шторы. Вбивая нужные для этого крючья, я стоял на весьма ненадежных опорах, одной из которых было плечо Дона. Подальше, где свисала закрепленная веревка, мы оборудовали еще одно маленькое убежище, защищенное тентом. Я подвесил свой гамак под большим брезентом, в полутора метрах от пола. В общем, все получилось вполне уютно. Мы вскипятили чай, используя в качестве стола широкий песчаниковый блок.

— Зачем тут все эти металлические трубочки? — спросил Дон, показывая на воткнутые в щели футляры от сигар Джо.

— Зверинец Джо, — коротко ответил я, извлекая пару дохлых пчел из мешочка с коричневым сахаром.

— Не хватало еще коллекционировать этих тварей, как будто их тут без того мало! — заметил мой напарник и выбросил горсть футляров на «приусадебный участок». — Что один паук, что другой — все друг на друга похожи.

К тому времени, когда мы подготовили снаряжение для следующего дня, над лесом в нашу сторону поползли дождевые тучи. Ветер ерошил листву и постепенно набирал силу, суля непогоду.

— Что будем есть, Дон?

Он редко занимается стряпней, и поскольку я в отличие от него не мог обойтись без еды, пришлось мне взять на себя обязанности повара. Мы остановились на мясной запеканке и супе. Пока я кипятил воду, Дон спустился к луже, чтобы умыться. Мы оба выглядели так, словно только что поднялись из угольной шахты.

Пошел дождь, и от яростных порывов ветра брезент заколыхался, будто парус в шторм. Я поглядел на верхний край брезента и отругал себя за то, что оставил просвет между ним и скалой: вода с карниза стекала внутрь прямо на мой гамак. Есть пришлось без удобств, стоя — очень уж много насекомой пакости копошилось кругом, и брезент упорно норовил шлепнуть меня по лицу своей желтой ладонью. Вернулся Дон с неполным котелком воды.

— Ночуй-ка ты лучше в моем закутке, — посоветовал он, поспешно глотая свою порцию запеканки, пока она не остыла окончательно.

Он стоял спиной к ветру и дождю, одетый в непромокаемую куртку с капюшоном.

Тесное убежище Дона не внушало мне доверия, и, окинув взглядом скос, спускающийся от незащищенного края скалы через бромелии до нижней стенки, я решил идти в темпе в лагерь 7, с тем чтобы на рассвете вернуться наверх. Дон сказал, что ляжет спать на полке под карнизом — авось никто не укусит. Кому-то надо было завтра попробовать укрепить брезент получше… Я сказал себе, что этим могут заняться наши товарищи, если они поднимутся сюда, — нам с Доном нужно приберечь силы для работы на стене.

Шагая вниз, я напевал припев из Киплингова «На марше»:

При этом я уповал на остроумную гипотезу Мо, что мое пение распугает всех змей и прочих вредных тварей на моем пути. Идя со всей возможной быстротой, я успел дойти до болота Эль-Дорадо к тому времени, когда со стороны леса, подобно чернильному приливу, стали надвигаться сумерки. Бежать в такой местности невозможно, да к тому же и опасно — споткнешься и напорешься на острый, словно копье, сук или выколешь себе глаз.

— Привет, Хеймиш! Быстро ты вернулся…

Мо стоял у своей палатки, бледный как простыня.

— Больно ветрено там наверху. — Я промок насквозь, и меня самого била дрожь. — Как рассвет, пойду обратно.

— А Дон где?

— Примостился на краешке под карнизом. Мы там тент натянули, да тесновато для двоих. А ты тут как?

— Премерзко, по правде сказать. Но антибиотики как будто начинают действовать.

Я прошел к хижине, где Джо по-прежнему лежал в гамаке.

— Как тут наш харкун Браун?

— А, это ты… Я-то надеялся немного отдохнуть от твоих тупых шпилек.

Мне повезло — я подоспел как раз к открытию банки с изюмом. Наконец-то за целую неделю что-то сладкое, отметил Джо, изображая возмущение. Пока мы уписывали изюм, я узнал, что приходили Алекс и Гордон и кое-что отсняли. Как только доставят треногу и пленку, им тоже надо будет обосноваться здесь, чему они не очень радовались: уж больно холодно и неуютно!

Через несколько дней ожидалось возвращение Адриана. В лагере 6 с едой было очень плохо — его обитатели получали всего по пять столовых ложек риса в день. При таком питании Нилу грозило к концу экспедиции сравняться комплекцией с лабарией.

На рассвете я проглотил свою овсянку и зашагал по тропе к Дону, захватив еще один баллончик с газом. Моросило, однако было похоже, что попозже погода наладится. Наши партнеры сказали, что постараются добраться до лагеря 8, чтобы привести в порядок наш бивак, а также закрепить веревочную лестницу на отвратительно грязном склоне, где под нашими башмаками образовалась такая каша, что вы оказывались вымазанными с ног до головы в черном месиве. Змеи мне не встретились, зато часть пути меня провожала дружелюбная колибри. Я чувствовал себя бодро и двигался в темпе. Дона я застал пьющим чай.

— Как дела? Ранехонько ты встал!

— Принес газ, — ответил я. — Чай остался?

— Ага, посмотри в котелке. Я так и знал, что ты придешь на запах чая.

— Ребята тоже подойдут попозже… Они подвесят веревочную лестницу.

— Давно пора. Иначе, кроме Мориса, сюда ни один носильщик не пройдет, и то ребятам пришлось научить его пользоваться жумарами.

Полулежа на моем рюкзаке, я смотрел, как вверх по скале ползет многоножка.

— Как ночь прошла?

— Сам знаешь, ползают тут разные твари, но на ночь они вроде бы угомонились. Правда, несколько раз пришлось пускать в ход многоцелевой молоток.

— Нет, ты погляди, кто-то покушается на нашу жратву! — Я поднял в руке пакет с сахаром: на одном углу была прогрызена дырочка.

Было похоже, что потрудилась мышь, хотя нам не верилось, что тут могут водиться мыши. Так или иначе, во избежание новых потерь впредь надо было подвешивать сумки на крючьях.

Дон успел с утра заметно усовершенствовать свою самодельную обвязку и теперь пристегнул ее жумарами к закрепленной веревке. Две-три минуты — и он повис в воздухе перед пещерой, удерживаемый нижним концом веревки, который был прищелкнут к крюку рядом с его биваком. Сверху ему открывался замечательный вид на нижнюю часть Алмазного водопада и истоки Паиквы.

Из-за скалы показался Джо; за ним появились и остальные. Я снова процитировал Генри Лоусона, чьи стихи очень подходили к нашей экспедиции: «Кого я вижу, чтоб я сдох! — воскликнул атаман. — Ублюдок из буша, чертов Фред наведался в наш стан».

— Мы пришли произвести у вас ремонт, — ответил, ухмыляясь, старший водопроводчик.

— Дорогой, вы не могли бы заодно обеспечить нас горячими и холодными молодицами?

— Господи, у меня такое самочувствие, словно меня кастрировали, — сказал Джо.

— Не только у тебя, — заметил я, глядя на синие губы и изможденное лицо Мо.

— Мы тут принесли пластиковую канистру, Хеймиш, и шнур, чтобы укрепить брезент, — сообщил Майк.

— А еще у нас есть змея в полиэтиленовом мешочке, — добавил Джо, показывая свою новую добычу.

— Давай, Хеймиш. — Дон прошел первый отрезок.

Надев на веревку жумары, я последовал за ним. С высоты птичьего полета мне было видно, как наши друзья заново прилаживают брезент. Джо болтался на забитом под карнизом крюке, и один из его грязных башмаков явно нацелился на мой гамак.

— Эй, Браун, убери свою вонючую ногу с моей постели! Мне на ней спать сегодня ночью!

— Ладно, не скули, Макиннис. Тебе представляется случай убедиться в справедливости слов поэта: «Грязь, грязь, как не хвалить лучшее средство кровь остудить!»

У меня было приподнятое настроение, несмотря на то что нейлоновые петли безжалостно сжимали ступни: мои рабочие башмаки сопротивлялись давлению не лучше парусиновых туфель. Я весело напевал, а Мо внизу, облегчаясь, аккомпанировал мне звуками, напоминающими волынку.

— Почему ты всегда поешь и свистишь так фальшиво, Хеймиш?

— Потому что так намного труднее, ты, валлийская луковица! — парировал я.

Приближаясь к верхнему концу первой закрепленной веревки, я заметил признаки износа. Хорошо, что теперь параллельно была закреплена страховочная веревка. Два зажима работали на основной веревке, третий скользил следом за мной по страховочной. Если основная вдруг порвется, нижний жумар, соединенный короткой петлей с моей обвязкой, сработает, и я пролечу не больше метра. Поглядев вверх-вправо, я увидел, что Дон уже оставил Нишу. Великий Нос нависал над нашими головами под причудливым углом. Мысль о том, чтобы проложить маршрут через все эти грозные карнизы, казалась безрассудной, однако у нас не было выбора. Поднимаясь ближе к- Алмазному водопаду, где скала была не такая крутая, зато более разрушенная, мы запросто могли утонуть. Впоследствии мы наблюдали, как после сильного дождя ветер относил широкие струи поперек стены метров на сто от самого водопада.

Я осторожно пересек Нишу, высматривая скорпионов, и крикнул Дону:

— Ну как, поднялся?!

— Еще две-три минуты.

— Ладно.

Я перестегнулся и вскоре закачался над трещиной, которую прошел Джо. Закрепленная им веревка вела прямо на край Капустной грядки, где надо было протискиваться мимо большой бромелии, чтобы влезть на полку. Дон поджидал меня правее, на участке с какой-то экзотической флорой.

— Ну так, — задумчиво произнес он, глядя вверх. — Отсюда начинается наш этап. Вроде бы поначалу не слишком страшно смотрится, как скажешь?

Я поднял голову:

— Могло быть и хуже. Что еще нам фауна покажет…

Джо оставил для нас на полке основную веревку. Мы приготовили ее, запаслись различными крючьями и карабинами и связались друг с другом. Дон поднялся метра на два, потом вернулся.

— Кажется, ничего, — небрежно заметил он, словно гурман, пробующий редкое вино.

Я пошел первым. Прямо над нашей полкой на гранях внутреннего угла выступали две другие. Я взял курс на ту, что повыше, следуя вдоль трещины слева, в которую мне удалось вбить два крюка, из них один клиновидный. По центру самого угла шла подходящая для крючьев трещина, и я предложил Дону подняться ко мне для страховки. Это давало мне достаточный запас веревки, чтобы попытаться достичь маленькой полочки метрах в тридцати выше. Оттуда угол как будто протянулся вверх еще на столько же до уходящей вправо террасы. На эту террасу мы возлагали большие надежды, поскольку других мест для лагеря в нижней части стены не предвиделось.

Снова пошел дождь, но в нашем желобе было сухо и вполне уютно. Во всяком случае, так мне представлялось, пока я, отбросив ненадежный камень, не увидел прятавшегося под ним здоровенного коричневого скорпиона. Как только Дон наладил страховку, я вбил крюк и вдел ногу в стремя. Хорошие трещины позволяли двигаться в приличном темпе, и мне попался лишь еще один скорпион и два паука (один длиной сантиметров двенадцать). В глубине центральной трещины было видно гнездышки, но я не мог определить, кому они принадлежат — паукам или колибри, — поскольку хозяев не было дома. На мое счастье, угол не очень сильно зарос; в этом смысле Джо на первом отрезке пришлось куда хуже. Правда, раскрошенный моими движениями лишайник сыпался в глаза и в рот, отчего я чувствовал себя так, словно шагал по пыльной тропе за караваном мулов. Вот когда мне пригодились бы подаренные фирмой «Хилти» защитные очки, которые остались в лагере 7!

— Ты не можешь втиснуться в угол поглубже, Дон? Мне тут слабый камень встретился.

— Дальше некуда! — крикнул он в ответ.

Я находился метрах в двадцати пяти над ним, у полочки шириной в две-три ладони, которая составляла верхнюю плоскость шатающегося блока, — не самое лучшее место для того, чтобы налаживать страховку…

Одетый в один только непромокаемый костюм, Дон слегка замерз. Он уже более четырех часов пребывал в стационарном положении. При моей попытке обогнуть блок так, чтобы не сбрасывать вниз щебень, выскочила закладка, и я сорвался. К счастью, вбитый ниже крюк удержал меня, и обошлось без травм. Я отшвырнул подальше покрывающую злополучный камень растительность; она пролетела по спирали над головой Дона и приземлилась у подножия скалы. Я был уверен, что тут обитают всякие нехорошие твари, но, сколько ни всматривался, обнаружил только одного паука. Дальше путь снова усложнялся. Между стоящими в распор ногами мне было видно лагерь 7 и крохотные яркие пятнышки, обозначавшие наших товарищей, которые возвращались вниз. Ниже главного уступа просматривалась даже площадка лагеря 6. Хотя кругом по-прежнему шел дождь, видимость была на редкость хорошей.

Время близилось к четырем часам, пробиваться дальше в этот день не было смысла. Нам предстояло использовать для страховки расчищенный мной блок, чтобы длина веревки позволила добраться до большой заросшей террасы. Я плевал на стену, чтобы не так пылила, и полчаса спустя, усталый и грязный, присоединился к Дону на его полке. Намятые стременами ноги отчаянно болели. Растирая грязной пятерней правую ступню, я обнаружил, что сломал ноготь на большом пальце ноги, — очевидно, в тот момент, когда выскочила закладка.

Мы быстро спустились по веревке в лагерь 8, радуясь, что не надо вечером возвращаться в лагерь 7. Хоть мы и вымазались довольно основательно, это была относительно сухая грязь, а не липкое месиво на тропе.

Мы плотно поели и насладились на редкость хорошим вечером. Прямо напротив нас возвышался Айнгдайкс, на вершине которого побывал Джон Стритли, а вдали над пологом влажного леса вился дым, — очевидно, индейцы расчищали клочок земли для своего маниока.

— Что ж, Дон, сегодня прошли больше тридцати метров! Можно даже заключать пари, как это делают на пароходах, когда загадывают, сколько будет пройдено завтра.

— Хотел бы я знать, из какого расчета принимают ставки на нас джорджтаунские букмекеры! — отозвался Дон, закуривая сигарету.

— Я тоже. Надо думать, Чам гонит им свежие новости по своему «Зеро Дельта»!

— Нет, ты представь себе, сколько времени нужно, чтобы пройти вон через те леса, — с почтением произнес Дон, указывая на северо-восток, где на многие километры простерся сплошной зеленый полог.

Смеркалось, когда я полез в пещеру, чтобы забраться в гамак. Кисеи от комаров больше не требовалось — здесь было слишком холодно для них. При свете фонарика я около часа читал «Дэвида Копперфилда».

Ночь была ясная и прохладная, и мы оба крепко спали. Правда, меня один раз разбудил какой-то шорох. Посветив фонариком вниз, я. заметил какую-то зверушку, которая юркнула в нору по соседству с тем местом, где мирно посапывал Дон. Впоследствии мы установили, что это щетинистая крыса — довольно редкое животное. Майк Эзерли и я видели ее несколько раз; нам показалось, что у нее совсем нет хвоста. Овсянка и тунец пришлись крысе по вкусу, но бульонные кубики она не трогала. Несомненно, это она была воришкой, покушавшимся на наш сахар.

— Совсем другое дело, вполне можно есть, — заметил Дон на другое утро, с удовольствием уминая овсянку. — От того быстро схватывающего наполнителя, которым нас потчевали в лагере семь, я очень скоро отдал бы концы.

Я сознательно сварил кашу пожиже, потому что мне тот цемент тоже был не по вкусу. Еще несколько дней такого варева, и нам пришлось бы глотать вазелин для смазки.

За ночь у меня отвалился ноготь с большого пальца ноги, а в руке я обнаружил глубоко вонзившийся шип. Даже щипчики Донова швейцарского ножа не могли его извлечь.

В десять утра мы пошли вниз в лагерь 7. Веревочная лестница намного облегчила спуск, и я не сомневался, что теперь индейцы тоже смогут доходить до основания стены.

Поскольку и в этом лагере продукты были на исходе, Майк и Морис вызвались идти вниз навстречу носильщикам. Майк явно успел свыкнуться с длинными монотонными переходами между лагерями и передвигался по каверзным тропам почти с такой же скоростью, как Морис. Накануне Джонатан добрался до лагеря 7 за два с половиной часа. Он был явно доволен своим достижением, и Майк не стал ему говорить, что мы совершили тот же путь за два часа, притом с полезным грузом на спине.

По просьбе Майка Тамессара Морис ловил насекомых в слизистом лесу и на болоте Эль-Дорадо. Поразительная реакция позволяла ему хватать на лету даже самых быстрокрылых тварей. Видя, как я неумело ковыряю иголкой палец, пытаясь вытащить шип, он подошел и в одно мгновение избавил меня от надоедливой занозы.

— Пойду, что ли, проведаю зону отдыха Уайлэнза, — сказал я, отсасывая кровь из ранки и отрывая на ходу бумажку от быстро убывающего рулона.

— Надеюсь, ты не станешь портить воздух так, как в лагере восемь, — отпарировал Дон. — Меня потом несколько часов мутило.

— По-моему, листья бромелии вполне годятся на роль утки, — важно заметил Джо. — Использовал — и бросай вниз, на капустную лавину!

Провожая вниз Мориса и Майка, мы не подозревали, что снова увидимся с Майком лишь после экспедиции, когда соберемся все вместе в Лондоне.

Несколько позже Джо отправился в лагерь 6, чтобы попытаться выжать немного продуктов из Джонатана, ревностно охранявшего отощавшие сумки. Мы решили, что Мо и Дон еще до вечера поднимутся к стене.

Джо рассчитывал вернуться на другое утро, а потому взял с собой свой спальник. На вертолет мы большие не надеялись, однако возможность столь важной для нас заброски на самолете не исключалась, а потому мы предпочитали не оставлять лагерь 7 без присмотра. На случай, если послышится звук самолетного мотора, стояли банки с керосиновыми тряпками, чтобы подать дымовой сигнал.

Удивительно тихо стало в лагере, когда все разошлись. Птицы заметно осмелели, и через всю хижину пролетела большая бабочка с толстым «фюзеляжем». На фоне неба четко выделялись причудливые контуры Марингмы и Веи-Ассипу, словно кто-то поставил вертикально куски гигантской мозаики. Намятые накануне ступни болели, и я почти весь этот день провел с книжкой в гамаке Дона. Во второй половине дня где-то на западе пророкотал самолет. С помощью газовой плиты мне удалось развести костер, который верно служил нам все последующие дни. Вечером я приготовил себе нехитрый ужин: суп и рис.

На другое утро сверху донесся пронзительный свист Дона. Выйдя из хижины посмотреть, в чем дело, я увидел, что Дон только-только начал подниматься по закрепленной веревке. Свистом он приветствовал ясное утро. Я походил вокруг болота, делая фотоснимки и не переставая поражаться обилию диковинных растений, преимущественно из семейства бромелиевых. У меня намечалось что-то вроде насморка, и я спрашивал себя, уж не пристала ли ко мне здешняя лихорадка.

Дело шло к вечеру, а Джо все не появлялся, и я стал подумывать о том, чтобы спуститься в лагерь 6. Надо идти, сказал я себе наконец, Джо ушел один, и у меня нет другой возможности удостовериться, что он благополучно добрался до цели. Если, не дай бог, случилась беда, как я стану потом объясняться с его женой? На стене непрестанно стучали молотки; дождавшись паузы, я крикнул ребятам о своем намерении. Минут десять пришлось мне терзать свои голосовые связки, прежде чем они разобрали, в чем дело.

Я двинулся в путь в темпе, захватив лишь пустой рюкзак, поскольку намеревался вернуться до темноты. Шагая через слизистый лес со всей доступной мне скоростью, я ощущал нарастающую слабость и понял, что все-таки схватил эту мерзкую болотную хворь.

Разница в температуре воздуха была весьма ощутимая — с каждым шагом становилось все теплее, как будто я спускался в прачечную. В лагерь 6 я пришел мокрый от пота, словно побывал под ливнем.

