Вечерние сумерки сгустились между домами, подавая сигнал фотоэлементам на включение освещения, но в этот короткий, почти незаметный промежуток времени между сиреневой дымкой полумглы и яркой вспышкой оранжевых натриевых ламп над затертым, истоптанным миллионами ног пенобетоном улица будто притихла, сжалась пружиной, замерла на мгновения, чтобы через секунды оживиться, вновь возродить многоголосье устремившихся по своим делам людей, шум автомобилей, бойко пролетающих мимо ярких витрин и потемневших окон уже закрытых контор и присутствий.

До конца уличного дежурства оставалось всего-то минут сорок, и Алекс уже предвкушал, как будет освежаться в дежурке крепким, горячим чаем, смывающим вечный привкус бензинового перегара, пыли и грязи оживленных улиц большого города. Конечно, четыре часа в околотке после патрулирования тоже не сахар, но просто отвечать на телефонные звонки, водить к следователям задержанных из камер и свидетелей, пришедших на допрос, следить за порядком в помещении — это совсем не то, что торчать те же четыре часа на улице, наблюдая за бесконечной вереницей автомобилей и людей, стараясь предугадать, пресечь нехорошие замыслы некоторых из них, проверять документы и гонять распоясавшихся в последнее время юнцов, среди которых иной раз попадались и очень неприятные детишки богатеньких родителей, в любой момент способные призвать своего адвоката, чтобы тот легко замордовал ретивого полицейского одними только ссылками на законы и прецеденты.

И тут, прерывая незамысловатые мечты патрульного полицейского второй категории, будто из-под земли на зыбкой границе света и тени возникли трое: невысокие, худощавые, чем-то неуловимо похожие друг на друга… «И одеты как-то странно, и ботинки армейские, похоже, — успел отметить Алекс, рефлекторно расправляя плечи и двигаясь в сторону непонятной тройки. — Хотя нынче у всех в моде такие вот чоботы с высокими голенищами… но — гляну-ка на всякий случай…» Он успел пройти пару шагов, нарочито поигрывая черной пластиковой дубинкой, символом своей власти над этой улицей, успел даже приметить, как один из пацанов шаркнул по нему быстрым, тревожащим взглядом…

— А ну-ка, кто такие тут?.. документы…

Алекс не договорил, моментально и очень умело оттертый в сторонку напарником, мужичком в возрасте, не таким габаритно-монументальным, как сам Алекс, но шустрым, а главное, уже не первый год слоняющимся в патруле именно по этим местам, знающим тут все «от и до» и умеющим зачастую наперед предугадывать возможную неприятную для себя и напарника ситуацию.

— Извините, покорнейше прошу простить, — слегка склонившись будто бы в полупоклоне, поднес ладонь к форменной каскетке Вениамин, обращаясь к молодым людям странной наружности. — Ошибочка вышла, напарник у меня новенький, со всеми обычаями еще не знаком…

Недоумевающий Алекс приметил, что никто из троицы, казалось, не обратил внимания ни на его первую фразу, ни на извинения Веньки. Пареньки по-прежнему стояли чуть расслабленно, не двигаясь и обмениваясь между собой ленивыми, короткими фразами, смысла которых уловить полицейский не смог. А старший наряда теперь уже откровенно жестко притер Алекса к стене дома и, приподнявшись на цыпочки, вытянув шею, зашипел прямо в ухо: «Кретин! Хочешь моих детей осиротить?.. или свою молодую жену вдовой оставить?.. смотреть надо и — мозгами ворочать, дубина!» До сих пор Венька ни разу так не честил своего молодого напарника, да вообще, дядька он был справедливый, и всякого мелкого баловства не позволял ни себе, ни окружающим, потому Алекс не стал тут же становиться в обиженную позу, толкаться, стараясь вырваться или грубить в ответ, а просто тихонечко спросил: «А что такого-то?.. не понял…» Вениамин крепко прихватил напарника под локоть и, по возможности ускоряясь, повел в сторону питейного заведения Арнольда, негромко, но доходчиво внушая: «Ты не признал, что это — гастаты?.. Саня, дорогой, ты не понимаешь — чуть что им не понравилось бы в тебе, да и во мне, и оба мы лежали бы сейчас на пенобетоне, в луже крови… а может и совсем без крови, только все равно — дохленькие, как те бабочки в гербарии…» От слов Веньки и внезапного озарения, от какой опасности его только что увел напарник, между лопаток Алекса пробежала неприятная струйка холодного пота, и полицейский второй категории сам ускорил шаги, стараясь как можно быстрее отдалиться от неприятного места…

А названные гастатами все так же продолжали стоять на размытой границе света от натриевого фонаря и сгустившейся уже ночной тени, не обращая, казалось, никакого внимания на проходивших мимо людей. Один — белобрысый, с васильковыми, чуть наивными глазами, по прозвищу Котяра, позывной «Кот», казался моложе всех, едва ли лет пятнадцати, хотя, конечно, светлые волосы, бледная кожа внешне всегда омолаживают человека даже в самом юном возрасте. Второй — светло-русый с едва заметной рыжинкой в коротко постриженных волосах, с ледяными, прозрачными глазами, такой же худой, как и Кот, но гибкий и даже на взгляд ловкий, называемый Олигарх, позывной «Олли». И третий — черноволосый и черноглазый, похожий смуглым лицом на цыганенка, заводной и шустрый, по прозвищу Уголек, позывной «Уго», выглядевший постарше остальных, но вряд ли переваливший за восемнадцатую весну.

— Слышь, Котяра, — обратился Олли к блондинчику, — у меня аж в горле першит от этой пыли и выхлопов, так и хочется чем-то это самое горло промочить, а?

— А еще говорил, мол, папа у тебя олигархом был, пока его не кончили, — с легкой усмешкой повторил привычную шутку Кот. — Было б так, был бы привычный к городу, не то, что мы с Уго, с младенчества в «учебке»… А промочить горло можно… Уго, ты как насчет по пивку?

— Молокососы, — с нарочитой пренебрежительность отозвался старший. — Вы б еще по молочному коктейлю захотели или по мороженому… мамкину сиську вам, а не пивко…

— Какой ты большой и умный, капрал, — засмеялся Олли. — А мороженое — вещь хорошая, мне вот нравится, например… да и против сиськи я ничего не имею, только не мамкиной, все равно из нас никто никаких мамок не помнит… Сам-то чего хочешь?..

— Я думаю, — важно объявил Уголек, — что при наших финансах и желаниях самое то будет откушать водочки под хорошую закуску… как вы?..

— А что? — согласился Кот. — Можно и водочки…

— А потом — по девочкам, — подмигнул Олли…

— Вот и решили, — кивнул чернявый Уго. — Значит, двигаемся легонько по улице и посматриваем по сторонам — где тут наливают…

— А чего посматривать? — искренне удивился блондин, широко распахивая глаза. — Вон, куда полицаи от нас драпанули, там и заведеньице какое-то есть, я уже давно приметил…

— Котяра, хоть и самый молодой, но самый шустрый, — одобрительно засмеялся Уголек. — Значит, идем вслед за доблестной нашей полицией…

Тяжелые, с толстой, несносимой подошвой, надежно непромокаемые сапоги с невысокими, до середины худеньких мальчишеских икр голенищами дружно ударили по затоптанному пенобетону.

Идя по тротуару среди множества людей, будто бабочки, слетевшихся на свет фонарей и рекламы всевозможных развлекательных и питейных заведений района, гастаты, казалось, никого не задевали, а уж тем более — не отталкивали, но перед ними невероятным, фантастическим образом, будто само собой, образовывалось свободное пространство, и даже самые отпетые местные озорники и бесшабашные позеры торопились шагнуть чуть в сторонку с пути тройки молодых людей. Несмотря на мелковатый, вовсе не презентабельный внешний вид, от этой троицы веяло опасностью, как веет ею от могучего, грациозного хищника, махайрода или леопарда, и мелкие местные плотоядные, не говоря уж о фитофагах, остро ощущая это, спешили уступить дорогу, чтобы не быть сметенными с пути мимолетным, но мощным смертельным движением.

Но, как и в животном мире, в человеческом обществе обязательно находятся особи, рискующие ради собственной же, изначально призрачной выгоды находиться поблизости от тех, кто вполне может поделиться остатками своей трапезы, сношенными брюками или прохудившимся ведром для мусора. Вот и сейчас, едва три гастата приостановились перед широкой, на вид тяжелой, стилизованной под дубовую дверью под неоновой, мигающей то розовым, то голубым рюмочкой с соломинкой в ней, как к ним бросился из ближней подворотни пестро одетый, с какой-то нелепой претензией на провинциальный, давно забытый шик, человечек, изогнутой странным зигзагом спиной напоминающий червя.

— Девочек не желаете, господа военные? — льстивым шепотком возвестил он о своем прибытии и тут же привычной скороговоркой добавил: — Молоденькие, постарше, блондинки, брюнетки — на любой вкус, есть даже экзотика, но за отдельную плату…

— Котяра, желаешь экзотики за отдельную плату? — окликнул приятеля Уго, возле которого и притормозил свое стремительное движение человек-червяк. — Негритянку там, или какую узкоглазую?..

— Я черненьких боюсь, — простодушно, как Иванушка-дурачок, отозвался блондин. — Говорят, они людоедки, откусит еще чего в порыве страсти…

— Значит, не надо, — с грустным выражением лица констатировал Уголек и опустил руку на плечо сутенера. — Чтобы ни тебя, ни твоих экзотических мы на своем пути не видели, и даже запаха вашего тут не было, ясно?..

Обиду за легкое издевательство и насмешку червяк сглотнул, не поморщившись, но стерпеть железной хватки пальцев Уго не смог, скривившись в некоем подобии болезненной улыбки, по его мнению, призванной не раздражать гастатов дальше.

— Как изволите… — пробормотал едва слышно сутенер, мелкими шагами буквально отползая от троицы и одновременно растирая поврежденное плечо. «Вот киборги хреновы, — подумал он, скрываясь в подворотне. — Обидно, конечно, но сегодня, похоже, лучше обойтись без заработка, оно надежнее будет, чем потом полгода лечиться, если еще будет, что лечить…»

Такая массивная и неприступная на вид дверь в заведение Арнольда мгновенно дернулась и, распадаясь на две части, утонула в стене от легкого прикосновения к ней шедшего первым Олли. В ноздри ударил кондиционированный воздух, наполненный ароматами табака, спиртного, не слишком чистоплотных мужских и женских тел и всевозможных освежителей воздуха. Ничем соблазнительно съестным изнутри бара не пахло, впрочем, после нудного рабочего дня усталые и не очень люди шли сюда вовсе не за едой. В полутьме длинного узкого зала расположилась оцинкованная высокая стойка с невероятной по ассортименту батареей бутылок за ней, с десяток маленьких, легких и неудобных столиков, за которыми громоздились неприхотливые посетители, в основном, со спутницами противоположного пола, а в самом дальнем конце заведения зеленовато-тусклыми буквами напоминали о себе запасной выход и туалет. Там же, под яркими, низко опущенными с терявшегося в темноте потолка лампами звучали глухие удары пластиковых шаров дешевого биллиарда, и слышались то недовольные, то радостные выкрики трех игроманов, коротающих вечер за синеватым синтетическим сукном. А посреди бутылок самых разных фасонов и калибров, поблескивая широкоформатным экраном, что-то невнятно бормотал телевизор, но трудноуловимыми за звоном стекла о стекло, шипением пивного крана и ударами биллиардных шаров друг о друга слова телевизионного диктора были лишь для посетителей заведения.

— Гляди-кось, про нас говорят, — толкнул локтем товарищей Котяра, первым уловивший, о чем идет речь с экрана…

«Вчера, в своей загородной резиденции Верховный Правитель вручил боевые ордена Большой Платиновой Звезды за военные заслуги перед страной группе молодых воинов из Шестого Легиона…» — будто протрубила «говорящая голова», сохраняя на лице торжественно-восторженное, чуть глуповатое выражение. И тут же картинка на экране сменилась мрачноватыми готическими сводами и узкими стрельчатыми окнами хорошо узнаваемой, благодаря тому же телевидению, официальной загородной резиденции Самого.

— Ишь, ты, вчера, говорят, вручили, — неодобрительно покачал головой Олигарх, похлопывая себя по нагрудному карманчику камуфляжного, чуть кургузого и давно уже не новенького френчика.

Три дня назад его и еще полдесятка гастатов, в выданной на это время под роспись парадной форме: с белыми рубашками, золочеными бляхами желтых ремней и серебряными аксельбантами на свежих, отлично отглаженных и подогнанных по фигуре френчиках, — одного за другим, без малого пять часов, гоняли строевым шагом по студии, в которой были сооружены точь-в-точь с оригиналом интерьеры резиденции Верховного. А Ордена выдали в наградном отделе Личной Канцелярии Правителя, без шума, пыли и торжественного марша, просто вручили обтянутые красным бархатом коробочки, заставили расписаться в трех ведомостях и тут же — могут же и без бюрократии — выложили перед гастатами конверты с положенным денежным содержанием к наградам. А вот теперь, на широком экране, телевизионщики демонстрировали всем желающим это видеть, как лихо подходят молодые воины к Верховному, как он прикалывает к их свеженьким, с иголочки, мундирам орденские Звезды, как пожимает мальчишеские руки…

— Как живых, нас туда влепили, — с неодобрительным восхищением проговорил Уголек, глядя, как сам подходит за наградой к Правителю. — Мастера у них там, на студии, сидят, лихо сварганили монтаж… не зная — подумаешь, что так и было…

— Нас много, Верховный один, — с ироничной рассудительностью отозвался Олли. — Что же теперь — ему всем мальчишкам повоевавшим лично руки жать?.. да от наших рукопожатий у него рука отвалится…

Троица дружно, но негромко захохотала, представив себе и выражение лица и все прочие веселые последствия, если хотя бы один из них пожал бы руку Верховному со всей силы.

— Ну, что, Олли, мы за стойку или к столику? — спросил Котяра, когда они отсмеялись, а по телевизору замелькали кадры рекламы новой, универсальной, абсолютно безопасной и супернадежной бритвы, предлагаемой то ли за полцены, то ли за тройную цену, но с рассрочкой.

— А чего ты меня спрашиваешь? — пожал плечами Олигарх. — Куда хочешь, туда и садись…

— Да ты же у нас самый опытный в таких делах, — поддержал товарища Уго. — Мы до десяти лет по улицам не шлындали, а в увольнение ходили только в оккупированных городах, а там-то всё просто: ком цу мир, шнапс дриньк, аллес и капут…

Совсем по-детски, но вовсе с недетской силой Уголек ткнул товарища в бок пальцем. Будь рядом с капралом простой штатский, да и любой из военных, строевых, он вряд ли устоял бы на ногах после такого дружеского тычка, а может, еще и ребра оказались поломанными, но бывший всегда наготове гастат чуть развернул корпус, и палец Уго просто скользнул по камуфляжному боку френча.

— Ладно, — строго распахивая глаза, сказал Олли, не отвечая на шалость товарища, будто и не заметив её. — Подходим к стойке, заказываем, что надо и всё тащим оттуда на столик, понятно?

А от дальнего, едва различимого в полумраке и задрапированного табачным дымом конца стойки к пристраивающимся на высоких, крутящихся табуретах друзьям уже спешил больше похожий на тень своей бледностью, каким-то нездоровым цветом лица, давно не видевшего настоящего солнечного света, бармен из ночной смены. Окинув быстрым взглядом гастатов, и чуть было не открыв рот, чтобы сказать сакраментальное: «Мальчики, тут не подают несовершеннолетним!», заведующий бутылками, стаканами и полотенцами все-таки исхитрился приметить на правой стороне, у нагрудного кармана одинаково потрепанных, но чистых френчиков потускневшую, давно не знавшую чистки бронзовую бляху, размером со стильный узел его модненького узкого галстука-удавки. Бляха изображала разинутую пасть разъяренного махайрода.

— Чего изволите? — льстиво склонил голову в поклоне бармен, мысленно крестясь обеими руками, чтобы «попасть в струю» настроения гастатов. — Выпить? закусить? чего-то особенного?..

Негласно выбранный на какое-то время старшим Олли прищурился, вроде бы обегая взглядом ряд бутылок за спиной бармена, а потом чуток в растяжку, с ленцой, как обычно говорят подростки, изображая из себя опытных, взрослых мужчин, запросил:

— Нам бы водки… хорошей какой-нибудь… граммов по двести сразу… и мясного чего на закуску немного. Пожалуй, пока всё, а там, как выпьем — подумаем, посмотрим…

Откуда-то из-под стойки мгновенно появились граненые лафитники, разместившиеся на, будто по волшебству появившихся, плотных салфетках, и бармен отточенными движениями опытного престидижитатора быстро наполнил стопки традиционной, нормативной «соточкой» ледяной водки из запотевшей у него в руках бутылки, старательно поворачиваемой к клиентам узорчатой причудливой этикеткой. Проворно вернув бутылку под стойку и старательно что-то комбинируя невидимыми гастатам руками, догадливый работник розлива по-прежнему подхалимски и чуть заискивающе спросил:

— А не пожелают молодые господа пройти за столик? особый столик, для таких вот, как вы, гостей…

Котяра и Уголек молниеносно переглянулись, будто обменялись напрямую мыслями через васильковые и черные глаза, а Олли с легкой ленцой богатого бездельника, как он себе это представлял, ответил за всех:

— Ну, если только за особый… показывай…

И первым соскочил с табуретки.

«Все-таки есть в нем что-то, — подумал Уго про своего товарища, глядя на то, как споро бармен собирает на небольшой поднос лафитники и бутылку. — Видать, и в самом деле жил когда-то среди олигархов…»

Впереди бармен с подносом, следом, привычным треугольником с Котом на острие, гастаты — они прошли через зал, и тут работник розлива и легких закусок неожиданно нырнул прямо в обшитую псевдодеревянными панелями стену. За оборотной голограммой — не дешевое, надо сказать, удовольствие — располагался массивный, под старое дерево, стол в комплекте с тяжелыми даже на вид, удобными креслами на полдюжины персон, широкий и обольстительный в своей упругости диванчик цвета слоновой кости, небольшой, подвешенный на стене чуть выше человеческого роста телевизионный экран. Легкая, чуть красноватая подсветка создавала вокруг «особого столика» какую-то неподражаемую атмосферу со слабым оттенком эротичности, когда хочется не плясать голым на столе, а спокойно и чуть отрешенно наблюдать за скользящими по экрану обнаженными силуэтами красивых женщин. Именно их, под легкую, неназойливую музыку, и показывал сейчас телевизор, видимо, дистанционно включенный барменом.

Отчаянно делая вид, что все это ему вовсе не в диковинку, и такой экзотический прием гастату оказывали едва ли не в каждом питейном заведении во всех городах мира, Котяра похмыкал, неторопливо добрел до противоположной от входа стены, перегороженной диванчиком, и деловито потыкал в нее полусогнутыми пальцами, убеждаясь сам и убеждая товарищей, что оборотная голограмма тут только одна. Тем временем бармен точными, годами выверенными движениями расставил на столе лафитники с водкой, какие-то, непонятно откуда взявшиеся блюдечки с тонко нарезанной ароматной бужениной, ветчиной, окороком, маленькую корзиночку с душистым хлебом. А вот запотевших бутылок с узорчатыми этикетками оказалось уже две, причем — одна из них целехонькая, плотно закрытая винтовой нетронутой пробкой. «Не перебор ли? — успел подумать Уголек, усаживаясь в кресло. — Хотя, под такой вот закусон и втрое можно выпить…» А бармен, изгибаясь в полупоклоне, угодливо предложил:

— Вам, если ордена обмыть, то вот и такие здесь стаканчики имеются…

На столе появились широкие, с тяжелым дном, больше напоминающие «морскую» посуду емкости.

— Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, — процитировал Олли малоизвестный роман едва ли не столетней давности.

Мгновенно сообразивший, что цитата не принесет ему лично никаких неприятностей, бармен радостно заулыбался, всем своим видом показывая, как доволен был услужить таким почетным, но опасным гостям. С сакраментальным: «Понадобится чего — только подумайте, я мигом…» и чувством облегчения в душе бармен исчез из поля зрения, казалось бы, незаметно переместившись к дальнему углу своей заветной стойки.

— Вот интересно, кому это он про нас докладывает? — философски поинтересовался Олли, без труда приметивший, как склонившись низко-низко к синтетической обивке «под цинк» бармен о чем-то быстро, воровски оглядываясь, наговаривает в телефонную трубку.

— А тебе не все равно? — трогая леденящую кончики пальцев бутылку, спросил Кот. — Может, в самом деле — обмыть наши жестянки?.. ну, как в старом кино показывают…

— А чего ж — давай! — поддержал его Уголек, извлекая из левого нагрудного кармана Большую Платиновую Звезду, исполненную в виде октограммы, как бы наложенной на круг меньшего диаметра.

Несмотря на жесткое, однозначное требование всех Уставов, Положений и Законов о ношении наград, определявших обязательное нахождение этого ордена на любой одежде кавалера с левой стороны, напротив сердца, гастаты, как обычно, пренебрегали установленным в государстве порядком и уже третий день таскали свои Большие Платиновые Звезды в карманах. Это было особым шиком, тем отличительным знаком побывавших в огне войны легионеров, как и нечищеный бронзовый махайрод на правой стороне мундира.

Гастаты, как-то не очень подобающе моменту ухмыляясь и подмигивая друг другу, небрежно, будь какие-то латунные значки покрытые эмалью, забросили в стаканы выполненные из натуральной платины и серебра со вставками холодноватых голубых аквамаринов свои ордена. Уголек, на правах старшего по возрасту и званию, налил по чуть-чуть водки, лишь бы покрыть жидкостью знаки воинской доблести, и небрежно подпихнул товарищам их стаканы. Безо всякой команды гастаты встали, протянув над столом руки с сосудами.

— Ныне, присно, во веки веков, старина… — негромко продекламировал Уголек.

— И цена есть цена, и вина есть вина, — поддержал его Олигарх.

— И всегда хорошо, если честь спасена, — продолжил Котяра.

— Если другом надежно прикрыта спина! — будто ставя точку, закончил капрал.

Звякнули стаканы, и молодые гастаты, в глоток выпив водку и вытряхнув на столешницу влажные от спиртного ордена, дружно рухнули в кресла, моментально развалившись в вольготных, расслабленных позах, будто засмущавшись за только что проявленный пафос.

— Ну, теперь — пьем-гуляем! — объявил Уго, подтаскивая поближе к себе овальное блюдце с заливным языком. — Только жестянки подберите, неровен час, кто заглянет сюда… настроение испортит…

При всей своей воспитанной у большинства из них с колыбели смелости на грани безрассудства и потери инстинкта самосохранения гастаты были людьми чрезвычайно предусмотрительными и без необходимости не рискующими. Потому и вернули вымоченные в водке ордена в нагрудные карманы френчей и только после этого подхватили свои лафитники с успевшей слегка согреться водкой, нанизали на вилки закуску по вкусу…

…— Хорошо вот так — без пальбы, без земли этой вечной на руках и во рту, без шлема под задницей… — спустя минут сорок мечтательно протянул Котяра, в очередной раз откидываясь на спинку кресла. — Будто и нет ничего такого в целом мире…

— Это точно, — поддакнул не меньше приятеля разомлевший от водки, еды, а главное — спокойствия и относительной тишины, Олигарх. — Жаль, так долго не бывает… сейчас вот посидим еще полчасика и — двинемся дальше…

— И куда вы собрались? — с нарочитым подозрением осведомился Уголек. — У нас, кажись, отпуск, можем и продлить удовольствие-то…

— Ну, как же… — замялся, было, Кот, старательно пряча васильковые глаза. — Вот выпили, закусили, теперь это… может, и по девчонкам, а?..

— А я всё думал — кто же первый про баб заговорит, — засмеялся с явным облегчением от того, что это был не он, Уголек. — А заговорил, как всегда, наш озабоченный…

— Сам ты озабоченный, — нарочито надулся Котяра. — Просто ежели вас ждать, то можно всю ночь за рюмкой просидеть… я ж не виноват, что вы такие не активные…

— Это — смотря в чем, — философски отметил Олли, забрасывая ноги на соседнее пустующее кресло. — К примеру, завел вас сюда я, да и выпивку с закуской соорудил, кажись, тоже…

И тут, будто по заказу, хотя на самом деле примерно так оно и было, возле оборотной голограммы, отделяющей стол от общего зала бара, раздались звонкие удары каблучков о мраморную прессованную крошку пола. Носительница их задержалась на десяток секунд у самого входа, будто давая гастатам возможность привести себя в порядок и хоть как-то подготовиться к встрече. Впрочем, сделано это было напрасно, никто из ребят даже и не подумал сменить вальяжную позу, застегнуть распахнутый френч или просто обратить лицо навстречу входящей… хотя — стоило бы сделать, к примеру, последнее…

Серебристые открытые туфельки на тончайшей, едва заметной глазу шпильке; узкие ремешки, обвивающие стройные икры; невероятно воздушное, просвечивающееся и вместе с тем скрывающее тело короткое платьице, едва прикрывающее кругленькую попку; небольшая, но даже на взгляд упругая, как каучуковый мячик, грудь; чуть-чуть подзагоревшие обнаженные руки и плечи, длинная шейка и короткая стрижка золотистых волос… При виде такой особы в таком баре самое время было или протереть глаза, или вызвать полицию… впрочем, вызвать можно было еще и скорую психиатрию, как бы, для страдающих галлюцинациями, но таковых среди легионеров сроду не водилось.

— Мальчики, не устали еще пить? — томно проворковала обладательница сногсшибательных достоинств, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

— Она — дура?.. — лениво осведомился Уголек у сидевшего ближе к нему Кота.

Вопрос был риторическим, но расслабившийся товарищ все-таки решил ответить, изложив свое видение момента:

— Не думаю, — пожал плечами Котяра. — Ну, деньги свои отрабатывает, как же еще-то…

— Думаешь, ей не сказали — перед кем она будет демонстрироваться? — вновь поинтересовался Уго, как-то уж очень нарочито не обращая внимания на девушку.

— А кто того бармена знает? — вновь поддержал разговор блондин. — Ежели сволочь, вполне мог ничего толком не сказать… хотя — это вряд ли, скорее уж, наши ей еще не попадались. Много ли ты помнишь в Легионе таких, кого лично орденами награждали, хотя б и только по телевизору?..

Разговор между ними шел на таких пониженных тонах, что даже стоя рядом различить отдельные слова было бы нелегко, а девушку отделял от гастатов и стол, и пара кресел, да еще из телевизора лилась хоть и неназойливая, но довольно громкая музыка… что-то из кантри, кажется…

— Мальчики, — чуть обиженно, но теперь уже с легкой опаской, капризно протянула золотоволосая блондиночка. — Ну, мальчики… может, перестанете шептаться между собой… все-таки…

— А чо? — вскинулся, будто только-только увидев вошедшую, Уго. — Ты чо?.. откуда?

— Как это — чего?.. — немножко подрастерялась от такого странного вопроса вошедшая девушка.

Она не так давно начала свой профессиональный путь и, пользуясь данной от природы нежной внешностью, старалась играть с клиентами этакого ангелочка в чем-то не от мира сего, и было уже в её практике — самые грубые и задиристые таяли от её воздушного образа сказочной принцесски. И хотя перед появлением в компании гастатов её предупредили, что ребята это резкие, непредсказуемые, авторитетов и стереотипов не признающие, она все-таки не ожидала такого откровенного пренебрежения к себе с первых же секунд знакомства.

— Как это — чего? — повторила девушка, старательно преодолевая растерянность и понимая, что надо бы прямо сейчас брать быка за рога. — Немножечко развеяться, развлечься не желаете? А то сидите здесь в полном одиночестве, без женского внимания и ласки…

— Поразвлечься с тобой? — Олигарх резко, с шумом сбросил с соседнего кресла ноги и будто подброшенный пружиной поднялся над столом, внимательно вглядываясь в профессионалку.

— И со мной тоже… — опять подрастерялась девушка, ожидавшая совсем других вопросов и, как минимум, приглашения к столу.

— А ты одна-то нас троих потянешь? — скептически спросил Уголек, перехватывая разговор, заставляя девушку отвлечься от Олли и взглянуть на него, тем самым сбивая её с толку еще больше. — Сомневаюсь я чегой-то…

— А ты не сомневайся, лучше — попробуй… — начала, было, профессионалка, но её тут же перебил насмешливый Олли:

— Не потянет, даже и думать нечего. Один Котяра её полночи прокантует за милую душу до смертных судорог оргазма, а мы с тобой, Уго, будем облизываться и слюной давиться в сторонке…

— А чего сразу как что — так Котяра, Котяра… — привлек к себе внимание и самый молодой из троицы, делая по-детски обиженное лицо и надувая губы. — Как умею, так и получается…

— Да, Котяра может, он такой, — казалось, не обратив никакого внимания на слова блондинчика, поддержал приятеля Уголек. — Разве что — хором её оприходовать? Ну, как тогда, в этом, как его… эх, все время забываю, как городок назывался…

— В Бердхольде, — подсказал Олигарх, вспомнив, какое иностранное наименование было в последнее время на слуху при случайном просмотре телевизионных новостей.

— Во, точняк, в нем, как сейчас помню!!! — нарочито обрадовался Уго, будто и в самом деле мог забыть хоть что-то в этой жизни.

— Ладно, уговорила, Мальвина, — сказал Олли, обращаясь теперь к девушке.

— Не, не Мальвина, — не согласился, снова вмешиваясь, Уголек. — Та с голубыми волосами была, а эта — вишь, блондинка почти…

— Почему почти? — окончательно растерялась названная было Мальвиной.

— Да ладно вам, грызуны, чего на девку-то набросились?.. — с добродушной улыбкой сказал Кот, подымаясь с места и обходя стол, чтобы приблизиться к продолжающей стоять на условном пороге девушке. — А ты, давай, не тушуйся, чего там… сымай трусы, знакомиться будем…

То, что было под платьем у блондинки, звания трусов никак не заслуживало, скорей уж трусишки — две ленточки с полуладонным лоскутом материи при них, но после откровенного жеста Котяры, обозначившего как бы расстегивание форменных брюк, девушка испуганно переступила с ноги на ногу, всерьез подумав, что лучше было бы быстро слинять отсюда, пока не началось… А тут еще и Олигарх с нарочитым хохотом взгромоздил ноги на край стола, едва не сбив на пол стоящий поблизости лафитник.

Почувствовав, что они явно переборщили со своими незамысловатыми развлечениями над профессионалкой, Уголек поднялся из-за стола.

— Стоп, воины! — вскинул он вверх правую руку с открытой ладонью и, дождавшись пока Котяра вернется на свое место, а Олигарх примолкнет, обратился к девушке: — Тебя как зовут?

— Мария… — уже совсем растерянно пролепетала, озираясь через плечо на полупустой зальчик бара, блондинка, прикидывая, успеет ли она на каблуках добраться до выхода или придется скрываться за стойкой бармена.

— Машка, значит, — констатировал Уго. — Ты с подружками или одна? И где база? Ну, не здесь же, в самом деле, нам тебя пользовать…

— Это… ну, есть подружки, конечно, только их собрать надо, — с трудом пересилив себя, вернулась в деловую колею профессионалка. — А место у меня есть, совсем рядом, через квартал, квартирку снимаю, там никто не помешает… да и не дорого со мной совсем, вы не подумайте…

— Хотел бы я глянуть на тех, кто сумеет нам помешать, — саркастически хмыкнул Уголек. — Значит, с подружками, как я понимаю, пролёт… если и дозовешься кого, то часа через три-четыре, да и придут уже с работы, в процессе, так сказать, или уставшие, или, хуже того, в дым пьяные…

Слегка задержав руку во внутреннем кармане френча, гастат вытащил оттуда жесткую еще от новизны крупную купюру красноватого оттенка и, зажав её между пальцами, взмахнул, изображая стилизованные крылья бабочки. Следом за ним и Олли с Котом также быстро и деловито достали подобные же денежные знаки.

— Вот гляди, — сказал Уго. — Это тебе от нас, если всех и сразу… или одна купюрка — от меня, к примеру, если с одним… сутеру твоему отдельно отстегнем, считай, это деньги только твои…

Девчонка с облегчением вздохнула, мысленно укоряя себя, что так легко попалась на незамысловатый, подростковый розыгрыш — грубоватый, бесцеремонный и жестокий по форме, но простой, без извратов и второго черного дна — по сути.

— Ну, если только вы меня обижать не будете… — борясь с собственной жадностью, ответила Машка, не в силах оторвать глаз от купюры в руке Уголька.

Такие деньги, даже в одинарном размере, она бы не заработала и за неделю, ежедневно отдаваясь паре-тройке любителей ангелочков с порочными повадками. А махнуть разом, за одну ночь, едва ли не месячный заработок, да еще «чистыми»… «Вечернее платье куплю, — решительно подумала Машка. — Длинное, с разрезами и чтоб спина голая… а еще браслетик, тот, серебряный, который смотрела на прошлой неделе…»

— Ну, так пошли тогда, чего время терять? — выдвинул конкретное предложение Котяра, хотя с языка его так и рвалось: «Обязательно обидим, за такие деньги-то — как не обидеть?», но гастат сдержал мальчишеский позыв в очередной раз поиздеваться над безответной девчонкой.

— Надо бы еще водки подкупить, — деловито отметил Уголек, кивая на почти опустошенные бутылки. — Да и закуски какой-никакой — тоже…

— Это не здесь, — категорически заявил Олигарх. — В баре тут всё втридорога, лучше по дороге в магазин какой заглянуть, там и затовариться, вот только — закуску на кой? Кажись, нажрались уже до отвала…

— Так мы же не одни, — хмыкнул Уголек и обратился к чуток ошалевшей от такой деловитой энергетики и непривычной щедрости Маше: — Ты чего поесть хочешь? Ну, кроме всяких фруктов, понятное дело…

«Ой, вы меня еще и кормить будете», — едва не вырвалось у девушки, но она вовремя, изящненько и нарочито закашлялась в маленький кулачок и сказала:

— Может, креветок или крабов? Или еще каких вкусненьких морепродуктов? Вам тоже полезно будет, если на всю ночь останетесь… тут, совсем рядом, магазинчик есть дешевый. Не то, что в центре дерут за то же самое…

— Да нам эти морепродукты, как мертвому припарки, — засмеялся Олигарх, деловито застегивая мундир. — Рановато еще о потенции беспокоиться-то…

Поднявшиеся со своих мест и окружившие Машу гастаты оказались на полголовы ниже девушки. И если бы не их сухощавое телосложение, больше всего напомнили бы гномов, роящихся вокруг Белоснежки. Впрочем, без своих чумовых каблуков профессионалка оказалась бы, пожалуй, вровень ростом с Котярой, самым невысоким из ребят.

— Давайте на выход, — скомандовал Олигарх, подталкивая Машу под упругую попку. — А я расплачусь и догоню…

…Квартирка у Машки оказалась не маленькой, а просто крошечной, видимо, переделанной из какой-то подсобки — то ли бывшей слесарки сантехников, то ли дворницкой, зато с отдельным входом сразу с улицы через тесный, двоим гастатам не развернуться, тамбур. Десяток квадратных метров занимала широкая, не новенькая, но все еще добротная, крепкая кровать, явно рабочего предназначения, и маленькая тумбочка, заполненная женскими аксессуарами, как витрина парфюмерной лавки. Еще в комнатке смог поместиться явно антикварный, неизвестно, каким ветром сюда занесенный, скрипучий венский стул, который тут же оседлал шустрый Олигарх, едва вся компания шумно и весело ввались внутрь.

А за простенькой, ситцевой занавеской от потолка до пола, видимо, доставшейся Машке в наследство от прежних обитателей помещения, скрывалась совсем уж микроскопическая кухонька с газовой плиткой и узким столиком у кирпичной капитальной стены, с открытой душевой кабинкой, обложенной зазеленевшим, старым кафелем и таким же открытым унитазом в маленьком углублении, символически обозначающем отделение санитарных удобств от пищеблока. В непонятного назначения нише в самом дальнем углу помещения скрывался древний, в черных пятнах облезшей эмали, но все еще рабочий холодильник с чудной, больше похожей на автомобильную, ручкой на дверце.

На столик в кухне Котяра и Олигарх вывалили закупленное в подсказанном Машкой магазинчике: мясо крабов, королевские креветки, кальмары, копченую осетрину и даже баночную икру. Наверное, такого роскошества стол не видывал со времени своего рождения. А вот из спиртного гастаты приобрели вместо водки хорошего джина, хоть и местного производства, но, уже за прошедшие три дня пребывания в городе, опробованного и оцененного на «отлично».

А вот с посудой и под выпивку, и под закуску моментально образовалась напряженка. По всему видно было, что гостей более одного, редко если двоих, сюда Маша не приводила, да и сама старалась питаться где-нибудь в городе, не напрягая себя кухонными заботами. Но все-таки два бокала под шампанское, старый граненый стакан и две чайные чашки после десятиминутных поисков обнаружились, так же нашлись и несколько тарелок и блюдец, похоже, давно в употреблении не бывавших.

Кое-как разложив не требующую приготовления закуску, захватив с собой бокалы, стакан, чашки и бутылку джина, Уголек и Котяра повалились на застеленную зеленовато-голубым покрывалом постель, полурасстегнув кители, но даже не сняв сапог. А вот Маша разулась, едва войдя в помещение, пробормотав как бы про себя: «С этими каблучищами все ноги переломаешь…», и еще в тесном тамбуре-прихожей повесила на невидимый в темноте, но хорошо ей известный гвоздик тоненький, почти невесомый ярко-желтый плащик, в котором она ходила по улице.

— А что это у нас так всё тихо и скромно, как на показательных учениях? — спросил Уголек, подтягивая под себя ноги и пытаясь одновременно глотнуть пахучего джина из чайной чашки.

— А как должно быть? — поинтересовалась Маша с угла постели, скромно присевшая там и усиленно налегающая на обильно политое майонезом крабовое мясо, когда еще достанется поесть такого деликатеса вволю?..

— Должен быть бардак, суматоха и неразбериха, как во встречном бою! — провозгласил со стула Олли, расстегивая до конца френч и демонстрируя белоснежную, подстать короткому псевдопрозрачному платьицу девушки, нижнюю рубашку.

— Да ну тебя, вспомнил тоже, — поморщился Кот, да и Уго с легким неудовольствием покачал головой.

Встречный бой положительных ассоциаций у гастатов не вызывал, и проштрафившийся Олигарх предложил следующий вариант:

— Ну, тогда хотя бы, как в армейском штабе, когда там узнали о танковом прорыве в пяти километрах от себя…

— Такое годится, — всхохотнув, согласился Уголек, кажется, даже припомнивший, что тогда творилось в том самом штабе. — Машка, ты чего все еще по полной форме?.. давай, не сачкуй, раздевайся…

— Прямо так сразу?.. — почему-то удивилась Маша, поспешно запивая глотком джина из тонкостенного бокала очередной кусочек лакомства.

— А чего ждать? — поторопил её и Олигарх. — Через полчаса, считай, все равно все голые будем, так что — начинай, не задерживайся, а мы поддержим…

— А и правда, — быстренько и изящно облизав остреньким розовым язычком измазанные в майонезе пальчики, махнула рукой Маша.

Несмотря на небольшой профессиональный стаж, она уже давно не испытывала никакого смущения, находясь перед клиентами без одежды. А чем эти мальчишки отличаются от прочих взрослых и даже иной раз пожилых дядечек? Разве только тем, что платят побольше, да хотят всё сотворить вместе, втроем, ну, так у каждого свои причуды в голове и в жопе… а от нее с такого дела не убудет…

Маша столкнула с груди вниз край своего воздушного, никаких прелестей её фигурки не скрывающего платья, качнула из стороны в сторону талией, приподняла попку, задрала ножки и — осталась в одних малюсеньких трусиках, заметить которые на её теле мог только опытный мужской взгляд.

— Вот это дело! — удовлетворенно сказал Уголек, без стеснения рассматривая упругую грудь девушки с торчащими, как крохотные экзотические ягодки, темными сосками в маленьких кофейного цвета ореолах.

Он даже протянул руку и с любопытством потрогал один из бугорков, кажущийся искусной нарисованным на женском теле.

— Все свое, без имплантантов, — чуточку развязно, но не переходя еще некой границы, поощрила его Маша. — У меня таких денег нет, чтоб силиконом накачиваться…

— Да он тебе и не нужен, — одобрительно поддержал девушку Олли, приподымаясь со скрипящего стула. — Вот и у меня тоже — все свое, думал-думал какой имплантант закачать, так опять же — времени нет на баловство…

Олигарх сдернул с плеч френчик, но не успел его пристроить на спинку стула, как Уголек сделал удивленные глаза:

— Стой-стой-стой! Что я вижу, Олли?!!! Глаза меня не обманывают?

— А что такое? — сразу не понял насмешки гастат.

— Несмотря на все запреты и неоднократные предупреждения ты таскаешь с собой оружие по мирному городу?.. — закатил в демонстративном возмущении глазки Уго.

— Тьфу на тебя, — в сердцах высказался Олигарх. — Я уж подумал, что подворотничок криво подшил…

С внутренней, левой стороны френча из самодельной, но хорошо подогнанной на место кармана кобуры торчала вороненная рукоятка армейского пистолета.

— Можно подумать, ты с одним засапожным ножичком в город вышел, — засмеялся Котяра, прислушивающийся к разговору товарищей.

— Не, ну вы слышите! — с театральным возмущением воскликнул Уголек. — Я-то, вообще, капрал, а мне делают замечание всякие рядовые… Кстати, а откуда у вас, господа рядовые плохообученные, нетабельное оружие? За пистолетики-то, небось, в ведомости не расписывались, по документам они за вами не числятся…

— Болтун — находка для шпиона, — выдал патриотическую сентенцию Олли, вешая френч на спинку стула. — Сейчас глянем, что у тебя запазухой…

И, как оказалось, предложил он это не напрасно. Уголек таскал с собой и большой армейский пистолет, подвешенный, как и у друзей, на левой внутренней стороне френча, и маленький, почти дамский, совсем, казалось бы, смешного калибра, но совершенно неприметно помещающийся в кармане брюк. Глядя округлившимися глазами, как со смешками и издевками демонстрируют свое оружие и запасные обоймы друг другу гастаты, Машка, казалось бы, даже не замечала шаловливых ручонок Котяры, ощупывающих её тело. Впрочем, разоружение это продолжалось совсем недолго.

— Ну, по чарочке и начинаем? — предложил Олигарх, деловито избавляясь от сапог и штанов. — Где наши индивидуальные средства защиты?..

— Мальчики, так ведь можно и так… — успела было пискнуть Маша, желая услужить таким симпатичным и необыкновенным клиентам, но Уго возразил:

— А лечить ты нас потом тоже так будешь? За десять минут?

— Ну, я же чистенькая, — оправдываясь, засмущалась девушка.

— Это ты знаешь, ну, может, еще венеролог твой, а мы — нет, — сурово «приговорил» Олли. — А на лечение нам время тратить нельзя, и так его у нас мало… Значит — поехали?..

Но — это предложение-тост-команда слегка запоздало. Кот уже приступил к «основному блюду», пристроившись за спиной аккуратно уложенной на бочок Машки.

— Как всегда, — со смешливой укоризной покачал головой Уголек. — Наш васька слушает, да ест…

— Да ладно, — махнул рукой Олли. — Он долгоиграющий, раньше начнет, авось к утру кончит…

«Это что ж — они до утра не угомонятся? — с безразличным к самой себе и даже каким-то веселым ужасом подумала Маша, ощущая внутри себя энергичные упругие движения молодого тела. — Без продыху, что ли… а ведь предупреждали же они тебя, дуру…»

А Уго и Олли, как ни в чем не бывало, будто и не занимались рядом с ними интимным делом, продолжали прихлебывать джин и обмениваться короткими, только им понятными репликами, казалось, к происходящему совсем не имеющими отношения. Впрочем, честно говоря, Машке было не до них, она полностью отдалась тем приятным и, что ни говори, желанным ощущениям, которые дарил ей Котяра. Все-таки, молодой паренек, пусть и не очень умелый, вовсе даже не испытывающий романтических чувств к профессионалке, обладает целым набором иных достоинств, ставящих его гораздо выше тех, кто значительно старше, опытнее, но — пресыщеннее и извращеннее.

