Утро выдалось ясным и морозным. Искрящийся снег хрустел под копытами лошадей, люди дышали белесым паром, наконечники рогатин покрывались густой пушистой изморозью, и даже на древки копий оседала легкая снежная пыль. Зимний день короток, и, стремясь использовать его полностью, противники выстроились рать против рати еще затемно, перекрыв от края и до края луговину, с одной стороны подпертую сосновым бором, с другой – низким густым осинником.

Шведское войско сверкало начищенными кирасами выставленных вперед копейщиков, за которыми прятались со своими помощниками аркебузиры. Русские полки красовались синими и зелеными кафтанами укрывшихся за толстыми щитами гуляй-города стрельцов. Конница гарцевала позади пехотных шеренг, готовая в любой миг сорваться с места и нанести стремительный, всесокрушающий удар. На этот случай обе стороны приготовили короткоствольные походные пушки, которые шведы собрали в центре, а царевы канониры распределили по всему фронту.

Боярский сын Щерба Котошикин ждал своего часа в полку левой руки, в самой гуще тяжелой кованой рати. Это был уже третий его поход – но в бою новик не был еще ни разу. Как-то обходилось ранее без кровавой сечи. Как назло, именно в этот раз, когда молодой воин так нуждался в совете и поддержке, отец остался дома. Свалила родителя болотная лихоманка, невесть как пробравшаяся в дом. Служить за землю и звание пришлось идти одному. Не считая трех холопов, разумеется.

Солнце взбиралось все выше, а ни единого выстрела еще не прозвучало. В душе боярского сына затеплилась надежда: а вдруг и в этот раз обойдется? Постоят рати, пугая друг друга грозным видом, да и разойдутся. Со шведами такое может случиться запросто.

Отец сказывал, минувшая война выдалась донельзя странной. Со шведами русские полки то дрались, то вместе трусливых ляхов били; в одних местах порубежья мир вечный учиняли, в других – о войне сговаривались. На суше друг в друга стреляли, на море шведские корабли пиратов ловили, что русские торговые суда грабили, головы им рубили и государю Иоанну Васильевичу в подарок отсылали. Случалось даже, что отбитые ляхами крепости шведские воины освобождали и русские гарнизоны в них обратно впускали, а в полусотне верст смертным боем меж собою рубились.

Вот и ныне: отчего вдруг король Сигизмунд решил перемирие порвать, уговор с усопшим царем Иоанном нарушить и отказался крепости русские Копорье, Ям, Иван-город и Нарву под руку государя Федора Иоанновича возвратить? Может статься – одумается? Тогда и биться станет не за что. Прежним укладом все пойдет, миром да покоем.

Однако внезапно оглушительно жахнули пушки, дробно загрохотали пищали, над левым краем русского войска поднялись густые серые облака. Впереди призывно запели трубы, князь Мстиславский что-то закричал, неслышимый из-за расстояния и грохота непрерывной пальбы. Масса конницы дрогнула, медленно двинулась вперед. Оглянувшись на холопов, одетых в ватные колонтари[1], Щерба потянулся вместе со всеми.

Утопающие в дыму щиты гуляй-города шириной были шагов на десять, проходы между ними стрельцы оставляли в четыре шага. Только-только двум всадникам протиснуться. Едва кованая рать стала просачиваться за щиты, огонь прекратился. Стрельцы, снизу вверх посматривая на боярских детей, торопливо заряжали пищали и тюфяки[2], поправляли фитили в замках.

Заминка оказалась совсем краткой – воевода полка левой руки придержал передовые ряды, давая время основным силам выйти за щиты и собраться в плотную массу. А затем трубы заиграли снова, и боярское ополчение, понукая лошадей, стало разгоняться для сокрушительного удара.

Вместе со всеми Щерба перешел на рысь, потом на быструю рысь, затем в галоп. Пелена дыма рассеялась, и он увидел за передовыми всадниками, в двух сотнях саженей, окутанные дымом ряды латных шведских копейщиков. Бояре грозно взревели, Котошикин с холопами тоже заорал:

– Ур-ра-а-а!!!

Конница стремительно преодолела заснеженное поле, ударила. Передовые ряды, стремительно редея, увязли во вражеском строю, но совсем ненадолго. Часть латников воины опрокинули и затоптали, часть просто раскидали в стороны, прятавшихся в тылу аркебузиров безжалостно изрубили. Щерба Котошикин в этом не участвовал – он давился в задних рядах, которым после долгого разгона внезапно оказалось некуда наступать.

Однако, смяв правое шведское крыло, конница вырвалась на простор, снова начала свой разгон, заходя в спину главным шведским силам. Это понял и воевода Густав Банер, бросив навстречу русским всю свою пятитысячную конницу. Кованая рать и разогнаться толком не успела, когда лоб в лоб с нею столкнулась вражья сила и, остановив наступление, принялась яростно рубиться. И опять – в паре десятков саженей от боярского сына Котошикина шла жестокая сеча, а сам он лишь давился в задних рядах, наблюдая за происходящим со стороны.

Битва продлилась не более получаса – трубы заиграли отступление, боярская конница отвернула назад, быстро ушла в проходы между щитами оказавшегося совсем рядом гуляй-города, а излишне увлекшегося преследованием врага стрельцы отогнали выстрелами. Оставив на снегу несколько сотен убитых, ускакали к лесу и кирасиры, открывая взгляду русских новые ряды свежих шведских полков, занявших место уничтоженных.

Казалось бы – ничего не изменилось, почти две тысячи воинов сложили головы зря, продвинувшись вперед всего на две-три сотни саженей. Но Щерба с высоты своего седла заметил в стене леса за шведами широкий просвет, выдававший дорогу, выходящую на луговину аккурат в этом месте. Это значило, что, если русским полкам удастся туда пробиться, они отрежут всей шведской рати путь к отступлению и прижмут ее к болотине на северном краю поля. Там схизматикам останется только погибнуть. Или – сдаться.

Три сотни саженей до дороги русские полки уже прошли. Оставалось еще два-три рывка, и они загонят чужаков в смертельный капкан.

– Слушайте меня, други! – Князь Федор Мстиславский гарцевал на черном тонконогом туркестанском жеребце совсем рядом, сверкая начищенными пластинами узорчатого бахтерца[3], в островерхом шлеме с поднятой личиной. – От нас ныне успех битвы сей зависит, от нас токмо и ни от кого более! Не посрамим имени русского, не посрамим веры православной! Изгоним схизматиков поганых с земли отчей! За мной, други! До конца исполним клятву свою, что государю Федору Иоанновичу принесли!

Князь поворотил коня и первым проехал в просвет между щитами. Следом устремились остальные всадники, собираясь на глазах врага для новой атаки. Шведы выжидали, выставив вперед аркебузиров, положивших на сошки свои тяжелые стволы.

В этот раз Щерба оказался в третьем ряду, да и сотни ныне стояли куда свободнее, нежели перед первой атакой. Князь оглянулся на бояр, вскинул над головой саблю. Трубачи заиграли атаку, и тяжелая конница начала разгоняться, готовая снести все и вся на своем пути. Аркебузиры, уперев приклады в нагрудники и кирасы, терпеливо выжидали и дали свой залп лишь тогда, когда разогнавшаяся в галоп конница уже промчалась половину своего пути. Воздух наполнился зловещим воем, тут и там убитые лошади закувыркались через головы, теряя всадников. Боярские дети вылетали из седел, раненые и убитые, князь Мстиславский, уронив саблю, согнулся набок, опасно кренясь с хрипящего жеребца – и боярский сын Котошикин внезапно понял, что остался один. Плотный свинцовый ураган выкосил всех. Всех, кто двигался впереди, шел справа или слева, кто дышал в самую спину. И теперь, опустив рогатину и глотая встречный морозный воздух, вперед мчался лишь он, и только он.

– А-а-а-а!!! – заорал от ужаса Щерба, пригибаясь к гриве и еще сильнее понукая скакуна. Предчувствие неминуемой гибели жутким холодом скрутило живот, по спине заструился пот, ноги онемели. – Бей схизмато-о-ов!!!

Аркебузиры с разряженным оружием убежали за спины копейщиков, те сомкнули строй, опустив пики. Сразу два десятка наконечников нацелилось в грудь и лицо одинокого русского храбреца.

– А-а-а-а!!! – Щерба дал шпоры коню, заставляя его взметнуться в последнем прыжке, закрылся от копий слева щитом, рогатину опустил еще ниже, метясь в лицо голубоглазого бородача. Тот увернулся, и наконечник вошел глубоко в грудь стоящего за ним пехотинца, легко пробив насквозь не только кирасу, но и тело, пройдя дальше и впившись в живот шведа из третьего ряда. Скакун был уже мертв и падал вперед, сминая и опрокидывая копейщиков, и выбитый из седла боярский сын тоже падал, собою разбрасывая врагов. Щит раскололся и отлетел, но сам боярин отчего-то еще дышал и потому схватился за саблю, но выдернул ее, уже упав на спину.

Шведы, раскиданные и потерявшие строй, сжимающие в руках длинные копья, на миг растерялись, и Щерба успел дважды уколоть саблей ближайших врагов под подолы кафтанов, стараясь вогнать клинок как можно глубже. Убить длинным копьем копошащегося у ног противника не так-то просто, и потому боярского сына стали пинать ногами, пытаясь попасть по лицу и руке с саблей, а затем кто-то саданул его тупым концом копья – опять же, промахнувшись по лицу, но уже со второй попытки попав в грудь и в живот. От жуткой боли у воина перехватило дыхание, он скрючился, не в силах уворачиваться, но тут шведов справа и слева буквально разорвало напополам жесткими ударами рогатин, другие оказались опрокинуты, сбиты с ног мчащимися во весь опор лошадьми. Отставшие было кованые сотни наконец-то подоспели со своим железным ударом по врагу, потерявшему строй.

Каким-то чудом ни одно из копыт проносящейся над головой Щербы конницы не опустилось на него самого, не оттоптало ни руки, ни ноги. Чуть выждав и переведя дух, боярский сын поднялся, отер рукавом стеганки лоб. Правая рука его продолжала сжимать саблю, с живота лохмотьями свисала драная во многих местах кольчуга, из-за разорванного ремешка шлем сидел набекрень и больно царапал ухо. На губы откуда-то стекала соленая горячая кровь. И тем не менее Щерба уцелел.

Сеча продолжалась далеко перед ним – почти за спиной шведского большого полка. Там новый встречный удар королевских кирасир остановил наступление боярского ополчения. Шведы, отчаянно рубясь, безуспешно пытались отбросить русских обратно, в то время как за их спинами пехота торопливо собиралась в новую оборонительную линию.

Трубы заиграли отступление – кованая рать отвернула, уходя в сторону бора. Часть кирасиров устремились за ними, где-то с десяток направили коней прямо на Щербу, вскинув мечи.

– Господи, прими душу грешного раба твоего, Щербой нареченного, Глызина сына, – устало осенил себя крестом боярин, перехватил саблю в левую руку, правой же поднял с земли шведскую пику, упер тупой ее конец в землю, крепко прижав ногой, а острие направил в сторону врага. Молодой воин был уверен, что заберет с собой в иной мир хотя бы одного из мчащихся на него схизматиков. Но выстоять против десяти, увы, не способен никто.

Щерба уже успел нацелить копье в шею пегой кобылы, на которой восседал плечистый усач, когда, словно доскою по ушам, совсем рядом грохнули выстрелы. Усач вылетел из седла, еще двое кирасиров кувыркнулись вместе со скакунами – и остальные поспешно отвернули прочь.

Боярский сын оглянулся. Щиты гуляй-города стояли всего в нескольких шагах у него за спиной. Стрельцы в очередной раз успели полностью использовать плоды боярской атаки, продвинув стену полевого укрепления еще на триста саженей вперед. Ратники махали ему руками, подзывая к себе, но Щерба после своего падения соображал медленно, слышал словно сквозь вату и далеко не сразу понял, что там, среди своих, он окажется в полной безопасности. А потом в его глазах внезапно потемнело.

Сознание возвращалось медленно. Поначалу Щерба не понял, откуда вдруг взялся Карасик – один из двух его холопов, – почему ему растирают лицо снегом и зачем стаскивают кольчугу и пропитанный кровью поддоспешник. Но снег все же помог – взбодрил и освежил, уши внезапно обрели способность слышать, а в глазах перестали плавать розовые пятна. Боярский сын тряхнул головой, поднялся, отпихнул холопа:

– Ты чего делаешь?

– Дык рази это теперича броня, боярин? – поднял перед ним рваную во многих местах кольчугу Карасик. – И стеганка залита вся, токмо что не чавкает!

– Воевода, воевода едет! – внезапно засуетились стрельцы, отступая к щитам и хватаясь за пищали. – Князь Хворостинин.

– Сам князь Дмитрий?! – Услышав имя знаменитого воеводы, многократного победителя татар, шведов и ляхов, боярский сын Котошикин тоже забеспокоился, схватился за пояс с саблей, торопливо застегнул его на животе, выпрямился, выпятив окровавленную грудь.

Воевода подъехал мерным шагом в сопровождении свиты из пяти богато одетых бояр. Он был в крупнокольчатой байдане, поверх которой на плечах лежала соболья шуба. Длинная седая борода колыхалась на ветру. Высокий лоб, впалые щеки, синие круги под глазами, но – твердый уверенный взгляд.

– Назови свое имя, боярин, – хрипло потребовал воевода Хворостинин.

– Боярский сын Котошикин, княже! – выкрикнул новик. – Щербой родители нарекли!

– Стало быть, это ты собрался сам-един правый полк шведский опрокинуть? – улыбнулся князь. – Достойные, стало быть, сыновья в семье Котошикиных растут. Надобно род этот запомнить.

Один из воинов свиты зашевелился, доставая что-то из поясной сумки, но новик смотрел только на знаменитого воеводу:

– Отец мой честно царю всю жизнь служил. И братья младшие, как подрастут, достойными звания боярского будут! Дозволь под твою руку исполчаться, Дмитрий Иванович?

– Имя я твое запомнил, боярский сын Щерба, – кивнул воевода. – Отвагу твою ныне знаю. Отдыхай.

– А чего мне отдыхать, княже? – развернул плечи новик. – Руки целы, ноги целы. В сече мое место, а не в телеге знахарской!

– Храбрец, – похвалил воевода, – этого у тебя не отнять. Ну, коли так, ныне сотником тебя в полку левой руки ставлю. Князь Мстиславский раненый лежит, и бояре старшие тоже посечены. Тебе честь – вместо них сотни боярские в атаку поведешь. Их, правда, всего три у тебя осталось. И более не дам. Дорогу видишь? Воевода свенский Банер превыше всего боится, что захватим мы сей выход и на поле их запрем. Оттого все силы на сей стороне супротив тебя и собрал. Мы же, как ты к себе внимание общее привлечешь, засадным полком в левый край его, вконец опустевший, ударим, за спину пройдем и стопчем ворога начисто. В твоих руках победу нашу оставляю. Напугай Банера так, чтобы ни единого кирасира отсюда не увел. Сделаешь?

– Не сумневайся, княже!

– Не сумневаюсь, – поворотил коня князь Хворостинин.

Боярский сын, ныне уже сотник, Щерба проводил его взглядом. Карасик же, ругаясь, принялся стаскивать с себя колонтарь:

– Что же творишь ты, боярин? Ведь побьют! Как есть ведь побьют.

Застегнув теплую стеганку, обшитую снаружи железными пластинками, сотник Котошикин поднялся в седло холопьей кобылы, принял в руку рогатину слуги и подъехал к уставшим ратникам, отдыхающим под прикрытием щитов:

– К последнему усилию призываю вас, други! Ныне токмо от нас, от храбрости и чести нашей исход битвы зависит. Докажем же государю, что мы есть лучшие из слуг царских, что на земле русской рождались! Не посрамим имени русского, отцов и прадедов наших. Выбьем схизматиков поганых с земли нашей, дабы боле здесь и не показывались! За мной, други, за мной!

Теперь он, как час назад князь Мстиславский, первым выехал за щиты гуляй-города. А следом, один за другим, стали выезжать остальные боярские дети и их холопы, крестясь перед последней своей схваткой, целуя нательные распятия и шепча молитвы. Вдалеке, возле ставки, запели трубы, и сотник махнул рукой трубачу:

– Играй атаку! За мной, бояре! Во славу Божию, за мной! Ур-ра-а!!!

Он дал шпоры кобыле, посылая ее в сторону плотных шведских рядов, разгоняясь в стремительный, поющий ветром в ушах галоп, опустил рогатину, выбирая жертву для удара, – и тут склонившиеся к аркебузам стрелки нажали на спуск, посылая в сердца атакующих смертоносный свинцовый поток.

Щерба увидел вырвавшиеся из стволов дымы, вздрогнул от обжигающей боли, опрокинулся на спину и…

…открыл глаза. Рефлекторно откатившись в сторону, грохнулся на пол, но тут же вскочил, вскинув руки перед собой в «закрытой» стойке, мотнул головой из стороны в сторону, не заметив опасности, быстро ощупал грудь, голову и облегченно перевел дух, медленно приходя в себя:

– Ни хрена себе, примерещилось! Еще секунда, и я проснулся бы трупом!

Разумеется, он находился дома. Дома, в Москве, в своей комнате на восьмом этаже панельной многоэтажки. Не в армии, не в командировке, не на работе. То есть в полной и абсолютной безопасности. За темными окнами, подсвеченные снизу уличными фонарями, вяло падали крупные сонные снежинки, где-то очень далеко бурчал телевизор какого-то полуночника, да недовольно тявкала во дворе собака, ни свет ни заря вытащенная на прогулку.

Вот черт! Еще можно было бы спать и спать, но по жилам, едкий и злой, как шипучка, мчался адреналин, вызывая отвращение к постели и требуя продолжения драки.

Однако здесь стаптывать тяжелыми конскими копытами, колоть низко опущенной рогатиной и рубить булатной саблей было некого. А потому молодой человек, бросив упавшее на пол одеяло обратно на постель, отправился в душ.

Струи холодной воды быстро привели недавнего боярского сына в чувство и вернули в двадцать первый век, превращая обратно в Евгения Леонтьева – молодого человека среднего роста, пока еще не отрастившего живота, коротко стриженного и голубоглазого, двадцати пяти лет от роду, неженатого, отслужившего срочную службу в РВСН, а ныне работающего бухгалтером.

Сделав душ немного потеплее, Женя потянулся за кремом для бритья и безопасным станком. В отличие от боярского сына Щербы Котошикина он брил не голову, а усы и подбородок.

– Хотя, конечно, мужика без бороды и усов святой Петр в ворота рая ни за что не пропустит, – вслух вспомнил он напутствие отца из давнего, еще самого первого сна.

Сегодняшнее путешествие в прошлое было в жизни Евгения третьим. Во всяком случае, помнил он всего два. Правда, предыдущие оказались не столь жестокими. Первый раз, года полтора назад, он просто знатно поохотился с братьями и отцом, взяв трех волков, одного медведя и семерых зайцев. А прошлой весной молодой человек в чужой шкуре ходил в поход, опять же с родичами, – но тогда все обошлось мирно. Во сне. Наяву после этих снов с ним оба раза случались крупные неприятности.

Промыв бритву под струей воды, Женя еще раз ополоснул лицо. Аккурат в этот момент в его комнате жалобно крякнул и тут же перешел на соловьиную трель сотовый телефон, сообщая, что в мир пришло утро.

– Женя, ты проснулся? – окликнули его с кухни.

– Да, мама, встаю, – ответил молодой человек, отправляясь к себе одеваться.

– Сынок, ты опять кричал ночью! – громко сообщила матушка.

На кухне, судя по недовольному шкворчанию, уже поспевала привычная утренняя яичница.

– Что именно?

– «Ура!» кричал и всякую матерщину.

– Странно. Насчет матерщины не помню. А так – да. Во сне стреляли.

– Это плохо. Сегодня четверг. На четверг сны всегда сбываются.

– Не бойся, мам, – усмехнулся Женя. – Этот не сбудется. Столько лошадей ныне во всей стране не наберется.

Спустя сорок минут Леонтьев, свежевыбритый и пахнущий кремом, в пухлой зимней куртке поверх делового костюма, уже ждал на остановке маршрутку, чтобы без десяти минут девять войти в здание на Зубовской улице, дом два.

Здесь было уже шумно, народ бегал и суетился, по большей части торопясь успеть на рабочее место, пока начальник не заметил опоздания. Евгению в этом отношении было проще: у него имелся свой кабинет. Маленький, еле вмещающий стол с компьютером, высокий железный шкаф вместо сейфа, кресло и вешалку в углу – но отдельный кабинет, персональный.

Однако у себя молодой человек всего лишь снял куртку, отер ладонью влажную от снега голову, достал из шкафа скоросшиватель, после чего снова вышел в коридор и ровно в девять постучал в двустворчатую дверь из натурального дерева с золотой табличкой «Заместитель директора Финансового Департамента Дементьева Виктория Яковлевна».

– По тебе, Женя, впору часы проверять, – приветливо кивнула ему из-за стола пышногрудая начальница с собранными на затылке каштановыми волосами. – И не поверишь, что из Мурманска. Минута в минуту, как назначила. Садись, – указала она на стул напротив себя, – рассказывай.

– Странно все это, Виктория Яковлевна. – Сев за стол, вытащил из скоросшивателя десяток машинописных листов Леонтьев. – Детский дом, но почему-то на балансе артиллерийского управления. По России на содержание сирот в детских госучреждениях выделяется пятнадцать тысяч рублей в месяц, а в этом заведении содержание составляет семьдесят три тысячи рублей на каждого.

– Я помню, – кивнула женщина. – Именно поэтому ты и предложил провести в данном интернате ревизию. Ну и что, много накопал? На месте воруют или на уровне бюджета растаскивают?

Она протянула руку. Евгений передал бумажки, пожал плечами:

– Даже не знаю, что сказать, Виктория Яковлевна. Если в расходной части бюджета указаны два шоссейных мотоцикла «Ямаха» и пять «Эндуро» различных фирм-производителей, то все они стоят у них в гараже с инвентарными номерами. Если числятся семь снегоходов – все семь в наличии. Указаны сплит-системы – все на местах, согласно описи. Плазменные панели, компьютеры, скалодром, скейтинг – все есть. В расходах на образование указаны затраты на оплату лекций ведущих профессоров из разных вузов страны и командировочные расходы. Их подтверждают ведомости с подписями и паспортными данными, билеты, счета за проживание.

– Короче, – пролистывая бумажки, сделала вывод начальница, – с отчетностью и материальной базой у них полный ажур, нецелевого расходования средств не выявлено. Хоть где-то на просторах нашей многострадальной родины все оказалось в порядке. И что тебя смущает?

– Но, Виктория Яковлевна… – развел руками молодой человек. – Семьдесят три тысячи рублей вместо пятнадцати! Моя зарплата ассигнуется ежемесячно на проживание одного ребенка! С какой стати вдруг взялись такие расходы? Откуда? И почему финансирование детского дома идет через артиллеристов? Зачем им учителя с профессорской степенью?

– Хочу напомнить вам, Евгений Иванович, – потянулась за ручкой начальница, – что нашей обязанностью является контроль за расходованием государственных средств, а не определение необходимости таких затрат. Если расходная статья на данный детский дом определена в конкретном бюджете, значит, так нужно. Деньги расходуются по назначению, фактов кражи и коррупции не обнаружено. Остальное нас с вами не касается. Посему ваш отчет я утверждаю, – Виктория Яковлевна оставила на первой странице свой размашистый автограф, – и отправляю в архив.

– Все-таки не понимаю, – покачал головой молодой человек. – Что это за такой странный секретный интернат? Кого там обучают?

– Раз в бюджете, то не секретный, – ответила Виктория Яковлевна, хлопнув по отчету ладонью. – А если ты думаешь, что открыл тайное образовательное учреждение для детишек наших олигархов, то я тебя уверяю: в зимнюю заполярную тундру никто из них своих отпрысков даже во гневе не отправит. Как, впрочем, и в летнюю. Ты свое дело сделал – молодец. И хватит об этом. Завтра едешь в Орел начальником комиссии, там сдана новая транспортная развязка. Ирина Анатольевна введет в курс дела, все документы у нее.

– Билеты нужно покупать или уже заказаны? – поднялся со своего места Леонтьев.

– Вот таким ты мне нравишься больше, – улыбнулась Виктория Яковлевна. – Про билеты не скажу, но чтобы разобраться с техзаданием и сметой строительства, у тебя всего один день. Так что поторопись.

Ревизия строительных объектов – дело извечно скучное, долгое и бесперспективное. Прежде всего потому, что в большинстве случаев украденное либо закопано глубоко в землю, либо замуровано в бетон, либо свалено в окрестные болота. Поди проверь, сколько песка засыпано в «постель» под углубленную на три метра дренажную трубу – семьдесят три «КамАЗа» или только шестьдесят семь? Арматура в забетонированный каркас увязана пятнадцати– или четырнадцатимиллиметровая? Мусор вывезен на платную свалку или закопан в недрах декоративного откоса?

На строительном воровстве сегодня если кто и попадается, то либо законченные дураки, которые отчего-то полагают, что сокращение ширины дорожного полотна на десять-пятнадцать сантиметров никто не заметит, либо клинические клептоманы, которые понимают, что попадутся, но не прибрать бюджетные деньги к себе в карман не могут из-за странных особенностей физиологии.

Две последние категории из среды чиновничества руководством страны уже несколько лет терпеливо и успешно выбивались, а потому ничего особенного Евгений от ревизии не ожидал. Поезд, автобус, регистрация в гостинице. Утром – заказанный подрядной организаций «УАЗ» у тщательно вычищенного от снега крыльца, и еще пятьдесят километров тарахтения по заметенной за ночь от края и до края чуть не по колено проселочной дороге.

Прибыв на место, молодой аудитор влез в валенки и, пока женщины сверялись со схемой строения, прогулялся с умным видом по новенькому, хотя и обледеневшему, путепроводу. Потом напялил оранжевую куртку и стал помогать «подчиненным» работать, замеряя рулеткой ширину полотна в разных местах развязки, высоту откосов, размеры балок и опорных столбов.

Привлекать к этому грязному делу местных сотрудников инструкция запрещала – дабы среди помощников не оказалось заинтересованных лиц, которые захотят исказить результаты измерений. Вот и приходилось московским гостям, с высшим инженерным и финансовым образованием, натягивать большие валенки и теплые рукавицы и вымерять все столбики и обочины собственными ручками, каждые полчаса убегая греться в местную бытовку с раскаленной до малинового жара самодельной буржуйкой.

Весь первый день ушел на замеры. Снятие проб материала дорожного покрытия и несущих конструкций комиссия оставила на завтра, вернувшись в гостиницу.

Ужинали они после долгого дня все вместе, в уютном гостиничном ресторане, оформленном под трюм старинной шхуны. Возле бара имелись даже два гамака, на которых, за неимением моряков, покачивались два манекена в пиратских бушлатах и с толстыми, поношенными деревяшками вместо правых ног.

Дамы, намаявшись, позволили себе для сугреву немного глинтвейна. Евгений, как начальник, предпочел «сангриту», без текилы, разумеется.

Первая порция ушла быстро, за второй пришлось идти к стойке. Едва молодой человек опустился на банкетку, рядом тут же присел седенький, с огромными залысинами, мужичок в потрепанном свитере и дешевых джинсах.

– Пиво! – заказал он, выложил на стойку пластиковую карту «Visa» и небрежным жестом придвинул ее ближе к Евгению. Тот сделал вид, что ничего не заметил, и мужичок, накрыв карту ладонью, сдвинул ее еще дальше от себя, негромко произнеся: – Миллион шестьсот. Можете проверить в банкомате в холле.

– Это вы мне? – уточнил Женя. – Боюсь, вы меня с кем-то перепутали. Я здесь в трехдневной командировке, человек проезжий, которого никто не знает.

– Знают, Евгений Иванович, знают, – не согласился мужичок. – Поэтому давайте не будем делать вид, что мы друг друга не поняли. И вы меня тоже наверняка знаете, если проходили мимо стенда в холле местной администрации. Я там в третьем ряду слева. Не самое видное место, но уж точно не МВД и не прокуратура.

– Я в администрацию не заходил, увы, – развел руками молодой человек. – Мы немножко по другой линии. Так что не имею чести.

– Надо полагать, вы меня все-таки поняли… – Мужичок сдернул карточку со стойки и, сунув в нагрудный карман, прихлопнул «липучкой». – Хорошо, давайте обсудим. Сколько вы хотите?

Подошедший бармен заставил их ненадолго замолчать. Перед незнакомцем выросла высокая кружка с чем-то темным и густым, молодому человеку официант поставил рюмку томатного сока со специями.

– Сразу видно, кто кровушки попить любит, – осклабился мужичок. – Ну что, за знакомство?

– Я вас не знаю, – покачал головой Женя и принюхался к «сангрите». Она пахла перцем и свежевыпавшим снегом. Явно не из бутылки наливали.

– Ладно, пусть будет два, – смирился мужичок.

– Давненько мне уже не делали таких предложений, – покачал головой молодой человек. – Я так полагаю, сверяясь в Москве с проектной сметой, мы заметим нехватку ширины и толщины дорожного покрытия, нарушение его состава, заниженное качество бетона в конструкциях и… Что еще? Балки в пролетах из сыромятного железа?

– Ничего с этим мостом не случится, сто лет еще простоит, – поморщился мужичок и отхлебнул пива. – Трасса не федеральная, большегрузы тут у нас не ходят.

– А если пойдут?

– Хорошо, я понял, – кивнул мужичок. – Три.

– Я – ревизор, – терпеливо объяснил Евгений. – Я воров ловлю, а не покрываю.

– Ой, да перестань, – снова поморщился незнакомец. – Не надо меня грузить этими побасенками. У нас что, кто-то где-то честно живет? Абрамович что, свою яхту на заработанные копейки купил? Может, Прохоров американские баскетбольные команды на бабушкино наследство приобретает? У Вексельберга от честного оклада крохи на яйца «Фаберже» остаются? В этой стране воруют все, Евгений Иванович. И нужно успеть урвать свой кусок, пока отчизна-мать еще не издохла из-за обилия уродов!

– Я не ворую, – ответил Женя.

– Мы не воруем, мы берем свое, – согласился мужичок. – Но больше трех я заплатить не смогу, это предел. Иначе нет смысла. Дешевле пойти другим путем.

– На три миллиона вполне можно было бы построить детский садик, – задумчиво произнес молодой человек. – Или повысить зарплаты нянечкам. А вы эти деньги, считай, в мусор спускаете.

– Не договоримся, значит, – сделал вывод мужичок и отхлебнул изрядно пива. – Идейный. А ты не думаешь, идейный, что тут и без тебя есть кому о садиках позаботиться? Что здесь тоже люди живут? Что, если ты наскоком своим тут все переломаешь да местным жизнь покалечишь, никому от этого лучше не станет. Хуже – запросто. А вот лучше – это вряд ли. Как ты потом детям в глаза посмотришь, которые из-за тебя без отцов останутся? Что семьям скажешь, которые из-за тебя без куска хлеба сидеть станут?

– Скажу, что жить нужно по правде, – ответил Женя. – Тогда и бояться будет нечего. Да еще и деньги на детские садики найдутся.

– Ну, значит, ты сам этого захотел… – Мужичок старательно допил кружку и грохнул ею по стойке. Потом слез с банкетки и многообещающе похлопал ревизора по плечу: – Три дня – они долгие. На все хватит.

Молодой человек не ответил. Допил «сангриту» и вернулся к столу с сотрудницами.

– Чего там, Жень? – поинтересовалась старшая из женщин.

– Все в порядке, Ирина Анатольевна. – Евгений подтянул к себе блюдце с яйцом в майонезе. – Ребята застряли в девяностых. Им бы когти рвать, а они права качают. Обещали три миллиона. Интересно, это много или мало?

– Ох, Женя, – покачала головой женщина. – Ты бы все же поосторожнее!

– Я постараюсь.