— Добрый вечер, почтенные, — поздоровался я, выходя на расчистку.

— Привет, дружище! Давненько не виделись, — откликнулся Нил, держа в руке крышку от котелка, в которой он промывал речной песок в поисках алмазов.

— Привет, привет. Решил вот проверить, поступили ли устрицы и гусиный паштет.

Ни того, ни другого не оказалось, зато поступили тренога и автоматические кинокамеры. И Джо был тут, так что я мог больше не опасаться, что его сожрали пауки-браунояды. Однако носильщики с продуктами не появлялись.

У Алекса был совсем изнуренный вид, да и Гордон заметно осунулся и помрачнел. Джо показал мне пойманного Майком Тамессаром скорпиона, подняв его за жало и повернув ко мне брюшком. Потом опустил его в банку, чтобы уморить спиртом, и скорпион, как полагается, сделал себе харакири — другими словами, убил себя собственным ядом, убедившись, что спастись невозможно.

Выяснилось, что накануне несколько носильщиков принесли треногу Алексу и съемочную аппаратуру; прибытие следующей группы ожидалось с минуты на минуту. Да и Адриану с Айзеком пора было возвращаться. Гордон рассказал, что за прошедшую неделю жизнь в лагере шла по заведенному порядку; все вращалось вокруг убывающих запасов продовольствия. Овсянка до того всем осточертела, что они единодушно решили вычеркнуть ее из утреннего меню; тогда уж рис и то лучше! При этом не обошлось без маленькой перепалки, когда Джонатан, движимый заботой об интересах общества, взялся приготовить рис. Он совершил непростительный в глазах гайанцев из индийских семей грех, а именно: позволил рису развариться.

«Шпион» Морис не выдержал и дал выход своему негодованию. Рагу поступил более трезво, объявив, что в дальнейшем будет сам варить рис. Майк Эзерли вызвался помогать ему. Джонатан и Морис схватывались и по другим поводам; в общем, напряжение возрастало. Трудные переходы вкупе с нехваткой продуктов давали себя знать, и нервы были натянуты до предела. Мы с Доном уже встречались с подобным явлением на Эвересте, когда суровые условия экспедиционного быта и полная опасностей обстановка совершенно выводили из равновесия некоторых участников.

Появление в тот же день Адриана с Айзеком в сопровождении десяти носильщиков было подобно спасению осажденного гарнизона. Они доставили изрядное количество продуктов; индейские вариши были набиты до отказа. Тотчас напряженная атмосфера разрядилась, и все повеселели, словно группа наркоманов получила двойные дозы после много недельного воздержания.

— Еще шесть носильщиков идут сзади, — доложил Адриан, опираясь на свой посох. — Завтра должны быть здесь.

У него был усталый вид; за последние несколько дней он выложился так, что я только поражался, откуда он берет энергию. Страстный коллекционер до последнего вздоха, Адриан рассказал мне про найденный им удивительный сине-зеленый гриб, подобного которому он еще никогда не встречал в своих странствиях. К сожалению, у него не было с собой фотоаппарата, так как он шел налегке. Сдается мне, по-настоящему Адриан оправился после этого форсированного марша лишь после экспедиции.

Дополнительным стимулом явилась для нас почта, но поскольку все письма были делового или чисто личного свойства, мы не могли почерпнуть из них новостей о том, что происходит в мире. И когда мы впоследствии вернулись в Джорджтаун, то были поражены обилием событий. Как будто мы на пару месяцев выключились из общего тока времени и вели образ жизни узников, лишенных всякого контакта с внешним миром.

Личное имущество Алекса не прибыло, так что он был вынужден по-прежнему ограничиваться одной парой брюк, трусами и чужим свитером. Я с радостью извлек из одного рюкзака свой специальный непромокаемый костюм, а Джо развернул коробку с сигарами с таким почтением, словно речь шла о фамильных драгоценностях.

— Теперь я обеспечен куревом на несколько дней, — удовлетворенно произнес он. — Если только друзья меня не ограбят.

Первую половину дня держалась хорошая погода, если не считать, что после ясного утра началось обычное нашествие водяных паров и к полудню все прогалинки и деревья в лесу были окутаны поистине английским туманом. Потом начали падать крупные дождевые капли, которые вскоре вытянулись в струйки, как будто задние капли стремились догнать передних, спеша поскорее достичь земли. Не успел я глазом моргнуть, как кругом зажурчали ручьи; канавы, которыми ребята окопали лагерь, быстро переполнились. Брезент на хижине прогнулся под тяжестью воды, и понадобились соединенные усилия Нила и Гордона, чтобы сбросить на землю маленькое подобие Кайетура.

Было очевидно, что сегодня мне уже не вернуться в лагерь 7. Дело шло к вечеру, и болотная лихорадка изрядно вымотала меня. Я решил оборудовать себе ложе. Взял у Рагу полотнище от раскладушки, продел по бокам веревки, и получился отличный гамак. Джо одолжил мне запасной спальник, а в сумке, которую я здесь оставил, лежала противомоскитная кисея. Таким образом, я устроился вполне удобно, да и температура воздуха здесь была повыше, чем наверху.

В лагере лежали собранные Рагу образцы флоры; часть из них была уже упакована в снабженные ярлычками пластиковые корзины, адресованные в ботанический сад Кью-Гарденз в Лондоне, куда их должен был доставить рейсовый самолет из Джорджтауна. Правда, Рагу не располагал прессом и вряд ли мог рассчитывать на заполнение этого пробела, поскольку нам теперь доставляли только то, что было совершенно необходимо для экспедиции. Майк Тамессар тоже страдал из-за нехватки специального снаряжения, хотя группа Адриана доставила все, что смогла унести, включая тяжеленные ящики с пистолетами для шлямбурных крючьев.

Ожидая под навесом из пальмовых листьев, когда сварится рис, мы слышали голос Чама:

— Алло, Зеро Дельта, алло, Зеро Дельта…

Я обнаружил, что все заразились старательской лихорадкой. За неимением других занятий обитатели лагеря 6 отправлялись с крышками от котелков к ближайшим ручьям и промывали гравий. Нил, который потерял не меньше шести килограммов веса и приобрел куда более спортивный вид, рассказал мне, что ему попалось несколько интересных шлихов. Впрочем, даже если бы он нашел кучу золота и алмазов, нам не пришлось бы налаживать промысел, поскольку эта территория входила в индейский резерват. Ребята отвлекались от мыслей о нехватке продовольствия — и то ладно. Правда, теперь-то я надеялся, что эта проблема ушла в прошлое.

Тем временем Дон и Мо провели увлекательный день на стене. Погода была к ним милостива. Вот рассказ Мо о том, как они проходили верхнюю часть Большой впадины:

«Утром мы поднялись на жумарах до Капустной грядки, и я пошел вверх. Поначалу крючья входили без труда, но держались не очень прочно, и я больше уповал на закладки. Однако самый верхний отрезок оказался, мягко выражаясь, жутким. Наверно, мое восприятие объясняется тем, что я пережил неприятные минуты на полочке близ выхода из Большой впадины. Я прощупывал рукой трещину, которую не мог проверить визуально, прикидывая, какой крюк тут подойдет. Моя нога была продета в верхнюю петлю стремени; стало быть, все держалось на последнем крюке на уровне пояса, и верхняя часть тела несколько перевешивала. Внезапно в пятнадцати сантиметрах возник паук — здоровенный тарантул принял боевую стойку на задних ногах прямо перед моим лицом! Я выскочил из стремени, повис на крюке, вытащил из чехла молоток и пришиб паука. При мысли о том, что вся проклятая терраса надо мной, возможно, кишит пауками, мне стало не по себе.

Выбраться на Тарантуловую террасу было непросто, потому что на последних пяти метрах характер скалы изменился. Поверхность ее крошилась, словно известка на стене старого коттеджа. Два крюка не выдержали проверки. В конце концов я сказал себе: «А, черт, полезу по бромелиям!» Так> я и сделал, после чего наладил страховку поднимавшегося следом Дона».

На долю Дона здесь тоже выпали волнующие переживания. Он преспокойно поднимался на жумарах к Террасе, мысленно находясь, как я полагаю, в каком-нибудь первоклассном баре, когда внезапно увидел, что навстречу ему вниз по веревке спускается здоровенный коричневый скорпион. Просвет сокращался с удивительной быстротой. Взмах специализированного молотка — и агрессор вышел на орбиту. Надо думать, после этого данный скорпион на всю жизнь проникся недоверием к новомодным нейлоновым лианам, которые казались таким удобным средством сообщения между полками.

На Террасе Дон и Мо обнаружили кожу, сброшенную при линьке змеей. Вообще Терраса с первого взгляда разочаровала их, главным образом отсутствием воды. Они осторожно прошли вправо по этой не защищенной сверху, покрытой обильной растительностью полке, коварной, как и все, с чем мы встречались в этом путешествии. Свисающие растения мешали определить точные размеры выступа. Дальше Дон и Мо намеревались подниматься по камину, который мы рассмотрели из лагеря 7, но оказалось, что по нему стекает ручей. Пройдя обратно на восточный край Террасы, они нашли единственное, притом достаточно опасное решение — идти вверх по гладкой плите ржаво-красного цвета, выводящей к широким выступам. Было ясно, что здесь понадобится вбить изрядное количество шлямбурных крючьев. Переварив малоприятные факты, они спустились по веревке в лагерь 8.

В тот вечер я записал на пленку рассказ Адриана о его переходе до Маиурапаи:

«Я вышел из лагеря 6 во вторник утром. Как только стало ясно, что на вертолет рассчитывать не приходится, я решил возможно скорее пробиваться на Маиурапаи, чтобы организовать доставку сложенного там снаряжения. И мы с Айзеком принялись рубить тропу до Паиквы. С нами шло трое индейцев. На ночной отдых останавливались только один раз, да и то уже поздно вечером. На следующий день около шести вечера пришли в Маиурапаи. Всего нами было пройдено больше сорока километров, и часть первого дня ушла на прокладку тропы от лагеря 6 до Паиквы — пять тяжелейших километров по страшно неудобной местности, через лес, изобилующий каменными глыбами. Рано утром второго дня мы пересекли Паикву и направились по правому берегу вниз к саванне Маиурапаи. Здесь проходила часть старой тропы, которую я проложил в 1956 году и обновил во время апрельской разведки с Джоном Стритли.

Придя в Маиурапаи, я обнаружил, что там нет лодок. Лодка Боба Фернандеса ушла вверх по Варуме, и никто не знал, когда она вернется. В четверг она не появилась. Я заподозрил неладное: очевидно, индеец Рентон оставил лодку в лагере 1, а сам смазал пятки.

В два часа ночи мы послали троих индейцев на маленькой долбленке вверх по Варуме. Поскольку река разлилась, они часть пути прошли пешком по тропе, отыскали лодку и привели ее обратно на буксире. Идя на веслах, они возвратились в Маиурапаи около двух часов дня. После этого мы спустились до устья реки Арабара. Там оказалось, что все местные жители отправились кто на охоту, кто на рыбную ловлю, готовясь к своему религиозному празднику. Пришлось возвращаться в тот же день так и не наняв носильщиков.

Благодаря очень сильным дождям, оказалось возможным отвезти снаряжение на лодке вверх по Паикве дальше обычного. Управившись с этим делом, мы с Айзеком пошли в его деревню, поспели туда еще до ночи и наняли пять носильщиков. Около четырех утра двинулись в путь оттуда и в десять утра в воскресенье снова были в Маиурапаи. Тотчас опять нагрузили лодку и отправили ее вверх по Паикве; потом сделали еще второй рейс. Я поднялся со вторым рейсом в шесть часов вечера. Поскольку мы не смогли уговорить охотника Филлипа получше расчистить тропу, решили пробиваться от Паиквы на Варуму в район лагеря 3. Пришли туда на другой день часов около двух, потратив на этот отрезок примерно пять часов. Оттуда поднялись по битой тропе вдоль Варумы до лагеря 4, где и заночевали, а сегодня утром вернулись в лагерь 6. По пути мы видели диких свиней, нам попались также следы взрослого ягуара».

Впечатляющий рассказ… Я сильно сомневался, что смогу совершить такое путешествие, когда мне будет шестьдесят один год.

Я был дохлый, как больная старая корова, мои сверхлегкие брезентовые ботинки не хотели отрываться от земли — свирепая эльдорадская хворь делала свое дело. Шагая по следам Джо Брауна по знакомой теперь тропе, я размышлял о безумии такого образа жизни. Джо говорил, что давно отказался от экспедиций, поскольку ничего хорошего в них нет, и это путешествие только утвердило его в прежнем решении. Но ведь задним числом всегда забываешь тяжелый, монотонный труд, на девяносто девять процентов наполняющий экспедиционную жизнь, помнишь только приятные минуты— так уж прихотливо устроена наша память. Меня не очень утешало, что Алекс чувствует себя еще паршивее, чем я. Вместе с Нилом и Гордоном он сопровождал меня и Джо до лагеря 8. Шесть рабочих несли наше снаряжение. Как всегда, висели низкие облака, но день выдался светлый.

Джо заметно опередил меня. Я еле волочил ноги, но все же остальные поотстали, и к тому времени, когда все дотащились до лагеря 7, Джо успел уже вскипятить воду,

— Вид у тебя, Алекс, такой же паршивый, как самочувствие, — сочувственно сказал я.

— Ошибаешься, — поправил он меня. — Самочувствие паршивее, чем вид.

Подтянулись носильщики. Четверо из них должны были идти с нами до лагеря 8, остальные опорожнили свои вариши и тут же двинулись в обратный путь.

Потягивая горячее порошковое молоко, Нил сказал, что хотел бы снять несколько кадров, когда мы с Джо пойдем дальше. Я встал, разгибаясь, точно ржавая складная линейка, и решил, что надо облегчить рюкзак, иначе я не дойду до лагеря 8.

Пока мы пробирались через заросли выше болота Эль-Дорадо, небо немного расчистилось. Далеко вверху на стене стучали молотки — ребята трудились полным походом. В это утро Дон и Мо снова поднялись на Тарантуловую террасу, закрепляя понадежнее веревки. Добравшись до Террасы, они продолбили под узким карнизом отверстия для шлямбурных крючьев, на которые намеревались подвесить два гамака. Вместе с тентом этот карниз, подобно карнизу в лагере 8, призван был обеспечить какое-то укрытие. После этого Мо стал отрабатывать следующий отрезок — гладкую красную плиту над Террасой. Дон направился в лагерь 8, а Мо еще несколько часов продолжал трудиться — долбил отверстия, стоя в стременах и страхуясь девятимиллиметровым репшнуром. На первых десяти метрах он сбил молотком головки четырех шлямбурных крючьев и начал уже сомневаться, хватит ли их на все восхождение.

Только мы с Джо в сопровождении четверых индейцев добрались до лагеря 8, как через несколько минут сверху съехал Дон — этакий упитанный паук, возвращающийся в свою норку.

— Привет! — весело поздоровался он, крутясь на веревке над нами.

Индейцы с почтением смотрели на него, явно восхищенные такой техникой. Не сомневаюсь, что кое-кто из них был бы не прочь вместе с нами подняться по стене. Морис уже намекал на это. Из этих крепких и зорких, уверенных в движениях ребят, наверно, вышли бы отменные скалолазы.

— Пожрать принесли? — строго спросил Дон, приземляясь на полке рядом с нами.

— Все в порядке, старичок, — заверил я его, — теперь мы всем обеспечены. И личное снаряжение доставлено.

— Ну, как Терраса? — спросил Джо, разбирая рюкзак собственной конструкции.

— Великий простор, — протянул Дон. — Выше, похоже, труднее придется.

Разбирая сумку с продуктами, подвешенную на крюке над полкой, я коснулся рукой паука. Между нами и пауками шла непрестанная война, в которой выживал наиболее проворный. Я безжалостно пришиб противника банкой с рыбными консервами.

Примерно через час мы узрели полосатые рейтузы Мо, который спускался к нам по веревке кормой вперед.

— Не вздумай вываливаться из гамака сегодня ночью, — предупредил он меня. — Я сплю как раз под тобой.

— Вижу, вижу, — сухо заметил я. Просвет между нашими гамаками составлял не больше пятнадцати сантиметров. — Вот только как в уборную ходить?

— Пользуйся баночкой, — посоветовал он. — Да смотри не пролей.

— Разве я способен поступить так с другом?

— Стало быть, нам с тобой, Джо, спать под тентом? — осведомился Дон.

— Ага. Бросим жребий, кому лежать с краю. Как тут с ползучей пакостью? Хватает?

— Не бойся, — ответил Дон. — Они вроде бы уматывают, когда мы появляемся.

— Эта щетинистая крыса, или как там ее звать, по-прежнему совершает ночные набеги, — сообщил Мо. — И все-то ей надо на зуб попробовать!

Ночь прошла спокойно, и нас ожидал красивый рассвет. До чего же здорово было проснуться у подножия стены и любоваться великолепными водопадами, спадающими к истокам Паиквы! Они казались олицетворением Затерянного Мира. Если не считать немногих троп, проложенных первопроходцами вроде Адриана и Айзека, этот край совсем не изучен. Думая о его неприступности, я чувствовал себя ничтожным и крайне уязвимым. Здесь властвовал закон джунглей, и мы всецело зависели от жиденькой струйки забросок. Прервись она — придется с позором мчаться во всю прыть обратно, к цивилизации. Похоже было, что пауки и скорпионы понимают это и терпят наше вторжение, сознавая, что обыкновенные людишки долго не выживут в столь нелюдимой среде. Место было недоброе, и место было пленительное; оно притягивало, как притягивают любовь и ненависть. Я был счастлив, что хоть на короткое время проник в этот потаенный уголок мира, в этот грозный Потерянный Рай. И все время ощущал напряжение, постоянно был начеку. Мне вспоминалось, как Чарлз Уотертон описывал свое пребывание в гайанских лесах:

В 6.30 утром следующего дня тройка ребят из Би-би-си вышла из лагеря 7. Они направлялись к нам в лагерь 8, чтобы снимать нас, наше драматическое бытие. И по недомыслию чересчур перегрузились. Особенно Нилу пришлось туго, когда он поднимался с тяжелым рюкзаком по веревочной лестнице. В лагерь 8 он явился совершенно вымотанный. Алекс тоже выдохся. Он был мокрый от пота и выглядел так, словно подвергся старинной флотской экзекуции, когда провинившихся протаскивали под килем корабля. Гордон держался нормально, но лицо его выдавало предельное утомление. Мы поспешили приготовить для них горячее подкрепляющее питье.

Хворь не оставляла меня, и я был вынужден почти весь день проваляться на гамаке. Алекс кое-что поснимал; Джо и Мо поднялись на жумарах по закрепленной веревке. Они намеревались ночевать на Тарантуловой террасе, и Дон сопровождал их часть пути, помогая подтягивать снаряжение. У меня болела спина (Джо тоже жаловался на спину, когда его терзала лихорадка), и я решил эту ночь провести вместе с Доном в его закутке. «Все-таки лучше, чем гамак, — мечтал я, — можно вытянуться во весь рост».

Немного позже снизу из-за скалы появилось бодрое лицо Освальда. Он поднялся к нам в пещеру с запиской от Майка.

— Черт дери, дружище, недобрые вести! — с ужасом воскликнул Нил.

Майк вышел из строя. Пропорол ступню деревянным шипом, и его доставили самолетом в больницу. Беда случилась на тропе между Варумой и Паиквой. С превеликим трудом индейцу Морису удалось помочь ему добраться до Паиквы, где они стали ждать лодку. В первую же ночь, когда Майк спал в гамаке, в лагерь к ним, видимо привлеченные запахом крови, явились муравьи-воины. Большинство наших гамаков так или иначе пострадало на трудном лесном маршруте, и гамак Майка не составлял исключения. Муравьи отыскали брешь и проникли в его постель. Он проснулся от первого же укуса, словно в него вонзили раскаленную иглу, и позвал на помощь верного Мориса. Морис раздул костер и отогнал муравьев от Майка, размахивая горячими головешками.

Все же одна колонна продолжала штурмовать лагерь и в мгновение ока очистила сумку, в которой лежало тридцать пачек лапши.