Девушка теперь уже в охотку, полуприкрыв глаза, постанывая и двигаясь навстречу, отдавалась молодому гастату и просто не могла видеть, как Олигарх на несколько секунд выскользнул в тамбур, обустраивая там из подручных средств примитивную сигнализацию на вход. А Уголек деловито, будто всю жизнь этим занимался, припрятал среди разбросанных вещей, под матрасом мерно поскрипывающей кровати, под подушками и еще где-то все четыре огнестрела и обязательные, хотя также нетабельные засапожные ножи… А потом кто-то из гастатов выключил свет в комнатенке, заменив яркую лампочку в пестром стареньком абажурчике под потолком на куда более интимное освещение от ручного фонарика, поставленного на полу «на попа». И — сперва Уго, а следом и Олли присоединились к разгорячившейся в извечном движении парочке… и теперь уже шесть рук скользили по стройному телу девушки, оглаживая, пощипывая, крепко сжимая…

Первым — уж такая физиология у паренька — «отстрелялся» Олигарх… откинулся на спину, в сторонку от продолжающих интимные игры партнеров, истомленным, медленным движением стянул наполненную резинку, отшвырнул её куда-то, не глядя… пару-тройку секунд поборолся с вбитой с детства привычкой пойди под душ, переборол и привычку, и самого себя, кое-как обтерся предусмотрительно захваченным с кухни полотенцем и буквально тут же засопел, отодвинувшись на самый край постели, подложив под стриженый висок кулак… Потом, получив свою долю удовольствия, и даже повторив её еще разочек, угомонился Уголек, тоже не глядя, небрежно расшвыряв использованные презервативы по комнате. Но засыпая, капрал все-таки успел протянуть руку и выключить стоящий на полу фонарик, оставив Кота и Машку в полной темноте, окон-то в комнатке не было, впрочем, это вовсе не помешало им… говоря умными словами, визуально парочка насладилась друг другом уже давно. А теперь ни о каком наслаждении: визуальном ли, тактильном — речь не шла. Машка, кажется, окончательно уснула в самом процессе, утомленная изрядной дозой джина, сменой поз, бесконечным мужским движением, несколькими яркими оргазмами и тремя партнерами по очереди и сразу. А Котяра все продолжал и продолжал над притихшим женским телом извечные мужские движения… будто оправдывая слова своих товарищей о собственной неутомимости. Однако, как все в мире имеет свое начало, так и все имеет свой конец, кроме самого мира, естественно. Кот чуть захрипел, задергался, изливаясь куда-то в темноту, чувствуя, как захлестывают его эмоции достигнутого финиша… слегка оттолкнулся от похолодевшей спины спящей Машки и провалился в бездну то ли сна, то ли малопонятного секундного забытья…

Семь утра, подъем. Десять минут на оправку и умывание. Чистить зубы, мыть уши и шею — обязательно. Потом зарядка, почти на полчаса: бег, отжимания, подтягивания, снова бег, гимнастические упражнения. Десять минут — заправка коек, на которые теперь до самого отбоя не то, что прилечь или присесть, посмотреть лишний раз категорически запрещено. Построение, поверка. После переклички, бывает проверка внешнего вида, подшитых подворотничков, содержимого карманов. Их всего два, и иметь в них разрешено носовой платок и маленькую расческу. Ничего лишнего.

Завтрак. Плотный, сытный, питательный, но абсолютно отвратительный. Когда с утра кусок не лезет в горло. Но надо есть, потому что до обеда перехватить даже корочку хлеба или сухарик — немыслимо. Чуть попозже, к третьему-четвертому курсу каждый наловчится делать хоть какие-то запасы съестного. Чтобы в охотку пожевать в перерыве между занятиями твердой, как дерево, сырокопченой колбасы из сухого пайка, похрустеть сухариком, подсластить жизнь брикетом шоколада. А пока — не положено. Только завтрак, обед и ужин.

После завтрака, чтобы окончательно разбудить поднявшихся, но не проснувшихся, полчаса строевых занятий. Маршировка, повороты на месте и в движении. Говорят, вырабатывает чувство локтя товарища, воспитывает ощущение общей силы в массе людей. И очень хорошо будит перед классными занятиями, чтобы не дремалось за неудобной жесткой и маленькой партой.

Классные занятия. Арифметика, география. Потом — полтора часа спорта, не бег трусцой, не прыжки через козла — футбол, баскетбол, ручной мяч. Здесь ценят командные игры, в которых так хорошо выявляются лидеры, и каждый человек находит свое место. После игры — душ и снова занятия. Зубрежка «мертвой» латыни, заучивание огромного количества стихов и прозаических, хоть и простеньких текстов. Говорят, развивает память. Наверное, но об этом мало задумываются, главное — успеть запомнить, постараться зацепиться за легкую ассоциацию. Ведь неуспевающих ждет наказание. Не жестокое, но публичное и неприятное. Обычно — индивидуальное, каждому свое. Кто не любит швабру и тряпку — драит полы в рекреациях и классах. Кому нравится беготня и суматоха — лишние два, а то и четыре часа выстаивает «на тумбочке» у входа.

Обед. Самое сладкое времечко. Тут тебе и суп, и изрядный кусок мяса на второе, и вкусный компот из сухофруктов. Хлеб на столах без всякой нормы, но с собой его не унесешь. Следят внимательно, да и с карманами не очень хорошо, мало их, мелкие они. После обеда положен отдых. Почти сорок минут. Никакого шума, беготни, упаси боже, драк. Сорок минут отдыхать в Зале Собраний. Для краткости — в Собрании. С книгой. Что любят читать мальчишки? Приключения, война, фантастика. Никаких ограничений. Главное — результат, главное чтение. Обязательное, но вместе с тем и желанное.

После отдыха, для бодрости, получасовая маршировка. И опять занятия. Только теперь уже — любимые. С оружием. Не с одной учебной, а то и деревянной штурмовой винтовкой прошлого века на весь класс. С настоящим, боевым, личным оружием. Правда, пока еще облегченным. Пистолеты-пулеметы. Не древние, но морально устаревшие, уже снимаемые с вооружения. Чистка, сборка-разборка. Долгие, долгие минуты бесконечного прицеливания в пустую стену в двух шагах. Говорят, просто для привыкания. Потом — снова спорт, теперь уже с коротышками-пэпэшками вместе. Бег, полоса препятствий. Окопы, траншеи. Снова бег. В одиночку, парами, группой. Помогать товарищу не запрещается, но и не поощряется. Каждый должен справляться сам.

Потом — пэпэшки вычистить и сдать в оружейку до следующего дня. В душ. Полчаса отдыха в Собрании и ужин.

Ужин — легкий. Как там говорили римляне: «Завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, ужин отдай врагу»? Точно по пословице. Немного каши, хлеб, масло, чай. Желудок почти пустой, требует восстановления калорий после дневных занятий. На это уже никто не обращает внимания. Впереди еще просмотр телевизора. Фильмы про войну. Приключенческие. Боевики, но — относительно реальные, без ультракрутых героев и грохочущих в космосе взрывов. Иногда — документальные фильмы. Учебные и суровые. «Средние танки и их применение». «Переносной зенитно-ракетный комплекс «Ось». «Поражающие факторы ядерного взрыва и защита от них». После просмотра — художественного ли, документального фильма — краткий, минут на десять, обмен мнениями. Что понравилось, что — нет. Обязательно — почему. Почти семинар. Наставники отмечают для себя, кто и как себя ведет и при просмотре, и после, во время обсуждения. Это тоже важно для выявления лидеров. Но — нужны не только лидеры. Их всегда меньшинство, а современные задачи, любые задачи — военные, мирные, экстремальные — не решаются в одиночку.

Вечерняя поверка. Почти сорок минут до отбоя — личное время. Можно писать письма. Только некому. Можно играть в салки, но за день мальчишки уже набегались до упаду. Можно заняться подгонкой формы. А еще лучше — вон, один уткнулся в тощенькую книжицу. «Караульная служба предназначена для надежной охраны и обороны боевых знамен, хранилищ (складов, парков) с вооружением, военной техникой, другим военным имуществом и иных военных и государственных объектов, а также для охраны военнослужащих, содержащихся на гауптвахте и в дисциплинарной воинской части». Вот так. На занятиях Уставы не учат, но знать их — обязательно.

Отбой. Можно, наконец-то, улечься в койку, укрыться с головой одеялом и забыть обо всем до утра. Если, конечно, не будет ночной, внезапной побудки.

И так — каждый день. Только по пятницам занятия с оружием дополняются стрельбищем. Истинное удовольствие для мальчишек. Боевые патроны, запах сгоревшего пороха, нагар в коротких стволах пэпэшек. В субботу совсем немного занятий. Основное — парко-хозяйственный день. День коллективного ухода за помещениями. Всё вылизывается до блеска. В остальные дни порядок поддерживают дневальные. Свои же ребята. В порядке очереди или — в наказание. По воскресениям — два фильма, один из них вместо утренних занятий. И гораздо больше времени на чтение. Обязательное и желанное.

А летом — еще и Лагеря. Вот так, с большой буквы. Потому что меняется образ жизни. Вместо крепкой крыши над головой и теплых стен — полотнище палатки на десять человек. Вместо готовых завтраков, обедов, ужинов — костер и котелки. Умывание в реке. Там же обучают плаванию. Кроссы, марш-броски. Дневные и ночные. И хотя образ жизни меняется, распорядок дня остается прежним.

Сразу после Нового года — переход на следующий курс. Новое помещение со старыми порядками. Те же наставники и учителя, что перебираются вместе с воспитанниками на новое место. Но все они по-прежнему в символической изоляции. Нет ни «стариков», ни «молодых». У всех мальчишек в документах значится один год, один месяц и один и тот же день рождения. Год подбирают примерно, на глаз. День рождения совпадает с днем основания Легиона. Кто-то живет здесь с рождения. Кого-то доставляют из приютов и полицейских спецраспределителей в пять, семь, восемь лет. Но они тут же становятся равными прочим. Или исчезают.

К концу Курса обыкновенно выбывает чуть больше половины воспитанников. Кто-то подает надежды в науках. Легионам нужно не только пушечное мясо. Свои инженеры, физики, химики должны быть обязательно. Кто-то изо всех сил сопротивляется превращению в солдата. И их передают полиции. Или особым службам. Никто не знает, куда деваются хронические нарушители дисциплины и неуспевающие в учебе. Кто-то не выдерживает по физическим данным. Не все же от природы сильны, ловки, остры на глаз. Но служат и такие. Легионам нужны свои снабженцы, кладовщики, повара. Но учат этому уже в других местах.

В двенадцать лет маленькие пистолеты-пулеметы сменяются на штурмовые винтовки и карабины. Пока еще тяжелые, неудобные для мальчишек, но через три года, когда настанет время идти в бой, они будут, как родные. И стрелковые занятия из еженедельного удовольствия превращаются в каждодневный адский труд. Обойма из пистолета, обойма из штурмовки, обойма из карабина. По пятницам — пулемет, гранатомет, миномет. Материальная часть и стрельбы. Стрельбы, стрельбы, стрельбы… Теперь и Лагеря из летних становятся круглогодичными. В палатках живут и зимой, и осенью, и ранней весной. Недолго, по полторы-две недели. Иногда — три, но это особый случай, случай учений. Когда мальчишки серьезно, с боевым оружием, но холостыми патронами, играют в войну под наблюдением посредников. Чаще всего — совершенно посторонних, чьих-то чужих наставников и учителей.

Значительно сокращаются учебные часы на общеобразовательные предметы. Литературу, химию, физику, равно как и биологию теперь изучают все больше и больше факультативно, при большом желании. Также факультативно идет и рукопашка, бой на ножах, фехтование. И все больше внимания наставники уделяют тактическим действиям в составе отделения, взвода, роты.

Незадолго до четырнадцатилетия — обязательно — первая женщина. Не совсем загрубевшая, но заматеревшая и не слишком циничная, но только профессионалка, способная понять и помочь мальчишке в первый раз. Потом, по желанию, раз в неделю посещение борделя. И обязательно всякий раз к новой партнерше. Это закон, запрещающий иметь привязанности, даже такие. Многим нравится чувствовать себя взрослыми, способными на мужские дела, кто-то, напротив, отказывается, замыкаясь в себе и сбрасывая сексуальную энергию в спортзале или на полигоне. Любые насмешки и подколы по этому поводу пресекаются и караются гораздо жестче — если не сказать, что просто жестоко — чем промахи в стрельбе или невыученные строки Устава. Впрочем, к четырнадцати Устав повторять никому не надо. Уставы помнят, как таблицу умножения, как запах каши из общего котла, как первый в жизни свет.

…лежащий на полиуретановом пестром, зелень с коричневым, коврике Олигарх беспечно грыз ногти на левой руке, искоса поглядывая на старательно пыхтящего рядом голубоглазого Котяру. Свой норматив по стрельбе Олли выполнил, сэкономив четверть обоймы, пять выстрелов из двадцати, и теперь терпеливо дожидался, когда же прикончит свою обойму сосед по позиции. Котяра, как обычно, мазал, у него редко когда получалось выбивать норматив, но сегодня он, кажется, не добирал и половины, за что следовало несуровое, но чувствительное для подросткового самолюбия наказание.

— Слышь, Кот, — тихонько позвал Олли, приметив, что их наставник по стрельбе и дежурный по полигону отвлеклись на какую-то заминку у воспитуемого далеко на краю стрельбища. — Перебросить тебе пяток патронов?..

— Бросай, — моментально сообразил Кот, но тут же одернул себя: — Что взамен?

— Ничего, — Олли, может быть, и пожал бы плечами, но предпочел не двигаться, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— И цена есть цена… — пробормотал Кот, надеясь, что разговор не займет у них много времени, и наставник не успеет разобраться с возникшими проблемами там, на далеком фланге.

— И всегда хорошо, если честь спасена, — подтвердил свои слова Олли, мгновенно и очень острожными, экономными движениями отмыкая от карабина магазин с пятью сохранившимися зарядами. — Держи…

Котяра так же ловко и почти незаметно со стороны сменил свой опустевший магазин на олигарховский. И смог все-таки перебить нижнюю планку, за которой маячило наказание. Конечно, ни наставник, ни дежурный по полигону не могли видеть, как помогал один воспитанник другому, но это не значит, что не видел никто, вот только выводы из этого маленького происшествия последовали совершенно неожиданные. Все чаще и чаще при выполнении заданий наставник стал объединять в боевую двойку чуть флегматичного, немного бестолкового, как стрелка, но абсолютно лишенного чувства страха Котяру, не понимающего, почему нужно бояться темноты, грозы, змей или свиста пролетающих над окопом пуль, и шустрого, энергичного, почти готового снайпера Олигарха, внимательного и очень по-взрослому осторожного. И результат такого объединения оказался превосходным…

У них не было ни имен, ни фамилий. То есть, всё было, но где-то там — далеко, в официальных документах. Между собой они звались по кличкам. Прозвища возникали или сразу, вдруг, будто угаданные по наитию. Или зарабатывались годами. По кличкам же их звали и наставники, на период боевой подготовки сокращая прозвища до простейших двусложных позывных. Такими они и выходили в мир: Уголек — Уго, Олигарх — Олли, Котяра — Кот.

Впрочем, никто не ограждал воспитанников от действительности, царившей за стенами «учебки». Скорее, наоборот. Структуру общества, функции правоохранительных органов, судов, прокуратуры, смысл товарно-денежных отношений им регулярно вдалбливали в головы. Но все это не было главным, основным для мальчишек. И знания проходили мимо, оставаясь где-то в стороне.

В пятнадцать они покидали стены «учебки», становясь гастатами. Неизвестно, кто первый употребил этот старинный термин, обозначая только-только вышедших в жизнь, но уже боевых мальчишек. Никаких выпускных экзаменов не было. Если мальчишка дотягивал в «учебке» до пятнадцати, значит, он был готов к войне.

А потом была мелкая стычка в дельте Кирога. Превратившаяся в итоге в мясорубку. Гастатов бросили туда в самом начале, как бы на стажировку в не очень-то сложных условиях. Но оказались они в «Кирогской бойне». Так назвали это все газеты, телевидение, радио. А следом, после совсем короткого отдыха и пополнения был Циньский инцидент. Затяжной, не очень-то и активный, но жестокий до чрезвычайности.

Обыкновенно из взвода гастатов проходили обязательные три-четыре кампании для перехода в следующий статус «принципа» больше двух третей личного состава. После Циня их осталось двенадцать. Тех, кто начал с Кирога. Троим дали высшие ордена. Такое, пожалуй, было впервые в истории, чтобы Платиновую Звезду вручали гастатам. Да еще лично Верховным. Впрочем, лично — не означало собственноручно. Хотя Коту, Олли и Уго было на это наплевать.

Они не были бездушными машинами смерти. Безжалостными мясниками и хладнокровными убийцами — тоже не были. Как бы старательно об этом ни писали, ни разглагольствовали разные «гуманитарии». Те, кто ни разу в жизни не держал в руках боевой карабин, никогда не поймет тех, в кого стреляли. И кого убивали. А они были просто гастатами. Отлично подготовленными. Готовыми на все ради выполнения приказа. Иной раз они просто не осознавали чужой боли и смерти. Это свойственно молодости. Чаще — просто игнорировали и боль, и смерть. И свою — и чужую. Иногда им казалось, что они просто играют в смертельно опасную, давно уже не детскую, но все-таки — игру. А иногда они просто выполняли то, что называется емким словом — долг. Без вопросов и красочных размышлений о его природе и сущности.

До «принципов» доживали две трети. А еще через два-три года их оставалось меньше одной. Обстрелянных, показавших себя посылали уже туда, где ситуация складывалась не просто серьезно. Туда, где назревала катастрофа. Туда, где кровь лилась полноводной рекой. Где жизнь рядового длилась сутки-двое. Где выжить мог только самый удачливый и умелый. Выжить, становясь триарием в двадцать лет. Когда у большинства его сограждан еще не наступало совершеннолетие.

За безоговорочное выполнение долга им платили. И не только деньгами. Ведь большинство гастатов даже не успевало потратить причитающееся им денежное содержание. Платили «тремя днями» во взятом городе или поселке. Платили неподсудностью никому, кроме легионерских трибуналов. А там разбирали дела лишь дезертиров и «отказников», не выполнивших прямой приказ командира. Без адвокатов и прокуроров. Силами трех офицеров. И чаще всего этими офицерами были сам легат и трибуны, его заместители. Потому от прочих дел они пренебрежительно отмахивались. И как же не отмахнуться? В практике этих трибуналов существовало лишь два приговора: расстрелять или оправдать.

Вот и пугались добропорядочные полицейские на улице, завидев гастата. До судорог в ногах пугались убегающие из зоны боевых действий мирные обыватели. Опасливо поглядывали на соседа с легионерским значком случайные попутчики в самолетах и поездах. Одно спасало встревоженных мещан и «гуманитариев» — не так часто находились гастаты вне подразделений, военных городков или траншей первого-второго эшелонов. Гораздо чаще можно было их встретить в госпиталях. А еще — в травматологических специализированных клиниках, в нейрохирургии. Но не на улице мирного города.

А встретить гастата, тем более сразу троих, мирно спящих в чужой постели, для любознательного человека вообще было делом немыслимым.

Олли приоткрыл глаза, просыпаясь как-то сразу весь, без ленивых потягушечек, похмельного недоумения «где это я», одновременно ощущая дивный утренний стояк, тяжесть мочевого пузыря и — пробуждение Уголька. То, что его товарищ тоже проснулся, Олигарх ощутил не шестым, а, наверное, уже седьмым или даже восьмым чувством. Но ни это, ни приятное утреннее возбуждение, ни посапывание где-то совсем рядом, буквально — под рукой, Машки, ни беззвучный сон Котяры на дальнем углу постели не вызвали у гастата особых эмоций — было в комнате нечто, заставляющее мгновенно забыть обо всем, кроме собственной безопасности.

Ну, во-первых, яркий свет. Не просто включенная под потолком лампочка в пестреньком абажуре, а ровный, белесый, проникающий везде свет, не имеющий какой-то единой точки распространения. Свет заливал комнату, не оставляя без своего пристального внимания ни единого укромного уголка, ни малейшей складочки на взбаламученной четырьмя телам постели, ни единого флакончика с женскими аксессуарами на тумбочке. При этом каким-то чудесным образом свет вовсе не раздражал глаза, не заставлял щуриться или отворачиваться, несмотря на то, что накатывался как бы волнами, молочно-белесого оттенка.

И в гуще этих спокойных, равнодушных волн, на молчащем венском стуле — и какого ж черта он скрипел весь вечер и полночи подо мной! — сидел одетый в черное высокий человек. Фрачная пара, белоснежная грудь манишки, желтый металл массивной заколки на ярком бордовом галстуке и — руки в тончайших бежевых перчатках, протянутые вперед и покоящиеся на набалдашнике трости, стоящей между колен незнакомца. От всей позы черного человека веяло уверенным спокойствием, привычкой повелевать, а отнюдь не командовать… а вот опасности — непосредственной, грозящей ему и его товарищам прямо тут и сейчас, Олигарх не ощутил. Лицо неизвестного, будто вырезанное из дерева, неподвижное, темное, с кирпичным оттенком, казалось, обожженное безжалостным солнцем, обрамляли небольшие аккуратные усики и короткая узенькая бородка — «Эспаньолка», — вспомнил Олли. Легкая горбинка длинного носа, плотно сжатые яркие губы и — глаза, разноцветные, как в дурном фильме ужасов. Левый — пронзительно ледяной, светлый, насмешливый, похожий цветом на глаза самого гастата, а правый — бездонный, черный с трудно различимыми искорками в глубине напоминал взгляд Уголька.

Человек в черном не шевелился, видимо, опасаясь — и справедливо — спровоцировать гастатов на неадекватные действия, но первого же мимолетного взгляда на него и Олли, и Уго хватило, чтобы понять — это не восковая кукла, не деревянный, искусно вырезанный манекен, и уж тем более не труп. Перед ними сидел живой человек непонятным образом пробравшийся через призванную разбудить отдыхающих солдат самопальную сигнализацию у входной двери и бесцеремонно усевшийся на единственный, жутко скрипящий, но почему-то под этим человеком промолчавший стул.

— Спокойствие, господа гастаты!

Голос у человека в черном был глубокий, мощный и красивый, но предупреждение его запоздало. Уголек уже стоял в паре шагов от нежданного гостя, у двери, чуть пригнувшись, слегка расставив ноги и отведя в сторону полусогнутую руку с зажатым в ней пистолетом. И выглядел голый, сухощавый паренек с впалым животом и торчащим мужским достоинством отнюдь не смешно, как, бывает, выглядят голые люди с оружием.

— Спокойствие! — повторил визитер, казалось, даже не заметивший невероятного кульбита Уго с постели, во всяком случае, на лице черного человека не дрогнул ни один мускул, и глаза по-прежнему смотрели внимательно и чуть насмешливо. — Ваше оружие на своих местах, никто его не трогал и не разряжал. Хотя, думаю, это было бы не лишним, учитывая вашу реакцию.

Мгновенно переглянувшись с Угольком, Олли быстрым, но плавным, не провоцирующим движением извлек из-под матраса свой пистолет и деловито передернул затвор, выбрасывая на смятую простыню желтоватый, казалось бы, лоснящийся смазкой патрон. На взгляд — профессиональный, опытный взгляд гастата — с оружием и зарядами все было нормально. Тогда какого же дьявола…

— Ну, раз уж у нас полное спокойствие, — сказал хладнокровно Олигарх, спустив ноги на пол и усаживая на постели поудобнее, — то можно и облегчиться…

Он отложил пистолет, демонстративно пошарил глазами вокруг, нашел использованный презерватив, валяющийся примерно в том же месте, куда его закинули ночью во время буйства плоти, быстрым движением подобрал резинку и, приладив её к нужному месту, бесцеремонно опорожнил мочевой пузырь, смачно вздохнув от облегчения по завершении процедуры.

— Ну, и чо теперь?.. — осведомился Олли, деловито скручивая наполненный резко пахнущей, желтоватой жидкостью пузырь у горловины.

Нельзя сказать, что черный человек был шокирован, он по-прежнему неподвижно сидел на своем месте, и лицо его казалось похожим на маску, но, видимо, последние слова гастата все-таки вывели незнакомца из равновесия, или же все-таки вселенское хладнокровие изменило ему.

— Теперь… теперь я хотел бы переговорить с вами, — с легким менторским раздражением в голосе выговорил нежданный гость, будто возмущаясь неуместной шалостью школяра на уроке. — Разумеется, со всеми и лучше — если без лишних ушей…

— Ладно, — согласился как бы за всех Олигарх, подхватывая оружие и так, казалось бы, играясь, направив его в сторону человека в черном.

Олли подстраховал себя и Котяру, потому как не ставший пользоваться «плодами любви» для отправления естественных надобностей Уголек выскользнул из комнатки сперва в тамбур, а затем и на кухоньку, совмещенную с прочими удобствами. При этом, возвращаясь из прихожей, Уго успел показать Олли привычным знаком, что всё в порядке, примитивная сигнализация не повреждена, что вызвало в душе гастата гораздо большее смятение, чем, собственно, неожиданное пребывание в комнате постороннего.

— Кот, вставай, мыши в доме, — позвал Олигарх.

— Какие мыши?.. где… — мгновенно отреагировал на позывной, казалось бы, только что мертвым сном спящий гастат.

— Раздень пипиську, не позорься, — посоветовал Олли, чуть скосив взгляд на приподнявшегося над постелью, нарочито сонного Кота. — Гости у нас, надо выглядеть прилично…

— От ведь как… — удивленно вздохнул Котяра, стаскивая забытый на причинном месте презерватив. — Вот же укатала эта девка, вот же молодец какая…

Привыкший доверять своему напарнику собственную жизнь, а не только что-то по мелочи, Котяра не стал глупо спрашивать, что за гости, да почему это неизвестный мужик сидит на стуле, разглядывая честную компанию немигающим, внимательным взглядом. Если будет надо, Олли и так все расскажет, ну, или просто подаст давно условленный знак. А рукоятку пистолет Котяра уже ощутил собственной задницей, не зря же так долго и тщательно елозил по матрасу, делая вид, что с ленцой просыпается.

Появившийся в комнате Уголек, посвежевший, облегчившийся и даже, кажется, успевший умыться, сделал для всех понятный знак, мол, все в квартирке тихо, никаких признаков проникновения, кроме незнакомца на стуле, незаметно. Быстро — тридцать секунд — оделся, хотя ночью казалось, что мальчишки раскидывают свои вещи по комнате в полном беспорядке, но почему-то к утру их нижнее белье, брюки, френчи, сапоги очутились рядышком друг с другом и именно в том месте, до которого легко дотянуться. Впрочем, в этой маленьком комнатке было просто дотянуться до любого угла.

Следующим также быстро и аккуратно оделся Олигарх, хотя ему пришлось оставить свой китель висящим на спинке стула. Подходить близко к незнакомцу гастат не стал, а просить того о чем бы то ни было означало хоть в малой части поставить себя в зависимое положение. А этого ни один мальчишка, прошедший «учебку» до конца, допустить не мог. А вот Котяра одевался не спеша, с явной растерянностью и небрежностью, изображая из себя раздолбая и неряху, будто бы случайно затесавшегося в ряды элитного воинства. Конечно, на мало-мальски знающих людей такое представление производило комический эффект, но иной раз неплохо помогало в жизни при столкновении с самоуверенными и недалекими типами. Впрочем, считать таковым нежданного гостя гастаты не могли, но действовали по давно устоявшейся традиции: не знаешь, что делать — действуй по Уставу.

Следящие исподволь за незнакомцем Олли и Уголек были немного удивлены тем глубинным, исконным равнодушие, с которым нежданный гость встретил их утренний туалет. За исключением, пожалуй, первого «фокуса» Олигарха с облегчением в презерватив, ничто не вызвало даже намека на эмоции на лице и в голосе человека в черном. Бесстрастно дождавшись окончания возни Котяры, гость чуть двинул подбородком, перехватывая у молодежи инициативу:

— А теперь — дама…

— Ага, дама всем нама, — дурашливо подхватил Олли и попросил Кота: — Слышь, толкни там, что ли, Машку, заспалась она, а тут, видишь, дела какие наворачиваются…

Редко употреблявшая такое количество крепкого спиртного, да еще и троих мужчин вместе и сразу за одну ночь, девушка долго, чисто по-женски, сопротивлялась побудке, то пряча голову под подушку, то невнятно ругаясь на окружающих, кажется, плоховато соображая, где и с кем она сейчас находится. Минут через десять энергичной тряски, легких шлепков по щекам и попке, растирания ушей и громких матерных выражений, правда, в основном со стороны Машки, желудок девушки напомнил о себе самым тривиальным образом. И если бы не наблюдательность и готовность к неожиданностям Уголька, вряд ли присутствующим пришлось бы оставаться здесь, впрочем, гастатам доводилось находиться в гораздо худших условиях, но это вовсе не значит, что они и в простой, мирной жизни стремились к грязи, крови и утренней тошниловке.

Вернув из кухни проблевавшуюся, бледную, как спирохета, с мокрой головой, размазанной тушью под глазами и прочей, не снятой на ночь косметикой на лице обнаженную девушку, Уголек кое-как, в этом у него и в самом деле не было никакого опыта, напялил на впавшую в легкую прострацию Машку то самое, вчера белое и прозрачное, а сегодня уже сильно помятое, с пятнами майонеза и крабового мяса платье прямо на её голое тело. На мгновение задумавшись об обуви — «на таких каблучищах, как вчера она и десятка шагов сейчас не пройдет» — гастат приметил под кроватью полусапожки на каблуке более чем небольшом, вот их и использовал.

— Ну, и куда ж я теперь? — поинтересовалась абсолютно ошалевшая Машка, настойчиво выдвигаемая Угольком в тамбур-прихожую.

Отпустить туда одну девушку он не рискнул: грома и шума было бы на всю квартирку, он и сам-то чуток запутался, разбирая хитросплетения веревочек и шнурков привязанных Олли к обыкновенной швабре и пустому помятому жестяному ведру.

— Прогуляйся к подруге какой-нибудь, — напутствовал Машу гастат, вовсе не желающий девушке зла. — Отоспишься там, а к вечеру вернешься — всё будет, как ничего не было.

С окончательно помутившейся головой Маша вышла из душной, пропахшей потом, спиртным и развратом квартирки, напоминающей больше каморку под лестницей, на свежий утренний воздух, опьянивший её, как глоток джина с похмелья, и подумала рассеянно: «Черт бы с ними… там из моего-то — туфли и косметика, да еще постельное белье… оно им надо?.. а если чего — затребую с Григория компенсацию, мол, порвали-попортили клиенты… сам таких навязал… а если и ничего, то все равно затребую… мало он с меня денег получает, что ли…» Кое-как додумав не самую сложненькую мыслишку и стараясь держать ровнее спину и не сильно мотать головой, девушка поплелась по пустынной пока из-за раннего часа улочке в сторону, которую сама себе указала, как верную.

…— Итак, господа гастаты! — сказал нежданный гость, когда все необходимые ему люди, наконец-то, собрались в комнате.

И хотя человек в черном продолжал сидеть неподвижно на том же самом месте, что и в момент пробуждения временных хозяев квартирки, все они ощутили на себе его колючий, острый взгляд, вызывающий странное ощущение неловкости и легкого стыда, будто смотрел на них заставший за чем-то неприлично мальчишеским наставник «учебки». Страстно захотелось передернуть плечами, смахнуть что-то невидимое, будто легкую паутинку с лица, или просто громко выругаться.

И Угольку, который остановился в дверях, за плечом незваного гостя, отвлекая внимание того, как было предписано всеми гласными и негласными инструкциями гастатов. И Олигарху, сидящему на краю постели и уложившему пистолет на колено так, чтобы ствол смотрел на черного человека. И Котяре, продолжавшему после одевания валяться в псевдорасслабленном состоянии поверх легкого, чуток для удобства расправленного зеленовато-голубого покрывала.

— Я хочу попросить вас сделать для меня одно небольшое дело…

— Заказухой не занимаемся, — попытался было перехватить инициативу Олли. — Нам тут убивать не интересно…

Все-таки мифы надо подпитывать, и если бы сами гастаты не говорили частенько в присутствии посторонних, иной раз резко к ним негативно настроенных людей, что им интересно служить, воевать, убивать, то, может быть, и слухи об излишней кровожадности и равнодушии к чужим жизням не получили такого распространения.

— Это не заказное убийство конкурента или громкого политика, — твердо ответил человек в черном. — Но убить надо. Я хочу, чтобы вы убили… оборотня!

— А Деда Мороза тебе живьем захватить не надо?.. — неуверенно хохотнул Олли. — А то мы — запросто, только рукавицы потеплее возьмем, он, говорят, ледяной, как айсберг…

Тут черный человек совершил первое движение за все время, пока сидел перед гастатами. Просто приподнял указательный палец левой руки, продолжавшей возлежать на набалдашнике трости, останавливая готового продолжить словоизвержение Олигарха.

— Из двадцати одних суток отпуска вы уже израсходовали восемь, сегодняшний день не в счет, только начинается, — заговорил нежданный гость негромко и веско, так говорят люди, привыкшие, что каждое их слово, даже произнесенное вполголоса, ловят с полным вниманием и подобострастием. — Трое суток пути туда, сутки — обратно, если все сложится успешно. Двое суток вам нужно, чтобы добраться в Легион. Итого — на саму операцию отводится семь дней. Поговаривают, что за такое же время Господь успел сотворить весь этот мир…

— А чегой-то обратно быстрее, чем туда, получается? — поинтересовался из-за плеча Олигарха Кот, делая недоуменное лицо доброго олигофрена.

— Обратно — самолетом, туда нельзя, слишком заметно и шумно, а на обратном пути уже будет все равно, — снизошел до пояснения незнакомец и замолчал, артистически держа паузу в ожидании вопросов.

Но и гастаты, несмотря на юный возраст, были отнюдь не наивными лопоухими мальчишками и спрашивать: «Кто ты? где это? какие гарантии? условия оплаты?» не стали, да и не приняли они еще однозначного решения — ввязываться ли в дело, явно попахивающее авантюрой, особыми службами, государственными тайнами и невероятным риском. И чтобы там про них не рассказывали обыватели и газетные сочинители жареных сенсаций, но по-дурному рисковать собственными шкурками гастаты не любили, превыше всего на свете ценя собственную жизнь.

— А легат? — выразил общее сомнение Уголек.

По исстари заведенному правилу никто из легионеров, будь он даже почетным триарием и первым заместителем командующего, не мог наниматься ни на чью службу без разрешения, хотя бы формального, командира легиона. Мелкие нарушения этого негласного закона случались постоянно, ну, не будут же, в самом деле, молодые гастаты выпрашивать разрешения подежурить недельку-другую возле отделения банка перед готовящимся на него бандитским налетом. Но одно дело — слегка подработать на стороне, да при этом еще и подшлифовать боевые навыки, и совсем другое — ввязываться в какую-то сомнительную операцию, чреватую, как быстро сообразили мальчишки, оглаской и шумом.

— Я искренне уважаю и полностью доверяю вашему легату и его заместителям, — серьезно ответил черный человек. — Но вокруг них всегда толкутся очень разные люди. Всех не проверишь, да и не избежишь утечки, если кто-то случайно проболтается, увидит ненароком не предназначенный для его глаз документ… Мне нужна полная секретность. По-другому её не достичь.

Незнакомец замолчал, будто подыскивая дополнительные аргументы для убеждения, потом поднял правую руку и аккуратно, медленно, хоть и без малейшей опаски вытащил что-то из нагрудного кармана фрака — между пальцами, затянутыми в тончайшую кожу, блеснуло золотом…

— За успешное выполнение задания вам всем грозит досрочное посвящение в… триарии…

Человек в черном разжал пальцы и бережно, с почтением, но не поднимаясь с места, подкинул на простыню постели небольшой золотой медальон с изображением оскалившего саблезубые клыки махайрода. Гастаты онемели, окаменели и пришли в священный трепет, пусть это и покажется преувеличением, но такой почетный знак выдавался всего лишь три десятка раз в почти двухвековой истории легиона. Это была недостижимая мечта, «маршальский жезл» любого воина, начиная с самых первых дней пребывания в «учебке». Сейчас этот знак, подтверждающий полномочия и гарантирующий исполнение слов о посвящении в триарии, лежал перед их глазами на помятой простыне со следами ночного загула. И гастаты просто не могли себе представить более нереальной, несоответствующей их понятиям об окружающем мире и дикой картинки.

— Как к тебе обращаться? — чуть охрипшим от внезапных душевных переживаний голосом спросил Уголек.

— Старший, — ни секунды не задержавшись, ответил теперь уже бывший незнакомец. — Позывной Стар. Но о том, что вы сейчас увидели и услышали, вы уже забыли!..

— Тебя нет в открытых списках, — полуспросил-полуподтвердил Уголек. — Мы работаем на особую службу?

Допуск к именам почетных триариев легиона имели все, но часть списка была засекречена и подлежала разглашению через пятьдесят лет. В этой части значились действующие разведчики и контрразведчики, когда-то служившие в «Махайроде», известные и не очень политики, высшие чины армии. Узнать про них, да и то всего лишь прозвища-позывные, могли только триарии при переходе с боевой службы на иную.

— Никаких посторонних, только на меня, — твердо возразил Старший. — Надеюсь, политинформация окончена, господа гастаты?..

— Мы слушаем, Стар, — с некоторым даже почтением в голосе ответил за всех Уголек, как старший по званию.

— Городок Шейлок, бывший курорт, но давно уже — захолустье, хотя рядом крупнейшие промышленные центры, — начал конкретный инструктаж почетный триарий. — Там сейчас серьезный междусобойчик, вторглись инсургенты, под шумок вошли заречные, местные войска тоже пытаются как-то удерживать ситуацию под контролем, но получается плохо. У всех трех сторон конфликта — плохо. До города будете добираться поездом, это незаметнее, контроля меньше, чем в аэропортах, да и направление это нынче — тихое, малолюдное. Всего трое суток вам на проезд и обустройство в городе. Объект там. Где именно — никто не знает, будете вычислять сами. Те, кто в Шейлоке работает на меня, не знают, что за объект, поэтому не смогут указать даже примерное место.

— А все-таки, Стар, что за объект? — поинтересовался Олигарх.

Теперь, когда все встало на свои места, когда начался настоящий инструктаж перед конкретным заданием, гастаты потеряли большую часть священной почтительности перед триарием — сейчас речь шла об их работе и, соответственно, жизнях.

— Я не шутил. Вы должны убить оборотня! Но, — триарий поднял вверх открытую ладонь левой руки. — Но — это не шутки, не сказки и даже не научная фантастика. Скорее уж — это фантастическая наука. Некто — искусственно зачатый, генетически подкорректированный, выращенный в пробирке — имеет свойство полупревращаться в мощное, неуправляемое животное, идеального убийцу в ближнем бою. Как это делалось, кем и зачем — думаю, вам не так интересно, сам уже запутался в этих цепочках ДНК, перестроении РНК, корректировке генома… технических заданиях, эскизных проектах, электронных микроскопах и лабораторных автоклавах… не говоря уж про ведомственные интриги и обеспечение секретности…

Старший усмехнулся, пожалуй, впервые с момента встречи с гастатами демонстрируя обыкновенные человеческие чувства.

— Работала межведомственная группа: от военных, от контрразведки, от научного департамента Верховного, даже особый отдел полиции слегка руку приложил. Итог печальный. Результат эксперимента оказался нежизнеспособным и в довершение всего — сбежал.

— Если он не этот… как его… нежизнеспособный, то не проще ли подождать, пока сам сдохнет где-нибудь в подвале? — поинтересовался вечно любознательный Котяра. — Или он уже народ по ночам дерет, как оборотни из сказок? Так потерпели бы, придумали очередного маньяка-убийцу…

— Махнули бы рукой, и даже на легенду про маньяка-убийцу не стали бы тратить силы, — сказал Стар откровенно. — Если бы он ушел куда-то на восток или на север и затаился там. Сейчас реальная опасность, что секретная разработка попадет в чужие руки. А там, в процессе изготовления, так сказать, были использованы такие технологии, о которых только мечтать начинают по ту сторону Большой Реки. Уничтожить объект надо как можно быстрее. Тем более, пока творится неразбериха в Шейлоке.

— А мы просто оказались в нужное время в нужном месте, — задумчиво проговорил Уголек. — И при этом не надо посвящать в детали лишних людей… Да, кстати, а как с нашим оружием?.. не с пистолетами же нам в котел с бурлящим говном лезть… а чужих винтовок и штурмовок не хотелось бы…

— Ваши: карабин и две штурмовые винтовки, шлемы, кольчуги и все остальное, что вы сдали при первом появлении в городе, привезут на вокзал к отправлению поезда, — твердо и решительно заверил ребят Старший. — Вместе с ними доставят противогазы, респираторы, химиндикаторы, дозиметры, аптечки, спирт, сухое топливо и еще много чего. Вес небольшой, но всё может пригодиться, сейчас в Шейлоке разные дела творятся, не знаешь — чего ждать. Дополнительный боезапас при необходимости подберете на месте, там этого добра много. В вашем негласном подчинении будет батальон штурмовиков, они стоят на окраине и иной раз захаживают в город. Но — их можно использовать только, как загонщиков, оцепление, подсадных уток, в конце концов. Никто не должен знать настоящую цель вашей охоты. Никто! И еще к поезду вам подвезут деньги… Нет!

Триарий вновь поднял ладонь, затыкая рот уже собравшимся запротестовать гастатам.

— Это не обида. Там, в Шейлоке, сейчас вы вряд ли что-то купите за простые бумажки, что наши, что заречные. Вам подвезут золото — в монетах, в кольцах, в часах. Дальше переходите на самообеспечение. Теперь о связи…

И еще десяток минут гастаты слушали четкий и внятный инструктаж о том, по каким телефонам в случае функционирования междугородней линии следует звонить, кого вызывать, каким немудреным кодом пользоваться, передавая только самую срочную, крайне важную информацию. Какие магические слова произведут волшебное воздействие на командира штурмового батальона, а какие — на особиста-контрразведчика, чем произвести впечатление на бывших градоначальника и полицмейстера, которые сейчас то ли в Шейлоке, то ли где-то поблизости. Отдельно, как последнее средство, триарий дал пароль к батальонному радисту, на всякий случай — парни и так все понимают — предупредив, что использовать его можно за десяток-другой минут до смерти этого самого радиста. Гастаты молчаливо кивали, лишь изредка поддакивая: «Принято… принято… принято…», и буквально переполнялись невольным счастьем настоящего бойца вдруг оказаться востребованными так далеко от своего легиона, от линии фронта, от боевой стрельбы, минометных обстрелов, бешеных атак и нудной, вытягивающей душу обороны.

— Закругляюсь, — удачно увернулся от нелюбимого всеми гастатами словечка «и последнее» Старший. — С вами пойдет женщина, она обузой не будет, достаточно подготовлена, хотя и совсем не по нашей части. Но — необходима для предстоящей работы. Подробности узнаете от нее сами, пусть это пока будет хоть каким-то секретом для вас. Встретитесь на вокзале, возле касс. Она — высокая, рыжая, с короткой стрижкой, таких примет достаточно, пароль не нужен, вы просто едете в один и тот же город. Как она себя назовет — не знаю, да и не в имени суть, от нее узнаете и все подробности об объекте: внешность, привычки, сильные и слабые стороны.

«Теперь — о возвращении. Ровно через десять дней в городском аэропорту приземлится борт двенадцать-сорок три, он придет за вами в любую погоду при любой обстановке, кроме, конечно, «ракетного забора» вокруг города. Встанут они где-нибудь подальше от глаз, в сторонке, но в полной готовности к взлету, думаю, поблизости от резервной полосы. Какая это будет машина — рейсовый лайнер, штурмовой вертолет или еще что-то, — я пока и сам не знаю, ориентируйтесь только по номеру. Но экипаж будет знать вас в лицо, вас и только вас, никого больше на борт не возьмут, будь там в этот момент хоть папа Римский, хоть сам Верховный. Срок ожидания — сутки с момента прилета. Вам надо успеть, иначе придется выбираться своим ходом, а это чревато разными приключениями, да и опозданием в легион, чего хотелось бы избежать, опять-таки из соображений секретности».

Триарий, впервые за все время пребывая в квартире, поднялся на ноги, оказавшись при этом побольше, чем на голову, превосходящим в росте гастатов. Внимательно оглядев разноцветными глазами мальчишек, привычно одернул фрак, кажется, едва заметно вздохнул и закончил:

— Уйдете минут через десять…

— Брат-триарий, — остановил его поворот к дверям на полушаге вопрос Олигарха. — Скажи, если не секрет, как ты сделал это?..

И гастат многозначительно обвел рукой пространство вокруг себя. Старший догадался, о чем его спрашивают, в ту же секунду и коротко, душевно рассмеялся.

— Уголек, включи лампочку, — попросил он по-прежнему стоящего у выхода капрала. — Теперь — смотрите.