Осторожность Евгения выразилась в том, что перед сном он поставил на ручку входной двери в номер пустую алюминиевую банку из-под лимонада, между прихожей и спальней натянул тонкий шнур от нижней петли двери к ввернутому напротив шурупу, а на тумбочку возле изголовья поставил две бутылки пива темного стекла.

– Береженого бог бережет. – Женя широко раздвинул занавески окна, впуская свет уличных фонарей, щедрой горстью бросил на пол пластиковые хомуты, забрался в постель и выключил свет.

Банка загрохотала, когда он уже спал. Хорошо зная, чем может закончиться промедление, молодой человек тут же вскочил, схватил за горлышко бутылку и повернулся к двери.

Незваные гости, поняв, что выдали свое появление, ринулись вперед – и один за другим кувыркнулись через невидимый в сумерках шнур. Первого Женя с хорошего замаха огрел по макушке бутылкой, отчего та разлетелась, громко и недовольно зашипев пивной пеной. Второго, успевшего приподняться, ударил в горло ногой, отправив хрипеть рядом с бесчувственным подельником. Третий опасность осознал и, высоко задрав ноги, перешагнул препятствие.

– Что, и это все? – разочарованно оглянулся Евгений на тумбочку с заготовленными бутылками. – Ты последний?

– Тебе хватит, – рыкнул гость, красиво раскрыл легкую тонкую «бабочку», сделал выпад, попал лезвием ножа в подставленную стеклянную «розочку»[4] и вскрикнул от боли.

В тот же миг Женя ногой ударил его в пах, а локтем в основание черепа добил согнувшегося врага.

Потом ревизор опустился на колено, нашарил на полу хомуты и принялся умело стягивать гостям руки за спиной.

У входа постучали.

– А чего это у вас двери нараспашку? – поинтересовался женский голос.

– Да вот, кто-то номер перепутал. – Евгений, наконец, включил свет. – Вызывайте полицию, пусть разбираются.

Спустя полчаса он уже давал показания сонному старшему лейтенанту, одетому в синий форменный ватник минимум на два размера больше, нежели полагался ему по комплекции.

– Значит, Евгений Иванович, задержанных людей вы не знаете; как проникли они в ваш номер – вам неизвестно; две биты принадлежат не вам, и вы настаиваете, чтобы к протоколу была приобщена аудиозапись с угрозами неизвестного лица, подошедшего к вам в ресторане? – закончив писать, просмотрел протокол полицейский.

– Именно, – кивнул скучающий на подоконнике Женя.

– Вы всегда записываете разговоры с незнакомыми людьми, Евгений Иванович? – поднял на него глаза старлей.

– Я сотрудник Счетной палаты Российской Федерации, – зевнул Леонтьев. – Основную часть моей работы составляют ревизии и аудит, в ходе которых часто приходится слышать сведения, важные для работы, а также слова, которые могут послужить основанием для возбуждения уголовных дел либо использоваться для попытки шантажа. Поэтому у меня в кармане постоянно работает цифровой диктофон с кольцевой записью на сорок восемь часов. Я его вынимаю только на подзарядку. Диктофон сертифицирован в ФСТЭК[5], и его запись может использоваться в суде.

– Значит, вы подозревали о возможности нападения?

– Нет, я его не ждал. Но вероятность существовала, и потому на всякий случай я натянул возле порога шнур. Для подстраховки. Согласитесь, вещь совершенно безопасная и тяжкого вреда здоровью нанести не может.

– Знаете, Евгений Иванович, – бдительно прищурился полицейский, – вы не производите впечатление человека, который только что пережил бандитский налет.

– За этот месяц он уже второй, – вздохнул Женя. – Вас, лейтенант, наверняка тоже пару раз в неделю пристукнуть пытаются. Вы после смены сильно из-за этого беспокоитесь?

– Ну, я все-таки на службе, – пожал плечами полицейский. – У меня есть оружие и спецподготовка.

– Вообще-то я тоже на службе, – усмехнулся Евгений. – И за плечами у меня срочная в батальоне охраны объекта особой важности плюс довольно долгие занятия боевыми искусствами в свободное время.

– Благодаря этому вас в двадцать четыре года назначили руководителем представительной комиссии Счетной палаты?

– Скажите, лейтенант, – вздохнул молодой человек, – неужели вам хотелось бы увидеть на моем месте пятидесятитрехлетнюю женщину с одышкой и мигренью?

– Э-э-э… Вот оно как! – наконец-то сообразил полицейский и даже хлопнул себя кулаком по лбу. – Вы в комиссии – мальчик для битья!

– Не совсем, – обиделся Евгений. – Назначение вполне официальное, я тоже работаю, без моей подписи отчет будет недействителен. Но, в общем… Я и правда не самый опытный из сотрудников. Однако самостоятельные ревизии мне тоже доверяют.

– Но начальник вы только потому, что «добро должно быть с кулаками»? – повеселел от своей догадливости лейтенант.

– Служба физической защиты без достаточных оснований охрану не выделяет, – признался Леонтьев. – Говорят, дорого. Так что шанс для карьеры у меня есть. Ладно, где тут подписать?

– Может, патруль у гостиницы оставить? – предложил полицейский, подсовывая протокол.

– Не, ни к чему, – отмахнулся Женя. – Пугать второй раз никто и никогда не приходит. Думаю, мои «доброжелатели» уже трусят в аэропорт, чтобы успеть смыться, пока их задержанные подельники не сдали. Теперь можно спать спокойно.

Разумеется, старший лейтенант был прав. В Орловской области Евгений Леонтьев был руководителем комиссии чисто номинально. И если при сборе данных по развязке он еще хоть как-то помогал Ирине Анатольевне и ее сотрудницам, то в Москве женщины готовили отчет и вовсе без его участия.

Женя, предоставленный самому себе, решил еще раз взглянуть на последнее дело. То самое, которое он сам нашел, сам предоставил для проверки и которое должно было принести ему первый настоящий успех, но оказалось позорной пустышкой. Евгений Леонтьев был уверен, нутром чувствовал, что что-то в этом детском доме не так.

Ну не бывает, не может быть в России воспитательных учреждений, где ради благополучия обычных сирот на ребенка тратится в месяц больше денег, нежели зарабатывает старший аудитор Счетной палаты с двухгодичным опытом работы!

И одна интересная мысль по этому поводу ему в голову все-таки пришла…

Правда, файла с отчетом и папки черновиков на жестком диске не нашлось – хотя Женя и не помнил, чтобы их удалял. Он пролистал каталоги вручную, проверил поисковой программой и смирился: материалов нет, как будто и не было.

– Сколько раз давал себе слово копии на флэшку делать! – чертыхнулся молодой человек. – Все время забываю. Как всегда, дурная голова ногам покоя не дает.

К счастью, помимо электронных документов, в Счетной палате имелась еще одна копия отчета: бумажная, завизированная начальником департамента. После принятия ревизионных актов их пересылали в секретариат, где они и должны храниться весь срок, отводимый для предъявления финансовых претензий.

Однако на первом этаже Евгения ждал очередной неприятный сюрприз. Вечно чем-то недовольная тетка с серыми волосами буркнула ему из окошка, что отчет уже отправлен в центральный архив.

– Но подождите, почему?! – сгоряча сунул в окошко голову молодой человек. – Ведь положено на три года в Счетной палате оставлять!

– Где положено, а где покладено, – фыркнула носом тетка. – И так все шкафы забиты, пихать вашу макулатуру некуда.

Она резко дернула верхний ящик, достала засаленную картонную папку невесть каких годов, открыла, сунула к его носу распечатку за подписью Степашина:

– Вот, сам читай! «Поскольку по делам, по которым в ходе проверок нарушений не выявлено, претензий предъявлять не предполагается, приказываю отправить их в Центральный архив до истечения срока хранения». Дата, подпись, номера дел. Их тут за пару сотен.

– А можно взглянуть? – с надеждой попросил Евгений.

– На, только дырку глазами не протри. Номера по порядку, у твоего – исходящий пятнадцать сорок семь. Уехало на главный склад еще позавчера. Коли очень хочется, беги за ним туда.

– Это который на Ленинском проспекте или на Нижегородском?

– На Ленинском, на Ленинском, – утешила его тетка. – До вечера аккурат туда дотрусишь.

Собственно, на этом любой нормальный чиновник по здравом размышлении и должен был остановиться. Свою работу аудитор Евгений Леонтьев сделал честно, начальство отчет приняло и одобрило. А что задним числом появились какие-то новые смутные подозрения и сомнения… Ну, можно отвлечься на них, если это не требует особого времени, пролистать старые пометки, открыть отчет. Однако гоняться за давно сданной работой через всю Москву – это уже явный перебор.

Оправданием молодому аудитору служило только то, что это была его первая самостоятельная ревизия, к тому же по обстоятельствам, выявленным им самим при выборочной проверке расходных статей текущего бюджета. А также то, что волей обстоятельств до сроков сдачи акта проверки транспортной развязки у Жени образовалась пара почти свободных дней. Потому-то он и решил позволить себе еще одну, последнюю попытку.

Здание архива на Ленинском проспекте больше всего напоминало заводской цех: огромная бесцветная и пыльная коробка из силикатного кирпича с редкими крохотными окошками. Вмещало оно никак не меньше десяти гигабайт самой разнообразной информации. По большей части информации скучной и никому не нужной: старые бюджеты, отчеты, акты ревизий и аудитов, разрешения, постановления и приказы самых разных чиновников самого разного уровня. Достойной сохранения вся эта бухгалтерия считалась лишь потому, что одна-две бумажки из миллиона раз в десять лет могли оказаться востребованными для справки, проверки и принятия судебного решения по очередному взяточнику либо помочь найти автора какого-нибудь особо гениального или идиотского решения. А не переносилась на жесткие диски эта информация потому, что на бумагах сохранялись автографы. Реальные подписи реальных людей, которые могут быть представлены в суде или иных принимающих решения органах в качестве основного доказательства.

К единственной двери вели три обшарпанные ступени, за створками сидел вахтер, не стесняясь читавший очередную книгу серии «Смертный страж». Охранник покосился на гостя, увидел удостоверение аудитора Счетной палаты и кивнул, не поинтересовавшись ни фамилией, ни фотографией.

В пустых коридорах архива было темно и гулко, пахло мышами и вечностью. Пройдя почти все здание насквозь, Евгений наконец обнаружил секретариат, назвал исходящий номер отправленных сюда документов, поинтересовался судьбой своего. Девушки, сверившись с таблицами на мониторах, отправили его на второй этаж в двадцать пятую комнату, откуда пожилая сотрудница с откровенно монгольской внешностью спровадила обратно на первый этаж, в комнату тринадцать. Там его порадовали тем, что полученные отчеты уже разобраны и засланы наверх, в тридцать третий архив.

На третьем этаже аудитора встретил сухощавый старикашка, седоволосый и жилистый, в синем халате с закатанными выше локтей рукавами. Узнав номер затребованного дела, он тщательно изучил удостоверение гостя, пошамкал бесцветными губами и наконец сообщил:

– Подшито уже дело-то. В общем томе находится. Без запроса выдать не могу.

– И не нужно, – спрятал удостоверение Женя Леонтьев. – Это дело вел я, мне нужно всего лишь списать адресные данные нескольких людей. Надо уточнить у свидетелей отдельные детали по ходу производства. Руководство, будь оно неладно, запросило дополнительные сведения.

Старикашка пожевал верхними зубами губу, подумал, забрал у гостя его записку с номерами бумаг и вышел в боковую дверь, из-за которой повеяло застарелой пылью. Молодой человек отошел к окну, отчего-то сделанному под самым потолком. Вид из него открывался небогатый: нахохлившаяся ворона на белой от инея ветке и длинная красная лента, запутавшаяся в кроне сразу за птицей и мелко трясущаяся на ветру.

– Вот, – на удивление быстро вернулся архивариус и положил на свой стол довольно толстую картонную папку. – Отчет подшит, отдельно дать не могу. Смотри здесь.

– Хорошо, – кивнул Евгений, возвращаясь от окна.

Молодой человек не был бы аудитором, если бы сразу не отметил две интереснейшие детали. Его доклад о расходовании бюджетных средств в практически новеньком детском доме на сто двадцать воспитанников оказался помещенным в пожелтевшее от времени дело, на обложке которого тушью было выведено прекрасным каллиграфическим почерком: «Том № 8», «АС-7—3-3-кеВ»; а ниже строкой – «Басаргин сектор».

Вслух Евгений ничего, естественно, не сказал, открыл папку, провел пальцем по нити, прошивающей стопку бумаг со сквозной обратной нумерацией, пролистнул две страницы, выписал себе в блокнот имена и телефоны командировавшихся в школу профессоров, затем перекинул отчеты до последней страницы, словно проверяя целостность нитки, а заодно глянул на дату самого первого ревизионного акта. Это было двадцать восьмое августа тысяча девятьсот тридцать восьмого года. И проверялся тем не менее все тот же детский дом «Белый медведь», но только с числом воспитанников в сто сорок четыре ребенка.

– Ага, – закрыл папку Евгений. – На том номер семь взглянуть можно?

– Нельзя, – кратко ответил старикашка, забирая дело.

– Как это нельзя? – возмутился молодой аудитор. – Я сотрудник Счетной палаты! По моему требованию мне должны предоставляться любые документы, которые я затребую для своей работы!

– Вот и затребуйте, – посоветовал архивариус. – Если начальник департамента подпишет, вам его привезут.

– Я начальник ревизионной комиссии!

– А у меня инструкции. – Старикашка отправился в архив, но, уже открывая дверь, сжалился и добавил через плечо: – К тому же закрытые тома хранятся не здесь.

– Спасибо!!! – крикнул ему вслед молодой человек.

Теперь ему было над чем подумать. Например, над тем, что если просмотренный восьмой том, еще не закрытый, включает в себя восемь актов проверки за последние семьдесят лет, то первая ревизия, подшитая в первый том, должна была состояться…

В пятнадцатом веке?!

А если предположить, что каждый том – это подборка не из восьми, а из десяти проверок, по сто лет в каждом? Круглое такое и красивое число… Это же тогда получается и вовсе полная бредятина!

На некоторое время Евгений даже забыл о причинах своего первоначального интереса к этому делу, прикидывая в голове так и этак возможные варианты.

Предыдущие тома состоят из одной-двух проверок? Возможно. Но архивариусы редко идут на подобные отклонения от норм делопроизводства. Возможно, раз или два. Пусть даже три! Но и тогда начало ревизий все равно уходит в шестнадцатый или семнадцатый век. Ну, может, в восемнадцатый. Куда-то во времена Екатерины Великой.

Что же это за детский дом такой, что наравне с таможнями, университетами и библиотеками имеет свою личную строку в российском бюджете аж со времен Суворова и Ушакова?

Садясь в машину, Женя уже понимал, что заявку на просмотр тома из делопроизводства за номером «АС-7—3-3-кеВ» он напишет обязательно. Евгений колебался только – на какой именно претендовать?

Больше всего хотелось, разумеется, спросить сразу первый! Но если нащупанная им тайна и вправду столь велика, как хочется верить, такие древние документы должны находиться в каком-нибудь музейном спецхране. Их не то что не выдадут – аудитор еще и излишнее внимание к своему открытию привлечет. А докопаться до секрета хотелось самому.

Заявка на информацию ближайших предыдущих проверок будет выглядеть куда более обыденной и естественной. А уж там, исходя из содержания седьмого тома, он сразу поймет: есть смысл рыться дальше или в нумерации ревизионных актов случилась всего лишь невинная нестыковка? Например – в предыдущих папках хранится всего-навсего подробная опись имущества недавно основанного учреждения. Тогда он не окажется идиотом, подняв шум раньше времени.

Но вот если там тоже подшиты акты проверок, то тогда…

Что он будет делать тогда, Евгений Леонтьев пока не решил, но надеялся на шум в Интернете и славу первооткрывателя крупной исторической тайны.

Требование на дополнительные материалы к делу Леонтьев составил с ходу, намереваясь передать начальнице вместе с отчетом по транспортной развязке, – но любопытство настолько жгло душу, что Женя не утерпел, побежал в кабинет Дементьевой сразу, едва только бумажка выскользнула из принтера.

– Добрый день, Виктория Яковлевна! – постучав, заглянул он в кабинет.

– А-а, наш Цербер появился! – обрадовалась женщина. – Ну, заходи. Наслышана я уже о твоих подвигах. Молодец, не посрамил учреждения. Сам-то цел? Не ранили?

– Их было всего трое, – небрежно отмахнулся молодой аудитор. – Ерунда. Мне вот какая мысль пришла в голову, Виктория Яковлевна. А что, если деньги снимаются на командировочные расходы и гонорары? Я про детский дом «Белый медведь». Там эта статья затрат очень велика.

– Даже не понимаю, это у тебя такое непомерное бахвальство или столь великая скромность? – покачала головой начальница. – Какой пустяк: свалить в одиночку трех заставших тебя врасплох уголовников, связать и сдать в полицию!

– Все наоборот, это я их врасплох застал, – отмахнулся Женя. – Они шли бить спящего – и вдруг напоролись на засаду. Без шансов. Так как насчет детского дома? Если документы липовые, а обучение ведут местные преподаватели, организаторам аферы могут перепадать значительные суммы! Я бы очень хотел проверить этот вариант. Опросить самих профессоров, поинтересоваться графиком лекций. Уточнить, видел их кто-нибудь в указанное время в Москве или нет? Я все равно сейчас бездельничаю. Разрешите?

– Ладно, герой, – пожала плечами женщина. – Ты же не премию просишь, хотя честно заслужил, а работать рвешься. Грех отказывать в такой просьбе.

– Дело уже отправили в Центральный архив, Виктория Яковлевна. Без запроса, подписанного начальником департамента, обратно не выдают… – Евгений подсунул свое требование начальнице под руку.

– Ну, это не проблема. – Женщина выдернула из подставки ручку, написала на уголке листа «ходатайствую по существу» и расписалась. – Отдай секретарше, пусть отнесет шефу на визирование. Давай, сыщик, дерзай. Вдруг у тебя талант?

Виктория Яковлевна была дружелюбна, но памятлива, и фраза о том, что один из сотрудников мается бездельем, явно не прошла мимо внимания начальницы. Следующим утром Женя получил в руки толстенную папку бумаг и отправился в Федеральное бюро статистики сверять среднеотпускные цены оптовых баз Северного Кавказа и Краснодара на пищевые продукты с договорными на поставки для Пятьдесят восьмой армии.

К удивлению аудитора, закупки по результатам тендеров оказались в среднем на десять процентов ниже, чем на оптовых базах. Хотя проверить по накладным качество Евгений, конечно, не мог. Возможно, по дешевке сбагривали «тухлятину».

Но ведь претензий от военнослужащих и поваров по качеству не поступало?

Не поступало.

Значит, согласно законам делопроизводства, оно находится на самом высшем уровне. Ибо на просто хорошее и то хоть кто-нибудь, да пожалуется.

Работа заняла полтора дня, отчет – еще столько же. Зато в обмен на принятый с одобрением доклад молодой человек получил упакованную в пленку большую картонную коробку без сопроводительных документов и разрешение от начальницы потратить еще один день на расследование своих подозрений.

От предвкушения чуда у Жени даже засосало под ложечкой. Опасаясь разочарования, он не спешил открывать коробку сразу. Для начала запер ее в несгораемом железном шкафу у себя в кабинете, сходил в столовую. Выпив кофе и подкрепившись парой пирожных, вышел на улицу освежиться на морозном воздухе и, только когда озяб, вернулся на рабочее место, приготовил блокнот и лист писчей бумаги для заметок, выбрал среди ручек гелевую, проверил, как ручка пишет, и наконец после этого извлек из-за железной дверцы драгоценную посылку.

Канцелярским ножом Леонтьев срезал пленку, сбросил ее в корзину для мусора, осторожно открыл коробку, извлек из нее картонную папку для бумаг, разительно похожую на ту, что хранилась в архиве на Ленинском проспекте, положил перед собой, погладил ладонями обложку с завязочками, посмотрел в верхний левый угол. Там округлым ровным почерком было старательно выведено: «Томъ 7», «АС-7—3-3-кеВ»; «Басаргинъ секторъ».

Затаив дыхание, молодой аудитор распустил завязки, открыл папку, чуть наклонился вперед, читая заголовок на первой странице, в соответствии с обратной нумерацией оказавшейся триста седьмой:

«Отчет помощника фининспектора Батайского отдела Наркомфина Василия Попова о проверке достоверности сведений о расходах школы рабочей молодежи станции Лягушево Мурманской губернии…»

Женя Леонтьев удивленно вскинул брови, скользнул взглядом по листку. Глаз моментально выхватил три упоминания о сиротах, а также число воспитанников учреждения: в тысяча девятьсот двадцать шестом году их было аж двести шестьдесят один.

– Лягушево… – почесал аудитор в затылке. Женя не помнил поселка с похожим названием возле проверенного полмесяца назад интерната. Хотя, с другой стороны, детский дом выглядел относительно новым, построенным году в девяностом, не ранее. Возможно, его просто перенесли на новое место? Ладно, посмотрим самое интересное…

Аудитор перекинул сразу все содержимое, осторожно отлистнул последние страницы, непривычно толстые и желтые, нашел первый лист первого доклада:

«Повеленiемъ действительнаго статскаго советника Ивана Яковлевича Бухарина, генерал-губернатора губернiи Архангелогородской, Вологодской, Олонецкой и главнаго командира Архангельскаго порта мною, мичманомъ Петромъ Косливцевомъ во флотскомъ сиротскомъ прiюте имени святого Антонiя ревизiя учреждена…»

Губы Евгения невольно расползлись в широкой улыбке – акт проверки датировался седьмым марта тысяча восемьсот двадцать второго года от Рождества Христова!!!

– Бинго! – выдохнул он. – Каждый том отмеряет сто лет ревизской сказки! Шесть томов – это, считай, шестьсот лет обратно…

Правда, небольшой нюанс Евгения все-таки смущал, но разрешился он легко и просто. Первый же запрос «Яндексу» по истории Мурманской области раскрыл Леонтьеву, что сам город Мурманск был основан только в тысяча девятьсот шестнадцатом году. И что вплоть до двадцать шестого года прошлого века эти земли Кольского полуострова считались Александровским уездом Архангельской губернии.

– Значит, детский дом находился примерно там же, где и сейчас, – понял Леонтьев. – Просто подчинялся другому центру.

Увлеченный своим исследованием, на твердые шаги в коридоре Женя внимания не обратил, но, когда открылась дверь в кабинет, голову все-таки поднял. Увидел темную дыру направленного точно в лоб глушителя и моментально нырнул с кресла под стол. Громкий хлопок указал, что с линии огня он успел уйти лишь в самый последний момент. А разум напомнил, что второй выстрел киллера будет смертельным. Письменный стол в крохотном кабинете надолго своего владельца не спасет.

Евгений скользнул глазами по сторонам в поисках оружия, ничего подходящего не увидел, схватил кресло за стойку сиденья, с ревом вскочил, чтобы метнуть его в убийцу, но в кабинете было уже пусто.

– Вот черт! – облегченно выдохнул аудитор, роняя стул обратно на пол. – Ни хрена себе, посетители заглядывают!

В крови бушевал адреналин, желание рвать и метать, бить в морду и резать глотки, но стремление погнаться за гостем он в себе все же подавил. Нарываться на пулю по глупости Евгений не собирался. Ведь, как говаривал на срочной их ротный: «В рукопашной схватке всегда побеждает тот, у кого больше патронов».

У противника эти самые патроны имелись, а у него – нет.

Гораздо проще было снять трубку телефона и…

…и обнаружить, что тот не работает.

– Вот черт! – повторил аудитор, посмотрел на вырванный с мясом провод, схватился за сотовый, набрал сразу «112», услышал гудок, щелчок соединения…

– Надеюсь, Евгений Иванович, вы не воображаете, что уцелели исключительно благодаря своей ловкости? – проговорил ему в ухо вкрадчивый баритон. – Поверьте мне на слово, если бы у курьера был приказ вас убрать, вы бы уже стояли перед вратами рая.

– Кто вы?! Что вам нужно?! – Женя в коридор все-таки выскочил, посмотрел направо и налево. Но и здесь было пусто.

– Нам нужно, чтобы вы не совались в дела, которые вас не касаются, Евгений Иванович, – спокойно ответил баритон. – Вы хорошо сделали свою важную и полезную работу. Без независимого контроля со стороны даже самые честные и достойные люди иногда впадают в ненужные соблазны. Теперь хочу напомнить, что вы давали подписку о неразглашении информации, ставшей вам доступной по ходу службы. Вы не имеете права никому и никогда рассказывать о том, что узнали в ходе ревизии.

– Про школу-интернат, которая существует на Кольском полуострове уже восемь веков?

– Должен предупредить, Евгений Иванович, – пропустил вопрос мимо ушей неведомый собеседник, – что ответственность за нарушение подписки вам теперь грозит отнюдь не административная и даже не уголовная. Именно это вы и должны уяснить из сегодняшней досадной неприятности. Если вас вдруг спросят о затребованных документах, ответите, что вернули их в архив через секретариат.

– Ч-черт! – Леонтьев крутанулся на месте, метнулся обратно в кабинет.

Папки с ревизионными отчетами у него на столе больше не было.

– И вот еще, – добавил баритон в трубке, – Виктории Яковлевне обо всем этом не рассказывайте. Зачем расстраивать милую женщину? Считайте, что подписка о неразглашении распространяется на нее так же, как на других.

Сотовый коротко запищал.

Женя, обойдя стол, потрогал аккуратную дырочку на подголовнике кресла, сунул в нее мизинец. Палец прошел насквозь. Молодой человек заглянул за спинку. Отверстие в стене уходило довольно глубоко в крашеный бетон перегородки. Посетитель стрелял боевыми.

Евгений набрал «112» еще раз, потом «02», потом просто домашний телефон. Везде оказалось занято. Его «трубу» явно заблокировали. Оставалось надеяться, что ненадолго.

И это было куда серьезнее пулевой пробоины. Ведь ствол в принципе может добыть любой гопник, и чтобы нажать на спусковой крючок – много ума не надо. А вот для перехвата сигнала сотового требуются специальная аппаратура, хороший специалист и направленная работа против конкретной жертвы. Затратное развлечение. Даже если это и уголовщина – то весьма и весьма высокого уровня.

Леонтьев опустился в кресло, заглянул в оставшуюся на память коробку от тома с «Делом».

Тому, что он все-таки получил заказанный из архива материал, могло быть две причины. Возможно, хранитель тайны хотел узнать, кто именно сунулся в сферу его интересов, кого конкретно нужно пугать и за кем приглядывать? А возможно, случилась одна из обыденных бюрократических накладок, когда в крупной организации правая рука не знает того, что делает левая, и, пока одна рука секретит какую-то информацию, другая щедро выкладывает ее в открытый доступ. А иногда и одна рука одновременно делает два противоположных дела – выдает секретную информацию в ответ на правильно составленную заявку и одновременно сообщает в «органы» о собственном проступке. Не по злобе, а просто потому, что обязана выполнять должностную инструкцию. И поскольку запрос составлен правильно – его следует исполнить, пусть даже после этого весь мир рухнет в пропасть.

Евгений больше склонялся к первому варианту. Быстрота и точность действий неведомого противника плохо вязались с возможностью бардака в делопроизводстве. При бардаке о его запросе на архивный том в спецотделе узнали бы только через месяц – по истечении срока заполнения документации.

– Получается, следили за томом, – сделал вывод вслух молодой человек. – Кто-то опасается, что протоколы ревизий, проводившихся с тысяча восемьсот двадцать второго по тысяча девятьсот двадцать шестой год, попадутся на глаза посторонним людям. Бред какой-то… Даже если кто-то что-то и своровал в детском доме девяносто лет назад, сроки давности давно вышли, свидетели истлели, преступники ушли в мир иной. Кому есть интерес до того, что происходило в столь давние времена?

Он подтянул к себе блокнот, полистал страницы с записями. Наткнулся на дату с вопросительным знаком.

– Двенадцатый век? – Евгений взял со стола ручку, задумчиво покрутил в пальцах. – Желая меня выследить, эти странные анонимы позволили мне полистать записи девятнадцатого века. Наверное, ничего особо ценного в этом томе не было. Они не очень опасались, что я увижу что-то лишнее. Анонимы лишь предупредили, чтобы я не копал глубже. Выходит, самое ценное там, в прошлом?

Женя Леонтьев обвел число «12» кружком. Склонил голову набок, созерцая немыслимую дату: «Интересно, что такого могло случиться на Руси восемьсот лет назад, если за попытку это узнать в людей стреляют до сих пор? Двенадцатый век… Хрень какая-то!!! Они на чем тогда писали? На бересте, что ли? Или на пергаменте? И подшивали в канцелярские папки из липового лыка? По современным правилам делопроизводства? Шизофрения…»

Евгений поднял голову, осмотрелся в поисках скрытых камер, но тут же оставил эту мысль как заведомо бредовую: для телерозыгрыша сложившаяся ситуация выглядела слишком заумной и совершенно несмешной. На всякий случай он заглянул в инет и тут же узнал, что первый известный на Руси бумажный документ относится к середине четырнадцатого века, а просто первый из сохранившихся – к середине тринадцатого.

– Выходит, что первый том ревизионных отчетов не уцелел? – задумчиво констатировал молодой аудитор. И тут же, спохватившись, сплюнул: – Вот черт! Я, кажись, уже с ума сходить начал.

Аудитор выключил компьютер, откинулся на спинку кресла – и явственно ощутил затылком аккуратную дырочку в подголовнике.

Если он и сошел с ума, то явно не один. Поскольку за откровенно невозможный архив кто-то без колебаний стрелял вполне реальными пулями.

И, наверное, делал это не просто так.

Леонтьев подумал еще немного, подтянул блокнот ближе, пролистал, а потом вывел на последней странице все те куцые факты, которые успел установить:

– очень старая школа;

– восемь томов, восемь веков;

– хранятся в «Басаргине секторе».

– мичман Петр Косливцев, Архангельск, тысяча восемьсот двадцать второй год.

Для того чтобы делать хоть какие-то выводы, информации набиралось слишком мало. Однако молодой аудитор понимал: если начали стрелять – значит, он нащупал что-то важное. Пока непонятно что, но проверить нужно. К архиву детского дома его, конечно, больше не подпустят. Но Евгений уже придумал, где можно найти дополнительные зацепки.

Доктор наук Александр Березин выглядел именно так, как должен выглядеть маститый профессор. Лысина, окладистая с проседью борода, солидное брюшко, поношенный коричневый костюм, слегка прищуренный снисходительный взгляд умудренного жизнью человека – в наличии имелось все. Покажи такого в любом кинофильме, и зритель сразу поймет: профессор.

Кабинет Березина тоже был «правильный»: два обшарпанных письменных стола, книжный шкаф слева – с научными трудами, стена справа – вся в африканских ритуальных масках. А может, не ритуальных и не африканских. Женя Леонтьев в этом совершенно не разбирался.

– Чем обязан, молодой человек? – Откинувшись в кресле назад и чуть влево, ученый сложил ладони в замок на животе. – По-моему, к числу моих студентов вы не относитесь?

– Увы, нет, Александр Степанович, – полез за удостоверением аудитор. – Это я вам звонил два часа назад. Счетная палата, Евгений Леонтьев. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Всегда рад помочь родному государству, – не очень искренне ответил профессор.

– Скажите, пожалуйста, где вы находились в середине декабря прошлого года?

– В середине декабря? – вскинул брови Березин. – Как странно. В силу некоего совпадения, меня очень просили не отвечать на подобные вопросы. Точно не помню, но мне, кажется, даже полагается какое-то наказание, если я вдруг стану об этом распространяться.

– Не беспокойтесь, Александр Степанович. Я государственный аудитор, у меня есть доступ к любой служебной информации, которая может быть связана с моей работой. И я тоже связан обязательствами по ее неразглашению.

– Простите, но я не очень понимаю все эти тонкости, – пожал плечами профессор. – Меня просили не рассказывать о своей командировке, и мне бы не хотелось оказаться обманщиком. Никаких преступлений я не совершал, это я знаю точно, и свидетелем подобных событий не был.