Лодка пришла только на третий день. В конце концов, проделав весьма нелегкий путь, Майк в Камаранге сел на самолет, который перебросил его в Джорджтаун. После больничного лечения ему пришлось лететь домой, в Англию.

Лишиться Майка было для нас тяжелым ударом. Типично, что он поранился, когда, не щадя себя, повторно пробирался через дождевой лес, чтобы облегчить наше бедственное положение, вызванное нехваткой продуктов. Такие самоотверженные люди— клад для экспедиции.

Дон пошел вверх, и я сполз с гамака, словно столетний старец со смертного одра, чтобы подтянуть наверх груз, когда он пройдет первую веревку. Остальные вернулись на болото, и я остался один. Проводив глазами синий рюкзак, я перевел взгляд на зеленое море леса. Погода налаживалась; с каждым днем все дольше светило солнце. Здесь, в лагере 8, жить было вполне уютно— самый приятный лагерь на всем нашем пути. Могучий массив Рораймы работал, словно конденсатор тепла. За день солнце нагревало столовую гору до такой степени, что она всю ночь служила нам огромной грелкой (правда, только в тех местах, где по стене не текла холодная вода; выше мы убедились, что есть весьма мокрые и неприятные участки).

К возвращению Дона я приготовил добрый обед. Вечер выдался превосходный, солнечные лучи расписали лес золотыми полосами. Далекая саванна, которая просматривалась за водоразделом между Веи-Ассипу и Марингмой, выглядела заманчиво. Безлесная степь. Как хорошо было бы побродить там, думал я, не спотыкаясь о корни и не сжимая в руке тесак или палку против змей… В обществе Дона я наслаждался жизнью. Мы сидели на сумках на нашей полочке, посматривая, чтобы не подкрался какой-нибудь скорпион. Готовя обед, я уже раздавил одного ботинком.

Чудесный вечер сменился жуткой ночью. Дождь лил как из ведра, барабаня по тонкому тенту; ветер выл, что твой койот. Среди ночи я проснулся в диком ужасе: мне показалось, что в спальный мешок забралась змея. Это была всего-навсего нога Дона; мы лежали валетом на узкой полке, и он дергался во сне. Несколько погодя я услышал шорох, потом звякнули друг о друга два газовых баллончика. Включив фонарик, который я ночью всегда держал под рукой на всякий случай (необходимая предосторожность в лесах Гайаны), я успел заметить, как между Доном и краем тента промелькнула наша приятельница, щетинистая крыса.

— Эй, Дон, лови крысу!

Мне редко доводилось видеть Дона озадаченным, но тут он подскочил вверх и одним махом сдернул с себя спальник, бесстыдно выставляя напоказ свою наготу.

— Эта сволочь забралась в мой мешок!! — завопил он.

Вряд ли это было так на самом деле, но просвет между Доном и тентом был достаточно узким, и я отнюдь не хотел бы быть на месте одного из самых прославленных альпинистов Англии, когда крыса протискивалась между ним и тонким полотнищем бри-найлона. Позднее, когда в лагере гостил Майк Эзерли, он пытался пристрелить крысу из своего пистолета, но я счастлив сообщить, что ему это не удалось. Хотя крыса и отличалась вороватым нравом, но ее оружие не представляло для нас опасности, и мы от нее не пострадали. К тому же с ней нам было как-то уютнее. Ничто так не помогает освоиться на новом месте, как общество приветливого грызуна!

Я в ту ночь остался относительно сухим, поскольку лежал у самой скалы. Пусть мое ложе было более доступно для ползучих тварей, зато лучше прикрыто сверху. Спальный мешок Дона к утру промок насквозь.

Хотя мне стало получше, я все-таки решил еще денек полежать. Даст бог, скоро опять войду в строй. Нужно было хоть немного поснимать на стене — ведь треть подъема уже позади, а мы все еще ничего толком так и не сняли…

Дон отправился вниз, к болоту, за сухим спальником и веревками. Он застал Алекса лежащим в спальном мешке и чуть ли не готовым к последней исповеди. Накануне вечером Алекс перебрал кодеина, пытаясь остановить непрекращающуюся дрожь.

Попозже сверху спустились Мо и Джо, и я приготовил им поесть. Оба были усталые и грязные. Поев, они взбодрились и стали рассказывать о проделанном. Продолжая восхождение над Тарантуловой террасой, Мо в одиночку бил шлямбурные крючья. Длина первого пролета — метров десять, дальше стена идет с наклоном, так что с Террасы ничего не видно, но, поднявшись выше, он обнаружил, что там начинаются трещины.

Жумар

Карабин

Почти целый день ушел на то, чтобы вбить два шлямбурных крюка, и пришлось надевать на крючья петли вплотную к стене, чтобы укоротить рычаг. Тяжелое дело, но в конце концов он добрался до расширяющейся кверху корки, которая ему совсем не понравилась. Он прошел ее на противостоящих закладках, чтобы верно направлять загрузку.

— Даже главнокомандующему она пришлась не по вкусу! — Он торжествующе указал на Джо.

— А что это за Африканская корка? — спросил я. Ребята уже упоминали ее, но снизу этот участок плохо просматривался даже в бинокль. — Издали поглядеть — ничего даже отдаленно похожего на очертания Африки.

— Похоже на карту Африки, если смотреть снизу, — пояснил Мо.

— Типично валлийская логика, — критически заметил я.

Пока Мо работал на стенке, Джо страховал его на Тарантуловой террасе и впервые за невесть сколько дней наслаждался солнцем.

В это утро они вместе поднялись до высшей точки, достигнутой накануне Мо, и Джо прошел вверх метров пять на трех крюках. Но вбивать крюки в край тонкой корки, которая грозила отслоиться, ему не улыбалось, и он прошел метров двенадцать в обход первого выступа, пользуясь закладками и зацепами. Однако дальше негде было помещать закладки, надо было бить крючья, а на это ушло бы не меньше двух часов. Джо и без того устал, а тут еще такой переплет… Чувствуя, что у него не хватит сил на то, чтобы вбить крюк и вскарабкаться на огромный карниз, Джо спустился.

Поскольку все их снаряжение оставалось на Тарантуловой террасе, Мо и Джо предстояло на ночь возвращаться туда. Джо больше всего тревожился за свои сигары.

Он проверил несколько футляров: все сигары покрылись плесенью. Я выразил надежду, что эта бактериальная культура окажется полезной для его легких, и обещал на другое утро подняться к ним — поснимать у Африканской корки. Хворь явно отпускала меня, и я сказал, что часам к девяти подоспею.

Мо надел на веревку жумары и пошел вверх, словно игрушечный солдатик на шнурке. Джо последовал за ним. Поскольку они стали подниматься довольно поздно, последние тридцать метров до Террасы им пришлось преодолевать в полной темноте.

На другой день было воскресенье. Я встал до рассвета. Передо мной расстилалась пелена клубящихся облаков, лишь кое-где пропоротая гордыми вершинами соседних столовых гор; наверно, так они в незапамятные времена пропарывали поверхность воды, поднимаясь с морского дна.

Сунув кинокамеру в вещевую сумку, я привязал ее к своей сбруе так, чтобы она при подъеме висела метрах в двух ниже меня. С чувством разочарования перешагнул я через красный ящик с пистолетами для забивания шлямбурных крючьев. Его тащили до лагеря от самой Маиурапаи, и лишь для того, чтобы убедиться, что пистолеты не тянут. Скалы Рораймы оказались настолько твердыми, что даже это отменное приспособление не могло забить крюк в узкую трещину.

Несмотря на слабость и усталость, я поднимался довольно резво. Мо все еще лежал в гамаке, когда я наконец достиг Тарантуловой террасы. Отличная терраса! Одно только портило первое впечатление: уборная у самого входа в это убежище. Крупная бромелия принимала сверху «манну небесную», не подозревая, что играет роль выгребной ямы. Все время, что мы находились на стене, она отравляла окрестности скверным запахом.

— А вы, ребятишки, все еще валяетесь? — выдохнул я, перехватываясь на последнем участке веревки, вымазанной грязью с полки.

Позже я убедился, что эта грязь сильно осложняла продвижение.

— Джо стряпает не вылезая из гамака, — объяснил Мо.

— Кончится тем, что опрокинет плитку прямо на меня.

Гамаки висели точно друг над другом, а Джо устроил кухню на полочке площадью около двадцати квадратных сантиметров, как раз на уровне своего гамака. Сейчас там, с трудом сохраняя равновесие, испускал клубы пара котелок.

— Эй, Хеймиш! — приветствовал меня Джо. — Тащи еще воды, я и тебя вскипячу. Подои вон те бромелии…

Он показал на огромные растения, выстроившиеся стеной вдоль края террасы, и добавил:

— Мы уже привыкли к червячкам, хоть это и грозит нам ужасной смертью в скором времени!

Положив сумку, я стал набирать воду в котелки, поочередно нагибая бромелии, словно боксерскую грушу; влага скапливается в образуемых широкими листьями водосборных воронках.

— Тяжелый запах у вас тут, Джо, — пожаловался я, выполнив рискованное поручение. — Вы ведь, кажется, собирались подносить свои жертвы богам на листьях?

— Дело в том, что отсюда они могут приземлиться в лагерь восемь, чему вы вряд ли будете рады!

— Эй, Браун, ты там поосторожнее! — тревожно крикнул Мо, подняв голову.

— Не трусь, парень, — отозвался Джо, который решил воспользоваться банкой из-под бобов как раз в ту минуту, когда я его снимал.

Затем банка улетела в пространство, подобно комете с длинным хвостом, и Джо, разделавшись еще раньше с утренним кашлем, закурил сигару. Лицо Мо тоже окуталось табачным дымом.

В четверть десятого Мо пошел первым вверх по веревке, ведущей к Африканской корке. Ребята уже подвесили две веревки, закрепив нижние концы на Тарантуловой террасе, иначе они болтались бы метрах в семи от стены. Длина этого отрезка составляла около пятидесяти метров, так что на путь до корки у Мо и Джо ушло немало времени. А мне от нечего делать захотелось подкрепиться, тем более что в лагере 8 я не успел толком позавтракать. Решив сварить суп, я осторожно спустился по наклонной террасе к бромелиям и набрал воды в котелок. В воде копошились личинки, а среди мечевидных листьев поблескивала пустая консервная банка. Часом позже, заметно подбодренный супом, я догнал Джо, который стоял на стремени, подвешенном на крюк на Африканской корке. Потрясающее ощущение: от наших ног стена спадала вниз до самого леса… На всей корке была одна-единственная опора для ног, и Джо великодушно уступил ее мне. Мо ушел вперед и, вытянувшись почти горизонтально, пытался вбить крюк в трещину в тонкой корке.

Спуск с беседкой Уайлэнза и восьмёркой

Я почувствовал какой-то неприятный вкус во рту. Позднее Мо так описал впечатление, которое произвел на него роскошный отрезок на Африканской корке: «Мне раньше редко доводилось ходить на крючьях, но я учился на ходу. Отрезок был сказочный: сперва вправо-вверх, пока скала не заслонила меня от Хеймиша и Джо, потом обратно влево над Большой крышей. Я шел в основном на вбитых не до конца лепестковых крючьях, захватывая их петлей из тесьмы; шел спокойно, зная, что они держат надежно, хоть и не вошли глубоко. Потом я крикнул вниз: «Эй, Джо, что-то уж очень веревка тянет, черт бы ее побрал, сил нет! Тут впереди площадка предвидится, так не буду я больше тащить основную веревку, отвяжусь и пойду дальше на вспомогательной!» Прищелкнул ее к крюку, потом вбил еще три крюка, не прищелкиваясь. Только стал подтягиваться на очередном крюке, как он выскочил. Несладко мне пришлось бы, но в последнюю секунду я зацепился пальцами за край выступа и подтянулся на руках. А если бы не удержался, лететь бы мне метров пятнадцать и повис бы над Большой крышей, на достаточном удалении от стены».

Тем временем я опустился на Тарантуловую террасу, а оттуда продолжил спуск в лагерь 8, оставив под карнизом кинокамеру и запас пленки в непромокаемых мешочках. В лагере я застал кроме Дона Нила и его партнеров. Я успокоил Нила сообщением, что сумел наконец снять кое-что на стене, и описал наше продвижение наверху, отметив, что участок благоухающий, но интересный. Рассказал также, что Мо и Джо пытались собирать воду из Бездонного камина на полиэтиленовую пленку, но без особенного успеха, так что придется и впредь доить бромелии — не очень-то приятная процедура, мягко выражаясь! Кое-что из своих воспоминаний я предпочел оставить при себе.

В ответ Дон поделился со мной доброй вестью: ожидается заброска примерно семидесяти килограммов продовольствия. В ближайшие дни Чан-А-Сью должен утром сбросить груз над болотом Эль-Дорадо.

Сверху я приметил «кинопалатку» Алекса в узкой части гребня, перед поворотом к Алмазному водопаду. Поставить палатку в этом месте было нелегко, зато оттуда открывался потрясающий вид на стену.

Алекс старательно протирал свой «Эклер» чистой тряпочкой. Его забота об аппаратуре граничила с патологией, но она вполне себя оправдала, так как он сумел снять превосходный фильм камерой, которая известна своей нелюбовью к влаге и грубому обращению.

— Ваше место там, внизу, мужики! — воинственно заявил Нилу Дон. — Такой день для съемок, а вы торчите здесь!

Я возлагал большие надежды на кадры, отснятые мной на Африканской корке, но для монтажа требовался разнородный материал, а такая ясная погода, как в этот день, выдавалась редко. Однако у Нила были свои соображения. Ему потребовалось снять руки — руки за работой, объяснил он, видя наши недоуменные лица.

— Руки крупным планом…

— Знаешь, Нил, — ответил на это Дон, — во время международной экспедиции на Эверест у нас хватало таких-сяких умников из Би-би-си. Меня просто мутило от них… Тебе сейчас положено быть у вашей палатки и снимать ребят на стене. — Он показал наверх и продолжал:

— Снимать то, ради чего мы здесь находимся. Ты и твои ребята скоро из сил выбьетесь, если будете каждый день таскаться в лагерь восемь.

Пока Дон обрезал пальцы толстых резиновых перчаток, чтобы не задерживали воду, члены группы Би-би-си поделились со мной последними известиями. Еще несколько человек решили подняться в лагерь 7 и обосноваться там. Джонатан и «шпион» Морис продолжают шпынять друг друга. Рагу и Адриан уже отослали с носильщиками образцы флоры для дальнейшей отправки по воздуху в Кью-Гарденз.

Сверху непрерывно сыпались растения и комья земли, но они приземлялись на «приусадебном участке» достаточно далеко от стены. Джо начал движение к площадке Мо над Большой крышей. Подробности мы узнали потом. Первым рассказ начал Джо:

«Мо пропал из виду примерно в то же время, когда ты направился вниз, потом снова показался прямо надо мной. Впечатляющая картина, и отрезок такой рискованный, что лучше не придумаешь. До сих пор мы поднимались по закрепленной веревке на жумарах с верхней страховкой для замыкающего. На прямых пролетах эта система действовала хорошо, но не здесь. Один траверс следовал за другим, и, когда я попробовал применить этот метод, выяснилось, что на жумары нельзя положиться, пришлось пользоваться стременами. Это было достаточно утомительно, и я здорово вымотался, когда наконец вышел к Мо. Он вызвался продолжать идти первым, и я наладил страховку. На вид дальше было несложно, но, когда он поднялся метров на шесть, стало очевидно, что навес ничуть не выровнялся. Мо явно шел с наклоном назад; конец веревки висел свободно в двух-двух с половиной метрах от скалы».

Закладки

Закладка в трещине

Мо продолжал:

«По широкой трещине я проделал роскошный траверс вправо на надежно вбитых сантиметров на семь-восемь V-образных крючьях шириной четыре сантиметра. Словом, участок сравнительно легкий, но у меня вышли все крючья, подходящие к этой трещине, и я вернулся к Джо».

После этого они впервые совершили пренеприятный спуск через Большую крышу. Первый — стало быть, и наиболее трудный, потому что веревка висела не наилучшим образом для этого маневра. Вот слова Мо:

«На этом жутком спуске мы находились в десяти метрах от скалы. Мне еще никогда не доводилось спускаться при таком просвете. У меня слегка тряслись поджилки, но вообще-то я не очень тревожился, поскольку Джо спустился первым».

В ту ночь они остались на Тарантуловой террасе, а мы с Доном ночевали в ста тридцати метрах ниже и мечтали: хоть бы состоялся намеченный сброс провианта…

Наступило утро, мы управились с завтраком, а на тропе все еще никто не показывался, хотя накануне мы попросили Нила прислать с кем-нибудь из индейцев еще веревки. Утро было тихое, и мы попробовали кричать.

— Нил! Нил!

В конце концов пронзительный свист Дона вызвал из хижины обитателей лагеря 7. И я невольно вспомнил опять «Ублюдка из буша»:

На север он поглядел, потом посмотрел на юг, Засунул мизинец в рот, согнув его, словно крюк, Протяжным и громким свистом расшевелил эхо гор, И сонм упырей из щелей вырвался на простор.

— Тащите веревку!! — заорал я.

Вскоре от болота Эль-Дорадо двинулась вверх маленькая фигурка с исполинской ношей. Это был Освальд. Через час он дошел до нас, и мы извлекли из его вариши двести метров веревки, которую предстояло навесить на стене. Хотя один из носильщиков доставил маленькие переносные радиостанции, мы не могли связаться с ребятами на Тарантуловой террасе: я отнес туда рацию, когда занимался съемкой, но она отказывалась наотрез работать. Гордон обещал прислать замену, чтобы можно было наладить прямую связь между Террасой и лагерем 7; это, несомненно, помогало бы избежать многих недоразумений. У нас было также задумано использовать рации в звуковом ряду фильма, однако мы убедились, что батареи не допускают долгих разговоров.

На календаре было 29 октября; Мо и Джо так вымотались накануне, что решили взять выходной. Джо намял себе мышцы обвязкой; он столько висел на крючьях, что стер кожу до болячек. Несколько позже они спустились к нам за столь необходимой на стене веревкой. Джо извлек из кармана куртки коробку из-под сигар и футляры с пополнением для зверинца.

— Там наверху такие насекомые водятся — фантастика! — восторгался он. — Вы только поглядите на мою последнюю добычу — жук с телескопическими усиками!

— Эти затейливые букашки погубят тебя, Браун, — предостерегающе произнес Дон. — Оставил бы ты бедняжек в покое!

Мо показался вверху в ту минуту, когда снизу пришли Морис Бэрроу и Майк Эзерли.

— Привет, мэн! — крикнул слегка запыхавшийся Морис.

Пот катил с него градом; впрочем, это могла быть и влага из густого облака, которое надвигалось сверху последние десять минут. Майк Эзерли четко отдал честь. Он выглядел как всегда: энергичный воин, не склонный к жалобам, человек, на которого можно положиться.

— Давайте-ка потолкуем о деле, — сурово предложил Дон.

Супы и мясо кончились, но принесенная Освальдом новая веревка позволяла нам попытаться сделать бросок до следующей бивачной полки выше камина, которая получила наименование Зеленой башни. По словам Мо, очередной участок выглядел не так уж худо; впрочем, нам уже довелось убедиться в своей способности ошибаться. Решили, что мы с Доном будем ждать обещанного на завтра сброса продуктов, после чего присоединимся к Мо и Джо, захватив провиант и веревку. А пока они пойдут наверх, взяв с собой две пластиковые канистры с водой.

— Что ж, если этот вопрос решен, не мешает поесть, — сказал Дон. — Кто у нас мастер стряпать?

Управившись с тем, что нам приготовил Освальд, Джо и Мо приготовились подниматься на Тарантуловую террасу. Канистры, в которые Освальд набрал воды, весили каждая около десяти килограммов. Мо двинулся первым и, дойдя до Ниши, подтянул сумку со снаряжением. После этого вверх пошел Джо; за ним тянулось шестьдесят метров веревки с привязанными на конце канистрами. Когда Джо выбрался на Нишу, мы снизу помогли ему другой веревкой направлять канистры так чтобы не зацепились за карниз.