Триарий приподнялся на цыпочки у самой стены, вытянул руку, подцепил за невидимый уголок яркое, молочно-белое сияние и… за пару секунд свернул мгновенно угасшую широкую длинную ленту в маленький рулончик, который деловито положил в карман брюк.

— Только и всего, обыкновеннейшие чудеса техники, — добавил на прощание триарий, покидая комнату.

Немного помолчав после его ухода, Олигарх хмыкнул в кулак и прокомментировал:

— А спросонок, да с похмелья действует сногсшибательно…

— Да какое тут похмелье, — махнул рукой Котяра, вставая на ноги и сладко потягиваясь. — Выпили-то совсем чуть-чуть…

— Это из тебя Машка весь хмель выжала, — усмехнулся Уголек. — Ну, что? прибираемся и — на вокзал?..

— Да уж, бардак в борделе оставлять не годится, — сказал Олигарх под дружный смех: «Ну, ты, Олли, как сказанешь, так сказанешь…»

Казарменный порядок в маленькой квартирке профессионалки гастаты наводить, конечно, не стали, но пустые бутылки, использованные презервативы, обертки от деликатесов и баночки из-под майонеза подобрали и упаковали в один из пакетов, принесенных с собой из магазина, чтобы по дороге выбросить. Аккуратно застелили постель, запихнули в обшарпанный холоднильничек недоеденное и недопитое, Котяра расщедрился и даже сполоснул под холодной водой посуду. Огляделись перед уходом: теперь в квартирке на первый взгляд ничто не напоминало о бурной ночи, проведенной Машкой в компании трех мужчин.

— Ну, что, на вокзал? — зачем-то спросил Кот, переминаясь с ноги на ногу перед стартом.

— И по дороге — в книжный, — уточнил Уголек.

— Хочешь взять что-нибудь, чтобы не скучать в поезде? — съязвил Олли.

— Хочу взять карты Шейлока, или хотя бы туристические схемки, — ответил капрал. — А в поезде, думаю, нам скучать не придется…

— Ну, если обещанная рыжая окажется такой же энергичной, как Машка, тогда — точно, — засмеялся Олигарх.

— Это для Котяры развлечение, — не согласился с ним Уголек. — А мы попробуем хоть по бумажке на городок посмотреть и немного подумать…

— А чего на него смотреть-то? — нахально заявил Олли. — Бывал я в этом Шейлоке, провинциальный курортный городишка…

— Тебе тогда сколько хоть годков-то было? — спросил Уго. — В штанишки, небось, еще писался?

— Мало-немало, но почти пять было, — согласился с замечанием товарища Олигарх. — Но ведь еще в «учебке» всегда говорили — детская память самая цепкая…

— Ну, вот и проверим…

За разговорами гастаты выбрались на оживившуюся уже улицу. Хоть и предназначался этот район в основном для вечерних и ночных развлечений тех, кто в понятие «золотого люда» никак не попадал, а повеселиться после работы или вместо нее все-таки хотел, а значит и пробуждался гораздо позднее районов спальных, но те, кто развлечения обслуживал и обеспечивал, уже были на ногах. Уборщики и официанты, грузчики и разнорабочие, бухгалтера и управляющие барами, магазинами, лавочками, да и сами мелкие хозяева мелких заведений уже сновали туда-сюда, роняя на пенобетон окурки сигарет, обертки леденцов и прочий мусор. Тройка гастатов, подтянутых, свежих, будто и не провели они ночь в пьянстве и разврате, с хищной ленивой грацией в движениях смотрелась среди этой хмурой, не проспавшейся и помятой публики, как бойцовые ухоженные и выхоленные псы в стае бездомных беспородных дворняг, но посторонними, инородными и лишними ни Уго, ни Олли, ни Кот себя здесь не ощущали, все-таки, как ни крути, вокруг был их город, их народ, их земля…

Не торопясь, но и особо не зевая по сторонам, гастаты довольно быстро добрались до одного из пяти городских вокзалов, откуда поезда следовали в нужном им направлении, по пути заглянув в пару книжных лавок и подобрав максимально возможное количество карт, схем, путеводителей по Шейлоку и не только. То ли для сугубой маскировки, то ли просто чтобы и в самом деле не скучать во время поездки, особого напряжения и приключений не предвещавшей, Уголек прикупил еще и полдюжины романов в пестрых обложках: приключения, фантастика, мистика. На вполне законный вопрос Олигарха: «Куда же столько-то?» капрал пояснил: «А вдруг — начну, и не понравится? Возьму другой — всего-то делов…»

В старинном, красивом и малофункциональном по современным меркам здании вокзала было тихо, безлюдно и гулко. Высокие потолки, лепнина, вычурные стрельчатые окна вкупе с тишиной и спокойствием создавали впечатление заброшенного музея, а не транспортного предприятия. Да уж, избранное по заданию Старшего направление нынче не было модным или затребованным, к кассам не стояли шумные, бестолковые очереди, не носились по просторному залу носильщики в стилизованной под старину форме с бляхами, толкающие громоздкие тележки с грудами чемоданов на них, не вышагивали важно особо отмеченные судьбой персоны в сопровождении строгих телохранителей, свысока поглядывая на суету человеческую.

В дальнем углу пустого зала, присев в первый ряд удобных, но уже изрядно потертых кресел то ли дремал, то ли просто нахохлился, спрятав шею в воротник и полуприкрыв глаза, немолодой уже полицейский. Парочка мужчин, явных коммивояжеров по внешнему виду, которых по старинке, вошедшей не так давно в моду, все чаще и чаще звали коробейниками, что-то обсуждала неподалеку от входа, но делала это как-то лениво, будто спросонья. А возле касс стояла высокая, стройная женщина в широких, расклешенных внизу брюках с виднеющимися из-под них немаленькими каблуками, в розовенькой блузке под распахнутым бордовым жакетом странного, вычурного фасона, кирпично-рыжие волосы её были коротко, под мальчика, пострижены.

«Наша?» — коротким взглядом спросил у Уголька Олли. «К гадалке не ходи», — ответил усмешкой капрал. И все трое, привычно пропустив вперед Котяру, двинулись к кассам.

— В Шейлок собралась, наверное? — не здороваясь, бесцеремонно спросил Олигарх, пристально разглядывая женщину с чисто мужским, несколько нарочитым интересом, хоть и немного снизу вверх.

— Генерал говорил, что подберет нужных исполнителей, но не предупреждал, что это будет детский сад, — насмешливо парировала рыжая, снисходительно поглядывая поверх голов гастатов.

Роста ей, конечно, было не занимать. Даже если сбросить каблуки, навязанная триарием «секретная» пока еще незнакомка оказалась бы на голову выше любого из гастатов. Впрочем, привыкших чаще всего оказываться в положении коротышек гастатов ни рост, ни насмешка рыжей не задели.

— Один-один, — констатировал Уголек и махнул рукой на Олигарха. — Брек, в углы.

Женщина понимающе улыбнулась, кажется, ей начинали нравиться эти нахальные, самоуверенные, но симпатичные и простые мальчишки.

— Я — Уго, это Олли и Кот, — ткнул пальцем в товарищей Уголек. — Ты — Рыжая или Рыж, никак иначе. С этого начнем. Ты билет купила или ждала нас?

— Взяла себе во второй класс, — без слов согласилась женщина с предложенными гастатом отношениями. — Ближайший поезд на Шейлок почти пустой, билетов полно.

— Когда отходит? — осведомился Уго.

— Через сорок минут, двадцать восьмой скорый, — ответила Рыжая. — Вам что-нибудь надо в дорогу?

— Пожрать бы чего прикупить… — вслух подумал Олигарх. — Да только что тут хорошего на вокзале? Давайте, я слетаю в магазинчик, какой поближе?..

— Гони, и прихвати каких-нибудь консервов долгоиграющих, еще неизвестно, что будет в этом самом Шейлоке в первое время, — согласился Уголек и тут же обратился к женщине: — Мы возьмем третий класс, отдельно от тебя, а по дороге подсядем, договоримся с проводником. Если поезд пустой, думаю, особых вопросов не будет. Сейчас разойдемся, тут народу совсем мало, зачем лишку мелькать перед чьими-то глазами вместе?

Рыжая молча кивнула, подхватила стоящую чуть поодаль небольшую дорожную сумку и пошла на выход из зала ожидания к перронам, на ходу нарочито соблазнительно покачивая стройными бедрами.

— Ух, ты… — восторженно выдохнул Котяра, провожая попутчицу не скрываемо жадным, похотливым взглядом.

— Подростковая гиперсексуальность, — зачем-то сообщил товарищу Уголек. — Угомонился бы ты на время, ведь только-только, как с Машки слез, заводной…

— Ну, с Машки я, положим, слез еще ночью, — возразил Кот, плотоядно облизываясь то ли от воспоминаний о прошедшем, то ли в предвкушении будущих утех. — Да и это тебе не Машка какая-нибудь, денежки отрабатывающая…

Дожидаясь возвращения Олигарха, они приобрели билеты в простенький вагон третьего класса, отбившись при этом от назойливых предложений немолодой уже кассирши не экономить, а путешествовать с удовольствием и хотя бы классом повыше.

Олли появился с огромным бумажным пакетом в руках, наполненным съестными припасами в дорогу, и крепкой синтетической сумкой через плечо, явно тяжеленной, похоже, плотно набитой тушенкой и сгущенным молоком. Подмигнув товарищам, он попросил:

— Возьмите у меня в кармане квитанцию и — марш-марш в камеру хранения, кажись, наши вещички уже там…

И точно, из гулкого пустынного подземелья, в котором и располагалась ныне фактически пустующая вокзальная камера хранения, они вышли с четырьмя баулами со снаряжением и почему-то всего с тремя фанерными плоскими ящичками, похожими на увеличенные в несколько раз переносные мольберты.

— А что ж это триарий тетку нашу вооружать не стал? — по-детски прикрывая свой интерес к Рыжей нарочитым пренебрежением, поинтересовался мнением гастатов Котяра, когда они дружно двинулись к выходу на перроны.

— Думаю, ей дамского браунинга хватит, такого, как у Уголька, — высказался Олигарх, прихвативший из багажа лишь длинный, несуразный ящик-«мольберт» со своим карабином. — А такую вещицу она и за подвязкой припрячет легко.

— Она в штанах, какие там чулки-подвязки?.. — возмутился Котяра, груженный парой баулов и ящиком со штурмовкой.

— Вот и проверишь при случае, — засмеялся Уголек, но тут же спохватился и скомандовал: — Отставить разговоры, вперед и вверх, а там…

— Хорошо бы и ТАМ альпийские стрелки были не в ударе, — негромко завершил Олли, перефразируя известные слова.

Гастаты замолчали, посерьезнели, будто только сейчас ощутив всю сложность и тяжесть неожиданно полученного задания. Но ненадолго, молодость и природная жизнерадостность взяли свое, и уже отыскивая нужный им состав и идя вдоль длинного ряда непривычно пустынных вагонов, мальчишки смеялись, перешучивались и напоминали друг другу пикантные детали прошедшей ночи.

Часа через три, когда поезд разогнался уже до своей «скорой» скорости, оставив позади малоэтажные пригороды, редкие небольшие городки и даже один серьезный губернский центр, в котором простоял без малого полчаса, гастаты потихоньку перебрались из плацкарты третьего класса в купе второго, к Рыжей, уже заждавшейся своих «мальчиков». С проводниками договаривался Олигарх, и тут, как и предполагалось, все прошло спокойно и гладко, а вещи свои перетаскивали по очереди, чтобы не привлекать излишнее внимание в полупустых вагонах, хотя, казалось, это было ненужной предосторожностью. Но гастаты твердо усвоили еще в «учебке» простое правило: «Лучше лишние сто метров проползти на брюхе, чем словить пулю, едва поднявшись с земли в самом начале атаки».

Рассовали баулы и ящики с оружием в рундуки, на полки, посмеялись, толкаясь тощими задами в тесном пространстве купе, но переодеваться в боевое пока не стали, так же, как и распаковывать карабин и штурмовки. Время терпит, да и в узких, тесных интерьерах вагона пистолеты удобнее и надежнее в случае огневого контакта.

Усевшись вокруг столика двое надвое, предоставив Котяре место рядом с единственной женщиной, переглянулись, и Уголек вытащил из кармана уже помятый атлас автомобильных дорог, разворачивая его перед товарищами.

— До самого города не поедем, тем более, до городского вокзала, — начал излагать наметки плана капрал. — Выскочим где-нибудь за десяток-другой километров. Начинать изучать обстановку изнутри лучше все-таки снаружи… Толком мы ничего не знаем, какие там дела творятся, да и времени особо на разведку нет.

— Выйдем пораньше, что за проблема? — Олли слегка покосился на Рыжую, будто выглядывая в ней признаки ожирения, дряблости мышц или хронической усталости, но — нет, женщина выглядела вполне подтянутой, даже спортивной, в меру крепкой, насколько это не портит женственности фигуры.

Они еще немного порассуждали, больше рисуясь перед попутчицей, чем по необходимости, порешили устроить базу поближе к аэропорту, но все-таки в сторонке, не привлекая к себе лишнего внимания размещением возле стратегического объекта в воюющем городе. Начинать поиски в Шейлоке задумали в промышленном районе, небольшом, наполненным в основном частными ремесленными мастерскими и ремонтными цехами, там, по мнению Олли, было легче спрятаться, затеряться, да и скорее всего этот район с началом боевых действий оказался заброшенным.

Рыжая прислушивалась к их разговором с внимательным одобрением, как обычно слушают женщины малопонятные рассуждения близких ей и не очень мужчин. В нужных местах — кивала понимающе, будто отвечая на не прозвучавший вопрос: «А тебе силенок хватит? Сможешь десяток-другой километров пробежать? В подвале, на бетонном полу пару ночей провести? В душном, пропахшем бензином и машинным маслом гараже сутки высидеть?» Гастаты прекрасно понимали, что задавать такие вопросы не имеет смысла так же, как спрашивать владеет ли взрослая женщина навыками стрельбы, справится ли со штурмовкой, карабином или хотя бы армейским пистолетом, умеет ли пользоваться противогазом, видела ли наяву, как выбивают искры из железобетона срикошетившие пули.

Сделали перерыв, подзакусили слегка — в вагоне, в дороге есть, кажется, можно непрерывно, было бы — что. Пожевали бутербродов с ветчиной и белой рыбой, запили казенным железнодорожным чаем, за которым Олигарх сам сбегал к проводнику, чтоб преждевременно не возбуждать в том ненужное любопытство интересной компанией, собравшейся в одном купе, и её поведением. За столом командовали гастаты, Рыжая скромно самоустранилась в уголок, к окну, и не лезла с предложениями сделать все лучше, ловчее, умелее, по-женски.

Аккуратно прибрав со столика обрывки постеленной газеты, крошки хлеба и обертки от ветчины и рыбы, все вернулись к изначальной позиции, и Уголек, наконец-то, решил, что пришло нужное время.

— Для нас в тебе какой-то секретик спрятали, — начал он чуть небрежно, обращаясь к женщине. — Женские секреты — вещь серьезная, я их уважаю, но про твой все-таки узнать хочется, он как-то с нашим заданием напрямую увязан…

— Да нету особых секретов, — Рыжая оперлась локтем на столик и положила голову на сжатый кулак. — Я — мать оборотня…

После «учебки», после начала службы в «Махайроде», после двух кампаний и награждения высшими орденами гастаты самоуверенно думали, что их вряд ли возможно чем-нибудь удивить… но тут… будь помещение побольше размером, они непременно повскакали бы с мест, в движении переваривая сногсшибательную новость, но, к сожалению, вагонное купе, пусть и второго класса, не позволяло разгуляться даже таким малогабаритным мужчинам, какими были гастаты. Оставалось лишь откинуться на спинки вагонных диванчиков, прикрыть глаза и с силой выпустить воздух из легких, что они и проделали с завидной военной синхронностью.

— Э…э…э… Рыж, ты не шутишь? А это — как? — первым решился нарушить молчание Котяра, едва удержавшийся в первые секунды, чтобы не отодвинуться от женщины подальше, в сторонку.

— Все нормально, мальчики, шарахаться от меня не надо, — улыбнулась с едва заметной грустинкой женщина. — Очень давно, почти восемь лет назад, я была хоть и постарше вас, сегодняшних, но молодая и глупая. И ради науки пожертвовала свою яйцеклетку. Для этого самого опыта. Чтобы вырастить чудо-человека. Конечно, я уже и тогда понимала, что первыми при дележке результатов будут военные, особые службы, всякие важные дядьки… но если бы все получилось так, как задумывалось, то и простым людям перепало бы очень много…

— А что задумывалось? — по инерции спросил Олли.

— Быстрая регенерация ран, ушибов, порезов. И это получилось, — охотно ответила Рыжая. — Если попасть оборотню в сердце пулей, он вытолкнет её и заживит повреждение сердечной мышцы часов за пять-шесть. Но это — для таких вот сложных случаев. Более простая мышечная ткань, не такая ответственная, важная для организма, заживляется в три-четыре раза быстрее. Сломанные кости срастаются за сутки-двое. Отравить его практически невозможно, организм отторгает яды, смертельные для простых людей даже в микроскопических дозах. На сопротивляемость боевым газам и радиации никто его не проверял, но, думаю, и тут все будет обстоять в сотни раз лучше, чем у гомо сапиенса усредненного.

— А убить его?.. — и Уго мельком коснулся кончиками пальцев своего виска.

— Верно, верно, — кивнула Рыжая. — Практически — только в голову, хотя, конечно, можно стоять над телом и каждые примерно четверть часа стрелять в сердце… думаю, такого он не выдержит.

— Да, ты нас убила наповал, — высказался Котяра, придвигаясь ближе к женщине и ощущая прилив малопонятного возбуждения, может быть, от необычности ситуации… или еще от чего-то…

— Есть еще один момент, очень важный для вас, — серьезно продолжила Рыжая, чуток покосившись на Кота, но тот, придвинувшись, вел себя смирно. — Я чувствую оборотня, а он — меня. Ну, наверное, так же, как об этом говорят пресловутые экстрасенсы. Причем, он меня ощущает сильнее и — тянется ко мне, а я вот — только знаю, что он находится рядом, да и то — в пределах нескольких десятков метров, не больше…

— Выходит, тебя нам, как подсадную утку, дали? — прямо спросил Уголек, озабоченный более собственной и друзей безопасностью, чем возможными переживаниями пока еще случайной компаньонки на одно задание.

— Не совсем так, — отрицательно покачало головой женщина. — Он в последние месяцы окончательно одичал, стал совсем похож повадками на зверя и вряд ли подойдет ко мне, если почувствует опасность от того, кто будет поблизости. Оборотень может сутками лежать неподвижно, кого-то или что-то выслеживая, просто ожидая, пока не исчезнет опасность для него. А вот подсказать по своим ощущениям — рядом он или где-то далеко, я могу. Хотя, и тут польза от меня невеликая, ну, что такое десяток-другой метров, если он передвигается в несколько раз быстрее обычного человека?

— Значит, на пистолетный бой с ним сходиться нельзя, — сделал практический вывод Уго.

— Да как-то, кажется, никто и не собирался, — саркастически усмехнулся Олли. — Выследим, сгоним с места или еще как заставим проявиться, а там уж и я отработаю…

В паре Котяра-Олигарх Олли был штатным снайпером, а при пассивной позиционной обороне выполнял еще и обязанности снайпера ротного, или, как именовали в легионе — центурионного. И повод уверенно говорить о своих способностях у него был вполне обоснованный.

— Кстати, раз уж мы заговорили, — Олигарх мельком глянул на Рыжую, мол, не обидится ли? — Если есть мама, то должен быть и папа. Дети-то, они ведь по-другому никак не получаются, даже в пробирке…

— Да, был. И у отца с оборотнем связь была почему-то в несколько раз сильнее, чем у меня, — ответила женщина. — Наверное, сказывалось, что они оба — мужчины. Но это сейчас уже не имеет значения. Отец… он три года назад погиб… нет-нет, никаких происков и козней. Погиб в авиакатастрофе, по долгу службы летал он очень часто, ну и… так получилось. Так что, вот такие дела…

…поезд уверенно продолжал двигаться по своему маршруту, то набирая скорость на перегонах, то сбрасывая её перед небольшими полустанками и уездными городишками, попадающимися на пути, а в купе самого обыкновенного вагона второго класса, затаив иной раз дыхание от услышанного, гастаты продолжали впитывать в себя бесценную информацию одной из прямых участниц жесткого, безгранично дерзкого и фантастического эксперимента в надежде, что эти сведения помогут им выполнить поставленное задание и живыми вернуться в расположение части.

— Слушай, ну, а как… ну, его… зовут?.. — запинаясь, спросил у Рыжей Котяра.

— Брось, чего ты засмущался? — коротко и неприятно рассмеялась женщина. — Думаешь, материнские инстинкты пробуждаются уже в момент зачатия? Так у меня и зачатия не было, как такового, простой осмотр, легкий скребок — и все дела. Нет у меня никаких родственных ощущений. Просто был объект экспериментов за номером… сейчас неважно, каким. Потом он пошел в разнос, жаль, конечно, пользы бы от исследований еще много было… вы же про спецпрепарат должны знать? Для укоренного заживления ран? Хорошо, что на себе еще не пробовали, но это — наша работа, побочная по сравнению с созданием оборотня, но на основе этого эксперимента… там много еще чего перспективного светило по части медицины… до поры до времени.

Никто из гастатов говорить ничего не стал, но у каждого в мыслях мелькнуло, что очень правильно бросил их триарий на ликвидацию, раз уж счет пошел на дни. Такие разработки ни в коем случае не должны попадать в чужие, тем более — зареченские — руки.

…первый день пролетел как-то незаметно быстро, наверное, благодаря новизне ощущений. Не то, что бы раньше гастаты никогда не ездили в поездах, но вот в чисто гражданских, да еще и вторым классом, и практически в пустом вагоне, где, кроме их купе, было занято еще два, да и то — наполовину. А, кроме того, их рыжая попутчица до предела нагрузила мозги молодых воинов информацией, полностью посвященной предстоящему заданию, не дав этим самым мозгам детально переварить произошедшее ранним утром на квартире веселой и бойкой проститутки. Впрочем, от глубокого тонкого анализа мельчайших пластов вполне возможной в такой ситуации двойной и тройной игры молодые гастаты сейчас были также далеки, как и от философско-богословских рассуждений на тему дуализма и единобожия.

На первую ночевку в поезде компания устраивалась с усталой обыденностью давно привыкших друг к другу людей. Даже Рыжая ни на секунду не задумалась, раздеваясь при мальчишках до белья и спокойно глядя, как то же самое проделывают они. И хотя Котяра все-таки облизывался на зрелое, но еще вовсе даже не потерявшее привлекательность тело, далее визуального контакта он не пошел, наверное, все-таки сказалась предыдущая ночь, полная спиртного и секса с Машкой.

Вторые сутки прошли в томительном, пустом ожидании, наполненном почему-то предчувствием беды, неприятностей и еще каких-то бытовых катаклизмов, впрочем, ничем жизни и здоровью не угрожающих. Гастаты валялись на купейных диванах, молча почитывали запасенные Угольком книжонки, или тупо пялились в окно на однообразный, почти осенний пейзаж пролетавших мимо редких перелесков, бескрайних, казалось бы, полей, редких поселений, будто вымерших без малейших признаков жизни. Рыжая, выложив, видимо, всё, что знала, или что позволено ей было выложить гастатам, тоже томилась от скуки, то и дело срываясь в тамбур — на перекур.

Олигарх даже сперва удивился такой несуразной привычке образованной, отлично знающей биологию и человеческую физиологию женщины, поневоле вспомнив свой уже давний откровенный разговор с наставником в «учебке».

— Если ты попадешься мне выпивший, но на своих ногах и в своем разуме, я, скорее всего, промолчу, — сказал тогда наставник, прищучивший сопляка Олли за бутылкой пива. — Если напьешь, как свинья и будешь хрюкать где-нибудь на улице или в казарме — накажу и очень строго. Но если я замечу тебя даже не с сигаретой, а запахом табака, то ты, боец, вылетишь из «учебки» в течение трех часов. Ровно столько надо, чтобы правильно оформить все документы.

— Наставник, чем же сигарета или сигара страшнее спиртного? — пользуясь такой возможностью и негласным разрешением поговорить по душам, спросил в те дни совсем еще юный Олигарх.

— Страшнее? Ты правильно сказал, угадал, скорей всего, — ответил наставник. — Весь алкоголь ты выгонишь из организма за двое-трое суток. Выгонишь так, что и следа не останется. И пусть спирт разрушает печень, плохо действует на мозги и портит еще кучу органов, но ты легко сможешь вернуться к трезвости. Никотин тоже выводится из организма. Дольше, но все равно выводится. А вот те смолы, которые вместе с дымом оседают в твоих легких, не выйдут никогда и будут накапливаться с каждой затяжкой, с каждым вдохом задымленного табаком воздуха. Не верь, что учебные фильмы о вскрытии призваны просто напугать тебя черными человеческими легкими. Это обыкновенная информация, которую ты должен получить, чтобы сделать свой выбор.

— Но мы же все равно все умрем, и умрем в бою, — возразил Олигарх, окончательно осмелев. — Какая же тогда разница?

— Разница? А разница в том, что ты должен не просто умереть в бою. А перед этим убить своих врагов. Только тогда ты можешь умирать с чистой, спокойной совестью, — усмехнувшись, рассказал наставник. — А если тебе просто не хватит дыхания забитыми смолой легкими, чтобы добежать до врага? Или увернуться от его ножа? Ты ведь не хочешь погибнуть, как простое пушечное мясо, не успев сделать ни одного выстрела?..

— Спасибо, наставник, — только и смог в ответ сказать Олли.

И в самом деле, в «учебке» практически не было курящих, разве что самые старые, за тридцать, ветераны иной раз баловались ароматными трубками с длиннющими мундштуками, собирающими в себе большую часть ядовитых смол, да кое-кто из преподавателей совсем уж гражданских дисциплин позволяли себе украдкой выкурить сигаретку. А вот спиртное — на своих ногах и в разуме — было чуть ли не обязательным атрибутом любых собраний наставников и учителей. Что ж, слова у них не расходились с делом…

Но сейчас Олигарх ничего не стал говорить Рыжей, даже в шутку не вспомнив ту старую историю. Он отлично понимал нервозное состояние никогда не участвующей в боевых действиях женщины накануне, наверное, первого в её жизни кровопролития.

А к вечеру добавило тревоги в их общие ожидания начала и поведение поезда. Теперь он все чаще и чаще замедлял скорость, а то и вовсе останавливался среди пустынного поля или перед въездом на невзрачный полустанок. И проводник, до этого момента безвылазно дремавший в своем купе — обслуживать-то практически некого — начал все чаще и чаще выскакивать в общий коридор, разглядывая что-то в окнах, убегая в соседние вагоны и появляясь оттуда все более и более мрачным.

Во вторую ночь спать легли, не раздеваясь, хотя и считая в душе это излишней предосторожностью, как оно и оказалось утром. Но после их пробуждения и почти до полудня поезд едва ли одолел две сотни километров, и Уголек, упорно разглядывающий карту-схему автомобильных дорог, решился…

Когда поезд в очередной раз затормозил и, лязгнув вагонными сцепками, остановился совсем неподалеку от маленькой, казалось, насквозь просматриваемой рощицы, гастаты, предварительно заблокировав купе проводника и двух оставшихся к этому времени в вагоне пассажиров, быстро, без суеты, криков и лишних телодвижений, вытащили на край насыпи свой багаж и через четверть часа, когда состав соизволил медленно, будто нехотя, тронуться в дальнейший путь, перетаскали баулы и ящики с оружием в лесок. Здесь, под символической защитой от чужих глаз, среди чахлых стволов желтеющих березок и осин, сноровисто, привычно переоделись, помогая друг другу подогнать снаряжение и уже совершенно не стесняясь присутствия Рыжей. Да и она не засмущалась, когда потребовалось сменить и нижнее, красивое на взгляд мальчишек, тонкое синтетическое белье в легких кружевах на более практичное.

Шлемы с поднятым пока затененным забралом из легкого, но пуленепроницаемого пластика. Кольчужные рубашки с коротким рукавом, защищающие от удара ножом, срикошетившей пули, осколка на излете. Толстые, грубые штаны с вшитыми углепластовыми нитями, с набедренными кобурами для пистолетов. Поверх кольчуги — широкие, не стесняющие движений рубахи камуфляжной расцветки, тоже усиленные, упрочненные хитрыми достижениями современной химии. Поверх всего — защищенные титановыми пластинами жилеты с многочисленными карманами, в которые гастаты рассовали запасные обоймы, легкие «наступательные» гранаты, рвущиеся без осколков, запалы к ним. Все снаряжение было своим, родным и, несмотря на регулярные чистки и стирки, казалось, пахло знакомым собственным потом. А вот Рыжей все тоже самое досталось новенькое, с иголочки, еще не притертое, но тщательно подобранное именно по женской фигуре. И большую часть времени гастаты затратили на помощь именно своей спутнице, все-таки никаких боевых навыков у нее не было и в помине. Завершая снаряжение, разделили и рассовали по плоским, удобным вещмешкам аптечки, химкомплекты, противогазы, сигнальные ракеты, маленькие специальные рации, позволяющие слушать эфир на большинстве военных и гражданских частот, таблетки «сухого спирта», запас консервов, купленных еще в городе Олигархом, патроны в небольших, специально для этого предназначенных «цинках». Достали и проверили оружие: карабин, две штурмовки, — даже решились на контрольные выстрелы, все равно в округе никого. Из своей дорожной сумки Рыжая извлекла небольшой пистолет-пулемет, незнакомой гастатам модели, видимо, что-то уж очень современное и секретное или импортное, но под местные патроны, впрочем, нельзя объять необъятное, и знать досконально все виды огнестрела, выпускаемого в мире. Ящики из-под оружия, баулы, сумку Рыжей, для очистки совести, прикопали подальше в лесочке.

— Готовы? — уточнил Уголек ради их спутницы, в полной готовности товарищей по оружию он был уверен. — Тогда — пошли… пока вдоль железки, через пяток километров свернем.

Рыжая приняла его слова за чистую монету и подумала, было, что они и в самом деле — пойдут вдоль насыпи, а то и вовсе по шпалам, но гастаты прошли лишь с сотню шагов в сторону от железнодорожного полотна и — побежали. Привычным, неторопливым, размеренным бегом, через каждые пятнадцать-двадцать минут переходя на быстрый шаг и чуток отдыхая и сберегая силы, хотя, казалось, им вообще не требовалось никакого отдыха. Через час такого ритмичного, безостановочного движения женщина подумала, что сейчас упадет и просто не встанет. При всей спортивности её натуры и хорошей физической форме ей никогда не приходилось бегать так много по пересеченной местности, ведь это не пяток кругов на стадионной гаревой дорожке. Здесь под ногами шелестела желтеющая уже трава, попадались мелкие ямки, неизвестно откуда взявшиеся сухие ветки деревьев, а то и давно вросшие в землю, упавшие, казалось, в первые дни сотворения мира бревна. Но остановиться и отдышаться Рыжей не дали. Котяра и Олигарх умело подхватили женщину под руки и буквально потащили вперед, стараясь не дать сбиться с темпа, и тащили так до тех пор, пока к ней не пришло «второе дыхание». Теперь бежать стало легче, и Рыжая даже смогла с удивлением присмотреться к гастатам, которым этот бег, казалось, давался без напряжения и особых усилий, будто всю жизнь они только этим и занимались.

А на исходе второго часа женщине показалось, что рядом с ней бегут не обыкновенные, худые и низкорослые мальчишки, груженные донельзя воинским снаряжением, а некие фантастические создания изощренного разума — электронные организмы, киборги — настолько безупречно-экономными, четкими и разумными были их движения без малейших признаков усталости. Казалось, вот так, в полном снаряжении, с оружием за плечами, не глядя под ноги, а ощупывая свой путь невидимыми радарами, они могут бежать и день, и неделю, и месяц подряд, не отвлекаясь ни на что, кроме поставленной перед ними задачи.

Следующий первым Уголек перешел на быстрый шаг, постепенно замедляясь, и коротко скомандовал через плечо:

— Перекур! Отдых четверть часа. Оправиться и заправиться!

И тут же мальчишки превратились в живых, из плоти и крови. Лица их лоснились от выступившего пота, дыхание, хоть и не сбившееся, потяжелело. Не смущаясь присутствием женщины, они всего на пару шагов отошли от стоянки, от места, на котором сбросили с плеч вещмешки, и шумно, с явным удовольствием, облегчились, как и приказал командир. И Рыжая, перебарывая невольно смущение, подавляемое огромным желанием, присела в сторонке от них…

— Эх, красота, — сказал Олли через несколько минут, повторно прикладывая к губам флягу. — Вот так бы всегда о нас заботились…

— Не греши, охальник, — упрекнул его Уголек. — А то ты когда выходил в рейд без воды или патронов…

— С водой, с водой, — согласился Олигарх. — Вот только редко когда вместо воды во фляжках был витаминный коктейль…

До самого вечера, пока еще можно было что-то нормально разглядеть под ногами, они продолжали этот невероятный бег, все дальше и дальше уходя от железной дороги, при этом, правда, потихоньку сбавляя темп и чаще останавливаясь на пятнадцать-двадцать минут, но Рыжая подозревала, что делается это только ради нее, чтобы не загнать городскую женщину насмерть в первый же день. Уже в сумерках Уголек остановил их небольшую команду возле непонятно как оказавшегося на пути полуразрушенного сарая почти без крыши, зато с четырьмя стенками, и пусть одна из них полностью обвалилась наружу, три оставшиеся стояли, кажется, прочно.

— Раз, два, три, — рассчитал капрал ночное дежурство среди гастатов, начав с самого себя, и пояснил Рыжей. — А ты спишь всю ночь, завтра тебе будет тяжелее всех…

Женщина покорно кивнула, не желая спорить и пытаться доказать этим монстрам в человеческом обличии свою состоятельность. Все равно она оказалась просто на десяток порядков слабее их. И сейчас у Рыжей все прочие затмевало единственное желание — уснуть. Она даже не стала ничего есть, только отхлебнула пару экономных глотков из фляги и торопливо устроилась под стеной, подсунув под голову такой же, как у гастатов, вещевой мешок, разве что бывший почти в три раза легче.

…На утро, через полчаса неторопливого, теперь уже крадущегося движения, перед гастатами и их спутницей появились первые пригородные постройки Шейлока.

— Пришли, — невольно выдохнула Рыжая, у которой болели, казалось, все мышцы, каждая клеточка организма, вопия о чудовищной усталости.

— Да, — кивнул в ответ Уголек. — Значит, остается семь дней, как у богов на сотворение мира. Жаль, что начиная творить, они не знали, чем все это закончится…

Услышав эту сентенцию, от удивления женщина едва не шлепнулась прямо на землю, уж чего-чего, а философских рассуждений от этих вот малолетних боевых машин, почти роботов, она никак не ожидала. А Уголек, погасив замысловатой фразой предстартовое волнение, спокойно продолжил:

— Первое — база. Как определимся с местом, пройдем по городу, вживемся. Потом — поиск. Рыжая, теперь начинается твоя работа. Едва только что ощутишь, даже если мельком, даже если сомневаешься — дашь знать… — Уго на мгновение задумался, выбирая что-то необычное, как женщина ни в коем случае не могла бы обратиться к ним: — скажешь: «Мальчики…» а дальше, что хочешь, главное, чтоб прозвучало слово «мальчики», ясно?

Женщина послушно кивнула.

— Вперед!

По большому полукругу они обошли город, двигаясь скрытно, быстро, но то и дело останавливаясь, прислушиваясь к регулярно звучащим то здесь, то там одиночным выстрелам, а то и к короткой перестрелке. Звучали в основном пистолеты, редко когда — пэпэшки, всего разок гастаты уловили звук штурмовки, бьющей одиночными. Да, в городе было неспокойно, но, тем не менее, на окраинных улочках то и дело мелькали силуэты людей, по одежде — явно местных, гражданских, да и невооруженных к тому же.

Гастатам повезло, почти в прямой видимости аэропорта они наткнулись на заброшенный, старый, проржавевший ангар, в котором обнаружили еще и глубокий, бетонированный подвальчик, размером в полтора десятка квадратных метров. И хотя следы нечастого пребывания людей в ангаре имелись, гастаты решили оборудовать базу именно здесь, сложив излишнее на текущий момент имущество в подвале и хитро заминировав и бетонную подземную коробку, и внешние подходы к ней.

— Сперва желающих пуганет сигналкой, — специально для Рыжей пояснил Олигарх, главный специалист в тройке не только по снайперской стрельбе, но и по минно-подрывному делу. — Ну, а смелым, кто после этого дальше полезет, просто не повезет…

…Поиск в городе начали не с прочесывания промзоны, не с обращения за помощью в штурмовой батальон, хотя, похоже было, что сделать это придется в любом случае, а с визита к полицмейстеру, чтобы заодно, по ходу, познакомиться и с реальной обстановкой в Шейлоке.

Как это ни показалось странным, город продолжал жить, не обращая особого внимания ни на шляющиеся тут и там группы вооруженных кое-как инсургентов, ни на откровенно бандитские шайки, вооруженные гораздо лучше и вламывающиеся едва ли не среди белого дня в ювелирные лавочки и мелкие отделения банков и почты. Не мешало жизни обывателей и пребывание штурмового батальона и гвардейцев Заречья, время от времени запускающих свои патрули на улицы. Город продолжал печь хлеб, ремонтировать канализацию и водопроводные сети, работать на маленьком радиозаводике и множестве мелких частных мастерских, на фабрике по ручному изготовлению элитной сантехники, посещать больницы и церкви, продавать и покупать… приняв за неизбежный свершившийся факт множество странных людей — кто в форме, кто и без нее — с оружием в руках слоняющихся по улицам. И это удивило гастатов, наверное, гораздо больше, чем предполагаемое наличие среди горожан оборотня.

Полицмейстера они не нашли ни на службе, ни дома, видимо, он вместе с градоначальником и прочими серьезными чиновниками, заботящимися в первую очередь о себе, все-таки покинул город и сейчас пребывал где-то в более безопасном месте. Зато наткнулись на одного из его помощников по уголовному ведомству. Тот не стал изображать из себя героя дурных фильмов при виде гастатов, наверное, сразу сообразил, чем это чревато для него. И рассказал, что за последние несколько недель в городе — «да, как вы и говорите!» — было обнаружено несколько трупов, растерзанных до неузнаваемости. Ни местные бандиты, ни пришлые инсургенты, ни уж тем более военные такого себе не позволяли. Пытая иной раз людей и первые, и вторые, и третьи не разрывали их на куски, не вырывали внутренности и не надкусывали глотки. А именно так выглядели практически все жертвы нападений. Кстати, среди этих жертв оказались самые разные люди: и местные бродяги, и вполне респектабельные горожане, оказавшиеся в ненужное время в ненужном месте, и даже один из предводителей мелкой бандитской шайки. К сожалению для гастатов, география этих происшествий оказалась чересчур обширной. Тела находили аж в пяти разных районах города, находящихся друг от друга на изрядном расстоянии.

— С утра придется идти к штурмовикам, — резюмировал итоги первого дня поисков Уголек, когда они вернулись на базу.

— И лучше пораньше, еще до развода, — подсказал очевидное Олигарх, за что получил полный негодования взгляд капрала.

— И со значком, — счел за должное вставить и свое мнение Котяра.

Ночь прошла спокойно, с отдаленной стрельбой, парочкой несильных взрывов, завыванием сирен «скорой помощи» и пожарных машин. А вот специфических полицейских клаксонов слышно не было. А утром, едва-едва забрезжил рассвет, Уголек ушел к штурмовикам…

…— Я понимаю, подполковник, — спокойно сказал Уго в ответ на длинную матерную тираду командира батальона, переслужившего в своем звании уже второй срок, не проспавшемуся, плохо побритому и скверно выглядящему мужчине, после того, как назвал парольную фразу и попросил помощи людьми.

На пароль подполковник отреагировал, впрочем, спокойно. А вот просьба о людях завела его, и штурмовик сказал все, что думает о своем начальстве, дающим полномочия сопливым мальчишкам, ничего не понимающим в местной обстановке.

— Я думал, что делать это не придется, но…

Уголек споро расстегнул бронежилет, откидывая его правую полу в сторону так, чтобы на подполковника глянул бронзовый, рычащий зверь с длиннющими клыками.

— Ты взрослый человек, подполковник. Старше меня по званию, по возрасту. И вообще, в десятки раз старше жизнью, — неторопливо, но с нажимом выговаривал Уго, заставляя штурмовика в душе безоговорочно соглашаться со своими словами. — Ты когда-нибудь видел, что бы гастатов присылали туда, где могли справиться твои штурмовики, осназовцы или простые армейцы?

— Не видел, — согласился подполковник, окончательно просыпаясь и реагируя на паузу, мастерски исполненную Угольком.

— А чтобы гастатам нужна было помощь ты, думаю, даже и не слышал?..

На такой риторический вопрос штурмовику оставалось только кивнуть.

— Мне нужен взвод, лучше, конечно, два, но я уже прогулялся по городу и понимаю обстановку. Взвод — минимум, что может мне помочь. Работа не сложная. Совсем несложная. Просто прочесать парочку-другую районов. Отделениями. Самый крайний срок — это займет три дня. Через три дня бойцы вернутся на место.

«Первый раз слышу, чтоб легионеры были гончими, — с искренним удивлением подумал подполковник. — Может, и правду все эти писаки в газетках говорят — Конец Света скоро?»

— Ищем мужчину. Лет двадцати пяти-тридцати, — продолжил капрал. — Мощного телосложения, очень подвижного. Это не местный житель. Самое главное. При встрече — открывать огонь на поражение и сразу же после этого оповещать меня. Только так — стрелять, а потом извещать. При невозможности ликвидации — просто оповещать.

«Ну, хоть честно говорит парень, что не будет подставлять моих бойцов, — с внутренним облегчением подумал штурмовик. — А то, бывает, разводят бодягу: взять живым, только живым, да еще и не помятым…»

— Начать надо сегодня, прямо после развода, — додавливал Уголек. — Закончим или по результату, или через три дня, вечером, перед ужином. Инструктаж по зонам патрулирования я дам взводному и комотдам. Комбату не нужны такие тонкости, верно, подполковник?..

…сами гастаты вместе с Рыжей направились в промзону, побродить среди гаражей, мастерских, заброшенных складов и буйно заросших полынью пустырей. Обнаружить среди космического количества подвалов, подвальчиков, смотровых ям, канав, хибарок, кладовок и прочих тайничков лежку оборотня было бы невозможно и с тысячей штурмовиков в качестве поддержки, но Уголек и его товарищи надеялись на интуитивную связь своей спутницы с собственным порождением. Не слишком-то доверяя расторопности штурмовых унтеров, с легким презрением поглядывавших на юного гастата во время инструктажа, Уго сразу же поручил Котяре непрерывно слушать волну разговоров между собой комотдов и их взводного, которые сейчас пока впустую патрулировали в районах предполагаемого появления оборотня. Но ничего интересного, кроме откровенных матюгов в адрес зажравшихся тыловиков и непонятных юнцов с широкими полномочиями, пока из эфира не доносилось.

Второй день в городе прошел впустую. Но уже к концу его, когда гастаты подкреплялись консервами из своих запасов и свежими фруктами, приобретенными на городском рынке за выданное Старшим на расходы золотишко, у них, всех и сразу, возникло удивительное, стойкое ощущение того, что по мере отметания «пустых» районов незримая петля поисков все ближе и ближе подходит к пока еще мифическому логову оборотня, постепенно, но неотвратимо сжимаясь. Ощущение было таким сильным и настойчивым, что друзья поспешили поделиться им друг с другом, и даже Рыжая призналась, что чувствует нечто подобное.

И было утро, и был вечер… Третий день тоже не принес результатов, хотя штурмовики и накрыли опиекурильню и какой-то мелкий бандитский шалман. Хорошо, что и там, и там обошлось без перестрелки, все-таки авторитет у штурмового батальона в городе был довольно высокий. А вот сами гастаты просто пробродили весь день безрезультатно. Устали больше от пустых разговоров с владельцами гаражей и мастерских, от прослушивания матерщины штурмовиков и собственного пристального внимания к темным провалам заброшенных подвалов.