Спрятав «корочки», молодой аудитор немного подумал и предложил:

– Давайте, я задам вопрос иначе. Мы проверяем возможность нецелевого использования государственных средств в некоем интернате. В соответствии с их бухгалтерской отчетностью вы получили довольно крупную сумму за курс прочитанных для детей лекций. Все, что мне нужно знать, так это то, читали ли вы в декабре лекции вне стен института и получали ли за это деньги? Мы подозреваем, что документация липовая и служит лишь оправданием для выведения государственных средств на подставные счета.

– Ну, если так, – кивнул преподаватель, – то могу с чистой совестью доложить, что с данным интернатом у Института всеобщей истории действует многолетний договор еще со времен СССР, деньги перечисляются открыто и легально, и свой гонорар за лекции я получаю здесь, в кассе, а не тайком в конвертике.

– Проследить денежные потоки нетрудно, – хмыкнул Женя. – Нам важен сам факт чтения лекций.

– Заверяю вас, я их читал, – посерьезнел профессор. – Никакой липы.

– Тогда назовите местность. Можно без деталей, раз уж вас связали честным словом.

– Север, сопки, тундра, – пожал плечами Березин. – Такой ответ вас устроит?

– Вполне, Александр Степанович, – кивнул Леонтьев. – Скажите, а вас не удивило, что читать лекции небольшой группе детей вызывают доктора наук из самой Москвы?

– А вас не удивляет существование Суворовских училищ или Школ спортивного мастерства Олимпийского резерва? – усмехнулся профессор. – Когда дети талантливы, то все равно, если вы хотите получить от них высокий результат, воспитать из ребят хороших специалистов, в их воспитание и образование нужно вкладываться. Так что за этих детишек с Севера я всегда только радовался. Они попали в хорошие, любящие руки, они станут достойными людьми, настоящей элитой общества. Скажу вам больше, молодой человек, меня злит, что подобных интернатов до обидного мало. Вот смотрите: наша промышленность, институты, силовые ведомства постоянно плачутся из-за нехватки людей. Так вырастите их! Возьмите шефство над детскими домами, направьте интерес подростков в нужное русло, дайте им профессию и качественную подготовку. Взамен вы получите высококлассных работников, а выпускники детдомов будут выходить в жизнь, зная в ней свое место и имея перспективу на будущее. Может быть, тогда детдомовцы, наконец, перестанут пополнять ряды уголовников и наркоманов, а вместо этого станут нашей гордостью?

– Кстати, об образовании, Александр Степанович, – пользуясь случаем, вытянул свой потрепанный блокнотик аудитор. – Вы не могли бы меня просветить как ведущий специалист, когда появились на Руси первые школы? Как обстояло у нас в стране дело с образованием в древности и Средневековье?

– Хороший вопрос, – кивнул профессор. – Чтобы получить на него в нашем институте достаточно развернутый ответ, вам понадобится всего четыре года. Зато по окончании вы получите степень бакалавра.

– Спасибо, степень у меня уже есть, – улыбнулся Женя. – Только по экономике. Как раз сейчас я пытаюсь ее отработать. Может, развеете мою дремучесть хотя бы поверхностно? Ну, чтобы я понимал, какими в нашей стране были основные этапы развития науки и преподавания?

– Поверхностно… – Профессор вскинул ладони к лысине, ласково погладил себя по голове. – Если поверхностно, то образование на Руси существовало всегда. Судя по тому, что на некоторых найденных археологами берестах шестого-седьмого веков нацарапаны записки типа: «Приходи опосля дойки на сеновал, люто по тебе скучаю», – грамотность была доступна даже простому люду. Такие писульки явно не волхв для летописи сочинял и не купец в расходную книгу заносил. Но первые школы, в нашем понимании этого слова, на Русь принес князь Владимир, вместе с христианством. В десятом веке он открыл первую государственную школу на триста учеников. При его сыне Ярославе Мудром школы открылись в Новгороде, Переяславле, Чернигове, Суздале.

– Это десятый и одиннадцатый века? – уточнил Евгений.

– Да, – согласился Березин. – В ордынское время потребность в грамотности оказалась столь велика, что в городах появились платные заведения, обучающие счету и грамоте. Но принято считать, что качество преподавания в них было куда хуже, нежели в церковных школах. Никакой философии, теологии и прочих премудростей. Только базовые навыки. Если же говорить про науку, то главной вехой тут можно считать изготовление в тысяча четыреста четвертом году в Москве первых часов. Их смастерили русские умельцы под руководством сербского монаха Лазаря. Через тридцать лет часы появились в Новгороде, еще через тридцать – во Пскове, ставили их и во многих монастырях. Изготавливали эти сложнейшие механизмы в Новгороде. В Соловецком монастыре, кстати, одни из таких древних русских «ходиков» пятнадцатого века сохранились по сей день. Думаю, не нужно объяснять, что сама способность изготавливать часы доказывает факт существования на Руси высокоразвитой инженерной школы, высокоточного инструментария и знания механики? Это вам не мельницу топором на глазок срубить.

– Я понимаю, – согласился Женя.

– Кстати, о мельницах, – спохватился профессор. – Пороховые нередко взрывались, о чем неизменно упоминалось в летописях. Благодаря этим трагедиям мы знаем, что порох на Руси изготавливали аж с четырнадцатого века. При сыне Дмитрия Донского Василии Первом пороховые мельницы уже работали в Москве, Угличе и Ярославле. Может, и в других местах стояли, но только не взорвались. Соответственно, отливались и пушки, в которых порох использовался.

– Понятно, – опять кивнул Евгений.

– Что еще можно сказать про науку? – откинул назад голову профессор. – В тысяча пятьсот тридцать четвертом году на Руси был опубликован медицинский справочник «Прохладный вертоград». То есть у него имелся автор, квалифицированный медик. А также это означает, что на него был спрос. То бишь – практикующие врачи. «Книга сошному письму» того же времени посвящена уже геометрии и землемерию.

– А образование, Александр Степанович? – вернул собеседника к более насущной теме Леонтьев.

– С образованием на Руси после выхода из состава Орды стало плохо, – моментально погрустнел ученый. – Настолько скверно, что на «Стоглавом соборе» тысяча пятьсот пятьдесят первого года юный царь Иван Грозный назвал положение буквально катастрофическим. С его подачи Собор постановил повсеместно открывать училища в домах священников и дьяков в селах, а в городах создавать школы при монастырях. Насаждение грамотности подкреплялось изготовлением огромного тиража «Азбуки» и «Часослова» для этих школ. Кстати, печатал их в том числе и небезызвестный Иван Федоров, наш, так сказать, «первопечатник». Славу ему принес «Апостол», но эта книга известна лишь как первая датированная. Печатный же двор, построенный по приказу государя, заработал еще в тысяча пятьсот пятьдесят третьем году, и минимум семь напечатанных там «анонимных» книг сохранились до наших дней. Но не будем умалять славы Федорова. Весьма вероятно, что на казенном печатном дворе он тоже трудился, «Буквари» для школ издавал. К чему это я? А-а, да, образование… Принятые меры принесли быстрый результат. К концу шестнадцатого века русские пушки – знаменитые «чоховские» – уже считались лучшими в мире. Русский архитектор Федор Конь в те же годы по своему проекту строит огромные крепости в Москве и Смоленске, где ему даже воздвигли памятник. На Руси повсеместно строятся бумажные фабрики, заводы с водяным приводом, публикуется «Устав ратных, пушечных и других дел», который, несмотря на грозное название, является учебником по физике, механике и химии… В общем, русская инженерная школа поднялась на значительную высоту. По тем меркам, разумеется.

– А образование? – опять напомнил настойчивый аудитор.

– У-у, не то слово! – вскинул руки профессор. – В семнадцатом веке на Руси возникло сразу аж целых три серьезных общеобразовательных направления! Было течение византийско-русское, разработанное Федором Ртищевым. Его училище при Андреевском монастыре, начиная с тысяча шестьсот сорок девятого года, обучало греческой, латинской и славянской грамматике, риторике, философии, физике и другим наукам одновременно сотни учеников. Греческие монахи Сафроний и Иоанникий Лихуды по высочайшему повелению царя в тысяча шестьсот восемьдесят седьмом году основали Славяно-греко-латинскую академию. Это, кстати, первый университет в истории России. Он базировался на западноевропейском мировоззрении и обучал юношей в соответствующем ключе. Существовала еще старообрядческо-начетническая школа протопопа Аввакума, которая в тысяча шестьсот пятьдесят втором году начиналась с «кружка Вонифатьева». Самого Аввакума, как известно, сожгли, но вот учение его и книги живут по сей день. Теперь, скорее, как религиозно-философские.

– Наверное, это было тайным учением? – насторожился Евгений.

– Скорее, спорным, – не согласился профессор. – Сторонники латинофильской школы в конце семнадцатого века попытались решить вопрос разницы в подходе к естествознанию силой, но старообрядцы унесли учение в леса и сохранили. А старообрядцы, как известно, хозяева в большинстве крепкие, люди разумные, стойкие к порокам. Учение аввакумовское им явно на пользу идет. В общем, в семнадцатом веке умы на Руси бурлили, как никогда. Именно семнадцатый век стал точкой наивысшего расцвета русской науки и образования. Семнадцатый век – это прекрасные русские географические карты Семена Ремезова, Петра Годунова и Ерофея Хабарова, в честь которого получил свое название Хабаровск; это крупнейший научный труд, лучшее исследование Древней Руси за все время существования исторической науки – а именно «Скифская история» Андрея Лызлова, изданная в тысяча шестьсот девяносто втором году; это знаменитая на весь мир «Арифметика» Магницкого из двух томов, на которой выросли десятки, если не сотни поколений школьников; это первая в русской истории обсерватория, открытая в Холмогорах возле Архангельска…

– Возле Архангельска? – встрепенулся аудитор.

– Да, где-то в пятидесяти километрах, – легко согласился Березин. – Архиепископ Афанасий как раз там наукой с образованием и занимался. Привез телескоп, отгрохал библиотеку и учебные корпуса, поставил крепость. Считайте, из забвения Холмогоры возродил, вдохнул в город новую жизнь.

– А потом? – облизнул моментально пересохшие губы Евгений.

– А потом на трон вступил Петр Первый, всю русскую науку и образование разогнал и заменил их западноевропейскими, – совсем не в тему ответил ученый. – Разумеется, русская инженерная школа и ученая мысль продолжали блистать и в дальнейшем. В тысяча семьсот восемнадцатом году русский механик Нартов изобрел токарный станок с подвижным суппортом, вызвавший фурор в Европе; Ломоносов открыл закон сохранения материи и движения; в тысяча семьсот шестидесятом механик Глинков придумал прядильную установку с водяным приводом; в семьдесят шестом Кулибин разработал проект первого в мире арочного однопролетного моста; в восемьдесят девятом вышла книга Головина «Плоская и сферическая тригонометрия», но… Но эти события уходят уже далеко за пределы Средневековья, о котором вы меня спрашивали.

– Спасибо огромное, Александр Степанович, вы нам очень помогли, – спрятав блокнот, поднялся аудитор. – Можно последний вопрос?

– Задавайте.

– Термин «Басаргин» вам ни о чем не говорит?

– Басаргин? – неожиданно рассмеялся профессор. – Ну как же, как же не говорит! Забавно, что о нем спрашиваете именно вы. Вы ведь из Счетной палаты, ревизиями занимаетесь? Так вот, Басарга Леонтьев – это ваш прямой и ярчайший предшественник. Самый знаменитый ревизор за всю историю России. Настолько знаменитый, что на Кольском полуострове его имя до сих пор знает каждая собака…

Взрыв случился в середине дня: с оглушительным грохотом взметнулась к небу изрядная часть крепостного вала, полетели в стороны бревна и люди, качнулась сама земля – многие воины, не ожидая такой незадачи, попадали с ног, после чего на них посыпались комья грязи, щепа и обрывки одежд, а боярскому сыну Федору Голику прямо на лицо шлепнулась оторванная человеческая ладонь.

Поднятая пыль оседала довольно долго, ложась толстым ровным слоем и на вытоптанные, изрытые сапами и обезображенные тынами слободы, и на лагерь воротынской дружины, и на кафтаны стрельцов. Бояре, сплевывая лезущий в рот и ноздри мусор, метнулись к палаткам – они застегивали юшманы и насаживали на головы шлемы, влезали в панцирные кольчуги и опоясывались саблями, разбирали рогатины и щиты. Поэтому первыми в наступлении опять оказались татары. Едва в серой пелене стал различим широкий пролом в стене возле Арских ворот, казанские татары, изгнанные вместе с ханом Шиг-Алеем из родного города ногайцами хана Едигера[6], ринулись вперед, через заваленный мешками с землей и вязанками хвороста ров, через огромную яму, оставшуюся на месте взрыва. Следом рванулись к городу стрельцы, а за оными кинулись бояре из ближнего к пролому лагеря.

Басарга Леонтьев вместе со всеми как раз перебрался через яму, когда из пыльной пелены города послышались крики и лязг железа, хлопнули два негромких выстрела, потом прямо на него попятился стрелец в синем кафтане.

Боярский сын подумал о том, что нужно сомкнуть строй на случай вражьего нападения, но тут стрелец упал, над ним взметнулась окровавленная сабля – и Басарга что есть силы ударил рогатиной вперед, вогнав острие ногайцу в живот на всю длину, до распорок, тут же отдернул, освобождая оружие, ткнул им в какую-то неясную тень за спиной падающего басурманина. Копье подпрыгнуло вверх, из-под него вперед метнулся в сверкающей кольчуге вислоусый круглолицый ногаец с украшенной бунчуком пикой, тоже кольнул, метясь в горло, но боярский сын уклонился, прикрылся от ножа в левой руке врага щитом.

На Басаргу сзади давили наступающие бояре, на басурманина, видать, тоже, поскольку второй попытки уколоть друг друга не получилось. Столкнувшись, они оказались прижаты лицом к лицу, да так сильно, что не могли пошевелиться.

– Проклятый гяур! – успел выдохнуть ногаец, когда скользнувшая над ухом Басарги рогатина резко ударила его в глаз, отскочила, снова скользнула вперед, вонзившись в подставленный щит.

Вислоусыий стал оседать, боярский сын ощутил его слабину, тут же ею воспользовался, чтобы выдернуть саблю, и, когда щит с засевшей в нем рогатиной чуть приопустился, со всей силы уколол острием клинка за него. Послышался крик, басурманин упал, толпа наступающих качнулась вперед, и ненадолго стало свободнее.

Басарга прикрылся щитом от сверкнувшего слева клинка, отбил копье справа, снова прикрылся, рубанул саблей вдоль вражеской пики, отсекая чьи-то пальцы, уколол стеганый халат впереди под высоко поднятый щит, сделал два шага вперед, принял на щит удар топорика, перерубил держащую его руку, получил откуда-то шлепок по голове, по шишаку – столь резкий, что на миг в глазах потемнело, и воин ненадолго остановился, покачиваясь и приходя в себя. Его обогнули другие бойцы, но тут впереди опять послышался злобный вой, бояре попятились. Басарга поджал щитом напирающие спины, помогая соратникам устоять на месте, однако напор оказался слишком силен. Толпа подалась назад, вдобавок справа вдруг густо посыпались стрелы, раня людей в плечи и лица.

Боярский сын неожиданно обо что-то споткнулся, опрокинулся на спину, покатился, оказавшись на дне воронки от взрыва лицом к лицу со стрельцом с разрубленной головой. По кровавой ране уже вовсю ползали мухи.

Сверху стали скатываться другие бояре – и Басарга, пока не задавили, попятился, выбрался из ямы на вязанки, заполняющие ров, перелез дальше. Щит все еще оставался в его руке – но сабля потерялась где-то там, вырванная из пальцев при кувыркании.

Боярский сын огляделся, надеясь подобрать клинок кого-то из павших, но вокруг, на удивление, не оказалось ни одного тела – главная сеча случилась на улицах Казани.

– У-а-а-а!!! – Опрокинув последних ратников, басурманская толпа хлынула через воронку и ров наружу.

Уцелевшие русские воины побежали прочь, спасая свои жизни. Басарга, остро, до холодного пота между лопаток, ощущая свою беззащитность, тоже кинулся наутек, спотыкаясь о разбросанные обломки бревен и комья глины, пока внезапно не врезался в богато одетого юного князя в шитой золотом ферязи и высокой соболиной шапке.

– Куда драпаешь, заяц ушастый?! – схватил его за горловину юшмана молодой витязь. – Там люди русские в рабстве гниют, там единоверцы твои кровь проливают! Там твое место, трус безродный!

– Саблю… Потерял… – растерянно выдохнул Басарга, пытаясь понять, откуда он знает этого безусого, но высокого плечистого юношу.

– На! – Князь вырвал из ножен клинок и сунул ему. – Не опозорь!

И тут Басаргу кинуло в жар: бегущих из города ратников пытался остановить государь. Сам Иоанн, кинувшийся к прорыву быстрее своей свиты!

– Ца-а-арь!!! – во все горло закричал боярский сын Леонтьев. – Царь с на-ами!!!

Он развернулся и бросился навстречу ногайцам. Поймал на государеву саблю одного, вскинул вверх, выбросил вперед щит, сильным ударом окантовки ломая ребра, принял на щит пику, присел, длинным взмахом подрубил врагу колено, крутанулся, принимая выпад другого на грудные пластины юшмана и пуская кончик клинка вскользь, чтобы ответным ударом вспороть басурманину горло, столкнулся щитами еще с одним, подпрыгнул, наваливаясь и перекрывая ему обзор, а потом, резко присев, подрубил врагу ноги.

Ощущение близости государя, тяжесть царского клинка в руке удесятеряли его силы, позволяли ломать окантовкой щита руки и ребра, рубить черепа прямо со шлемами, колоть так быстро, что ногайцы умирали, не успев понять, откуда пришла беда.

– Ца-арь!!! Царь с нами! За Иоанна! За царя!!!

Внезапно развернувшееся и встретившее басурман щитами и саблями воинство заставило ногайцев остановиться, а затем и попятиться. Случившейся заминки хватило боярину Басманову, чтобы поднять полусотню бояр в седла и, промчавшись через поле, врезаться в толпу защитников Казани. Конница, стоптав правый край врага, прорубилась до середины человеческой массы и остановилась, стремительно тая, точно сугроб под весенними лучами. Под уколами пик, ударами мечей и топоров всадники падали один за другим под ноги басурманам – однако тут грянул плотный залп выстроившихся в правильную шеренгу стрельцов. Свинец начисто скосил левый край ногайской толпы, изрядно проредил центр. Уцелевшие защитники города побежали.

– Ур-ра-а-а!!! – Бояре и бросившие пищали стрельцы ринулись следом.

Басарга мчался вперед самым первым – вот тут его и поймала длинная татарская стрела, впившаяся в ногу чуть выше колена. Боярский сын вскрикнул от боли и рухнул наземь, больно врезавшись головой в расколотое вдоль полугнилое бревно. Скорее от этого удара, нежели от раны, он ненадолго обеспамятствовал, но, придя в себя, понял, что царская сабля по-прежнему крепко зажата в правой руке.

Отерев драгоценный клинок о полу халата мертвого ногайца, Леонтьев спрятал его в ножны, в которые чужое оружие влезло всего на две трети, потом осмотрел рану. Стрела прошла ногу насквозь, совсем рядом с костью, и ее окровавленный наконечник торчал под бедром на длину двух ладоней. Сломав древко, Басарга продернул стрелу дальше, освобождая рану, отбросил в сторону и медленно захромал к лагерю.

Возле палатки боярских детей Леонтьевых было тихо и пусто. Похоже, и отец, и старший брат, и пятеро холопов сейчас рубились на улицах города за пробитой взрывом брешью. Раной пришлось заниматься самому.

Спустив порты и ополоснув рану чистой водой, Басарга достал из стоящей всегда наготове чересседельной сумки комок серого болотного мха, прижал сверху к кровоточащей ране, накрыл тряпицей, еще один комок подложил снизу, плотно обмотал рану матерчатой лентой, закрепил узлом. Натянул штаны. Обойдя палатку до противоположной стенки, поднял овечий бурдюк, сделал несколько больших глотков яблочного вина, заел его гречневой кашей из еще не остывшего котелка – взрыв отвлек и бросил в бой боярскую семью как раз во время обеда.

Наскоро утолив голод и жажду, Басарга прихватил топорик на длинной ручке, на всякий случай сунув его за спину, за пояс, взял вместо порядком изрубленного и треснувшего в двух местах щита новый и вышел на воздух, решительно направившись в сторону Казани.

От лагеря воротынской дружины было видно, что приступ развивается успешно. Снаружи в пролом продолжали пробираться все новые и новые бойцы. Покамест – только татары и казаки. Из бойниц Арской башни воины стреляли в сторону города. Значит, она уже взята. А пока бояре и стрельцы рубились с врагом врукопашную, мастера и наряд торопливо придвигали к пролому высоченную осадную башню с полусотней больших и малых пушек. Еще час или два стараний – и эти пушки смогут поддержать атакующих, стреляя внутрь крепости прямо через стену.

В сторону царской ставки от бреши скакали семеро бояр с развевающимися за плечами епанчами. Басарге показалось, что самый первый, в пурпурном плаще, – это князь Михайло Воротынский. Но на таком расстоянии боярский сын мог и ошибиться. К тому же он слишком спешил к пролому, навстречу редкой веренице раненых, горя желанием вступить в схватку – исполнить долг свой воинский и поддержать боярскую честь.

Однако путь в триста сажен оказался слишком тяжел для раненого. Ко рву он подступил, уже приволакивая ногу, через полузасыпанную телами яму перебрался с трудом. Подстреленная нога ощущалась, как мешок с зерном: тяжелая, непослушная, холодная. Вдобавок на штанине снова начала проступать кровь.

Негромко ругаясь, Басарга повернул вправо, к Арской башне, стараясь не ступать на мертвецов. Получалось плохо: трупы лежали в три-четыре слоя, русские и басурмане вперемешку. Некоторые еще продолжали стонать или вздрагивать, но это были уже последние, предсмертные судороги.

Крепостную башню казанцы срубили на совесть, из десятиметровых дубовых бревен в полтора обхвата толщиной, подняв на высоту сажен десяти и устроив целых пять боевых ярусов. Снаружи это укрепление было совершенно неприступным, но из города внутрь вела дверь. Ее-то ворвавшиеся за стену воины и прорубили. Тонкие, в две ладони, сосновые бревнышки – это вам не дубовые стены – поддались быстро.

За дверьми, видно, схватка тоже выдалась жестокой. Тут лежало два десятка стрельцов, несколько одетых в броню бояр и с полсотни ногайцев в кольчугах и халатах. Наверное, весь гарнизон башни здесь в одной сече и полег.

Перебравшись через убитых, Басарга присел на какой-то бочонок, приспустил штаны, осмотрел повязку. Она и вправду сбилась немного вниз и явно ослабела. Распустив узлы, боярский сын замотал ногу снова. Доковыляв до ближнего ногайца, раненый распорол на нем халат, отрезал от подола рубахи две полотняные ленты, навязал поверх старой повязки, стремясь надежно закрепить ее на месте. Огляделся, приходя в себя.

Нижняя часть башни защитниками использовалась как склад. С чем были бочонки, Леонтьев разбираться не стал, но вот лежащие широкими слоями пучки стрел Басарге понравились. Тем более что луки мертвецов тоже проглядывали между телами. Выбрав один и прихватив под мышку два пучка, воин забрался на второй ярус – полутемный, всего с двумя узкими бойницами, тоже заваленный мешками, заставленный сундуками и бочонками, выстеленный россыпью ломаных стрел. На третьем ярусе оказалось светлее. Здесь были три бойницы, направленные в сторону русского лагеря, и две – по сторонам, вдоль стены. Возле одной из трех пушек сидел прикованный к лафету за ногу османец, отчего-то не убитый при захвате, и однообразно завывал, глядя в пол и обхватив руками голову. Цепь имела длину шага три, не более, и потому Басарга безопасного бедолагу тоже не тронул, полез выше.

Здесь пушек стояло две, а бойниц прорублено было целых шесть – три направлены на врага, две на стены и одна в город. Возле внутренней двое холопов в колонтарях увлеченно пускали стрелы куда-то вдаль. Басарга, не задерживаясь, поднялся дальше, на самый верх, где отдыхали два стрельца и пятеро одетых в панцирные кольчуги детей боярских. Все оказались ранены: у кого лицо залито кровью, у кого нога замотана, у стрельца с узкой рыжей бородой кафтан на груди оказался иссечен так, что вата и конский волос набивки свисали наружу крупными кровавыми шматками, половина левого подола валялась рядом с сапогом, а вторая лоснилась от влажной грязи. Однако выглядел стрелец вполне бодро, старательно вытирая клочком ваты кровь с глаз своего сотоварища. Бояре же занимались ранами самостоятельно. Видно, остались в жаркой схватке без холопов.

Басарга подошел к краю верхней площадки, оперся на зубец, всматриваясь в улицы Казани, над которыми клубился белый пороховой дым.

Ногайцы новомодное оружие не жаловали, предпочитая в дальнем бою луки. Значит, палили стрельцы. То ли вернулись за своими пищалями, затруднившись ломать без них басурманское упрямство, то ли кое-кто с самого начала огневое снаряжение с собой захватил.

От башни расходились четыре улицы, и сеча шла на каждой. Однако только на самой правой, что тянулась ближе к полуразбитой стене, русские увязли в басурманском сопротивлении. Им удалось пробиться вперед всего на сотню шагов. На охоте Басарга Леонтьев на таком расстоянии и зайца, и рысь бил без труда. А бывало, и белку с дерева снимал.

Боярский сын вытянул стрелу из одного пучка, взвесил в руке, положил на ладонь, проверяя баланс. Потом открыл поясную сумку, нашарил и насадил на большой палец правой руки кольцо с прорезью, зацепил им тетиву, проверил крепость лука и его натяжение, уложил в сжатый кулак длинное древко с широким режущим наконечником, подступил к зубцу, резко натянул лук и пустил стрелу в задние ряды напирающих на стрельцов ногайцев. Стрелять ближе из чужого, незнакомого оружия Басарга все же не рискнул.

Однако выстрел оказался на удивление точным, и две следующие стрелы молодой воин пустил уже ближе к дерущимся, выбирая среди врагов тех, кто рубился без доспехов.

– Ты из какого рода будешь, служивый? – зашевелились бояре.

– Боярский сын князя Воротынского я, – ответил Басарга. – Еремея Леонтьева отпрыск.

– А мы от боярина Андрея Басманова исполчались, – ответил один, в округлой железной мисюрке на голове, с наполовину закрывающей лицо бармицей. На грудь его ниспадала седая ухоженная борода. – Я из рода Колычевых, Алексей, сотником стою. Побратим мой Терентий – из Гончаровых, а это – братья Прилепины.

– Здоровья вам, служивые, – кивнул Басарга и быстро выпустил одну за другой сразу две стрелы. И обе на диво удачно ушли под ворот ногайского халата. Выцеленный им басурманин упал.

То, что встреченный ратник был сотником, боярского сына ничуть не волновало. У Басмановых – свои сотники, у Воротынских – свои.

– Лук, смотрю, татарский у тебя, боярин, – продолжил Колычев. – У ворога взял али свой такой?

– Внизу таких еще с десяток лежит, бояре, – с выдохом пуская еще стрелу, ответил Басарга. – Нечто не заметили?

– Рюрик, сходи! – после короткого колебания, приказал Алексей Колычев. – Принеси, сколько найдешь.

– Я тебе что, холоп? – возмутился один из братьев Прилепиных.

– Сотник я! А ты – ратник из полка Басмановых.

– Пусть вон Терентий бежит. Гончаровы позднее Прилепиных к Ополью поселились. Посему и род их ниже.

Басарга опять выбрал жертву и пустил вниз несколько стрел. А Басмановы бояре продолжали препираться у него за спиной:

– Не видишь, нога у боярина Гончарова посечена? Тебе велю сходить! Смотри, боярину на ослушание ваше пожалуюсь, он вам быстро рода выровняет!

– Токмо тогда Гончарову я не понесу. Тебе, как сотнику, и братьям своим. Дабы в обычай сие не считалось!

– Да иди уж! Коли надобно будет, свой лук ему отдам.

Басарга продолжал метать стрелы, насколько хватило сил, свалив не меньше пяти ногайцев и растратив всю первую связку. Когда на его место, наконец, подступили басмановские бояре, торопливо засыпая врага сразу из трех луков, Леонтьев с облегчением опустился на пол, привалившись спиной к внешней стене и пытаясь отдышаться.

Воздуха не хватало. От подступившей слабости перед глазами прыгали сиреневые искорки. Ныла, подобно гнилому зубу, раненая нога – и почти так же сильно болела правая рука. Чужой лук оказался тугим, и, натянув тетиву сотню раз, Басарга уже почти не ощущал на ней пальцев. Да и крови он потерял изрядно, что тоже на силах сказывалось.

«С братом и отцом было бы проще, – подумалось ему. – С ними можно меняться…»

Один из бояр Прилепиных вдруг вскрикнул и опрокинулся на спину. Из его глазницы торчала, мерно подрагивая, стрела с серым совиным оперением.

– Рюрик!!! – бросив луки, кинулись к нему братья. – Господь всемогущий, нет! Рюрик, очнись! Что мы матери скажем? Как же ты?

– Выцелил кто-то… – Сотник, подобрав оброненный лук, подступил к бойнице, осмотрелся. Поднял с пола стрелу, начал ловить наконечником врага.

– Басурмане поганые! – Один из Прилепиных снова схватился за оружие, стал беспорядочно стрелять куда-то вниз, но вскоре отскочил назад с криком боли. Ему повезло больше, чем брату: стрела вонзилась в руку. Но, похоже, сломала кость.

– Вы слышите? – отвернувшись от бойницы, вскинул голову сотник Колычев. – Никак трубы отступление поют?

– И верно, отступать велено, – согласился его побратим Терентий. – Уходить надобно, пока одни супротив всех нехристей не остались.

Это было правдой. Со стороны русского лагеря трубачи играли приказ к отступлению, звали своих воинов обратно в лагеря.

Басарга не без труда поднялся, выглянул наружу. На нескольких улицах Казани сеча быстро откатывалась к пролому. Однако ногайцы не желали отпускать русских просто так и раз за разом кидались во все новые атаки, не давая спокойно уйти. Бояре сомкнули щиты в прочную стену и пятились, не ввязываясь в схватки, – только отбивая попытки достать их саблями и пиками. Но на двух улицах – средней и той, что тянулась вдоль стены, – сражение продолжалось с прежней яростью.

– Коли до ночи застрянут, их тут всех перебьют. Нешто труб служивые не слышат? – громко забеспокоился Басарга.

Однако в башне его никто не услышал. И стрельцы, и басмановские бояре уже ушли, не желая оказаться отрезанными от своих. Боярский сын, спохватившись, тоже заторопился вниз, но с его тяжелой и непослушной ногой это оказалось не так-то просто. Если наверх Леонтьев заволакивал конечность за собой, ненадолго опираясь при шаге, то для спуска приходилось сперва спрыгнуть на ступеньку, потом приподнять за штанину раненую ногу и опустить рядом. Снова опереться для спрыгивания и опять переставить. Иначе нога подчиняться отказывалась.

Пока Басарга добрался таким образом до второго яруса – внизу послышались шум, крики, в дверь башни ввалилось с десяток людей, зазвенело железо. Ругань и громкие проклятия сразу выдали русских воинов: отстоять дверь служивым не удалось, многочисленная толпа басурман теснила их к дальней стене. Боярский сын сдернул с плеча лук, потянул из последней связки стрелу. Сверху, из люка, всадил гостинец одному ногайцу, другому, третьему.

Татары отпрянули, не сразу поняв, откуда свалилась беда, но быстро разобрались и разделились на две группы. Одна ринулась добивать последних стрельцов и бояр, басурмане из другой начали тыкать пиками вверх, пытаясь заколоть Басаргу, – но пока не доставали. Боярский сын успел выпустить еще две смертоносные стрелы, прежде чем враги подобрали щиты и, прикрываясь ими, полезли вверх по лестнице.