Из-за густой облачности самолет смог пробиться к нам только в половине шестого вечера. В одном из редких просветов мы увидели, как желтый «Айлендер» скользит под пологом леса. Казалось, он вот-вот врежется в гребень под нами, но над болотом Эль-Дорадо пилот заложил крутой вираж и нырнул к верховьям Варумы вдоль шестисотметрового обрыва. Перед этим он сбросил какой-то маленький сверток. Сверху было такое впечатление, что сверток улетел в пропасть. Позже мы узнали, что это был пристрелочный сброс. Самолет сделал еще несколько заходов, сбрасывая груз на выложенный Чамом круг диаметром двенадцать метров. Все упаковки упали в пределах круга. Затем облака снова сомкнулись, и гул мотора стал удаляться, Чан-А-Сью терпеливо кружил в небе, выжидая возможность сделать новый заход в сторону болота. Однако горючее было на исходе, и ему пришлось спускаться обратно в Камаранг.

Хотя сброс не решил до конца проблему продуктов, с появлением самолета наше настроение заметно поднялось. Только что мы чувствовали себя совсем заброшенными, отрезанными от цивилизации, и даже джорджтаунские букмекеры расценивали наши шансы очень низко, теперь же связь с внешним миром была восстановлена, и за какой-нибудь час индейцы доставили в наш лагерь поступивший провиант.

С рассветом мы с Доном пошли вверх, подтягивая за собой сумки с продуктами и воду. Следуя предложению Мо, мы попытались одним махом вытянуть на Тарантуловую террасу тридцатиметровую корленовую веревку из наших запасов. Но одним махом не получилось, и мы основательно намаялись, отцепляя ее от выступов. Я первым поднялся на Террасу и с удивлением увидел, что Джо уже приступил к работе, хотя на часах было всего 9.15. Для меня это было некстати, так как я не смог снять задуманные кадры. Наши друзья наметили на этот день бросок до Зеленой башни, и Мо уже привязывал к вспомогательной веревке большой рюкзак с их снаряжением. В тот момент, когда над краем Террасы появился Дон, Мо начал движение, и рюкзак закачался поодаль от стены на веревке, которую выбирал Джо, стоя у Африканской корки.

Кряхтя, я подтягивал наши сумки; в верхней части Большого угла они застряли, и пришлось спускаться, чтобы высвободить их. Когда я вернулся на Террасу, мы наладили подобие лебедки с применением жумаров.

— Не хотел бы я зарабатывать на жизнь таким способом, Дон.

— Да уж, — выдохнул он, с трудом выпрямляясь. — Ну и тяжесть, черт дери!

Мы обнаружили с великой досадой, что скала протерла дырку в канистре и от восемнадцати литров воды осталось всего около пяти.

Около часу ушло у нас на разборку провианта и снаряжения, затем мы решили обойти вокруг Террасы и посмотреть, не найдется ли место для бивака с другой стороны Носа. Тарантуловая терраса огибает выступающую грань Великого Носа, и нам представлялось, что северо-западная сторона лучше укрыта от ветра.

Вверху было видно, как Джо, похожий на оранжевую летучую мышь из-за распахнутых пол анорака, поднимается на жумарах вдоль грозной Крыши. Мо уже вышел на площадку пониже достигнутой ими накануне высшей точки. Рюкзак висел в воздухе перед стеной, словно отвес каменщика. Выше простиралось ярко-голубое небо; день выдался на редкость ясный.

Мо рассказывает о проделанном в этот день:

«С запасом подходящих крючьев я закончил прохождение отрезка, причем это оказалось куда сложнее, чем я рассчитывал. Пауков было такое множество, что мне стоило немалого труда подняться до следующего места страховки. Затем я подождал Джо, и мы разобрали запутавшиеся веревки. Я знал, что нам в этот день не добраться до Зеленой башни, хоть мы и подняли рюкзак со снаряжением, однако прошел траверсом до ведущего к Башне камина, который мы видели снизу. Дон предлагал нам идти прямо вверх от последней площадки, но мне этот вариант не улыбался, хоть здесь и было вроде посуше. К тому же камин, к которому я направился, выглядел снизу простым. Траверсируя вправо, я достиг точки, откуда мог заглянуть внутрь него. Никаких сложностей я не увидел, и воды по нему скатывалось не так уж много. Только я повернулся, чтобы возвращаться к Джо и спускаться на Тарантуловую террасу — все равно было очевидно, что сегодня нам камин не пройти, — как увидел здоровущего пурпурного червя длиной около полуметра! Я был мокрый насквозь, потому что выше Большой крыши нас ничто не защищало от дождя и капающей сверху воды. Правда, дождя особенного не было, но той воды, что сочилась по скале, хватало, чтобы промочить нас обоих. Я спустился по веревке к Джо, и мы вместе пошли вниз через Большую крышу к Террасе».

Уголок, который мы с Доном облюбовали для своего ночлега, не сулил нам особого комфорта, но на лучшее здесь рассчитывать не приходилось. Я подвесил гамак на шлямбурном и обычном крючьях под широким карнизом, метрах в тридцати от убежища наших товарищей. Дон не захотел тащить с собой гамак и решил лечь прямо на полку подо мной, где она после небольшого скоса образовала ровную плоскость шириной меньше метра.

Нам повезло, что нашлось второе место для ночлега, но сперва я вернулся к обители наших товарищей и снял их на спуске.

Необычно складывалось это восхождение: отрабатывая отрезок, сохраняешь контакт со стеной через крючья; когда же закреплена веревка, только в причальных точках и соприкасаешься с ней…

Я принял спускающийся сверху рюкзак, который был прищелкнут к основной веревке, чтобы не проскочил мимо Террасы. Следом показался Джо.

— Не прошли? — спросил я.

— Не прошли, но Мо говорит, что Бездонный камин выглядит вполне сносно, — отозвался он.

Джо спускался медленно, чтобы не слишком нагревалась восьмерка. Мы постоянно беспокоились, как бы восьмерки при спуске не нагревались до такой степени, что будут плавить нейлоновую веревку. Джо уже разработал хитроумный и успешный способ охлаждать их в конце каждого этапа водой из бромелий.

Пока они заново подвешивали гамаки, я приготовил еду. Затем мы обсудили дальнейшую тактику восхождения. Постановили на другой день всей группой сделать попытку дойти до Зеленой башни. Нам с Доном выпала роль дублеров. Мы намеревались поднять два больших рюкзака и столько снаряжения, сколько нужно, чтобы достичь вершины. Продуктов у нас было на пять дней. Разрезав прохудившуюся канистру на две части, я положил их на бромелии, чтобы собирали воду, и эта уловка себя оправдала.

Ширина полки здесь была чуть больше полуметра; ее ограждали макушки бромелий, прилепившихся ниже на скосе. Этот скос переходил в нависающую стену, которая спадала вниз до самого основания Носа.

Крючья

Все наше имущество было подвешено на крючьях, вбитых в скалу над полкой. Справа, где открывался вид на лес, была закреплена веревка, спускающаяся к Большой впадине; прямо над ней свисали петлей две веревки с Африканской корки. Поскольку Терраса круто обрывалась вниз, я в этот день закрепил перила на пути к новому биваку за углом. После ужина Дон прошел вдоль перил к пятачку, который он себе расчистил среди зелени.

— Не завидую тебе, — сказал я ему вдогонку. — Представляю, сколько проколов придется заделывать сегодня ночью!

Я направился следом позже, когда уже стемнело, светя фонариком: один неверный шаг мог оказаться роковым. Дон уже забрался в спальник и делал себе подушку при свете своего фонарика. Он сообщил, что живности не так уж много. Впрочем, делать какие-либо выводы на этот счет было рано — ночная смена еще не заступила.

Вечер выдался пасмурный. Облака лепились к краю карниза, будто серые обои. Я забрался в гамак, готовый к тому, что крюк в ногах выскочит; правда, на всякий случай я пристегнул грудную обвязку к шлямбурному крюку. Все обошлось благополучно, и я лег поудобнее, укрывшись тентом для защиты от сырого тумана. При свете фонарика я видел на каменном козырьке надо мной рябь, напоминающую рифленое железо. Посветил вниз и заметил змею, юркнувшую под растение, похожее на вереск.

— У тебя все в порядке, Дон? — тревожно спросил я.

— Ага, сойдет.

— Я только что видел змею.

— И я вижу. Вот тебе!..

В скале отдавался стук Донова молотка. Он яростно сражался с ползучей нечистью.

Тарантуловая терраса пришлась мне по душе. Лучшего места для гамака нельзя было пожелать; я чувствовал себя словно в пещере Горного Короля. Когда я проснулся утром, свежий ветерок со стороны Венесуэлы разгонял туман. Глухой рев водопада свидетельствовал о том, что ночью шел дождь, но мы были надежно укрыты. Дон доложил, что спал хорошо, отразив вылазку нечисти, и ничуть не намок. Мы пошли к своим товарищам завтракать; здесь было холодновато от ветра. Поскольку Джо занимался стряпней на «верхнем этаже», он и Мо поели не вылезая из гамаков. Затем мы уложили в рюкзаки снаряжение, готовясь к заключительному (как нам представлялось) броску.

Мы двинулись вверх поочередно на жумарах по закрепленным веревкам. Первыми поднимались Мо и Джо; Дон и я — так сказать, группа поддержки — тянули за собой вещи. Я шел замыкающим и снимал всю операцию камерой-автоматом, которая перезаряжается путем смены готовых кассет с пленкой, что намного облегчало мне работу. Отснял кассету — тут же сменил ее новой, и не надо возиться, цепляя пленку за зубчики. Еще мы несли с собой исправную рацию.

Дон вытащил на Африканскую корку рюкзаки. Поднимаясь следом за ним, я с тревогой обнаружил, что часть веревки ниже опорного крюка сильно потерта, вот-вот оборвется. Мы подтянули веревку, чтобы потертый кусок был выше крюка.

Стремена

Дон продолжал подъем, пристегнувшись к верхней веревке. Уйдя по горизонтали от Африканской корки, он проследовал надо мной и повис в десяти метрах от скалы; ширина просвета ограничивалась тем, что нижний конец веревки был закреплен за крюк, надежно вбитый в Корку выше моей головы. Затем Дон пошел вверх, и веревка судорожно дергалась каждый раз, когда он нагружал стремя. Что там говорить, тягучий и утомительный отрезок! Наконец силуэт Дона отпечатался на фоне неба метрах в двадцати пяти надо мной и пропал. Минут через десять он крикнул сверху, чтобы я подавал первый рюкзак. Я отпустил его на веревке на десять метров от скалы и крикнул Дону, чтобы тянул, надеясь, что вспомогательная веревка не перепутается с основной там, где обе они лежали на перегибе карниза. Все обошлось благополучно, и за первым рюкзаком проследовал второй. Потом я сам пошел вверх на жумарах. Странное это было чувство, когда я стал удаляться от скалы, словно судно, которое отходит от пристани, удерживаемое носовым фалинем. Повиснув вертикально под Крышей, я перехватывался жумарами; страховочный зажим скользил за мной по другой веревке, уже основательно потертой. Свесив вниз кинокамеру, я снял не совсем обычные кадры зеленого мира, как бы медленно вращающегося далеко подо мной.

Казалось, край карниза не приближается, однако просвет между мной и скалой постепенно сокращался. Три метра… два с половиной… два… Я передохнул, снова поглядел вверх и с ужасом обнаружил, что веревка сильно потерта. Оплетка разошлась, и обнажились нити сердцевины. Когда я двинул вверх зажим, он сполз обратно вместе с оплеткой, как будто я обдирал кролика. Я замер, борясь с чувством страха. Выдержит или не выдержит? Насколько я мог судить, сердцевина мало пострадала, однако толщина загруженной моим весом веревки в этом месте не превышала шести миллиметров.

— Эй, Дон! — тревожно крикнул я. — Эта чертова веревка чуть жива!

— В чем дело, приятель?

— Веревка! — повторил я. — Здорово потерта, оплетка порвалась!

— Ага, понял!

Над краем карниза возникла его голова в синей фуражке, надвинутой на самые глаза, как у караульного гвардейца.

— Лез бы ты дальше, пока она еще держит, — посоветовал Дон с не совсем обычной для него озабоченностью.

Еще одна нить лопнула. Я тяжело дышал, глядя вверх. Верхний жумар я перенес на сердцевину, а нижний сжимал собравшуюся гармошкой оплетку.

— Попробую перестегнуть нижний жумар на вторую веревку, — сказал я.

Дон стоял на крохотной полочке метрах в трех надо мной; ниже него висели рюкзаки.

— Она тоже слегка потрепана, — предостерег он меня.

— А что мне еще остается?.. Я не могу протолкнуть верхний жумар через край карниза — оплетка не пускает.

В конце концов мне удалось отстегнуть нижний жумар и надеть его на зеленую корленовую веревку. Она была изношена в том месте, где терлась об острый край песчаникового выступа. Поочередно загружая две веревки, я перенес первый жумар вверх на неповрежденную часть основной веревки и облегченно вздохнул. Поглядев себе под ноги, я установил, что мне грозило падение почти на триста метров с приземлением на куче бромелий у основания стены. Продолжая подниматься на жумарах, я достиг полочки шириной около восьми сантиметров, оперся правой ногой и обмяк, вися на обвязке.

— Знаешь Дон, я пришел к выводу, что наше восхождение довольно опасно! — констатировал я очевидную истину.

— Я ведь потому и шел так долго этот отрезок, что оббивал молотком острый край, чтобы сгладить его. Эта скала все равно что наждак.

Я был рад, что предусмотрительно захватил с собой новую одиннадцатимиллиметровую веревку из запасов Мо.

— Можно подниматься на твою полку? — спросил я Дона.

— Вдвоем не поместимся, приятель, здесь всего пятнадцать сантиметров ширины.

Мне не улыбалось долго висеть в той же позиции — не настолько она была удобная. А что там делается у Мо и Джо? Мы не видели их, но то и дело слышали голоса. Они находились в Бездонном камине, и похоже было, что попали в переплет.

Так оно и было. Мо снова лидировал, дошел до предыдущей высшей точки и вбил шлямбурный крюк, чтобы войти в камин. Слово ему:

«Последовал весьма неприятный отрезок, дальше метров на шесть тянулась сплошная мокреть. «Слава богу, — сказал я себе, — камин наш…» Подтянул Джо, а затем пошла такая сырость, что в несколько минут я промок насквозь. Растительность отвратительная, колючая; трещины мелкие и заросшие. А время шло, и когда я наконец выбрался на подходящее для страховки место, оказалось, что на последний отрезок ушло три с половиной часа. Я устал, к тому же точка была совсем паршивая. Вбил не очень глубоко шлямбурный крюк и добавил пару закладок для надежности. И хотя эта ступенька не внушала мне доверия, я наладил страховку и крикнул Джо, чтобы поднимался».

Джо пошел вверх, и увиденное повергло его в смятение. Его комментарий:

«Это было что-то вроде Черной расщелины на скалах Клогги, только навес еще круче и растительности куда больше. Я промерз, промок, и меня била дрожь. Подошел к Мо. Он тоже дрожит и просит меня лидировать. Я был к этому готов и отнюдь не обрадовался такому предложению. Место не позволяло прислониться к скале, и Мо наполовину висел в воздухе, упираясь одной ногой в стремя. Мне показалось, что метрах в двенадцати вверху справа, чуть повыше того места, где Бездонный камин сужается, выступает полка.

«Если там есть полка, — сказал я Мо, — можем использовать ее для бивака». И пошел. Трещины были отвратительные. Какой крюк ни вобью — болтается. Хуже не придумаешь: либо трещина узкая и мелкая, лепестковый крюк входит только на часть длины, либо такая, что надо бить клиновидный крюк и загружать его с великой осторожностью. Все это время я работал под душем и вскоре рассмотрел, что замеченная мною снизу полка всего лишь крохотный уступчик, шириной сантиметров двадцать. Мимо меня по стене с оскорбительной легкостью проскользнуло какое-то насекомое».

Мо с тревогой наблюдал за Джо на этом отрезке:

«Он попал в переплет, и я чувствовал себя скверно, глядя на него, поскольку сомневался в надежности страховки. Джо промок до костей в этой чертовой трубе. К тому времени я совсем дошел и никак не мог совладать с дрожью. Джо работал уже три часа. Я поминутно разминал ноги, потому что их сводило судорогой. Наконец Джо крикнул, что он вымотался. Пять часов, делать новую попытку поздно. Я спустил Джо через его верхний ненадежный крюк. Он присоединился ко мне, и мы крикнули вниз Хеймишу и Дону, что сматываем удочки».

Уж как мне пришлось туго, когда я шесть с половиной часов висел на жумарах, но мои тяготы не шли ни в какое сравнение с тем, что выпало на долю Мо и Джо. Пышная растительность рядом со мной, похожая на огромные гроздья винограда, напрашивалась на сравнение с висячими садами Семирамиды. Гнездившиеся здесь попугайчики уже возвращались на ночь в свои убежища. После трех часов погода начала портиться, потом разразилась настоящая буря, и нас с Доном жестоко трепали порывы юго-восточного ветра. К ветру присоединился дождь; летящие горизонтально капли сверкали, будто трассирующие пули. Свисающая с обвязки тяжелая веревка дергала меня, вытягиваясь под прямым углом в сторону стены. Такой отвратительной погоды мы еще не видели.

Я справлялся о времени у Дона, чувствуя, что становится поздно, поэтому психологически мы уже были готовы к отступлению, когда сквозь ветер до нас донесся голос Мо.

— Все, — угрюмо пробурчал Дон. — Пошли вниз.

Я подал ему конец привязанной к моей сбруе веревки, пропустив ее через восьмерку для спуска. Надел карабин на корленовую веревку и прищелкнул ее к петле на моей обвязке, чтобы она направляла меня к Африканской корке, иначе я повис бы в воздухе. И пошел вниз, вырывая своим весом веревку из хватки ветра.

Достигнув Африканской корки, я отвязался и крикнул Дону, чтобы спускал первый рюкзак. Ветер унес мой крик, и я не получил ответа. Но Дон видел, что новая веревка освободилась от нагрузки, и знал, что я благополучно прошел этап. Вскоре из мглы вверху вынырнул рюкзак, спускаясь на меня, подобно слоновьей ноге.

Большая крыша частично защищала меня от дождя, но наши товарищи наверху находились в ужасном положении. Джо описывал потом спуск от ступеньки, где его ждал Мо, как один из самых трудных переплетов в своей жизни. Сплошная мешанина снаряжения и веревок. От страховочной точки вниз свисало больше десятка веревок, и определить, какая из них нужная, было совершенно невозможно. Пока Мо страховал, Джо полез вниз по этому пучку, в котором затерялись и две закрепленные веревки. Метрах в пятнадцати ниже он достиг такого места, где в свете угасающего дня можно было что-то разобрать. Закрепился на закладке и распутал веревки.

Тем временем Мо наверху пришел к выводу, что длинный спуск по веревке грозит ему большими неприятностями. Он до того вымотался, что крикнул Джо, чтобы тот попросил Дона дождаться его на случай, если ему понадобится помощь.

Джо продолжал спуск и вышел из нижней части камина, чувствуя себя препаршиво. Дон уже готовился идти вниз, когда Джо остановил его и передал просьбу Мо.

Никогда еще мы не проходили такого страшного участка, сколько ни лазали по скалам, — точнее, сколько ни висели в воздухе перед скалой! Нам не хватало физического контакта со стеной. Трудно представить себе более жуткую ситуацию. Буря бушевала все злее, ветер нещадно трепал нас, и назревала подлинная драма. Мы буквально боролись за свое существование, каждый понимал в глубине души, что малейшая промашка чревата бедой.

— Я продолжу спуск, Дон, — сказал Джо. — Плоховато себя чувствую.

— Ладно.