На следующий, уже четвертый день гастаты начали тихонечко злиться: и на оборотня, который никак не давался в руки, и на триария, пославшего их выполнять сыскную работу, к которой легионеров никто не готовил по определению, и на свою собственную беспомощность. Злость сорвали на грабивших какой-то гараж бандитах, которые попытались, было, прикинуться инсургентами, приняв непохожую на армейскую форму гастатов за обмундирование заречных, к местным «борцам за свободу» относящихся лояльнее штурмовиков. Со злости слегка переборщили, прострелив главарю ноги и намылив шеи его сообщникам до переломов рук. А чуток позже, после полевого обеда на ходу, привычно шатающийся в сторонке и активно общающийся с местными жителями Олли принес совсем уж плохую весть.

Высокого, мощного мужчину средних лет, странно одетого и непривычно ведущего себя искала группа зареченцев, очень напоминающая по описанию их снаряжения осназ.

— Дождались! — со злостью сплюнул себе под ноги Уголек. — И что теперь делать?..

Вопрос звучал риторически, но Котяра все-таки предложил:

— Может, поглядеть на этот осназ по-зареченски? Их всего-то десяток…

— На этих поглядишь — других пришлют, — возразил Олигарх. — Да и время потеряем, они ведь тоже — не сидят на месте, нас дожидаючись

Тут Рыжая поняла, что тройка гастатов вполне серьезно раздумывает, как бы уничтожить десяток зареченских осназовцев, о которых вполне заслуженно шла серьезная громкая слава, как о непревзойденных бойцах.

— К чертям! — принял решение Уголек. — Наше дело — не с зареченскими концами меряться, а ликвидировать объект! Ничего не меняем, только смотрим по сторонам внимательнее…

…А на пятый день, ближе к вечеру, эфир неожиданно взорвался: «Вот он! Где?! Кто? Смотри! Огонь! Вы что?.. стреляй!!! Уходит!!!», и голоса покрыл разъяренный треск штурмовок.

— Где это? — нервно рванул за плечо во время включившего внешний динамик рации Котяру капрал.

— Четверть часа назад они входили на Лазоревую, — не обратив внимания на резкость Уголька, четко ответил Кот. — Улочка маленькая, но может, еще до сих пор там…

— Бегом! — скомандовал Уго, мгновенно приметив, как совсем недалеко из ржавой коробки старого гаража выезжает медленно, будто нехотя, чей-то старый автомобиль.

Проситься подвести, объяснять ситуацию было просто некогда, и злосчастного хозяина авто вырвали из машины, оттолкнули к стенке гаража, даже не показывая оружия. Впрочем, тот был счастлив уже тем, что остался жив после внезапного налета троих буйных в камуфляже и рыжей, высокой девицы, сопровождавшей этих по лицам и фигурам совсем мальчишек, отобравших его автомобиль.

За руль сел Уголек, буркнув невнятно: «Олли, за штурмана!» и, к искреннему удивлению самого Олигарха, детская память вкупе со старательным изучением туристической схемы города не подвела. До пока еще неизвестной им самим Лазоревой улицы гастаты долетели за шесть минут, кубарем вывалились из автомобиля и рванули, было, дальше, но, оказалось — бежать некуда, Уголек, приметив издали скопление людей, очень удачно притормозил рядом с ними.

Шагах в пяти отсюда, на потертом и замусоренном, старом пенобетоне лежал окровавленный человек и после смерти своей продолжавший сжимать правой рукой сильно поврежденную штурмовку. Фасад дома, возле которого лежал убитый, был испещрен многочисленными следами пуль, дальше — по улице, следов на фасадах домов становилось всё меньше и меньше. А неподалеку теснился кружок штурмовиков, сбившихся спина к спине и ощетинившихся стволами. Рядом с ними, бледный, как призрак, нервно переминался с ноги на ногу офицерик, подпоручик, если судить по тусклым полевым звездочкам на измятых погончиках, возрастом совсем на немного перегнавший гастатов.

— Кто старший! — властно затребовал Уголек, сразу шагнув от машины к штурмовикам.

Наверное, этот окрик оказался последней каплей, добившей сорвавшиеся «с резьбы» нервы молоденького офицерика. Тот поднял руку с зажатым в ней табельным пистолетом, мелкими шагами мгновенно переместился к капралу и заорал фальцетом, срывая голос:

— Ты!!! ты послал людей на смерть! А сам отсиживался где-то! за их спинами! Я тебя сейчас!..

Пистолет в руке Уголька мелькнул на секунду, выстрелил и тут же вернулся в набедренную кобуру. От удара пули в грудь офицерик потерял равновесие, попытался отшагнуть от гастата, но не успел, уже умер и грохнулся бесчувственным мешком на пенобетон. А капрал бесстрашно распахнул бронежилет, нарочито демонстрируя остолбеневшим штурмовикам бронзового махайрода, и повторил:

— Кто старший?..

— Унтер-офицер второго взвода первой роты… — шагнул из кружка ошалевших, испуганных внезапно обрушившимися на них событиями солдат один из них, постарше, с густыми прокуренными усами.

— Достаточно! — поднял ладонь Уго. — Что случилось?..

— А чему тут было случаться? — нескладно, нервничая, отозвался унтер. — Шли по улице, в подвалы, понятное дело, постреливали…

И он указал на узкие отдушины, черными пятнами опоясывающие фундамент каждого дома.

— …тут он и выскочил. Откуда — вряд ли кто понял, но Саня, то бишь, рядовой Чернец, ему на пути попался… в клочья… а потом — мы стрелять, а он — побежал, только — люди так не бегают, господин легионер, — сделал свой вывод унтер. — Вам, конечно, сообщили, но уж вы к нам ехали… всё.

— Ясно. Собирайте взвод, подберите тела и возвращайтесь в батальон. Подполковнику скажете от моего имени, что ваше задание закончилось, — распорядился Уголек, тут же теряя интерес к живым штурмовикам, вряд ли они могли что-то добавить к словам унтер-офицера, и устремляясь к погибшему.

Рядом с товарищем тут же очутились и остальные гастаты, до того момента, разойдясь в стороны, прикрывавшие его с флангов. Подошла и Рыжая, но как-то угловато, неуклюже, нехотя, будто боясь взглянуть на страшное дело рук своего детища.

Убитый лежал на спине, а грудь его представляла собой кровавое месиво порванных мышц, вывернутых внутренностей, торчащих костей… Олигарх присел на корточки, тщательно осматривая жутковатую картину повреждений, а через десяток секунд поднялся на ноги и сказал:

— Понятно. Он ударил штурмовика в грудь. Наверное, кулаком. Пробил мышцы, ребра, а потом просто потянул руку назад. Вот и вывернул… натурально — все наизнанку.

— Мальчики, — вдруг сказала Рыжая, — мальчики, это все так неприятно…

Со стороны, может быть, и прошло незамеченным, как гастаты мгновенно напружинились, подняв стволы оружия на уровень груди и внимательно оглядывая малейшие укромные местечки, в которых мог затаиться оборотень. Но ничего подозрительного на первый взгляд в округе не было, и тогда Уголек нервно поторопил все еще переминающихся с ноги на ногу штурмовиков:

— Живо! Забирайте тела — и марш-марш отсюда! Быстрее!

И тут же, меняя командный голос на сдавленный шепот, обратился к женщине:

— Где?..

— Там… — слабо взмахнула она рукой в направлении дальнего палисадничка перед старинным, изрядно потрепанным временем и нерадивыми хозяевами особнячком метрах в полста дальше по улице. — Там… слабеет… уходит… пропало…

— Ну, и ладно, — тем же шепотом выговорил Уголек, бегающим взглядом провожая удаляющихся штурмовиков и контролируя свой сектор улицы. — Теперь мы хоть знаем кое-что…

— Он вернется, — с неожиданной твердостью сказала Рыжая, похоже, так же ожидавшая ухода штурмовиков, как лишних свидетелей. — Вернется сюда. Обязательно. И скоро.

— Мне бы твою уверенность, — теперь уже громче отозвался капрал и попросил соратников: — Прикройте. Пошли, Рыж…

В низком и темном подвале, в который они попали, обойдя дом с торца, было сухо и относительно чисто, если не обращать внимания на застарелый строительный мусор и паутину в углах. Правда, то тут, то там встречались неизвестно каким ветром сюда занесенные куски старого, затвердевшего и гремящего, как жесть, брезента разных размеров. Аккуратно отодвигая их ногой с дороги, Уголек добрался да стены напротив вентиляционной отдушины, в которую и стреляли штурмовики, проходя мимо дома. Сперва показалось, что тут нет ничего необычного, даже следов от пули, непременно поцарапавшей, хотя бы поверхностно, старый, потемневший от времени кирпич кладки. И только внимательно приглядевшись, гастат обнаружил на запыленном полу короткий след волочения брезента и несколько капель свежеподсохшей крови. «Вот так, — подумал Уго. — Лежал себе, отдыхал простой и тихий оборотень. Вдруг — стрельба. Пулей его и задело, может, даже и разбудило в тот самый момент. Он и взбесился. А кто бы, интересно, остался спокойным? Вот только я бы не полез, сломя голову, на улицу, не разобравшись досконально, в чем тут дело… а этот… наверное, и правда — одичал совсем».

— Что там? — позвал от дверей начавший волноваться Олигарх.

Прежде, чем ответить, Уголек посветил в лицо женщине, стоящей рядом, но не бесцеремонно, ослепляя, а как бы просто подсветил, пытаясь разглядеть её реакцию на увиденное. Рыжая отрицательно покачала головой, мол, нет, ничего не чувствую, похоже, оборотень ушел уже далеко.

— Проходите, — позвал товарищей Уго.

Даже при их небольшом росте гастатам пришлось передвигаться, склонив головы, а уже притомившаяся стоять в полусогнутом положении, Рыжая просто присела на корточки в ожидании.

— Уже устроились? — не очень-то уместно пошутил Олигарх, добравшись до парочки. — И что теперь делать будем?

— Подойдет Котяра — решим, — отозвался капрал.

Ждать долго не пришлось, замыкающий гастат появился из мрака подвала в световой круг буквально через десяток секунд со свойственным ему очень каверзным вопросом:

— И чо?..

Фонарик давал достаточно света, чтобы женщина смогла заметить, как гастаты обменялись быстрыми взглядами, потом еще и еще раз… Начинающая привыкать ничему не удивляться Рыжая вдруг поняла, что присутствует при самом настоящем, реальном сеансе телепатии, без магических шаров и черных портьер, без лабораторных халатов и кучи датчиков на телах испытуемых.

«Засада?» «Да» «Он не полезет в подвал, это тупик» «У него нет выбора» «Выбор есть всегда» «Его зажали с двух сторон: мы и зареченцы» «Он должен уходить» «Без контакта с Рыжей он не уйдет» «Уверен?» «Так же, как и ты» «Проклятье» «Значит, работаем…»

— Рыжая — в угол. Оттуда — ни шагу. По нужде — в соседний, — распорядился Уголек, прекращая сеанс телепатии. — Кот — к дверям, сделай так, чтобы тебя было незаметно при входе. А Олли закроет дверь карабином отсюда, хоть кое-как, а силуэт разглядеть можно…

…За ночь женщина с десяток раз произносила сакраментальное: «Мальчики…» Зверь то подходил поближе, то вновь отдалялся на недосягаемое для человеческих чувств расстояние. А едва рассвело, кажется, ушел совсем, наверное, на другую дневную лежку. Вот только — надолго ли?

Измотанная фактически бессонной ночью, зловещим ожиданием и предыдущими вовсе не оптимистическими событиями Рыжая под строгим конвоем гастатов вышла из подвала хоть немножко размяться, поглядеть на небо и подымающееся солнышко. Побледневшая, резко сдавшая за эту ночь она выглядела едва ли не старухой рядом с привычно бодрыми, внимательными мальчишками, которым, казалось, нипочем было проведенное без сна время от заката до рассвета, после целого дня беготни по промзоне, и жутковатое зрелище растерзанного штурмовика, и напряженное ожидание оборотня.

— Не знаю, может я и не права, — неуверенно сказала женщина, обращаясь к Угольку, хотя речь её касалась всех гастатов. — Мне кажется, он не зайдет в подвал. Чувствует вас, чувствует, что я не одна…

— Я это уже понял, — расстроено отмахнулся Уго. — Поспешили мы, в горячке все вместе и набились в подвал. Потом уже поздно было выходить, он рядом бродил, мог напасть, а в рукопашную с ним все-таки лучше не связываться. Сейчас прогуляемся, разомнемся немного, а потом — разбежимся. Ты — обратно в подвал, а мы — тут останемся. Пожалуй, сейчас это единственная надежда.

…позиции определили быстро. Котяра — справа от входа, едва ли не в открытую, прямо на улице, прикрываясь лишь невысокой кладкой из старых, давно подгнивших досок, непонятно, как и зачем оставленных возле дома. Слева, в густых зарослях сирени из-за отсутствия ухода превратившихся в настоящие джунгли, устроился Уголек.

— А ты — на чердак? — почти не сомневаясь в выборе своего снайпера, спросил капрал у Олигарха.

— А вот и не угадал, — засмеялся Олли. — Наверное, так всякий решит, больно уж позиция подходящая, и улица, и вход в подвал — как на ладони… А вот рядышком — тополек растет. Он хоть и пониже будет, чем чердачное окно, и ветки, по идее, мешать должны, но вот там-то меня и не ждут…

— Действуй, — кивнул Уголек.

Они разошлись по места, предварительно договорившись о времени отдыха — «подремать на ходу» — и приема пищи, чтобы в такие моменты подстраховать друг друга.

…весь день на юго-западе города, где базировалась бригада зареченцев, по численности, пожалуй, превышающая батальон штурмовиков, шла ожесточенная перестрелка. Похоже было, кто-то серьезно пробовал на прочность вечных недругов. К вечеру уже из полдюжины мест в том районе подымались густые, маслянистые на вид клубы дыма, и пожары не собирались, казалось, стихать, подсвечивая приближающиеся сумерки зловещим огнем. А стрельба, правда, чуток притихнув, продолжалась и всю ночь, и на следующее утро… а уже днем развернулся настоящий бой с активным применением минометов, гранат, крупнокалиберного оружия…

Оборотень появился вечером седьмого дня, когда солнце уже клонилось к закату, вытягивая на пенобетоне и земле длинные тени от домов, деревьев и редких прохожих. Не заметить, не обратить на него внимания было невозможно. Высокий, чрезвычайно широкоплечий мужчина, чуть ссутулившись, опустив лицо почти параллельно земле, передвигался по улице странными рывками, за доли секунды преодолевая несколько десятков метров, потом застывая на месте, будто сканируя окрестности неким внутренним радаром, и убедившись в относительной безопасности, вновь продолжал свой путь. Он был очень странно одет в изрядно разодранный синий ситцевый халат до колен, через дыры которого виднелось голое тело, и какое-то жалкое подобие домашних тапочек, измазанных землей, сажей и еще невесть чем. На секунду задержавшись перед маленьким, пустынным двориком между торцами двух домов, он рванулся к заглубленному входу в подвал…

— Держи его! — в голос заорал со своего места Олигарх, ловя в прицел голову и спину оборотня.

Но мог бы и не кричать. «Тах, тах, тах», — заговорила одиночными выстрелами штурмовка Котяры, и пули начали одна за другой врезаться в левый бок, плечо, грудь… «Тах-тах, тах-тах-тах, тах-тах», — короткими очередями отозвалось оружие Уголька, разрывая правую сторону звериного тела. Если бы не этот дружный залп, еще неизвестно, что получилось бы, и как сложилось в дальнейшем, но сдерживая сильнейшие, выбивающие дух, удары пуль поочередно с обеих сторон, стараясь удержать равновесие, оборотень на несколько секунд остановился, поводя плечами и чуть раздвинув в стороны руки. Этих мгновений хватило, чтобы одна и вторая тяжелые трехлинейные пули, выпущенные из дальнобойного карабина, вошли точно в лохматый затылок. Третью и четвертую Олигарх выпустил уже рефлекторно, чуть ниже, под основание черепа.

Тяжелое тело с размаху упало ничком, взбив со старого пенобетона крошечное облачко пыли, но еще почти полминуты продолжались судорожные движения мощных рук и ног оборотня, хотя обычный человек был бы мертв уже в первую же секунду после попадания пули в затылок. «Это ж что же они такое сотворили?» — чуть отрешенно подумал Уголек, выжидая, пока упавшее рукотворное чудовище замрет навсегда.

Пока капрал и Кот выжидали, вольно и невольно опасаясь подходить к убитому, во дворик шумным вихрем, топая и будто бы даже громыхая металлом о металл, ворвался Олигарх. И тут же бросился к телу, ни секунды не сомневаясь в результате собственной стрельбы. Котяра хотел бы последовать примеру товарища, но был остановлен строгим жестом Уголька: «Стоять, наблюдать!» Подавив в себе мальчишеское, жадное любопытство Кот остался на месте, лишь искоса поглядывая, как Олли, кряхтя от натуги, переворачивает на спину тяжеленное тело оборотня. Сам Уголек тоже не торопился приближаться. Теперь, когда работа завершена, до отлета еще четыре с лишним часа, и остается лишь прихватить из подвала Рыжую, а с базы — личные вещи, можно позволить себе неторопливость и нарочитое равнодушие, даже если ликующее сердце готово выскочить от радости из груди.

Но вот Олигарх почему-то отнюдь не считал дело сделанным до конца. Внимательно вглядевшись в лицо оборотня, больше похожее на маску древнего питекантропа с тяжелыми надбровными дугами, но маленькой, как бы спрятанной челюстью и совершенно незаметным носом, гастат, пачкаясь в продолжающей вытекать на пенобетон крови, разорвал синий халат на груди чудовища. В руке Олли блеснул боевой нож, и, к удивлению товарищей, снайпер принялся вырезать с тела оборотня кусок кожи, покрытый сизой вязью греческих и латинских букв вперемешку с цифрами — татуировку, расположенную на груди, повыше сердца, во всяком случае, того места, на котором расположено сердце у обычных людей.

— На сувениры полосуешь?.. — поинтересовался Котяра. — Мне тоже отрежь ухо там или мизинец…

— На отчетность, — ответил Олигарх, ловко упаковывая лоскут кожи в маленький пластиковый пакетик и засовывая тот под бронежилет. — Я на вокзале не только квитанцию от камеры хранения получил, еще и пару заданий…

— А второе какое?

Но Олли не стал отвечать на резонный вопрос Уголька, торопливо рассовывая под лежащее тело серые, с металлическим отливом, бруски, размером в ладонь. Приметив это, капрал быстро сделал пару шагов назад, к своей позиции в кустах сирени. А гастат, сунув к одному из брусков боевого термита запал, тоже резво отскочил к торцу противоположного дома.

Полыхнуло, будто белое солнце зажглось посреди маленького дворика. И даже не успело потянуть тем тошнотворно-отвратительным сладковатым запахом сгоревшего человеческого мяса, как на старом пенобетоне образовалось черное пятно, лишь отдаленно напоминающее человеческий силуэт, покрытое свежим, горячим еще пеплом.

«Вот и все об этом человеке… — подумал Уголек. — Интересно, из какого романа эта фраза? И почему именно она сейчас пришла мне в голову?»

На пороге подвала, нарушая все данные ей инструкции, появилась Рыжая, наверняка ощутившая приближение оборотня и взволнованная начавшейся и внезапно оборвавшейся стрельбой во дворике. И в ту же секунду, усиленный простеньким мегафоном, раздался голос, выговаривающий слова с чудовищным акцентом:

— Всем оставаться на местах! Вы есть в окружении! Бросать оружие!

И во дворик, сметая все на своем пути, как им казалось, ворвались с полдюжины гвардейцев Заречья, в специфической голубовато-черной форме, в полной боевой амуниции, резво водя по сторонам длинными стволами своих штурмовок.

Уголек подался еще дальше в заросли сирени, Котяра вскинул к плечу уже опущенное, было, оружие… сложнее всех пришлось Олли, оказавшемуся буквально в центре событий, да еще и с одним ножом в руках, хотя…

Рыжая, застыв в полном оцепенении, еще только решала, падать ли ей на землю плашмя, как бревно, или тихонечко опуститься на корточки и попробовать заползти обратно в подвал, а штурмовки Уго и Кота выбили из строя троих из шестерки нападавших. Еще двоих легко, как на учениях, взял на нож Олли, а последний, оказавшийся ближе всех к улице попробовал было уйти, рванул изо всех сил в сторону своего же резерва, рассредоточившегося вдоль улицы… Но Олигарх уже успел сменить нож на пистолет… и достал убегавшего в спину…

Женщина так и ничего и не успела предпринять, когда, взявшись за руку повыше локтя железной хваткой, Уголек, потащил её в узкий проход между домами, ведущий на соседнюю, такую же коротенькую и узкую, как Лазоревая, улочку. Следом за ними устремился Олли, на ходу засовывая пистолет в кобуру и сбрасывая с плеча карабин, а последним бежал Котяра, спиной чувствуя взгляды уцелевших гвардейцев… он на секунду притормозил, вставляя запалы, и одну за другой метнул через плечо наступательные гранаты, отбивая у заречных охоту преследовать гастатов по горячим следам…

После длительного, бестолкового ожидания, после не менее бестолковых и нудных поисков быстрое и без особых хлопот выполнение задания и последовавший затем огневой контакт с вечными недругами повысило настроение мальчишек до поднебесных высот. К старому заброшенному ангару они долетели минут за тридцать, и это при том, что Рыжая постоянно притормаживала их стремительное движение по городу. Не забыв внимательно осмотреть сигнальные, сторожевые ниточки и веточки, выложенные в особом порядке перед входом и на полу ангара, и убедившись, что их базу не посещали посторонние, возбужденные и счастливые гастаты спустились в бетонный мешок подвала.

— Берем пяток банок тушенки, воду, двойной боекомплект и личные вещи, — распорядился Уголек, устанавливая в углу «на попа» мощный фонарик.

— И куда потом? — спросила Рыжая, кажется, только сейчас немного приходя в себя.

— В аэропорт и домой, — скупо просветил её Кот, уже расположившийся на полу и набивающий патронами практически опустевший за время боя магазин своей штурмовки.

Его товарищи тоже первым делом занялись оружием. Потом размашисто побросали в угол оказавшийся лишним инвентарь, амуницию, да кое-что из боезапаса.

— Уходим…

Рыжая, единственная, которой перебирать оказалось нечего, склонилась к своему вещмешку, готовясь подхватить его, забросить пока только на одно плечо и вскарабкаться вслед за гастатами по узкой бетонной лестнице в пяток ступенек. Она так и не успела понять, что уже умерла, уткнувшись лицом в грубую прочную ткань…

Олли сунул пистолет в набедренную кобуру, глянул мельком на товарищей. Котяра тряс головой, чуток оглушенный выстрелом в замкнутой бетонной коробке. Уголек глазами спросил: «Это — тоже задание?» «Да» «А какие у тебя еще остались?»

— И всегда хорошо, если честь спасена, — поставил точку Олигарх. — Если другом надежно прикрыта спина!

Покидая ангар, он привел в действие настороженный против непрошенных гостей простенький механизм, и полдесятка зарядов, заложенных в разных точках бетонного подвала, надежно похоронили остатки их имущества и тело рыжей женщины…

…в едва начинающих сгущаться сумерках силуэт малюсенького транспортника в камуфляжной, военной раскраске, но с крупными ярко-белыми цифрами на фюзеляже «двенадцать-сорок три», начинал, как бы, растворяться, теряясь где-то в пространстве между горизонтом и пожухлой травой, окружающей самую дальнюю на аэродроме взлетную полосу.

Дождавшись, когда летчик в очередной раз заведет двигатель, гоняя винты на холостом ходу, а из боковой дверцы нервно выглянет то ли инженер, то ли бортмеханик, то ли просто второй пилот, гастаты поднялись из узкой, неудобной канавки всего-то в полусотне метров от самолета и ленивой рысью направились к ожидающему их транспорту. Дернувшийся, было, обратно в салон бортмеханик задержался, с прищуром, внимательно вглядываясь в бегущих. В пяти шагах от гудящей винтами машины гастаты притормозили, поднимая темные забрала бронешлемов и демонстрируя встречающему свои лица: черноглазое, сероглазое, голубоглазое…

— Хорошо, что успели до темноты, — вместо приветствия сказал бортмеханик. — Прыгайте в салон, в углы на хвосте для нормальной центровки. Сейчас взлетаем…

«Я двенадцать-сорок три, я двенадцать-сорок три, иду на взлет…»

«Какой взлет? Ты обалдел? Тебе кто разрешал? В городе бойня, аэропорт закрыт…»

«Не шуми, диспетчер, полоса свободна, небо надо мной чистое. Иду на взлет!»

«Выключи двигатель, оставайся на месте! Тебя же собьют, только подымешься!»

«Да поздно уже, говорю же — не шуми… я в воздухе… прощай…»

Машина оторвалась от бетона и медленно, но уверенно начала набирать высоту… и ни разъяренный нахальным поведением борта «двенадцать-сорок три» диспетчер, ни пилот самолета, ни кто другой во всем этом мире не могли заметить, как из маленького перелеска в десяток чахлых затравленных авиационными выхлопами деревьев потянулся вслед уходящей в небо машине тонкий дымный след, начинающийся от короткого серебристого тела маленькой зенитной ракеты…

Далеко ли, близко ли, высоко ли, низко ли, за морями, за долами, за высокими лесами, в некотором царстве-государстве жили-были…

Ну, да ладно, обойдемся без присказок.

С давних, незапамятных времен некой страной всегда правили две королевы, именуемые Властительницами Верхнего и Нижнего Предела. Однако, что там титул?.. пустой, хоть и пышный звук, на самом же деле в формальном управлении королев находилась Северная и Южная части некогда могучей, не имеющей равных соперников на всем континенте, Империи.

Почему лишь в «формальном управлении»? Да уж не те нынче времена, самодержавие ушло в прошлое вместе с величественными предками нынешних Властительниц, а пришли на смену единой монаршей воле и независимый суд, и не менее независимый парламент, и еще — кабинет министров, государственный центральный банк, крупные заводчики-олигархи, независимая пресса, да и еще много всяких желающих подержаться за «кормило власти».

А почему Империя оказалась «некогда могучей»? И снова есть смысл сослаться на не столь давние перемены в государстве. Могущество — военное, торговое, политическое — никуда от Империи не ушло, вот только вместо двуединого монарха, двух вечных королев, пользоваться этим могуществом все чаще и чаще в своих, личных, местных, узких целях стало великое множество народа: начиная от председательствующего в парламента политика, премьер-министра, губернаторов, назначаемых на должности хоть и королевским указом, но после множественного согласования с парламентскими фракциями, министерскими чиновниками, родственниками олигархов, и заканчивая, пожалуй, распоследними репортеришками, молотящими языком по столу в полицейском околотке: «Я, мол, не простой человек, меня, мол, в верхах знают, за меня, мол, вступятся всей мощью Империи…»

Ну, да речь не об этом, хоть и без этого, совсем не лирического, отступления, как же обойтись?

Наследные королевы-властительницы обоих Пределов испокон века были девушками-близнецами, очередность появления которых на свет являлась государственной тайной, хотя и более уже традицией, чем настоящим секретом. Вот в средние века, когда за право старшинства травили ядом, бросали в темницы, лишали зрения, а иной раз и головы… в те далекие и, прямо скажем, страшноватые годы акушерка, принимающая роды у любой из королев, всякий раз шла по тонкому лезвию между жизнью и смертью — при появлении на свет близнецов её тихонько и гуманно удавливали в темном уголочке дворца. Но нынче такая традиция сошла на нет, врач-акушер дает подписку о «неразглашении», да и детей, появившихся на свет, он видит единственный раз в жизни, и если нет на новорожденных телах девочек каких-то особых врожденных примет, родинок крупных или пигментных пятен, то идентифицировать будущих королев с годами принявший роды акушер вряд ли сможет. А новорожденных, по традиции, метили красной и лиловой красками и заворачивали в красные и лиловые пеленки, таким образом, с первых же минут рождения избегая путаницы и неразберихи, ибо, как это ни странно, за многие и многие годы девочки рождались абсолютно похожими друг на друга, и если появлялось в них какое-то различие по весу, росту или телосложению, то было это уже в более зрелом возрасте, как отражение жизненных обстоятельств, воспитания и приобретенных привычек, а отнюдь не природных данных.

В последние годы феномен непременного рождения среди прочих детей девочек-близнецов, да еще так похожих друг на друга, оброс с легкой руки одного газетного щелкопера небылицами, вплоть до успешного применения в королевской семье генной инженерии и искусственного оплодотворения, но, думается, все это досужие фантазии зарабатывающего себе на жизнь репортера, иначе пришлось бы признать, что со времен великих князей, бронзового оружия и первых древних городов на территории Империи наши предки владели вполне современными методами зачатия и вынашивания именно близнецов.

Однако, как бы то ни было, Красная и Лиловая королевы, по праву рождения и в меру своих сил и талантов, руководили могучим государством, в последние годы все чаще и чаще под руководством опытных советников, развлекались, благо, семейные, самодержавные еще, сокровища не были пущены по ветру, а умело и разумно вложены в различные торговые и промышленные предприятия, встречались с иностранными послами, представительствовали в Парламенте и Кабинете Министров, одергивали зарвавшихся губернаторов… да и еще много чем интересным и не очень занимались, ведь это только в сказках правители стран и народов зевают от скуки и не знают, чем занять себя.

Нынче же Верхним и Нижним Пределами Империи правили Красная королева Этель и Лиловая королева Метель. Близняшек, по обычаю, называли созвучно. К четырнадцати годам девушки успели получить вполне приличное образование в одной частной, аристократической школе, издревле специализирующейся на обучении отпрысков известных имперских фамилий. А во время домашних занятий близкие родственники и специально приглашаемые специалисты с громкими имперскими и мировыми именами ознакомили королев с государственным устройством, тайными механизмами власти, теми невидимыми простому глазу пружинками и кнопочками, нажимая на которые легко можно было добиться принятия нужного закона парламентом, исполнения оного министрами, покорности губернаторов, да и еще много чего желаемого… Не забывали учителя об имперском искусстве и культуре, воспитывая в королевах если и не любовь, то уж, по меньшей мере, понимание прекрасного. И хотя девчонки по молодости лет и подростковому своенравию предпочитали слушать современный рок-н-ролл во всем его разнообразии, а смотреть на экране боевики и эротические откровения различных не самых известных и почитаемых режиссеров, но при необходимости могли легко и непринужденно, со знанием дела, подчеркнуть разницу в звучании симфоний, сонат, сюит, фуг и прочих бессмертных творений великих мастеров прошлого. Посещая выставки авангардистов и сюрреалистов, Этель и Метель легко могли сравнивать их полотна с классическими портретами и батальными сценами кисти основоположников имперской живописи, благо, очень многие из великих полотен прошлого обретались не в музеях или частных собраниях новобогатеев, а в дворцах и замках, принадлежащих королевской семье. У каждой из близняшек был свой «круг» помещений, определенный строгим этикетом, и хотя любая из них могла бывать в каждом строении, но в южном красном дворце, к примеру, Лиловая Метель находилась на правах гостьи, хозяйничая в своем — северном лиловом.

К пятнадцати годам, когда заканчивалось первоначальное образование юных королев, и они выбирали себе дальнейший путь в жизни, девушки в обязательном порядке выходили замуж, причем — за одного принца-консорта, именуемого иногда Верховным Правителем, но никаких властных полномочий не имеющего, а выполняющего, чаще всего, декоративные функции, выбираемого им в мужья путем долгих интриг, ухищрений и затяжной, едва ли не с пеленок, оценки и переоценки претендентов. Мужем Властительниц Верхнего и Нижнего Пределов мог стать лишь известный, знатный мужчина, не старше двадцати пяти лет, полный сил и здоровья, с незапятнанной репутацией, ну, и прочая, прочая, прочая… что представлялось, однако, скорее пережитком далекого средневековья, когда королевы и в самом деле рожали от принца-консорта детей. В последние пять поколений функции мужа при королевах были столь же декоративны, как и функции непосредственного управления государством Властительницами.

Взрослея, набираясь ума и жизненного опыта, королевы сами решали, с кем делить им ложе, от кого рожать детей, уступая многовековой традиции лишь в одном: рожденные кем-то из них девочки-близнецы принимали на себя обязанности следующих Властительниц Империи. Ну, и еще, конечно же, никто из королев не мог ни при каких обстоятельствах, даже в случае смерти принца-консорта, объявить своего любимого мужчину мужем. Вдовствующим близнецам не разрешалось второй раз сочетаться браком, но даже и в средневековье общество снисходительно смотрело на возможное во вдовстве деторождение, считая это вполне естественным и даже нормальным для, якобы, обделенных мужским вниманием королев — ведь муж-то им причитался всего один на двоих.

Из множества успевших перебывать на двуцветном имперском троне близняшек кто-то был умен и находчив, состоятелен в государственных делах, мудр и решителен, кто-то провел свой век пустышкой-пустоцветом, запомнившимся лишь пышным балами и празднествами в честь успехов своих предков, кто-то промелькнул яркой зловещей кометой, успев отравить с дюжину возлюбленных, пяток-другой родичей и послать на эшафот лучших людей Империи, а кто-то скользнул по небосклону истории тусклой звездочкой, оставив на память о себе только имя в длинном перечне Властительниц.

Нынешние же красная и лиловая королевы только-только вступали во взрослую жизнь. Обе девушки не были красавицами; невысокие, темноволосые, еще до конца не сформировавшиеся, как женщины — они хоть и были похожи друг на друга, но внешнее сходство свое не любили и с малых лет предпочитали одеваться каждая в свои цвета, стричь волосы по-разному, пользоваться совершенно различным макияжем. Но такое нарочитое внешнее отличие лишь подчеркивало их внутреннее сходство: обе одновременно грустили или веселились, плакали или смеялись, злились друг на друга, ругались и мирились, при этом стараясь первой сделать шаг к примирению с любимой сестрой.

Они успели уже выйти замуж за черного принца, потомка старинного рода, наследного герцога, владеющего не только обширными землями на западе страны, но и крупными паями в железнодорожной и авиационной инфраструктурах, офицера Гвардии. Молодой герцог, закончивший элитную школу за несколько лет до поступления туда близняшек, был мужчиной видным, высоким и статным, по-своему красивым той грубоватой мужской красотой, что со времен средневековья отличала профессиональных военных Империи. И он, наверное, гораздо лучше юных девчонок-королев понимал всю призрачность и символизм их брака. Во всяком случае, после роскошного свадебного бала, обильного пиршества на полторы тысячи персон, в первую брачную ночь сестрички так и остались девственными, несмотря на совместную ночевку в одной постели с утомленным танцами, спиртным и всеобщим вниманием мужем. Впрочем, в ту знаменательную ночь и обе королевы, и ставший, наконец-то, принцем-консортом молодой герцог не нашли в себе сил даже раздеться по-человечески, расположившись на шикарном ложе кто в платье, кто несвежей уже сорочке и брюках, и лишь одна из девушек нашла в себе силы раздеться до специально пошитого к свадьбе, великолепного нижнего белья сиреневых оттенков.

Поутру, как полагалось испокон веков, с балкона королевской спальни была вывешена белоснежная простыня с двумя небольшими красными пятнами на ней, собственноручно нарисованными королевами обыкновенной акварелью. И с этих самых пор ни принц-консорт, ни обе королевы никогда не посещали официальных мероприятий друг без друга или в компании посторонних их «семье» мужчин и женщин. Впрочем, такая строгость вовсе не распространялась на мероприятия неофициальные. Этель и Метель по-прежнему самозабвенно танцевали на школьных вечеринках, обнимаясь с одноклассниками, а Черного герцога можно было частенько увидеть в столичных ресторанах, ужинающего в компании то с одной, то с другой известной актриской или танцовщицей.

Впрочем, не интимные отношения внутри царствующего дома, не партнеры и партнерши королев и принца-консорта в те годы привлекали внимание большинства политиков, олигархов и даже многих и многих простых людей. Невероятный взрыв научных открытий, изобретений, находок в самых различных областях человеческих знаний, потрясший общество в последние десятилетия привел к грандиозному прогрессу не только в быту или на производстве, но — в первую очередь — в военном деле, уравняв на поле боя силу имперских легионов и жадно поглядывающих на богатые владения короны гвардейских полков соседних государств. А тут еще и губернаторы, особенно на окраинах страны, стали подумывать о самостоятельности вполне серьезно. Ведь каждому управителю той или иной провинции, отправляя в столицу собранные на данной ему в пользование земле налоги, хоть раз в жизни, да приходила мысль оставить в своем распоряжении все золото, драгоценные металлы, руду, уголь, хлеб и мясо, да заодно и возложить на свое чело венец полновластного и единственного владельца всех этих богатств.

В такой вот неуверенной, полной ожидаемых ужасов, близкого, но все равно мифического распада Империи, атак на её границы давно таящих алчную злобу соседей, междоусобиц среди губернаторов и влиятельных олигархов, — в атмосфере всеобщего страха и подозрительности вступали в свою взрослую жизнь красная и лиловая королевы.

По традиции, после окончания элитной закрытой школы, обе королевы переселялись из загородных семейных апартаментов в Столицу, снимая или одну на двоих, или две отдельные квартирки в каком-нибудь не самом фешенебельном районе. Делалось это и для воспитания самостоятельности в домашних, по сути, девушках, привыкших исподволь к всеобщему почтению и вниманию, и для непосредственного ознакомления Властительниц с жизнью простого народа, что было отнюдь не самым маловажным фактором в сложном процессе подготовки королев к будущему участию в управлении государством. Кроме того, все воспитатели, в узком кругу, разумеется, единогласно считали, что молоденьким девчонкам следует перебеситься вдали от ежедневного и ежечасного присмотра многочисленных слуг, родственников и наставников. Конечно, «бесились» королевы под бдительным контролем саттелитов-телохранителей обоих полов, но — в данном случае надзор был лишь внешним, поверхностным и чаще всего — незаметным, предназначенным для сохранения жизни и здоровья, ну в чем-то и личной неприкосновенности Властительниц.

Переехавшие в Столицу королевы самостоятельно решали, чем же им заняться в ближайшие два-три года: то ли пойти поработать продавщицами в магазин, то ли поступить в известнейший на всей планете столичный Университет, то ли просто пробездельничать все это время, отсыпаясь днем и посвящая вечера и ночи активному и разгульному образу жизни. Впрочем, и кроме работы, учебы и прожигания жизни в Столице было чем заняться юным, уже неплохо образованным и пока еще мало что видевшим в жизни девушкам: и театры, и кинематограф, и концерты известнейших исполнителей в любых музыкальных жанрах, и выставки от классического до самого наиавангарднейшего искусства. А сколько людей!.. лишь по официальной, всегда чуток не добирающей до истины, статистике в городе-гиганте проживало полдесятка миллионов человек, а если приплюсовать сюда ближайшие пригороды и приезжающих в столицу по делам или просто полюбоваться своим главным городом провинциалов…

Вот с этого самого момента и начинается история

Позевывая и почесываясь со сна, как самая настоящая простолюдинка из какого-нибудь дешевого, анекдотичного фильма, лиловая королева выбралась из спутавшегося, сбившегося во время её сна в непонятный комок одеяла, лениво поднялась на ноги, одернув на ходу коротенький, прозрачный пеньюарчик ценой без малого в три тысячи полновесных имперских монет, и пошлепала по холодному, застеленному пестреньким линолеумом полу к дверям своей комнаты: маленькой, с высоченными потолками, украшенными старинной, полуобвалившейся лепниной, очень похожей на монашескую келью или девичью спаленку, если бы не огромная, широкая кровать с упругим, будто специально предназначенным для плотских утех матрасом, застеленная шикарным, но сбитым в трудно разъяснимый комок бельем бледного, сиреневого цвета. Даже перебравшись в Столицу, живя третий уже год в съемной квартире в квартале Забав и на досуге слушая лекции по экономике, психологии и, зачем-то, металлообработке в местном Университете, юная королева предпочитала свои цвета при покупке любых вещей, будь то постельное белье, верхняя одежда или — новинка технической мысли — переносной, карманный телефончик.

Потирая не отдохнувшие за ночь, симпатичные, хотя и слегка припухшие со сна, пока еще мутноватые серые глаза, Метель прошла по длинному, гулкому в утренней тишине, коридорчику, иной раз прихватываясь спросонья за стены в дешевеньких, но оригинальных обоях, заглянула пожурчать в уборную, оттуда — в ванную, но принимать душ не стала, кое-как умылась, освежаясь после вчерашнего… ну, да, посидели, и неплохо, в маленьком кабачке почти на границе студенческого городка с сотоварищами по курсу, попили дешевого, но вкусного винца… без сомнения, в Лиловом дворце получше подают, но здесь — в компании, в разговорах о преподавателях, спорах о разных теориях великих мыслителей прошлых лет и современных их ниспровергателей — и вино было вкуснее, и дышалось легче, непринужденнее, свободнее и даже как-то романтичнее… вот, правда, из закусок вчера в кабачке были только бисквиты — шесть штук на десятерых, поэтому с момента пробуждения девушка ощущала вполне обоснованные и серьезные позывы аппетита, заставляющие её двинуться прямиком на кухню.

Но, едва очутившись на пороге маленького, загроможденного холодильником, газовой плитой, раковиной-мойкой, двумя столами и полудесятком табуретов помещения, Метель спросонья смутилась и рефлекторно одернула коротенький подол ночнушки. За обеденным столом в компании двух молоденьких, хмурых мальчишек сидела её сестричка — королева Этель, тоже по-утреннему полуодетая, но успевшая накинуть поверх пеньюара плотный и длинный халат, расшитый яркими красными цветами и вензелями царствующего дома. Третий мальчишка стоял за спиной красной королевы, загораживая худенькими плечами узкое высокое окно, и без того пропускающее на кухню маловато света. И Этель как-то странно, лихорадочно перебегала взглядом с одного из присутствующих на другого, ни на ком особенно не задерживаясь, будто опасаясь встретиться с ними глазами надолго.

Наверное, больше всего вошедшую девушку смутил возраст мальчишек, может быть, на год-два постарше самих Властительниц, и их странная одежда полувоенного покроя, в пестрых, но тусклых пятнах камуфляжа, но без всяких знаков различия, в которых и Метель, и её сестрицу учили разбираться еще в частной школе, в армейских, кажется, кепи с длинным козырьком, и в коротких чистых сапогах, больше похожих на модные сейчас у «золотой молодежи» заграничные ботинки-берцы. Впрочем, буквально через несколько секунд к юной королеве вернулось привычное душевное равновесие и, окончательно изгоняя минутное смущение, она с легкой и нарочитой брезгливостью в голосе предъявила претензию сестре:

— Телли, мы же договаривались не водить сюда мальчиков… во всяком случае — без предупреждения…

Назвав близняшку домашним, в узком кругу принятым именем, Метель сразу дала понять, что не собирается раскрывать свое инкогнито, а кроме того, не считает неизвестно откуда взявшихся мальчишек за достойных партнеров для своего завтрака.

— А я их и не приводила, — чуть нервно, играя пальцами сложенных на столе ладоней, отозвалась Этель. — Они сами пришли…

— Вот так — взяли и пришли?.. — удивленно приподняла бровь лиловая королева. — А разве так бывает?

— Бывает, милая барышня, еще как бывает, — грубовато отозвался от окна, похоже, старший из мальчишек, или, во всяком случае, самый бойкий и находчивый. — Когда нам надо, мы приходим сами и не ждем особого приглашения.

— А тебя вообще никто не спрашивал, — откровенно схамила Метель. — Я с сестрой разговариваю, так что — не влезай в разговор старших…

«Интересно, а как они прошли мимо наших сателлитов? — одновременно подумала она. — Что-то тут не вяжется, может, розыгрыш какой, а я со сна не пойму и воспринимаю все удивительно серьезно?..»

— Старший здесь на некоторое время — я, — с холодной улыбкой, твердо прервал неожиданное сопротивление обстоятельствам лиловой королевы стоящий у окна мальчишка. — И разговаривать вы, обе, будете с моего разрешения и лишь о том, о чем я вас спрошу. Это ясно?..

Вопрос был риторический, но Метель, упершись ладонями в бедра и чуть пригнув упрямую головку, собралась уже, было, ответить на такую неслыханную наглость так, как научилась это делать в студенческой бесшабашной среде, но её опередила сестра:

— Метти, они из-за своего товарища пришли, ищут его, — чуть сумбурно, не очень понятно, назвав Властительницу тоже домашним именем, сообщила Этель. — И не верят, что я тут не при чем…

— Почему мы тебе должны верить? Ты уже обманула нас, когда сказала, что в квартире одна, — резонно заметил один из сидящих за столом, блондинчик с пухлыми, совсем еще детскими губами и яркими васильковыми глазами.