Молодой воин стал стрелять по ногам, сбил с ног еще одного басурманина, а потом отбросил бесполезный лук, левой рукой потянул из-за спины топорик, правой обнажил саблю. Он понимал, что с непослушной отечной ногой ни убежать, ни даже отступить не сможет, а сдаваться в плен не собирался.

Едва первый из ногайцев ступил на пол, Басарга быстрым выпадом зацепил боевым топориком верх его щита, резко потянул на себя, споро ударил открывшегося врага саблей в горло. Тот жалобно хрюкнул, опрокинулся назад, заваливаясь на своего товарища, и боярин, пользуясь шансом, со всей силы рубанул второго ногайца по плечу. Оба басурманина рухнули вниз, но вместо них полезли другие, тоже прикрываясь деревянными прямоугольниками. Первый слишком старался, закрывая голову, – и боярскому сыну удалось подрубить ему ногу, но второй в тот же миг на всю длину ударил Басаргу пикой в грудь.

Пластины юшмана выдержали, однако сам Басарга потерял равновесие, опрокидываясь назад, торопливо отполз и, лежа на спине, каким-то чудом отмахнулся от двух уколов копья в живот и лицо…

Внезапно ногаец закатил глаза и упал. Через него перемахнул прыжком молодой стрелец в синем кафтане, прижался рядом спиной к стене и резко выдохнул:

– Жив еще, боярин?

Возле люка ловко отмахивался бердышом от нехристей еще один – но достать врага через щиты не смог, попятился к товарищу. Наступающий ногаец изумленно открыл рот, захрипел, уронил щит, поднялся выше. Стало видно, что лезет он теперь не сам, – его поднимают с первого яруса русские сразу на трех рогатинах. Вверх по лестнице побежали вперемешку стрельцы и бояре. Много, несколько десятков. Поднялся князь Воротынский, закрывая лицо окровавленной тряпкой[7]. От яркой епанчи на нем остался только красный тряпичный клок на левом плече, а доспехи потемнели от крови.

– Пушки османские вниз тащите! – решительно скомандовал воевода. – Кто там из стрельцов?! Зелье и жребий[8] тут в бочках у басурман быть должны. Напротив двери тюфяки ставьте. Мы завал разбили, и басурмане тоже разобьют. А под жребий лезть побоятся.

Башня наполнилась деловитой суетой. Кто-то из стрельцов сбивал обручи бочек, кто-то собирал банники и шомпола, сразу несколько спускали по лестницам трофейные тюфяки. Им навстречу поднялся боярин в сверкающем чистотой и новизной бахтерце с золочеными пластинами, следом быстро и легко запрыгнули на ярус двое молодых холопов в кольчугах, из-под коротких рукавов которых торчали алые атласные рукава.

– Да скажи ты, княже, наконец, отчего так зол ныне? – расстегнув ремень, скинул шлем и тафью боярин, отер потную лысину. – Чем государь порадовал?

– Сказывал, не готов Большой полк к приступу! – резко повернулся к нему Михайло Воротынский и зло метнул окровавленную тряпку в стену. – Не успеет до темноты выступить!

– Чего же тогда взрывали?

– А об том ты розмысла нашего пытай, боярин! Ваньку Выродкова!

– Не разумею я слов твоих, княже, – мотнул головой из стороны в сторону княжеский собеседник. – Прямо сказывай, как поступать нам воеводы царские приговорили?

– Уходить велено. Оставить Казань да в лагерь возвращаться. Общего приступа ждать. Но не быть такому, чтобы Воротынский от басурман, ровно пес шелудивый, драпал! – в ярости сжал кулак князь. – Коли взял сию стену и башню, живот свой здесь положу, но ни единого шагу назад не сделаю!

Воевода заметался от стены к стене, остановился возле Басарги, безуспешно пытавшегося подняться на ноги, бросил на него критический взгляд:

– Да ты совсем плох, боярин. Выбираться тебе надобно, пока басурмане отхлынули. Давай подымайся. Я холопам велел стену поджечь, дабы ногайцы ночью не залатали. Слуги тебя до пролома и доведут.

– Не надо мне до пролома, – тяжело выдохнул Басарга. – Я биться буду.

– Что за прок от тебя в битве, служивый? Ты вон даже на ноги встать не в силах!

– Нога не держит, княже, ан руки крепкие. Вели меня у окна любого посадить да стрел принести поболее. Глаз у меня меткий, не пожалеешь.

– Прости, имени твоего не помню, – прищурился Михайло Воротынский. – Но лицо, вижу, знакомое.

– Боярский сын Леонтьев, княже. Под твою руку исполчался, крест целовал живота за тебя не жалеть. Не гони, княже, Христом-богом прошу. Двумя ярусами выше бойница есть удобная. Аккурат для меня.

– В такой просьбе отказать не могу… – Князь поднес руку к лицу, оторвал, посмотрел на окровавленные пальцы и ругнулся: – Опять течет. Никак не остановить. – Воротынский развернулся и шагнул к боярину, с которым недавно беседовал: – Ну что, друже? Обнимемся напоследок? Ногайцы, мыслю, дух перевели, скоро снова полезут. Уходи, пока тихо.

– Да как язык у тебя повернулся, княже?! – отстранился боярин. – Род Басмановых издавна в битву первым идет, да последним отступает! Не бывать такому, чтобы я от соратников своих в теплую постель убегал! Покуда ты здесь, то и я ни на шаг не сдвинусь.

– Так ты жив, боярин? – даже привстал со своего места Басарга, вглядываясь в воина, лицо которого в сумраке второго яруса различалось с трудом. – Твоя же сотня вся полегла, когда ногайцев у пролома топтала!

– Не откована еще та сабля, чтобы голову Андрея Басманова от тела отсечь! – рассмеялся воин. – Моя шея любой стали крепче!

На вид ему было лет сорок, но голос звучал молодо, да и лицо еще не тронули морщины. Темная курчавая бородка, подстриженная ровным полукругом, длинный тонкий нос, узкие скулы. Боярин был так же вычурно красив, как и его узорчатый с позолотой доспех.

– Дай Бог тебе долгих лет, боярин. Сотня твоя меня ныне от верной смерти спасла. Низкий тебе за то поклон от боярского сына Басарги.

– Все мы братья во Христе, служивый. Одной земле, одному Богу, одному государю служим. Посему завсегда помогать друг другу должны, – кивнул Андрей Басманов и махнул холопам рукой: – Тишка, Ухтарь, отнесите боярского сына, куда просит, усадите удобно и стрел доставьте, дабы нужды в них у витязя не имелось.

Парни подхватили раненого под плечи, поддержали снизу, быстро поднялись наверх, опустили возле облюбованного окна, убежали, вскоре вернулись с пустым бочонком из-под зелья, роняющим мелкую пороховую крошку, усадили, свалили возле ног несколько запыленных от времени связок. На этот раз стрелы были с гранеными наконечниками, удобными для пробития брони. Но почти все – тронутые ржавчиной. Видать, долго дожидались часа, когда понадобятся, не один десяток лет.

На город тем временем опускалась тьма. Молитвами монахов Богоявленского монастыря насланные басурманскими чародеями дожди остановить удалось[9], но небо оставалось пасмурным, не пропуская к земле ни лунного сияния, ни света звезд. Казань освещалась лишь огнями пожаров: пламенем горящей возле пролома стены и нескольких домов, возле которых полдня шла тяжелая битва.

Загоревшиеся во время битвы дома ногайцы потушили довольно быстро, но вот к стене защитники Арской башни их не подпустили. И Басарга, и бояре, что сидели на верхней площадке, отогнали непрошеных пожарных стрелами, двоих убив, а еще нескольких ранив.

В ответ басурмане попытались захватить занятое русскими укрепление, но два пушечных залпа окатанной речной галькой[10] и посыпавшиеся на голову стрелы заставили их отойти. В ночной темноте ногайцам оказалось не так-то просто угадать, где засели враги и сколько их собралось, – а вот бить из бойниц по толпе, подсвеченной пожаром, было безопасно и удобно.

Всю ночь на отбитых улицах стучали топоры. К рассвету стало видно, что казанцы, разобрав ближние строения, поставили перед проломом новую стену из срубов в три человеческих роста высотой и теперь торопливо наполняли их землей. Басарга для пробы пустил в строителей несколько стрел, но из-за дальности не попал. Однако горожане после этого стали заслоняться щитами.

Незадолго до полудня, пробравшись невидимыми сверху лазами, басурмане внезапно ринулись на Арскую башню изрядной толпой, стараясь держаться по сторонам от двери. Стрельцы отважно дождались момента, пока враги подойдут вплотную, и начали палить из пушек, лишь когда басурмане полезли внутрь. Ногайцы, презрев смерть, кидались прямо под каменный жребий, сносящий головы и ломающий ребра даже под самыми прочными доспехами, устилали подступы десятками тел – тюфяков же внизу оказалось всего три, и басурмане опять ворвались внутрь.

Бояре и стрельцы побежали с верхнего яруса вниз, а прикованный к своему месту Басарга мог только слышать шум сечи да пускать стрелы в бегущих на подмогу нехристей. В него тоже стреляли, но пока Бог миловал: два наконечника безопасно скользнули по пластинам юшмана, а один рассек ухо – да так быстро, что воин даже боли не ощутил. Почувствовал лишь, как потекла кровь за шиворот.

Спасла русское воинство осадная башня, наконец-то поставленная розмыслами в правильном месте. Ее десять пушек внезапно загрохотали через стену, крупным стальным дробом расчищая подступы к двери. Ногайцы схлынули, укрываясь от смертоносного огня, отпрянули вдоль улиц, а вскоре стих и шум боя внизу. Башню удалось отстоять.

Басарга с облегчением уронил вниз натруженную руку, уперся лбом в холодное бревно, отдыхая, и даже задремал, когда его плеча коснулась тяжелая ладонь:

– Жив ли ты, боярский сын Басарга Леонтьев?

– Прости, княже, – вскинулся молодой воин и сгоряча даже попытался встать. – Прикорнул…

– Не тебе каяться, служивый, – остановил его Воротынский. Вид воеводы был страшен: лицо трескалось кровяной коркой, борода и усы топорщились жесткими кореньями. – Воды приносили тебе? Еды давали?

– Нет, – покачал головой Басарга. – Холопы и родичи еще вчера в сече потерялись.

– Лука, проследи, – обернулся князь на сопровождающего его могучего воина, снаряженного так же хорошо, как сам воевода.

– Сделаю, княже, – заверил хозяина слуга.

И действительно, где-то через час уже другой, молодой холоп принес боярскому сыну бурдюк воды и изрядный шмат солонины. Слуга дождался, пока Басарга напьется, забрал бурдюк, а солонину оставил.

Снаружи несколько раз оглушительно жахнули пушки, башня вздрогнула.

Воин наклонился к окну: оказалось, что ногайцы затащили на свою стену пару тюфяков и начали палить по захваченному русскими укреплению. Им тотчас ответила осадная башня, пытаясь сбить со стены османских пушкарей. Однако дроб не желал попадать в цель, врезаясь в землю то ниже стены, то в стороне от тяжелых медных стволов.

Третьим залпом басурмане чуть не сразили Басаргу, попав в стену аккурат напротив него, – но дубовое бревно выдержало удар, лишь немного вспучившись с внутренней стороны цветком из белой щепы. В ответ боярский сын выпустил несколько стрел, но тоже никого не задел.

Под грохот обстрела ногайцы попытались сделать еще вылазку, пробравшись к башне вдоль самых стен, – там, куда не попадали русские пушкари. Вроде бы они даже застигли защитников врасплох, – судя по лязгу железа, внизу завязалась сеча. Однако вскоре тюфяки дважды жахнули тройным залпом, и сеча захлебнулась.

До темноты басурмане предприняли еще две попытки отбить Арскую башню, но под огнем осадной башни и стрелами подвести достаточно воинов к двери так и не смогли.

Второй день выдался для защитников уже не таким напряженным. Османские пушкари продолжали упрямо долбить укрепление ядрами, часто попадая в узости между бревнами. При этом каменные шарики пробивали стены насквозь и разили всех, кто находится внутри на пути их полета. Одно из таких ядер чиркнуло боярского сына почти по самой спине – однако к этому времени нога Басарги разболелась так, что молодой воин уже сам начал желать себе смерти. Бедро горело, словно его варили в кипятке, и внутри постоянно взрывались пузыри, распирая мясо, буквально разрывая его в клочья. Хотя по виду нога оставалась прежней и даже не особо распухла.

К вечеру боярскому сыну стало так плохо, что он уже не мог сдерживать стонов. Поднявшийся к молодому воину Лука осмотрел рану, напоил Леонтьева отваром каких-то трав, от которых Басарга впал в сонное беспамятство, что-то порезал, что-то посыпал, поменял повязку и, уже уходя, сказал помогавшему холопу самые страшные слова, которые может услышать увечный воин:

– Антонов огонь…

К рассвету Басарга метался от жара, плохо понимал, что происходит вокруг, и, как мог, молил сидящих рядом ратников позвать к нему князя.

Воротынский внял просьбам, пришел, опустился рядом на колено, снял шлем, перекрестился:

– Сказывай, раб божий Басарга, чего желаешь? Что смогу, сделаю.

– Сабля… – пересохшими губами прошептал боярский сын. – Сабля государева… Царь Иоанн сам вручил, дабы долг я свой исполнил… Вернуть надобно, княже… Прошу…

– Да, я вижу, – кивнул Михайло Воротынский. – Богатый меч.

– Передай… Передай государю… Не посрамил я царской сабли… Передай…

– Не беспокойся, боярский сын Леонтьев, – кивнул князь, принимая оружие. – Передам в точности. И про подвиг твой передам, и имени твоего не забуду.

Солнце тем временем медленно поднималось к небу, и, когда лучи его щедро залили теплом улицы Казани, город содрогнулся от сильнейших взрывов, прорвавших крепостные стены сразу в двух местах. Царские войска, успевшие к этому времени причаститься и собраться в полки, дружно ринулись в проломы, сметая ногайцев со своего пути. Битва завязалась на улицах и площадях, в домах и дворах. Арская башня больше никого не интересовала, и ее израненные защитники смогли спокойно покинуть свое укрепление, унося на плечах тех, кто более не мог передвигаться сам.

По приказу князя Воротынского боярского сына Басаргу Леонтьева служивые отнесли к царскому шатру, неподалеку от которого стояла палатка, натянутая монахами Кирилло-Белозерского монастыря. Святые отцы приняли мечущегося в беспамятстве больного и забрали под расшитый крестами белый парусиновый полог…

Проснулся Басарга от острой боли. Его бедро, казалось, грызли изнутри мыши – много-много маленьких мышат, скребущих мелкими зубками края раны на всю ее глубину. И это было хорошо. Боярский сын Леонтьев залечивал уже не первую рану и знал, что, когда боль такая, скребущая, а не обжигающая или рвущая, значит, дело идет на поправку.

Вот только легче от этого осознания ему не становилось.

Воин застонал, попытался лечь удобнее, открыл глаза. Возле самого лица полоскалась белая парусина, и, если не считать далеких голосов, вокруг царила невероятная, непостижимая тишина: ни грохота разрывов, ни лязга железа, ни криков работающих на турах ратников.

Басарга попытался встать, но боль в ноге заставила его со стоном упасть обратно на кошму. Леонтьев скривился, приподнялся на локте, взглянул на ногу. Пояс с оружием был снят и положен рядом, царская сабля осталась наполовину торчать из ножен. На правой ноге штанина отрезана полностью, оба сапога сняты, рана замотана белой тряпицей с утолщением над тем местом, куда вошла стрела. Видать, мха туда набили от души. А так – вся конечность до ступни выглядела светлой, даже чуть розоватой.

Это означало, что антонов огонь ушел.

На шум приблизился монах с кувшином, присел рядом, поднес край сосуда к губам. Раненый воин ощутил знакомый запах киселя. Помогая себе и святому отцу, Басарга прихватил свободной рукой глиняное донышко и стал жадно пить густой, вкусный и сытный напиток. Когда в живот больше уже не лезло, утер губы:

– Благодарствую, отче… Не скажешь, почему так тихо ныне?

Монах кивнул.

– Так чего там происходит? Взяли Казань-то али о замирении сговорились?

Монах кивнул снова.

– Ты чего, – не понял Басарга, – молчальник?[11]

Святой отец кивнул в третий раз.

– А-а, тогда понятно… Так взяли город-то?

Четвертый кивок успокоил боярского сына. Басарга устало зевнул, спросил:

– Скажи, почто меня сюда принесли, а не в отчую палатку? У меня отец опытен, раны закрывает и заговаривает хорошо, все соседи и знакомые к нему за лечением завсегда ходят.

Монах укоризненно покачал головой и перекрестил раненого. Басарга зевнул еще сильнее, и дремота снова закрыла его глаза. Видимо, в свой сытный кисель святые отцы добавляли еще и сонное зелье.

Однако сильная боль мешала боярскому сыну окончательно провалиться в беспамятство – он то засыпал, то возвращался к реальности, после чего снова засыпал. В одно из таких пробуждений Басарга ощутил, что на лице его лежит какая-то ткань, услышал мерную молитву – и рана наконец-то перестала его донимать…

К новому пробуждению боль в ноге сменилась нестерпимым зудом. Это было тоже неприятно, но, по крайней мере, позволяло не просто подняться, но и уверенно ступать на конечность. Подхватив оружие и торопливо выбравшись из палатки, ратник сбегал до нужника, после чего ощутил себя почти совершенно здоровым и даже счастливым.

Над Казанью сияло яркое солнце, окончательно высушившее окрестные земли, и от ног стрельцов, с мешками идущих от города к себе в лагерь, даже поднималась легкая серая пыль. Большая часть крепостных стен уцелела, хотя местами и тлела, но теперь с них никто не пускал стрелы и не палил из пушек. На склоне вала грелось множество бедно одетых людей: светлые длинные рубахи, темные шаровары. Их были сотни, если не тысячи. Уцелев в ужасах войны и штурма, они наслаждались миром и покоем. Из самого города к небу поднимались дымы – но их было не так уж и много. Как при не очень большом деревенском пожаре.

Совсем близкий царский шатер был тих и безлюден, – видать, государь со свитой тоже въехал в поверженную твердыню. Тихой оставалась и увенчанная черным крестом палатка.

Осенив себя знамением, Басарга отвесил распятию низкий поклон, вошел обратно под навес, высматривая свои сапоги. Однако на полу, застеленном кошмами в несколько слоев, никакой обуви не лежало. Зато у дальней стены возвышался массивный крест, под которым на красном ковре стоял большой деревянный сундук. Углы были обиты толстыми железными уголками, покрытыми позолотой, скважина на передней стенке выдавала наличие внутреннего замка, а сами стенки украшали святые образа и иконы, нанесенные эмалью, и витиеватая разноцветная роспись. Судя по всему, внутри ларца хранилось что-то очень и очень ценное.

Басарга опустился на колени, перекрестился на смотрящие с сундука иконы, благодаря Господа за счастливое исцеление, дал обет внести в монастырь, во славу Божию, крупный вклад. А когда закончил и собрался уходить, увидел двух замерших возле входного полога суровых монахов.

– И вам моя благодарность, братья, – поклонился им в пояс боярский сын. – Век Бога за вас молить буду. И еще спросить хочу: вы не знаете, куда сапоги мои подевались?

Монахи переглянулись, но ничего не ответили и с места не сошли.

– Вы чего тут, все молчальники? – догадался Басарга. – Кто же тогда молебен надо мной читал, когда я в дремоте мучился? Хотя ладно. Живот дороже сапог. Пусть у вас остаются, коли надобны. Ныне сапог бесхозных окрест Казани наверняка в избытке. Я себе другие найду.

Он прошел между монахами и, прихрамывая, отправился к лагерю Воротынского ополчения. Миновав полпути, ощутил на спине пристальный взгляд, оглянулся. Один из монахов в некотором удалении следовал за ним. Боярский сын приостановился было, но тут же двинулся дальше. Спрашивать у молчальника, чего тому надобно, все равно бесполезно.

Лагерь воротынской дружины тоже был на удивление пуст. Здесь находилось не больше десятка холопов, хлопочущих возле юрт и шатров, да редкие стоны подсказывали, что за парусиновыми и войлочными стенами находится немало раненых.

Добредя до своей палатки, Басарга откинул полог и в недоумении остановился, удивившись обилию тюков, узлов и свертков, сваленных внутри и занимающих почти все место под навесами. Даже на месте очага стояли, упираясь в крышу возле опорного столба, несколько туго скрученных ковров.

– Никак ты жив, барчук? – Голос от дальней стены заставил его вздрогнуть, протиснуться дальше. Там, на кошме возле самой стены, лежал молодой холоп: на лице у него запеклась коричневая кровяная корка, а к животу был примотан большой кусок рогожи, закрывающей наложенную на рану ткань. – То-то радость батюшке! Он ужо отпевать тебя собрался. Столько дней ни одной весточки… Как в сечу ушел, так и сгинул.

– Сливян? – не сразу узнал слугу боярский сын. – Ты? Что с тобою? Никак посекли?

– Есть маненько, барчук. – Приподнявшийся было холоп упал обратно на толстую войлочную подстилку.

– Сильно?

– В брюхо сулица[12] влетела, – поморщился Сливян.

– Плохо… – посерьезнел Басарга.

– Не, барчук, обошлось, – тихо пробормотал холоп. – Боярин сказывал, коли насмерть в живот ранят, то за полдня помираешь. А коли до вечера уцелел, так выкарабкаешься, обойдется. За пару недель отлежишься. Вот Коляну Рыжему и Свистуну – тем света уже не видать. Стрелами посекли, когда первым приступом надвигались. Да Дударя бревном зашибло. Вчерась рядом тут бодрый лежал, ан утром не проснулся. Преставился раб божий. Брата твоего Степана ногайцы саблей в плечо достали. Но неглубоко. Поутру подвязал руку-то да в город пошел. Государь сказывал, ему в Казани, окромя пушек да самого города, ничего не надобно. Ныне там веселье. Рабов русских, сказывают, мы освободили несчитано. Они ныне все схроны да тайники хозяйские ратникам указывают, за муки свои мстят.

– Да, – согласно кивнул Басарга. – Теперича на земле русской во всех краях праздник будет, когда невольники басурманские под отчий кров возвернутся… Ты не знаешь, где сапоги мои красивые упрятаны? Походные, вишь, стянули, пока в беспамятстве лежал.

– Ныне не найдешь, барчук, – едва заметно покачал головой холоп. – Вон как все добычей завалено. Коли не побрезгуешь, мои надеть можешь. У меня нога вроде как побольше будет. Коли с двумя портянками, то сядут удобно. Мне они ныне без надобности. До ветру и босым доковыляю.

Боярский сын заколебался. Пользоваться обносками слуги ему отнюдь не улыбалось. Однако и босым в осеннюю пору много не набегаешь. Войти же в побежденный город молодому воину страсть как хотелось! Не для того он живота своего не жалел, через пролом на копья ходил, в Арской башне под ядрами сидел, чтобы теперь, когда все позади, в стороне остаться.

– Ладно, давай! – согласился Басарга и присел возле раненого, помогая тому скинуть обувку. Вскорости боярин, уже окончательно забыв про больную ногу, выскочил из палатки, готовый бежать в город. Тут-то воина и перехватил веселый княжеский холоп в лазоревом зипуне с желтыми шнурами и таких же нарядных сиреневых сапогах:

– Это ты, что ли, Басарга Леонтьев будешь, боярин?

– Я Басарга, – приосанился воин и положил ладонь на рукоять криво торчащей из чужих ножен царской сабли. – Чего надобно?

Осадить за неуважение слугу знатного воеводы боярский сын не решился, однако всем своим видом постарался выразить недовольство.

– Князь Михаил тебя кличет, боярин. В свите своей видеть желает. Айда за мной! – Холоп махнул рукой и, не оглядываясь, быстрым шагом направился к Казани. Басарга за ним еле поспевал. Опять начала побаливать раненая нога.

В освобожденный город они ступили через низко сидящие в земляном валу Царские врата. Людьми по сторонам, отдыхающими под холодным осенним солнцем на травяных склонах, оказались рабы – изможденные, усталые, грязные и заросшие. Боярского сына сильно удивило: как вообще они смогли выжить среди случившейся жестокой битвы? Вряд ли закрывшиеся в Казани басурмане тратили на них драгоценную провизию и воду. Но теперь невольники обрели свободу и мирно ждали того часа, когда их поведут обратно в отчие края. А может, кое-кто, сохранивший достаточно сил, уже и сам отправился домой, не дожидаясь команды или разрешения.

Улицы павшей твердыни выглядели страшно – залитые кровью, усыпанные телами, конечностями, внутренностями людей и животных. И самое ужасное – пахнущие парным молоком. Во всяком случае, Басарге запах показался именно таким. Трупы были чужие, ногайские. Своих убитых и увечных русские, казаки, марийцы, татары, черемисы унесли, дабы упокоить по собственному родовому обычаю, и лишь до чужаков никому не было никакого дела. Веселые и хмельные победители предпочитали уносить к своим стоянкам ткани и кувшины, ковры и сундуки, упряжь и железо, прочую рухлядь.

Самые ближние к крепостным стенам дома стояли частью разобранные на укрепления, частью разрушенные огнем осадных пушек. Некоторые все еще слабо чадили, но не разгорались. После недавних обильных дождей древесина так и не просохла. Однако дальше к Волге, куда не долетали ядра и откуда было слишком далеко таскать бревна для ремонта проломов, улицы остались невредимыми, словно и не знали войны. Правда, трупов у стен и дверей здесь тоже хватало, а из окон доносились вперемешку и жалобные крики, и довольный смех.

Внезапно улицу перегородил настоящий завал из мертвых тел. Их оказалось настолько много, что, растащенные по сторонам, дабы освободить проход, они поднимались заметно выше головы на протяжении нескольких десятков шагов. Сразу за этими грудами павших обнаружилась просторная площадь. Шагов сто открытого пространства, залитого кровью, – а дальше красовались белые стены казанского кремля.

Цитадель почти не пострадала. Похоже, защитникам, сметенным стремительным натиском русско-татарского воинства, не удалось даже закрыть створки ворот. Все они приняли бессмысленную смерть на пороге крепости. Шансов устоять у басурман не имелось. Пусть бы даже и заперлись – оттянули бы поражение всего на несколько часов, не более.

Внутри кремля тоже был наведен некоторый порядок: ни трупов, ни луж крови. Даже стены оказались наскоро оттерты от грязи – хотя бурые разводы кое-где сохранились. Пол же и вовсе сверкал голубой плиткой, словно слуги хорошенько начистили его перед долгожданным визитом русского царя.

Басарга замедлил шаг, восхищенно глядя по сторонам на золотую и серебряную роспись из непонятных, причудливых завитков, местами разбавленных алыми и ярко-зелеными пятнами странной формы. Высокие потолки сходились наверху в острые своды, напоминающие церковные купола, тут и там свисали роскошные золоченые светильники, украшенные сверкающими подвесками из прозрачных камней и заставленные десятками свечей.

Боярский сын, за свою недолгую жизнь никогда еще не видевший городов побольше Воротынска и строений крупнее тамошнего собора, был поражен и даже чуточку подавлен красотой и размерами этого роскошного жилища. Тут были и горницы с подогреваемыми скамьями, и просторные залы, и многие дворики, часть которых освежалась небольшими прудиками и украшалась цветами, а часть была увита виноградной лозой. Причем кое-где лоза полностью заменяла собою потолок.

Внезапно холоп сдернул с головы шапку и чуть склонился, проходя через широкую двустворчатую дверь в очередную залу. Басарга невольно тоже вскинул руку, но не нащупал на бритой голове даже тафьи[13]. Шлем и войлочная шапка где-то потерялись, а он и не заметил.

В просторном помещении, стены которого были обиты шелком, толпились знатные воеводы. Боярский сын сразу узнал князей Курбского и Микулинского, бояр Басманова и Черемисинова, ханов Дербыш-Алея и Кайбулу. Но то были либо самые старшие воеводы, на которых при случае указывал отец, называя звучные имена и титулы, либо те, что дрались под городскими стенами бок о бок с воротынской дружиной. Многих других витязей Басарга видел впервые, догадываясь о родовитости лишь по красоте позолоченных или посеребренных доспехов либо по дороговизне суконных налатников, подбитых бобром и песцом.

Но уж царя боярский сын Леонтьев ныне не перепутал бы ни с кем! Тот восседал на высоком кресле с резной спинкой почти под потолок. Видать, на казанском троне. Перед ним стояли на коленях двое басурман – вестимо, пленников.

– Хана Едигера полоненного привезли, – полушепотом просветил Басаргу холоп. – Сказывают, токмо он со слугой из всего воинства ногайского и уцелел. Остальные в сече полегли до единого. Дрались, ровно звери… – Холоп сплюнул и добавил: – Просил ведь государь казанцев миром все порешить! Отпустить невольников православных да разбоя не чинить более. Не захотели. Теперь, вишь, душегубствовать будет некому.

– Да. Да-да… – Боярский сын и сам знал, ради чего Русь собралась на войну против Казани, а потому разглядеть османского ставленника ему было очень любопытно. Все-таки главный враг, ради победы над которым было принесено так много жертв, собрался кулак всей Русской земли.

Однако хан стоял спиной, холоп же, уводя Басаргу за собой, продолжал пробираться вдоль стенки далее.

– Князь! Княже! Доставил я боярина Леонтьева по твоему повелению… – Холоп опустился в низком поклоне. Басарга, отвлекшись от полоняников, тоже склонил голову перед Михайлом Воротынским.

– Молодец, быстро обернулся, – похвалил слугу князь. – А ты, витязь, каково ныне себя чувствуешь?

– Благодарствую, исцелился милостью божией, – поднял глаза на своего воеводу боярский сын. Лицо князя Воротынского все еще покрывала коричневая засохшая корка, но глаза воина блестели бодро и весело.

– Не столько божией, сколько волей царскою, – малопонятно ответил князь Михайло. Однако слова его тут же напомнили Басарге о воинском долге:

– Сабля, княже! Отчего меч царский Иоанну не вернул? Ты же обещал!

– Сам ныне и вернешь, – пообещал князь. – Жди!

Воевода двинулся к трону. Пленников за время их короткой беседы успели увести, и теперь Иоанн, улыбаясь, слушал восхваления ханов и думских бояр. Те громко восхищались царской мудростью, храбростью и прозорливостью, воеводским талантом. Ведь именно юный правитель и Свияжск придумал неподалеку от Казани выстроить, в котором воеводы скопили за лето припасы для армии, и силы разом исполчил огромные, и розмыслов отобрал в поход самых толковых, и рати бегущие трижды самолично останавливал, а потом в битву за собой вел…

Князья, знатные черемисские и марийские вожди наперебой клялись мудрому и решительному повелителю в вечной верности и готовности на любые лишения во исполнение его воли…

– Боярский сын Басарга? – неожиданно окликнул молодого воина подошедший монах в скромной черной рясе и с большим медным крестом на груди. – Что же ты из храма нашего походного столь быстро убег? Ни распятию не поклонился, ни молебна не отстоял.

– Дык чего зазря валяться, коли здоров уже? – смутился воин. – Мое дело в строю с рогатиной стоять за веру, а не в молебнах рассветы встречать.

– Одно другому не помеха, – возразил монах. – Сказывают, слышал ты, как я тебя перед Всевышним намедни отчитывал. Так ли это, сын мой?

– Благодарствую, отче, – сразу присмирев, склонил голову Басарга. – Токмо твоими молитвами от антонова огня и спасся.

– Не молитвы спасают, сын мой, а вера искренняя и воля Господня, – поправил его монах. – Так что у тебя в голове отложилось из моих молебнов и обряда целительного?

– Вроде тряпицу какую-то на лицо клали, – как мог старательнее напряг память юный боярин. – Голос помню, что помощь Господа нашего призывал… Но слов, прости, не повторю. Я как бы в полубеспамятстве оставался.

– Иди, тебя зовут, – неожиданно посторонился монах, указывая в сторону трона.