Готовясь к неприятному спуску с Большой крыши, Джо автоматически пристегнул свою восьмерку к двум веревкам, по которым поднимался вверх. Переваливая через край карниза, он ощутил рукой, что одна из веревок сильно потерта; Джо еще не знал ничего о том, что я пережил на подъеме, как веревка едва не лопнула. Дон в темноте не разобрал, какие веревки выбрал Джо, а тот пристегнулся к незакрепленной корленовой веревке, на которой мы поднимали рюкзак и конец которой лежал на бромелиях возле Дона, и к той самой негодной веревке, с которой я натерпелся страху! Мгновенно осознав свою ошибку, Джо надел жумар выше поврежденного участка, подтянулся и перестегнулся на новую веревку. Самая малость отделяла его от гибели…

Мо в это время спускался к Дону. Он совершенно выбился из сил, а еще пришлось подтягиваться, чтобы выбрать слабину и стать на полку Дона. Дон дал ему сигарету, и после короткого отдыха Мо почувствовал себя лучше. Продолжив долгий спуск по веревке, он присоединился к Джо на Африканской корке. Здесь Джо маялся с первым рюкзаком, который надо было перенести на другую веревку, чтобы спустить ко мне на Террасу. Кончилось тем, что он разрезал три петли и отправил рюкзак вниз на веревке, соединяющей Африканскую корку с Тарантуловой террасой.

В свою очередь, Дон начал спускать второй рюкзак, но из-за сильного ветра и общей путаницы не смог толком разобраться в веревках и остановился на слишком короткой, так что сорокакилограммовый груз повис в воздухе перед скалой, раскачиваясь, словно огромный маятник. Проблема. И никто, кроме Дона, не мог бы с ней справиться. Приступив к спуску, он поймал у перегиба карниза вспомогательную веревку с рюкзаком, прищелкнул ее к своей обвязке и продолжал спускаться с качающимся внизу увесистым трофеем. На Африканской корке Мо принял сперва рюкзак, а затем и Дона. Мо говорил потом: «Никогда еще я не видел Дона в таком паршивом состоянии».

Сквозь вой ветра наши крики доносились до лагеря 7, и его обитатели волновались, догадываясь, что у нас что-то не ладится.

Мы промокли до костей, предельно устали и пали духом. У Мо и Джо были ободраны ладони; на ногтях, ресницах и волосах налипла грязь. Грязь проникла и внутрь наших шлемов; глаза были воспалены от сора, сыпавшегося из трещин. Намокли даже лежавшие в рюкзаках спальники. Сгрудившись вокруг газовой плиты, чтобы сварить суп, мы слышали, как рокот водопада соперничает с ревом ветра. Дон не стал дожидаться супа и удалился в свое убежище по ту сторону Носа. Мы разделили на троих банку мяса. Я связался по радио с лагерем 7 и коротко поведал Нилу о нашем поражении, обещав снова вызвать его утром, когда мы немного разберемся, что к чему.

— Ладно, дружище, — ответил он. — Удачи вам.

Буря достигла неописуемой силы. Как будто мы прилепились на реях парусного корабля, и ветер яростно дергал снасти.

В лагере 7 обстановка была поспокойнее, и дела шли хорошо. Адриан, поднявшись снизу, разбил новый лагерь выше седьмого. Этот лагерь, под номером 7½ располагался между «кинопалаткой» Алекса и болотом Эль-Дорадо, и здесь было намного приятнее, чем в лагере 7. Рагу тоже обзавелся шалашом. Хоть и твердил он раньше, что не в силах идти дальше лагеря 6, но против рассказов о сказочной флоре не смог устоять. Как и подобает настоящему ученому, он принес в жертву долгу личные удобства. Адриан доставил в лагерь 7½ запечатанную сумку с конвертами первого дня от гайанского почтового ведомства, готовый пустить их в дело, как только мы ступим на вершину. Индейские носильщики принесли шоколад. Алекс обнаружил секретный тайник, где Джонатан хранил эту драгоценность, и вместе с Гордоном совершил налет на хранилище. А еще Алекс наконец-то, на шестую неделю экспедиции, смог поменять белье!

Как это часто бывает, утро после бури было тихое и ясное. Казалось, протяни руку — и коснешься Кукенаама.

Дон еще спал, и сверху оранжевый прямоугольник его спальника был чем-то похож на половик. Я выбрался из гамака и уложил его в рюкзак, затем отнес остальное имущество туда, где продолжали отсыпаться Джо и Мо. С водой для завтрака не было никаких проблем. Бромелии были к моим услугам, но мне даже не пришлось на них покушаться, потому что обе половинки пластикового контейнера были наполнены доверху, и я набрал два котелка.

Тут и Джо высунул голову из-за тента.

— Доброе утро, — проскрипел он, приступая к пятиминутному ритуалу очищения своей глотки.

Мо тяжело вздохнул и принялся жаловаться на этого Брауна, который все время ворочается и не дает ему спать. Дон вышел из-за угла в ту самую минуту, когда закипела вода. Чутье!

— Ну что, идем вниз? — смело задал я назревший вопрос.

— Я пойду, — отозвался Джо.

— Надо, — подхватил Мо. — Пойдем вниз и посовещаемся.

За завтраком говорилось мало: мы еще не оправились после пережитого накануне и туго соображали. Попили чаю, съели немного овсянки, потом принялись отбирать снаряжение для спуска. Я обратил внимание на то, что Джо уложил все свое имущество, ничего не оставил на Террасе. Он начал спуск первым, мы последовали за ним. Я нес спальник, гамак и отснятую пленку; остальное имущество, включая кинокамеру, висело на крючьях под карнизом.

В лагере 8 мы застали лейтенанта Майка и «шпиона» Мориса, они располагали отличным выбором продуктов и предложили нам сыр и галеты, а также кофе с сахаром и молоком. В нашем снабжении явно намечался сдвиг!

Я надел свои рабочие ботинки, затем Мо, я и Джо продолжили путь вниз. Дон задержался на полке, чтобы подсушить на солнце снаряжение. Он наконец-то получил свою обвязку — и убедился, что она теперь чересчур велика для него!

— Знаешь, Дон, — сказал я, глядя, как он ее примеряет. — А ведь мы можем сколотить состояние на экспедициях для тучных туристов! Затащить их на высоту шесть тысяч метров и не кормить. Глядишь, за неделю полтора десятка килограммов сбросят!

Тропу между лагерями 8 и 7½ вполне можно было отнести к самым скверным в мире, но после высоченного скального отвеса она казалась нам чудесной. Мы отдыхали душой, снова передвигаясь без помощи жумаров и восьмерок. И я сразу почувствовал себя гораздо лучше.

Нил приготовил аппаратуру, чтобы снять наше прибытие в лагерь 7½ и записать беседу. Адриан хоть и выглядел усталым, но держался бодро. Здесь же мы застали и несколько индейцев, в том числе Мориса, который, как мне показалось, был расстроен тем, что несчастный случай вывел из строя Майка. Джонатан тоже поднялся в лагерь 7½. Он великодушно вызвался идти вместе с Майком Эзерли и Морисом Бэрроу обратно в лагерь 6, чтобы освободить место для нашей четверки. Продуктов было в достатке, и вскоре ожидалась еще заброска. Рагу любовно ухаживал за кувшиночниками в пластиковых корзинках; его рубаха грязью и прорехами могла соперничать с рубахой Майка, да и брюки выглядели не лучше.

Часом позже в лагерь прибыл Дон, чистый и свежий после омовения в луже у подножия стены, и приветствовал нас бодрым возгласом.

Затем мы с Доном направились в лагерь 7, чтобы переночевать там в хижине вместе с Нилом, Алексом, Гордоном и Чамом. Мо и Джо предпочли остаться с Адрианом в лагере 7½, хотя Мо мог рассчитывать только на «палубное» место. Подкрепленный плотной трапезой, я шагал по глубокой чмокающей грязи к болоту Эль-Дорадо и весело напевал:

Грязь, грязь, как не хвалить Лучшее средство пыл остудить!

Чам уже сидел у рации, передавая властям новость о нашем поражении; экспедиция на Рорайму привлекла к себе внимание всего мира. Неожиданно для нас у Чама обнаружился журналистский талант. Алекс впервые заподозрил это, слушая, как Чам передает сообщение о сбросе продуктов с самолета. Версия Чама звучала примерно так: «Зеро Дельта, Зеро Дельта. Сброс проведен успешно. Повторяю, проведен успешно. По словам одного бывшего специалиста британских ВВС, пилот продемонстрировал высший образец летного искусства. Повторяю…»

На самом деле Алекс, наблюдая бесстрашные маневры Чан-А-Сью, выразился несколько иначе: «Как бывший рядовой британских ВВС, должен сказать, что никогда не видел такого искусного пилотирования». Вообще, Чам время от времени радовал нас своими выступлениями в комическом жанре. Алекс, как правило, отправлял отснятую пленку, так называемый текущий материал, вместе с моими корреспонденциями для «Обсервера», но из Лондона в Джорджтаун, где власти просматривали его продукцию, проявленная пленка шла очень медленно. Не понимая причины задержки, Алекс в приступе раздражения переименовал возвращаемый текущий материал в «ползущий». Чам подслушал бойкие реплики Алекса и во время первого же сеанса связи с начальством на другое утро ничтоже сумняшеся запросил сведения о «ползущем материале».

Сообщения газет о нашем поражении, с которыми мы ознакомились впоследствии, звучали весьма потешно:

Новая неудача на Рорайме

…Вершина снова устояла против натиска искусных и отважных участников объединенной британско-гайанской экспедиции. Группа в составе лучших скалолазов мира была вынуждена отступить, столкнувшись с предположительно ядовитыми скорпионами и тарантулами…

Восходители на Рорайме терпят поражение на последней тысяче метров.

…Ожидалось, что скалолазы достигнут вершины к концу прошлой недели, однако сильные дожди при температуре ниже 15 градусов тяжело отразились на них. На последней тысяче метров прославленные альпинисты не могли обнаружить трещин для забивки крючьев. Многочисленные скорпионы и ядовитые тарантулы, обитающие в растительности на отвесной скале, нападали на скалолазов. Ожидается, что другой член экспедиции, Майк Томпсон, который порезал ногу о растущую на склоне горы острую траву и был доставлен самолетом в Джорджтаун, вылетит в Лондон сегодня…

В ту ночь мы спали хорошо, с приятным ощущением сытости, какого не испытывали уже много недель.

Как ни славно было отдыхать в лагерях под стеной, мы понимали, что рано или поздно надо что-то решать. Джо твердо заявил, что больше лидером не пойдет, однако я надеялся, что он денька через два пересмотрит свои взгляды. Мо говорил позднее: «Я знал, что с Джо надо быть поосторожнее, и не хотел на этой стадии выжимать из него окончательный ответ. Он ясно заявил, что не пойдет первым, но я подозревал, что он передумает, когда мы снова окажемся на этой проклятой стене…»

Мы обсудили также политические аспекты экспедиции. Наши догадки насчет того, что тут замешана политика, вполне подтвердились. Недаром Морис Бэрроу, не спросив Адриана, отправил какое-то послание властям.

— Очевидно, наше восхождение проложит, так сказать, путь к гайанской части горы, — заметил я. — Мы всего лишь пешки в политической игре. Поэтому и таскали нас на все эти переговоры с правительственными учреждениями в Джорджтауне.

— Ты не сказал ничего нового, — отозвался Нил. — И все же, на мой взгляд, мы не в накладе. Далеко мы ушли бы без помощи гайанских летчиков?

Что верно, то верно. Они нас здорово выручали.

Позже я в шутку сказал Адриану:

— Мог бы похлопотать о почетном гайанском гражданстве для меня за взятие вершины. Мы ведь подтвердим права Гайаны на свою часть горы.

— Я прекрасно понимаю это, Хеймиш, — совершенно серьезно ответил Адриан.

Нил не давал передышки Алексу. Чам поймал змею и жутко злого паука, и Алекс продолжал снимать «жестокие кадры». До нас дошло также, что Майк Тамессар поймал в лагере 6 здоровенную улитку. (Майк не смог остаться в лагере 7 — сказалась давняя болезнь сердца.) Улитка достигала в длину двадцати пяти сантиметров, и Нил считал необходимым заснять ее. Однако Алекс еще не оправился от походных тягот и был не в состоянии идти обратно через слизистый лес. Но Нил не унимался, и тогда Адриан предложил самое разумное решение: пусть улитку доставят для увековечивания в лагерь 7. Сам Нил чувствовал себя куда бодрее. Он сбросил не один килограмм и был готов по каждому поводу наведываться в соседний лагерь. Он уже шесть раз ходил в лагерь 6 и обратно!

Чам ухитрился растянуть ахиллово сухожилие, и я выдал ему эластичный бинт.

На другое утро к нам спустился Мо; пришло время посовещаться. Его отношения с Джо явно разладились. Сидя в хижине на узловатом суке боннетии и потягивая чай из желтой пластиковой кружки, Мо открыл дискуссию:

— Я говорил с Джо…

— Ага, — бесстрастно отозвался Дон.

— Нам сдается, что теперь твоя очередь лидировать до вершины.

— Вот как? Стало быть, как только дело дошло до трудностей, вы выходите из игры? — воинственно произнес Дон.

— Я не против пойти лидером, — вступил я. — Мои ботинки и обвязки прибыли, и вряд ли на следующем отрезке придется что-нибудь снимать: слишком мокро.

— Я совсем не это хотел сказать, — с жаром отверг Мо обвинение Дона. — Мы с Джо совсем дошли. Нам так и так нужно несколько дней отдохнуть, прежде чем мы будем в состоянии работать на стене. Если я вообще смогу уговорить Джо. Почему бы вам не подняться и не потолковать с ним? Может быть, что-нибудь получится.

— Ладно, сходим попозже, — сказал Дон, складывая письмо, которое он читал, когда прибыл Мо.

Через час с небольшим я взял свой гамак и спальник и вместе с Доном поднялся в лагерь 7½. Боннетии росли тут так густо, что лагерная площадка казалась обнесенной проволочным заграждением, а вообще-то здесь было вполне уютно. Мо сделал себе матрац из чего-то вроде вереска. Адриан поместил свой гамак под навесом; рядом висел гамак Джо, привязанный к тонкому кривому деревцу. С человеком внутри этот гамак вполне мог сравниться с заряженной катапультой.

Джо и Адриан встретили меня предложением отведать супа. Я мог даже выбирать между двумя супами, приготовленными симпатичным и энергичным «дворецким» Адриана Арнольдом, который всех нас величал «дядюшками», только Адриан был для него «мистер Томпсон».

Мы подробно обсудили с Джо наши дальнейшие планы. Он уже чувствовал себя лучше и согласился продолжать работать в паре с Мо, при условии, что следующий отрезок первыми пройдем мы с Доном. Мо сейчас не был настроен лидировать; следовательно, его задели обидные слова Дона.

Во что бы то ни стало нам надо было добиться какого-то прогресса в ближайшие дни. Запасы продовольствия опять оскудели. Едоков было столько, что наше положение все время оставалось критическим — совсем как платежный баланс Великобритании.

Дон не любит, чтобы его подгоняли, а я около полудня направился к стене в сопровождении двух индейцев; мне и без Дона было чем себя занять. День был пригожий, погода явно налаживалась. Когда показалось солнце, стало даже жарко. И я вспомнил, что экватор недалеко, хотя в ночные часы и днем на стене нам приходилось померзнуть.

Придя в лагерь 8, я принялся свертывать бивак: больше он нам не требовался. Путь до Тарантуловой террасы был хорошо отлажен, и теперь там должен был располагаться наш базовый лагерь. Дон подошел, когда я уже управился с работой. Мы вскипятили чай, затем он пошел первым вверх по закрепленным веревкам. Мы несли с собой провиант на пять дней и дополнительный запас веревок — последнее, что у нас оставалось. Не считая того, что пошло на сооружение хижин, всего к концу экспедиции было израсходовано тысяча двести метров одного только корлена.

Я пошел следом за Доном вверх по Большой впадине, а когда перестегнулся на очередную веревку, чтобы идти последний отрезок до Террасы, почувствовал слабину. Добравшись до верхней части камина, откуда мы сворачивали вправо на маленькую полочку, я обнаружил, что основной крюк выскочил и веревка держится на крюке, вбитом выше, на пути к Африканской корке. Хорошо, что мы, соблюдая требования осторожности, связали вместе все веревки, так что они тянулись непрерывно от достигнутой нами высшей точки до лагеря 8.

Вечер порадовал нас хорошей погодой, и мы приготовили на обед мясо с рисом.

— Я спускаюсь, — донесся наконец глухой голос Дона, словно из глубины сырой пещеры.

И вот он возник на крутом перегибе надо мной— весь в грязи и мокрый насквозь. Дон висел на закрепленной веревке над большим карнизом, и я подтянул его к себе.

Дав ему отдышаться, я спросил:

— Ну, что там?

— Буду страховать тебя отсюда: та ступенька ни на что не годится. Но учти: направляющая веревка застряла. Там столько веревок — в жизни не видел ничего подобного! Я смотал их, но веревку Джо заело, когда я пытался вытянуть ее вниз.

Мо страховал Джо, когда он спускался от высшей точки; поравнявшись с Мо, Джо отстегнулся от своей веревки, чтобы следующий, кто пойдет вверх, мог пользоваться ею как полиспастом.

Осмотрев этот неприятный отрезок, Дон решил, что будет лучше от места страховки податься влево, чтобы выйти на пролет, который он с самого начала считал намного более сухим. Однако веревка Джо зацепилась возле верхнего крюка, когда Дон стал ее тянуть. Оттуда, где мы стояли, до высшей точки, достигнутой Джо, было около сорока метров.

— Ну, и что я теперь должен делать, черт дери? — спросил я.

— Поднимайся до места страховки и иди влево.

— А какой веревкой мне пользоваться?

— Ну, попробуй сдернуть веревку Джо. Может быть, получится, — неуверенно предложил он. — Или воспользуйся какой-нибудь из других веревок там наверху.

Я напомнил слова Мо о том, что Дону лучше страховать меня с верхней точки.

— Я не согласен, — ответил Дон, пристегиваясь карабином к крюку. — Там жутко противно и мокро.

— Ладно, — уступил я. — Пойду посмотрю.

Оставляя эту точку, мне надо было пристегнуться к одной из двух идущих вверх веревок карабином с петлей, соединенной с моей обвязкой. Веревка, на которую я надел жумары, тянулась сперва почти горизонтально и лишь потом переходила на вертикаль.

В таких случаях необходимо очень осторожно нагружать жумары — ведь они рассчитаны на вертикальное или почти вертикальное движение. Правда, в данном случае меня страховал карабин, надетый на другую веревку. Поначалу я шел метрах в трех с половиной от ребра, обозначающего левую границу Бездонного камина, затем веревка привела меня в самый камин, и я попал под слабенький душ — кап-кап, кап-кап… Однако на пол-пути вверх меня словно накрыл водопад. Мокреть, густая растительность, и вообще хуже некуда… Я не завидовал Мо и Джо, которым пришлось выполнить работу, весьма похожую на очистку авгиевых конюшен. Полочка, где была закреплена веревка, оказалась не шире малоформатной книги; небольшой скальный выступ отделял ее от главного желоба, где висела веревка Джо. В критических замечаниях Дона было немало истины: веревок тут скопилась уйма. Правда, благодаря ему в них теперь можно было кое-как разобраться. Пристегнувшись к вбитому Мо шлямбурному крюку, я откинулся назад и стал дергать исчезающую вверху веревку Джо. Крепко застряла, однако я не сомневался, что стоит мне рискнуть и загрузить ее своим весом, как она живо выскочит!

Я проверил пролет слева, о котором говорил Дон, но быстро убедился, что трещины под зеленой порослью сходят на нет. И за что ни возьмись — все покрыто противной слизью. Было ясно, что влево без шлямбурных крюков не продвинешься. И я снова посмотрел вверх, изучая крючья, которые вбил Джо на пути к своей верхней точке. Они не внушали большого доверия. Затем я переключил внимание на веревки. Большинство из них пылилось на чердаке Джо последние пятнадцать лет. Может быть, они еще годились для навешивания в сочетании с корленом, но на роль страховочной веревки никак не подходили. Вряд ли хоть одна из них могла бы выдержать серьезную динамическую нагрузку: чуть ли не у каждой был виден тот или иной изъян. Для направляющей веревки это не так важно: сомнительные участки можно завязать узлом или просто вырезать. Неохотно я пришел к выводу, что единственная пригодная веревка —та самая, что висела надо мной подобно дамоклову мечу.