— Ерунда какая-то, — резко пожала плечами Метель, при этом едва не выскользнув из своего воздушно-прозрачного одеяния и тут же стыдливо поддернув ночнушку на плечах. — Может, все-таки объясните, что тут происходит?.. А еще, я не отказалась бы от стакана чая с огромным бутербродом…

Лиловая королева по-хозяйски подхватила из-под стола табуретку и уселась, слегка раздвинув ноги, опершись в колени ладонями, будто готовая в любую минуту вскочить и броситься — хоть на незваных гостей, хоть вон из квартиры.

А вот молодые мальчишки, с утра оккупировавшие их кухню, казалось, совершенно не отреагировали на соблазнительную обнаженность её плеч, как и упорно не замечали голые коленки Этель, белеющие из-под распахнувшихся пол халата. Очевидно было, что они и, в самом деле, пришли сюда с какой-то вполне серьезной целью, не позволяющей отвлекаться на женские прелести молоденьких девчонок.

— Вчера твоя подруга… ну, или сестра, — с пренебрежительной легкостью поправился старший, снизойдя все-таки до толковых объяснений. — Так вот, она весь вечер и полночи кувыркалась с нашим центурионом, и докувыркалась до того, что он сподобился проводить её домой…

— Я не кувыркалась, — перебивая мальчишку, оправдалась, прежде всего перед сестрой, красная королева. — Мы просто пили вместе, танцевали, сидели за одним столиком и болтали, да и до ночи дело не дошло, уже в начале первого я домой пошла…

— Кувыркались, кувыркались, — с мстительной жизнерадостностью подтвердил блондинчик. — За столом, на танцплощадке, на столе… разве что, под столом не успели покувыркаться…

— Я — взрослая женщина, как хочу, так себя и веду, — обидчиво отрезала в ответ Этель. — С кем хочу — с тем и танцую… А домой я его не пустила. Я не сплю с мужчинами в первый же день знакомства…

И, приметив насмешливый взгляд сестры, скромно добавила, правды ради:

— …ну, не всегда сплю в первый же день… а вот с ним не захотела, хоть он мне и понравился…

— Значит, он проводил тебя, вы попили чайку вот тут, на этой кухне, и он ушел куда-то в ночь? — недоверчиво уточнил старший, так и не отходя от окна, внимательно разглядывая девушек, но без капельки эротизма или даже простой похоти во взгляде.

Казалось, он просто интуитивно проверяет правдивость слов одной и естественность поведения второй.

— Кстати, может, кто-то сделает чаю? — почему-то рассердившись, спросила Метель, ей совсем не понравился взгляд старшего из мальчишек. — И бутербродов… я жрать хочу, как волчица зимой…

— У нищих слуг нету, — вновь жизнерадостно отозвался блондинчик. — Сама и сделай, небось, не лиловая королева…

Обидевшись на такой плоский намек на цвет её пеньюара, Метель встала с табуретки, подхватив со стола большой, пузатый электрочайник, и засуетилась на маленьком пространстве кухоньки, загроможденном в дополнение к привычным предметам мебели еще и тройкой мальчишек.

Холодная вода — самой сильной струей, миг — и готово, крышка — хлоп, чайник на стол, выключатель — щелк, дверца холодильника — чмок… о великодушные боги, сестренка слопала едва ли не всю совсем недавно приобретенную ветчину, хорошо хоть остался солидный кусок сыра и масло, а вот еще и давнишний джем, кажется, клубничный, хотя, может быть, клубничного в нем только баночка, Телли любит перекладывать все из одной тары в другую… теперь — хлебница, кажется, пустая, с жалкими остатками позавчерашнего батона… ну, когда же мы научимся во время покупать хлеб?.. ладно, сгодится и так, главное — еда все-таки есть и выложена на стол…

Пока лиловая королева хозяйничала, стараясь при этом не задеть никого из мальчишек ни плечом, ни руками, её сестра, немного оправившись от внезапного появления троих неизвестных дознавателей, к тому же всегда более уверенно себя чувствующая в компании близняшки, чуть-чуть нервозно поясняла старшему из ребят:

— В квартиру ваш Яр даже не заходил, мы на улице почмокались в щечку и разбежались, с чего бы вдруг мне его поить чаем, если перед этим он столько коньяка выпил?.. А раз уж я с ним не собиралась в постель, то и звать его сюда никакого смысла не было. Он еще постоял у подъезда, покурил, а потом пошел, наверное, в гостиницу…

— Ты видела, как он стоял? — уцепился за последнюю фразу мальчишка. — И с чего ты решила, что он пошел в гостиницу? Думаешь, ему больше негде переночевать было?..

— Я пока подымалась по лестнице, видела огонек сигареты, думаю — это он стоял в двух шагах от дверей, ведь мы там и расстались, — отговорилась Этель. — А в гостиницу — он сам сказал, да еще и спросил, не знаю ли я тут, поблизости, чего-нибудь приличное, чтобы нормально отдохнуть… может, он так незатейливо ко мне в постель набивался, но я сделала вид, что не поняла, вот и посоветовала… идти в любую…

— Ты знаешь все окружные гостиницы? — насмешливо спросил старший, подразумевая своим вопросом девиц определенной профессии, которым знать местные кабаки и постоялые дворы полагается по статусу.

— Знаю, — со скрытым вызовом ответила красная королева, сдержав первоначальное: «Хамло!», так и рвущееся с губ. — Поживешь пару-тройку лет в одном районе — тоже будешь знать, где гостиницы, где булочные, а где ремонт велосипедов…

Запах разрезанной ветчины, чуть заветревшего, но ароматного сыра, клубничного, все-таки клубничного джема, свежезаваренного, великолепного чая растекся по кухне, заставляя даже ко всему привычных мальчишек сглотнуть набежавшую слюну. Метель, грубовато орудуя кухонным ножом, экономно отрезала себе пару кусочков хлеба, соорудила бутерброд с ветчиной и сыром одновременно, а на второй кусочек густо намазала масло и джем, но не успела откусить…

— А угостить нас не хочешь? — нахально спросил блондинчик, глазами голодающего уставившись на съестное, разложенное на столе.

— У нищих слуг нет, — парировала лиловая королева его же словами, а дальнейшее произнесла невнятно, потому что успела впиться зубками в бутерброд: — Оставьте немного Тельке, а остальное — доедайте… кстати, мальчики, а почему бы нам не познакомиться?.. я вот просто не представляю себе, как буду обращаться: «Эй, блондинчик!» к …

И она, проглотив пережеванный кусок, сделала артистическую паузу, ожидая, что белокурый мальчишка назовет себя. Но тот сделал это не сразу, сперва глянув на старшего, будто заручившись его согласием, и только после этого ответив:

— Меня зовут Каин, а если сокращенно, то Кай, старший наш — Резкий, или Рекс, а Молчун — он и есть молчун, Мол — для краткости…

В самом деле, третий мальчишка до сих пор не сказал ни слова, лишь изредка внимательно приглядываясь к королевам и прислушиваясь к происходящему в пустой квартирке.

— … а ты — Метти, а твоя подруга — Телли, — логично закончил процесс взаимного представления Кай.

— Нет, — энергично помотала головой лиловая королева, проглатывая очередной, увы, финальный кусок бутерброда и решительно отметая домашние дворцовые имена, ненароком вырвавшиеся у нее в первые минуты пребывания на кухне. — Она Тел, если хочешь — Телька, моя сестренка, а я — Мет, Метка… А что вы так беспокоитесь за товарища?.. Ну, не дала ему Телька, так, небось, пошел в гостиницу, снял девчонку, чтобы сбросить напряг, только и всего… деньги-то у него были?..

— Деньги были, — размышляя о своем, автоматически согласился Рекс. — Да и не в деньгах дело… ему, кто хочешь, и в кредит даст…

— Ой, — насмешливо зажал руками рот Телька, — он разве Черный герцог, чтобы ему профессионалки давали без денег?..

— А ты думаешь, такая привилегия есть только у принца-консорта? — игриво хихикнул блондинчик. — Откуда такие глубокие познания?.. стоп-стоп, дай-ка догадаться… Тел, Мет — это не иначе, как Этель и Метель… а вы — властвующие королевы Верхнего и Нижнего Пределов…

Довольный удачной шуткой, Кай рассмеялся по-настоящему детским, звонким и счастливым смехом, и обе королевы увидели, что ему, как и обоим его товарищам, ну никак не больше восемнадцати, максимум — девятнадцать лет, и невеликий возраст их еще и скрадывается невысоким ростом и сухощавостью незваных гостей.

— И по возрасту подходят, — поддержал юмор блондина старший, чернявый, с коротко, едва ли не под корень состриженными кудряшками. — Вот нам повезло, рассказать кому — не поверят, в третьесортной квартирке, с утра, с царствующими королевами чай пьем…

— Сами вы — третьесортные, — обиделась за снятую квартирку Метель. — Знали бы, сколько мы за квартиру платим, промолчали бы о её сортности…

— Кстати, девочки, а на что вы тут существуете, — вдруг подал голос Молчун. — Или какой богатенький «буратино» вас обеих содержит от широты душевной и для экзотики?..

Привычные к подобным вопросам, регулярно хоть и не в такой форме задаваемой им с первых дней появления в квартале Забав, Этель презрительно фыркнула:

— А вы из полиции нравов?.. или налоговые инспекторы? Так у нас все в порядке, не переживайте. Я работаю через два дня на третий, в универмаге «Самсона», а Метка пока только учится в универе, но иногда удачно подрабатывает на бирже, если бывает такое настроение… но, если честно, от родителей остался капитал, проценты с которого мы потихонечку и проживаем, на остальное сможем претендовать только после совершеннолетия…

— В универе… — задумчиво почесал в затылке Кай. — Тебе, пожалуй, в ближайшую недельку лучше будет держаться от своего универа подальше…

— Это почему? — автоматически возмутилась Метель, которая очень не любила любых запретов, даже высказанных так благожелательно и мягко.

Блондинчик вновь метнул взгляд на старшего, поймал в глазах того: «Да говори уж, чего там… через считанные часы все это будет секретом Полишинеля…» и пояснил наполовину — от себя, а наполовину — будто зачитав по бумажке:

— Не сегодня-завтра в студенческом городке начнется буза… ну, анархисты, баптисты, прочие нечестивые гуманитарии желают высказать свое «фи» имперской власти, но не просто так, а с нанесением серьезного ущерба чужому имуществу, возможно, с угрозой жизни и безопасности простых обывателей…

— И откуда вы это знаете? — удивленно уточнила Этель.

— Так вы, девчонки, так ничего и не поняли? — в ответ удивился Рекс и резким движением распахнул полу своей полувоенной курточки. — Легион «Махайрод», триарии второй центурии первой когорты…

На внутренней стороне френча, скрытый до поры до времени от посторонних глаз, тяжелым бронзовым блеском скалился огромными саблезубыми клыками давно вымерший зверь. Значок триария казался запущенным, нечищеным едва ли не с момента его получения несколько лет назад, но в этом был тот особый шик старослужащих легионеров, позволяющих себе открытое пренебрежение некоторыми деталями военного этикета, предписывающего не просто начищать внешние знаки отличия, но и всегда держать их на виду.

«Ох ты, вороны вас расклюй! — ошарашено подумала Метель. — Легионеры…» Сироты, бастарды, найденыши и подкидыши, с малых лет живущие в казармах, на государственном обеспечении, получающие воспитание и закалку профессиональных военных, с одинаковой ловкостью владеющие к концу обучения и армейским пистолетом, и тяжелым гранатометом, умеющие водить мотоцикл и танк, самолет и геликоптер, без страха прыгающие с парашютом, плавающие с аквалангом в ледяной арктической воде… каких только достоинств и недостатков не приписывалось этим военным легендам, существующим в Империи последние триста лет. И только в одном никто и никогда не смог бы обвинить легионеров — в пренебрежении долгом и проявлении человеческих чувств на войне. Впрочем, говорят, что и в мирное время юные гастаты, повзрослевшие принципы и ветераны-триарии особо не обременяли себя общепринятыми нормами морали… но это уже — из области тех страшилок, которыми без особых усилий сдерживают в узде смелых на словах обывателей и разного рода гуманитариев.

— …нас ввели в город заранее, тихо, чтобы не волновать лишний раз народ, говорят, по личному прямому распоряжению Властительниц Пределов, — спокойно продолжил Рекс, запахиваясь и одергивая френчик.

Этель и Метель быстро переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «Почему же нас не поставили в известность, привлекая от нашего имени Легионы для усмирения возможных беспорядков?..», но тут же сообразили, что на время пребывания «в народе» их общение с государственными мужами, министрами, олигархами ограничивалось единственным днем в месяц, и эту традицию, как и прочие, не нарушали уже несколько столетий, невзирая случавшиеся на войны, природные катаклизмы и техногенные катастрофы. Видимо, кто-то из высшего руководства Империи посчитал предстоящую заварушку среди радикальных столичных студентов не настолько серьезной, чтобы ради нее, в нарушение всех и всяческих традиций, в срочном порядке вытаскивать из города обеих королев. Но вот охрану им все-таки должны были усилить… «Про какую охрану ты думаешь? — укорила сама себя лиловая королева. — Эти мальчишки продут через батальон наших сателлитов и даже не заметят, что кто-то был на их пути… вот ведь Телли повезло связаться с их… а кто он у них, кстати?..»

— Ребята, — откровенно поинтересовалась Метель. — А кто же ваш товарищ?.. почему вдруг пропал, если он настоящий легионер?..

— Ты думаешь — мы умеем волками и птицами оборачиваться, нас пули не берут, и люди от нашего взгляда леденеют, падают в обморок и укладываются штабелями? — осведомился иронично Кай, а его старший товарищ добавил серьезно не совсем понятные слова:

— Сейчас возможна утечка отовсюду, анархисты тоже не зря свои зарубежные деньги получают… могли отследить командира разведвзвода Легиона, выбрать подходящий момент и… тем более, ты говоришь, — кивнул он на красную королеву, — что видела курящего у своего подъезда… запомните, девчонки, если кто-то даже просто так, в шутку, подносит папироску ко рту — он не легионер, что бы там не рассказывал и какими богами не клялся…

— Тогда его действительно искать надо, — искренне возмутилась Этель, уже начавшая подозревать неладное. — А вы тут сидите, ветчину с сыром лопаете…

Красная королева погорячилась, с завтраком было покончено уже давно, едва лишь её сестренка намекнула на самообслуживание. Предпочитающие не откладывать на будущее любое съестное, легионеры моментально смолотили всё, что было выставлено на стол, а рачительный Молчун даже сгреб со столешницы в ладонь хлебные крошки.

— Вот мы и ищем, тем более, Ярый должен был с утра обязательно объявиться, нам же в студгородок первыми идти, как положено разведке, еще до начала всяких беспорядков… — отозвался Рекс.

«А я посчитала, что он Ярослав», — машинально подумала Телька.

— … но, раз он здесь не ночевал, придется пройтись по ближайшим гостиницам, будем надеяться, он, в самом деле, туда рванул, к девчонкам… — закончил старший.

Совместное чаепитие, обмен любезностями и колкостями растопили первоначальный лед недоверия, и решимость триариев выбить из девчонок нужную информацию любой ценой свернула в иное, более миролюбивое русло, тем более, чтобы там не болтали обыватели, психологическая подготовка и умение оценивать искренность и откровенность собеседника в простом разговоре у легионеров были на не меньшей высоте, чем стрельба или физическая закалка.

Надо заметить, что обеим королевам тоже понравились простые и незатейливые мальчишки с глазами профессиональных убийц, не было еще таких среди многочисленных знакомцев Этели и Метели, и чем-то загадочным, смертоносным влекли к себе юные триарии.

— Ничего вы не найдете, — решительно сказала красная королева. — Или найдете, да уже поздно. Тут, в квартале Забав, десяток разных притонов и притончиков, которые под гостиничными вывесками обосновались…

— Успеем, — как-то спокойно, будто бы даже с ленцой, сказал Кай. — За своих отомстить никогда не поздно…

— Не каркай, — строго одернул его Рекс и поторопил товарищей: — Почаевничали — и хватит, спасибо этому дому, пошли…

— Стойте, — подхватила мысль сестренки Метель. — Раз уж так получилось, мы поможем, да и девчонкам с девчонками договориться всегда легче будет…

— И знаю я уже, примерно, куда ваш командир мог пойти, — уверенно добавила Этель. — Нам вот только переодеться, недолго совсем…

— Девчонки — и чтоб недолго?.. — засомневался блондинчик, в душе уже понимая искренность близняшек и принимая предложенную помощь от новых знакомых.

— Пять минут, засекай, — с неожиданным азартом предложила красная королева. — Метка, пошли по-шустрому…

Видно было, что ей очень хочется хотя бы такой мелочью утереть нос легендарным воинам…

Королевы королевами, древняя кровь, высшие аристократки Империи, но когда это нужно было им, да еще и дело пошло на принцип перед мальчишками, сестренки и в самом деле оделись быстро, пусть и не за пять обещанных минут, но никак не дольше семи-восьми. Впрочем, справедливости ради, надо отметить, что в древнюю кровь молоденьких девчат изрядную долю добавили в свое время многие великие воины и полководцы, о которых теперь написано в учебниках истории.

Метель — в лиловых брючках в обтяжку, маленьких сапожках на каблучке, в простенькой блузке, длинном, до пят, модного покроя сиреневом плаще и громоздкой кепке-фуражке на мелированных коротких, под мальчика, волосах, и Этель — в короткой красной юбочке, неожиданно желтой блузке, кожаной черной курточке, с непокрытой темно-русой головой появились перед заждавшимися в коридоре мальчишками, как две волшебные феи на фоне скромной, если не сказать — бедной, полувоенной формы триариев.

— Так, — окинув девушек быстрым взглядом, констатировал Рекс. — Вместе не пойдем, и без того вы на улице в глаза бросаться будете, как голый на имперском балу… Кай, ты первым, с девчатами, а мы с Молчуном — следом… девочки, головами не вертеть, на нас не оглядываться, вести себя, как ни в чем ни бывало…

— Ладно-ладно, — послушно согласились сестренки, понимая, что в ближайшее время их ждет то, что любили они больше всего на свете — настоящее, не придуманное, не отрежиссированное имперскими угодниками, не обеспеченное сателлитами, подлинное Приключение.

…на улицах квартала Забав, названного так за множество увеселительных заведений самого разного толка и пошиба, сосредоточенных на полудесятке старинных переулков и тупиков столицы, в это ранее утро преобладал в основном рабочий люд: уборщицы и грузчики, курьеры и водители персональных авто, бухгалтера и продавщицы из мелких лавочек и рано открывающихся крупных магазинов, — все они спешили на работу, сосредоточенные, малость невыспавшиеся, совсем не интересующиеся окружающим их городом и людьми в нем. Потому, на обеих королев и их спутников пристального внимания не обратил никто до тех самых пор, пока они не дошли до ближайшей гостиницы, а если говорить честно — борделя, в котором номера можно было снять и на час, и на сутки, а профессионалки на постоянной основе дежурили в широком и пустынном вестибюле в ожидании востребованности их услуг.

Как изначально и задумывалось, на переговоры с девушками отправилась красная королева: «Меня тут знают…»

— Интересно, откуда… — иронично хмыкнул Кай, уже успевший удостовериться, что за шутливые подколки сестры не спешат награждать вполне серьезными полновесными пощечинами.

— Как ты думаешь, они свое эротическое бельишко в свободное время сами шьют на машинках? — тихонечко засмеялась Этель. — К нам в универмаг ходят, вот и случается то с одной, то с другой словечком перемолвиться, о жизни потрещать… ну, а просто в лицо я, пожалуй, тут всех знаю…

— И что ты им скажешь? — поинтересовалась Метка, чуть-чуть ревнуя, что главную роль в предстоящем действе будет исполнять не она.

— А зачем выдумывать что-то сложное? — пожала плечами красная королева. — Поссорилась с парнем, он сказал, что пойдет по блядям, вот теперь ищу — где же завис этот негодник…

— Браво! — одобрил её идею Каин и тут же поправился под полными подозрения взглядами девушек: — Так ведь, чем проще, тем лучше и правдоподобнее…

В первой гостинице их ожидала неудача. И хотя местные профессионалки, годами совсем немного постарше обеих королев, из чисто женской солидарности, от души желали Этель разыскать коварного и подлого любовника, единственно, по их мнению, с целью сурового наказания, но никто из них не видел в прошедшую ночь мужчины, даже отдаленно напоминающего худенького, невысокого триария-легионера.

— Ничего, это только самое начало, — подбодрила слегка обескураженных мальчишек Этель. — Да и вряд ли бы Яр сюда попал ночью, у них тут — натуральный конвейер от заката до рассвета, только что — очереди на улице нет…

До второй точки пришлось прошагать еще километра два. К этому времени огромный, ни о чем не подозревающий город начал активно просыпаться, и тротуары заполнили многочисленные клерки, приказчики, банковские служащие, почтовики, кассиры солидных серьезных магазинов и прочие, зарабатывающие немного, но честно отсиживающие положенные часы в конторах, присутствиях и лавках. Проталкиваться через сгустившуюся толпу стало труднее, и легионеры на ходу перестроились: первыми теперь шли Резкий и Молчун, как тараном, раздвигая массу людей, а следом за ними, практически в упор, чтобы людской водоворот тут же затянул освободившееся пространство, обе королевы и замыкающий Кай. Не сказать, что триарии расталкивали или распинывали идущих перед ними, но, как будто, ощутив лично им грозящую опасность, люди сами старались расступиться перед уверенно двигающимися, не глядя на окружающих, совсем еще мальчишками. И многие из уступивших дорогу потом еще долго не могли понять, что же заставило их чуток притормозить, свернуть, отойти к обочине… Так, наверное, раздвигались огромные стада травоядных, населявших в доисторические времена бескрайние степи Нижнего Предела, перед бегущими по своим делами и не собирающимися нападать на них могучими саблезубыми кошками, знак которых триарии носили на внутренней стороне своих пятнистых френчиков.

Вторая гостиница скрывалась за свежеотремонтированным фасадом маленького двухэтажного особнячка, спрятавшегося в мизерном, на пять домов, тупичке, совсем рядом с гудящим людским многоголосьем и шумящим автомобильными двигателями старинным бульваром. Быстро обнаружить её здесь без помощи юных королев триарии не смогли бы, несмотря на все свои воинские и топографические навыки, скорее уж — промотались вокруг и около полчаса, да и пошли бы на поиски следующего объекта.

— Тут подороже, потому без очередей и конвейера, — с видом знатока пояснила красная королева. — Но одна я туда не пойду — тамошние девчонки жаловались, тут мамка злая, и еще — охрана обязательная, с дубинками и прочими неприятными вещицами…

— Ты, главное, выспроси, кто и что видел и слышал, остальное — не твои заботы, — вселяя уверенность в заробевшую Этель, заботливо попросил Рекс. — Охрана, мамки — все это ерунда, а вот то, что девчонки с тобой говорят, не ломаясь, и без попрошайничества — прямо подарок судьбы…

Красной королеве даже бы и в страшном сне не приснилось еще пару часов назад, что она буквально сомлеет от такой сомнительной похвалы. Но — и в самом деле, приятное тепло прилило к её щекам, еще бы секунда-другая, и Властительница Нижнего Предела покраснела бы, как маков цвет, но — в домашнее образование обеих сестер входило и умение бороться с явными, откровенными проявлениями собственных эмоций…

Вошли они дружно, всей пятеркой буквально ввалились в уютненький, застеленный коврами и заставленный пальмами в кадках вестибюльчик гостиницы. Из глубокого кресла, стоящего прямо при входе, навстречу им поднялся огромный медведеподобный мужчина с тусклыми, заспанными глазками, похоже, злой на весь белый свет за то, что ему довелось провести бессонную ночь на работе. Но — как поднялся, так и опустился от сильного, но незаметного тычка под дых в исполнении кого-то из триариев. А вот никакой мамочки поблизости не обнаружилось, может быть, та сдавала следующей ночную смену, может, просто крепко прикорнула где-нибудь в номерах, но первой встреченной им на пути женщиной была явно ночная труженица — в высоких сапогах-ботфортах, ультракороткой юбочке, по сравнению с которой мини красной королевы выглядело едва ли не монашеским одеянием, в черной блузке-сеточке, через мелкие ячейки которой проглядывали яркие, шоколадные соски…

Как ни странно, в этот раз Тельке называться и напоминать постельных дел мастерице о том, при каких обстоятельствах они познакомились, не пришлось, та сама неожиданно узнала красную королеву.

— Телька-Этелька! Привет! Ты чего к нам? подзаработать решила? Все-таки, маловато у вас за прилавком платят… — с благожелательным смешком подхватила близняшку за руки профессионалка.

— Да… нет… привет, — слегка растерявшаяся от такого опознания пробормотала королева. — У меня тут дело… да… вот… может, и ты поможешь?..

Она, в который уже раз за это утро, коротенечко изложила встреченной девице историю ссоры с мальчиком, его уходом и поисками, старательно избегая называть слушательницу по имени. Красная королева, в самом деле, не помнила, как зовут эту девушку с запоминающимися разноцветными глазами, очень короткой стрижкой «под парик», и великолепным бюстом, хоть и невыдающегося размера, но очень уж притягивающим мужские взгляды своей едва не идеальной формой и упругостью. Вот и сейчас, умело обступившие Этель и её собеседницу триарии вовсю глазели именно на грудь последней, наверное, как и большинство увидевших её, задаваясь простейшим головоломным вопросом — что это: результат искусства пластического хирурга или щедрые дары природы?..

— Ой, как ты плохо врешь, — засмеялась в ответ на рассказ красной королевы безымянная пока собеседница. — Не научилась еще… ну, да ладно, мне-то какое дело, зачем он тебе нужен… но — видела я его ночью… ну, примерно, как раз тогда, как ты говоришь.

— Он что же — здесь? — с легким разочарованием от окончания, казалось бы, только-только начавшегося приключения спросила Телька.

— Нет же, конечно, — пожала плечами девица и тут, наконец-то уловила некоторое смятение в настроении королевы: — Ты чего так мнешься? Забыла, как меня зовут? Так я и сама иной раз забываю… ха-ха! Для простых клиентов я — Маруся, для тех, кто садо-мазо любит — Антуанетта, здешние подруги зовут — Витой, а по документам я — Тара… ха-ха-ха… Выбирай имечко, какое нравится…

«Ого, да она, похоже, подшофе, — сообразила стоящая поодаль Метель. — А запаха никакого, да и стоит на ногах твердо… небось, «серебряный иней» нюхнула, чтобы всю ночь работать…» По сравнению с сестрой, лиловая королева плоховато была знакома с местными злачными местами и персоналом, их обслуживающим, но судя по студенческим злым разговорам, профессионалки через одну потребляли заморский наркотик, придающий организму силы, позволяющий не спать сутки-двое подряд и вызывающий фатальное привыкание едва ли не со второй дозы.

— Вита, так куда ж Ярик-то девался? — спросила Этель, похоже, как и сестра, сообразившая, в каком состоянии находится веселая девица.

— Он еще ночью уехал, — рассказала профессионалка. — Друзья его увезли, чего-то он, грешный, набрался, как свинтус, аж под руки его выводили…

— Куда увезли? Кто увозил — знаешь? — не удержался, вмешался Каин.

Маруся-Вита-Тара с неудовольствием оглянулась на нового собеседника, поймала ледяной взгляд голубых глаз, и вдруг, будто незримо нюхнув еще двойную дозу, «поплыла»…

— Ох, парень, — перейдя почти на шепот, сказала, глядя в глаза триарию, девица. — Ох… я бы с тобой… все бы бросила… и это дело, и всякий порошок… только, чтобы с тобой, навсегда… веришь?..

То ли «иней» и бессонная ночь так обострили её ощущения, то ли и в самом деле девчонка за годы работы научилась с первого же взгляда разбираться в людях, а может быть, и взгляд самого триария о многом ей рассказал, но…

— Ладно, это все хорошо, — грубо перебил шокирующее признание Виты Кай. — Что с другом нашим?..

— Да увозил их Зотыч, он тут, при нас, вечно отирается, шоферит… ну, привести-отвести клиентов, девчонок, — вернулась к главной теме разговора профессионалка, умело и быстро справившись с собой. — И сейчас, небось, в своей колымаге дремлет, за уголком стоит, не на глазах…

Кай оглянулся на старшего. Тот молча кивнул и указал взглядом Молчуну на поверженного охранника, казалось бы, спокойно отдыхающего в кресле: «Пригляди…», а сам крепко взял под локоток лиловую королеву, коротко, едва слышно, попросив:

— Метка, пойдем-ка со мной… на всякий случай…

Уже выходя из дверей гостиницы, Метель успела краем уха уловить продолжение рассказа Виты:

— …он с Леркой отдыхал, с самого начала, она, кажись, хотела ему еще кого за компанию сосватать… ну, у нас так… вообщем, чтобы еще и подруге подзаработать, да и легче вдвоем с одним-то, если без извратов всяких… вот и предложила, а он — ни в какую, как ни уговаривала…

На улице Рекс сразу потащил лиловую королеву за угол дома и — угадал, а может быть, и еще раньше приметил стоящие там автомобили: один — совсем древний, явно не на ходу, а просто занимающий место на стоянке, второй — сияющий лаком и хромом, наверное, неделю, не больше, как с заводского конвейера, и третий, потрепанный, но еще крепкий и хорошо обихоженный заботливым хозяином. Этот самый хозяин и дремал на переднем сидении, рядом с рулевой колонкой.

— Слышь, мужик, — старший, распахнув незапертую дверцу автомобиля, бесцеремонно ткнул кулаком в бок спящего. — Ночью ты одного парня, вроде как, с дружками отсюда увозил…

— И чего такого? — с тревожным нахальством, будто и не спал вовсе, вылупился на триария пожилой уже мужчина в сильно помятом костюме, с широкой проплешиной на затылке. — Ты кто такой будешь? Чего надо?

— Это вот — невеста его, — решил разыграть старую карту, не затрудняя себя лишними придумками, Резкий. — А я — её брат. Вот, ищем заблудшего женишка, совсем он от рук отбился…

— Я тут много кого возил ночью… и отсюда, и сюда… — заговорил было Зотыч, видимо, вымогая с триария монетку-другую на освежение памяти, но — обознался спросонья.

Коротким, несильным, но очень болезненным ударом Рекс предупредил шофера, что такие игры у него не получатся.

— Эх, молодежь, — казалось, скрипнул зубами от боли Зотыч, но продолжил уже нормальным голосом, правда, ежесекундно кривя гримасой лицо и стараясь незаметно потереть ушибленный бок: — Одних я их и отвозил в эту ночью, мало народу сегодня было… или своим ходом приезжали-уезжали… да… а они… этот, друг ваш и, хе-хе, жених, он набрался изрядно, как я сперва подумал. Только потом, в машине уже, когда ехали, сообразил — не пьяный он вовсе, что я — пьяных не возил, да я их столько перевозил, сколько вы трезвых не видели… а этот — нет. Может, обкурился чем, или обкололся, а может, по башке его сильно приложили, но точно — не пьяный…

— Куда отвез? — не удержался и перебил словоохотливого шофера триарий.

— Всё спешите и спешите, — вновь с укоризной сказал Зотыч, предусмотрительно отодвигаясь поглубже в машину — подальше от кулаков мальчишки. — В студгородок отвез всех четверых… там еще по проулкам плутали, но, похоже, до самого края доехали, до конца… там они его и выволокли, он сам-то едва ногами перебирал…

— Их трое было? — все-таки уточнил Рекс.

— Трое, трое, — согласился шофер. — Двое с вашим другом сзади сели, а еще один — со мной. Он и дорогу показывал, ничего больше не говорил, только: «Влево, вправо, прямо…»

— Забудь, что мы приходили, — посоветовал водителю Резкий, на секунду прихватывая ладонью его плечо.

На физиономии Зотыча изобразилось отчаянное страдание, видимо, прихват триария и в самом деле был исключительно болезненным.

— Забыл, уже все забыл… — пробормотал без вины пострадавший шофер.

— Пошли, — кивнул Рекс все время допроса простоявшей чуть в сторонке лиловой королеве.

«Вот ведь, что такое не везет… — услышали они вслед ворчание старика. — Ночью прогонял на край света по номиналу, даже на чай не дали, жадюги… теперь вот этот… дознаватель хренов… а чем я виноват?.. мое дело — баранку крути, да по сторонам поглядывай… а кого, куда… пусть сами разбираются…»

В вестибюле гостиницы их встретила та же компания, казалось, даже позы у по-прежнему стоящих рядышком Этели, профессионалки и Кая не изменились, да и Мол, как застыл неподалеку от кресла с сидящим в нем охранником, так и продолжал стоять на том же месте.

— Рекс, надо бы сходить к девчонке, с которой был Яр, — предложил Каин, по заведенному у легионеров порядку предпочитающий все доводить до конца. — Без тебя решили не спешить…

— Пошли, — кивнул старший без лишних слов.

Первой к узкой, крутой лестнице, покрытой ковровой дорожкой, двинулась Вита-Тара, как бы показывая дорогу, при этом продолжая прерванный рассказ:

— …они там недолго пробыли, наверное, минут двадцать, потом все вышли, вашего-то на руках тащили, то ли перебрал он, то ли еще чего, но сам не шел… а эти — они, как вы, все по сторонам зыркали, молчали… а Лерка потом в номере закрылась, сказала — отдохнуть хочет, ей же за ночь оплатили, а пробыл он всего ничего, минут сорок…

Лестница окончилась длинным, неожиданно уютным коридором с хорошим освещением, небольшими картинами в строгих рамках на стенах и многочисленными дверями по обе стороны.

— Вот тут, — кивнула девушка на одну из них под восьмым номером. — Только не стучите, вон — звонок, видите?..

Позвонили раз, другой, третий… когда же Каю надоело бессмысленно жать на беленькую кнопку, он переспросил у Виты:

— Так тебе сама Лерка сказала, что отдыхать будет? шибко крепко она спит, кажись…

— Нет, это те мужики сказали, которые вашего друга выводили, — спохватилась девушка. — Лерка-то сама не показывалась с тех пор, как её ваш друг…

Она запнулась, будто подумав о чем-то нехорошем, разноцветные глаза её заметно округлились…

Каин склонился к несложному замку, поколдовал над ним с полминутки, быстро оглянувшись по сторонам — коридор по-прежнему был пуст — распахнул дверь и первым буквально ворвался в комнату…

Явно взбаламученная мужским и женским телами и даже слегка не поправленная, давно уже холодная постель была здесь основным предметом мебели. Возле неё, на небольшой тумбочке, громоздились три бутылки, кажется, из-под коньяка, несколько стаканов, пепельница, наполненная окурками со следами губной помады. Пара простеньких стульев с развешенным и раскиданным на них женским, тонким бельем. И обнаженное тело молоденькой девушки, лежащее на полу, рядом с постелью… чуть раскинутые в стороны ноги, странно заломленные руки, широко открытые мертвые глаза, уставившиеся в потолок, на виске запеклась кровь… и еще немного её вытекло на пол, застыв подсохшей уже грязной лужицей…

Все это Резкий и обе королевы увидели еще с порога, почти из коридора, и теперь в номер следом за Каем и Витой заходить было бессмысленно.

— Чем-то тяжелым, в висок, похоже, кастетом, проломили кость… — негромко констатировал триарий, склонившись на секунду над трупом.

— Вот дела, — как-то очень уж спокойно, может быть, из-за «инея» в крови, отметила Вита. — И что теперь?

— Теперь — вызывай полицию, — серьезно посоветовал Кай, буквально выталкивая из комнаты в коридор девушку. — Вызывают у вас, если такое случается?

— А как же? — растерянно удивилась Вита. — Это ж не безденежный клиент, с такими сами разбираемся…

— Вот и вызывай, а про нас — не говори, — попросил триарий, подхватив девицу под локоток и аккуратно сводя её вниз, в вестибюль, следом за старшим и обеими королевами. — В принципе, конечно, нам плевать, сама же видела, не при делах мы тут совершенно, но — время… нам бы друга найти, а тут придется в участке полдня просидеть…

— А это — не он её? — зачем-то спросила глупость Вита. — Хотя…

— Вот именно, — подтвердил её здравую, но запоздавшую мысль Кай. — Ему-то на кой? Он отдохнуть пришел, напряг сбросить…

— А вы сейчас — куда? — нелепо спросила девушка, провожая глазами покидающих гостиницу мальчишек.

Каин в ответ невесело рассмеялся и дружелюбно потрепал по щеке окончательно растерявшуюся девицу:

— Не бойся, все хорошо будет…

— Ты вернись, я тебя ждать буду, — неожиданно сказала Вита-Тара. — Сколько хочешь, столько и буду, только вернись, а?

Но Кай только махнул на прощание рукой от дверей. Он и сам не мог бы сказать, сумеет ли вернуться, собственная жизнь не принадлежала ему…

На осеннем бульваре было безлюдно, спокойно и даже как-то умиротворенно, лишь бесконечная вереница машин, живым ожерельем обрамляющая пожелтевшие деревья, пожухлую траву, маленький, закованный в гранит прудик в центре бульвара, продолжала свое бесконечное движение из ниоткуда в никуда. Время «ночных бабочек» и подгулявших компаний, оставивших вокруг скамеек многочисленные следы своего пребывания давно прошло, время молодых и не очень мамаш с детьми, старичков и старушек, выползающих погреться на скудном осеннем солнышке даже при отсутствии оного и вдохнуть свежий бензиновый перегар еще не наступило. И сейчас возле одной из относительно чистых скамеек можно было приметить лишь странную компанию из двух малолетних, впрочем, преодолевших шестнадцатилетие, девиц и трех мальчишек чуть постарше в загадочной, полувоенной форме. Девушка в сиреневом, длинном плаще и громоздкой фуражке и один из парней с чернявыми короткими кудрями, выглядывающими из-под странного фасона кепи, уселись на лавочку, остальные встали перед ними, образовав символичный полукруг.

— Вот такие дела, — как бы, подытожил результаты их утренних поисков Рекс. — Яра увезли куда в самое гнездо, в центр предстоящих беспорядков. Похоже, предварительно накачав наркотой или чем-то сильно расслабляющим. Видимо, нас всех вели с того самого заведения, где Яр познакомился с Телькой, а может, даже и раньше… В одном только и повезло из всей этой истории… с хорошими девчонками познакомились.

Он благодарственно кивнул в сторону Метки и Тельки, и такой знак внимания от триария показался обеим королевам гораздо важнее и серьезнее самого низкого поклона от любого из надутых ощущением собственной значимости олигархов или высших чиновников Империи.

— И что же вы теперь? — поинтересовалась красная королева, переминаясь с ноги на ногу и рефлекторно одергивая коротенькую юбочку… Резкий, хоть и без умысла, но сидел все-таки слишком, безобразно низко…

— Теперь полезем в пекло, — жизнерадостно пояснил Каин. — Поглядим, что там, у вас, в студгородке творится, все равно рано или поздно туда пришлось бы идти…

— Вот только переодеться сперва не помешало бы, — подал голос «великий немой» Молчун. — Я бы сгонял за нашей «сбруей», хорошо, недалеко её оставили…

— И как вы будете искать в студгородке Яра? — с легким превосходством в голосе спросила Метель, потянув колено к груди и упираясь каблуком в край скамейки. — Там полсотни одних общаг, а еще — учебные корпуса, лаборатории, да и пищеблок… кафешек с десяток, столовых полно…

— Говори, — моментально догадался, что лиловая королева не просто так завела этот разговор, Рекс.

— А чего говорить? — слегка замялась от такой решительности Метка. — Я, конечно, до конца не уверена, но… я знаю, куда увезли Яра и где его прячут… вот.

— У нас тут какая-то сказка получается, с золотыми рыбками, — нервно всхохотнул Кай. — Одна научила и показала, как искать, вторая говорит, что уже знает где конкретно… чудеса, однако… так не бывает…

— Бывает, — чуть обиделась на недоверие лиловая королева. — Я зря, что ли, в универ третий год хожу? Вообщем, процентов на девяносто, ваш командир сейчас в старом театре…

И она резко замолчала, всем своим видом показывая, что больше не скажет ни слова… ну, по крайней мере, без дополнительных уговоров и просьб. В ответ Резкий коротко усмехнулся и, будто извиняясь за Кая, ласково положил на плечо королевы руку:

— Ну-ну, — подбодрил он девушку.

— Был такой театр «Аркада» лет двадцать назад, — издалека начала Метка, приняв импровизированное извинение, да ей и самой не терпелось блеснуть перед триариями знаниями. — Сначала, говорят, процветал, а потом заглох, что-то там не пошло у них, да и место оказалось не самое удачное, в стороне от транспорта, от дорог… но не в этом суть. Когда десять лет назад универ серьезно расширяли, денег под это дело отвалили немеряно, ректорат и воспользовался моментом, прикупил или там в аренду взял, не знаю, землю с театром, она как раз к расширяющемуся студгородку примыкала. Взять — взяли, а до ума не довели, как у нас всегда бывает. Вообщем, простоял этот бывший театр пустым все эти годы, обветшал, начал рушиться, но тут, года два назад, сами студенты его подхватили, организовали там клуб с танцульками, ну, местный такой вертепчик, подальше от администрации, от общаг, да и остальных городских властей, в закуточке. Ремонт особый не делали, пользовались тем, что сохранилось, а совсем недавно к этому театру-клубу прибились анархисты, их теперь среди студентов много, куда не плюнь — в черного попадешь, модно, что ли, так стало? Всего-то год назад столько их в универе не было… так вот, взяли анархисты этот театрик под себя, в подвале настоящий клуб соорудили, с ремонтом, с отделкой, с буфетом, но — только для своих. Там ни членских билетов, ни взносов, только те, кого в лицо знают, пройти могут. А в последние дни там вообще черным-черно стало от них. У нас лекции иногда идут в дальнем корпусе, он ближе всех к театрику, но только все равно — разве что с верхних этажей видно немного. Вот посмотришь в окно на лекции, а там — прям вьются, как вороны, вокруг… теперь-то я понимаю — почему… И если куда в студгородке вашего Яра и запрятали, так только туда, вот!

Гордая своим знанием, возможностью хоть чем-то утереть нос лихим триариям, по сути своей, таким же мальчишкам, разве что, умеющим безжалостно, без раздумий и душевных терзаний убивать, лиловая королева важно оглядела собравшихся вокруг нее и внимательно слушающих друзей похищенного.

— Интересно, — медленно и задумчиво произнес Рекс, — очень интересно, почему мы такого не знаем?.. как думаешь, Кай, подстава?

— Так про это только местные знают, да и то не все, а кому интересно, — не дала блондину высказаться Метель. — Так всегда бывает, ну, очевидное, на поверхности лежащее, чаще всего и не замечают, лезут куда-то в глубину, ищут чего-то там, а оно — вот оно, рядом, руку протяни…

— Похоже, Метка права, — согласился Каин. — Так все и выходит…

— А от вашей квартирки до этого самого театра далеко? — уточнил старший, прикидывая что-то в уме.

— Ну, если на машине, то за полчаса, а так — общественным транспортом, пожалуй, за час добраться можно, — пожала плечами лиловая королева. — Как с дорогой будет, если в пробку попадешь, полдня простоять можно…

— Мы в пробки не попадаем, разве что — в коньячные, — засмеялся Резкий, кажется, после принятия окончательного решения, он испытывал настоящее облегчение, теперь не надо было думать, рассчитывать, прикидывать, оставалось только действовать, и Рекс попросил, в полной уверенности, что им не откажут: — Девчонки, а переодеться у вас дома можно будет? не хочется на улице народ пугать, да и не май месяц…

— Конечно, — даже слегка удивилась Метка. — Мог бы и не спрашивать, верно, Тель?

— И в самом деле, чего говорить, — подтвердила сестричка. — Только во что вы переодеваться собрались?.. или прикупить чего надо?.. магазинчик подешевле могу подсказать…

— Покупать не надо, сейчас Молчун за нашей сбруей сгоняет по-быстрому, — пояснил Кай. — А мы пока — к вам… ты понял, Мол?

Тот, привычно молчаливо, кивнул и, кажется, на глазах исчез, растворился среди облетающей листвы высоких кустов сирени, разросшихся вокруг скамеечки.

— Вот только, ребята, давайте по дороге в магазин зайдем? — попросила внезапно озаботившаяся домашним хозяйством лиловая королева. — Мы же за завтраком, считай, последнее съели…

— Конечно, зайдем, — весело согласился Рекс. — Перекусить перед боем сами боги велят…

… Когда нагруженные пакета, пакетиками и прочими всевозможными упаковками продуктов, в пакеты и пакетики не поместившимися, четверо теперь уже практически друзей подошли к дверям квартирки обеих королев, их догнал гораздо более загруженный Молчун. Глянув на него, и красная, и лиловая королевы пришли в легкое недоумение, у них в голове не укладывалось, как смог щуплый, низкорослый мальчишка притащить четыре огромных по объему и явно тяжеленных баула? Казалось, и один-то такой мешок должны были тащить, как минимум двое крепких, здоровых мужчин…

Шедшая первой Этель отомкнула двери, вся компания, дружно отдуваясь, пыхтя и толкая друг друга в тесном коридорчике, ввалилась в квартиру. Впрочем, как приметила наблюдательная Метка, мальчишки пыхтели и напрягались в основном ради того, чтобы постараться не задеть баулами и пакетами их, девчонок, а вовсе не из-за тяжести и неудобства ноши.