Басарга увидел царя, ласково смотрящего прямо на него и опирающегося рядом на подлокотник трона князя Воротынского. По телу пробежала волна дрожи, но боярский сын взял себя в руки, решительно вышел вперед, выдернул саблю из ножен и преклонил колено, поднимая клинок перед собой на вытянутых руках:

– Благодарствую тебе, государь, за дар столь щедрый. Клянусь пред Богом и людьми, что не осрамил меча твоего, бился им, не глядя ни на число ворогов басурманских, ни на их силу. Ныне же возвращаю саблю сию, ибо нет более предо мной противника, ее достойного.

– Отчего же возвращаешь, витязь храбрый? – спокойно удивился Иоанн. – Врагов у Руси не считано, на твой век хватит. Меч же тому принадлежать должен, кто им сражается достойно, а не тому, кто в ножнах хранит. Князь Михайло о беззаветной храбрости твоей мне поведал немало, и не вижу я лучшего хозяина для клинка своего, нежели ты, боярский сын Басарга. Встань, воин! Тебе передаю сие сокровище, как самому отважному и достойному из воинов русских!

Иоанн, встав, принял из рук суетливого дьячка за троном богато украшенные ножны, спустился с трона на шаг к боярскому сыну и протянул ему награду, которой позавидовал бы любой из князей или бояр.

Басарга принял ножны, спрятал булатный клинок в них и с поклоном отступил, успев заметить, как к трону подкрадывается уже знакомый ему монах. Святого отца никто и не подумал останавливать – тот подобрался к Иоанну, что-то быстро шепнул государю на ухо, и царь вскинул брови:

– Вот как? Хорошо. Храбрые витязи у престола токмо на пользу будут. Хочу тебя, боярский сын Басарга, при себе оставить, рындой, на случай возможной опасности. Ты не против, княже?

– Воля твоя, государь, – послушно кивнул князь Воротынский, отступая в сторону.

– Да будет так, – опустился обратно на трон Иоанн. – Становись ко мне за спину, боярин Басарга. Отныне там твое место. Поручаю тебе клинком пожалованным меня от опасностей оборонять, что в походе, еще не завершившемся, случиться могут…

– Слушаюсь, государь. – Боярский сын, слегка ошалев от столь стремительного возвышения, поклонился еще раз и занял место за спинкой высокого кресла, положив ладонь на рукоять сабли, что неуклюже торчала из старых ножен – повесить на пояс новые Басарга пока не успел.

При всей своей почетности служба царского телохранителя оказалась скучной и бессмысленной. Час проходил за часом, просители появлялись и уходили, свита покинула кремль и отправилась в обход по городу, однако никто на государя Иоанна Васильевича не покушался, никто ему не угрожал, никто даже взгляда косого и недоброго на победителя Казани не бросил. Все, кто только ни являлся пред светлые царские очи, все его только славили, в верности клялись, подарки всякие подносили, защиты в делах своих и землях испрашивали, под руку его могучую просились.

Так прошел и первый день, и второй, и третий. Иоанн, всячески выказывая свое внимание к новому рынде, не отпускал его от себя ни на час. Басарге не позволили и сбегать к отцовской палатке, даже когда боярский сын сослался на свой неряшливый внешний вид – изорванный и окровавленный, только из сечи.

– Храбрость есть высшее украшение витязя, а не наряды красные, – твердо ответил Иоанн, однако тут же приказал переодеть боярина в чистые одежды из казенных припасов.

Единственная за все время замятня в царском присутствии случилась на пиру, объявленном царем за день до ухода войск к Москве. Да и та показалась боярскому сыну скорее смешной, нежели опасной.

– Князь Салтыков с князем Сувориным из-за мест за столом сцепились, – с улыбкой рассказывал потом Басарга, помогая отцу увязывать узлы на телеге. – Да так, что чуть бороды друг другу не выдрали. Князь Салтыков не желал ниже Сувориных сидеть, ибо прадед его полком правой руки в походе новгородском командовал, дед же Суворина в том же войске на левой руке стоял и посему ниже считаться должен. А Суворин сказывал, из царской ставки деда к полку послали заместо воеводы посеченного, и к тому часу в рати все без мест было.

– И что потом? – заинтересовался боярин Еремей Леонтьев.

– Царю челом били, – пожал плечами Басарга. – Иоанн по размышлении сказывал, что род Сувориных со времен Музги Кольца великим князьям служит, Салтыковы же лишь полтора века тому от Гедеминовичей на Русь отъехали. А коли служба дольше, то и уважения нажили более, и сидеть должны выше. Салтыков же после того приговора садиться на указанное место не стал, сполз под стол, там лежал и от обиды плакал. Вылез токмо, когда Иоанн объявил, что на пиру победном все без мест должны пировать, и ради того князя Горбатого-Шуйского возле себя поместил. Однако же опосля того князь Друцкий с Леонтием Шуйским все равно свару из-за мест затеяли, и Владимир Хворобин с Иваном Колычевым подрались.

– Экие они гневливые, – от холодного очага покачал головой Степан. Рука старшего брата висела на перевязи, и помогать в укладке обоза он не мог. – Царский пир и тот едва не испортили.

– Тут ты не прав, сынок, – укорил Степана отец. – Тут дело такое, что, не угляди вовремя за местом своим и честью рода, позор сей и ошибка твоя на сыновей и внуков и дальних правнуков ляжет. Вон дед суворинский недоглядел, что полк левой руки невместно берет и тем ниже Салтыковых оказывается, так теперича его потомки уже в третье колено через то унижение испытывают. А заметил бы, отказался полк в сечу вести, так и споров из-за мест ныне бы не возникало.

– Как же рать в сече и без воеводы оставить? – не поверил своим ушам Басарга.

– Честь боярская – она дороже жизни, сынок, – повернулся к нему Еремей Леонтьев. – Она к тебе от предков твоих приходит. Честь свою уронить – это значит труд поколений многих загубить, прахом пустить. От тебя самого тоже детям честь останется. Чем крепче ты место свое средь иных родов удержишь, тем выше и они стоять будут.

– Да нам и держать нечего, отец, – пожал плечами Басарга. – Мы у Воротынских боярские дети. Нам по знатности своей выше десятника никогда не подняться. В сотники выбиться и то мечта несбыточная.

– Так-то оно так, – кивнул боярин, – однако же и о том помни, что коли ты хоть раз в жизни своей выше князя из рода Воротынских сесть сможешь, то с того мига сия честь к детям твоим и правнукам перейдет. И будут Воротынские, ровно князь Салтыков, под столом плакать, однако же изменить сего окажутся не в силах.

– Рази допустят такого Воротынские? – пожал плечами Басарга.

– Не допустят, – смиренно согласился Еремей Леонтьев. – Но коли мечтать, так хоть не о месте сотника думай, а столе княжеском. Вон тебя Господь как вознес! Из простого ратника в царские рынды за един день! Может статься, Всевышнему и еще пошутить захочется?.. Ну, а пока место твое прежним остается, служи князю честно. Он воевода мудрый и опытный, к слугам относится справедливо и милостиво… Но не забывай, однако же, что ты есть вольный боярин, а не холоп закупной! Честь свою береги и место родовое. Оно не твое, оно всего нашего рода гордость.

– Да, отец, – послушно кивнул Басарга.

– Ну, коли так, то с Богом. Как случится оказия, весточку посылай. – Еремей Леонтьев осенил сына размашистым крестным знамением, затем порывисто обнял, тут же отступил: – Князю Михайле от меня поклон и благодарность передавай за милость. Завсегда ему преданным слугой остаюсь.

Он отвернулся и махнул холопам рукой:

– Трогай!

На первом из возков звонко щелкнул кнут, телеги покатились, медленно вытягиваясь в обоз.

– Удачи тебе, брат, – подошел к нему Степан, обнял здоровой рукой: – Коли нужда какая возникнет, ты зови. Отец сказывал, к весне я опять здоров буду. Обиды не прощай, друзей не обманывай, и тогда все у тебя сложится, как надобно. Не забывай весточки о себе присылать! До встречи…

Старший Леонтьев тоже поспешил за обозом.

Все произошло так быстро, что Басарга даже не успел толком подумать: что сказать, чего просить или чего пообещать своим родным? Всего лишь час назад он стоял у царского стремени. Как вдруг прибежал холоп князя Михайлы и сказал, что князь, снисходя к тяготам изрядным, что род Леонтьевых испытал, отпускает его отца со всеми ратными боярина восвояси. Иоанн милостиво дозволил рынде попрощаться и…

И все, обоз уже укатил к Волге. Только парой слов Басарга с родичами и перемолвился.

Разумеется, со стороны князя это была милость. Боярин Еремей Леонтьев в ополчение привел семерых воинов: двух сыновей, пятерых холопов да сам восьмой. Сила преизрядная. Однако же ныне из нее осталось всего двое холопов, к ним сам Еремей да Басарга. Все прочие либо убиты, либо ранены. Какая уж тут служба! Дай бог хоть обоз с добром до дома как-нибудь довести. Одиннадцать возков на трех возничих выходит, да Степан с одною левой. Отец даже холопа младшему сыну оставить не смог: некого.

Вполне естественно, что князь Михайло боярина Еремея пожалел и от дальнейшей службы освободил. Но все равно это случилось до нескладности быстро, даже стремительно. Словно кому-то на небесах не терпелось разлучить Басаргу с его близкими родичами.

Хотя, конечно же, Леонтьевы стали не первым и не последним родом, уходящим с осады восвояси. Басурманская твердыня пала, победное веселье завершилось, севший наместником князь Горбатый-Шуйский уже занялся наведением порядка и ремонтом укреплений. Война окончилась, и большие силы на берегах Волги были более не нужны. Сопроводить до родных мест освобожденных рабов, сохранить обозы на обратном пути, добить засевшие в окрестных чащах разбойничьи шайки из беглых врагов, сесть на месте гарнизоном можно было силами впятеро меньшими, нежели собралось для осады.

Разумеется, русские бояре были костяком войска, главной его силой и опорой, их полки воеводы старались ослабить в последнюю очередь. Но многие ополченцы, так же как боярин Еремей, нести службу далее оказались просто не в силах.

Младший Леонтьев перекрестил в спины уходящий обоз и повернул к царской ставке.

Лагерь государя тоже сворачивался. Дворня укладывала утварь и ковры, сматывала кошмы и парусину, выбивала перину, прежде чем уложить поверх разобранной кровати, ставила на телеги сундуки со всяким добром.

Иоанн, впервые на памяти Басарги не надевший брони поверх проклепанного золотыми бляшками поддоспешника, грелся возле жарко пылающего очага. Обложенная камнями обугленная яма оставалась сейчас последним указанием на то, что именно здесь, на этом самом месте, почти два месяца прожил правитель великой православной державы. Забавно: походный дом уже исчез, упакованный в тюки и сундуки, но все еще продолжал греть своего владельца.

Царь, выставив ладони к огню, вдумчиво беседовал о чем-то с уже знакомым Басарге монахом, время от времени кивая. Чуть в стороне стояли князья Воротынский и Милославский да еще боярин Андрей Басманов. Они перешептывались и еле слышно хихикали, жестами указывая в сторону реки.

Басарга Леонтьев, помня о своих обязанностях царского телохранителя, положил ладонь на рукоять сабли, обошел очаг кругом, оглядываясь по сторонам. По уму, он обязан был встать между повелителем и возможной опасностью, но… Но кто мог угрожать Иоанну здесь, в русском лагере? Преданные ему до гроба князья? Собственные холопы? Святой отец?

– А вот и наш герой, – неожиданно прервал его колебания Иоанн. – Иди сюда, достойнейший из достойных.

– Слушаю, государь, – не снимая руки с царской сабли, склонил голову Басарга.

– Важное поручение есть для тебя, храбрый витязь. Повелеваю тебе сопроводить епископа Даниила в Кирилловскую обитель, всячески оберегая доверенное ему сокровище.

– Да, государь, – сглотнув, склонил голову воин.

У боярского сына Леонтьева внутри словно все оборвалось и вместо упавшего сердца воцарилась зловещая пустота. Карьера рынды рухнула, не протянув и одной недели. Басаргу отсылали от царского престола, от двора, от армии, ему было не суждено войти победителем в торжествующую столицу. И пусть Кирилло-Белозерский монастырь был самой известной обителью Руси, любимой князьями и стоящей в центре державы на самых древних ее землях – но это был всего лишь монастырь. Место для замаливания грехов, а не продвижения в карьере.

– На службе своей ты не смог погулять в общем веселье, боярский сын Леонтьев, – оставив беседу, подошел к очагу князь Воротынский. – Посему вот, возьми. Пусть это тебя утешит… – Воевода, на лице которого от недавней раны остался лишь розовый шрам, протянул ему кошель. – Коли вдруг вклад пожелаешь сделать, так для того здесь серебра в избытке.

Это был последний, самый сокрушительный удар по честолюбию младшего Леонтьева. Исполченный князем Воротынским боярин из его дружины, Басарга, по обычаю мог воли царской и не исполнять, сославшись на приказы своего воеводы. Но когда одно и то же приказывали оба – оставалось лишь смириться и следовать воинскому долгу.

– Да пребудет с тобой милость Господа нашего, Иисуса Христа. – Монах перекрестил царя, дал ему руку для поцелуя, затем так же благословил и князя, кивнул Басарге: – Идем, дитя мое. Нас ждет долгий путь.

Понурый, потерявший всякий интерес к жизни, молодой воин не нашел, что ответить, и жертвенной овечкой побрел за епископом – мимо крепости к реке, потом вниз, к дальним от Казани длинным причалам для крупных кораблей. Там, на безопасном удалении от павшей тверди, епископа Даниила ждал речной двухмачтовый ушкуй с низкими бортами и длинным рядом уключин.

Едва священник и его спутник ступили на борт, послушники быстро убрали сходни, скинули канатные петли с причальных быков и оттолкнулись баграми от толстого привального бруса. Несколько саженей корабль двигался по инерции, а потом наружу выдвинулись весла и ударили по воде, поворачивая узкий, поджарый корпус носом против течения.

Епископ прошел к кормовой каюте, резко распахнул дверь. Уже знакомый Басарге ларец находился там на специально сколоченном возвышении, укрытом толстым бархатным покрывалом. Монах перекрестился, вошел внутрь. Боярский сын, предоставленный самому себе, огляделся, прошелся по судну.

Речной ушкуй епископа оказался судном крупным и богатым. Полста шагов в длину, десять в ширину, с закрытой носовой светелкой и надстройкой на корме. Палубы, правда, здесь все же не имелось, грузы лежали между скамьями гребцов, прикрытые парусиной, да узкий трап тянулся между мачтами и от них к бортам.

От пузатых торговых ладей ушкуй отличался низкой посадкой – на реках и озерах опасаться волн особо не стоило, а вот мели встречались сплошь и рядом; да еще узким корпусом – дабы проще супротив течения пробиваться. Именно этим сейчас и помогали ему заниматься четыре десятка гребцов. Причем все – монахи.

На этом корабле, как понял Басарга, он вообще оказался единственным, кто не имел церковного сана. Хотя оружия вдоль бортов и на полу под трапами хватало в избытке. Даже четыре пушечки имелись: две на носу и две на корме.

Однако удивило не это. Басарга отлично знал, что постриг принимают мужи в большинстве боярского сословия, к ратному делу привычные и зачастую совсем даже не старые. Вспомнить хоть иноков Пересвета с Ослябей, монаха Илью Муромца. Воевать святая братия умела всегда, вражеские осады монастыри выдерживали зачастую безо всякой посторонней помощи.

Удивляло то, зачем епископу, окруженному этакой дружиной, вдруг понадобилась дополнительная охрана из одного, да еще и совсем неопытного воина?

Весла мерно взмывали над водной гладью, с шелестом струилась вдоль бортов вода. Ушкуй скользил по мелководью вдоль самого бечевника[14] – там, где течение слабее всего. Наверное, воспользоваться помощью бурлаков было бы проще и быстрее, нежели грести, но ватаги попрятались подальше от войны, на которой одни норовят зарубить простых работяг, чтобы те ворогу не помогали, а другие могут запросто без платы оставить, пригрозив оружием и сославшись на ратные нужды.

Русло Волги стало плавно уходить влево, кормчий закричал. Послушники с кормы кинулись к веревкам, вверх на мачты с шелестом пополз парус, выгнулся, наполняясь ветром, и гребцы с облегчением втянули весла внутрь. По правую руку открылась широкая протока: ушкуй проходил мимо впадения Казанки.

– Велик Господь, создавший подобное величие и красоту, – негромко произнес епископ Даниил, бесшумно приблизившись к стоящему на носу Басарге. – Велика честь служить ему, посвятить себя высшей силе, отрекшись от суетного мира ради духовного самосовершенствования и познания Его замыслов.

– Велик Господь, – согласился боярский сын, перекрестился и снова крепко взялся руками за деревянный борт.

– Не задумывался ли ты, чадо мое, кой путь избрать в этом мире, по какой стезе направить свои шаги?

– Я воин, отче, – ответил Басарга. – Сын боярский. Мое место в поле, в седле да с тяжелой рогатиной в руках.

– Сие дело для любого мужа достойное, – признал епископ. – Но для великой славы на ратном поприще помимо отваги и ловкости еще и родовитость надобна. Без княжьего титула воеводского звания не получить, слава же от побед и походов воеводам, а не простым воинам достается.

– Стало быть, судьба моя такая, святой отец, в простом звании отчине служить, – пожал плечами Басарга. – Одной мудростью воеводской сечи не выиграть. Ратники Руси тоже надобны.

– Есть еще путь, чадо, – вкрадчиво напомнил епископ. – Путь, на котором знатность не столь важна, как в службе воинской, ибо пред Господом все равны.

– Молод я еще слишком, отче, о постриге думать, – пожал плечами боярин. – О душе пусть старики заботятся, коим в чертоги небесные уже врата отворяют. Как время придет грехи замаливать, тогда, может статься, в двери монастырские и постучусь.

– Вот тут ты зело ошибаешься, сын мой Басарга, – покачал головой епископ. – Именно потому, что постриг принимают мужи зрелые, свое пожившие, Церкви молодых послушников и не хватает. Примешь обет сейчас, лет через десять уже игуменом станешь, а к четвертому десятку – и епископом. Юных монахов Церковь всегда охотнее продвигает, ибо опыт и знание они в могилу с собой не унесут, в звании иерарха силы полные сохранят, здоровье и ясность разума. Такие служители, как ты, нужны православию. Зрелый муж, постриг приняв, токмо грехи старые отмаливать способен. Кто его продвигать станет? Зачем его учить премудростям богослужения, коли он вот-вот в могилу сойдет? Иное дело послушник юный. Он и науку теологии лучше усвоит, он в долгой жизни знанием своим успеет пользу вере и Церкви принести. Послушник твоих лет к зрелым годам архиепископом, а то и митрополитом стать может. И низкое происхождение в том помехой не окажется.

– Не знаю, – даже заколебался от неожиданного и столь соблазнительного предложения Басарга. – Меня боярином отец воспитывал. Саблей рубиться, из лука стрелять.

– О том и речь, – кивнул епископ. – Ныне ты достаточно молод, чтобы философии и математике научиться, дела хозяйственные освоить, порядки церковные принять. Лет через двадцать зубрить сие выйдет поздно. Ты отрок толковый, я вижу, решительный, живота за веру не жалеешь. Таковые нам и нужны… Подумай хорошенько. В Церкви бояр и князей нет. Средь равных званием выбиться легче.

– Не знаю, – опять пожал плечами Басарга. – Я в церкви токмо ради исповеди и причастия и бываю… – Он оглянулся на корму и, пользуясь случаем и расположением епископа, спросил: – А что за ценность такую мы везем, что сам государь о ней столь заботится и корабль особый пожаловал?

– Тайну сию по древнему обычаю дозволяется открывать лишь тем, кто даст обет вечного молчания, – ответил епископ. – Ты действительно желаешь узнать, что хранится в сей раке?

– Молчальники? – От изумления у Басарги округлились глаза. – Весь корабль – молчальники? Все до единого?!

– Да, дитя мое, – согласно кивнул монах. – Когда-то давно я тоже давал этот обет. Но во время служб кто-то должен читать молитвы, и потому глава нашего братства освобождается от сей клятвы. Но я пришел к служению не столь рано, как это можешь сделать ты. Два года – послушник, пять лет – начетник, десять лет – игумен, пятнадцать – епископ. Потом лет десять – архиепископ и… митрополит. Я всего этого уже не успеваю. Но ты способен пройти сей путь от начала и до конца. Но только если решишься ступить на него прямо сейчас.

– Я? Но почему я? Отчего вы решили выбрать именно меня?! – развел в недоумении руками юный воин.

– Ты узнаешь эту тайну, если дашь обет молчания, чадо мое, – положил ладонь ему на плечо епископ Даниил. – Не стану торопить с ответом. Вижу, тебе надобно собраться с мыслями. Подумай хорошенько, боярский сын Басарга Леонтьев. Второй раз врата в будущее столь удачно перед тобой уже не распахнутся.

Виктория Яковлевна, сдвинув очки на кончик носа и негромко что-то напевая, дочитала служебную записку до конца, ткнула указательным пальцем в дужку и посмотрела на Женю сквозь слабо затемненные стекла.

Свои очки женщина надевала редко, приберегая их для совещаний и нечастых выездов на особо ответственные объекты. Выглядела в них начальница куда более умудренной знаниями, но при этом и значительно старше.

– И ты хочешь сказать, что без этой внеплановой проверки нам никогда не удастся получить достоверные сведения о ходе и качестве реконструкции седьмого причала Архангельского порта? – прищурилась на молодого человека начальница.

– Вы же сами понимаете, Виктория Яковлевна, – как можно убедительнее произнес Евгений. – После бетонирования несущих конструкций нам уже никог…

– Такая великая ценность в государственном масштабе этот самый седьмой причал в устье реки Двины, что для контроля за его строительством нужна внезапная командировка ответственного работника центрального аппарата?

– Вы же сами говорили, Виктория Яковлевна, что важен не объем освоенных государственных средств, а сам факт контроля, который должен постоянно тяготеть над исполнителями…

– Да помню, помню, – опять перебила его начальница. – Однако, Женя, я не дура и вижу, что ты просто собираешься решить за государственный счет какие-то свои личные вопросы.

– Разве дополнительная проверка, проведенная Счетной палатой, повредит государственным интересам?

– Значит, Женя, это ты просто горишь служебным рвением? – усмехнулась Виктория Яковлевна, откидываясь на спинку кресла и крутя в руках карандаш. – Ну, что же… Ладно, так и быть, попробуем использовать твою корысть для общей пользы… – Она так же резко, как перед этим откинулась, качнулась вперед, ткнула карандашом в календарь: – Четырнадцатого марта ты снова будешь руководителем комиссии. На этот раз в Череповце. В понедельник вечером наши дамы выезжают из Москвы, во вторник будут там. Поселятся и оформятся они сами. Но четырнадцатого в девять утра ты должен как штык стоять у проходной «Северстали». Тамошний завод под госгарантии купил в Германии прокатный стан. Его и осмотрите. Та-а-ак… Четырнадцатое – это среда. Командировку я тебе оформляю с пятницы. Отчет предоставишь по обычной программе: разрешительная документация, материалы, объем выполненных работ. И не вздумай потом даже намекать мне про отгулы за проведенные на Севере выходные!

– Спасибо, Виктория Яковлевна! – радостно воскликнул Евгений и, пока начальница не передумала, выскочил из кабинета.

Однако, при всей щедрости начальницы, подаренные ею неурочные дни означали для аудитора жесточайший цейтнот, необходимость беречь каждую минуту. Иначе совместить службу и личный интерес он просто не успевал. Поэтому в дорогу молодой человек сорвался тем же вечером, заскочив домой, только чтобы переодеться, прихватить дорожную сумку, термос с кофе и мамины пирожки.

В пять вечера Женя Леонтьев вышел с работы, в семь тридцать он уже выруливал на Ярославское шоссе на своей потрепанной «девятке», с пристегнутым за бронзовые крючки капотом и проржавевшими насквозь крыльями, заклеенными малярным скотчем и закрашенными сверху красной масляной краской.

Несмотря на потрепанный кузов, движок машины работал, как средневековые новгородские ходики, и, едва выскочив на трассу, водитель без труда положил стрелку спидометра на отметку «сто». Зима, еще не уступившая своих прав на мороз, выровняла шоссе чистым, тонким и прочным, как слоновая кость, накатом. Для шипованной еще по осени резины лучшей дороги и не придумать.

Ушкуй пробивался вверх по Волге со всей возможной торопливостью, выбирая якоря с первыми лучами солнца и останавливаясь только уже в полной темноте. Монахи не тратили драгоценного времени даже на приготовление еды, по утрам питаясь лесными орехами и вязкой сладкой курагой, а вечерами подкреплялись соленой или копченой рыбой, запивая ее разведенным водой вином.

Басарга их отлично понимал. Зима на Русь завсегда падает внезапно. Зачастую уже в ноябре на реках накрепко встает лед – а до оного всего-то и оставалось, что две короткие недели. Чуть припозднись – и вмерзнет корабль в лед на полпути к дому, никакой силой до весны не стронешь.

Перекинуться с кем-то, кроме епископа Даниила, хоть словом на ушкуе было невозможно, а монах предпочитал беседы христианские, нравоучительные. О справедливости Всевышнего, пожертвовавшего своим сыном ради того, чтобы получить право прощать, о духовных подвигах многих старцев, о высшей степени служения Богу и народу русскому в виде самопожертвования, отреченности от благ мирских во имя самосовершенствования. Ведь в мире, где многие славные люди, даже герои и труженики, склонны к греху, кто-то должен принять на себя чужой грех, отмолить его, показать пример праведности…

И про то, что деятельного молодого послушника продвигать в иерархи куда охотнее станут, нежели старика, тоже напоминал трижды в день. Кому нужен на посту архиепископа или митрополита дряхлый старикашка? Руководить монастырями и Церковью должны люди активные и деятельные. Иначе добиться она в своем развитии ничего не сможет. Иначе дряхлеть она станет вместе с такими патриархами, а не расти, неся слово Божие в сердца заблудших…

Надо сказать, Басаргу епископ убедил. Юный боярин ратного опыта еще не набрался, но вот споры местнические наблюдал уже не раз. Воеводы, большие и малые, чуть не насмерть грызлись за то, кому и где сидеть, кому за кем идти, кому какую сотню под руку брать, а кто таким местом супротив других побрезгует. Они считались на десятки поколений в глубину, перечисляли близких и дальних родичей, порядок рождения и время службы. Младший брат не должен оказаться впереди старшего, старший боярин ниже младшего, а третий сын старшего боярина тем самым вровень второму младшему приходился и место на пиру ему лишь родством с другими родами, высокими или низкими, вымерить возможно…

Боярским детям Леонтьевым в таких спорах места не находилось вовсе – как не могло его оказаться ни на пиру, ни на молебне, ни среди воевод.

У монахов же, окромя имени, – никакого родства!

К концу первой недели пути эта мысль накрепко утвердилась в голове боярского сына. Он уже воображал себя игуменом или епископом, раздающим благословения, милостиво позволяющим князю Воротынскому целовать свою руку.

Однако через две недели, когда ушкуй миновал Кострому, однообразные речи Даниила Басарге уже начали надоедать, а после прохода через Ярославль – раздражать. Между тем они оставались единственными собеседниками еще целых восемь дней: весь долгий путь от Ярославля до Шексны, вверх по реке до Гориц через распахнутые в ожидании морозов ворота езов[15].

Зима уже выказывала свои права на остывающую Русь. По ночам тихие бухты и медленные протоки прихватывались льдом, сверкающие сосульки весь день висели на влажных ветвях склоненных к самой воде деревьев и валежника, над поверхностью реки постоянно стелился белый парок, и точно такой же вырывался изо рта путников. Ушкуй мчался вдоль тоней и причалов с вытащенными на берег лодками наперегонки с морозом и буквально в последние дни осени смог-таки его одолеть: вечером дня святой Параскевы[16], ломая носом припай, корабль подвалил к причалу возле Горицкого монастыря.

Несмотря на холод, эту ночь молчальники тоже провели на борту корабля. Однако на рассвете прозрачный воздух разорвал колокольный перезвон, к причалу подкатила обитая цветным сукном повозка с балдахином, запряженная четверкой лошадей и сопровождаемая хмурой плечистой братией. Горицкие монахини тоже присутствовали при священнодействии, нараспев читая стихиры, но держась на берегу в отдалении.

В сей торжественной обстановке четверо молчальников перенесли изукрашенный сундук на повозку, опустили войлочные полотнища, укрывая сокровище от глаз посторонних, и медленной процессией двинулись по мощенной крупным булыжником дороге. Этот последний переход, от Гориц до Кирилловской обители, имел длину не более семи верст, но из-за медлительности братии занял весь день до заката, и врата монастыря закрылись за процессией уже в сумерках.

К таинству переноса святыни из повозки к месту постоянного хранения Басаргу не допустили, так же как в трапезную, где накрывали столы для вернувшейся братии. Но боярский сын особо не расстроился, устроившись за столом в монастырской кухне; впервые за месяц размякая в тепле и покое, от пуза объедаясь горячим жирным борщом с убоиной и запивая угощение хмельным медом.

В бане, натопленной для путников, он попарился тоже в одиночестве и, окончательно сомлев, был препровожден ключником в келью, где его ожидала чистая постель и пухлое ватное одеяло. К тому моменту, когда молчальники еще только заканчивали службу, он уже сладко спал, ощущая себя в летнем яблоневом саду, усыпанном яркими голубыми незабудками, подставляя лицо солнцу и любуясь сочной оранжевой курагой, растущей на длинных гибких березовых ветвях.

Из сей благости в мир его вернули колокола, сзывающие к заутрене. Басарга, за все дни похода ни разу не подходивший к исповеди и причастию, поднялся, отправился в храм, стоящий вратами прямо против дверей в монастырские палаты, честно отстоял там службу, вместе со всеми вознося молитвы. К его облегчению, молчальников в этой церкви не было – видать, они служили в другом храме, благо в монастыре их насчитывалось целых пять. Посему здесь боярин с большой легкостью покаялся в немногих своих прегрешениях, принял плоть и кровь Христову и вместе с прочими послушниками отправился в трапезную вкушать гречневую кашу с запахом тушеной свинины под чтение жития святого Амвросия.

Дожидаться распределения на работы Басарга, естественно, не стал – решил немного осмотреться, выйдя из низких Тайницких ворот, что вели к пустым озерным причалам. Здесь его и застал епископ Даниил, подкравшийся, по своему обыкновению, совершенно бесшумно и замерший возле правого плеча:

– Подмораживает. Вестимо, теперь до весны наше озеро Сиверское не вскроется.

Боярин вздрогнул от неожиданности, перекрестился, кивнул:

– Да, вот и зима. Осталось снега дождаться, и можно сани запрягать.

– Для саней рано, для телег поздно, – покачал головой монах. – Ныне все пути на Руси православной для путников закрыты. По льду нигде не пройти, ибо для сего он слаб еще, провалишься. По воде не поплывешь, ибо лед для сего уже толст и не пропустит. Самое время для спокойного созерцания и раздумий. Достаточно ли ты подумал, боярский сын Басарга? Готов ли ты принять высшее служение, посвятив себя Богу, православию и духовному совершенствованию?

– Я человек ратный, отче, – сдерживая недовольство, ответил юноша. – Долг у меня перед князем моим, перед отцом, пред государем. Не могу я бросить все разом, да и уйти от мира!

Последние дни разговоры о монашестве вызывали у него уже не интерес, а отвращение. Однако Басарга боролся с этим грешным чувством, разумом понимая, что святые отцы вовсе не виноваты в том, что он слушал истории об их подвигах и отверженности целый месяц от рассвета и до заката.

Вот только сам боярский сын Леонтьев ныне не принял бы пострига даже на дыбе. Ни думать, ни слышать, ни даже знать об этом не желал!

– Правители мирские властны над телами человеческими, но не над душами. Остановить слугу, желающего посвятить себя Всевышнему, они не в силах.

– Я давал клятву верности, святой отец. Я не могу ее нарушить.

– Пред долгом служения Богу все клятвы тлен!