Внезапно меня осенило. Допустим, я надену жумар на нее вверх ногами и стану подниматься (веревка все еще была прищелкнута к не очень надежным крючьям). Тогда, если она внезапно выскочит там, наверху, я повисну на зажиме, поскольку он скользит только в одну сторону и при срыве сработает на удержание. Конечно, я знал, что предельная нагрузка для подобных зажимов составляет немногим больше семисот килограммов и что даже короткое падение вполне могло создать такую нагрузку.

Изложив свои соображения Дону, я попросил его закрепить на крюке нижний конец веревки Джо и пошел вверх по мокрой скале, используя крючья как зацепы и пристегивая к ним стремена всякий раз, когда я переносил жумар из одного промежутка в другой. Обстановка была такая неприятная, что страх отступил на второй план. Вода сочилась за шиворот и, сбегая по спине и дальше под непромокаемыми брюками, быстро наполнила оба ботинка.

Я добрался до узкого места, где Джо вбил алюминиевый клиновидный крюк—большая часть его торчала наружу, загнувшись кверху, и он держался в трещине на честном слове. До высшей точки Джо оставалось совсем немного. Внезапно послышалось какое-то жужжание. Я качнулся назад и повис на крюке. Перед моими глазами болтался дразнящий конец веревки, словно выуженный из воды угорь. Я живо схватил его, привязался и крикнул Дону:

— Дальше страхуй меня навешенной веревкой, Дон! Я достал конец!

«Есть еще на свете чудеса», — сказал я себе, услышав его ответное «ладно!».

Облегченно вздохнув, я расслабился, стоя в стременах. Главная опасность миновала, и мной вдруг овладело чувство опустошенности— реакция на напряжение, с которым я работал последний час. Место было не самое подходящее для экспериментальной проверки новых идей. Я поднялся до верхнего крюка Джо и тотчас понял, почему ему не захотелось идти дальше. Передо мной катил сверху основной поток воды. Левая грань камина выступала углом, образуя нечто вроде довольно высокой колонны. За ней я увидел тот самый желоб, к которому мы мысленно примерялись раньше. Посмотрев направо, я заметил начало узенькой полочки. Не зная, что Джо уже добирался до этой полочки и нашел ее непригодной, я стал траверсировать туда, подтягивая тормозившую меня веревку. Убедился, что опора маловата — только-только одной ногой ступить —и кругом пустота. Словно я очутился на краю пропасти на подпиленном снизу камне. Отрезвляющее ощущение… Я поспешил вернуться в большой желоб.

Веревка кончилась, и я решил, стоя в распор в узкой части камина, наладить страховку, чтобы Дон мог подняться. Быстро вбил крюк и крикнул что было мочи:

— Давай поднимайся, Дон!!

Далеко внизу я видел какое-то шевеление у палатки Би-би-си выше лагеря 7½. Киношники явно пользовались случаем поснимать с телеобъективами. Я снова нетерпеливо крикнул:

— Дон, веревка кончилась! Возвращайся на верхнюю точку страховки!

Снизу донеслось какое-то ворчание, но затем я почувствовал, как веревка ослабла, и понял, что он поднимается. Вскоре Дон показался у входа в Бездонный камин.

Глядя вниз в этом камине, я ощущал страх, подобный которому мне редко доводилось испытывать в горах (потом Джо и остальные ребята говорили то же самое). Казалось, ты беспомощно болтаешься в пустоте над лесом. Дон медленно продвигался вверх, словно я выбирал из безбрежного зеленого моря леску с наживленным крючком. Подняв голову, он обратился ко мне:

— Ты уж прости. Пожалуй, мне и впрямь не стоило уходить с той точки.

— Если ты теперь сможешь наладить там страховку, я пройду немного вверх. Хоть и чувствую себя довольно паршиво после этого отрезка.

— Ладно, действуй. Только дай мне минут десять на устройство.

Располагая запасом веревки, которая к тому же заметно полегчала, я продолжал подъем. По ровной скале идти на крючьях было несложно, и в растительности здесь было меньше скорпионов; правда, я пришиб несколько пауков. Я забрал влево, уходя от русла, и с радостью обнаружил отличную горизонтальную трещину, подводящую к колонне. При надежных крючьях я почувствовал себя увереннее и с некоторым интересом изучал окружающую обстановку. Справа, по ту сторону камина, выступал широкий карниз; ползущая по нему почти двадцатисантиметровая многоножка создавала какую-то домашнюю атмосферу. Мы успели уже свыкнуться с «зверьем», возможно, относились к нему даже чересчур спокойно, поскольку до сих пор никто не был укушен.

Я прикинул, что до полочки ниже Зеленой башни метров шесть-семь и там можно не опасаться воды, если прижиматься к колонне. Однако шел уже пятый час, и мы не желали повторения прошлого. Все же мне хотелось перед спуском поближе взглянуть на желоб слева, за колонной. Вбив несколько крючьев, я прошел туда. Стоя на стременах, убедился, что этот желоб посуше, но не смог сразу решить, идти ли по нему, когда мы вернемся, или подниматься по колонне. Так или иначе, сейчас прежде всего надо было думать о том, чтобы возвратиться вниз на Тарантуловую террасу до наступления темноты.

Я приступил к спуску по одинарной веревке, навешенной на крюке в моей высшей точке, не отстегиваясь от пропущенной через предшествующие карабины страховочной веревки, которая подтягивала меня к крючьям Джо, так что я мог выбивать их на ходу. Дело нехитрое, но мне оно показалось достаточно тяжелым после столь напряженного дня, тем более что я был мокрый насквозь. Когда я присоединился к Дону, на своих местах остались всего четыре крюка. При следующем заходе я мог идти на жумарах либо по этой веревке, либо прямо по той, которая свисала с моей высшей точки. Ее нижний конец я закрепил на крюке там, где стоял на страховке Дон.

— Пойду дальше вниз, совсем вымотался, — сказал я Дону.

— Давай, давай, — отозвался он, посасывая отсыревшую сигарету.

Не без опаски совершил я три длинных спуска по навешенным веревкам до Террасы. С Большой крыши я шел по одинарной веревке, под которую для защиты была подложена сумка. Веревка была новая, одиннадцатимиллиметровая, но, к сожалению, я забыл предупредить Дона, что висящая рядом зеленая корленовая веревка не может быть использована для спуска, так как она проходила под сумкой. Выйдя на этот этап (я в это время был уже на Террасе и кипятил чай), Дон надел восьмерку на обе веревки — новую и вспомогательную корленовую. В итоге, когда он огибал Крышу, его глазам предстала вещевая сумка, которая тщетно пыталась протиснуться сквозь восьмерку. Снизу я отчетливо слышал сыпавшиеся на мою голову проклятия.

— Я всяких трам-тарарам повидал, но такого…

Монолог длился минут пятнадцать, пока он искал выход из затруднительного положения. Дон — большой любитель всевозможных технических приспособлений, таких, как особая цепочка для его многочисленных ключей или (более позднее приобретение) стаплер для быстрого зашивания ран. В данном случае он пустил в ход свой швейцарский нож (должен признать, что этот нож сослужил нам хорошую службу не в одном далеком путешествии) и решительно освободил злополучную сумку от удерживающих ее пут, ни на секунду не останавливая при этом поток желчных слов в мой адрес. На моих глазах сумка полетела по воздуху над дождевым лесом, словно газета, выброшенная из иллюминатора океанского лайнера.

Вскоре после этого Дон опустился на полку рядом со мной.

— Ты очень спешил, я смотрю? — сурово сказал он.

— Хотел чай вскипятить, — ответил я, оправдываясь.

— Объясни мне, черт дери, как ты прошел Большую крышу? На мой взгляд, это было невозможно: одна веревка лежала на сумке, другая проходила под сумкой!

— Я шел только на одной, новой, веревке: зеленая слишком потерта, да и коротковата она теперь для спуска.

(Мы несколько раз укорачивали ее, вырезая места, поврежденные трением о край Большой крыши.)

— Ну-ну… — сердито буркнул Дон, снимая с веревки свои жумары.— Чего только не придумывают мои товарищи по этой экспедиции!

Ночь на Тарантуловой террасе выдалась спокойная. Мы здорово утомились и уснули сразу. На рассвете небо было ясным, но затем стали собираться дождевые облака. В 5.45 мы услышали далекий рокот мотора, а в 6.30 самолет вдруг появился совсем рядом. Видимо, Чан-А-Сью издали следил за гребнем, потому что стоило облакам немного разойтись, как он вынырнул ниже нас. Сверху казалось, что он непременно врежется в гору. Идя курсом прямо на Великий Нос, самолет промелькнул в просвете и тут же снова пропал. Но Чан-А-Сью явно различал контуры Носа: он прошел мимо него так близко, что едва не задел антенну Чама на болоте Эль-Дорадо. Сбросив кучу упаковок (дар небес!), он наклонил самолет вправо и, пройдя вплотную над круто вздымающимся выше лагеря 7 гребнем, заскользил боком к верховью Варумы. Мне вспомнился Матфей: «Откуда нам взять в пустыне столько хлебов, чтобы накормить столько народа?»

— Видел я мастеров лесного пилотажа в Новой Зеландии, — сказал я Дону. — Но этот всех превосходит!

— Ага, приятно смотреть на человека, который знает свое дело, не суетится, не паникует.

Чан сделал еще несколько лихих заходов, после чего самолет, энергично взревев мотором в облачной толще, пошел обратно в Джорджтаун. Напоследок Чан выпустил красную ракету, которая приветливо подмигивала нам, ныряя в облака. Право же, успехом нашей экспедиции мы в огромной мере обязаны Чан-А-Сью и его товарищам из гайанских ВВС!

По стене бежали струйки воды, а у нас не осталось сухой одежды, и мы решили устроить себе выходной, чтобы подсушиться. Нил связался со мной по радио из лагеря 7:

— Ты любишь пшеничные батончики из хлопьев, дружище?

— Люблю, — отозвался я.— Все что угодно, только не овсянку. Готов есть их с утра и до вечера.

— Тебе предоставляется такая возможность! Мы получили целую гору. Не иначе в Джорджтауне была дешевая распродажа. Мы могли бы все болото ими вымостить. Еще у нас навалом шоколада и сигарет.

Никотиноманы пережили немало тяжелых минут: при сбросе куда-то запропастилась одна упаковка с сигаретами и сухим молоком. Наконец после часа упорных поисков ее обнаружили посреди болота и вытащили на сушу. Джо тайком сунул целый блок в свой рюкзак, чтобы не остаться без курева на стене. Потом Нил, обнаружив у себя нехватку, сильно расстроился, так как обещал поделиться сигаретами с индейцами. Но Адриан решительно отмел его сетования:

— Не давай индейцам сигареты — нечего их баловать! Они получают положенные им продукты, и достаточно.

Вечером мы сообщили Джо по радио, что думаем подняться до достигнутой накануне высшей точки и оттуда добираться до Зеленой башни. Он и Мо согласились следовать за нами, переночевать на Тарантуловой террасе и сменить нас в роли лидеров, неся необходимое снаряжение для бивака на Зеленой башне. Только на подъем по готовым веревкам до Бездонного камина требовался не один час напряженного труда, и нам не улыбалось выходить усталыми на новые этапы.

В тот день я вымачивал доставленную носильщиками сушеную рыбу. Индеец Морис ухитрялся приготавливать из нее вполне съедобное блюдо, однако мои попытки оказались, мягко выражаясь, неудачными. Дон с отвращением выплюнул первый же кусок, после чего коротко возвестил, что ему что-то не хочется есть, лучше он ляжет спать пораньше.

На другое утро стена была мокрее прежнего. Всюду бежали ручейки. Ночной дождь продолжался не дольше обычного — семь-восемь часов, тем не менее даже с карниза надо мной сочилась вода. Густой туман окутывал Террасу. Я встал довольно поздно и прошел туда, где спал главнокомандующий.

— Доброе утро, старичок, — приветствовал я Дона.

— Привет, — отозвался он, закуривая (я не переставал удивляться, как он ухитряется сохранять свои спички сухими, когда все остальное пропитано влагой). — Доброе утро для уток.

— Я еще не видел здесь такой мокрети, что скажешь?

— Скажу, что это похоже на писсуар.

Мы подождали, надеясь, что стена малость обсохнет, но наши надежды были напрасны. Решили в конце концов идти вниз и потолковать с нашими товарищами. Потом вернемся вчетвером.

Проделав хорошо знакомый теперь спуск к основанию стены, мы переобулись в рабочие ботинки и зашлепали к лагерю 7½. Наше появление удивило его обитателей, но мы сказали про дождь, который им тоже доставил неприятности.

Джо заметно воспрянул духом и был готов идти наверх вместе с Мо. Тот факт, что мы вышли из Бездонного камина на хорошую скалу, явно подбодрил их, и им не терпелось взяться за дело. К двум часам дня они уложили свои рюкзаки, и мы условились, что последуем за ними, как только они обоснуются на Зеленой башне. Они собирались заночевать на Тарантуловой террасе, с тем чтобы утром идти наверх, если стена подсохнет за ночь. Я решил остаться с Адрианом в лагере 7½и вселился в логово, которое Мо устроил себе в зарослях: он заверил меня с видом компетентного пауковеда, что здешние пауки очень дружелюбные! Дон спустился в лагерь 7, предпочитая надежное ложе гамака.

Вечер прошел для меня в интересной беседе с Айзеком и Адрианом. Айзек вернулся в этот день в лагерь из очередной вылазки в Маиурапаи, куда он ходил, чтобы проследить за регулярной заброской припасов. Заодно он отправил мою корреспонденцию для «Обсервера». Весь путь от лагеря 7½ до Маиурапаи он проделал в один день — фантастическое достижение! Чем ближе я узнавал индейцев, тем больше их уважал. Выносливость этих людей поразительна, и как носильщики они никому не уступят.

Нил, неожиданно для себя став легковесом, уподобился двухлетнему непоседе. Все время он что-то делал и рвался помочь другим, чем изрядно раздражал Дона. В тот день он задумал нарубить дров в лагере 7.

Надо сказать, что рубить жесткие кривые сучья было совсем не легко. В лагере уже давно лежал безобразно тупой топорик, принадлежащий экспедиции. Индеец Морис старательно наточил его утром, пока группа Би-би-си занималась съемками. Попозже Чам между двумя радиосеансами тоже прошелся напильником по топору. Гордон раньше своих товарищей вернулся из лагеря 7½ и тотчас взялся за точку — он уже несколько дней собирался привести топор в порядок, да все времени не было, а тут и напильник торчал на виду. Когда подошел Алекс, Гордон в своей палатке разбирал магнитофонную пленку; он слышал, как затупившийся напильник ходит по острому, как бритва, топору, но решил, что это кто-то из индейцев точит свой тесак, поскольку они занимались этим по нескольку раз в день. Последним явился Нил. Обуреваемый желанием заниматься физическим трудом, он взял приведенный в порядок инструмент и со второго взмаха ухитрился основательно рассечь себе руку.

— Я не знал, что он такой острый! — пожаловался он, показывая Дону окровавленную руку.

— Да занимайся ты, черт дери, своими собственными делами, Нил, —справедливо выговорил ему Дон. — Индейцы куда лучше тебя рубят дрова —и получают плату за это!

Дон не проявил никакого сочувствия к раненому, даже отказался применить свой стаплер, и пришлось Нилу обойтись чистым бинтом, которым его перевязал Гордон.

В лагере 7½ Адриан рассказал мне, как Джо и Мо пытались курить высушенный спитой чай. Однако самокрутка из чая фирмы «Тетли» и туалетной бумаги явно не шла в сравнение с виргинским табаком, и на этом эксперименте тут же был поставлен крест.

Ночью Алекс увидел забравшегося в шалаш опоссума, но зверек поспешил удалиться, как только на него был направлен луч фонарика.

Утро принесло улучшение погоды, и время от времени к нам доносились со стены громкие голоса. Работа шла полным ходом. Мо и Джо поднялись на жумарах до нашей высшей точки, дальше лидировал Мо:

«Первая часть колонны была трудноватой, и Джо услышал от меня нехорошие слова по адресу Хеймиша, который не выщелкнул веревку из крючьев, так что мне пришлось заниматься этим. Пройдя назад в верхнюю часть угла, я с удивлением увидел, что там не так уж плохо — нет таких потоков, как внизу. Труднее всего было выбраться на полку пониже Зеленой башни —я потратил на это час. Весь карниз густо зарос бромелиями, и по ним ползали какие-то огромные и страховидные длинноногие насекомые. Я поднял Джо. Дальше вверх до Зеленой башни было каких-нибудь двенадцать метров, и вроде бы очень простых, но Джо потратил на них больше часа».

Пока Мо проходил этот отрезок, Джо торчал на той самой точке в Бездонном камине, к которой все мы прониклись отвращением, и чувствовал себя довольно скверно:

«Сверху так и сыпался мусор, как будто Мо вознамерился изготовить компост. Когда наконец он дал команду начинать движение, меня ожидал приятнейший сюрприз: Мо стоял на хорошей, достаточно просторной полке. Правда, не совсем идеальной для разбивки лагеря — размеры приблизительно два метра на метр, и сверху непрерывным потоком струилась вода, направляясь в Бездонный камин. Я посмотрел наверх: насколько хватал глаз, тянулся покрытый проклятущей растительностью мокрый отвес. Я стал продираться сквозь эти заросли и в самом верху этой серии полок вышел наконец на отличную ровную полку длиной около трех метров, шириной от полуметра до метра с хвостиком, защищенную сверху карнизом».

Мо описывает новое место для бивака:

«Когда я поднялся к нему, мне было ясно, почему Джо так долго лез через скальный сад. Растения были отнюдь не надежной опорой. Он вбил несколько крючьев, но в основном шел свободным лазанием. «Вот так,— сказал я Джо.— Торчим на мокрой скале и негде набрать воды для чая!» Порыскав, старина Браун ухитрился найти местечко, где капала вода, и мы примостили здесь полиэтиленовые мешочки. Затем поставили палаточку и были очень довольны собой. Бросили жребий. Мне выпало спать снаружи. Связались по радио с Доном и Хеймишем, которые оставались внизу, и потрепались с ними. Обещали завтра выяснить, нет ли повыше еще одной полки, поскольку на этой для двух палаток было маловато места».

К нам поднялась из лагеря 7-я группа Нила. Они поймали паука, который хотел войти в палатку Гордона, и потратили немало пленки для этого злыдня. Алекс снимал специальным объективом с минимальным фокусным расстоянием два миллиметра и клялся, будто видел, как с хелицер паука капал яд.

Утром мы с Доном пошли наверх, с тем чтобы — как оказалось потом, в последний раз — ночевать на Тарантуловой террасе. Лагерь 8 выглядел уныло; груду мусора, оставленного на «приусадебном участке», уже засыпало сброшенной сверху зеленью. Перед выходом из лагеря 7½ мы рассмотрели, что наши товарищи пробиваются вверх над Зеленой башней. Было условлено, что они захватят с собой рацию, чтобы сообщить, когда найдут подходящую полку для нас, однако сообщение заставило себя ждать, по причине, которая выяснилась позднее: они были слишком заняты!

Мо рассказывает о событиях этого дня:

«Я вышел утром прямо вверх от полки с крючьевой страховкой. Только прошел один крюк, как он выскочил. Наверно, я перестарался и раздробил скалу. Опомнился я уже рядом с Брауном. Ничего страшного не произошло—я пролетел чуть больше метра. Следующий кусок был совсем несложным, но потом я снова очутился на дерьмовом монолите без единой трещины, и пришлось немного траверсировать вправо. А затем пошла растительность, да какая! Прямо хоть орудуй секаторами и кусачками. И повозился же я тут! К тому же скала была совсем рыхлая, и пришлось забивать шлямбурный крюк. Посмотрел на часы— уже полчаса прошло, тридцать драгоценных минут!