Сперва, как и положено, триарии хотели отправить женщин на кухню, готовить из принесенных с собой продуктов что-то наподобие обеда на все пять персон, чтобы самим спокойно, без помех и суеты, разобраться со своим снаряжением, но лиловая королева с мольбой в голосе попросила:

— А — посмотреть можно?..

И в итоге на кухню отправилась лишь одна близняшка, не так сильно интересующаяся мужской военной амуницией, а Метка позволила мальчишкам расположиться в её комнате и распаковать принесенный груз. Лиловая королева не прогадала…

И чего только не было в огромных баулах триариев! Полевые комбинезоны, армированные углеродной нитью, последним писком науки и техники для защиты от осколков, пуль на излете или рикошете, ножа или штыка, вскользь коснувшегося тела. Настоящие, легкие и чрезвычайно прочные кольчуги из особого сплава, с длинными, до локтей, рукавами и капюшоном, такие не пробить и прямым ударом ножа, не прострелить издали пистолетной пулей. Бронежилеты со множеством карманов, предназначенных для самого разного воинского инвентаря от снаряженных магазинов к штурмовым винтовкам до маленьких, похожих на детские, но чрезвычайно мощных фонариков; вшитые пластины сверхпрочного стального сплава защищали от пуль штурмовых винтовок, карабинов, пистолетов-пулеметов. Сферические шлемы-каски, одеваемые поверх кольчужных капюшонов и делающие голову легионера практически неуязвимой со всех сторон, кроме лица, которое защищало полупрозрачное забрало закаленного, усиленного бронестекла, да еще и с функцией «хамелеона», мгновенно затеняющееся при яркой вспышке или взгляде на солнце. Массивные налокотники и наколенники с острыми, но не бросающимися в глаза шипами, бронещитки для бедер и голеней… и еще множество всяких не очень понятных вещиц и загадочных штучек было извлечено из бездонных, казалось бы, мешков на глазах лиловой королевы, пока, наконец-то, дело не дошло до оружия… Штурмовые винтовки Метель узнала сразу же, они были таким же внешним атрибутом Империи, как две королевы, как красный и лиловый цвета, а со стариком-конструктором легендарного оружия близняшки были знакомы лично. «Ой, он так интересно рассказывал, как доводил до ума свою штурмовку вместе с заводскими инженерами…» — едва не вырвались у Метки невольные слова восхищения при виде уже не новых, но заботливо ухоженных, вычищенных и частично разобранных винтовок. Третий член команды легионеров, как почему-то и подумала заранее королева — Молчун, был вооружен мощным карабином под винтовочный патрон, снабженным оптикой для дальней стрельбы. И каждому полагался тяжелый армейский пистолет, ценимый знатоками за удивительную безотказность в работе и неприхотливость в обслуживании. А вот в разнообразных, помеченных каждая своим цветом на запалах гранатах лиловая королева не разбиралась абсолютно, только из лекций по военному делу помнила, что делятся они на наступательные, безосколочные и оборонительные, убойные. Впрочем, как следовало из легкого бормотания себе под нос разбирающегося с имуществом Кая, тут были и шумовые, и световые, и газовые смертоносные шарики, цилиндры, эллипсоиды.

— Мальчики, Метка, идите кушать, — позвала, входя в комнату, красная королева и в необъяснимом восторге застыла на пороге. — Ух, ты, как у вас тут…

У Этель не хватило приличных слов, чтобы обозначить всю рассыпь смертоносных игрушек, разложенных на постели сестренки, а словами неприличными королева старалась не пользоваться без крайней на то необходимости.

— А это что? — кивнула она на четвертый, так и не открытый баул.

— Это Яра, — скупо пояснил старший и тут же скомандовал: — Одеваемся и — обед, потом десять минут отдыха и — в дорогу…

Совершенно не стесняясь присутствия девушек, просто не обращая на них особого внимания, мальчишки начали быстро, по-армейски сноровисто, раздеваться, да и ладно бы — до трусов, но триарии обнажились догола, заставив, вообще-то, не очень-то стыдливых королев скромно отодвинуться в коридорчик и уже оттуда с жадным подростковым любопытством разглядывать тощие ягодицы, крепкие бедра, плоские животы и главное, что было им интересно — мужское хозяйство легионеров. Поймав на себе уже чуток возбужденный девичий взгляд, Кай ухмыльнулся и легонько подмигнул Тельке, хотя с не меньшим любопытством на него поглядывала и её сестренка, но, кажется, юный триарий уже сделал свой выбор из двух королев…

Раздевались мальчишки вовсе не из хвастовства, желая продемонстрировать свои закаленные, кое-где меченные жутковатыми шрамами тела… просто боевая экипировка легионеров начиналась с нижнего белья — плотных и длинных, обтягивающих и немного защищающих пах, ягодицы и бедра трусов, а дальше с невообразимой скоростью, как в кино, замелькали комбезы, кольчуги, бронежилеты… впрочем, подогнав последние и заполнив их карманы всякой нужной в бою всячиной, мальчишки скинули «верхнюю одежду» вновь на постель лиловой королевы и в облегченном боевом варианте — «боевая четыре» — пошли на кухню, насыщаться перед предстоящим походом.

Места за девичьим столом для всех пятерых, да еще с учетом частичного облачения легионеров в боевое снаряжение, сразу увеличивших мальчишек в объеме, было маловато, поэтому Метель подхватила свою тарелку с огромной порцией яичницы с ветчиной — а что еще можно было приготовить на скорую руку? — и с тремя сосисками, полила сверху на всю эту вкуснятину томатным соусом, очень удачно не забытым в магазине, благодаря Каю, и отошла к окну, изредка поглядывая, с каким аппетитом уничтожают свои доли остальные присутствующие.

Яичница с ветчиной, сосиски, сыр, хлеб, томатный соус и майонез были сметены с тарелок и со стола за пять минут, похоже, утренняя прогулка по злачным местам квартала Забав благоприятно отразилась на аппетите всех прогулявшихся.

— Теперь — легкий перекур, — с блаженной улыбочкой удовольствия откинулся на спинку стула старший. — Потом — марш-бросок в городских условиях… девчонки, можно, мы свои вещички у вас оставим?.. хоть и не положено такое категорически, но — лень тащить их обратно на базу… да и лишний раз в боевом светиться не стоит…

Перед кем светиться — перед ошарашенными горожанами или своими же товарищами с базы — легионер благоразумно умолчал.

— Оставляйте, конечно, — кивнула, как хозяйка комнаты, лиловая королева. — А вы что же — так и попретесь через весь город в таком виде?

— Угоним машинку какую-нибудь, — безмятежно сообщил Кай.

И Этель мгновенно вспомнила о фактической неподсудности действующих легионеров никаким властям Империи, кроме собственного начальства. «Нет иных богов, кроме Легата и Трибунов» — примерно так звучала их поговорка, но вряд ли Легат или его заместители захотят разбираться с угоном автомобиля, да еще в обстановке очень приближенной к боевой, ежели кто-то смелый и дотошный надумает подать им жалобу на действия подчиненных. Говорят, еще больше легионерское начальство не любило только иски по возмещению ущерба…

— И куда вы в студгородке торкнитесь? — уточнила с легкой иронией Метель.

— А сейчас, кстати, и глянем… — отозвался Резкий и попросил Молчуна: — Давай-ка карты на стол…

«Великий немой» извлек из запазухи скудно раскрашенную плотненькую пачку схем разных городских районов, пролистал её и выложил на стол нечто подобное топографической карте студенческого городка в черно-белом варианте, явно размноженном для потребления не только этой группой легионеров.

— Чепуха какая, — нагло заявила Метка, наваливаясь грудью на плечо старшего и вглядываясь в схему, с военной топографией девушка, конечно, не дружила, но разобраться в достаточно простенькой схеме, тем более, хорошо знакомого района смогла сходу. — Тут половина не так отмечена, а кое-чего и вовсе не хватает…

— Чем богаты, тем и рады, — хмуро ответил Рекс, со привычной злостью на тыловиков подумав, что готовность к подавлению анархистского бунта отнюдь не идеальна, если обыкновенная городская девчонка, с первого взгляда находит неточности в выданных им картах. — У тебя же все равно лучшей нет…

— У меня зато голова есть, а в ней — мозги, — хвастливо, как блондинка, заявила лиловая королева.

— И что тебе говорят твои мозги? — ехидно поинтересовался Каин.

— А мозги мне говорят, что я должна поехать с вами и помочь найди Яра, — не обращая внимания на ехидство, спокойно разъяснила свою мысль Метель. — Кто вам лучше покажет и расскажет все на месте, чем человек, весь студгородок облазивший лично?.. да и где вы еще таких сейчас найдете?.. а найдете, так еще не всякий захочет вам помогать — имперским псам, душителям, живодерам и кровавым маньякам…

Девушка специально выдала под конец фразы набор репортерских штампов, под которыми в последние годы и фигурировали в гуманитарных газетах, журналах и даже кое-где на телевидении легионеры.

— А ты почему хочешь нам помочь?.. — в ответ поинтересовался старший.

Лиловая королева промолчала, уставившись в упор в глаза Рекса. Кажется, более красноречивого признания без слов не очень-то избалованный в жизни женским вниманием триарий не получал никогда. Да, он понравился королеве и как человек, и как мужчина, пусть и совершенно не соответствовал изначально её вкусу на противоположный пол. А, кроме того, воспитание Властительниц Верхнего и Нижнего Пределов не позволяло относиться даже с легким пренебрежением к людям, защищающим их власть искренне и от души, а не просто за деньги или какой-то свой, личный интерес.

— Там пострелять придется, — осторожно намекнул на опасность Каин, поглядывая в сторону красной королевы.

Та не ответила на непоставленный вопрос, но, похоже, уже давно согласилась с решением сестрички:

— Конечно, мы поедем, что за разговоры…

— А ты-то куда собралась, — неожиданно одернула её Метель. — В такой-то юбчонке только живой мишенью работать, да и вообще, ты тех мест не знаешь, была всего пару раз…

— Как будто ты в этих малиновых штанах поедешь, — бойко отразила выпад красная королева. — За то я уже знаю, какую машинку мы уволокём без возврата, и где она стоит…

Поймав взгляд близняшки, Метка неожиданно захохотала, сообразив, про чей автотранспорт та говорит. Сосед по подъезду, живущий двумя этажами выше, из надутых чванливых новых скоробогатеев, даже слегка подвыпив, начинал ощущать себя неотразимым в женских глазах, и едва ли не с первых дней пытался то мытьем, то катаньем забраться в постель к обеим сестрам, и желательно — одновременно. Сперва-то на него пытались воздействовать сателлиты, изображая то случайных прохожих, то вызванных полицейских, но потом королевы не разрешили им трогать для остроты собственных ощущений глуповатого купчика, так и не понявшего за два года, что его гоноширистое поведение просто развлекает девушек. И вот теперь они дружно придумали угнать именно его вместительную, солидную и отлично функционирующую машину…

— Погодите, ребята, мы переоденемся, — попросила Метка и, подмигнув старшему, добавила: — Как вы, мы не умеем, потерпите уж на кухне…

Посреди белого ясного, хоть и по-осеннему пасмурного дня, в столице Империи, на переполненной разнообразным автотранспортом и пешеходами улице неторопливо двигался в общем потоке большой черный автомобиль представительского класса с очень и очень странной компанией внутри. За рулем и на переднем сиденье рядом с водителем размещались два легионера в полной боевой форме, разве что — без шлемов на головах, да и стволы штурмовок не выглядывали из приоткрытых окон автомобиля. Позади них, вольготно, благо машина была рассчитана вовсе не на худеньких подростков, расположился еще один триарий в окружении двух девушек, одна из них, в черных брючках, сочной, ультрафиолетовой водолазке под кожаной короткой курточкой и в громоздкой сиреневой фуражке о чем-то болтала со своим спутником, вторая — в просторных темно-синих шароварах, грубом, бесформенном, бурой окраски свитере и с простоволосой головой больше молчала, лишь изредка вставляя словечко-другое в диалог соседей.

Как это ни странно, но даже приметившие несоответствие между внешним видом машины и содержимым её салона дорожные полицейские не спешили останавливать автомобиль для проверки, едва только разглядев, кто же рулит в нем. С легионерами предпочитали не связываться и самые ярые поборники закона на дорогах, да и не только на них.

Тем временем, лиловая королева, дав сидящему за рулем Каю достаточно ясное указание двигаться не к общепринятому въезду в студгородок со стороны Южного проспекта, а объехать университетский район чуть севернее и там уже вновь уточнить дорогу, приставала с расспросами про вооружение легионеров к симпатичному ей старшему. Поясняя назойливой девушке, чем же все-таки в ближнем бою пистолет-пулемет, пэпэшка, как он на общепринятом жаргоне называл это оружие, лучше штурмовой винтовки, совершенно без «задних» мыслей Резкий заметил:

— Ох, хорошо хоть ты у меня пистолет не попросила на эту поездку…

— А зачем? — удивилась Метель, поднимая ко лбу бровки. — У меня свой, с ним сподручнее…

И, покопавшись где-то под полой курточки, явила на свет довольно странное, кажется, слишком длинноствольное для обычного пистолета оружие… Впрочем, легионер не был бы триарием, если моментально не узнал в этой конструкции оригинальную идею одного известного оружейника, воплотившуюся в единичные экземпляры спортивных и коллекционных пистолетов; слишком дорогим на поверку оказывалось изготовление точнейшего прецизионного оружия. До этого момента Резкий видел такие пистолеты лишь на картинках, да в наставлении по стрелковому делу, в разделе «Прочие единичные виды стрелкового оружия, не имеющие широкого распространения в мире», и, как и любой военный, любящий свою профессию, моментально потянулся рукой к вороненому стволу — потрогать, ощутить вес, вскинуть в руке, прицелиться… Но во время спохватился и культурно, не узнать триария, с вожделением попросил:

— Можно глянуть, Метка?..

— Смотри… — великодушно ответила королева, но прежде, чем протянуть ставшему другом триарию оружие, как — то быстро и очень ловко выщелкнула обойму и передернула затвор, отвернув ствол в сторону дверцы автомобиля, но тут же спохватилась: — Ох, извини, это уже не думая, само собой получается…

И вот тут в глазах легионера впервые за сегодняшнее утро и половину дня мелькнуло самое настоящее уважение. Еще бы… вот так отдавать оружие, предварительно обезопасив его «от дурака» может только самый настоящий профессионал. Впрочем, вслед за уважением в голове у триария засвербили совершенно другие мысли… но до их окончательного и категоричного оформления было еще далеко, и старший, приняв в руки пистолет, повертев его так и сяк, не удержался и похвастался:

— Молчун, глянь, ты такого живьем не видел…

Оглянувшись на призыв старшего, самый молчаливый легионер из тройки, едва ли сказавший за все время общения с девушками и десяток слов, не удержался:

— Вот это да! и чья игрушка?.. эх, стрельнуть бы из такой…

Про возможность пользоваться пистолетом на постоянной основе Мол даже не заикался, понимая, что на патроны к нему не хватит денежного содержания даже Легата, что уж тут говорить про рядовых триариев. При этом нищими или даже просто малообеспеченными назвать легионеров не рискнул бы и самый отъявленный циник…

Резкий чуть заметно кивнул в сторону лиловой королевы, а та приняла нарочито надменный вид, мол, вот она я какая, и, все-таки не сдержавшись, жизнерадостно фыркнула. Она была очень довольна, что смогла не первый раз за сегодня уесть внешне холодных, равнодушных и, казалось, готовых к любой неожиданности триариев.

— Любовник, небось, подарил, — испортил впечатление от торжественности момента Кай, мельком, но очень внимательно глянувший через плечо на огнестрельную игрушку. — Да только ей еще пользоваться уметь надо…

— Наши студентики и приказчики разве что на цветок гвоздики в подарок способны, или там — на флакон дешевеньких духов, — сердито ответила Метка. — А из моей «белки» я на курсовом полигоне всю обойму кладу в поясную мишень…

Курсовыми звали полигоны при имперских офицерских училищах, и они мало чем отличались по сложности от легионерских. В принципе, армейских офицеров и штурмовиков готовили по программе легионеров, разве что сокращенной в три-четыре раза, ведь поступивший в училище молодой человек оканчивал его через два с половиной, три года, тогда как у легионеров с момента первого общения с оружием и до первого настоящего боя проходило не меньше десяти, а то и двенадцати лет. Впрочем, основная разница была совсем в другом. Готовить уже взрослого, восемнадцатилетнего мужчину, в основном сформировавшегося и физически и психологически, и лепить то, что нужно преподавателям из четырех-пятилетних малышей — это все-таки очень огромное отличие.

— А ты не пошутила, что простая студентка? — заинтересованно спросил Рекс, разглядывая на рукоятке пистолета небольшое, но ясно различимое клеймо — белочка, распушившая хвост и сжимающая в передних лапках орех.

— Самая простая, можешь себе представить, — все еще сердясь на Кая, отозвалась лиловая королева. — А пистолет, конечно, подарок, от родственников… но ведь нельзя же, чтоб такая прелесть лежала в коробочке или висела на ковре среди старинных лепажей и маузеров?.. вот я и тренировалась, когда могла…

Метель не стала посвящать триариев в подробности, что «белочка» была свадебным подарком от Черного герцога, что стрелять ей нравилось задолго до получения такого роскошного оружия, что… и вообще… значит…

— Патронов-то тебе много подарили вместе с ним? — все-таки рискнул уточнить старший.

— Ну, я пару обойм с собой захватила, да еще так, россыпью в карманах есть, — скромно ответила Метка, успокаиваясь.

«Ого! А ведь ствол-то, вроде, двадцатизарядный, — подумал Рекс, напрягая память. — Это она наравне с карабином Молчуна у нас, однако, по боезапасу…» Он ошибался, «белка» вмещала в себя двадцать четыре небольших смертоносных цилиндрика, но не мог же простой легионер знать все мельчайшие нюансы изготавливаемого по индивидуальным заказам оружия.

— А у подруги твоей, небось, базука под свитером спрятана, — не удержался, сострил из-за руля Каин.

— Говорила уже, это моя сестра, — досадливо отмахнулась Метка. — Да и вообще, какой странный интерес у тебя, что у нее под свитером?.. думаешь, там что-то другое, чем у остальных девчонок?..

— Нормальный мужской интерес, — парировал Кай. — А другое там, или нет, это же проверить надо, на глаз так не скажешь… но вот меня с самого утра терзают смутные сомнения… все больше и больше кажется, что вы, девчонки, те самые настоящие наши королевы — одна красная, вторая лиловая…

— А королевы что ж — не люди, что ли? — искренне возмутилась Метка. — Ты лучше за дорогой следи, болтун, вот, сейчас, будет светофор со стрелкой налево, но ты сворачивай вправо, там, правда, знак запрета на проезд висит, плюнь, там в жизни ни одного полицейского не было…

— А хоть бы и было, — весело ответил триарий, нахально выворачивая вправо из второго ряда. — Если не больше взвода, то на полчаса работы…

— А если больше? — поинтересовалась скромно молчавшая до сих пор Этель.

— Ну, тогда повозиться придется, — немедленно отозвался Каин. — Хотя, какая тут возня? Они же в столице обленились, стрелять разучились, а уж бегать — и подавно…

— Влево сейчас, вдоль забора, — продолжала командовать Метка, вытянувшись с заднего сидения вперед, внимательно вглядываясь в знакомую, но все-таки давно не посещаемую дорогу. — Теперь тихонечко, а то проскочим… вот — тут, вправо… еще раз вправо, а потом опять влево и, не торопясь, до конца…

Тяжело вздохнув пневматикой тормозной системы, автомобиль плавно замер на месте. Вокруг него расстилались полузаброшенные, полуразрушенные дома — стандартные пятиэтажные коробки, маленькие двухэтажные особнячки на три-четыре семьи, частные домики с бревенчатыми еще стенами… Казалось, получасовое путешествие перенесло троих мужчин и двух женщин из сердца Империи, блистательной полнолюдной столицы, в глухую заброшенную богами и людьми провинцию. Еще больше подчеркивали провинциальную запущенность этого райончика заросшие высоченным бурьяном, чертополохом и полынью большие и маленькие проплешины между домами, пустыри и палисадники.

— Да, пейзажик тут не ахти, — констатировал старший, перегнувшись через лиловую королеву, настежь распахнув дверцу автомобиля и внимательно оглядывая окружающее пространство.

— Вспомнил Черную Пустошь?.. — полюбопытствовал Кай.

— А я вот сразу не догадался, что мне это самое зрелище напоминает, — признался Рекс. — Точняк, как в Пустоши… только тут пооживленнее будет…

Из одной двухэтажки вышла на улицу молоденькая девчонка, в стильных брючках, пушистой кофточке нараспашку, но в грубых, растоптанных, армейских сапогах, и с огромным линялым пакетом в руке. Подозрительно зыркнув на роскошную машину, непонятным ветром занесенную в их края, девчонка смело прошагала мимо, добралась до остатков деревянного заборчика, что-то и зачем-то символически ограждающего, и, сильно размахнувшись, пульнула пакетом за ограду. Со звоном и шелестом из летящего пластикового мешка посыпались на землю какие-то банки, обрывки оберток, шелуха и прочий кухонный мусор…

— Удобно как, сделал два шага — и уже помойка, а мы, как дуры, с ведром за угол дома бегаем, — констатировала Этель.

— И куда дальше? — практично поинтересовался Рекс, возвращаясь на свое место и чуток прикрывая дверцу.

— Дальше совсем просто, — сказала Метка. — Вот там, за разрушенной пятиэтажкой, пустырь, за ним — бетонный забор, но тоже разрушенный, никто за ним не присматривает. Здесь вообще, если успел заметить, места дикие… значит, полсотни саженей от забора, а может и поменьше или побольше, не меряла никогда специально, и вот уже старый театр…

— Как все просто… — задумчиво отозвался Резкий. — Слишком просто…

— Не слишком, — возразила лиловая королева. — О том, что отсюда можно легко пройти в студгородок и сразу к старому театру, мало кто знает, просто не интересовались никто и никогда, ведь здесь же фактически пустырь, живут какие-то аборигены, которых и столичными-то жителями назвать трудно. Конечно, думаю, что анархисты в эту сторону поглядывают иной раз, но чтобы охраняли, да еще так же, как основной въезд в городок — это вряд ли. Сам видишь, тут только на своих двоих пройти можно, никакая техника не проберется, даже танки завязнут…

— В то, что ты знаток еще и возможностей современной бронетехники, извини, я как-то не верю, — совсем уж почтительно ответил старший, чем ввел в легкое смятение не ожидавшую такого мягкого и дружеского обращения Метку. — А вот в то, что отсюда удобнее подойти к гнезду — даже и не сомневаюсь… пожалуй, с этого и начнем… Парни, работаем потихоньку…

Пожалуй, словечко «потихоньку» было тут лишним, триарии выкатились из машины сказочными колобками и тут же будто растворились среди заброшенных заборов, бурьяна, обветшалых домов. Вот только-только, секунду назад, мелькал перед глазами пятнистый зад Кая, и уже не видно никого и ничего. Тем временем Резкий облачился в шлем, откинув прозрачное в осенней хмарности забрало, и тут же наговорил проверочные, загадочные слова в автоматически включившуюся систему связи: «Раз, здесь, два, там, кругом, вижу…», видимо, контролируя звучание разнородных слов.

— Девчонки, держитесь за мной, — попросил старший. — Вы хоть и при оружии, да и пользоваться, понимаю, умеете, но без связи не лезьте вперед…

— Хорошо, — послушно, как примерная школьница, кивнула лиловая королева.

— Давай без обид, Метка, — кажется, впервые назвал её по имени Рекс. — Вы нам и так, как две золотые рыбки, жизнь облегчили по самое нельзя… сейчас дойдем до места, понаблюдаем и решим, как дальше быть, а пока — не высовывайтесь особо, ладно? Давай, командуй, куда тут…

Под ногами сестренок беспощадно, звучно и разноголосо хрустел пересохший бурьян, скрипели осколки чего-то керамического или стеклянного, похрюкивали схоронившиеся под опавшей листвой пакеты из-под молока, а рядышком, совершенно беззвучно скользил, казалось, над землей, закутанный с головы до ног в железо, тяжеленный триарий, послушно исполняя команды Метели: «Левее, тут дорожка была… теперь чуть вправо, пролом между заборами… за угол дома надо, там чище и суше… ну, вперед теперь…» Товарищи Рекса, если и шли где-то по сторонам от девчонок, были вообще незаметны, не видны и не слышны среди руин заброшенного района. Завершилось их маленькое путешествие по осенним джунглям столицы совсем плачевно: старший уложил сестричек на землю и заставил ползти без малого сотню саженей до небольшой возвышенности среди пустыря, покрытой давным-давно высохшими, но густыми кустами сирени. Отсюда, накрыв головы куском маскировочной сетки, извлеченной триарием из недр своей амуниции, королевы увидели полуразрушенный бетонный забор, еще несколько десятков саженей пустыря и — деловитую, серьезную суету возле старого театра.

Наблюдая, как то и дело на небольшой утоптанной площадке у входа в подвал останавливаются разнокалиберные автомобили, мотоциклы, мопеды и даже велосипеды, как шустро, но постоянно озираясь по сторонам, снуют туда-обратно люди в черных пиджаках, куртках, брюках или просто с черными повязками на рукавах, Метка искренне оценила те предосторожности, что потребовал от них Резкий. Конечно, заметить их, бредущих по эту сторону забора и заросшего едва ли не в рост человека пустыря, было нелегко, но вполне возможно, тем более, кроме посетителей и курьеров, постоянно снующих вокруг штаба анархистов, тут были и в меру внимательные охранники-часовые, проверяющие не понравившихся им чем-то посетителей и временами осматривающие окрестности в бинокль.

— Как их тут много, — с легким испугом прошептала красная королева, только что про себя проклинавшая ту минуту, когда сестре придумалось проводить нежданных гостей до старого театра.

— Много — это хорошо, — не понижая голоса, отозвался старший. — Больше людей, больше суеты и бестолковщины, легче дойти до цели… но труднее потом возвращаться, если они спохватятся и успеют взяться за ум. Ладно… Мол, как у тебя дела?

«Взял часовых. Уберу всех, но справа, за углом, без гарантии, могут успеть скрыться, если не дураки», — деловито доложил Молчун.

— Жди, — коротко приказал Рекс и вновь обратился к девушкам: — Внутри там стандартно? Танцплощадка, буфет, подсобки?

— Да, ничего другого я не видела, — кивнула Метка, она единственная успела побывать в гнезде анархистов еще в те времена, когда оно не было гнездом. — Хотя, говорили, есть еще второй подвал, глубже, дом-то очень старый, до театра там какой-то купец жил, мог и устроить себе тайник от грабителей.

В отличие от сестренки, она буквально упивалась и грязью, набившейся под ногти, и измазанными липкой землей полами курточки, и прилипшими к брюками сухими листьями и репейником. Здесь и сейчас лиловая королева вдруг впервые в жизни ощутила себя действительно нужной людям, которые ничего не знают о её высоком происхождении, но доверяют, как простому человеку, и делают на нее ставку в борьбе за жизнь своего товарища.

— Жаль, сразу не подумали, что можно было под землей пройти, — будто сам с собой, рассудил старший. — Через канализацию или еще какие коммуникации…

— Бесполезное дело, — решительно отмела его сомнения Метка. — Там и год назад никакой канализацией не пахло. То есть, очень даже сильно пахло её отсутствием. Да и где бы ты взял схемы коммуникаций? Их же в Столице не существует в природе, и никогда не существовало, тут каждый район, как отдельное королевство…

Рекс махнул рукой, ладно, мол, чего уж теперь-то обсуждать…

— Сейчас пройдем до забора, аккуратненько так, незаметно, — приказал старший. — Там еще раз осмотримся…

…от разрушенного едва ли не до основания бетонного забора триарий еще разок связался с товарищами, они находились в условленных и понятных без лишних слов точках, в полной готовности, но до начала акции возникшую проблему с крайними часовыми в отсутствии четвертого члена команды надо было как-то решать…

— Метка, сможешь вот отсюда, если правее возьмешь, снять этих парнишек? — спросил Резвый лиловую королеву.

— Запросто, — кивнула та.

— Значит, еще раз — без команды вперед не лезь, ясно? Как только начнут падать часовые у входа, бери своих на прицел и бей, а потом — тут же! — носом в землю, глаза закрыть, уши заткнуть и так лежать пару-тройку минут, ну, думаю, обе сообразите, когда можно будет смотреть и слушать. И тут же — бегом ко мне, ясно? Без вопросов. Очень вас прошу, девчонки, ни секундой раньше, а как только закончится…

Он не стал пояснять, что закончится, грубовато толкнул Метель под попку, мол, чего ждешь, ползи, и вновь уставился внимательным взглядом на пятачок перед старым театром, прикидывая, где скопилось больше народа, и как быстрее добраться туда на бросок гранаты…

Поймав в прицел ничего пока не подозревающего парня лет двадцати пяти, мощного, угрюмого, одетого в черное, как на похоронах, постоянно зыркающего в сторону скопления курьеров, визитеров, бездельников, скопившихся возле трех автомобилей и парочки мотоциклов на площадке перед входом в подземелье, Метка отвела в сторону взгляд, чтобы глаза не успели устать или заслезиться. Осталось дождаться обещанных триарием выстрелов и падения тех охранников, что толкались перед самым входом, периодически останавливая пытающихся проникнуть внутрь то ли не нужных там рядовых анархистов, то ли просто любопытствующих. Никаких угрызений совести, волнения перед предстоящим убийством себе подобного лиловая королева не испытывала. В молодости такое переживается легче, простое понятие «врага надо убить, чтобы жить самому» еще не испорчено наслоениями гуманизма, человеколюбия и прочих благ цивилизации. Так что думала Метель сейчас вовсе не об обреченном анархисте, а о том, что может у них получится с чернявым Рексом в постели. Да, только так, честно и откровенно перед самой собой…

Дежурившие у входа вооруженные мальчишки начали падать один за другим, будто сбитые кегли, как-то неожиданно, а никаких выстрелов королева так и не услышала. Не услышал ничего и её объект, но вполне благоразумно не дернулся на помощь упавшим, как сделал это его напарник, а чуть прислонился к полуобвалившейся стене старого театра и замер, осторожно оглядывая пространство перед собой и поводя стволом смешного в его руках, кургузого пистолета-пулемета. Случилось именно то, чего и опасался Молчун — часовой ушел в мертвую зону, не простреливаемую с его точки. Менять позицию было поздно, через секунды в дело должен был вступить старший, и теперь вся надежда оставалась на самообладание и стрелковое умение лиловой королевы.

Чуть двинув стволом следом за сместившимся анархистом, Метка, недолго думая, плавно, как на стрельбище, выбрала ход спускового крючка… выстрел хлопнул знакомым, давно ставшим привычным звуком, не громче пробки, вылетающей из бутылки шампанского. Маленькая трехлинейная пулька, за мгновение преодолев чуть больше двух десятков саженей, тюкнула прямо в сердце молодого здорового мужчины, решительно и жестко прерывая его жизненный путь. А королева, чуть приподняв голову, увидела своего парня, быстрыми перебежками сближающегося с крутящей головами, недоумевающей и только-только начавшей пугаться маленькой толпой у транспортной стоянки. Вот Рекс поднялся в полный рост, махнул рукой…

Она успела… и уткнуться лицом в землю, крепко-крепко зажмурив глаза, и хоть немного прикрыть ладонями уши, но яркий, выжигающий сетчатку огонь и жуткий грохот шумовой гранаты ощутила в полной мере. «Хоть бы Телли не зевнула, успела прикрыться», — подумала лиловая королева, подымаясь на ноги и рефлекторно отряхивая колени. В голове еще слегка звенело, все-таки по ушам ударило сильнее, чем по глазам, но Метель уже бежала со всех ног туда, где мерно прохаживался её парень, бдительно поводя стволом над несколькими десятками неподвижно лежащих на земле тел… «Ох, мы и натворили», — успела сообразить девушка, но Рекс уже подтолкнул её в сторонку от дверей, куда одна за другой влетели три разных предмета: два круглых, как теннисные мячики, и один продолговатый, похожий больше всего на небольшую тубу-пенал. Внутри сверкнуло, загрохотало, но теперь свет и шум был здорово ослаблен стенами, а старший опять командовал:

— Мол, Телька, здесь, прикроете, остальные — за мной…

Остальных было — лиловая королева и Кай, они и бросились вслед за Рексом в темный зев подвала, совсем недавно бывшего штабом анархистов.

…в темноте хрустело под ногами битое стекло, метался по стенам, опрокинутым столикам и стульям, стойке буфета тонкий, сильный луч фонарика, тени зловеще шевелились в углах, сильно пахло сгоревшей взрывчаткой, еще какой-то химией, обгоревшей одеждой и почему-то хлоркой. Метель не выдержала, пальнула пару раз наугад в жутковатое шевеление, звучным шлепком пули ударили во что-то мягкое, шевеление прекратилось, чтобы через секунду-другую начаться с новой силой.

— Где подсобка! — выкрикнул ей прямо в лицо Рекс.

Оказывается, он уже пару раз задавал этот вопрос, а лиловая королева просто не услышала, охваченная иррациональным страхом темноты, разгрома, невнятного шевеления теней…

— Туда, — ткнула Метка стволом, — туда, за стойку, вправо…

Мимо побитой взрывами стойки, едва не споткнувшись о чье-то тело, распластанное на полу, они ворвались в узкий коридорчик… первая дверь — какой-то склад, банки, коробки, тюки… никого, или кто-то благоразумно притаился в темноте, скрывая нервное дыхание… не до них… вторая — ведра, швабры, тряпки, флаконы чего-то моющего… третья — бывшая комната для отдыха персонала, маленький телевизор, топчан, с которого подымаются ошеломленные, ослепленные фоанриком старшего обнаженные парень и девчонка… короткая очередь штурмовки Рекса… да, верно, на стуле у топчана лежит пэпэшка… временное ложе любви превращается в вечное ложе смерти… а вот и то, что искали.

Куда-то вниз, не очень глубоко, но круто уходила узкая лестница, сложенная из старинных кирпичей, больше похожая на вертикальный тоннель, и оттуда, снизу, выбивались лучи слабого электрического света, наверное, кто-то успел запустить резервный генератор, хотя шума двигателя наверху не слышно.

— Кай, страхуй!

Старший быстро, но осторожно стал спускаться по лестнице, Метель держалась за его спиной, сосредоточенная, готовая на все, уже поборовшая первые панические позывы страха после попадания в темноту.

Уже приоткрылась часть плохонько освещенного подземелья, присев на корточки можно было окинуть его взглядом всё, понять, откуда исходят странные тени, замершие в неподвижности, когда триарий, шагнув чуть левее, перекрыл королеве обзор и огрызнулся туда, вниз, короткой очередью… в ответ зазвучали хлесткие звуки пэпэшки, Рекс дернулся, как от ударов, раз-второй-третий, с трудом, держась за стену, чтобы не откинуться навзничь, сел на ступеньки, успев выкрикнуть:

— Метка, справа, двое, бей…

И девчонка, присев на корточки возле своего парня, корчившегося от боли, увидела бездонную черноту чужого ствола, смотрящую, казалось, прямо на нее. И чернота эта завораживала, гипнотизировала, лишала воли к сопротивлению… но «белка», будто живя самостоятельной жизнью, уже поймала цель, хлопнула, дергаясь в руке, раз-два-три, потом еще дважды… и снизу раздался душераздирающий крик, удар об пол упавшего тела…

— Не сидеть, вперед, вперед, — перерывая крик снизу, пробормотал Резкий, стараясь без помощи Метки подняться на ноги.

Ему это удалось, и они вместе, плечо к плечу, свалились вниз…

В тесной комнате горела под потолком слабенькая лампочка, подключенная к автомобильному слабенькому аккумулятору. Стоял обыкновеннейший канцелярский стол, каких лиловая королева уже успела перевидать на своем коротком веку тысячи. Под столом валялось явно безжизненное тело, еще одно, шевелящееся, дергающее ногами, лежало в дальнем углу, возле стула, на котором, опустив голову, сидел полуголый тщедушный человек. А возле стены продолжал истошно орать дурным голосом, захлебываясь в собственном уже начинающем слабеть крике, еще один анархист, прикрывший лицо руками, стараясь, похоже, сдержать сочащуюся из-под пальцев кровь. Рядом с ним валялась кургузая пэпэшка, но человек даже и не думал тянуться к оружию, полностью отдавшись своей жуткой боли.

Только сейчас, шагнув влево-вправо, невольно контролируя обстановку в комнатке, лиловая королева почувствовала вонь сгоревшего пороха, кислый, страшный запах крови, специфический аромат немытых мужских тел и резкий, аммиачный — мочи.

Рекс, передвигаясь как-то неуклюже, боком, с трудом переставляя ноги, одним выстрелом заткнул кричащего, и в наступившей неожиданной тишине скомандовал:

— Он… на стуле… Ярый!

Метель, будто в страшном танце, изящно развернулась и шагнула туда, в дальний угол. Здесь, к старенькому, хиловатому на вид стулу был привязан командир разведвзвода триариев, тот самый, похищенный, выглядевший без френчика и сапог совсем юным, дай боги, лет двадцати парнишкой. Он сидел, равнодушно опустив голову на грудь, не замечая происходящего, но на теле его не было видно ни малейших следов пыток, крови, еще каких повреждений, вот только на скуле светился серьезный синяк, да босые ноги, казалось, были покрыты мелкими, неглубокими порезами.

Лиловая королева приподняла голову Яра и на нее уставилась пустые, безумные, хоть и абсолютно живые глаза. Кажется, триарий пребывал сейчас совсем в другом мире.

— Метка! — позвал Рекс, с усилием что-то доставая из маленького бокового кармана бронежилета. — Метка, вколи, самому тяжко, иначе не уйдем…

Он протянул девушке стандартный шприц-тюбик с непонятной синей маркировкой, кое-как стянул с себя шлем и попробовал пальцем ткнуть в шею, мол, сюда, но поднять до конца руку не сумел… опустился перед королевой на колено, облегчая доступ к незащищенному броней месту. Никогда не делавшая раньше уколов Метель слегка растерялась, но, наверное, под влиянием только что закончившейся стычки, не отнекиваясь и не раздумывая, кое-как воткнула иглу в шею триария, сжимая изо всех сил мягкий тюбик с лекарством…

— Сейчас, сейчас, — пробормотал парень. — Сейчас все пройдет, а шприц — не кидай, возьми с собой, не дело, оставлять такие следы…

Видимо, в шприце было что-то сильнодействующее, через пять-десять секунд триарий уже шагнул к своему товарищу, быстро обрезал засапожным ножом простые бельевые веревки, крепившие того к стулу, и снова скомандовал:

— Метка, бери его, я сейчас не утащу…

«Ого!» — успела только подумать лиловая королева, но в следующую секунду уже прихватывала у себя под горлом руки Яра, принимая на спину основную тяжесть его тела. Впрочем, несмотря на худобу триария, нести его в полном смысле этого слова девушка все равно не смогла бы, пришлось просто тащить за собой… «Он же опять ноги порежет, — почему-то подумала именно об этом Метка. — Наверху одно стекло на полу…»

Тащить безвольное, бесчувственное тело оказалось очень неудобно, но — недолго, всего лишь вверх по крутой лесенке, а там своего командира подхватил Кай, истомившийся в нервном ожидании в коридорчике подсобки.

— Как тут? — спросил его Рекс, поднявшийся следом за Меткой и оживающий буквально на глазах.

— На улице стрельба, похоже, Мол отгоняет желающих узнать, что здесь случилось, — разъяснил обстановку триарий.

Он, с помощью лиловой королевы, взгромоздил тело Яра себе на спину, с трудом придерживая теперь подвешенную на ремень через плечо штурмовку.

— Я первый, потом Метка, ты — крайний, — задал порядок движения Рекс.

…очутившись на улице, девушка искренне обрадовалась блеклому тусклому осеннему свету, такому живому и естественному, в сравнении с темнотой подвала и лампочкой подземелья. Но радоваться пришлось недолго.

Сестричка лиловой королевы лежала, съежившись в маленький комочек, за небольшой бетонной балкой, неизвестными силами занесенной к старому театру с десяток лет назад, да так и брошенной здесь, полувросшей в землю, окутавшейся бурьяном. Изредка по бетону цокали пули, и тогда Этель подымала над головой пэпэшку, явно позаимствованную у кого-то из убитых анархистов, и палила в ответ, в сторону полуобвалившейся беседки, в которой, похоже, сосредоточились основные уцелевшие силы противника. На углу, у самой стены театра, прижавшись к ней, но оставаясь стоять в полный рост, памятником самому себе застыл Молчун, вскинувший к плечу свой карабин, выискивая и изредка поражая одному ему видимые цели. Но попадал он, похоже, успешно, всякий раз после его выстрела со стороны беседки раздавался натуральный звериный вой и, несмотря на расстояние, слышен был отборный мат и неприличные пожелания триарию.

— Держи!

По пальцам Метели больно ударила штурмовка Кая, девушка успела только кое-как заткнуть за пояс измазанных землей, грязью, чужой кровью брюк «белку» и подхватить оружие, как рядом с ней возник Рекс, и они в два ствола принялись поливать плохо защищенное от пуль укрытие анархистов. Впрочем, триарий тут же толкнул лиловую королеву в плечо, вниз, и она опустилась на колено, пусть и ограничивая свою видимость, но и скрываясь таким образом от большинства ответных выстрелов.

За их спинами, сильно пригибаясь к земле, но невероятным образом успевая при этом вертеть головой, проскочил Кай и, пробегая мимо красной королевы, крикнул ей вполголоса:

— Уходим, держись за мной…

Телька послушно бросила возле бетонной балки, где и лежала, пэпэшку, и с облегчением в душе последовала за триарием. Воевать ей, даже за правое дело, показалось совсем неинтересным и излишне опасным…

— Теперь — ты, — скомандовал Рекс, по-прежнему стоящий во весь рост и успевший, кажется, сменить уже третий магазин, штурмовка его не замолкала ни на секунду. — Подождешь меня у забора…

И тут же бормотнул в переговорник шлема: «Мол, уходим…», услышав в ответ флегматичное: «Прикрою, ждите у машины…» Метка, вскакивая на ноги, глянула на стену театра, у которой только что стоял Молчун. Его там уже не было.

На бегу лиловая королева услышала за спиной гулкий разрыв гранаты, но обернуться не посмела, вся сосредоточившись на кочках и зарослях бурьяна под ногами, она почему-то именно сейчас страшно, до дрожи испугалась упасть, ей показалось, что свалившись на бегу, она уже не сможет подняться и так и останется тут навсегда, под блеклым, серым небом…

Триарий догнал её у самого забора, вместе перебрался через развалины, на пару секунд присел, развернувшись к старому театру лицом, пытаясь поймать на мушку возможных преследователей, но за ними никто не бежал, похоже было, что даже не стреляли в эту сторону. Или оставшийся где-то там Молчун так отвлек внимание анархистов, или те решили не искушать судьбу и не подставляться лишний раз под злые пули легионеров. «Хотя, — подумала Метка, — кто там мог разобрать — легионеры их атакуют или инопланетяне? В такой-то суматохе и стрельбе со взрывами…»

…на заднее сидение сразу же закинули Яра, прикрыв его, на всякий случай, бронежилетом Резкого, который тот содрал с себя с видимым облегчением. Усевшийся за руль Кай завел двигатель, согревая салон, а обе королевы и Рекс, задержавшись у багажника, оглядели друг друга. На комбинезоне триария уличная грязь и подвальная кровь были практически незаметны, да и бурый свитер Этель оказался не таким марким, как курточка и брючки её сестры. Вот их вполне можно было отправлять на помойку, даже не попытавшись отчистить.

— Эх, а они мне всегда так нравились, — со вздохом сказала лиловая королева, пытаясь стряхнуть хотя бы прилипшие листья и репейники с брюк.