– Может быть, святой отец, – не стал спорить Басарга. – Но моя совесть противится измене. Я не смогу жить, зная, что не исполнил данного перед образом Николая-чудотворца обещания выполнять любые приказы князя Михайлы Воротынского, не жалея ни сил, ни живота своего.

– Это ты верно говоришь, сын мой, – неожиданно согласился епископ Даниил. – Жить не по совести человеку православному невозможно. А уж иноку тем паче. Но посмотри вокруг. Сам Господь закрыл для тебя все пути из нашей обители. Это ли не знак свыше, какой путь служения для тебя самый правильный? Думай, чадо, думай. Сами небеса даруют тебе еще месяц пребывания среди святой братии. Не ошибись.

Ночь – не самое лучшее время для дальних поездок. Но в последние дни Женя ничем особо не напрягался, водки не пил, высыпался хорошо, а потому в своих силах был уверен. В полночь он уже миновал Вологду, в три часа ночи, в начинающейся пурге, заправился в Вельске, а в шесть утра, проезжая Шенкурск, оставил пургу уже позади. Еще через два часа в Задворье он встретил рассвет, после чего впасть в дремоту уже не опасался. Яркий дневной свет к этому особо не располагает. Опять два с половиной часа езды – и указатель наконец-то сообщил, что поворот направо ведет к поселку Холмогоры.

Без пятнадцати одиннадцать, светлым морозным днем, Евгений Леонтьев миновал красивый придорожный знак в виде гостеприимно распахнутого окна. Его взгляд отметил на одной из створок имя архиепископа Афанасия – одного из великих граждан, которыми заслуженно гордилось древнее поселение.

Увы, сам городок молодого человека с первого взгляда разочаровал. Вдоль улиц без тротуаров стояли деревянные дома – и обычные сельские, с резными ставнями, окруженные заборами и палисадниками с усыпанными инеем кустами, и дома двухэтажные, и даже трехэтажные, наискось обшитые вагонкой, все строения были сплошь деревянными. В проеме одной из улиц Евгений увидел панельные пятиэтажки, но общего впечатления они не изменили.

Холмогоры были большой старинной деревней. Зная, что именно здесь четыре с лишним века назад была построена первая обсерватория, создана обширная библиотека, создана научная школа, Женя ожидал чего-то другого. Может, и не наукограда типа Силиконовой долины – наукоградом это место было так давно, однако все же чего-то более величественного.

Впрочем, нечто «более величественное» он все же нашел: одетые в леса могучие соборы, оштукатуренные палаты с ажурной кирпичной кладкой вокруг окон и небольшими шатрами с крестами на крышах, сама архитектура которых выдавала древнее происхождение, высокие каменные колокольни… Но вся эта богатая монументальная роскошь относилась к семнадцатому веку и означала лишь то, что он попал именно туда, куда хотел.

Притормозив возле какой-то дамы в длинном пальто и ажурном оренбургском платке, Женя выскочил из машины и спросил:

– Добрый день! Вы не подскажете, здесь есть музей архиепископа Афанасия?

– Кого? – Женщина средних лет замедлила шаг.

– Ну, архиепископа Афанасия? Это который у вас тут в древности библиотеки открывал, школы строил, церкви и дома каменные…

– Афанасий? – Холмогорка явно не понимала, о ком идет речь.

– Ну, который первую в истории обсерваторию тут открыл!

– Чего?! – Глаза женщины от изумления округлились так, что Женя даже немного испугался.

– А краеведческий музей тут есть?

– Да, конечно же! По этой улице дальше поезжайте, а как перекресток будет, так налево поверните, там его сразу и увидите. Зеленый такой, с башенкой.

Одиноко стоящий в окружении заиндевевших березок музей Евгений узнал сразу. Он тоже был деревянным, двухэтажным и довольно большим. Притормозив возле высокого крыльца, молодой человек забежал внутрь, поздоровался и сразу спросил у закутанной в два свитера и мерно приплясывающей смотрительницы:

– Вы знаете, кто построил у вас первую обсерваторию?

Несчастная женщина молча замерла.

– А архиепископа Афанасия знаете?

– Знаю, – кивнула смотрительница и снова стала облегченно подпрыгивать. – Он тут много всего построил, когда за главного был. Вы билетик купите. Там, в экспозиции, про него вроде что-то есть.

– Спасибо, в другой раз, – попятился молодой человек обратно на крыльцо.

Он не знал, богатая здесь экспозиция, рассказывающая об архиепископе, или такая же куцая, как знания здешних обитателей о своем великом соотечественнике, но в одном был уверен точно: никаких архивов и документов, посвященных таинственной древней школе, ни в музее, ни в Холмогорах точно нет. В сельских поселениях, даже городского типа, хранилищ средневековых документов не бывает. Никогда. А ему, учитывая дневное время, только ехать до Архангельска оставалось не меньше полутора часов.

Басарга сбежал во время Великого поста, ближе к концу декабря, когда установившиеся морозы и пробитые через болота и озера зимники позволили монастырю отправить в Углич первый в этом году рыбный обоз. Сбежал боярский сын самым натуральным образом – никого о своем решении не предупредив, собравшись наскоро, буквально за пару часов, и распрощавшись с епископом Даниилом прямо в воротах.

Монах стерпел нежданное известие стойко, даже просил передать поклон князю Михайле, хотя лицом нахмурился и благословением на долгую дорогу не одарил. Он явно не ожидал от спокойного и трудолюбивого гостя такой внезапной прыти.

Никакого недовольства своей жизнью в Кирилло-Белозерском монастыре Басарга ни разу не выказал. Больше того – легко и быстро влился в жизнь братии, став одним из ее важных участников.

После его приезда, дав гостю после долгого пути два дня отдыха, в келью боярского сына зашел настоятель отец Игнатий и ласково попросил помочь обители в делах насущных, в коих навыки воина и требовательность воеводы зело к месту придется. То бишь – получить оброк с тоней на Шексне и проверить исполнительность крестьян монастырских в их обязанностях.

Басарга согласился – не чахнуть же сутки напролет в келье под распятием и образом Троеручницы? Чай, не отшельник он, не затворник. Трудиться привык, а не в молитвах время проводить.

С той мыслью Леонтьев и отправился вместе с обозом и несколькими пожилыми братьями собирать подати, следить за исправностью ставней и причалов и за тем, вытянуты ли рыбацкие лодки на берег, отремонтированы ли, просмолены?

При богато одетом, да еще и вооруженном воине крестьяне вели себя куда как смирнее, укорам не перечили, послушно меняли рыбу на другую, коли приготовленные для монастыря бочки братьям чем-то не нравились.

Назначенная работа боярину была не в тягость, ездить с отцом за недоимками он привык сызмальства. Однако очень скоро Басарга осознал, что его приручают, пристраивают. Монахи старательно объясняли ему в каждой деревне, на кого из крестьян какое тягло наложено и почему, какие тони уловистые, а каковые себя еле содержат. В каких местах какая рыба чаще в снасти идет, где она нагуливается крупнее, а где вкуснее. Начетник монастырский пояснял, какие деревни на монастырь отписаны, а каковые за долю от улова трудятся, кому лес отведен, а кому нет; ключник учил, как правильно оброк считать следует, какие подати в какие книги и листы записывать, как учитывать, сколько серебра, где и когда за улов выручить можно, какую рыбу лучше морозить, какую сушить, коптить, а какую живой в садках до нужного дня следует сохранять.

И зачем все это знать случайному гостю?

Епископ Даниил, ни о чем не говоря вслух, явно готовил Басаргу на место монастырского начетника, смотрителя за рыбными промыслами. Приучал потихоньку к первому званию в церковной иерархии, давал возможность обжиться, привыкнуть, ощутить себя своим, на своем месте. Так, глядишь, уходить из спокойного безопасного мирка к суете и опасностям ратных дел послушнику и не захочется.

Басарга не стал ни с кем делиться подозрениями. Боярский сын просто собрался и ушел, благо отлично знал о рыбном обозе, который готовил игумен к рождественскому торгу. Он ведь не холоп, не крепостной, не инок и даже не послушник. Человек вольный – как хочет, так и поступает, в чужих дозволениях не нуждается. Нет над ним власти ни у кого, кроме Бога и князя Воротынского, которому Леонтьев при исполчении клятву верности принес.

Дальше все организовалось просто, без затей. За неделю обоз дополз до шумного Углича, там на подаренное князем серебро боярский сын купил крепкого скакуна со всей упряжью и, летя легко и стремительно, ровно птица, к концу Святок оказался в Москве.

Столица юного боярина и напугала, и восхитила. Богатые слободы, раскинувшиеся на несколько верст от самых городских стен, высокие красивые храмы: шатровые и острокупольные, деревянные и каменные, кирпичные и известняковые. После богатого Углича и поверженной Казани Басарга мыслил, его уже ничем не удивить, но Москва оказалась куда больше и многолюднее их обоих, вместе взятых. Широченные, в два десятка шагов, улицы, высокие прочные тыны вместо заборов, дома не ниже, чем в три жилья, – три ряда забранных слюдой окон один над другим, и расписные кровли из резной дранки…

У гостя из далекого Воротынска уже болела шея, так извертелся он головой, – ан это были еще пригороды, сам город начинался за рвом, обнесенный высокой, сверкающей толстой ледяной коркой стеной из набитых камнями кит. Улицы внутри крепости оказались куда уже слободских – зато мощенные рубленными на шесть граней дубовыми колодами, прочными, как железо, и не знающими износа. Дворов здесь и вовсе, казалось, не было, дома стояли вдоль улиц стена к стене, лишь изредка расступаясь, чтобы дать место поперечному проезду или широкой площади, в центре которой неизменно возвышалась большая или малая церквушка.

В многолюдной тесноте туда-сюда ползли телеги с соломой и тюками тканей, недовольно фыркали лошади, кудахтали куры, хрюкали поросята и постоянно перекрикивались люди, норовя заглушить друг друга. В воздухе пахло кислым вином и дымом от многих сотен печей, с неба сыпался пепел и серый вялый снег, откуда-то доносился далекий перезвон… И это опять же была все еще окраина, пусть и городская. Дворец Воротынских, как подсказали торговые люди, находился ближе к центру, почти возле Кремля. А до него было еще идти и идти – скакать в столь плотной толпе боярин не рискнул.

Колокольня Ивана Великого, вознесенная над столицей на невероятную для простых смертных высоту, указывала путнику верный путь после любых поворотов и площадей, и даже после многочисленных шумных торжищ, на которых лавки прикрывали товары и покупателей от сыплющейся сажи растянутой через всю улицу обледенелой парусиной. Только благодаря колокольне Басарга смог всего за пару часов благополучно добраться до Кремля – могучей крепости из красного кирпича, отделенной от прочего города рвом и площадями шириной в расстояние полета стрелы.

Площади, разумеется, не пустовали. Здесь стояли высокие качели – и простые, и «лодочки», тянулись ввысь «гигантские шаги», бродили фени с коробами, полными у кого пирожками, у кого платками и рукавицами, у кого – всякими сластями, медовыми или карамелью. Здесь дудели в трубы, жонглировали яблоками и крутили сальто скоморохи, подзывали к шарманкам с лубочными картинками потешники, плясали ручные медведи.

С высокой, саженей пяти, деревянной горки прямо в ров по ледяному склону скатывались визжащие от страха девки и розовощекие от мороза удальцы, что пытались сверху донизу устоять на ногах. Некоторым сие удавалось, и в награду они получали поцелуи от старательно смущающихся девиц.

Москва гуляла и веселилась, готовясь к празднику Крещения, шумела, пела и плясала, радуясь наступившему разговлению, как только могла.

– А ты чего такой смурной, княжич? – внезапно дернула его за рукав какая-то молодая голубоглазая купчиха в пуховом платке, повязанном поверх русых волос, и в длинной заячьей шубе, пахнущая хмелем и какой-то копченостью. – Нешто замерз в кафтанчике? Так пошли со мной в баньку, я тебя отогрею!

Басарга, ошалевший от такой бесстыдной наглости, только рот открыл, не зная, что сказать в ответ.

Но тут купчиху прихватили за локоть ее подруги, со смехом потянули куда-то в сторону, к медведям и скоморохам.

– Святки же, княжич, радуйся! – крикнула, удаляясь, шальная девка. А потом вдруг, резко обернувшись, еще крикнула через плечо: – Надумаешь париться – к качелям на угол приходи, там буду ждать!

Басарга, чуть придя в себя от такой московской бесшабашности, торопливо перекрестился и стал пробираться дальше, выискивая глазами человека, хоть немного менее хмельного и разухабистого. Вскоре он заметил сидящего на берегу рва паренька в овечьем зипуне, без шапки и с окровавленным лицом. Похоже, бедолага неудачно скатился с горки: не устоял на ногах, приложился лицом то ли ко льду, то ли к ограждению и теперь пытался снегом пристудить разбитый нос.

– С праздником тебя, православный, – подошел к нему ближе боярский сын. – Где тут дом князя Воротынского, часом, не знаешь?

– Улица супротив Никольской башни, – махнул рукой от реки парень. – Первый дворец Голицынский, а второй его…

– Благодарствую. – Басарга повернул в указанном направлении и через четверть часа, наконец, добрался до цели своего путешествия, постучав кулаком в разукрашенные гривастыми львами и зелеными цветами ворота.

– Кто там ныне? – почти сразу спросили изнутри.

– Боярский сын Леонтьев к князю Михайле Воротынскому прискакал! – торжественно объявил Басарга.

– Ты, может, и прискакал, да нужен ли ты князю-то? – недружелюбно поинтересовались изнутри.

– Я с отчетом об исполнении поручения княжеского, – обиделся Басарга.

– Ну, так бы сразу и сказывал, что по службе. – На воротах открылся глазок, устроенный прямо в зрачке одного из львов. – А то ходют тут гуляки всякие, похмелья дармового выспрашивают…

Вид боярина, похоже, окончательно успокоил привратника. Затвор грохнул, створка с глазком поползла вовнутрь.

– Скакуна своего сам к коновязи отведи, – ворчливо указал седой, но плечистый холоп, одетый в длинный тулуп поверх исподней рубахи. – Дворни нет ныне здесь. На пиру вся, в трапезной. Коли дело срочное, туда и ступай.

Басарга спорить не стал. Отпустил обе подпруги, отвел скакуна к бочке с водой и, оглядываясь по сторонам, подождал, пока тот напьется.

Княжеский дворец представлял собой огромный бревенчатый дом в три жилья, да еще и с «фонариками» в черепичной кровле. Два его крыла выступали вперед, к улице, образуя просторный двор с колодцем, крытыми коновязями и двумя сугробами, набросанными ближе к центру – видать, сюда сбрасывали убираемый со двора снег. Крыльцо на резных столбах в полтора человеческих роста поднималось сразу до уровня второго жилья и прикрывалось остроконечным шатром, в котором, похоже, были устроены скворечники.

В общем, жил князь Воротынский богато, и един дворец его мог вместить больше народу, нежели обитало во всем Кирилло-Белозерском монастыре.

Оставив коня возле яслей с сеном, боярский сын поднялся на крыльцо и вошел в дом, обширная прихожая которого освещалась масляными лампами, источающими вместе с дымом пряный гвоздичный аромат. Обуви здесь никакой не стояло – ни сапог, ни валенок, ни туфель, а потому разуваться Басарга не стал, двинулся дальше по ярким от множества свечей коридорам, ориентируясь на шум голосов и мужской смех. Мимо гостя несколько раз пробегали слуги с кувшинами, мисками и ведрами, но никакого внимания на чужака не обратили.

Полагая, что хозяин пирует именно там, куда носится дворня, боярский сын отправился за ними и через пару поворотов оказался в просторной четырехстолпной трапезной: потолок помещения примерно в сто на пятьдесят шагов поддерживали четыре толстые дубовые опоры. Справа и слева по зале тянулись забранные слюдой окна, в нескольких местах над пирующими висели люстры на сотню свечей каждая, а сам хозяин дворца восседал на небольшом возвышении напротив входа. От его покрытого красной скатертью стола тянулись в сторону двери столы поуже, застеленные белыми тканями. Скамьи тоже менялись от обитых бархатом до простых, жестких деревянных.

Гостей, что сидели в бобровых шапках и тяжелых шубах, Басарга мысленно определил как князей, гостей в тафьях и шитых суконных ферязях[17] – как бояр. «Ниже» знати – то есть ближе ко входу – пировали воины, одетые проще: некоторые в кафтанах и складчатых иноземных поддоспешниках, но большинство и вовсе в рубахах из шелка и атласа, опоясанные кушаками.

Место для себя Басарга определил без труда, ибо ни соболиной шубы, ни ферязи с золотом в его семье никогда не появлялось, но вот нарядный пурпуан или рубаху из самой дорогой ткани Леонтьевы могли позволить и отцу, и каждому из братьев.

Однако к князю боярский сын примчался не пировать, а об исполнении царского поручения отчитаться, и потому он решительно обогнул зал вдоль стены, остановился слева за спиной хозяина дома, лениво накалывающего кончиком ножа кусочки буженины, макающего ее в горчицу и отправляющего в рот.

Сидящий рядом гость, поминутно перемежая свою речь смехом и запивая ее вином, рассказывал, как намедни заглянул в баню проверить, хорошо ли натопили ее холопы, и застал внутри своих слуг вместе с попадьей за самым что ни на есть срамным занятием; и как та попыталась с перепугу выскочить в окошко, да там и застряла, седалищем внутри, а всем остальным наружу…

Басарга кашлянул, пытаясь привлечь внимание, но хмельные мужики оказались столь увлечены историей о том, как снаружи попадью заботливо кутали от мороза, а изнутри позорили всеми возможными способами, что не замечали ничего вокруг.

Гость перешел к повествованию о батюшке, коего в то самое время всячески отвлекали просьбами, покаяниями и угощениями. Боярский сын кашлянул снова и, наконец, решился.

– Здрав будь, княже! – громко произнес он. – Исполнил я твое поручение до конца и в точности и в том тебе отчитаться прискакал.

– Какое еще поручение, когда? – поморщился Михайло Воротынский. Шрам на его лице уже успел побледнеть и без общего загара был почти незаметен. – А-а, Басарга! Стой, молчи! Помню…

– Это, Миша… – Князь-рассказчик поднялся со скамьи и, покачиваясь, развел руками: – Прощения просим. Отлучиться надобно ненадолго.

– Угу… – Хозяин дома закрыл глаза, открыл, повернулся, положил ладонь Басарге на грудь: – Стало быть, возвратился? А епископ Даниил что при сем сказывал?

– Поклон просил передать.

– Поклон? – хмыкнул князь и тряхнул головой. – Поклон он мне передает, шельмец! Столько времени голову морочил, а теперича – поклон… Ну, и пусть будет поклон! Ты у нас воин храбрый, боярин Леонтьев, такой поклон токмо на радость мне выйдет, а не на хлопоты! Одна беда у тебя: тайну ты узнал царскую. Тебе она не по роду приходится. Тайны сии владельцев своих сжигают, ровно свечу восковую.

– Да что же это за тайна такая, княже? – не понял Басарга. – Мне никто ни о чем не говорил! Ни в монастыре, ни под Казанью.

– Да ты не печалься, боярин. Огонь, он ведь завсегда таков, что одних в пепел обращает, других же лишь закаливает, ровно клинок булатный. Эй, други мои! – Князь Воротынский поднялся на ноги, вскинул кубок. – Витязя храброго представить вам хочу! Того, что просил меня, словно о милости, с луком у бойницы его посадить, когда ноги отказали. Того, который в свой смертный час токмо что и мыслил, так о добре царском пекся, ему доверенном! Боярин Басарга ему имя, други! Так выпьем все, чтобы воинов таких храбрых земля русская и впредь рождала, милость Божию на люд православный проливая!

– Любо, любо! – зашевелились пирующие, берясь за кубки, чаши и кубки. Заботливые руки холопа вложили большой сосуд из чеканного серебра в пальцы Басарги еще до того, как тот успел опечалиться тем, что своего места за столом все же не имеет.

– Любо! – вскинул свою чашу боярский сын и с готовностью осушил ее до дна, несмотря на размеры. Ведь гости гуляли здесь, верно, не первый час. Так отчего бы и ему к хмельному угощению не приложиться?

Допив, Басарга оглянулся на слугу, собираясь отдать ему кубок, но не тут-то было. Слуга держал наготове кувшин с длинным тонким горлышком и тут же налил гостю снова. И опять – полный кубок до краев.

– За государя нашего давайте выпьем, други мои! – снова поднял чашу князь Воротынский. – За храбрость его и мудрость не по годам! Милостив Господь к Руси нашей, коли такими правителями одаривает. Любит он нас не в пример схизматикам и еретикам всяким! За Иоанна!

– Любо, любо! – отозвались гости.

– Любо! – согласился Басарга и, под внимательным взглядом княжьего холопа, выпил тягучее красное вино полностью, до капли. Разве можно за царя да не выпить?

– Выпьем же и за наследника стола московского, за царевича Дмитрия. Долгих лет царевичу, здоровья крепкого и мудрости отцовской!

– Любо, любо! – сдвинули чаши гости.

Боярский сын подумал о том, что все прочие гости, верно, делают всего по глотку. Но ведь за ними никто и не следит! А не выпить до дна за наследника престола на глазах недовольного чем-то холопа… Не сочтет ли князь это обидой правителю земли русской, коли узнает?

– И за прекрасную Анастасию выпить надобно, бояре, что принесла государю наследника! Да не оскудеют чресла царицы нашей, да богат пребудет сыновьями род царский Рюриковичей!

Слуга невозмутимо наполнил кубок Басарги. Поднял на него внимательный взгляд.

– Любо, – пробормотал боярский сын, чувствуя, как в голове начинает шуметь, а взгляд теряет обычную резкость. – Любо царице!

Он выпил, слуга тут же налил снова.

«Надо бежать…» – подумал Басарга. Но он уже находился в том состоянии, когда не мог придумать – куда именно? Под натиском хмеля разум быстро сдавал рубежи, отчаянно цепляясь за остатки привычек и воспитания.

– И не забудем про главный праздник, на земли русские пришедший! – провозгласил новый тост хозяин дома. – За избавление от напасти казанской! За свободу люда православного, за покой на рубежах наших восточных!

Боярский сын выпил, продолжая стоять рядом с князем Воротынским. На какой-то миг Басарга сообразил, что вот именно сейчас и сегодня он может оказаться превыше многих знатных родов и что если он не воспользуется этим шансом, то второго такого ему уже не представится никогда в жизни. И потому, отважно отодвинув слугу с кувшином, Леонтьев сделал шаг вперед и неразборчиво, скороговоркой пробормотал:

– Я тут присяду на минуточку, – он опустился на все еще пустующее место князя-рассказчика.

– Да ты обезумел, смерд!!! – взвыл раненым вепрем князь слева от него, обеими руками попытался отпихнуть, но Басарга, крепко вцепившись в столешницу, удержался. Трапезная содрогнулась от хохота, рычащий князь со всей силы навалился на него плечом, толкнул ногами, схватился за кувшин на столе, вскинул над головой…

Однако Басаргу уже подхватили сзади чьи-то заботливые, но сильные руки, отдернули, опрокидывая на спину, сняли со скамьи, отнесли чуть в сторону.

– Не гневись, княже, устал мой боярин с дороги. – В голосе Михайлы Воротынского явственно звучала усмешка. – Видишь, ноги совсем не держат? Отведите витязя в верхнюю опочивальню, уложите в постель да укутайте получше, дабы не простыл. Пусть отдохнет без печали…

Слуги поставили Басаргу вертикально, закинули его руки себе на плечи, потащили прочь. Боярский сын с удивлением понял, что идти сам и вправду уже не способен. И потому с облегчением заснул.

На шоссе в рабочее время появилось много грузовиков, встречный поток тоже стал плотнее, и последние километры тащиться пришлось на скорости шестьдесят километров в час. Город при первой встрече аудитора тоже огорчил: пригороды были застроены такими же древними и мрачными деревянными домами, как Холмогоры. Однако после того, как он перемахнул по длиннейшему мосту Северную Двину, Архангельск заметно оживился. Сперва появились советские многоэтажки, потом высотки, а ближе к центру многие строения и вовсе напомнили гостю родную столицу: яркие краски фасадов, индивидуальная архитектура, броские витрины магазинов и рекламные стенды.

Потратив полчаса на быстрый перекус в первом попавшемся на глаза кафе, Евгений Леонтьев вернулся в машину и, доверившись навигатору, вскоре остановился на улице Шубина, дом один.

Здание архива, как и полагается, было строгим, большим и малооконным, фасадом напоминая упавшую набок открытую книгу с чередой темных вертикальных строчек. Только в самом низу, над входом, сверкала большими свежевымытыми окнами обширная студия. Хотя в архиве за панорамными стеклами скрывалась, скорее всего, не изостудия, а читальный зал.

«Корочки» аудитора Счетной палаты Евгению, как всегда, помогли: его безропотно впустили в здание, и вахтер даже проводил московского гостя к заведующей отделом справок – уже немолодой даме, одетой в стиле восьмидесятых: зализанные волосы, очки в пластиковой оправе, коричневая жилетка поверх блузки. Ранг столичного гостя ее ничуть не смутил, она даже из-за стола не приподнялась.

– Какие документы вы хотели посмотреть, молодой человек? Судебные, кадастровые, гражданские, здравоохранения?

– Скорее, исторические…

– Дореволюционные, после?

– До.

– Если вам нужны личные дела, то вам придется проехать на Октябрьскую улицу, если социально-политические – то на площадь Ленина.

– Проехать? – удивился аудитор. – Ваш архив занимает несколько зданий?

– Наш край, молодой человек, насчитывает тысячу триста лет письменной истории, – наконец-то улыбнулась женщина. – За это время накопилось немало документов. Только наш Архангельский областной архив насчитывает четыре миллиона единиц хранения и пополняется на сорок тысяч дел в год. Но вы не беспокойтесь. Если вы скажете, какой именно документ вам нужен, мы извлечем его из хранилища за полчаса. Или укажем, в какой именно филиал вам следует подъехать.

– Ч-черт! – только и смог выдохнуть Леонтьев. Он понял, что его задача неожиданно становится непомерно сложной для трехдневного визита. – Это у вас современных документов столько или средневековые вы тоже миллионами измеряете?

– По средневековым у нас имеются, – скосила глаза на распечатку под стеклом женщина, – «Фонды органов общественного городского, земского и сословного самоуправления», «Фонды военных учреждений», «Фонды учреждений духовного ведомства», «Фонды органов управления земельными имуществами и землеустроительными учреждениями», «Фонды финансово-налоговых и кредитных…». В общем, двенадцать отделений разной тематики. Какое именно вас интересует?

– Черт! – повторил Евгений уже без всякого чувства. Он начал понимать, что никаких шансов на успех у него больше не осталось.

– Но ведь с какой-то целью вы сюда приехали, молодой человек? – приободрила его женщина. – Скажите хоть что-нибудь!

– На самом деле, – раскаялся Женя Леонтьев, – мне хотелось узнать судьбу мичмана Петра Косливцева, который служил здесь в тысяча восемьсот двадцать втором году, судьбу школы архиепископа Афанасия и все, что у вас есть по теме Басарги.

– По теме кого? – не поняла женщина.

– Басарги Леонтьева. Так вышло, что я тоже Леонтьев. И коллега того самого. Вот и интересуюсь, какие следы в здешних местах оставил мой тезка.

– Ну, следы он оставил общеизвестные, – нахмурилась заведующая. – Но ведь это было пятьсот лет назад! Зачем вам это?

– Если честно, я и сам не знаю, – пожал плечами аудитор. – Можно сказать, такое у меня получилось хобби. Кто-то альпинизмом занимается, кто-то дайвингом. А мне интересно нырять в прошлое. Любопытство заедает. Такая профессия, что привык докапываться до самых мелочей. Документально подкрепленных фактов.

– Знаем мы вас, москвичей, – недоверчиво покачала головой женщина. – Небось биармский клад Курострова никак покоя не дает?

– Какой клад? – насторожился Женя Леонтьев.

– А вы разве про него не знаете? – нежно улыбнулась заведующая. – Тогда не стану забивать вам голову. Идите за стол в читальном зале, мы попытаемся вам помочь.

– Правда?! – не поверил своим ушам аудитор. – Перешерстите «миллионы единиц хранения»?

– Ваши вопросы, молодой человек, среди студентов самые популярные, – кивнула ему женщина. – И про Афанасия, и про Басаргу. Нынешняя молодежь больше по Интернету открытия неведомые пытается найти… Но есть, как ни странно, и такие, кто и сюда заглядывает. Не вас одного, видно, любопытство гложет. Про мичмана, правда, обещать ничего не стану. Вы идите, садитесь за стол. У нас тут одна новенькая на скуку все жаловалась. Как только освободится, я ее к вам подошлю. Пусть проявит свое образование.

– Она историк?

– Историки у нас обычно только проездом, молодой человек. Она библиотекарь. Шелгунова Полина Сергеевна. Ступайте, она к вам вскоре подойдет.

Читальный зал к концу пятницы был уже практически пуст – только молодая парочка сидела в дальнем от входа углу, больше интересуясь друг другом, нежели разложенными на столе книгами. Женя уселся ближе к окну, но насладиться видом заснеженной реки не успел – почти сразу, словно шла следом, рядом остановилась девушка и тихо поинтересовалась:

– Это вы прокурор из Следственного комитета? Меня прислала Алла Константиновна. Сказала, вы нуждаетесь в помощи специалиста.

Скучающей от однообразной работы «новенькой» оказалась светловолосая и круглолицая девушка лет двадцати с пронзительно-синими глазами и кукольно аккуратными носиком и губами. В общем – Мальвина Мальвиной из фильма про золотой ключик. И пахла точно так же, по-детски, – конфетами.

– Не прокурор, а ревизор, и не из Следственного комитета, а из Счетной палаты, – уточнил молодой человек. – А в остальном да, все правильно. Вы присаживайтесь, девушка, в ногах правды нет. Тем более что парой слов нам с вами обойтись не получится.

– В нашем архиве что-то не так? – Девушка придвинула свободный стул ближе к себе и села на него, прямо положив руки на стол. Ни дать ни взять – испуганная первоклассница.

– Нет, Полина, проверять я должен не архив, а порт… Можно вас Полиной называть? Меня, кстати, зовут Евгением.

– Да, меня здесь все так называют, – согласилась девушка. – Я привыкла.

– Как вы, Полина, относитесь к дополнительным заработкам?

– Что вы имеете в виду? – Библиотекарша вздрогнула и заметно покраснела.

– Не знаю, что вы подумали, – усмехнулся аудитор, – но я имел в виду чисто архивную работу… Или работу с архивами. Не знаю, как правильно?

– У нас государственное учреждение, – почти шепотом ответила девушка. – Мы все справки выдаем бесплатно.

– Я знаю, – кивнул Женя. – Но у меня возникли совершенно неожиданные проблемы. Мне как-то думалось, что здесь, в областном центре, весь архив занимает этак комнат сто. Самое большее – двести. Из них девяносто процентов с текучкой, комнат двадцать со всяким старьем и две – с документами, относящимися к Средневековью. И я в этих двух комнатках все нужное за пару часов быстренько найду. А оказалось, что у вас только Средневековья не одна сотня тысяч документов. Архивного дела я толком не знаю, с местными нюансами не знаком. Мне в этом море не меньше года барахтаться придется, прежде чем нужную отмель найду. У меня между тем помимо хобби еще и прямые обязанности есть. Я должен работу выполнить и самое позднее в середине вторника уехать.

– И чем я могу в этом помочь? – не поняла девушка.

– Сегодня пятница, Полина, – напомнил аудитор. – Впереди выходные. Я хочу попросить вас поработать по моему запросу завтра, в субботу, воскресенье и понедельник. Сверхурочные я компенсирую. Скажем, две тысячи за труд, еще две тысячи за найденные сведения, которых нет в Интернете, и еще две – если найдется что-то действительно важное и интересное.

– Что именно вы хотите найти, Евгений? – Прежде чем спросить, девушка колебалась с полминуты. Видимо, провинциальная привычка к бескорыстной помощи людям боролась с низменной корыстью долго и отчаянно. Но все-таки проиграла.