Я опять слегка пал духом. Думал, что будет легко, — и ошибся… Двинулся дальше, вбил крюк, затем очутился в несложном углу. Сразу настроение поднялось. Подыскал отличное место страховки в сухой пещерке, пришиб молотком всех пауков, какие попались мне на глаза, и ободрал растительность, как сдирают старые обои. Джо поднялся ко мне. Мы ликовали. «Здорово идем, командир», —торжествующе сказал я. На этом отрезке я поднялся почти на сорок метров — столько мы еще ни разу не проходили на этой стене за такое короткое время. Дальше Джо лидировал метров десять вверх по слегка обросшему желобу. Веревка стремительно разматывалась. «Ей-богу, — сказал я себе, — наконец-то разгрызли орешек!» Правда, пасмурная погода мешала разглядеть вершину, но нас отделяло от нее не больше шестидесяти-семидесяти метров. Я поднялся к Джо и подумал: «Ах ты, такой-сякой хитрец!» Он знал, где остановиться, потому что дальше шел участок потруднее. Сам Джо уверял, что просто место для страховки самое подходящее. Я легко прошел на крючьях вверх и добрался до отменной полки под карнизом. Растительности никакой. Я надежно вбил три крюка, поднял Джо — всего-то метров шесть было —и сказал: «Утер я тебе нос, трам-тарарам. Теперь ты лидируй!» А следующий отрезок производил серьезное впечатление. «А может быть, ты пойдешь?» — спросил Джо. «Нет, — говорю, — что-то мне не хочется». «Вижу, — ответил он. — Мне так тоже совсем не хочется». Я не хотел искушать судьбу и затевать с ним спор, хотя знал, что он пойдет вперед, если я буду настаивать. Он ведь говорил, что больше вообще не станет лидировать, и все-таки лидировал по своему почину. Такое уж мое везение, что дальше начинался самый чертовски тесный участок на всем маршруте… На первых же полутора метрах я порвал свой капюшон, и вообще пришлось здорово потрудиться, втискиваясь с рычанием и кряхтением в узкий камин. К тому же задняя стена камина — сплошная грязь. Попробовал вбивать шлямбурные крючья. Входят что надо, до самого ушка, а дернешь — сразу выскакивают. Пять раз это повторилось, и я все больше падал духом. В конце концов удалось все же немного продвинуться. Удалил кое-какую растительность и вбил крюк, не касаясь задней стены. Камин тянулся около десяти метров, а выше него прямо над головой торчал чертов карниз, словно каминная плита полутораметровой толщины. Я вбил шлямбурный крюк в правую стену желоба —хотел миновать карниз с этой стороны. Пустое дело! Всюду сплошной монолит. Оставалось только взбираться на карниз. Он весь оброс зеленью. Я продолжал движение, забирая чуть вправо, где карниз выступал метров на десять, рассчитывая подняться на него сбоку. Вбил шлямбурный крюк, потом сообразил, что становится поздно, а ведь мы еще обещали связаться по радио со второй двойкой. Вернулся к Джо, и мы спустились к Зеленой башне, по пути распутывая веревки. Еще часа за три до этого пошел дождь, мы промокли до костей и вымазались как черти. Ночь на биваке провели отвратительно — все было мокрое, но мы утешали себя тем, что завтра будем на вершине. Связались по радио с Хеймишем и Доном…»

— Привет, Хеймиш! Здесь Мо.

Голос звучал громко и отчетливо.

— Привет, Мо. Хорошо поработали?

— А, обычное дерьмо. Мы с Джо думаем, что завтра сделаем вершину. На Зеленой башне тесновато, зато выше есть хорошие полки.

Я расслышал сопровождаемые смехом слова Джо:

— Не говори им про пауков!

— Мне показалось, Браун там что-то насчет пауков толкует? — подозрительно осведомился я.

— Нет-нет, мы их всех пришибли, — заверил меня Мо. — Здесь хорошее логово. Сыровато немного, а так все в порядке.

— Ладно, — подвел я итог, экономя батареи. — Завтра поднимемся. Пока.

Утром мы с Доном стартовали в темпе, захватив с собой, в частности, пластиковую посуду, чтобы собирать воду. Ребята сказали нам, что на Зеленой башне с водой совсем туго.

Снова идем по нервирующим веревкам, сознавая: если придется повторить этот путь еще несколько раз, несчастного случая не миновать. И мы всей душой надеялись, что это последний раз.

По Бездонному камину я шел первым; хотел проверить, не лучше ли перенести веревки в более сухой желоб. Однако, выйдя на свою высшую точку, быстро сообразил, что на это потребуется слишком много труда.

В Бездонном камине было суше обычного, и все равно я промок: кратчайший путь подъема, где были навешены веревки, служил также руслом для стекающей сверху воды. Взобравшись на обросший зеленью карниз, который вел к полке Мо, я повернулся, чтобы вытянуть рюкзак с багажом. Дело это потребовало неимоверных усилий. Мало того, что рюкзак был тяжеленный, так еще веревка врезалась в растительность на перегибе карниза, и мне пришлось напрячь все силы, чтобы одолеть это препятствие. Длина пролета была пятьдесят-шестьдесят метров. В конце концов я наладил нечто вроде лебедки с применением жумаров и все-таки вытянул груз. Это было все равно что в одиночку выбирать тяжелый якорь. Крикнул Дону, чтобы поднимался следом. Выше меня просматривалась палатка на главной полке Зеленой башни. Ребят не было видно, но сверху сыпались кучи образцов флоры (иногда попадая в меня), из чего следовало, что идет разрушение очередного растительного барьера.

Дон пошел вперед, чтобы дать мне передышку.

Минут через десять он достиг бивачной полки и стал поднимать рюкзак. Я шел следом за рюкзаком, пристегнувшись к закрепленной веревке. Подходя по обросшей зеленью вертикали к полке, я увидел свисающую с карниза петлю моей веревки. Она была закреплена на крючьях под выступом. Справа от меня, поверх бромелии, которая храбро примостилась на ступеньке в основании карниза, был разостлан кусок полиэтилена — поистине труднодоступный резервуар для сбора воды! Площадь ступеньки не превышала двадцати пяти квадратных сантиметров, дальше шел сплошной отвес до Бездонного камина, ниже которого была пустота.

Для второй палатки на полке было тесновато, но мы прикинули, что можно подвесить тент на карнизе. Паучье логово, о котором говорили Мо и Джо, нас не соблазняло, и мы решили как-нибудь устроиться рядом с ними. Мне доводилось спать в еще худших условиях, но редко; в последний раз —когда я разделял ложе с нищими в Индии.

Погода почти весь день стояла ясная, и мы спрашивали себя, как там дела у наших товарищей. Они приступили к работе очень рано, поскольку им не терпелось выйти на вершину. Передаю слово Джо:

«Мо взял с собой запас шлямбурных крючьев и после высшей точки под карнизом, достигнутой им накануне, вбил пять штук, добираясь до места, откуда можно было бы прокладывать себе путь через растительность. Крючья входили с великим трудом; у него оставался последний шлямбур. Сломается —можно возвращаться назад. Но вот он принялся расчищать проход, и огромные комья причудливых растений полетели в пропасть. Два часа ушло у него на это дело. Мы оба были с ног до головы в грязи. Поднявшись следом за Мо, я очутился на очень славной террасе шириной около двух и длиной около двенадцати метров. Заполненная диковинными растениями трещина вела вверх к чему-то вроде полки, и Мо вызвался сходить на разведку».

Мо продолжает:

«Джо прошел по террасе вправо — посмотреть, что там, но не увидел ничего утешительного. Проверил другую трещину, поближе ко мне, спустился и сказал: «Ну-ка, погляди ты, Мо». Я увидел, что от неудобной трещины, которую он проверил, можно траверсировать влево, обходя сверху горб диковинной растительности. Наверно, он надеялся, что я сделаю попытку, но я еще не очухался после пройденного отрезка. Тогда Джо решил повторить свою попытку. Вбил крюк и, стоя в стремени, качнулся назад и поехал вниз, но удержался руками и не упал. Я посоветовал ему вбить шлямбурный крюк. Он так и сделал и в темпе прошел вверх десять метров до огромной полки. Я последовал за ним на жумарах и с содроганием стал просматривать следующий отрезок — нависающий камин, который уходил вверх от здоровенной глыбы на полке. Джо сказал, что вроде бы видит свет на выходе из камина. Словом, похоже на сквозной проход! Я пошел вверх по камину через разболтанный плитняк и очутился как бы в большой пещере с окном или слуховым люком в потолке высоко надо мной. Путь был не сложный, только очень уж плитняк слабый. На деле отрезок оказался чуть ли не самым легким на всем маршруте. Мы выбрались на следующую полку, облепленную растительностью. Прямо над нами была вершина. «От силы шестьдесят метров!» —сказал я Джо. Но сегодня мы уже не успевали их пройти. Вероятный путь пролегал через сужающийся кверху нависающий камин, который выглядел достаточно скверно; дальше —по обросшим желобам и отвесам до края плато. Мы не сомневались, что этот отрезок можно пройти за один, заключительный, день, и пошли вниз, усталые, но в приподнятом настроении. По нашим расчетам, Дон и Хеймиш уже поднимались снизу».

Я вбивал крюк, когда откуда-то из космоса донесся голос, который вопрошал с ярко выраженным манчестерским акцентом:

— Как дела?

Джо висел в воздухе перед скалой на изогнувшейся петлей веревке.

— Привет, Джо, —отозвался Дон, глядя на него из-под козырька синей шапочки.— Дошли?

— Остался один пролет. Мы были всего в шестидесяти метрах от вершины!

Не успел он ступить на полку, как веревка дернулась вверх: это Мо пристегнулся к ней. Лицо у Джо было совсем измученное, осунувшееся и бледное, глаза напряженные. Мокрый, весь в грязи, он дрожал от холода. Никогда еще, сколько занимаюсь альпинизмом, не видел я, чтобы человек так вымазался в грязи. Как будто он неделю работал в котловане. Я помог ему сложить набухшее от сырости снаряжение подле стенки. Мо обогнул карниз и остановился, качаясь на веревке перед посадочной площадкой.

— Рад вас видеть, парни. Завтра тебя ждет славный отрезочек для лидирования, Хеймиш.

— Отлично, — сказал я. — С удовольствием пойду и надеюсь выйти наверх.

Подозреваю, Мо и Джо со смешанными чувствами восприняли наше решение на ночь обосноваться на немногих свободных квадратных метрах перед входом в их палатку. Они были рады нашему обществу, однако с водой было туго и с местом тоже.

— Будем сегодня ночью поворачиваться поочередно, Дон, — отметил я, изучая оставшийся для нас сорокасантиметровый просвет. —Поскольку я подлиннее тебя, придется мне спать с внутренней стороны: на краю я не смогу вытянуться в рост.

(Прежде чем заявлять об этом, я предусмотрительно оккупировал выгодную позицию.)

Дон охарактеризовал меня одним выразительным словом и добавил:

— Завтра я лягу с внутренней стороны, а ты будешь висеть над этим чертовым краем!

Мы приготовили отличную сытную трапезу из полученного от Майка Эзерли сублимированного мяса со складов гайанских вооруженных сил и запили ее глотком чая. За водой «ходил» Дон (все равно он находился с краю). Надев обвязку, он спустился на жумарах по веревке и, наклонясь под рискованным углом, собрал влагу с разостланного на бромелии полиэтилена. Благополучно поднялся обратно, и я принял его на полке.

После ужина Мо и Джо забрались в палатку и принялись добродушно шпынять друг друга.

— Подвинься, Браун, ты совсем раздавил мою ногу!

— Послушай, уперся бы ты локтем в пол вместо моего паха!

Я захватил с собой свой спальник, но у Дона был только непромокаемый палаточный чехол. Подвешенный сверху тент частично защищал нас от холодного тумана, который появился вместе с опустившимися тучами около часа назад. Все было вымазано в грязи. Открыв свою кинокамеру, я обнаружил, что даже в кассету внутри нее попала вода!

Мы лежали на бугорке, который весьма некстати протянулся поперек полки. Голова Дона торчала наружу из-под тента; я лежал головой к палатке. Мо и Джо хихикали над нами.

— Такая дивная пещера чуть выше на стене, а вы, психи, здесь торчите, — сказал Джо.

— Ничего, переживем, — пробурчал я, заравнивая яму ботинками, крючьями и прочим снаряжением.

Ночью ярко светила луна, и устремленные к небу суровые вершины кругом выделялись четко, как на рельефной карте. Бивак наш оказался мокрым, и рваная завеса из капель частично заслоняла мне захватывающий вид, когда я осторожно высунулся, чтобы опорожнить баночку-выручалочку.

— Эй, Хеймиш! — крикнул Джо.— Ты уж, пожалуйста, постарайся не портить нам питьевую воду!

Мы проснулись почти с колибри. Дона не без труда убедили с утра пораньше повторить вчерашний трюк, и он добыл малость воды. Выпив чаю и пожевав пшеничных батончиков, я пошел вверх. Сделать разминку перед стартом было трудновато из-за тесноты. Вторая двойка даже не могла облачиться в свое мокрое снаряжение, пока не тронемся в путь мы с Доном.

Качаясь на веревке, словно воздушный акробат, я заработал жумарами, как автомат, ржавый автомат. Первые десять минут все мышцы ныли и суставы не хотели гнуться; как всегда после привала, трудно было наладить координацию. И все же приятно было оказаться в движении после ночи, проведенной в такой тесноте. Кровь забегала быстрее по жилам, и вскоре я оказался в несложном травянистом камине, где можно было часть пути лезть вверх, пользуясь жумаром лишь для дополнительной страховки. Дальше шел пренеприятный отрезок с ощетинившейся наподобие павлиньего хвоста растительностью, на котором днем раньше лидировал Мо. Я передохнул на широкой полке ниже причудливой поросли, сквозь которую путь прокладывал Джо, и выбрал слабину стометровой корленовой веревки, взятой для навешивания. Мо считал, что это облегчит нам спуск. Дон закрепил ее внизу, направляясь вверх, и я пошел дальше. Выбрался на следующую полку, подальше от экзотической флоры, и увидел над собой камин с отверстием вверху. Траверсировал к его устью и продолжил подъем. Мне встретился всего лишь один скорпион — он укрылся в этом камине, в сравнительно сухой пещерке под выступом. Я пролез через окошко вверху, будто через игольное ушко, волоча за собой веревку вместо нитки, и очутился в высшей точке, достигнутой накануне Мо.

Вершина находилась прямо надо мной. На первый взгляд все выглядело просто, но, присмотревшись внимательнее, я убедился, что еще не все проблемы решены. Во-первых, нависающий камин, несомненный ключ к верхнему пролету, поскольку он подводил к обросшим отвесам и восхитительным полкам, обителям ползучей гадости, с растопыренными кустиками, которые явились бы идеальным реквизитом для фильма о Дракуле. Пройдя по террасе к нависающему камину, я изучал его, когда подоспел Дон. Камин сужался кверху; он был не очень высокий, около двенадцати метров, но производил достаточно серьезное впечатление, тем более что у нас было туго со временем. Если не пройдем последний отрезок сегодня, вряд ли вообще пройдем его. Мы и так уже просрочили запланированное время, и расходы экспедиции все росли.

— В чем заковыка? — спросил Дон нетерпеливо.

— У меня идея, старичок. Подай-ка мне конец веревки.

Он подал мне конец лежавшей на полке веревки, которую наши товарищи использовали для страховки.

Я выковырял из стен продолговатый камень весом около килограмма, надежно привязал к нему веревку и взвесил его на руке. Дон озадаченно глядел на мои маневры, однако воздержался от комментариев, делая обычную скидку на мои чудачества.

— Видишь, торчит здоровенный камень над расщелиной?

— Ага.

— Так вот, я сейчас попробую забросить за него этот вот камень и, когда веревка зацепится, пойду по ней на жумарах.

— Что ж, приятель, может, и получится.

Держа в руке несколько витков веревки, чтобы не тормозила, я другой рукой метнул камень. Он описал в воздухе дугу и с первой попытки приземлился точно за песчаниковым блоком. Я стоял на краю полки, отделенной просветом от камина, начинающегося над другой полкой, чуть ниже нашей. Через этот просвет мне надо было забросить камень с веревкой на высоту каких-нибудь семи метров, что я и сделал. Перебраться на нижнюю полку было несложно: Мо и Джо были там накануне и оставили кое-какое снаряжение, намереваясь проходить камин. Я не стал сразу натягивать веревку, а подергал свой конец, сдвигая веревку к входу в камин: нам ведь предстояло подниматься оттуда, и я хотел убедиться, что веревка надежно зажата за торчащим блоком. Блок был достаточно большой, длиной около полутора метров, площадью около квадратного метра.

Появились Джо и Мо, словно Пейрифой и Тесей, возвращающиеся из царства Аида. Моя новинка в технике скалолазания явно произвела на них впечатление.

— Это ты так проходишь свои шотландские маршруты, Хеймиш? — поинтересовался Мо.

— Пришлось однажды воспользоваться этим приемом, — ответил я. — Во время первого зимнего траверса Куилин-Ридж на острове Скай. И тоже с первой попытки зацепился.

— Буду страховать тебя отсюда, — сказал Дон. — Если камень не выдержит, полетишь по кривой в эту сторону и не так сильно ударишься.

— Отлично, — отозвался я, малость озадаченный такой заботливостью с его стороны, и подобрал лежавшие подле меня крючья и карабины. — Ну, я пошел.

Подергав веревку снизу, я надел жумары и нагрузил стремена. Веревка держалась. Я пошел вверх и минут через десять был уже на полке. Закрепил веревку и крикнул Дону, чтобы следовал за мной.

Тем временем я изучал следующий кусок. Легким его нельзя было назвать — на скале торчали большие колючие растения, и было ясно, что на расчистку пути через них уйдет немало драгоценного времени. Догнав меня, теперь уже Дон выдал блестящую идею.

— Стань-ка ты мне на плечи и дотянешься до этих зарослей. А дальше бей себе зацепы и опоры, как дома на снегу ступеньки бьешь…

— А что, попробую, — согласился я.

Поднявшийся к нам Джо наладил страховку, а Дон занял довольно рискованную позицию, упираясь макушкой в камень и раскинув руки в стороны. Справа от него была устрашающая пропасть — почти тысяча метров свободного полета до истоков Варумы. Левая нога Дона надежно упиралась в полку, но правой опорой ему служило всего лишь какое-то растение из оромелиевых, прилепившееся на перегибе.

— Постой-ка минуту, Хеймиш, — спохватился Джо. — Это надо снять — тактика объединенных усилий, из арсенала альпинистов прошлого века.

Я передал ему камеру, и он исполнил головоломный трюк, страхуя меня и в то же время снимая, как я неуклюже, словно инвалид, делающий первые шаги после долгой болезни, влезаю на плечи Дона. Я вцепился в густую зелень. У меня были на руках перчатки Дона с обрезанными пальцами, но я знал, что они вряд ли защитят меня от жала скорпиона. Подтянув ноги, я живо одолел неприятный отвес и снова вышел на голую скалу.

Очутившись на полке, я с облегчением вбил крюк и пошел было дальше по прямой на вершину, однако этот путь оказался труднее, чем я предполагал. Тогда я спустился и пошел вправо по линии разлома к ступенькам высотой около двух метров. Ступеньки обросли флорой, которая, как обычно, мешала одолевать перегиб. Мало-помалу я выбрался на покрытую вереском широкую наклонную террасу. Справа к вершине вел вертикальный камин; слева под самую вершину подходила серия полок. Второй вариант показался мне более обещающим, и я полез влево, цепляясь за густую и не очень прочную поросль. В итоге, описав полукруг, я очутился почти прямо над моими товарищами, нас разделяло метров тридцать по вертикали.

— Страхую! — крикнул я вниз.

— Иду за тобой! — отозвался Мо.

— Давай, я приму тебя!

Обматывая веревку вокруг пояса, я посмотрел на север. Снова появились тучи, все кругом покрылось влагой, даже под карнизом слева от меня было сыро. Мо поднялся ко мне, на ходу поддергивая веревку влево, чтобы другие могли идти по ней напрямик.