Рекс жизнерадостно захохотал, и не скажешь по нему, что пяток минут назад скрипел зубами от боли и едва двигал рукой… в ответ на немой вопрос Метки, триарий бодро подмигнул:

— Боевые коктейли — такая чудесная штучка… жаль, чаще пары раз за сутки применять нельзя, сдохнешь… а еще — потом болеть все равно будет… но уже потом…

В эту секунду, как привидение, буквально из воздуха материализовался Молчун, не говоря ни слова, открыл багажник, зачерпнул из вскрытого цинка две горсти патронов и направился к переднему сиденью.

— Ну, вот и все, поехали, — скомандовал старший.

Теперь на заднем сидении было тесновато, все-таки четверо — не трое, тем более, Метка, усевшаяся рядом с Яром, как-то по-детски побаивалась плотнее прижиматься к бесчувственному телу. Сидящий с другой стороны от товарища Рекс, едва тронулся с места автомобиль, поверхностно ощупал командира, видимо, проверяя, все ли кости у того целы, приподнял безвольное веко, вглядываясь в мутные, равнодушные глаза.

— Ему врач нужен, может, прямо сейчас — в больницу? — предложила Этель.

— И там долго и нудно объясняться с местной полицией или держать оборону до прибытия главных сил? — засмеялся Рекс. — Нет уж, мы его сами упустили, сами и на ноги поставим… вот только заберем у вас вещички… дело-то привычное…

— У вас каждый день командиров похищают? — съязвила все еще не отошедшая от боя Метка.

— Нет, у нас пока еще никого так не похищали, чтобы в своем городе, без войны, — серьезно ответил старший. — Но как сейчас допрашивают, мы знаем получше анархистов…

— И как? — поинтересовалась красная королева.

— Медикаментозно, — запнувшись слегка, выговорил сложное словечко триарий. — На наркоте, на сыворотке истины… тут, правда, уметь надо, дозу рассчитать, вопросы ставить… физически пытать — давно уже редкость, только в поле, в разведке, когда времени не хватает на нормальный допрос… Откачаем Ярого, как миленького, чего уж тут…

— Кай, — спохватилась лиловая королева, чуток подзабывшая о своих обязанностях штурмана. — Кай, вправо при выезде не надо, езжай прямо, до проспекта, оттуда свернешь на Благую, так ближе и быстрее получится…

На обратном пути, как ни странно, они не встретили ни полицейских, ни пожарных, ни врачебных машин с тревожными сигналами, хотя, казалось, что весь город уже должен стоять на ушах после такой дерзкой и серьезной перестрелки в студгородке. Добрались к дому королев очень быстро, практически в полном молчании, прерываемом клацаньем забиваемых в магазины патронов, это подновлял свой боезапас снайпер, да еще Рекс крутился на месте, как с шилом в заднице, видимо, пережигая энергию вколотого ему Метелью особого препарата.

Остановились в маленьком дворике, в полудесятке домов от нужного места, выгрузились, Рекс и Кай поудобнее подхватили так и не пришедшего в себя, но уже хотя бы слегка зашевелившего ногами командира. Всех задержала немного Телька, вдруг спохватившаяся:

— А с автомобилем что делать? Там же наших отпечатков пальцев полно, да еще в багажнике, кажется, патроны остались…

— А ничего не надо делать, — подал голос Молчун, извлекая из кармана бронежилета серый продолговатый предмет и легко закидывая его в салон. — Пошли….

В спину полыхнуло так, что Метке показалось — у нее горят волосы.

— Всего лишь — термитная гранатка, — скупо улыбнулся Молчун, выдвигаясь в авангард.

…— Ребята, вы как знаете, а я в душ, — с порога заявила лиловая королева, едва только вся компания с Яром на руках ввалилась в маленькую квартирку Властительниц Пределов. — Чувствую себя, будто на помойке валялась…

— И частенько приходилось? — уточнил с невинным видом Каин.

С широкой, доброй улыбкой Метка от души влепила триарию затрещину, ударила бы и посильнее, но поберегла пострадавшего командира, которого наглый мальчишка подпирал плечом.

— Ты, конечно же, в душ, а я — как всегда, на кухню, — уточнила Телька, распахивая перед ребятами дверь в комнату сестры.

— Я тебе помогу, — заверил Кай, скрываясь в комнате. — Сейчас уложим Яра, им Рекс займется, а я — сразу к тебе, на кухню…

— Нюх у него, — засмеялся старший. — Нюх на еду…

Пока гости, ставшие почти хозяевами в этом доме, разоблачались от своей боевой «сбруи», предварительно уложив на постель лиловой королевы пострадавшего от анархистов командира, Метель, сбросив прямо в коридорчике курточку, отправилась в ванную комнату, совершенно не подумав даже о смене белья, не говоря уж об остальной чистой одежде. Вот и пришлось ей, быстренько смыв с себя пот и грязь, даже толком не успев насладиться горячими струями воды, выбираться обратно завернутой в огромное махровое полотенце лиловых тонов, с фантастическими цветами и птицами.

В её комнате, разложив на покрывале разноцветные шприц-тюбики, старший триарий колдовал над Яром, то и дело поглядывая в какую-то мельчайшим шрифтом напечатанную на бумажке в ладонь величиной инструкцию. Кай, похоже, как обещал, перебрался на кухню, а Молчун, привычно незаметный, пребывал неизвестно где.

Рекс через плечо глянул на вошедшую королеву и продолжил свое занятие, вогнав этим девушку в легкое смятение: как ей одеваться при таком желанном, но пока еще все-таки чужом парне?.. но, поколебавшись секунду, Метель отбросила ложную застенчивость, ведь буквально час назад они вместе стояли под пулями и добивали подраненных анархистов, сбросила полотенце и зарылась в шкаф, отыскивая чистое, выставив на обозрение лишь крепкие, упругие ягодицы, а услыхав позади подозрительное кашлянье мальчишки, бессовестно оглянулась: «Ты чего?»

— Могла бы и у сестрички одеться, — пряча не прячущиеся глаза, сказал деревянным голосом Рекс, машинально катая по покрывалу шприцы.

— Нам нельзя в чужие … — Метка едва успела прикусить язычок, чтоб проглотить слово «цвета». — Вообщем, что за вопросы? Ты до сих пор голых женщин ни разу не видел?..

— Тебя не видел, — откровенно признался триарий.

— Ну, вот теперь посмотрел и отворачивайся, — посоветовала лиловая королева. — Какой интерес стриптиз наоборот смотреть? Да и я не люблю на глазах одеваться…

— Ладно, — послушно кивнул паренек, возвращаясь к своему занятию, но, видно, так и не смог сосредоточится, бесцельно перекатывая в пальцах то один, то другой шприц и прислушиваясь к шороху женской одежды за спиной.

— Вот и все, вуаля! — притопнув каблучком, сказала Метка.

Перед вновь оглянувшимся триарием стояла — леди. Изящные, повыше щиколотки, закрытые замшевые туфельки, тончайшие чулки-паутинки телесного цвета, строгая юбка до колен сочной, ультрафиолетовой расцветки, роскошная, в кружевах и вышивке, сиреневая блузка и такой же строгий, как юбка, черный жакет с прямыми плечами, на двух огромных пуговицах, выточенных из какого-то полудрагоценного минерала.

— Ты на прием собралась? — удивленно спросил Рекс. — Тиары из черных бриллиантов не хватает…

— Какой прием? — нарочито удивилась Метель. — К обеду только так и следует одеваться, если ты, конечно, знаешь и чтишь этикет… а у нас предстоит очень ранний обед в самом изысканном и утонченном обществе…

— Этикет учили, помню, — в тон своей девушке ответил триарий. — Да вот беда, фрак с собой не прихватил, броню вот взял, а про фрак забыл, не рассчитал как-то, что придется обедать с такими высокими персонами…

— Ты такой… милый, — лиловая королева обняла ошалевшего Рекса и поцеловала в щеку. — Давай тут заканчивай с эскулапством, наши, думаю, уже себя в порядок привели и пожрать приготовили… жрать хочу…

Она, совсем как утром, при первой их встрече, чуть закатила глазки и почмокала губами.

…в кухне всё скворчало и шипело, суетилась, накрывая на стол, Этель, помогал ей, больше мешая, успевший принять душ и вновь влезть в комбинезон, но уже на голое тело, Кай, а Молчун, тоже посвежевший, явно не пропустивший ванную комнату, бродил по коридору, прислушиваясь к редким звукам за входной дверью. Едва глянув на сестричку, красная королева мгновенно бросила кухонное хозяйство и исчезла в своей комнате, чтобы вернуться через несколько минут, переодетой подобно Метке, только в своих, красных тонах и без пышных кружев на строгой алой блузке, зато с рубиновой брошью на лацкане жакета. А еще Телька принесла с собой литровую, старинной выделки бутылку… и от одного взгляда на нее в голове триариев вновь закопошились ненужные мысли. В бутылке был коньяк почти столетней выдержки, да и сама тара, похоже, родилась в одно время с виноградным спиртом, засветившимся в простых тонкостенных стаканах живым, солнечным янтарем…

— А где же Молчун? — спохватилась Метка, когда все устроились вокруг стола, облизываясь на выложенное на тарелки мясо, жареную картошку и зеленый горошек, сжав в ладонях стаканы с коньяком.

— Еще ничего не закончилось, — серьезно сказал в ответ Рекс. — Не стоит бросать Яра без присмотра… потом кто-нибудь еще подежурит, а пока… ладно — за бой!

Звякнуло стекло сдвинувшихся над столом стаканов, ожгло гортань большим глотком коньяка, потянуло мягким обволакивающим теплом откуда-то изнутри, не из желудка даже, из естества человеческого… и полетела за милую душу в юные организмы совсем не коньячная, простенькая закуска, она же — праздничный обед победителей… впрочем, для неизбалованных кулинарными изысками триариев домашняя жареная картошка, только-только снятое с плиты мясо, томатный соус, минералка, купленная еще утром — в самом деле, были не привычными, не стандартными блюдами…

Привыкшая обедать под легкую музыку струнного квартета, ну, а последние два года под шумовой фон маленького кухонного телевизора, Этель автоматически подхватила лежащий неподалеку пультик и нажала кнопку включения, неудачно попав на какой-то городской новостной канал… впрочем, едва она вознамерилась переключить программу, найти какую-нибудь легкую музыку, способствующую, по мнению знатоков, пищеварению, как буквально застыла с пультом в руке… да и все присутствующие разом оглянулись на малюсенький, черно-белый экранчик выглядящего игрушечным телевизора.

«Экстренные новости из Управления столичной полиции, — важно заявила молоденькая, но ужасно напыщенная дикторша, изо всех сил делающая вид, что эти самые новости она лично добыла из сгоревшего дотла полицейского управления. — Сегодня днем было совершено дерзкое нападение неизвестных лиц на штаб-квартиру университетского анархистского движения. По предварительным данным, в результате нападения убито тридцать два человека, в основном — лидеры и активные участники анархистской организации, около семидесяти человек ранены, большинство из них находится в тяжелом состоянии. При нападении неизвестные применили автоматическое стрелковое оружие, ручные гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На месте происшествия работает сводная группа полицейских экспертов, следователей прокуратуры, оперативных работников других розыскных служб города. Для тушения возникших пожаров привлечены серьезные силы пожарной охраны. По свидетельству немногочисленных уцелевших очевидцев нападавших было не менее сорока человек, одетых в защитного цвета униформу и маски, затрудняющие последующее их опознание…» Дикторша еще что-то говорила про сбор сведений, про гражданскую активность и необходимость помощи полиции от простых обывателей в целях скорейшего расследования случившегося, но лиловая королева уже ничего не слышала… совсем не аристократично икнув, она повторила:

— Не менее сорока человек… ха-ха-ха, не менее сорока….

И залилась истерическим, освобождающим от пережитого жуткого страха и смертельного напряжения смехом… Метель буквально выворачивало от заливистого хихиканья, кашля, бульканья горлом до тех пор, пока все понявший старший не влил ей едва ли не насильно в рот остатки благородного столетнего коньяка…

…в слабом, мерцающем свете изящного лилового ночничка застеленная свежим бельем постель Метели выглядела самым настоящим королевским ложем, и растянувшийся под сиреневой легкой простыней Резкий чувствовал себя немного неуютно среди этой шелковой роскоши в чуть затянувшемся ожидании главной героини ночного спектакля…

На эту, особенную для девушек ночь спасенный и постепенно приходящий в себя командир триариев и Молчун были переселены на кухню, впрочем, со всеми удобствами, надувными матрасами, чистым, гостевым, постельным бельем, да и поближе к холодильнику, как успел сострить неугомонный Кай. Сам он как-то легко, без внутренних сомнений и переживаний воспринял предстоящую близость с Этелью, они и без того сблизились, пока шатались по борделям, страховали атакующих, да и по характеру баламут Каин больше подходил серьезной, вдумчивой и деловитой натуре красной королевы.

Хотя — небеса одни знают, кто, как и кому подходит на грешной земле…

Вошедшая в свою комнату после пары глотков коньяка «для смелости» Метка ахнула полуиспуганно… слева, во весь бок, и справа, повыше и поближе к плечу на теле Рекса разливались огромные гематомы её королевских цветов — фиолетовые, радужные, синеватые по краям, чуть вздувшиеся… это был привет от анархистских пуль, которые триарий принял на себя, закрывая Метку при входе в подземную комнату старого театра. Из-за них так плохо было легионеру там, внизу, их он «лечил» дозой боевого коктейля из анастетиков и стимуляторов…

— Это ерунда, — переворачивая на бок, лицом к вошедшей, просипел натужено, чтобы не застонать в голос, триарий. — Переломов нет, я же себя знаю, а синяки за неделю сойдут, а то и раньше…

— Ты лучше лежи спокойно, спаситель, — серьезно сказала Метель, присаживаясь на постель и легким движением руки опрокидывая мальчишку на спину. — Я сама все сделаю…

…под самое утро, когда измученная страстью, утомленная дневными приключениями и ночными ласками лиловая королева совсем уже засыпала, уткнувшись носом в плечо не менее уставшего, да еще и покрытого болезненными ушибами и синяками такого взрослого, юноши, тот в очередной раз ласково погладил её по взъерошенной голове и неожиданно для самого себя тихонечко сказал:

— Знаешь, я не могу на тебе жениться… легионерам это категорически запрещено во время службы и нежелательно после отставки…

— И я не могу выйти за тебя замуж, — в тон своему парню ответила полусонно Метка. — Во-первых, я уже замужем, а, во-вторых, даже если бы была незамужней, то все равно не свободна в выборе, нам с Телли мужа назначают…

— Так ты в самом деле…

Для полноты картины триарию не хватало в удивлении прижать руки к лицу, но это все-таки был не театр, и мальчишка просто приподнялся на локте, жадно вглядываясь в лежащий рядом профиль…

— Я думала, ты давно догадался, — сладко зевая, отозвалась девушка. — Только — разве это что-то меняет?..

— Ничего не меняет, — подтвердил Рекс. — Вот только чуднО, как в сказке…

— С тобой, в самом деле, было, как в сказке…

Лучшего комплимента для молодого мужчины не нашла бы и самая многоопытная, мудрая и толковая жена…

Во сне время теряет свой счет, и лиловой королеве показалось, что она только-только сомкнула глаза, как была разбужена легким шорохом… возле постели, склонившись, чтобы напоследок поцеловать девушку, стоял триарий в привычном, повседневном френчике, с кепи в руке…

— Уже? — только и спросила Метель, мгновенно просыпаясь и садясь на кровати, подобрав под себя ноги.

— Пора, — кивнул Рекс.

Королева не стала ничего говорить, слова были бы бессмысленны и бесполезны, но сделать что-то она была должна обязательно, во что бы то ни стало…

Что?.. Есть! Метель соскочила с постели, в чем мать родила, и метнулась к шкафу. Там, в самой глубине, за постельным бельем и остальными женскими вещицами, стоял маленький домашний сейф, не сейф даже — несгораемый пенал для вещиц, которым никак не положено было попасть в чужие руки…

— Наклонись… — держа руки за спиной, скомандовала Метка, приближаясь к триарию.

Тот послушно склонил голову и ощутил, как по волосам его скользнул металл цепочки… теперь на груди безвестного сироты, мальчишки-убийцы из «Махайрода» висел огромный, в фалангу указательного пальца, чистейшей воды фиолетовый аметист, оправленный в простенькое серебро, но от этого не теряющий своей баснословной цены.

— …и молчи, — попросила королева, зажимая Рексу пальчиками рот. — Это мой камень, теперь он — наш, понимаешь?..

Триарий не стал ничего говорить, просто распахнул френчик, умело, одним движением открепил бронзовый, слегка затертый знак легиона и быстро вложил его в руку Метки. Подумал чуть, приобнял и поцеловал девушку, и, резко развернувшись, аж ветерок взметнулся в маленькой комнате, вышел к ожидающим его товарищам…

В одиночестве сестры уныло пили утренний чай сразу после ухода триариев. Как-то не до сна уже стало обеим. Да и настроение упало куда-то очень близко к плинтусу. За окном блекло, по-осеннему серо и медленно рассветало…

— Как думаешь, — поправляя алый халатик, спросила Этель. — Может, им все-таки попозже дарственные выслать?

— А ты что своему подарила? — обидчиво уточнила Метель, почему-то досадуя, что и сестренка догадалась оставить о себе память триарию.

— Рубин, ну, тот самый, заколдованный который, — призналась королева. — Не надо было? А я вот не устояла, мы же не на танцульках познакомились, перепихнулись и разбежались…

— Жаль только, что все-таки разбежались, — отозвалась Метка. — Но дарственные — не надо. Ты представляешь, кто в здравом уме посмеет обвинить триариев в краже или подделке?..

— Да уж, такому долго не протянуть, — согласилась сестра.

И немного помолчав, отхлебнув глоток крепкого чая, уже чуть деловито спросила:

— Как думаешь, мы залетели? — и тут же, спохватившись, добавила: — По срокам, как бы, самое время для этого… надеюсь, ты предохраняться не додумалась?..

— Что я — совсем уж дурочка? — обидчиво глянула на сестру лиловая королева. — От такого парня, как мой — за счастье было бы…

Не было родового замка, старинного просторного зала с необъятно высокими потолками, суровой кладки стен из грубых, неотесанных камней, увешанных трофейными мечами, копьями, боевыми молотами, моргенштернами, щитами всех возможных фасонов и размеров с родовыми гербами на них, не было древнего камина с жарко пылающими в его недрах дровами. И роскошных персидских ковров под ногами, небрежно заляпанных жирными и винными пятнами — тоже не было, как отсутствовало и могучее, из столетнего дуба вырезанное кресло-трон с позолоченными подлокотниками и высокой, гордой спинкой. И стареющего, седого, длинноволосого властителя с яркой, украшенной самоцветами короной на голове — не было.

В маленькой, обставленной исключительно функционально, комнатке, у окна, возле небольшого письменного стола с тусклым, погашенным экраном моноблока, на простеньком пластиковом стуле, повернувшись спиной к серому свету запоздалой дождливой весны, сидел щуплый, остроглазый старик с легкой проседью в коротком ежике темных волос. Рядом, в почтительном ожидании, замер молодой человек лет двадцати, или чуть помоложе, одетый в не слишком модный, но удобный, отлично подогнанный по худощавой сильной фигуре комбинезон и обутый в совсем уж не модные, короткие сапоги старинного армейского образца — последние лет двадцать вооруженные силы, подражая, похоже, героям культовых боевиков иностранного производства, перешли на табельные ботинки-берцы с постоянно рвущимися шнурками.

Старик привычным жестом одернул темно-зеленый френчик, плотно облегающий прямые, вовсе не стариковские плечи, и обратился к юноше:

— К тебе через год придет это ваше новое англосаксонское совершеннолетие…

Голос хозяина комнатушки был сильным, сочным, вовсе не похожим на голоса пожилых людей — потрескивающие, шепелявящие и глуховатые, будто уставшие за долгую жизнь выговаривать надоевшие слова.

— Но, раз уж так положено теперь, то пусть будет, — махнул рукой старик, вкладывая в свой жест неизмеримое презрение к новым для него обычаям и законам. — Ты для меня уже давно взрослый и совершеннолетний. И я хочу сделать тебе подарок, Кентавр.

Юноша, старательно маскируя охватившие его эмоции, внутренне возликовал, ощущая одновременно радость и какой-то странный, почти парализующий тело и волю страх. Подарки старика никогда не бывали простыми и безобидными безделушками на манер детских игрушек, сувениров или современной оргтехники. Пять лет назад, добыв из каких-то загадочных закромов древний, но вполне работоспособный армейский пистолет, старик обязал искренне обрадовавшегося подростка ежедневно отстреливать в местном тире, неподалеку от их дома, две обоймы. И такое «испытание стрельбой», надоевшее юноше уже через три дня, продолжалось без малого год, пока названный Кентавром не научился пользоваться подаренным оружием, на взгляд старика, хотя бы сносно.

Да, и еще встревожило юношу это поименование полным именем-кличкой, родившейся в далеком детстве, когда трехлетний карапуз с гордостью неимоверной оседлал огромного черного домашнего терьера. Обыкновенно старик называл внука почему-то второй половиной этого неофициального имени, употребляемого гораздо чаще данного при рождении. Наверное, здесь сказалась нелюбовь старого солдата ко всему британскому, англосаксонскому и иностранному, а слово «Кен» очень уж попахивало именно зарубежьем.

— По нынешним временам — лучший подарок это деньги, — продолжил чеканным, командным голосом старик. — Без них ты и квартирку себе не снимешь, и девчонку в ресторан сводить будет не на что, придется их сюда, в этот дом, таскать и просить нас с отцом и матерью не подглядывать…

Старик усмехнулся, но раскритикованный с такой беспощадностью Тавр молчал, памятуя, что это лучший способ не вызвать на себя поток колкого, чаще всего — неприятного дождя из едкого дедовского остроумия.

— …но денег я тебе не дам, — безапелляционно заявил старик. — Доставшееся без труда богатство развращает. И противоречит моим принципам.

«Интересно, что противоречит принципам деда? — подумал украдкой юноша. — Богатство? или — доставшееся без труда?» Но сам старик на неграмотность собственной речи внимания не обратил, он был готов перейти к главному, ради чего, собственно, и пригласил в свою комнатку внука.

— Ты знаешь Счастливую Бухту? Сейчас её называют то Мертвой Долиной, то Долиной Смерти и даже водят туда экскурсии — по памятным местам злодеяний Империи, — старик желчно усмехнулся, с удовольствием приметив подтверждающий кивок Тавра, мол, слышал, видел, читал, но — не бывал, конечно. — Так вот, в Счастливой Бухте я был полста с лишком лет назад…

В выцветших от старости, блекло-серых глазах деда, будто поднявшее из глубин его памяти, полыхнуло багрово-черное, яростное пламя подымающегося к небу, пока еще небольшого, но с каждой секундой увеличивающегося ядерного гриба.

— …вот это будет — твой первый самостоятельный рейд, — уже притихшим голосом закончил фразу после короткой паузы ветеран легиона «Махайрод».

«Сигнал!» — крикнул поднявшийся повыше по гребню невысокой, но обрывистой горы Чук, слушавший общую волну легиона, и вскинул над головой руку с растопыренной пятерней. Ну, ясно, все идет, как и было оговорено заранее — пятиминутная готовность.

Вер отер со лба пот и аккуратно положил на землю лопатку рядом с подготовленным уже, хоть и мелковатым, окопчиком. Копать глубже в скалистой породе было затруднительно, и времени уже не оставалось, да и необходимости особой не было — ни обстрела, ни штурма своих позиций триарии не ждали, окопчик был нужен лишь для защиты от светового излучения и ударной волны. Впрочем, никто из тройки Чук-Вер-Кант не думал, что поражающие факторы слабенького ядерного заряда окажутся настолько опасными на расстоянии почти семи верст. Но ради собственного же спокойствия некое, жалкое для них, подобие окопов отрыл каждый.

Кант, услыхав сообщение соратника, тоже прекратил возню с лопаткой, выпрямился и, вглядываясь сверху вниз в долину, загородил ладонью, козырьком, глаза от пронзительного, ласкового весеннего солнца. Где-то очень далеко, на грани видимости простым глазом, по узким улочкам старинного, маленького городка перекатывались грязно-бурые волны солдатских, стрелковых и сине-черные — гвардейских, мотопехотных мундиров. Добравшиеся до основной цели своего марш-броска республиканские стрелки и гвардейцы из механизированной дивизии деловито заполняли город, обследуя, обшаривая каждый проулок, каждый дом, каждый подвал и чердак в поисках возможно затаившихся там врагов.

Но легионеры давно покинули гостеприимные городские улицы и тупики, оставив после себя кучу манекенов, иной раз вызывающих заполошную, нервную стрельбу, редкие ловушки-мины, изрядный бардак в паре центральных кварталов и совершенно нетронутые окраины когда-то популярного среди небогатых людей курортного городка.

«Что-то там будет через пять минут…» — философски подумал Кант, устраиваясь поудобнее в полулежачем положении на успевшем согреться дне окопчика спиной к уходящему вниз склону горы, как того требовал короткий, но очень энергичный инструктаж специально присланного в их разведывательную манипулу некого знатока оружия массового поражения. Его товарищи по группе поступили также, и теперь на поросшем невысоким редким кустарником склоне горы ничто не напоминало о присутствии трех легионеров.

Кант не отсчитывал секунды, не поглядывал на массивные, по спецзаказу изготовленные, пылевлагонепроницаемые часы, но неспешное течение времени чувствовал едва ли не на физиологическим уровне, и еще успел слегка удивиться — почему по истечении пяти минут не случилось грома небесного, урагана, землетрясения и прочих катаклизмов, обещанных на инструктаже?

Удивление легионера длилось десятые доли мгновения… сочный серо-бурый, с вкраплениями зелени кустов, проплешин совершенно невероятной желтоватой породы, склон горы вдруг стал блеклым и серо-белым, подсвеченный какой-то невероятной силы вспышкой, затмившей солнечный свет на доли секунды. Рефлекторно Кант успел прикрыть глаза, хоть и был загорожен от смертоносного излучения окопчиком и расстоянием, но справиться с реакцией испуганного организма не смог. Уже в темноте раздалось утробное, несколько заунывное, не будь оно столь коротким, могучее урчание, и — грохнуло, закладывая уши, словно ватой, приближающейся ударной волной.

…когда Кант, а следом за ним и Чук, и Вер рискнули, перевернувшись аккуратненько на живот, выглянуть из окопов, городка не существовало. Внизу, в долине, дымились сизоватыми струями развалины домов, над которыми гордо бурлил, стремительно увеличиваясь в размерах, тянущийся к небу зловещий ядовитый гриб… весенняя зелень, покрывавшая пространство от окраин городка до самого подножия невысоких, но скалистых, обрывистых гор превратилась в пепел и почерневшие, обожженные стволы самых крупных и отдаленных от эпицентра деревьев. И без того не холодный весенний воздух стал жарким, душным, а с горных вершин уже стекал, устремляясь к городку, чуть более прохладный, создающий на своем пути легкие завихрения воронок, поднимающий пыль и пепел…

Обычно спокойный, даже флегматичный триарий Кант, повидавший и гораздо более серьезные разрушения, и десятки тысяч смертей, но сейчас до глубины души впечатленный зрелищем разрушенного за секунды города, переглянулся с товарищами. Тех, похоже, не меньше разволновала рукотворная мощь катаклизма, но выхода своим чувствам легионеры не дали. Чук вопросительно взмахнул рукой, указывая оттопыренным большим пальцем в сторону далекого морского берега. «Пора», — согласился с ним молча Кант и кивнул.

Прихватив сложенные неподалеку в небольшой расщелине вещмешки с боеприпасами, продовольственным НЗ и прочими солдатскими мелочами, притихшие, даже слегка подавленные триарии торопливо направились к уже разведанной заранее ложбинке на склоне, плавно ведущей к далекому пока еще берегу моря, хотя прекрасно понимали, что спешить некуда — при необходимости их будут ждать до самого предела, до глубокой ночи, а сейчас лишь первая половина дня…

Три небольших, но прекрасно оборудованных по последнему слову техники и требований комфортабельности автобуса — с кондиционерами, экранами планшетов на спинках каждого кресла, с выходом во всемирную Сеть с помощью «вай-фай», даже с миниатюрными барами и биотуалетами — выкатились по пустынной, но хорошо сохранившейся — или заботливо поддерживаемой в отличном состоянии — дороге и притормозили у маленькой площадки возле обрыва.

Первым из автобусов выбрался бойкий молодой человек в отличном черном костюме, белоснежной сорочке, при галстуке, с коробочкой дистанционного управления громкоговорителями, вмонтированными над дверями каждого транспортного средства — явный гид-экскурсовод по здешним легендарным местам. Следом за ним из раскрытых дверей посыпались пестрые, совершенно разные люди: молодежь в разноцветных ярких футболках и коротких бриджах, чуть более солидные, но старательно молодящиеся, одетые в тонкие свитера и просторные брюки менеджеры неизвестного, но явно среднего звена, несколько пожилых пар, видимо, попавших на эту экскурсию по недоразумению или от скуки.

Вся эта публика умеренно шумела, толкалась и разминала уставшие после нескольких часов сидения в автобусных креслах ноги и задницы до тех пор, пока яркая, сильно покрытая косметикой молоденькая блондинка во весь голос не спросила у экскурсовода:

— Скажите, а респираторы уже надо надевать?

Толпа на краю глубокого обрыва мгновенно притихла, укоряя себя за такое беспечное поведение в Долине Смерти, но бодрый ответ мгновенно отреагировавшего гида вернул экскурсантов в прежнее, беспечное расположение духа:

— Нет-нет, дамы и господа, что вы! Я обязательно вас предупрежу еще в автобусах, когда необходимо будет воспользоваться средствами индивидуальной защиты.

Воодушевленные такой обязательной заботой о собственном благополучии присутствующие вновь загалдели весело и бойко, как божьи птички на весеннем солнышке, но уже через минут их перебил и утихомирил усиленный автобусными динамиками голос гида, за счет современной техники ставший чуть вкрадчивым и, казалось, проникающим до самых краев сознания.

— Мы находимся на первой остановке, возле знаменитого «Грота отшельников» или, как его еще называют — «Грота несчастной любви», — вещал экскурсовод, одновременно широким жестом указывая куда-то вверх, на обрывистый склон невысокой, но крутой горы.

Там, на высоте сотни метров от асфальтированной площадки, в обрамлении цветущих розовыми, мелкими соцветиями кустов проглядывался явно искусственно облагороженный темный высокий зев входа в природную пещерку.

— Существует красивая легенда о том, что в давние имперские времена, совсем незадолго до страшной трагедии, превратившей Счастливую Бухту в Долину Смерти, в этом гроте нашел убежище Пацифист и страдалец, отказавшийся от бесчеловечной армейской службы…

Вышедший вместе со всеми из автобуса, одетый незаметно и неброско, то есть так же ярко и безвкусно, как и прочая молодежь, Тавр пристально посмотрел в указанном экскурсоводом направлении. Внимательный, привыкший с детства примечать мелочи, беспощадно тренированный бывшим легионером, юноша быстро сообразил, что последнее облагораживание окрестностей Грота проводилось несколько лет назад, после чего ни один человек не поднимался вверх по крутому склону. Слегка успокоенный результатом своих предварительных наблюдений, Тавр прислушался к продолжающему вещать голосу экскурсовода.

— …жил Пацифист в полном единении с природой, с гармонией в сердце и счастьем в душе. И были с ним два друга, такие же убежденные противники всяческого насилия над личностью, как и сам Пацифист. Они собирали в горах дикорастущий виноград, пили воду из многочисленных, неотравленных еще радиацией ручьев, иногда ходили в ближайшей поселок за хлебом и молоком, обменивая продукты на собственноручные поделки из дерева и камня…

Тавр, изображая на лице такое же чуть туповатое внимание к давным-давно заученным, и от того звучащим фальшиво словам гида, осторожно, не толкаясь, мелкими, короткими шагами, в основном, пятясь задом наперед, выбрался из скученной толпы экскурсантов. Кажется, никто не заметил этого странного маневра молодого парнишки, ничем внешне не отличающегося от своих сверстников, разве что, кроме объемистого, модного в этом сезоне, черного, кожаного рюкзачка за плечами. Да и то — скорее всего этот объем был «дутым», созданным специальными вставками. Впрочем, те, кто так думал — искренне и непредвзято заблуждались, рюкзак Тавра был очень плотно набит тщательно отобранными еще дома вещами.

— …и жила с Пацифистом его любимая девушка, невеста и родственная душа, такая же противница насилия. И хорошо было им вместе до тех самых пор, пока не высадились в Бухте имперские десантники из знаменитого своей кровавой славой легиона. Как ни старались вести себя тихо и незаметно Пацифист, его друзья и невеста, но выследили кровожадные легионеры безобидных, мирных людей. Долго они издевались над беззащитными, пытали их страшными пытками, мучили, загоняли иголки под ногти и жгли каленым железом. А потом — убили всех, выбросив тела на растерзание хищным птицам… и до сих пор вы можете разглядеть у подножия «Грота Отшельников» белеющие кости несчастных. Ни время, ни солнце, ни радиоактивные дожди ничего не смогли с ними поделать…

Очутившись на самом краю обрыва, Тавр внимательно пригляделся — спуститься на пару-тройку метров ниже было достаточно легко, а вот дальше… сосредоточившись на спинах экскурсантов, юноша не ощутил ни малейшего к себе внимания с их стороны и решительно скользнул вниз, сопровождаемый все тем же вкрадчивым, убедительным голосом:

— …и до сих пор мы вспоминаем с праведным гневом бездушных убийц и палачей, и со слезами на глазах — их невинных жертв…

Пентюх, Зигатый и Флэт жили в гроте уже третью неделю… хотя — какое там жили, так — существовали, перебиваясь в первые дни запасенными консервами, а потом — ранними овощами с огородов близлежащей деревеньки и содержимым нагло ограбленного погреба, почему-то, к радости дезертиров, вынесенного далеко от жилого дома.

Да, все трое были дезертирами… и при этом, как ни странно, служить отправились добровольно, в то время, когда имперские амбиции бывшей Метрополии зашкалили до состояния прямого вооруженного конфликта на юго-восточных рубежах новоявленной Республики.

Всех троих, наивно жаждущих героизма, подвигов, непременных атак и штурмов, записали в стрелковую часть, и тут оказалось, что никакими подвигами армейские будни не пахнут. Заправлять ровненько койки, мыть полы, драить сортиры, бесконечно выхаживать по плацу в составе сотни таких же новобранцев — и это еще не все. Бывали и кухонные наряды, и подметание улиц в маленьком военном городке, и покраска заборов, бордюров, даже — травы иной раз, и еще тысячи самых разных хозяйственных дел. А вот оружия в их руках — до поры, до времени — не было.

Кое-как перетерпев пару месяцев до принятия присяги и отправки в полевой лагерь, ставший незаметно заводилой их маленькой компании, Флэт не выдержал. Добило его полное отсутствие водопровода, канализации и ежедневное рытье окопов, желательно — полного профиля. К тому же, по резервной, вроде бы, дивизии среди нижних чинов поползли упорные слухи, что в ближайшие недели их бросят под удар бронетанковой группы прорыва имперцев, и живут они на белом свете пока, только благодаря нерасторопности командования противника. О том, что закаленные имперские вояки пройдут через строй новобранцев, наматывая на танковые гусеницы выдавленные человеческие кишки, как нож сквозь масло, говорить никому не приходилось, это и без слов понимали все.

Решивший, что вместо подвигов, наград и денег, о которых втайне мечтали все добровольцы, им подсунули грязь, землекопство и бесславную гибель, Флэт быстренько уговорил своих товарищей по несчастью, и однажды ночью они плотно набили солдатские вещмешки консервами с продсклада, прихватили табельные штурмовые винтовки, хоть старенькие, но исключительно надежные, по три магазина с патронами на брата и — ушли из лагеря. Сперва — куда глаза глядят, но через несколько часов безумного шляния в темноте, перед рассветом, задумались. Идти домой, не приходилось и мечтать, если не задержат на железнодорожной станции, то непременно выловят по адресу проживания, после чего — в лучшем случае — вернут в часть, а то и просто посадят в тюрьму.

Тогда Пентюх, ленивый и малость неповоротливый, за что и прозванный так обидно, вспомнил, как в детские годы не раз и не два выезжал с родителями в Счастливую Бухту. Денег в их семье постоянно не хватало, потому и жили они не в санаториях или гостиницах у моря, а снимали комнатушку в далекой от побережья деревеньке у самого подножия невысоких, но крутых и обрывистых гор. Там, среди скал и зарослей неизвестных ему мелких кустов, Пентюх и обнаружил уютный довольно обширный грот, в котором проводил все свободное от родительской опеки время, воображая себя то индейцем, то Робин Гудом, то отважным путешественником, исследователем диких стран.

— Всего-то верст двадцать отсюда, — уверял он приятелей. — Пройдем своими ногами за день, к вечеру устроимся со всеми удобствами, пересидим до конца войны, а потом про нас уже никто и не вспомнит…

Верст оказалось совсем не двадцать и даже не тридцать, и до места злосчастные дезертиры, таившиеся в придорожных кустах от каждого встречного, добрались лишь на третий день пути. Зато расписанный Пентюхом грот и в самом деле превзошел самые смелые ожидания: размерами, пожалуй, с типовую трехкомнатную квартирку, сухой, относительно чистый, без летучих мышей и прочей животной нечисти. Совсем неподалеку протекал чистый, хотя и жиденький ручеек, решая таким образом проблему с питьевой водой, а неделями не мыться бывшие солдаты уже привыкли за краткое время своей добровольной службы. Оставалось теперь лишь обустроиться, придумать, где добывать пропитание и — ждать.

Вот об этом — еде, еде и еще раз еде — и думали греющиеся под ласковым солнышком Пентюх и Зигатый, ожидая ушедшего «на охоту» к деревеньке своего вожака. Поглощенные голодными мыслями дезертиры приметили возвращающегося Флэта — и то, что он карабкается по склону горы к гроту не один — едва ли не в двадцати саженях от своего убежища. Подгоняя игривыми, но от этого ничуть не менее сильными толчками в задницу стволом штурмовки, вожак вел перед собой перепуганную девчонку, в измазанной землей длинной юбке и слегка порванной серо-голубой блузке.

— Вот, братва, я вам бабу привел, — гордо, ожидая в ответ восхищения и слов благодарности, заявил Флэт, очутившись, наконец, на маленькой площадке перед входом в грот.

— Зачем? — удивленно раскрыл рот Пентюх и тут же получил шутливый удар кулаком в бок от Зигатого.

— А ты не знаешь, зачем бабы нужны? — засмеялся вожак, в очередной раз подталкивая девчонку. — Будет нам жрать готовить, а то я уж утомился посуду мыть, будто из армии и не уходили… ну, и постирает бельишко, пора бы уже, воняем, как стадо козлов… а ночью — сообразим, как её использовать…

— Чур, я первый, — загоготал обрадовано Зигатый.

— Ты не первый, и даже уже не второй, — ухмыльнулся Флэт, слегка разочарованный отсутствием внешнего признания его заслуг товарищами.

Прождав без малого полтора часа после отправления автобусов и в очередной раз подивившись прозорливости деда, уверенно утверждавшего, что исчезновения одного из экскурсантов никто не заметит, важно лишь не «внедряться» по дороге ни в чьи компании, Тавр выбрался на пустынную смотровую площадку, ушел чуть в сторонку от прямого взгляда на темнеющий зев Грота и полез наверх, безжалостно пачкая разноцветную, яркую одежду о камни.

Возле Грота он оказался уже через пятнадцать минут, хотя совершенно не представлял себе изначально удобного пути по склону, но тренировки от ветерана «Махайрода» могли дать фору любому обществу любителей скалолазания и альпинизма.

Уже на маленьком пяточке площадки у входа, внимательно приглядевшись к белеющим чуть ниже по склону костям злосчастной жертвы кровавых легионеров, Тавр саркастически хмыкнул и покачал головой: кто-то из ушлых и предприимчивых экскурсоводов не поленился стащить из анатомического музея пластиковый учебный скелет и умело разбросать не подверженные старению ярко-белые кости на видном месте.

«Деньги теперь — всё, и ради денег людишки готовы на всё», — припомнил юноша сентенцию деда, сбрасывая с плеч рюкзак и доставая из удобного бокового кармашка маленький, экономный, но мощный фонарик. Лишь после этого он решился войти в кромешную, не нарушаемую годами темноту Грота.

…а здесь, кажется, все осталось, как полсотни лет назад — те же деревянные лежаки, сооруженные из непонятных разнокалиберных ящиков, застеленные совершенно обветшалым тряпьем, в котором угадывались армейские бушлаты старинного образца, какие-то совершенно бесформенные узкие полотнища неизвестной ткани, истлевшие по швам, но по-прежнему хранящие форму солдатские брюки-галифе. Возле самого дальнего ложа стояли скукоженные древние сапоги.

«Мы там почти трое суток провели, — рассказывал месяц назад дед. — В самой пещерке-то только в ночь, да и то — по очереди, как положено. Но вокруг все излазили. Как промежуточная база, местечко для тебя самое удобное. И уходить будешь — через гребень перевалишь, считай, вернулся, и пояснить просто, если вопросы будут задавать: мол, залез глянуть на Грот, отстал от экскурсии, не растерялся — хоть в такое и трудно сейчас поверить — выбирался самостоятельно… хотя, не думаю, что кого-то твои приключения заинтересуют».

Положив фонарик на одну из лежанок, Тавр быстро и сноровисто распотрошил свой рюкзачок, переоделся в старенький, но прочный, легионерский комбинезон, прошитый углеродной, упрочняющей нитью, позволяющий держать скользящий удар ножа, переобулся в удобные, привычно разношенные сапоги взамен новеньких ярких, но абсолютно непрактичных в горных условиях кроссовок. Кроме одежды в рюкзачке был хитро припрятан армейский пистолет, пара запасных обойм, которые, как надеялся юноша, ему не пригодятся, легионерский нож, пара плотно закрытых банок со спецпайком разведчиков, собственноручно приготовленным старым триарием в домашних условиях. «Этого тебе на неделю хватит, если не экономить, — пояснил во время сборов дед. — А так — дней на десять, не меньше. Однако, думаю, что справишься ты гораздо быстрее».

Заполнив опустевший рюкзачок современной сменной одеждой, Тавр спрятал его в самом дальнем углу Грота за лежанкой, надеясь, что никаких случайностей за время его отсутствия не произойдет, а возможные посетители пещеры не станут шуровать по её углам в поисках неизвестно чего.

С несколько неожиданной для такого молодого человека неторопливой тщательностью Тавр заполнил удобные, специально для этих предметов предназначенные, карманы комбинезона банками с пайком, обоймами к пистолету, который вложил в набедренную открытую кобуру. Добавил небольшой, в две сигаретные пачки, коробок с пластидом, десяток взрывателей и бухту старого, надежного, бикфордова шнура, прикрепил к поясу флягу с коктейлем из воды, витаминов, безопасных для здоровья, но очень действенных стимуляторов.

Вот теперь можно было отправляться в путь.

«Байки про радиацию, отравленный город и мертвые села с мутантами ты писакам из разных газетенок оставь, — напутствовал его старик. — Там уже через пять лет было практически чисто, разве что — в эпицентре еще фон остаточный стоял, а уж через полста лет… Дорога от пещеры этой до города идет через две деревеньки, ну, это ты сообразишь по карте, зря, что ли, учил?.. но можно пройти и напрямую, там хоть и не ровно-гладко, но ног не поломаешь. Как спустишься с горы, возьмешь курс по азимуту и — через три-четыре часа будешь на месте».

Несмотря на то, что никаких явных опасностей не было, да и простых неожиданностей ни в Гроте, ни вокруг него не произошло, Тавр выбрался под ласковое весеннее солнышко с явным удовольствием. Клаустрофобией он не страдал, но замкнутое пространство со следами трагического прошлого невольно давило на психику, хоть и укрепленную уроками старого легионера, но вовсе не закаленную чужой и своей кровью и смертями.

Быстро спустившись по знакомому уже склону горы чуть в стороне от смотровой площадки, Тавр на какое-то время задумал, вглядываясь вдаль и выбирая маршрут дальнейшего движения. Колебания его продлились недолго, через пару минут юноша решительно двинулся к спуску немного левее, ведущему на старую, заброшенную и едва различимую в свежей весенней травке тропинку.

«Раз уж довелось посетить Долину Смерти, — с душевной усмешкой подумал Тавр. — Надо бы пройтись и по заброшенным деревенькам. Просто любопытства ради глянуть, как оно — на необитаемом уже полста лет острове…»

На дезертиров триарии наткнулись случайно. Простая мера предосторожности — патруль у невысокого гребня скал — вдруг республиканцам взбредет в голову перебросить в этом месте пару батальонов горных стрелков и неожиданно ударить во фланг удобно расположившемуся в Счастливой Бухте легиону? Конечно, эта пара батальонов ничего не смогла бы решить в боевом смысле, но зачем допускать никому ненужные неприятности, если от них легко оградиться двумя тройками легионеров?