– Хороший вопрос, – усмехнулся аудитор. – Главная проблема как раз в том, что я сам не знаю, что именно ищу.

– Как так? – не поняла Полина.

– Да как это обычно бывает, – пожал плечами молодой человек. – Моя профессия состоит в том, чтобы искать в построенных объектах неизвестно что, специально от глаз проверяющих спрятанное. Здесь ситуация похожая. Я точно знаю, что тут, на Севере, уже много веков работает школа очень высокого уровня, которая со времен Средневековья готовит широко эрудированных высококлассных специалистов…

– Так это давно известно! – встрепенулась девушка, сдернув руки со стола и слегка наклонившись вперед. – У нас вон и Ломоносов родился, и Нартов, и Шубин, и Кулибин[18]. Все, кстати, из крестьян в великие ученые умом и образованием выбились.

– Я в курсе, – согласился Леонтьев. – Вот следы этой школы в истории я как раз и ищу. Моя проблема в том, что знаю я о ней очень мало, и сведения отрывочные. Прежде всего я знаю, что в тысяча восемьсот двадцать втором году ее инспектировал мичман Петр Косливцев по поручению архангельского губернатора. Поэтому мне бы очень хотелось узнать все возможное об этом человеке. Может статься, помимо своего отчета о ревизии он оставил об увиденном еще какие-то воспоминания? Во-вторых, я подозреваю, что со школой как-то связан Басарга Леонтьев. Точнее, есть данные, что со школой связан просто некий Басарга. Но, учитывая обстоятельства, вряд ли кто-то другой оставил в архивах столь заметный след. Возможно, этот чиновник ее как-то финансировал или проверял? В общем, хотелось бы узнать как можно больше деталей, связанных с этим человеком. Все упоминания, которые сохранились о нем в архивах. И, наконец, архиепископ Афанасий. Учитывая его бурную научную и хозяйственную деятельность, трудно поверить, чтобы он не касался образовательного вопроса. Может быть, одна из его школ и есть та самая, которую я ищу? Своя обсерватория, своя крупнейшая научная библиотека, преподаватели из числа известных ученых… Это очень похоже на то самое заведение, которое я ищу.

– Подождите пару минут… – Библиотекарша поднялась, вышла из читального зала, но почти сразу вернулась с листом бумаги и ручкой, присела обратно на стул, но на самый краешек. – Так что вы говорите? Школа архиепископа Афанасия, Басарга Леонтьев и мичман?..

– Мичман Петр Косливцев.

– Какие годы его службы?

– В тысяча восемьсот двадцать втором он точно был здесь.

– Хорошо… – «Мальвина» задумчиво сунула в зубы колпачок ручки, пожевала и отпустила. – Думаю, его можно будет найти среди личных дел. Что до Леонтьева и Афанасия, это личности настолько знаменитые, что их архивы наверняка подробно разобраны и описаны.

– То есть за три дня вы управитесь?

– Даже раньше, – пообещала девушка и сунула колпачок ручки обратно в зубы, глядя на заполненную страницу.

– Не торопитесь! – предупредительно вскинул палец аудитор. – Мне нужно как можно больше деталей. Причем самая пустяковая порою способна навести на интересный след. Поэтому, даже если вы соберете все, что есть в архивах, очень прошу: поищите еще. Вдруг всплывет еще какая-то мелочь? Раньше вторника я все равно не уеду.

Он полез в карман за деньгами.

– Хорошо, я поищу. – Девушка очень старалась сохранить достоинство, но взгляд ее все равно скользнул за его рукой.

– И оставьте мне свой телефон, Полина. Я завтра в конце дня позвоню, узнаю, как пошли дела?

– Хорошо… – «Мальвина» ловко ухватила две тысячные бумажки и торопливо спрятала в карман.

– Тогда не буду отнимать время, – поднялся молодой аудитор. – Постарайтесь, пожалуйста, Полина!

– Я постараюсь, – пообещала библиотекарша, вырвала листок с номером и протянула его Жене: – Вот, звоните.

– До завтра… – Спрятав бумажку, молодой человек спешно выскочил из читального зала, сбежал по ступеням вниз, на ходу доставая брелок сигнализации, вылетел на улицу и метнулся к машине.

Проснулся Басарга с такой мучительной головной болью, что даже шевелиться и то не хотелось. Однако вставать все равно пришлось – человек ведь не дерево, потребности его светом и водой не ограничиваются.

По счастью, дворня княжеская заботиться о гостях умела – перехватила его на полпути, напоила квасом, после принесла прямо в светелку крепкого дрожащего холодца. После такого опохмельного угощения боярский сын ощутил себя куда лучше, но посвятить себя делам все равно был не в силах и забрался обратно в постель, прокемарив до следующего утра.

Третьего дня боярин смог-таки привести себя в порядок, спустился на двор, проведал скакуна. Тот стоял расседланный и вычищенный, у полных яслей, так что беспокоиться о коне не стоило, дворня свое дело знала.

В трапезной было тихо и сумрачно. На люстрах вместо сотен свечей догорало от силы по десятку на каждой, столы почти опустели – хотя для желающих, посапывающих на лавках, было оставлено несколько кувшинов с чем-то хмельным, миски с квашеной капустой, копченой рыбой и жирной солониной.

От хмельного Басаргу после вчерашних мучений воротило так, что он зарекся никогда более в своей жизни к вину даже не прикасаться, но вот рыбой и капустой подкрепился с удовольствием, напился же от души из большой ношвы капустным рассолом.

Позавтракав, боярский сын остановил одного из холопов, спросил о князе.

– Почивает хозяин, – с готовностью ответил тот. – Почитай, токмо часа два назад последних гостей проводил. Теперича пока отоспится, пока отдохнет… Полагаю, токмо к Крещению к людям опять выйдет. Для тебя же, боярин, велено малую баню протопить, княжескую.

– Лично для меня?! – изумился такой чести Басарга.

– О тебе особо сказано было, – подтвердил холоп. – Ну, знамо, и остальных гостей оставшихся, коли пот винный выгнать захотят, пускать дозволено. Однако же, коли сегодня, то один, мыслю, париться будешь. Из сомлевших до завтра никто не встанет…

Боярский сын такой возможности не упустил, отмылся после долгого пути начисто, выбил из пор последние следы хмеля, отогрелся до жара во всех костях и суставах. После этого, свежий и струящийся паром, поднялся к себе, переоделся в чистое, повалялся, подышал на окно, пытаясь разглядеть хоть что-то через слюдяные пластины, опять отправился гулять по дворцу, ибо делать больше было просто нечего.

После неспешного путешествия по длинным коридорам быстро выяснилось, что дворов у княжеского дворца не один, а целых три. Помимо того, что открывался из главных ворот, с обратной стороны находился еще один, хозяйственный, плотно набитый дровами, сеном, имеющий свой колодец и даже хлев. Ворота тут тоже были свои, выходящие на какой-то узкий проезд.

Третий двор, отделенный от хозяйственного пристройкой и снаружи обнесенный тыном, был куда меньше, но чище. Здесь стояло несколько деревьев, были качели и снежная горка. Басарге даже показалось, что через неровные слюдяные пластинки он разглядел нескольких девиц, играющих в снежки, и уж совершенно точно он расслышал смех. Однако выйти в этот двор или даже поинтересоваться его обитателями боярский сын, естественно, не попытался. Он отлично знал, что в знатных домах женщины живут на своих отдельных половинах, куда посторонним вход запрещен. Нравы православные, конечно же, далеки от сарацинских гаремов – но лучше не рисковать, коли не желаешь нажить в лице хозяина смертного врага.

Хотя, наверное, княжны и княгини, таясь от мужей и отцов, погулять на торгах, Святках и Масленицах все-таки выбирались. Басарге не очень верилось, что знатные дамы станут лишать себя удовольствий, доступных каждой купчихе или худородной боярыне. Но вот на мужские пирушки, конечно же, они не показывались и к себе гостей не водили.

Ужин у Басарги состоял из скромных остатков угощения в трапезной. Да и завтрак тоже. И только к середине дня дворня стала прибирать пиршественный стол, вынося последних гостей в людскую горницу.

Наконец, вечером к свеженакрытому столу вышел сам хозяин дома. Одет он был намного проще: в парчовый халат, персидские туфли и простенькую тафью, расшитую арабской вязью. Глаза смотрели устало, борода была мятой и скрученной местами до колтунов.

– Боярин… – Он указал пальцем на Басаргу, потом на скамью рядом с собой. Никто из прочих собравшихся на ужин мужчин не возражал. Видать, в этот раз тут трапезничали только княжеские холопы. А они, понятно, родом своим не дотягивали даже до боярских детей Леонтьевых. Хоть и воины, но рабы. Закупные люди.

Басарга занял почетное место, принял от князя большой ломоть хлеба с положенным сверху куском горячего мяса в густом коричневом соусе.

Тоже, между прочим, честь великая – угощение из рук хозяина дома принимать! Прочая дворня, сидящая поодаль, следуя позволению, разбирала еду самостоятельно.

Стол был накрыт богатый: печеная белорыбица, лотки с зайчатиной и почки на вертеле, заливные щуки и всякое мясо во множестве видов. Однако Басарга заподозрил, что кушают так у Воротынского отнюдь не каждый день. Просто после богатого пира всяких яств, запасенных, но так и не тронутых, оказалось преизрядно.

– Ну, сказывай, витязь, каково оно в монастыре оказалось и как ты так ловко от них исхитрился ноги унести? – кивком разрешил хозяин дома.

– А чего мне там сидеть-то, княже? – пожал плечами Басарга. – Я человек вольный, в монахи не стрижен. Надоело с обозами ездить, хвосты рыбьи собирать да каракули в учетных книгах пересчитывать. Не желаю в четырех стенах дохнуть, желаю на поле ратном смерть найти!

– Ох, боярин, боярин, – горько рассмеялся князь. – Будь скромнее в желаниях своих, ибо имеют они мерзкую привычку сбываться. Тайна, которую ты проведал, больно велика для плеч твоих. Коли за прочными стенами обители ты ее схоронить не желаешь, придется нам иным путем ее прятать.

– Да что же за тайна такая, княже?! – повысил голос Басарга. – Клянусь своею саблей, не знаю никаких тайн, не слышал ничего секретного и ничего скрытого не видел!

– Голос-то поумерь, боярин, – негромко укорил служивого князь. – Уши кругом. Холопам своим я доверяю полностью, однако же лишнего им тоже слышать ни к чему.

– Прости, княже. Только не ведаю я ничего, о чем проболтаться могу.

– То тебе лишь по неграмотности так кажется, боярин… – Князь запил мясо молочной сывороткой и с наслаждением крякнул: – Ох, хорошо! Так вот, сам ты многого не понял, но иной человек, в делах прошлых и нынешних сведущий, услышав про слова и дела, что невинными тебе кажутся, о великом секрете может догадаться, каковой род князей Черниговских много поколений хранит и от которых тайна сия к Великим князьям по наследству перешла. Посему первый мой тебе наказ: отныне хмельного ничего пить не смей, во хмелю секреты завсегда сами наружу просятся. О днях жизни своей промеж сидением в Арской башне и часом нынешним забудь и никому про них ни слова не сказывай. И уж прости, боярский сын Леонтьев, к дому отчему я тебя более не отпущу. Как бы ты там чего лишнего друзьям-родичам не наболтал. Нельзя тебе более к людям.

– И что теперь со мной будет? – От таких разговоров у Басарги по спине побежал холодок.

– Мыслю я, воеводой в крепость дальнюю тебя государь отошлет, – прихлебнул еще сыворотки князь Воротынский. – К мордве или черемисам. Там места дремучие, народ языческий. Коли и разболтаешь о тайнах царских, все едино никто ничего не поймет.

– Какой из меня воевода, княже? – не поверил Басарга. – Мы по роду-то всего лишь боярские дети! Родовитостью для таких постов не вышли.

– Простые ратники вкруг службу несут, – пояснил князь. – Приходят, уходят, опосля на другие рубежи направляются. Воевода же завсегда на месте остается. Посему родовит ты али нет, но сидеть тебе воеводой. Сгинешь в сечах порубежных – и хорошо. Тайна вместе с тобою исчезнет. В полон басурманам попадешь – тоже неплохо. Им секрета не разгадать… Что, витязь, не потянуло тебя обратно, к рыбьим хвостам и тихим молитвам?

– Нет, княже, – стряхнув неприятный озноб, развернул плечи Басарга. – Не для того я к седлу и сабле приучался, чтобы опосля в келье киснуть! Лучше воеводой в сече сгинуть, нежели начетником до седых волос горбиться.

– Ну, а славу себе ратную добудешь – тоже неплохо, – тем же угрюмым тоном закончил князь. – Храбрые воеводы на Руси лишними не бывают. Тайн им известно немало, хранить секреты они умеют. Глядишь, и утонет секрет черниговский средь всех прочих, сам о нем думать забудешь.

Хозяин дома поднялся, решительно осушил до дна корец[19] с сывороткой, крякнул:

– Спать пойду. Завтра службу долгую стоять в Никольском соборе. Ко двору еще надобно поспеть. Ты тоже отдыхать отправляйся. При мне будешь отныне, пока Иоанн самое гиблое место для тебя не подберет. А уж там – как Бог даст. Ты эту стезю сам выбрал, пенять не на кого.

Долгий день заканчивался стремительно: стрелки часов перевалили за половину четвертого, угрожая вот-вот превратить рабочую неделю в выходные дни. Однако в четыре Евгений все же успел показать свое удостоверение охраннику на проходной городского порта:

– Или вы меня немедленно пропускаете, или я отражаю в отчете попытку скрыть важные детали ведения работ по реконструкции! – решительно выдохнул он.

– Положим, мне от этого будет ни жарко, ни холодно, – лениво пожал плечами парень его возраста. – Я обязан задерживать людей без пропуска – я задержал. Прикажут пропустить – пропущу.

– Вы же знаете, что бюро пропусков уже закрыто!

– Бюро пропусков закрыто, но начальник охраны еще на месте, – размеренно ответил парень. – Вы же видели, я о вас сообщил.

– Вы своими собственными руками наносите серьезный ущерб своему предприятию! – предупредил Леонтьев. – Подумайте, что скажет вам начальство, когда получит уведомление о приостановке финансирования?

– Мне думать не положено, меня за это наказывают, – флегматично ответил охранник. – Я обязан выполнять инструкцию.

На стенке зазвенел черный эбонитовый телефон, явный ровесник сталинской эпохи. Парень снял трубку, молча послушал, повесил обратно и нажал педаль вертушки:

– Добро пожаловать в наш порт!

Первым делом аудитор отправился, естественно, на рабочую площадку – кинул общий взгляд на то, что и где происходит, где лежат приготовленные для строительства материалы, – на случай, если связки арматуры или балки перекрытий через пару часов куда-то пропадут, – проверил путевые листы первых попавшихся грузовиков и у бульдозериста, выписав названия фирм, и только после этого отправился к прорабу.

Дальше все закрутилось по обычному сценарию: взятие образцов, осмотр территории, замеры готовых конструкций, проверка согласований, наличия документов и лицензий у субподрядчиков…

Строители вкалывали в две смены, так что московского ревизора никто не торопил и ни в чем не ограничивал. Ему даже отдали на выходные дни рабочие копии документов, чтобы Леонтьев смог просмотреть их в гостинице, не бегая в порт.

Однако половину субботы молодой аудитор по вполне понятным причинам банально проспал, поднявшись только в половине второго. Еще час ушел у него на поиски приличного кафе, в котором можно сытно поесть, а не просто перехватить чашку кофе с ватным пирожным. Ресторан при гостинице Евгению не понравился: тесный был какой-то, неопрятный и прокуренный. Заказывая номер по Интернету, такие детали, увы, определить невозможно.

Поев, Женя прогулялся пешком по заваленной сугробами набережной, наслаждаясь сытой ленью, и, уже возвращаясь в номер, потянулся к телефону:

– Добрый день, Полина, это Евгений Леонтьев. Как там наши успехи в архивных исследованиях?

Девушка помялась, потом признала:

– Пока, к сожалению, никак. Оказывается, все связанные с архиепископом Афанасием документы хранятся не у нас, а в научной библиотеке имени Добролюбова. Он ведь оставил огромное количество исследований, наблюдений, трудов. По ним сейчас ученые диссертации защищают и работы всякие пишут. Это уже не наше ведомство, так просто сведений не получить. От Басарги Леонтьева у нас только хранится расписка об изъятии податной книги. Сама книга, видимо, была увезена в Москву, в министерство.

– Куда?! – вздрогнул Женя от неуместного термина.

– Ну, в эту… В тамошнюю центральную налоговую службу. Не знаю, как там она в шестнадцатом веке правильно называлась.

– Это сейчас не важно. Еще что-нибудь есть?

– Мне удалось найти среди каталогов земской избы отписку, что товары ваш боярин сдавал в Михаило-Архангельский монастырь. Однако архивы духовных учреждений у нас в другом отделе. И личные дела тоже в отдельном корпусе. Сегодня мне туда уже не попасть. Но я еще пару часов бумаги этого периода здесь полистаю. Вдруг какое-нибудь дополнительное упоминание про Басаргу найдется?

– Да, пожалуйста. Очень на вас надеюсь.

Увы, жизнь царедворца у Басарги не задалась. Во время первой поездки в Кремль, в великокняжеские палаты, боярский сын из провинциальной деревни возле Воротынска порядком растерялся из-за обилия соболиных и песцовых шуб, бобровых шапок и золотого шитья, был оттерт далеко к стене и, не понимая происходящего, лишь крутил головой, восхищаясь золотой резьбой, настенной росписью и богатством убранства. Красота, золото, меха и глянцевый наборный пол – вот и все, что отложилось у него в памяти. Однако князь Михайло увез его из Кремля веселый донельзя, а войдя дома в прихожую, так и вовсе захохотал, хлопая юного воина по плечу:

– Ну ты шельмец! Ну, прославился! Ну, молодец!

– Что случилось, княже? – не понял Басарга.

– Нешто забыл, как на пиру у меня выше князя Петра Шуйского за стол сел и согнать всячески не давался? – снова зашелся смехом Воротынский. – В палатах ныне токмо о том и пересуды. О том, что князьям Шуйским ныне ниже детей боярских самое место причитается. Оттого на тебя все пальцами и показывали, и Петруша весь пунцовый от гнева хаживал и едва посохом младшего Друцкого не оприходовал.

– А-а, вот оно почему… – послушно согласился Басарга, хотя сам особого шевеления вокруг вспомнить не мог.

– Да уж, теперича тебя точно во всей Москве каждый смерд узнавать станет, – утер проступившие слезы князь Михайло. – Твое счастье, боярин, что не средь схизматиков диких мы проживаем, а в стране православной. Не то, попомни мое слово, князь Шуйский еще сегодня толпу бретеров[20] к тебе бы подослал!

– Что же мне теперь делать? – Заморского слова «бретёр» боярский сын не знал, но признаться в этом постыдился.

– Нельзя тебе ныне в Кремль, боярин, больно заметен, – чуть успокоившись, вздохнул князь. – Пусть забудется сия потешка да гнев шуйский остынет. Бо сотворит чего неправедное тебе в отместку и разностью в родовитости не побрезгует! – Князь Михайло опять не смог сдержать смеха, но быстро успокоился. – Государю о тебе я сам напомню, когда наедине с ним останемся. Посторонним про сию незадачу слышать не след. Но ныне сие осуществить сложно. Хан Сибирский Едыгей недавно послов прислал, государю под руку просится. Оттого суеты много в делах царских, дьяки округ Иоанна, ровно мухи, роятся. Грамоты целовальные готовят, о ясаке сговариваются, знатность правителей тамошних исчисляют, дабы место средь князей русских определить, службу назначают татарам тамошним, кормления воеводские нарезают. Занят ныне Иоанн, не подойти.

– Так, может, и мне там место найдется? – отважно предложил Басарга.

– Может, и найдется, – согласился князь, потирая шрам на лице. – Да токмо раньше весны с оными разобраться не успеют. Али тебе невтерпеж?

– До весны долго…

– Знаю, – кивнул Воротынский, скидывая шубу на руки подоспевшей дворне. – Эх, под замок бы тебя, в поруб на сие время посадить… Да токмо ты ведь храбростью и прилежанием в ратной службе отметился. Награду себе, а не кару выслужил. Посему на крепость совести твою положусь, а не запоров тюремных. Отдыхай пока свободно. Москву посмотри, родичам письма отошли. Но о наказе моем не забывай! С иноземцами не разговаривай, с незнакомцами будь настороже. Ты о себе еще того не ведаешь, чего рода иные, полагаю, разнюхать успели. Подарков превыше всего нежданных опасайся да угощения дармового. С добротой показной яд измены в души завсегда и заливается.

Князь уже шел по коридорам широким и уверенным тяжелым шагом, боярский сын за ним еле поспевал.

– Лука, баню мою вели истопить, – вскинул руку хозяин дома. – Ныне к супруге иду, побасенкой веселой порадовать, что из Кремля привез. Мыслю, у нее на весь вечер задержусь.

Басарга понял, что в дальнейших планах князя он становится лишним, – и отстал.

Свой вечер, а также и следующий, воскресный день Евгений посвятил чтению документов и очень быстро нашел место, где приворовывают местные строители: объемы выполненных работ весьма существенно превышали возможности заявленной техники. Это означало, что к перевозкам привлекается «левый» транспорт – нелицензированный, а то и вовсе частный. Расценки у «халтурщиков», само собой, были ниже, и разница оседала в кармане организатора аферы.

Однако к перерасходу государственных средств это нарушение не вело и потому в компетенцию аудитора Счетной палаты не входило. Да и наказания за подобные нарушения обычно ограничиваются штрафами. Это ведь не уголовщина, а так – мелкая шалость на местном уровне.

Полина вечером отзвонилась сама. Сказала, что нашла монастырские учетные книги и даже записи принятых товаров, однако увязать расходы и поступления, связанные именно с Леонтьевым, оказалось невозможно. Школы монастырь, разумеется, содержал. Но по расходным книгам выходило, что оплачивал он их из своей казны. Даже если какая-то договоренность у монахов с Басаргой и была, то в документах не отразилась. И какая именно из десятка школ для Евгения интереснее других – тоже непонятно.

– Да, вчера я забыла сказать, – спохватилась девушка. – Я ведь расписку Басарги и вторую его грамоту на телефон сняла. Если хотите, могу скинуть. Но расходные книги фотографировать не стала. Там слишком много всего, памяти не хватит.

– Да, это любопытно, – согласился Женя. – Давайте завтра во второй половине дня встретимся. Может, к этому времени хотя бы по мичману найдется что-то интересное? Тогда сразу весь материал и передадите.

– Хорошо, договорились. Завтра.

В понедельник Евгения Леонтьева прямо у проходной ждала целая делегация из трех солидных мужчин в костюмах и галстуках. Пока никто из них не успел сказать лишнего, Женя, даже не здороваясь, предупредил:

– Левый транспорт, судари, это не криминал. Криминал – когда нарушения по сортности и объемам выявляются. А с этим у порта вроде все чисто. Так что замеченные нарушения я в отчете отражу, но это не компетенция Счетной палаты.

Мужчины переглянулись, делая большие глаза, дергая бровями и беззвучно шевеля губами. Похоже, прямо по ходу встречи им понадобилось менять планы.

– Может быть, посидим, обсудим? – все же предложил один, потирая подбородок.

– Не нужно, – покачал головой аудитор. – Нет у вас такой необходимости. Лучше проявите принципиальность, прочитайте мое заключение, распишитесь, накажите виновных и устраните недостатки. Зачем нам всем лишние сложности?

Через два часа все было кончено. Начальник порта поставил свою подпись в ознакомительном листе с таким облегчением, что Женя даже засомневался: а не прошляпил ли он чего-то важного? Однако теперь менять что-либо, затевать новые проверки было уже поздно. А потому, уже без опаски выпив кофе, аудитор отправился в гостиницу собирать вещи. Он как раз сдавал ключи, когда в кармане зазвонил телефон:

– Евгений? Это Полина. Личного дела офицера Петра Косливцева тут в отделе нет. Но один документ, связанный с его именем, обнаружился. Не знаю только, интересен он вам или нет?

– Полина, а вы где? – повесил на плечо дорожную сумку Леонтьев. – Я как раз собирался пообедать перед дорогой. Давайте встретимся, посидим, перекусим. Вы мне передадите то, что нашли, и, не торопясь, расскажете все остальное. Откуда вас забрать?

Вскоре в кафе на набережной «Мальвина» в красивом, но не по сезону коротком синем платье поглощала фруктовый салат и с азартом рассказывала:

– Вы понимаете, никаких упоминаний о вашем мичмане в документах начала девятнадцатого века нет. Кроме одного: запись реестра о зачислении. Зато есть личное дело его прадеда, контр-адмирала Петра Косливцева, воевавшего в этом чине с турками на Черном море, а до того в чине капитан-лейтенанта командовавшего Кронштадтским рейдом. Видимо, оба они из одной династии военных моряков, и внука назвали в честь знаменитого деда. Но самое интересное: на то, старое, дело имеется запрос Вологодского архива. Сейчас среди многих богатых людей стало модно свои родословные восстанавливать, корни искать и все такое. И существует человек, который ищет предков Петра Косливцева, жившего в начале девятнадцатого века, его отца и деда. Понятно? А раз запрос пришел из Вологды, то и личное дело этого самого внука находится именно там!!!

Глаза девушки горели восторгом, словно у спаниеля, поймавшего кузнечика на клубничной грядке. Гордость раскусившего вековую загадку археолога буквально распирала ее изнутри, наливая румянцем щеки, расправляя плечи и задирая кверху подбородок.

– Вы большой молодец, Полина, – похвалил «Мальвину» Евгений. – Настоящий талант. У вас просто дар к исследовательской работе…

Как это нередко бывает с каждым человеком, говорил он собеседнице одно, но вот думал – совершенно другое.

Спортивная секция, школа, служба в армии приучили Женю к пониманию того факта, что мужчина не имеет права быть трусом. Да и первые годы работы в Счетной палате добавили упрямства в противостоянии любым попыткам давления. Поэтому, когда Леонтьева припугнули и потребовали забыть о странной школе, он не мог не пойти наперекор шантажистам. Он бы сам себя перестал уважать, если бы послушной овцой потрусил в указанном стволом направлении.

Разумеется, идиотом, чтобы лезть под пули, Евгений тоже не был и потому попытался вызнать все возможное о странном интернате окольными путями – не прямой заявкой на другие тома дела, которые ему теперь все равно не выдадут, а через архангельские архивы, через известные по делопроизводству имена, местные фонды. Но, похоже, здесь его ждал тупик.

Не пора ли признать, что он сделал все, что мог, и остановиться? Ведь теперь это будет уже не трусостью, а всего лишь признанием неприятной реальности. Вряд ли биография мичмана поможет ему в решении загадки. Женя ведь не родословную флотской династии восстанавливал, а рассчитывал найти дополнительные сведения о древнем интернате. Но шансов на это, похоже, не было.

Хотя, с другой стороны, если в руках осталась всего одна тоненькая ниточка, глупо ее отбрасывать. Пусть оборвется сама – и тогда его совесть точно будет чиста.

– Что с вами, Евгений? – Прикосновение пальцев девушки к руке заставило молодого человека вздрогнуть. – Вы вдруг погрустнели… Я что-то не то сказала?

– Я подумал о том, как найти это дело в Вологодском архиве, – поморщился аудитор. – Он ведь небось не меньше вашего.

– Категория личных дел, период девятнадцатого века, в алфавитном порядке или по разрядам судебных исков по наследным делам либо по исполнительным листам. Но тогда лучше предварительно свериться с каталогом. Либо попытаться найти номерное дело по исходящим запроса.

– Вот видите! – грустно рассмеялся Женя. – Чтобы найти нужную бумажку в бездне каталогов, нужно разбираться во всех тонкостях архивного дела и его систематизации. Со стороны это выглядит как темный лес, постороннему человеку никогда не разобраться. Вы смогли разгадать секрет всего за три дня, а я положил бы на него всю жизнь.

– Вам это так важно, Евгений? – Вопрос был неожиданным и в некотором роде даже двусмысленным. Полина интересовалась из чистого любопытства или хотела предложить помощь? Или восторг от предыдущего неожиданного успеха излишне вскружил «Мальвине» голову? Охотничий азарт – страшная сила. Иногда на такие глупости толкает – никакой водке не сравниться.

– Да, мне это важно, – решился молодой аудитор и хлопнул ладонью по столу. – Если я не доведу дело до конца, оно потом всю оставшуюся жизнь у меня в черепе ржавым гвоздем сидеть будет. Я хочу увидеть личное дело мичмана Косливцева, убедиться, что в нем нет упоминаний про школу, и тогда про эту историю можно будет забыть.

– А если упоминание есть? – зябко поежилась «Мальвина». – Вы так говорите, будто надеетесь вытащить пустышку.

– Трудно сказать, – пожал плечами Женя, с ножом и вилкой примериваясь к котлете «по-киевски». – Пока ничего не нашел, трудно распоряжаться находкой.

– Вы платите за поиски в архивах из своего кармана, но при этом даже не представляете, что хотите раскопать? – прикончив салат, облизала ложку Полина. – Трудно поверить, если честно…

– Мое сумасшествие еще не самое страшное, милая леди, – утешил ее Женя. – Есть люди, которые платят тысячи долларов за уже погашенные и ни на что не пригодные почтовые марки или миллионы за картины, которые можно бесплатно скачать из инета и установить на рабочий стол.

– Да, этого я тоже никогда не понимала, – рассмеялась девушка и зябко передернула плечами.

Женя встал, снял с вешалки свою куртку и накинул ей на плечи.

– Спасибо, – моментально закуталась «Мальвина» и, повернув лицо к окну, невинно спросила: – А ваша девушка тоже увлекается историей?

– У меня нет девушки, – уведомил собеседницу молодой человек, возвращаясь к своей котлете. – Совсем.

– Не может быть! – отчего-то зарделась Полина. – Вы симпатичный, представительный. Из Москвы. Так не бывает!

– Если вам интересно, то девушка была, – глядя в тарелку, ровным голосом ответил Евгений. – Милая, хорошая. Красивая и ласковая. Я ее очень любил.

– С ней что-то случилось? – охнула «Мальвина», мультяшным жестом вскидывая ладони к губам.

– Год назад, когда мы уже готовились к свадьбе, – продолжил молодой человек, – она попросила меня подписать акт ревизии.

– Это как? – не поняла Полина.

– Очень банально, – пожал плечами аудитор. – Сказала, что если я ее люблю, то должен сделать для нее этот маленький подарок. И тогда наша счастливая семейная жизнь окажется намного лучше и комфортнее, нежели мы предполагали.

– А вы? – округлились глаза «Мальвины».

– С тех пор я общаюсь с девушками, которые не рассчитывают на серьезные отношения.

– Разве такие существуют?

– Сколько угодно. Бродят по клубам целыми табунами, ищут мимолетных увлечений и страшно боятся, что какой-нибудь альфонс запустит руку в их кошелек или прилипнет к их родителям. Такие милые и беззаботные существа, что с ними даже не нужно обмениваться телефонами. Сегодня они твои, завтра и имени не вспомнят.

– Как там у вас в Москве все странно, – покачала Полина головой. – Это же… неправильно?

– Не принимайте близко к сердцу, Поля, – отодвинул опустевшую тарелку Женя. – Москва большая, и такие привычки далеко не у всех. Так вы съездите в архив за делом мичмана?

– Какой архив?

– Полина?! – удивленно вскинул брови молодой человек.

– Ой, простите! – спохватилась она. – Я и забыла про все после ваших историй!

– На машине отсюда до Вологды всего восемь часов езды. А то и меньше. – Леонтьев привык излагать свои мысли четко и конкретно. – До темноты будем там. Я заселю вас в гостиницу и двинусь дальше, у меня работа в Череповце до конца недели. Так что надоедать не стану, можете не опасаться. В выходные я вас заберу и доставлю обратно домой. Все легко и просто. Надеюсь, пять дней за свой счет вам дадут? В крайнем случае, я готов письменно походатайствовать перед вашим начальством от имени Счетной палаты. А еще лучше, сославшись на меня, попросить направление в Вологодский архив, согласиться выполнить дополнительные поручения… У вас ведь наверняка есть какие-то связи с Вологодской службой?