— Теперь уже немного, парень, — с надеждой сказал я ему. — Мне кажется, этот путь будет получше того, что через вон тот камин. А ты как думаешь?

Мо поднял голову, всматриваясь:

— Вероятно, ты прав, а вообще-то кто знает…

На полках росли цветы; с карнизов, словно сталактиты, свисали слизистые сосульки из водорослей. Диковинный ландшафт, как будто заимствованный из научно-фантастического романа… К нам присоединился Джо, за ним и Дон.

— Могу пойти первым, если хочешь, Мо. Но вообще-то мы считали, что последний отрезок должен быть твоим. Как-никак, ты больше всех лидировал на этой чертовой стене!

— Ладно, попробую, — согласился он. — Приготовим снаряжение.

— Не больше двадцати-двадцати пяти метров осталось, — прикинул я на глаз, подавая ему набор крючьев.

Они покурили, пока Мо отбирал нужные крючья. Я старательно очистил от мокрой бумаги леденец, словно какая-нибудь привередливая птица. Джо посматривал на забракованный мной камин.

— Мне кажется, он вполне годится для финиша, — произнес он наконец.

— Отсюда не видно, как он заканчивается наверху, — объяснил я. — Возможно, там и впрямь сквозной проход на плато. Но лучше не рисковать, я все постарался взвесить.

— Не знаю, не знаю… — протянул он.

Мо пошел вверх. Сперва — десятиметровый вертикальный внутренний угол, как обычно полный растительности. Снова начало оказалось трудноватым, но Дон подставил ему плечо, чтобы ускорить дело. Наверху Мо выбрался на поднимающуюся наклонно влево длинную полку и предложил мне влезть следом, чтобы его не тормозила веревка. Мо собирался дальше идти сквозь глубокий вертикальный камин, а веревка и так уже лежала под углом на крючьях. Поднявшись, я наладил страховку под низким карнизом. Высота выступа составляла около метра; с моего плеча Мо легко взобрался на него и прошел влево к входу в камин. Поднявшись на десяток метров, он пожаловался на «рыхлое дерьмо». Внезапно вниз по камину покатилась здоровенная кочка. Я стоял под карнизом почти на коленях, когда эта кочка врезала мне по спине, так что я распластался на полке. Я еле дышал; пожалуй, даже потерял сознание на несколько секунд. Потом снизу до меня донесся тревожный голос Джо:

— Эй, Хеймиш, ты жив?

После Дон рассказывал нам:

«Мы услышали жуткий крик, когда Мо сшиб макушку с того камня. Мы с Джо решили, что Хеймиш получил тяжелую травму. Мне вспомнился случай на Дрю (мне здорово досталось несколько лет назад, когда я проходил Дрю вместе с Доном. — X. М.). Я живо представил себе, как трудно будет снимать его со стены. Помню, я пришел к выводу, что лучше всего будет доставить его через вершину в Венесуэлу. Еще мне вспомнились слова Адриана, что бразильские власти извещены о нашей экспедиции и помогут в случае аварии, если будет свободный вертолет…»

Я попробовал выпрямиться и выяснил, что спина уцелела, только здорово болит. Но я вполне мог продолжать восхождение.

— Извини, Хеймиш, эта макушка так внезапно сорвалась.

— Все в порядке, — отозвался я. — Давай дальше.

Заключительные метры дались Мо с великим трудом, но в ту самую минуту, когда он взбирался на последний карниз, болтая ногами в воздухе, из-за туч вышло солнце и озарило вершину жгучими лучами.

— Фантастика!! — восторженно заорал Мо. — Солнце, теплынь!

Мы все еще были окутаны сырой мглой. Минут через пять снова раздался голос Мо:

— Порядок, Хеймиш! Поднимайся!

Я медленно шел вверх на жумарах, чувствуя себя так, словно меня промассировал динозавр. Высунул голову над перегибом — и тоже оказался на солнце. Передо мной была широкая полка, а еще немного выше простиралось плато. Мо подбежал к краю, встречая меня.

— Это что-то невероятное! — возбужденно трещал он. — Словно палуба гигантского авианосца!

Он вытащил рюкзаки, и вскоре затем к нам присоединились Джо и Дон.

Я достал микрорацию и вызвал Нила:

— Алло, Нил. Ты меня слышишь?

— Слышу, дружище, громко и отчетливо. Как дела?

— Мы на вершине…

— Здорово, ребята! Поздравляю! Вы не могли бы все вместе выйти на самый конец Носа, чтобы Алекс вас снял?

— Будет сделано через минуту, Нил. Мы дадим знать красной ракетой.

Сложив снаряжение, мы зашагали через ровное плато. Однообразие голой темной поверхности нарушали мелкие лужи и углубленные «сады». Я словно очнулся от кошмара, из преисподней поднялся на небеса. Когда снизу появился Джо, я сравнил это с восхождением из царства Аида — сравнение тем более уместное, что под жаркими лучами солнца наша одежда курилась, как будто тлела на нас.

Великий Нос по праву получил это название. Он и сверху напоминал нос корабля, выступающий над зеленеющим морем. Стоя на краю, мы ощутили опасное притягательное действие бездны.

Кряхтя, я наладил камеру, чтобы самому снять великие минуты. Ракета взлетела на четыреста метров над Носом и упала в лес. Я спросил Нила, видит ли он нас.

— Вижу, дружище, мы вас сняли, здорово!

Тогда мы не подозревали, какой интерес проявляла к экспедиции мировая пресса. Последние несколько дней газеты печатали сообщения (иные явно были высосаны из пальца), сколько метров нам осталось пройти. Чам докладывал по радио своему начальству о нашем продвижении; позднее Алекс и Гордон поведали нам о его предсказании, что. экспедиция достигнет вершины в 13 часов 42 минуты 11 ноября. Такую радиограмму Чам передал 10 ноября, но мы опередили его график — ступили на вершину в 13.30!

Через две минуты после того, как было принято наше сообщение, Чам передал условленный сигнал, и вскоре новость о взятии вершины Уступила в редакции джорджтаунских газет. Одна из них писала в утреннем выпуске:

Как-то непривычно было прогуливаться без помех по плато. Ни тебе корней, ни лесной чащи, ни вертикальных плит— сплошная гладь. Мы любовались великолепной панорамой столовых образований; причудливо очерченные песчаниковые силуэты тянулись в сторону венесуэльской части массива. Скользя взглядом вдоль края гротескных скал, мы видели водопады, срывающиеся к верховьям Паиквы. Километрах в полутора от нас начинался Алмазный водопад. В углубленных «садах» таились природные скульптуры — творение всесильного ветра, воды и времени. Некоторые камни напоминали эскимосские иглу. Нас поразил венчающий вершину конгломерат: из эродированного песчаника торчали белые голыши. Ребята тут же принялись выбивать молотками сувениры. Мы смотрелись в темные зеркала луж, впервые отражающие человеческие лица; с интересом наблюдали маленьких черных лягушек. Пока Мо и Джо исследовали северо-западный край Носа, мы с Доном углубились на полкилометра внутрь плато. На каждом шагу нас ожидало нечто новое и интересное. Страна чудес, не знающая себе равных в мире… Рорайма и теперь для меня остается одним из чудес света. Что кроется на дне самых глубоких расселин? Вода веками вытачивала там множество фантасмагорических каналов; на стенках в несколько ярусов тянулись полости, напоминающие оперные ложи с покрытыми затейливой резьбой деревянными арками. Пожалуй, самый плоский участок на всей вершине — оконечность Носа. Чем дальше мы уходили от него, тем больше расселин нам встречалось, и они становились все глубже. Для продолжения разведки понадобилось бы альпинистское снаряжение.

Пошел дождь, и мы сразу же поняли, какой разрушительной силы он здесь достигает. Ничто не защищало нас от яростных порывов ветра и слепящей влаги. В несколько секунд все плиты покрылись водой, и к краю плато устремились бурлящие потоки. Не было ни лесного полога, ни скальных карнизов, которые укрыли бы нас. Во время восхождения я завернулся в кусок брезента, словно в пончо, но сбросил его там, где мы закрепили веревку. Мы промокли насквозь, но это нисколько не умеряло нашего любопытства.

— Как насчет переночевать здесь?

— Я не прочь, да спина очень сильно болит. Чего доброго, закоченеет. Как я потом буду спускаться?

— Я все время мечтал побыть здесь, — задумчиво сказал Дон.

Мы вернулись туда, где расстались со своими товарищами, но их не было видно, и мы направились к веревке. И тут никаких следов. Решили подождать. Дождь прекратился, снова выглянуло солнце, правда уже не такое жаркое — шел пятый час.

— Куда они могли подеваться?

— Странно, — отозвался Дон. — И я что-то не разберу, взяли они свое снаряжение или нет.

Возле верхнего конца веревки лежали крючья и петли, сумка с продуктами. Прождав с полчаса, мы решили спускаться, предположив, что они увлеклись исследованием какой-нибудь из здешних полостей. Ничего, сумеют сами добраться до Зеленой башни…

На самом деле, они оба настолько устали от постоянного напряжения последних нескольких дней, что были не в состоянии уходить далеко. Осмотрев большой углубленный «сад», около которого мы расстались, они вернулись к веревке и спустились.

Обычно, когда поднимаешься на гору, даже если это первовосхождение, сама по себе вершина ничем особенно не поражает. Уединенная точка земной поверхности, где, может быть, кто-то уже побывал, а может быть, и нет. Вы поднимаетесь, и вы спускаетесь. Это вроде как отворить дверь и снова закрыть ее. Часто вам на короткий срок открываются красивые виды. В этом смысле рораймская экспедиция представляла собой нечто совсем особенное. Нас все время окружал неведомый край. Новая увлекательная среда, невиданные прежде растения и насекомые, в том числе неизвестные науке. Восхождение по степени трудности не уступало ничему из испытанного нами прежде; безотрадное окружение сравнимо только с самыми большими высотами. После такого изнурительного подъема выйти на сказочную вершину — как тут голове не закружиться от восторга! Из слизистого моря мы выбрались на палубу могучего, надежного корабля. Однако теперь пришла нора возвращаться вниз.

Это был жуткий спуск. Большую часть его мы проделали на одинарном корлене, потому что на последнем этапе восхождения не могли оставлять двойной — надо было экономить веревки. В верхней части некоторых отрезков веревка сильно потерлась, и мы знали, что опять подвергаемся риску. Риск был нашим неизбежным спутником на этой стене.

Приближаясь к Зеленой башне, мы с Доном услышали голоса. Вторая двойка благополучно спустилась. Я ощутил невыразимое облегчение.

Мы все так устали и телом, и душой, что решили тут и заночевать, а утром продолжить спуск. С великой жадностью набросились на сублимированное мясо. Больная спина давала мне право на льготы, так что я снова лежал на внутренней стороне полки;, правда, мы слишком промокли и вымотались, чтобы уснуть. Как только рассвело, принялись укладывать снаряжение, выбрасывая все, что не было абсолютно необходимо. Я раздал для доставки вниз экспонированную пленку и пошел следом за Доном, пообещав Мо снять по пути возможно больше карабинов.

В бывшем лагере 8 нас ожидали индейцы, которые пришли, чтобы нести вниз веревки. И вот последний пролет. На всем маршруте так и осталась висеть закрепленная веревка, но здесь, на первом снизу отрезке, я отвязал ее и спустился по двойной веревке, прищелкнутой карабином к шлямбурному крюку на Нише, после чего вытянул ее вниз, оставив первый отрезок таким, каким он был до восхождения.

В десять утра мы пришли в лагерь 7½ и приняли поздравления других членов экспедиции. Чокнулись ромом «Эль-Дорадо». Пока снимали брезент с каркаса, я написал заключительную корреспонденцию для «О б сервера», и она ушла вперед с гонцом. В тот же день мы все спустились в лагерь 6 и расположились там на ночлег.

Вечером я беседовал с Адрианом и Майком Эзерли. Их чрезвычайно заинтересовал тот факт, что вершина Рораймы оказалась плоской.

— Достаточно плоская, чтобы посадить маленький самолет?

— Да, пожалуй, — ответил я, прекрасно понимая, что стоит за этим вопросом. — А когда ты поднимался со стороны Венесуэлы, Адриан, разве не прошел на гайанскую часть вершины?

Последние два-три дня в лагере 7½ царила лихорадочная деятельность. Каждый день уходили носильщики с образцами флоры и фауны. Как только Адриан услышал, что мы достигли вершины, были вскрыты почтовые сумки; весь тот день и большую часть четырех последующих Адриан франкировал конверты первого дня при содействии Айзека и других, кто был свободен. Адриан восседал за «столом» (Айзек обтесал для него толстое полено), а помощники упаковывали франкированные конверты.

Мы услышали местные новости, которые не доходили до нас на стене. Между лагерями 2 и 3 был убит тапир на сто восемьдесят килограммов, что внесло желанное разнообразие в диету. У Алекса все сильнее болела пятка, которую он натер много дней назад. Чам безропотно ковылял с больной ногой. Адриан явно нуждался в длительном отдыхе. Даже неутомимый Айзек как будто выдохся… Жизнь в дождевом лесу незаметно подтачивает силы человека, высасывает из него всю энергию, обрекая жертву на вялость и апатию.

Адриан спешил добраться до Маиурапаи, чтобы завершить там франкировку. Днем позже все мы последовали за ним. Носильщики шли с тяжелым грузом, но не роптали; они тоже были рады, что экспедиция закончилась и можно расходиться по своим деревням. С нами шло несколько бразильцев из Серра-де-Сол, отличные, гордые парни, настоящие трудяги. Они прибыли в этот район промывать алмазы, но сильные дожди сорвали их планы, и они согласились поработать на нас. Правда, за последние дни уровень воды в реках понизился, и это сулило нам известные трудности, поскольку посланные за нами лодки могли и не дойти до лагеря 1.

Мы шагали вместе с Доном по «корневому» этапу. Мне вспомнилось, как мы в прошлом году вместе спускались с Эвереста.

— Приятно возвращаться с горы, Дон.

— Ага, не мечешься туда-сюда, словно тебе одно место скипидаром намазали. Такая вот спокойная прогулка лучше всего венчает выполненное дело.

Впереди, уныло хромая, ковылял Алекс. Всю последнюю неделю он принимал антибиотики. У Нила и Гордона со здоровьем все было в порядке, но оба устали. Майк Тамессар, Джонатан и другие гайанцы уже спустились в Маиурапаи, чтобы мы не остались без продуктов. У нас был двухдневный запас. Майк Эзерли в темпе умчался вниз, чтобы подготовить нашу переброску самолетом из Камаранга.

— Нет, Дон, ты только погляди!

Я показал вперед на дерево с ходульными корнями: по мере роста ствола вверх старые корни оторвались и повисли в четырех с лишним метрах над землей, напоминая спицы полуоткрытого зонта. От самого основания ствола в сырую почву уходили молодые корни. Обозрев странную картину, Дон заключил, что это типичный случай зазнайства и отрыва от родной почвы!

В лагере 4 мы остановились на ночь. Вошли в заманчивую реку не раздеваясь и устроили стирку. На другой день спустились в лагерь 1 и стали ждать лодки. По радио нас предупредили, что они выйдут на другой день, но, возможно, не сумеют пробиться к нашему лагерю. Мы догнали здесь Айзека и Адриана, однако они снова ушли вперед на маленькой долбленке.

Отдыхая в гамаках, мы шутливо спорили, в каком случае носовая волна больше: когда лодка идет против течения или когда она с тем же мотором спускается вниз по реке при скорости течения шесть километров в час? Дискуссия грозила затянуться до бесконечности, однако ее прервал гонец, который передал, что лодки ждут нас ниже лагеря. Впереди был тот самый участок тропы, где Рагу заблудился, когда мы шли вверх. Носильщики с тяжелым грузом развили такой темп, что нам пришлось буквально бежать, чтобы не отставать от них. И тут они сами заблудились. Лишь редкие сломанные ветки обозначали путь; в конце концов мы срезали образованную рекой петлю и увидели перед собой две большие лодки. Смеркалось, когда мы прибыли в Маиурапаи.

Вновь собралась вместе почти вся экспедиция. Адриан заблаговременно попросил охотника Филлипа приготовить для нас побольше рома «Эль-Дорадо» из сока сахарного тростника. Сок хорошо забродил, и мы воздали должное этому популярному и крепкому напитку. Уступая нашим настойчивым просьбам, индейцы спели несколько песен. Нил с каждой кружкой все больше проникался лирическим настроением и перед тем, как неверными шагами удалиться в хижину, продекламировал из Омара Хайяма:

Проникшись мудростью этих строк, он поднял свою пластиковую кружку, однако увидел в свете Адрианова керосинового фонаря, что она пуста, и побрел восвояси с легким туманом в голове. Вскоре после его не совсем уверенного, но вполне классического ухода из хижины донесся грохот: Нил вывалился из гамака на редкий настил внизу. Падение ничуть его не обескуражило, и через несколько минут можно было слышать его громкий храп, заглушающий звуки, типичные для кипучей жизни ночной саванны Маиурапаи.

— В котором часу нам двигаться дальше? — спросил Джо, приступая к установке раскладушки, причем действия его уверенностью напоминали действия туземца, осваивающего астрономический компас.

— В четыре, — ответил я, — Пойду-ка и я приземлюсь.

— Только не с большой высоты, мистер Хеймиш, — предостерег меня Айзек, который приложил немалое старание, помогая нам управиться с полусотней литров сока сахарного тростника.

В Камаранг мы прибыли далеко не такими бодрыми, как следовало бы! Государственный министр мистер Насцименто специально прилетел из Джорджтауна, чтобы встретить нас.

По пути в Камаранг мы причалили к пристани у Како. Все местные ребятишки высыпали на берег. У одних были суровые лица, другие широко улыбались.

— Те, что улыбаются, — наши болельщики! — бесстрастно отметил Дон.

За нами были присланы два самолета. Мистер Насцименто горячо приветствовал нас и сказал, что наше восхождение поистине памятное событие. Экспедиция вызвала куда больший интерес, чем мы предполагали.

Снова разместившись в отеле «Парк», мы ознакомились с последними мировыми новостями. В них не было ничего ободряющего. Последующие дни в Джорджтауне протекли очень приятно. Официальные мероприятия, обильные трапезы, безмятежный отдых в гостиничном баре, где не было недостатка в охлажденных напитках. В один из вечеров вся экспедиция, кроме наших руководителей, отправилась через улицу в славное заведение с вывеской «Кембридж» и с красным фонарем над входом. Танцы были в разгаре, стоял невообразимый шум. Инструментальный ансамбль извергал потоки звуков, серьезно угрожавшие нашим барабанным перепонкам, однако полные зажигательного ритма, монополия на который принадлежит карибским островам и Южной Америке. Народу было как сельдей в бочке; автоматический проигрыватель для сохранности был заточен в стальную клетку. Мы сгрудились в углу, в это время Майк Эзерли крикнул что-то Алексу, и тот кивнул, полагая, что речь идет о кружке пива. Миг — и Майк вернулся с миловидной улыбающейся негритянкой!

— Нет-нет, — испуганно попятился Алекс, делая отрицательный жест рукой. — Я думал, ты спрашивал насчет пива…

— Снова «Гасан», Нил! — не выдержал я. — «Ступай, торговец собственною плотью, я не любитель порченого мяса. Ищи себе покупщика другого — и не мешкай».

Настало время разъезжаться. Адриан вернулся на свою ферму, Дон вылетел в Патагонию, чтобы возглавить очередную альпинистскую экспедицию, остальные направились к себе домой.

В сердце каждого из нас Рорайма окружена особым очарованием. Необычные трудности вкупе с ливнями, с одной стороны, и радость от победы над уникальной вершиной, с другой, — благодаря этому сочетанию наше приключение останется в памяти надолго.

Имеются в виду не завершенные из-за слабой организации восхождения на Эверест. Западногерманская экспедиция состоялась не в 1973 г., а в 1972 г.

Белый бродяга-попрошайка на островах Тихого океана.

Уборная.

В популярном детском стихотворении в двенадцать часов пчела издает особый звук — сигнал к окончанию работы.