После городской суеты, зачистки центральных улиц, поисков оставшихся по глупости или из самомнения горожан, невысокие, но обрывистые, скалистые горы показались триарием воплощением спокойствия.

Наверное, простые солдаты, что имперцы, что республиканцы, обязательно подумали бы во время своего хаотичного перемещения по зацветающим уже, покрытым кое-где свежей весенней травой склонам: «Вот закончу службу, вернусь сюда, построю домишко, буду каждый день наслаждаться этой тишиной, чистым воздухом, свежим хлебом и родниковой водой…» Но легионеры не были простыми солдатами, и в их головы не приходили иные мысли, кроме насущных, сиюминутных, мало кто из гастатов, принципов, триариев надеялся дожить до перевода в резерв, да и просто не представлял себе — чем можно заниматься в гражданской жизни — вне легиона.

Первым легионеры заметили сидящего у входа в Грот Пентюха. Он бездумно грелся на ласковом солнышке, расслабившись в полудреме, в неком странном промежуточном состоянии между явью и сном. А через несколько минут к нему присоединился Зигатый, вышедший из темноты пещеры, на ходу оправляющий гимнастерку и застегивающий брюки, будто этого нельзя было сделать заранее. Как обычно, дезертир попользовал добытую их неформальным командиром девчонку, и теперь собирался передохнуть, набраться сил для нового захода. Он делал это с пленницей по три-четыре раза на дню — и один, и в компании с Флэтом, иной раз привлекая и ленивого даже до доступного женского тела, суетливо бестолкового Пентюха. Да еще и ночью дезертиры не оставляли девчонку в покое. И пусть она не сопротивлялась, молчала и только кусала губы в наиболее страстные моменты соития, но на добровольные, по согласию, занятия любовью это совсем не походило.

Прикрывающий зашедших с разных сторон к площадке Чука и Вера, Кант шепнул только в переговорник: «Ножи»… и тут же метнулись буро-зеленые тени, зажали рты беспечным, расслабившимся на свободе дезертирам, давно уже оставляющим свои штурмовки в пещере, почти забывшим, для чего захватили их с собой при суматошном, хоть и заранее спланированном уходе из части… мелькнули серые, тусклые лезвия — и вот уже триарии спешно, аккуратно оттаскивают мертвые тела за камни, скрывая их от лишних, пусть пока и отсутствующих глаз.

Не отвлекаясь от наблюдения на нижним склоном, Кант скомандовал: «Проверить!», и напарники его призрачными тенями скользнули в темноту Грота. А через минуту у выхода матово блеснуло темное забрало шлема — не высовываясь наружу, лишь встав поближе к свету, чтобы обеспечить лучшую связь, Чук доложил:

— Их было трое. И еще — тут девчонка…

— Симпатичная? — поинтересовался Кант равнодушно.

— Не определить в темноте, — съехидничал Чук.

— Тогда — ждем, — решил командир тройки. — Третьего…

Но ожидание не затянулось. Через десяток минут на склоне замелькала такая маленькая при взгляде издалека фигурка в потрепанном республиканском мундирчике, со штурмовкой в руках. Флэт возвращался из традиционной своей вылазки в ближайшую деревню, он нервно торопился, даже не глядя по сторонам, видимо, часом-другим ранее встретив в привычном, знакомом месте грозу республиканцев — «кровавых легионеров Империи».

Кант спокойно, как на стрельбище, поймал дергающуюся фигурку в оптику карабина, проследил до довольно-таки ровного участка, на котором ничего не подозревающий Флэт немного ускорился, а потом — на выдохе, как делал это уже тысячи раз, согнул указательный палец на спусковом крючке. До дезертира было в этот момент поменьше полуверсты, и Кант отчетливо приметил через оптику, как в солнечных лучах брызнул от головы бегущего мальчишки маленький фонтанчик крови вперемешку с выбитыми тяжелой пулей мозгами…

Еще минута наблюдения за упавшим, неподвижным телом, и Кант скомандовал:

— Выходите, третий готов.

Вместе с его боевыми товарищами на маленькой площадке перед Гротом появилась и пресловутая девчонка — в помятой, заштопанной, серо-голубой блузке, обнаженная ниже пояса, старательно прикрывающая голые ноги и выше прихваченной с собой длинной юбкой.

— И что с ней делать? — с любопытством уточнил Вер, стоящий позади девушки, как бы, прикрываясь её худеньким телом от возможных взглядов со стороны.

— Забыл, что с женщинами делают? — подколол его Чук, внимательно вглядываясь в непроницаемое забрало командирского шлема.

Поймав перепуганный взгляд затравленного зверька, Кант подумал, что девчонке, пожалуй, и так досталось от дезертиров, а тут еще шуточки напарников. Он неторопливо забросил карабин на плечо, снял шлем, вглядываясь в простенькое, чумазое лицо.

— Ты — местная?

Девчонка только испуганно кивнула, судорожно глотая слюну. Ну, а то как же — понарассказывали простым обывателям про зверства имперцев.

— Через горы пройдешь? — Кант кивнул вверх, на гребень скал.

Ничего не понимающая, видимо, решившая, что её, кроме прямого женского назначения, хотят использовать и как проводника, девчонка кивнула вторично.

— Ну, так одевайся и — иди, — равнодушно сказал Кант и тут же прикрикнул для острастки: — Бегом!

Деревня Тавра разочаровала. Нет, конечно, памятуя напутствия старого легионера, он не ждал аккуратно разрушенных домиков, выкошенной травы вокруг них, бравых мутантов, выглядывающих из окон и подстерегающих неосторожных путников. Но за полсотни лет то, что осталось от деревеньки после беспощадных поражающих факторов ядерного взрыва превратилось в заросшее бурьяном, полынью и лебедой с трудом проходимое поле, на котором бугорками вздымались остатки сгоревших или разрушенных ударной волной и временем домов. Центральная улица едва угадывалась в этом природном хаосе, и Тавр смело прошел по ней, распугивая по пути многочисленных птиц, среди которых признал, разве что, скворцов. Из-под ног его шустро прыскали в разные стороны негромко попискивающие грызуны, но и тут опознание было затруднено — с большинством представителей животного мира юноша был знаком по фильмам, картинкам и фотографиям, а это — слишком большая разница, ведь чаще всего в реальной жизни и птицы, и мыши выглядят и ведут себя совсем по другому, чем в специальной учебной программе, смонтированной, приглаженной и отредактированной для бестолковых городских жителей.

Слегка разочарованный окружающим его спокойствием, Тавр, изрядно натренированный дедом, без особого напряжения, остановившись лишь разок по пути — справить малую нужду — через пять часов добрался до окраинных развалин города. Здесь он все-таки попробовал замерить радиоактивный фон, но современный аппарат упрямо отрицал все газетные публикации и рассказы экскурсоводов — фон мало чем отличался от природного, пожалуй, гранитная набережная в столице Метрополии фонила побольше.

В городке Тавр сориентировался быстро, хоть и остались от домов жалкие, приглаженные ветром, дождями и временем развалины, но общие очертания улиц, площадей, переулков и тупичков сохранились прекрасно, и найти нужное здание для понимающего топографию человека не составляло труда.

«Там развалины, небось, сплошные, — рассказывал старый легионер. — Но домик тот был знатный, приметный, и стоял в сторонке от эпицентра. Вряд ли его снесло до фундамента, так что — запоминай…»

Беломраморные колонны уцелели почти до половины, естественно, превратившись за прошедшие годы в буро-грязно-мраморные, так же, как и роскошные когда-то широкие низенькие ступеньки, ведущие теперь к обломкам фасада, полностью перекрывающим вход в помещение. Но проникать в здание отсюда, с центрального парадного входа, Тавр и не планировал.

Сейчас, когда до захода солнца оставалось совсем немного времени, надо было поискать вокруг и в самих разрушенных домах хоть какой-то инструмент, перекусить и — устроиться на ночлег. Конечно, за прошедшие годы от любых лопат и пожарных багров осталась лишь ржавая металлическая труха, но вот лом для разбора завала на месте входа в подвал наверняка так и остался ломом — а что ему сделается за полсотни лет даже под дождем?

Необходимый простейший инструмент нашелся удивительно быстро, в маленьком, едва ли не полностью уцелевшем здании бывшей котельной, прикрытом со всех сторон сильно разрушенными домами, принявшими на себя основную силу ударной волны. Очистив поверхность вечной железяки от слоя ржавчины, Тавр пригляделся к опускающемуся все ниже солнышку. Наверное, можно остановиться, отдохнуть, пристроиться на ночлег прямо здесь, в котельной, но юный организм бушевал от нетерпения, скрывая вполне понятную усталость. И Тавр, наскоро пожевав питательную смесь старого легионера, глотнув бодрящего коктейля из фляги, решил не откладывать трудную работу на завтра.

И вновь ему повезло — завал у бокового входа в подвал нужного здания оказался совсем небольшим, будто чисто символическим, маскировочным, а не образовавшимся во время рукотворного катаклизма. А вот с металлической дверью, освободившейся в небольшом заниженном углублении в стене, пришлось изрядно повозиться в уже надвигающихся сумерках. Кажется, металл дверного полотна насмерть прикипел, приржавел к могучей, тоже железной притолоке, совсем не реагируя на сильные удары и попытки поддеть его ломом.

Тавр огорченно сплюнул ржавую пыль, щедро набившуюся в рот в последние минуты. Прерываться не хотелось, но и стемнело уже окончательно; без привычного городскому человеку уличного освещения с трудом можно было разглядеть в лунной подсветке даже самые близкие развалины домов. Пришлось доставать пластид, вминать в узкие щелочки возле дверных петель податливую взрывчатку, ставить детонатор и отматывать от бухты шнура двухметровый кусок, поминая добрыми словами деда, обучившего юношу этой нехитрой, но опасной работе.

В тишине разрушенного, заброшенного богами и людьми ночного города громыхнуло как-то особенно громко, но — главное — эффективно, после взрыва Тавру осталось лишь подцепить ломом скособоченную, полуоторванную дверь и с шумом свалить её в сторону от прохода.

«Что ж, раз так удачно получилось, — подумал юноша, с волнением вглядываясь в темнеющий зев подвального входа, — то здесь и переночую, внизу, у самой цели…»

Усталость от дневного перехода, расчистки завала и борьбы с дверью навалилась вдруг с полной силой, заставляя ныть мышцы, дрожать пальцы, прикрывать глаза.

В просторном оперативном зале Генерального Штаба имперских вооруженных сил над расстеленными на широком столе картами работали пять офицеров: три подполковника, майор и капитан. Повесив на спинки стульев кители и оставшись лишь в зеленоватых форменных рубашках с пристегнутыми погонами, офицеры что-то тщательно промеряли, записывали в рабочие блокноты, сдаваемые сразу же при выходе из зала в «секретку», подсчитывали, вычисляли. Шестой находящийся в зале офицер лишь изредка посматривал на тихую, но кипучую деятельность подчиненных, стоя поодаль от стола, у широкого, светлого окна, выходящего на суетливую столичную улицу.

Он первым и заметил, как в зале через незаметную, подсобную дверь появился невысокий, коренастый и крепкий человек с могучими, пышными бровями, в погонах с маршальскими звездами.

— Господа офицеры!

И все, мгновенно оторвавшись от карт и своих записей, бросив руки по швам хорошо отутюженных брюк, замерли, повернувшись лицом к вошедшему — начальнику Генерального штаба.

— Вольно, — после короткой паузы, оглядев тружеников, скомандовал маршал. — Можете быть свободны… перерыв — два часа.

Слегка недоумевающие, но искренне обрадованные представившейся возможностью передохнуть, офицеры молча и быстро, стараясь выглядеть бесплотными тенями, покинули помещение, лишь шестой — полковник — остался на своем месте, у окна. Без слов переглянувшись с маршалом, полковник глянул на часы.

— Сейчас будет, — нахмурившись, строго сказал маршал, подходя ближе к столу.

И точно, через центральную, официальную дверь в оперативный зал быстрыми шагами не вошел даже, ворвался худощавый, невысокий легионер с золотым значком «Махайрода» на довольно поношенном, но крепком еще повседневном френче с непонятными для непосвященных значками на маленьких пристегнутых погончиках.

— Здравствуй, Лис, — первым поприветствовал его маршал, нарушая все возможные и невозможные положения Уставов и полностью игнорируя субординацию, так тщательно им самим лелеемую в отношениях с другими офицерами.

Вошедший резко, но с легкой небрежность чувствующего свое превосходство над другими людьми, козырнул и уставился пронзительным, неуютным взглядом на стоящего у окна полковника — тот даже поежился едва заметно.

— Это замначальника оперативного отдела, — пояснил маршал, интуитивно понявший невысказанный вопрос. — Единственный, кто будет посвящен… прошу знакомиться — легат «Махайрода» Лис, генерального штаба полковник Вязов.

Короткие, офицерские кивки в знак приветствия.

— Давай к делу, Петрович, — совсем уж панибратски сказал Лис, обращаясь к маршалу.

Впрочем, сам начальник Генштаба, в глубине души, очень любил, когда его называли вот так — по отчеству, без всяких громогласных приставок и восторженных эпитетов.

— Начинай, — кивнул маршал штабисту.

— Коротко о ситуации в целом, без этого никуда, — как бы, извиняясь, сказал полковник. — Как вам должно быть известно, на весенне-летнюю кампанию запланирован прорыв фронта и наступление на Плюмбург с целью лишить республиканцев основной базы добычи и переработки цветных металлов.

— Хотите использовать легион для прорыва? — бесцеремонно перебил штабного легат, изобразив при этом на лице легкое презрение, мол, кому же такая идея в голову пришла?

— Ни в коем разе, — суетливо опроверг предположение легионера полковник. — прорывать будут обычные, бронетанковые части, но… вот беда! Чуть юго-западнее основного направления прорыва республиканцы совсем недавно, буквально на прошлой неделе, сосредоточили сразу три дивизии: две простые, стрелковые, из новобранцев, и механизированную гвардейскую, а это — до сотни танков в строю. Их возможный удар во фланг частям прорыва может свести на нет все наши усилия.

— Ковровые бомбардировки? — коротко посоветовал легат.

— Нет, не получится нужного эффекта, — отрицательно замотал головой полковник. — Республиканские дивизии сильно рассредоточены на местности, даже бомбовым ковром их не выбить… а ловить на марше уже в начале нашего наступления — это рулетка.

— Стратегическая авиация? — уточнил легат, но на этот вопрос, слегка поморщившись, отреагировал до сей поры молчавший маршал:

— Ты же знаешь, ну, или догадываешься, Лис, есть негласная договоренность: мы не применяем в зоне конфликта тяжелую артиллерию, дальнобойные ракеты и стратегическую авиацию, а республиканцы не просят помощи у британцев и, вообще, у прочих западных европейцев. Приходится довольствоваться тем, что есть.

— И что же в таком случае нужно от легиона? — уже раздражаясь на штабную говорильню, довольно резко спросил легат.

— Отвлечь эту группировку республиканцев, — спокойно пояснил полковник. — Вот, гляньте…

Он подхватил со стола оставленный там кем-то из ушедших офицеров карандаш и повернул к шагнувшему поближе легату лист карты.

— …здесь — три дивизии, а вот южнее и восточнее — Счастливая Бухта, замкнутая, с единственным проходом в горах, практически, в тыл группировке. Представьте, как отреагируют в генштабе Республики, если вдруг в Бухте высадится десант — достаточно мощный, чтобы угрожать их главному, фактически стратегическому, резерву?

— Хотите поиграть в «триста спартанцев»? — усмехнулся одними губами легат. — Конечно, проход в долину, в эту Счастливую Бухту, можно будет удержать и против трех сотен танков, но так ведь — завалят числом. У меня на их тридцать тысяч штыков — десять центурий…

— Откуда взялась десятая? — с искренним любопытством поинтересовался маршал, вновь включаясь в разговор.

— Из триариев, — ответил легат. — У каждого командира есть своя мечта, моя вот — сбылась. В легионе есть центурия, полностью состоящая из триариев, это, как только что сказал полковник, мой стратегический резерв.

«Такая центурия месяц будет держать все три дивизии в этом «бутылочном горлышке» ущелья, — подумал штабист. — Только патроны и гранаты подавать успевай… ай, да ушлый этот легат, молодец…»

Но вслух полковник сказал совсем другое.

По заведенной еще в раннем детстве привычке Тавр проснулся рано. Люминисцентные стрелки часов на его запястье показывали начало седьмого часа. Ранее утро.

Вчера, устраиваясь на ночлег в пустом, гулком и относительно чистом подвале банковского хранилища, Тавр выдержал характер, не стал торопливо лезть к главному сейфу, блестевшему в луче фонарика серовато-стальным боком. Это понравилось ему самому — сидеть рядом, но делать вид, что совершенно не интересуешься дедовским подарком, что открыть сейф и посмотреть на его содержимое можешь в любой момент — хоть сразу, хоть через час, хоть завтра утром.

Подсвечивая себе фонариком, на ходу разминая затекшие во сне мышцы спины, ног и рук — все-таки тренировочные ночевки с дедом на природе не шли ни в какое сравнение с бетонным полом хранилища — Тавр постарался бесшумно и осторожно выбраться из подвала. Несмотря на дальнейшее предположительно недолгое пребывание в банковском хранилище, юноша не мог себя заставить гадить там же, где спал.

Выбравшись из подвала и отшагав десяток метров в сторону пустынных развалин, Тавр, окончательно теперь проснувшийся, замер, забыв о том, что привело его на поверхность.

Над разрушенным, заросшим одичавшим кустарником и редкими, могучими тополями и соснами городком вставало солнце, сейчас лишь слегка позолотив высокие нежно-зеленые кроны живых деревьев и одинокий, грязно-черный штырь чудом уцелевшей при взрыве, жестоко обожженной полвека назад пожарной каланчи на дальней окраине.

Несколько минут юноша стоял неподвижно, вслушиваясь в утренний пересвист незнакомых птиц, вглядываясь в чистый, прозрачный воздух, впитывая в себя всю прелесть необитаемого, заброшенного города. Ему вдруг показалось — лучшим решением в жизни было бы остаться здесь навсегда, отремонтировать домишко где-нибудь подальше от эпицентра и жить в одиночестве, наслаждаясь неким эфемерным единением с природой через эти руины былой цивилизации.

«Придумается же такое», — тихо вздохнул Тавр, сбрасывая с себя оцепенение, очарование окружающим миром, но все-таки стараясь не производить ненужного, нарушающего местный покой и умиротворение шума.

Через пару минут спустившись в подвал, юноша почувствовал себя совсем другим человеком, будто преодолел нечто в себе, нечто сильное, тянущее его в сторону, прочь от намеченного пути. А путь у него теперь был лишь один — назад, к сейфу.

По обе стороны от небольшого, но очень солидного металлического шкафчика, полузамурованного прямо в бетонную стену, с пыльным небольшим, но могучим колесом-штурвалом замка, располагались многочисленные ячейки-хранилища, в большинстве своем — пустые, с приоткрытыми дверцами. На одну из таких ячеек Тавр и пристроил фонарик, чтобы свет падал на переднюю дверцу сейфа. Там расположились стройными рядами десять узких полос-шифраторов хитрого замка с хаотично разбросанными поверх щелей маленькими металлическими блямбами, напоминающими игральные шашки.

«Замок на механическом приводе, — рассказывал совсем недавно старый легионер. — Если не просочилась вода в подвал, не сдохли крысы прямо на шифраторе, то ты должен его открыть и без всякой взрывчатки, ловкости в пальцах и силы тебе не занимать. Но пластид на всякий случай захвати обязательно…»

Затаив дыхание, Тавр принялся устанавливать блямбы шифратора в нужное положение, не забывая при этом прокручивать их до заранее кем-то оговоренных значков на гладкой полированной поверхности. В голове его стремительно мелькал, изредка задерживаясь на нужных символах, длинных ряд цифр и латинских букв, обозначающих шифр замка. Старый легионер заставил внука дважды записать эти символы на бумаге, которую, после явного уже запоминания юношей, романтически сжег в роскошной, огромной, хрустальной пепельнице, служившей простым украшением стола в их доме — сам дед никогда не курил, и это неприятие табака внушил и сыну, и внуку.

Цилиндрические блямбы шифратора двигались вокруг собственной оси и по узким щелям, прорезанным в металле, с трудом, казалось, само время, бережно хранившее тайну банковского подвала, сопротивлялось неожиданному вторжению, но Тавр упрямо продвигал и продвигал их в нужное положение, пока не выставил все, как положено. Теперь оставалось лишь навалиться на колесо штурвала и потянуть на себя тяжеленную, толщиной едва ли не в две ладони, дверцу сейфа…

…во внутреннем, верхнем, скромном по размерам, кубическом отделении, не более, чем полметра каждая грань, тусклым, жирным цветом блеснули девять рядов золотых слитков имперского стандарта — ровно тысяча лотов в каждом, двенадцать с половиной килограмм в современных Тавру единицах…

«…не будь жадиной, хотя, я знаю, золотой блеск частенько затмевает любой разум, — деловито поучал дед, внимательно поглядывая за реакцией внука на свои слова — Возьми пару брусков, все равно — не утащишь больше, как ни напрягайся. Там четырнадцать пудов с лишком, да и не тот это металл, который легко и удобно переносить, хоть в руках, хоть за плечами…»

Тавр, будто зачарованный, протянул руку и погладил бок среднего бруска, глянул на свои пальцы — ему показалось, что на них остался золотой, несмываемый след. И в тот же миг из темноты, как привидение, глянули на него серые, выцветшие, насмешливые глаза старого легионера… Тавр моргнул — наваждение исчезло, а с ним исчезла непонятная мистическая тяга к благородному металлу. Юноша покачал головой, удивляясь самому себе и странной реакции на простые, казалось бы, желтые бруски внутри сейфа.

«Хватит комплексовать тут и метафизику с мистикой разводить, — со злостью на собственную минутную слабость подумал Тавр. — Надо забирать золото и — в обратный путь. Если успею к Гроту после полудня, то сегодня же перевалю через горный хребет — вон из Долины Смерти…»

… — Вам не надо будет сдерживать республиканцев, — сказал полковник. — Надо только сымитировать сопротивление, заставить стрелков и гвардейцев втянуться в бой, войти в долину. Потом легион эвакуируется.

— В чем смысл? — раздраженно спросил легат. — Я должен положить сотню-другую бойцов, и не простых, чтобы отдать просто так плацдарм?

— А дальше — республиканцы войдут в городок, ну, не в поле же им оставаться, если есть такое удобное место? — продолжил полковник. — А над долиной появится обычный фронтовой бомбардировщик и… сбросит спецзаряд.

Легат быстро глянул на утвердительно кивнувшего, мол, все так и будет, маршала.

— Договоренность на спецзаряды не распространяется? — все-таки уточнил легионер.

— Это маломощная бомба, тактическая, меньше полусотни килотонн, — ответил маршал. — Долина изолированная, радиоактивного заражения вне её не будет. Такое допустимо, но только… если применяется по военным.

— А там, — легат кивнул на карту. — Там город, да и окрестные деревеньки, небось, совсем не пустые…

— Город надо эвакуировать, — строго сказал маршал. — Деревеньки — ладно, народа там немного, но горожан надо выгнать…

— Планом предусмотрено, — в подтверждение кивнул полковник, продолжая разговор и вновь обращаясь к легату. — Вы потребуете от местных властей немедленной эвакуации, это не только поможет нам сохранить лицо, не нарушить, так сказать, правила игры, но и создаст определенные трудности для республиканской армии — они же встретятся с беженцами в ущелье, это обязательно создаст затор, военным придется пережидать основную волну эвакуируемых. Такое ожидание, непредвиденные, но внешне вполне естественные трудности только нервируют и распаляют командование.

— На чем пойдет десант? — спросил легат, таким образом давая предварительное согласие на участие своего легиона в планируемой операции прикрытия.

Стараясь это сделать незаметно для окружающих, маршал перевел дух. Уговорить легата оказалось чуть проще, чем он предполагал, может быть, тут сказалось давнее их знакомство, за время которого ни тот, ни другой не подводили друг друга, может быть, некое состояние застоя в давно не воевавшем легионе. Но — результат был на лицо.

— Экранопланы, пять единиц, скорость почти четыреста верст, — торопливо сказал полковник, ожидая реакции легата — как минимум, восхищенной.

— Это старье еще живо? — кисло поморщился легионер. — На ходу не развалится? особенно — на обратном пути?

— Нет, — сурово насупился маршал, стараясь не среагировать слишком резко на обидное замечание. — Техника старая, но — из консервации, первых лет выпуска, надежная, как и всё, что тогда делалось.

— Это утешает, — кивнул-согласился легат. — Но пяти экранопланов будет мало, они же берут на борт по триста-четыреста человек.

Полковник недоумевающе поглядел на маршала, тот, довольно громко крякнув от неудовольствия, все-таки решил помочь в сложившейся ситуации подчиненному:

— Сколько же тебе надо, Лис? Или легион у тебя уже раздулся до масштабов дивизии?

— Нет, с численностью у нас по-прежнему, — сухо ответил легат. — Но перевозить еще придется и бронетехнику, и снаряжение. Поэтому, мне нужны будут еще две-три десантные подводные лодки… да-да, тоже из тех, старых, но законсервированных. Думаю, экипажи на них подобрать — много времени не займет.

— Зачем вам подводные лодки? — решился все-таки уточнить полковник.

— А вы думаете, я буду высаживать своих людей на берег без разведки, без дозоров? Как в кино про Гражданскую войну: шашки — наголо, коней — в аллюр и в брод через речку? — легонько засмеялся легионер.

— Хорошо, — кивнул маршал. — Мы тебя поняли, изыщем всё, что ты потребуешь.

— Про секретность говорить не хочется, — задумчиво кивнул в ответ на обещание начальника Генштаба легат. — Кто-то еще в курсе наших решений?

— Нет, — ответил маршал. — Нас трое, остальные будут решать кусочки задачи, очень маленькие и непонятные. Представить операцию целиком никто не сможет.

— Тогда — последнее, — легионер не боялся «суеверных» слов. — Спецзаряд я возьму с собой.

— Зачем? — непонимающе уставился на него маршал.

— Знаю я наши армейские порядки, — усмехнулся легат. — Самолет во время не взлетит, потому что его забудут заправить. А если взлетит, то пройдет мимо цели, потому что опытный штурман запил, а молодому дублеру еще учиться и учиться. А если и выйдет на цель, то промахнется и скинет бомбу далеко в горах, чтобы напугать местных козлов и баранов. Так что — спецзаряд и техников для его установки и активации я беру с собой.

— Возражений нет, — кивнул маршал. — Наверное, и в самом деле — так будет лучше. Ты прав, Лис.

— Раз я прав, значит, время пошло, — ответил легат. — Сверим часы, господа?

Но даже символически поднимать левую руку к глазам не стал, коротко, по-офицерски отдавая честь, кивнул и быстрым шагом вышел из помещения.

Оставшись одни маршал и полковник переглянулись. Обоим хотелось вздохнуть с облегчением, от души выругаться и выпить на радостях полный стакан коньяка. За результаты весенне-летней кампании, до сего момента находившиеся в очень и очень подвешенном состоянии, теперь можно было не сомневаться.

За широким, в дубовом переплете, окном, по флотской привычке называемом иллюминатором, плескались ласковые, хоть и прохладные в это время года, бирюзовые волны. Тавр, сидящий за ресторанным столиком совсем рядом с окном, с удовольствием прислушивался к морскому шелесту, стараясь абстрагироваться от гулкого, пусть и невразумительного шума корабельных двигателей, от негромких разговоров, доносящихся от соседних столиков, от тихого, спокойного блюза, звучащего с небольшой эстрады в глубине ресторанной залы круизного лайнера.

Одетый в строгий вечерний костюм — темно-шоколадного цвета пиджак, белоснежная сорочка и сочный, багрово-бордовый галстук, в тон пиджаку брюки с идеальной стрелкой, черные лакированные ботинки — сидящий за столиком с бокалом отличного коньяка, юноша напоминал солидного молодого наследника, видимо, успевшего перебеситься или вовсе не испытывающего тяги к шумных и безалаберным развлечениям нынешней золотой молодежи. Казалось, в мыслях его бродят утренние биржевые сводки, динамика цен на металлы платиновой группы, рост стоимости акций газодобывающих компаний Метрополии.

На самом деле Тавр старался ни о чем не думать еще с того момента, как — все-таки, пожадничал! — загрузил в маленький, но прочный заплечный мешок три золотых бруска, закрыл дверцу подземного сейфа, тщательно передернул, перемешал в хаотичном беспорядке блямбы шифратора, и выбрался на поверхность в давно умершем городке. Да и не было у него свободного времени для размышлений — куда потратить неожиданно свалившееся на его голову богатство, разве что — по дороге от города до подножия гор, а потом вниманием юноши прочно завладели неудобные склоны, обрывистые скалы, с трудом проходимые, узкие ущелья, через которые он пробирался.

По ту сторону невысокого, но дьявольски неудобного для прохождения горного хребта, уже на живой территории Республики, в ближайшем маленьком, но оживленном городке Тавр, переодевшийся в современный, ярко-пестрый наряд еще в Гроте, без малейших затруднений купил билет на поезд. Прав был старый легионер, предсказывая внуку спокойный обратный путь без пристального внимания полиции, проверок документов и прочих древних прелестей тоталитарного имперского режима. Даже на явную потрепанность и загрязненность футболки и бриджей после лазания по горам никто не обратил ни малейшего внимания.

Проведя волнительную ночь в пустом купе вагона второго класса с модным маленьким рюкзачком, весом почти в два с половиной пуда, под головой, Тавр с утра прибыл в один из самых крупных портовых городов Республики, пробродил первую половину дня по магазинам, закупая на выданные еще дедом «командировочные» приличную для богатого человека одежду, обувь, мелкие аксессуары, вроде золотистой и бесполезной зажигалки, булавки для галстука с крошечным рубином, сувенирных брелоков для ключей. А после сытного и вкусного обеда в хорошем припортовом ресторане без суеты купил тур до Метрополии на проходящем через здешний порт фешенебельном лайнере «Мечта».

Морской, неторопливый в сравнении с поездами и самолетами, круиз был оговорен заранее со старым легионером, и теперь Тавр в очередной раз удивлялся прозорливости деда: роскошная каюта «люкс», шикарный ресторан, бирюзовые волны и свежий морской воздух оказались именно тем, что требовалось после рискованной и не во всем приятной прогулки по Долине Смерти. А кроме того, в корабельный сейф легко, без оговорок, приняли небольшой, но адски тяжелый рюкзачок юноши — каждую ночь просыпаться в тревоге за сохранность своего «золотого запаса» и судорожно нащупывать под койкой тяжелые бруски благородного металла ему совсем не хотелось.

И вот уже третьи сутки пребывания Тавра на борту «Мечты» подходили к концу. Правда, сегодня днем мирное и тихое течение корабельной жизни, в этот «мертвый» сезон предназначенное именно для спокойных, нуждающихся в одиночестве людей, прервалось после захода в очередной небольшой порт, последний на республиканской территории. Там на лайнер загрузилась шумная, бесшабашная толпа мальчишек и девчонок, по виду — ровесников Тавра, что-то празднующих и — очень похоже — не первый уже день. Впрочем, сразу же после погрузки и довольно буйного посещения ресторана вся толпа «золотой молодежи», составленная из бездельных, не считающих денег детишек купчиков-нуворишей и прогуливающих лекции студентов-прихлебателей, разбавленная девицами отнюдь не тяжелого поведения и праведного образа жизни, разбрелась по каютам, видимо, отдохнуть и набраться сил перед вечерним и ночным загулом.

«Но — не моя беда эти прожигатели жизни, — думал Тавр, потягивая коньяк и прислушиваясь к плеску волн за бортом. — Кажется, в свою компанию они никого не завлекают силой, а что шумят и куражатся, так с меня не убудет, во второй половине дня все равно будем в Метрополии, и я выйду в первом же порту…»

Заметив очередное легкое движение у входа в ресторан, юноша отвлекся от созерцания бирюзовых волн, поставил на стол бокал с недопитым коньяком и осторожно глянул на вошедших… вернее, вошедшую.

Застывший в «наполеоновской» позе, разве что не заложив руку за борт плотно застегнутого френча, легат Лис с мрачным видом оглядывал отошедшие от берега экранопланы. Для недовольства у командира «Махайрода» была одна-единственная, совершенно несерьезная по мнению любого военного человека, причина: всё прошло слишком гладко, как на показательных учениях.

Высадившиеся с подводных лодок группы разведчиков без особых трудностей справились с местными патрульными, присматривающими не за возможным десантом с моря, а за порядком на опустевших пляжах и в двух рыбачьих деревеньках, располагавшихся у самого побережья. В роли патрульных выступали полицейские довольно-таки солидного возраста, и в их способность хоть как-то помешать высадке основных сил легиона абсолютно не верилось.

Десантировавшиеся первая и вторая когорты сейчас ушли влево и вправо от невысокого плоского холмика, с которого легат наблюдал за окрестностями, охватывая «клещами» небольшой городок, располагавшийся в нескольких верстах от побережья. Третья когорта выдвинулась чуть вперед, блокируя возможный — хотя и совершенно невозможный — контрудар по десанту, а центурия триариев — стратегический резерв Лиса — вольготно расположилась у него за спиной, в нескольких шагах от узкого песчаного пляжа. Рядом с легатом присел прямо на землю его заместитель, именуемый по традиции префектом. Он внимательно вслушивался в радиоразговоры командиров когорт и центурий, совсем изредка вставляя слова одобрения… но вдруг насторожился и через полминуты обратился к продолжающему с недовольным видом переводить взгляд с морской глади на начинающие зеленеть маленькие холмы легату:

— Лис! Из третьей когорты сообщение — сюда рвется мэр города.

— Не пристрелили его сгоряча? — равнодушно осведомился легат, искренне желая, чтоб хоть в этом вопросе случился неожиданный прокол.

— Нет, — отрицательно помотал головой префект. — Помариновали минут двадцать, вроде как — докладывая тебе, а потом пропустили.

Лис хотел, было, выругаться, но смолчал, понимая все-таки, что не всегда идущая, как по нотам, операция должна закончиться неожиданным крахом.

Толстый, запыхавшийся, исходящий потом в этот вовсе не жаркий весенний день мэр — по высоте и ширине своей превышающий худощавого, низкорослого легата раза в два — появился на вершине холма минут через пятнадцать и с ходу стал упрашивать нежданных завоевателей пощадить город, не оказавший никакого сопротивления, пожалеть мирных обывателей, не вводить на улицы и площади войска…

Какое-то время слушавший этот довольно-таки жалкий монолог бессильного перед могучим хищником легат резким жестом оборвал разговорчивого толстяка.

— Я даю вам четыре… нет, не успеете. Даю шесть часов на эвакуацию, — Лис глянул на часы. — Сейчас десять двадцать восемь, в шестнадцать тридцать в город войдут легионеры. Те из мирных обывателей, кто останется в городской черте, пусть пеняют на себя.

— Но!.. куда же они… мы, то есть… все… куда же нам деваться? — ошеломленный резким тоном легата и безапелляционность его ультиматума пролепетал толстый мэр.

— До выхода из долины всего двадцать пять верст, — пожал плечами Лис. — Такое расстояние за шесть часов можно пройти и пешком, даже особенно не торопясь.

— Но, может быть, вы не станете…

— Всё! — резко ответил легат и посмотрел на рыхлого, высокого мэра сверху вниз, хоть и был по росту ниже, пожалуй на голову. — И радуйтесь, что мои легионеры не вошли в город сразу. Думаю, после этого их было бы уже не остановить…

Толстяк слетел с вершины холма так, будто во время короткого разговора потерял половину своего веса. Кажется, еще на бегу он начал упаковывать чемоданы и заводить свой автомобиль, чтобы лично возглавить неизбежную колонну беженцев.

— Ты не переборщил? — иронично поинтересовался с земли продолжающий сидеть префект. — Мне показалось, что нас боятся до расслабления сфинктера и без всяких угроз.

— Лишним не будет, — махнул рукой легат. — Быстрее начнут шевелить ногами. Кстати, распорядись второй когорте, Чану, чтобы у выезда из ущелья попридержал первый поток беженцев. Предлог — на его усмотрение. Пусть соберется кучка поплотнее, а потом — вперед, навстречу гвардейцам и стрелкам.

Префект был одним из немногих людей даже в самом легионе, полностью посвященным в детали операции отвлечения.

— И пускай манипула разведчиков вслед за мэром идет в город, — продолжил Лис. — Никого не трогает, в конфликты не ступает, но — подгоняет местных самим фактом присутствия на улицах. Но главное для них — подобрать высокий дом в центре. Пожарную калачу я вижу, но она слишком уж на окраине стоит. За домом пронаблюдать, а после отъезда жильцов взять под полный контроль, как они умеют, до прихода спецгруппы.

Легат кивнул в сторону побережья, где среди триариев, как овечки в стае волков, жались взволнованной, встревоженной кучкой вокруг громоздкого, освинцованного ящика десяток техников — специалистов по приведению в действие ядерного заряда.

— Все выполним, как умеем, Лис, — попробовал успокоить легата его помощник. — Сбоев не будет.

Лис недоверчиво покачал головой в ответ и подумал, что может быть мелкие, едва заметные сбои в боевой работе были бы сейчас очень кстати. Он знал, что слишком часто за гладкое, как на бумаге, течение операции без сбоев и недоразумений, потом приходится платить большой кровью. Природа любит равновесие и всегда с подозрением косится на постоянных везунчиков.

Высокая, стройная… ну, это-то, как обычно… и совершенно чумовые шпильки, на которых она будет, пожалуй, на полголовы повыше Тавра. Роскошные темно-рыжие волосы густой волной спадающие на левое, обнаженное плечо, яркие, заметные даже издали, зеленовато-желтые глаза. Не совсем привычная фигура — бедра чуть поуже плеч, видимо, спортсменка, скорее всего — пловчиха, но грудь высокая, задорная, крепкая, это заметно даже под тонкой сиреневой блузкой, заканчивающейся где-то над пупком, обнажающей крепкий, смугловатый животик. Длинные ножки красавицы были плотно упакованы в голубенькие бриджи длиной до середины икр, а туфельки на ногах ощущались лишь по шпилькам и парочке узких ремешков, перехлестывающих ступни.

Для начинающегося вечера девушка была одета совсем неподходяще, слишком вульгарно и по современной моде — простонародно, но природная красота лица и тела смягчала первое впечатление о нелепости посещения фешенебельного ресторана в одежде для дешевого студенческого кафе.

Девица вперила наглый, откровенный взгляд в Тавра и двинулась по направлению к его столику, слегка покачивая на ходу бедрами, будто желая сказать этим о себе всё.

«…и думается мне, что самые неожиданные приключения у тебя начнутся на обратном пути…и будут они не во всем приятными…» — вспомнил юноша напутствие деда.

— Мужчина, что же это вы скучаете в одиночестве? — с нарочитой хрипловатостью в голосе, блядски закатывая глаза, поинтересовалась рыжая, подойдя к столику. — Может, угостите даму папироской?

«Что?» — едва не вырвалось у Тавра признание в собственной ошеломленности.

В фешенебельном ресторане дорогого круизного лайнера для вовсе не бедных людей такие слова, будто перенесенные сюда с второсортной дешевой панели, мгновенно приводили в растерянность, если не сказать — в шок. Чего, собственно, и добивалась девица.

Не ожидая приглашения, она бесцеремонно плюхнулась в изящное полукресло напротив Тавра и старательно попыталась поймать его взгляд. Правда, этого ей не удалось сделать, юноша, при желании, умел прятать глаза от назойливых собеседников. И «держать» психологический удар, своевременно нанося ответный — умел тоже.

— Я не курю, — с меланхоличным хладнокровием ответил на риторический вопрос девушки Тавр. — Аллергия на табачный дым.

— Покрываешься прыщами и чешешься? — язвительно поинтересовалась рыжая, все еще надеясь «раскачать» нервную систему собеседника.

— Бью в ухо и выбрасываю за борт, — в тон ей отозвался юноша.

— Закажи мне выпить, — требовательно попросила… нет, распорядилась девушка.

— Не заработала еще, обойдешься, — отрезал Тавр.

— Хочешь со мной переспать? — бесстыдно и, похоже, привычно предложила рыжая.

— Если и не хочу, то придется… тебе придется, — уточнил с небрежным превосходством юберменша юноша и, приподняв руку, подозвал расторопного официанта, не суетящегося без дела, но за своими столиками приглядывающего внимательно: — Повтори мне коньяк, любезный, а девушке… э-э-э… что-нибудь простенькое, коктейльчик какой, что ли…

Понимающе склонив голову, официант исчез из поля зрения, как развеявшийся по утру призрак. И буквально тут же расставил на столике новый бокал с янтарным напитком и высокий «хайболл» с прозрачно-шоколадной жидкостью, украшенный долькой лимона.

«Monte-Negro по-флотски, когда ликер добавляют только для цвета и вкуса?» — с легкой иронией подумал Тавр, смакуя глоток коньяка.

На некоторое время за столик воцарилось молчание. Рыжая нахальная девица сосредоточенно, с явной похмельной жадностью, поглощала слегка разбавленную ликером водку. По едва заметно, чуть-чуть, заторможенному виду казалось, что она лихорадочно обдумывает — чем бы еще попытаться шокировать, выбить из равновесия неожиданно толстокожего мальчишку.

Оставив в бокале чуть меньше половины дорогого напитка, Тавр легко, будто подброшенный пружиной из полкресла, поднялся на ноги и извлек из кармана пиджака заранее приготовленную крупную купюру, аккуратно положив её на столик рядом с полупустым бокалом. Краем глаза поймал любопытствующий взгляд рыжей девушки и сказал, как бы между прочим, как говорят со своими, хорошо знакомыми людьми:

— Ну, что, пойдем?..

— Куда? — в этот раз удивилась сама навязавшаяся в собутыльницы.

— В каюту, — невозмутимо пояснил Тавр. — Если ты предпочитаешь демонстрировать свои постельные таланты на людях, то я люблю более интимную обстановку — один на один…

— Смело… — девица широко раскрыла, распахнула настежь свои желто-зеленые глаза лесной хищницы из кошачьих.

Но Тавр уже не слышал её искренне изумленного бормотания. Он уверенно уходил от столика к выходу из ресторана, принуждая привыкшую быть первой, ведущей в отношениях с мужчинами рыжую девицу невольно становиться ведомой в их странном, так скоротечно сложившемся тандеме.

— …в постели она оказалась такой же бойкой, как и при знакомстве, — фыркнул чуть смущенным легким смешком юноша. — Непредсказуемой и экстравагантной, как о таких вещах говорят в приличном обществе, дедушка Кант…

Старый легионер поморщился. Он не любил, когда внук объединял в единое к нему обращение родственную связь и полузабытый позывной «Махайрода». Но за первый, отлично выполненный самостоятельный рейд старик был готов простить внуку мелкую, вполне случайную оговорку в дружелюбном, на равных, разговоре.

— И ты, как всегда, оказался прав, — с нарочитым недоумением продолжил Тавр. — На «Мечте» случилась большая неожиданность, чем за все время похода по Долине Смерти. Там, вообще, было тихо и спокойно. Необитаемый остров.

— И ты был так очарован постельными талантами этой неожиданности, что притащил её сюда? — демонстративно прищурив глаза, скептически поинтересовался легионер, не давая увести себя с интересующей темы.

— Ну, во-первых, не сюда, в дом, а в гостиницу, во-вторых, бывают, наверное, и талантливее, мне пока рано об этом судить, — скромно парировал Тавр. — Но… когда ночью девчонка полезла в мои вещи и заинтересовалась не портмоне с деньгами, не драгоценными побрякушками в карманах, а документами и записями в новеньком блокноте… я решил, что таких любопытных девушек лучше держать поближе к себе…

— Ты начинаешь стремительно прогрессировать, — удовлетворенно улыбнулся старый легионер. — Всегда считал, что один реальный самостоятельный рейд лучше вправляет мозги, чем десятки коллективных бойскаутских вылазок на природу. И что же ты решил делать с этой постельной красоткой?

— Я думаю, Кант, что если кто-то хочет подробнее узнать о моей жизни и подсылает для этого симпатичную, сексуальную девчонку, то пусть он обо всем узнает из первых, моих рук, верно ведь? И узнает то, что я захочу рассказать и показать…

И вот теперь, кажется, начинается уже совсем другая история.