– Наверное, есть, – признала девушка.

– Тогда едем! – поднялся Женя. – Через полтора часа рабочий день заканчивается. А вам еще заявление писать и начальство уговаривать.

– Подождите, я еще не согласилась! – запротестовала Полина, но без особого напора.

– Думать придется в машине. Иначе нам никуда не успеть.

– Только давайте родителям скажем, что я в командировку еду, хорошо? Чтобы они ничего не подумали.

О том, сколько ей заплатят за работу, Поля даже не заикнулась. Постеснялась про деньги вспоминать.

Одно слово – провинция.

Из Архангельска они выехали в десять вечера. В архиве Полина отпросилась на удивление быстро, но вот дома собиралась в дорогу несколько часов. Возможно, согласись Женя подняться к ней, девушку удалось бы поторопить, но знакомиться с ее родителями молодому человеку категорически не хотелось. Он предпочел посмотреть в машине кино через навигатор, благо экран у недавно купленной вместо старого новомодной игрушки был достаточно большим.

Впрочем, в позднем выезде был и свой плюс. Теперь Евгению не требовалось никуда торопиться по скользкой и темной зимней дороге, да еще и деньги за одни сутки в гостинице экономились.

Проехав по трассе без спешки, с небрежной ленцой, он все равно прибыл в Вологду рано на рассвете, устроил спутницу в пригородном кемпинге, а сам отправился дальше, приехав в Череповец даже раньше остальной комиссии и встретив женщин прямо на вокзале.

По воле случая оказавшись в Москве, более всего Басарга желал сделать своему отцу достойный подарок: купить и отослать домой «Готский кодекс» Ганса Тальгоффера, знаменитые своею полнотой. Правда, знали о них воротынские бояре только по пересказам польских родичей, в свою очередь, видевших оные у родовитых шляхтичей в стольных городах. Помня любовь старшего Леонтьева ко всякого рода хитростям естествознания, молодой человек был уверен, что большей радости, нежели покупка книги, окруженной ореолом мудрости и невероятной полезности, родителю доставить не сможет.

Однако же после целого месяца упорных стараний нужного трактата боярский сын так и не нашел. Книжных лавок в Москве, конечно же, хватало с избытком – однако в монастырских продавались только молитвенники, жития святых, часословы да нравоучительные наставления, а в светских – лишь скабрезные побасенки про похождения латинянских монахов и петрушек, девичьи слезливые сказы да всякого рода страшилки о болотной нежити.

Посему, отстояв в воскресенье, в день Иоанна Предтечи[21], службу в Богоявленской часовне, Басарга отправился домой дальней кружной дорогой, благо особых забот у него на княжеском дворе не имелось.

Москва была огромна, и каждая такая прогулка открывала ему новые улицы, новые храмы и новые лавки, обещавшие новую надежду. Вот и в этот раз, обойдя Кремль кругом и двинувшись в сторону Ярославских ворот, боярский сын быстро наткнулся на незнакомый узкий переулок, перетянутый парусиновыми навесами, свернул на него и вскоре обнаружил между прилавком шорника и звенящей скобяной лавкой узкий магазинчик, заставленный лубками, шуточными складнями и книжными стопками, по большей части из узких тетрадей с мягким переплетом.

– Чего боярин желает? – встрепенулась при виде покупателя скучающая в темном углу девица в темном платке и душегрейке, накинутой поверх толстой кофты с надставными широкими плечами. – Детишек сказкой повеселить, зазнобу сердечную развлечь али для себя почитать чего интересного?

– «Готский кодекс» я ищу, сестрица, – задумчиво ответил Басарга. – Да, вижу, здесь такого не найти.

– Да на что же они тебе сдались, боярин? – поднялась и подошла ближе торговка. – Тоска в них одна смертная. Токмо и пишут, как мечами да палками махать. И рисунки все – как мужики с руками задранными друг друга палками колют. Ты вот лучше «Девгениево деяние» возьми. Страсть какая интересная история! В ней про мужей храбрых сказывается, с сарацинами воюющих, да про любовь страстную, ради которой ханы, веру магометянскую отринув, в церквях православных крестятся. Али «Повесть об Акире» прочти, о мудростях египетских. Опосля любую княжну мудростью древней сразить сможешь. Коли же истории страшные больше по сердцу, так вот «Сказание о Дракуле» у меня имеется. Жуть такая в ней расписана, ввечеру лучше не открывать, ночью глаза сомкнуть страшно…[22]

– Ты читала «Готский кодекс»?! – в изумлении воззрился на купчиху боярский сын.

– Не, полистала токмо, – отмахнулась та. – Тягомотная она, читать нечего. Вот то ли дело сказание о Василисе Микулишне… Постой, боярин! Никак я тебя знаю? Лицо больно знакомое.

– Нет, не бывал я здесь никогда, – мотнул головой молодой воин. – У князя Воротынского я на службе, боярский сын Басарга Леонтьев.

– Княжич! – вдруг вскинулась торговка. – Вспомнила! Это же ты мне на Святках в любви сердечной поклялся да в тепле погреться звал. Что же ты к качелям-то не пришел, как обещал?! Я ведь тебя тама до сумерек ждала!

– Я обещал? – опешил от такого заявления Басарга.

– А то нет?! – вышла к нему из своего закутка торговка.

Боярский сын глянул в ее ясные голубые глаза, посмотрел на упругие щеки и маленький вздернутый носик и, наконец, начал что-то припоминать…

– Так ведь то ты меня позвала!

– Ага, вот и признался! – обрадовалась торговка. – Обещался, да не пришел.

– Ты это… – растерявшись, попятился от такого напора Басарга. – Не обещал я ничего!

– Экий ты… – остановилась купчиха. – Видом княжич, делом же рохля деревенская. Радоваться должен, что девица красная на тебя глаз положила, сердцем запала! Клясться должен, что искал каженный день после встречи первой, обнимать крепче, слова ласковые шептать… Постой! – вдруг с ехидством прищурилась она: – Да ты, может статься, бабы по юности своей еще и не касался ни разу?!

– Да я, я… – задохнулся от гнева Басарга.

Как ни крути, но был он все-таки боярином, пусть и не знатным, и возможностей имел поболее простых смердов. Однако же молодой воин вовремя сообразил, что хвастаться своими победами над дворовыми девками перед нахальной москвичкой будет как-то не с руки. Были и были. Ее-то какое дело?!

– Нету книги – так и скажи! Чего голову морочишь? – выдохнул он, развернулся и вышел из лавки.

– А ты попроси, боярин! – крикнула ему вслед торговка. – Хорошо попросишь, так и привезу!

Однако Басарга на бесстыжую девицу даже не оглянулся.

Боярский сын мерил улицу широким шагом, пугая прохожих суровым взглядом, которым привычно выглядывал лубочные лотки, но, однако, абсолютно ничего вокруг не замечал. Из головы отчего-то никак не шли голубые глаза. Только не сегодняшние, бледные и темные, а те, давнишние, рождественские. Смех молодой купчихи, румяные от мороза щеки, просвечивающие через пух платка волосы.

Не то чтобы срамница ему хоть чуток понравилась, но собой Басарга был решительно недоволен. Растерялся, сбежал, не нашел, что ответить… Разве же храброго воина такое достойно?

Да токмо девица же это обычная, а не сарацин с пикой! Того хоть саблей срубить можно, коли напирает, али на рогатину принять. А с девкою такой же буйной что сделаешь?

– Постой, боярин! Боярин Леонтьев, обожди!

Басарга замедлил шаг, обернулся. Перед ним, пытаясь отдышаться, остановился сероглазый незнакомец с острым лисьим лицом, короткой бородкой клинышком, в скромной горностаевой шапке и синем опрятном зипуне, опоясанном наборным поясом с ножами в залитых эмалью дорогих ножнах.

– Эк ты быстр, боярин, – мотнул головой человек. – За тобой прям не поспеть!

– Чего надобно? – Плохое настроение не располагало Басаргу к ласковым речам.

– Боярин Немеровский я, Михаил. Из угличских, – покачал головой служивый. – Парой слов хотел с тобой перемолвиться, да токмо места никак не находил.

– Коли хочешь, так и говори, – предложил Басарга.

– Чего на улице-то? – оглянулся по сторонам сероглазый. – Может, до Наливок прогуляемся, меду хмельного попьем да побеседуем не торопясь?

– Некогда мне по кабакам гулять, – отрезал боярский сын. – Хлопот много.

– Экий ты… – Ситуация боярину Немеровскому явно не нравилась. Не то это место, улица торговая, чтобы лясы долгие точить. Однако ждать другого случая он явно не мог. – Ладно, здесь так здесь…

Боярин снова оглянулся по бокам, отступил в сторону, к пахнущим селедкой пустым бочкам, составленным между мясными лавками и, понизив голос, поинтересовался:

– О вестях последних из Грановитой палаты ты уже слышал?

– Каких? – насторожился Басарга.

– Князь Владимир Старицкий к одру государя своего, брата по деду Иоанну Васильевичу, примчался. Ныне князья и бояре думские ужо крест ему целуют и в верности клянутся.

– Как Старицкому? Почему? – изумился такому известию боярский сын. – А как же царь?

– Причастился уже государь, – перекрестился Михаил Немеровский. – Нешто ты не знаешь? Уж который день он в постели, при смерти лежит…

Боярин опять воровато стрельнул глазами по сторонам.

– Как?.. Как же ж оно это?.. Государь… – пробормотал Басарга, на которого словно опрокинули ушат ледяной воды.

– Да ты не теряйся, тебе от сего токмо выгода выпадает, – торопливо продолжил боярин. – Владимир Старицкий про отвагу твою арскую наслышан и воинов таких славных к себе приближать желает, возвышать над простыми ратниками. Посему намерен он тебе поместье возле Ярославля пожаловать в полтораста дворов, да кормления передать окрестные, да дьяком по делам стрелецким назначить.

– А?! – Это известие оказалось вторым ушатом, перебившим холод первого.

Дьяк – это должность княжеская, она любого служивого человека вровень с князьями Воротынскими, Голицыными или Шуйскими ставит. Причем должность не воеводская, хозяйственная. До нее простые бояре порой дослуживаются. Полтораста дворов, да еще в самом сердце земель русских – это тоже богатство огромное. О таком боярский сын Леонтьев и мечтать не смел.

– Ты слышишь меня, боярин? – вернул его к реальности сероглазый Михаил Немеровский. – От князя Старицкого земля, от княгини Ефросинии[23] золото. Высоко они тебя ценят, наслышаны немало. Крест им можешь целовать с чистой совестью, не прогадаешь. Ныне награды боярские получишь. А опосля, за службу преданную, глядишь, и княжеские пожалования придут.

– Присягать Старицкому? При живом государе? – ощутил неладное Басарга.

– Все присягнули уже. А ты чем хуже? Завтра же в Кремль приезжай, во дворец великокняжеский. Поступок сей ни за что не откладывай, какие бы посулы тебе ни чинили. Придешь завтра во дворец, после присяги дарственную на поместье получишь и золото княжеское. В том тебе честью своей боярской ручаюсь.

– За что же милость такая великая? – шалея от нежданной удачи, все же спросил Басарга.

– За преданность, боярин, за преданность, – кивнул, воровато оглядываясь, сероглазый, подступил ближе, дыша в самое лицо: – Упустишь миг сей, никогда более он к тебе не вернется. Приходи завтра в полдень – навек любимцем царя нового станешь. Будет тебе и почет, и богатство, и уважение общее. Но помни: завтра. Хоть на день опоздаешь, о награде и доверии забудь. Не грамоту тогда жалованную получишь, а дыбу и ката умелого, что об измене спрос учинит со всей строгостью. На ней, на дыбе, под кнутом и преставишься…

– Ты угрожаешь мне, боярин? – Рука Басарги невольно потянулась к поясу, к тому месту, где должна была находиться рукоять оставленной дома сабли. Возможно, он не знал, как правильно обходиться с нахальными купеческими дочками, но как поступать с пугающими его мужчинами, юный витязь понимал отлично.

– Нет, что ты, дружище, – моментально отступил сероглазый и широко улыбнулся: – Я ведь к тебе с радостной вестью приходил, а не со злой. Я лишь тебе выбор облегчаю. Либо слава, почет и богатство немалое – либо смерть, позор и пытка. Токмо меж этим и выбирай. Все прочее никак от тебя не зависит.

Боярин попятился еще немного, слегка поклонился, прижав правую руку к груди, и бодрой прыгающей походкой направился к длинным лоткам рыбарей.

Басарга проводил его задумчивым взглядом. Он уже забыл и про торговку, и про книги, и про желание сходить на кулачные бои на Москву-реку. Известия, услышанные на улице возле пустых селедочных бочек, казались столь невероятными, что… поверить в них было решительно невозможно.

Боярский сын сорвался с места и почти бегом помчался во дворец своего князя.

Еще только войдя в ворота, Басарга сразу понял, что Михаил Немеровский говорил правду. Во дворе царила суета: дворня седлала коней, холопы в тулупах и теплых походных кафтанах с озабоченным видом о чем-то переговаривались, проверяли оружие: щиты и саадаки[24] на крупах коней, поясные сумки, сабли. Время от времени они по трое или по пятеро поднимались в стремя и на рысях вылетали за ворота.

Басарга остановился на крыльце у перил, оглядывая двор, высмотрел занятого у бани насаживанием топора могучего Луку, бывшего при князе то ли дядькой, то ли просто доверенным холопом, спустился, подошел к нему, хлопнул по плечу:

– Отчего суета такая, служивый?

– Это хорошо, боярин, что ты вернулся, – сразу посветлел лицом холоп. – Князь о тебе справлялся.

– Случилось-то что, Лука?

– Замятня какая-то при дворе… – Холоп перекрестил в спины очередную выехавшую за ворота пятерку. – Государь вроде как захворал, Ефросинья с сыном тут же недоброе мутить стали. Золото рассыпают без счета, земли раздают да должности. Бояре иные крест им ужо поцеловали, а другие дружбу обещают. Князь весь темен приезжал. Токмо он един при царе ныне верным и остался. Людей служивых исполчает. Своих созывает, что недалече, да тысячу царскую опричную. Дабы силу под рукой иметь, коли предатели мятеж начнут. Да токмо Старицкие тоже не дремлют. Мыслю, перехватывать станут вестников княжеских, чтобы тревогу не разнесли. Ох, боярин, чует мое сердце, не все домой вернутся соколики, ой не все. Сложат буйны головы в скачке сегодняшней. Охотиться за ними бояре старицкие станут, ровно коршуны за голубками…

Грозный широкоплечий воин как-то странно шмыгнул носом, зачерпнул из сугроба пригоршню снега, отер лицо, встряхнулся.

– Надо бы и нам опоясаться, боярин, – уже куда спокойнее сказал он. – Коли смута начнется, могут и сюда заявиться, сторонников царских бить. Нас же ныне на весь дом всего пятеро осталось да баб пустых столько же. Хорошо хоть супругу свою и дочерей князь еще позавчера в Воротынск отослал.

– Как же так, Лука? – не понял боярский сын. – Князья же все Иоанну в вечной верности клялись, крест целовали, служить обещали до гробовой доски… Я сам слышал, иного государя ни один не мыслит!

– Так князья нонешние они как псы дворовые. Кто сильнее, тому сапоги и лижут. А за кость сахарную еще и на лапы задние встанут, – зло просветил молодого воина Лука.

За разговором они и разошлись – холоп отправился куда-то направо по опустевшим и тихим коридорам, боярский сын поднялся к себе под крышу, прицепил на пояс царскую саблю и на всякий случай надел под кафтан поддоспешник. Не броня, конечно, но в сече завсегда чем одежда толще, тем безопаснее.

Михайло Воротынский прискакал из Кремля уже темной ночью, усталый и угрюмый. Накрыть велел в татарской горнице, шубу забросил на подоконник, прямо на пол скинул и дорогую ферязь. В завешанной коврами и выстеленной ими же комнате с низкими тахтами у стен и десятками разбросанных в беспорядке подушек князь буквально упал на один из лежаков, подгреб к себе несколько ватных валиков, сунув два из них под голову, а остальные подбив под спину и с боков, устало застонал…

– Как государь, княже? – осторожно спросил Басарга.

– При смерти, – сухо ответил хозяин дома. – Ныне уж не о том бьемся, чтобы знать московская верность ему хранила, а чтобы сыну его, Дмитрию, клятву принесла. По обычаю и по воле царской. Но змеи новгородские на себя власть утянуть норовят. Москву осадить, самим возвыситься. Полные сундуки злата, мыслю, Старицким отвалили. Всех подряд Ефросинья скупает, от родов знатных до голов стрелецких. Полными горстями рубли в кошели сыплет. За мной же, окромя верности и чести, ничего и нет. Не знаю даже ныне, что бояре из тысячи избранной предпочтут. Клятву целовальную али кошели новгородские? Не всякому дано пред соблазнами такими устоять…

В горницу вошел Лука с длинной лучиной, отправился по кругу, запаливая фитили масляных ламп. Следом явилась упитанная стряпуха, поставила на низкий столик глиняный горшок, рядом кувшин и кубок. Отерла передником ложку, молча положила рядом.

– Что же тогда будет? – спросил Басарга.

– Лишними мы тогда останемся, служивый. И ты, и я, да и Москва сама тоже. На Волхове судьбы русские решаться станут… – ответил князь, открывая крышку горшка. Оттуда пахнуло сочным грибным запахом, чуть разбавленным чесночным ароматом. Воевода повел носом, вернул крышку обратно, полез за пазуху, достал туго скрученную грамоту и протянул боярскому сыну: – Вот, держи. Царская подорожная. Завтра ямской почтой в Кириллов монастырь скачи. Братии скажешь, каждый час на счету. Пусть торопятся. Ты там не чужой, Даниил тебя знает, не усомнится. Скажешь, токмо на них ныне надежда осталась и на милость Божию. Письмо епископу я тоже отпишу. Ночью. Утром заберешь. И это… Ты вот что: пойди, броню самую крепкую у Луки потребуй. Выбирай, какую захочешь. На рассвете с холопами тебя до яма[25] московского провожу, а дальше бояться нечего, быстрее любого известия помчишься. Нет в мире такого зверя, чтобы гонца почтового обогнал. Ступай!

Басарга, склонив голову, вышел из горницы, прикрыл за собой дверь и поднес к лицу обжигающую ладонь грамоту. Подорожную, которая оказалась его пропуском из мира богатства, славы и знатности к дыбе, пытке и гибели.

Теперь боярский сын понимал, за что ему обещаны золото и поместье. Если он поскачет на Шексну, то не сможет попасть к полудню в великокняжеский дворец. Если пойдет во дворец – не сможет доставить письма братии молчальников.

Или – или.

Настало время выбирать.

Хотя прокатный стан и стоит на порядок дороже любой развязки, красть в нем практически нечего. Железные валки, чугунные станины, гидравлику прессов, в отличие от песка или щебня, ни «налево» не продать, ни на место недоложить физически невозможно. Опять же, нехватка оборудования выявится сразу, когда линия запустится. Или, точнее, не запустится. Так что после общего осмотра длительностью в пятнадцать минут женская часть комиссии погрузилась в бухгалтерию, пытаясь найти признаки «откатов» или переплаты, а Евгений Леонтьев со схемой и рулеткой отправился в цех – больше для очистки совести, нежели в надежде найти отклонения от инженерного плана.

«Мальвина» позвонила в конце второго дня, когда Леонтьев уже вернулся в свой номер, и даже через «сотовый» ощущался ее бешеный восторг:

– Я все нашла, Евгений! Все! Вы даже не представляете, что я нашла! Это переворот, это открытие! Это просто обалдеть! Тут не только дело, тут весь его архив! Письма, воспоминания, завещания! Да еще какие! Он про Муравьева пишет. Про того самого, декабриста. И не просто так, а весьма ругательно. Тут даже указания прямые имеются: «Волей проклятых смуты по британскому наущению в провинциях не попустить». Так, выходит, ваш мичман с друзьями переписку декабристов перехватывали и тем самым общего выступления военных частей по всей империи не допустили. Или вот: «Жив лишь попущением убруса святого целительного и посему три тысячи рублей Важскому монастырю отписать завещаю». А такого вообще не существует по всем каталогам! Вы представляете, Евгений? Мы с вами весь мир перевернем, всю историю! Это же… Это величайшее открытие за все последние годы! Мы такое нашли… Такое… Это…

– Я понял, – согласился Женя, хотя из всех ее радостных выкриков толком расслышал от силы половину. – Завтра приеду, все расскажете.

– Да, да! Это такое… Такое… И это я прочитала еще не все! До завтра я еще и не то раскопаю!

– Очень на это надеюсь… – Аудитор отключился и хмыкнул себе под нос: – Девочка в таком восторге, что теперь, похоже, денег за работу и вовсе не попросит.

Восторга Полины он нисколько не разделял. Декабристы, монастыри, убрусы и Муравьевы-Апостолы Евгения интересовали мало, пусть даже все эти открытия были способны перевернуть историческую науку. Он хотел найти подступы к странной школе, а как раз о ней девушка не упомянула ни разу.

Вероятно, проведя инспекцию, мичман Косливцев интернатом больше не интересовался и воспоминаний не оставил. Хотя, с другой стороны, мог и написать. Просто на фоне разоблачений, касающихся декабристов, эту деталь Поля пропустила мимо глаз. Или забыла упомянуть в разговоре, хвастаясь прочими находками.

Нужно ехать, выслушивать подробно. Тогда все и определится.

– Надеюсь, она догадалась отснять все письма на свой мобильный? – уже вслух понадеялся он. – Черт, надо было дать ей с собой фотоаппарат!

Его телефон зазвонил снова. Номер абонента в списке не значился, однако Женя ответил – и сразу узнал знакомый баритон.

– Вы сошли с ума, Евгений Иванович? – ласково спросил незнакомец. – Вас же предупреждали, чтобы вы нигде и никаким образом не разглашали служебных сведений, забыли эту тему и никак ее более не касались!

– Да, я помню, – облизнул моментально пересохшие губы аудитор. – Но я целиком и полностью соблюдаю наш уговор. Никому и ничего не разгласил, тему своей ревизии не трогаю, вопросов Кольского полуострова не касаюсь.

– Я бы дал вам прослушать ваш последний разговор, Евгений Иванович, но вы его и так должны хорошо помнить. Минуты не прошло.

– Я его отлично помню! – повысил голос Женя. – Про школу-интернат в нем не было сказано ни единого слова!

– Не держите окружающих за идиотов, Евгений Иванович, – так же спокойно ответил баритон. – Вы еще не получили пулю в голову только потому, что находитесь в Череповце, а не в Первопрестольной. Но этот казус легко исправить. Пуля в ваших мозгах станет достойной заменой дурным идеям. И хочу сказать, что для вас это будет еще оптимистичным вариантом. Если мы не найдем вас первыми, ваше состояние может оказаться еще хуже.

– Хуже пули в голове? – переспросил молодой человек.

– Именно. Остановитесь немедленно. Возможно, у вас еще сохранился шанс уцелеть… – Собеседник отключился.

– Вот черт! – Евгений в задумчивости опустил телефон обратно в карман. – Выходит, они поставили меня на прослушку? Не поленились выделить специального человека?

Идея про специального человека была, безусловно, глупостью. Его линия наверняка висела на каком-нибудь «роботе», фильтрующем ключевые слова. При произнесении подозрительных фонем в системе формировался сигнал тревоги. Вот только что именно так обеспокоило странных хранителей школьной истории? Что такого сказал он или Полина? Отчего сработала система безопасности? Про интернат или местность, где он находится, речи не шло…

Евгений пробежался от стены к стене, испытывая знакомый азарт. Противник занервничал, а значит, аудитор уже совсем близко подобрался к цели. Крутится совсем рядом с добычей, но тем не менее все еще не понимает, что именно нашел или чего добился?

– Ч-черт! – Женя остановился, сообразив, что мысленно продолжает распутывать ниточку, на конце которой ему обещана не самая приятная из наград. – Кажись, я и впрямь сунулся туда, куда не следует. Постоянная прослушка – это не любительское баловство. Почти наверняка госструктура работает. А со спецслужбами лучше не связываться. Как сказал этот тип: «Пуля в голове хорошо заменяет дурные идеи».

Он решительно сел на постель, включил телевизор. По «ящику» транслировался выпуск новостей. Где-то опять построили новый мост, где-то зарезали прохожего, где-то открыли новый завод, где-то облили краской скульптуру эпохи Возрождения.

Неужели кого-то в наше время интересует тема декабристов? Или монастыри? Муравьев? Завещание?

– А ведь точно, завещание! – встрепенулся Евгений. – Вокруг них всегда скандалы, уголовщина и жульничество! Может, программа слежения на это слово сработала? Хотя нет, вряд ли. Они ведь разговоры пишут и после сигнала тревоги прослушивают. Чертов анонимус не просто по сигналу системы отзвонился, – он точно знал, о чем именно мы говорили, и наша с Полиной беседа его реально встревожила… Вот только чем? Ч-черт!

Поймав себя на том, что опять свернул на опасную тему, молодой человек сделал телевизор громче, вытянулся на постели, пытаясь вникнуть в происходящее на экране, но собственные мысли все равно не желали его слушаться, выбрасывая из недр сознания то одно, то другое предположение.

Декабристы?

Муравьев?

Важский монастырь?

О чем там еще говорила «Мальвина»? Какие-то «проклятые», «британское наущение», «убрус»… Интересно, что такое «убрус»?

Евгений полез было в карман за телефоном, но, уже достав, отбросил в сторону:

– Ч-черт! Чуть не забыл, что стою на прослушке! – Женя перевел дух. – Да уж, пуля в голове хорошо заменяет дурные идеи. Если они действительно сделали стойку на «убрус», то сейчас у них начался бы основной праздник…

Он немного подумал, поднялся, вышел из номера, прогулялся по коридору и постучал в дверь напротив:

– Ирина Анатольевна, можно к вам заглянуть?

– Да, Женя, заходи, – разрешила женщина, тоже смотрящая телевизор. Она уже переоделась в халат и сидела в кресле, потягивая из бокала что-то желтовато-прозрачное и подозрительно пахнущее сливами. – Чего-нибудь случилось?

– Как раз ничего, Ирина Анатольевна. Никто не подкатывает, ничего не обещает, ничем не пугает. Похоже, эта ревизия пройдет без эксцессов.

– Ты это к чему?

– Да я обещал знакомого из Вологды в Архангельск отвезти. Поэтому в этот раз на машине и приехал. Может, вы меня отпустите завтра пораньше? А то там день в один конец, день в другой. Да еще выспаться. Только-только уложусь, чтобы в понедельник на работу не опоздать.

– Хорошо. – Женщина отпила еще глоточек сока. Настроение Ирины Анатольевны было вальяжно-добродушным. – Коли нужно, поезжай. Сами управимся. Только не хвастайся особо завтрашним прогулом.

– Спасибо огромное, Ирина Анатольевна! И еще один вопрос. У вас в ноутбуке толкового словаря, случайно, нет?

– А тебе зачем?

– Да вот… Кроссворд разгадываю. Вы не посмотрите, что такое «убрус»?

– Сейчас… – Женщина подняла крышку отдыхающего на столе компьютера, подождала, пока он загрузится, набрала запрос и прочитала ответ вслух: – «Убрус в Русском государстве десятого-семнадцатого веков: головной убор замужней женщины – платок, сложенный в виде треугольника, надевавшийся поверх повойника или шапки и скалывавшийся под подбородком так, что два конца его свисали на грудь». Угадал?

– Даже не знаю, – пожал плечами молодой человек. – По датам вроде совпадает. Но по сути опять получается бред…

Эта ночь стала самой долгой и трудной в жизни молодого боярина. Он так и не сомкнул глаз до самого рассвета, ворочаясь с боку на бок и мучаясь в сомненьях. Туго скрученная подорожная, лежащая на сундуке рядом с царской саблей, казалось, просвечивала в полной темноте даже сквозь опущенные веки. Грамота, которая завтра на рассвете уведет его от богатства, от доходного поместья, от места царского дьяка. Когда он вернется, новый государь уж точно не простит ему предательства, и тогда…

– Какое предательство? – тут же поправлял себя Басарга. – Крест на верность я князю Воротынскому целовал, царю Иоанну в преданности клялся! А он еще жив…

Но неприятной пиявкой стыло в груди напоминание о том, что хозяин на троне русском вот-вот поменяется. И что для нового поступок его будет самой настоящей изменой. Призвал боярского сына к клятве, а тот вместо оной – поручение противника Старицких исполняет. Коли за послушание наградой великой манит – то и гнев, вестимо, окажется немалым. Дыба вместо поместья, смерть вместо должности.

Выбор прост и понятен.

Вот только…

Вот только лежала рядом с подорожной богатая царская сабля, напоминая о данной Иоанну присяге. И выбросить из головы данную однажды клятву наследная боярская кровь Басарге никак не позволяла.

Сомнения терзали воина и утром, когда он уже встал, надел исподнюю рубаху, тонкий шерстяной поддоспешник и дорогую бархатную бриганту. Доспех не самый прочный, поскольку пластины стальные приклепаны на ней не снаружи, а изнутри, но уж очень красивый: с шитьем, золочеными клепками и собранными от плеч до пояса пухлыми вельветовыми валиками.

Князь, ожидавший его в трапезной, возле миски с гречневой кашей, увидев одеяние, усмехнулся, но ничего о выбранном Леонтьевым доспехе не сказал. Положил на стол перевязанный ленточкой свиток:

– Вот. Даниилу лично в руки передай, никому другому не показывай. Коли не встретит, то хошь в набат бей, хошь сараи жги, хошь из тюфяков стреляй, но к себе его вызови!

– Это очень важно? – неожиданно для самого себя спросил Басарга.

– Нет на службе поручений важных или не очень, – пожав плечами, ответил воевода. – Любое исполнять надобно, как только можешь, живота не жалея. Каждое отчине на пользу идет, крепче и краше ее делает. Из малых поступков великие свершения складываются.

– Да, княже, – послушно кивнул Басарга, душу которого все еще сосала пиявка сомнений.

Михайло Воротынский неожиданно поднял голову и внимательно посмотрел на молодого воина.

– Честь у боярина токмо одна бывает, витязь, – размеренно произнес он. – Коли продать, другую ужо не купишь.

По спине Басарги пробежал холодок. На миг померещилось, что Михайло Воротынский знает все и сейчас укорит его предательством. Боярский сын Леонтьев невольно сглотнул и ответил:

– Тебе я крест целовал, княже. Приказывай!

– И мне тоже кусок в горло не лезет… – бросив ложку, резко поднялся Воротынский. – Идем! Лука, верно, коней уже оседлал.

На улице было еще темно, и всадники выехали на улицу с факелами – один нес холоп в тупупе, под воротом которого масляно поблескивала кольчуга, другой – боярский сын Леонтьев. Князь скакал между ними, и со стороны никто бы и не догадался, что именно вельможа охраняет молодого ратника, а не наоборот.

К ямской избе они примчались, когда уже начало светать. На улицах было еще пусто, но одинокий прохожий перед воротами почтового яма все-таки бродил. От проскакавших всадников он отвернулся, но острую бородку клинышком Басарга над поднятым воротом все-таки заметил.

Смотритель, проверив подорожную, поставил под царским именем свою печатку, сходил с гонцом на двор, где служка тут же подвел Басарге оседланную лошадь.

– Отворяй!

Другой слуга оттянул в сторону створку ворот. У стены напротив Басарга увидел уже не таящегося боярина Немеровского. Тот чуть приподнял ладонь, сжал пальцы и многозначительно направил указательный в сторону Кремля.

Но боярский сын уже сделал свой выбор и, дав шпоры, стремглав промчался мимо.

Пустынные утренние улицы позволяли Басарге лететь через Москву галопом, ничего не опасаясь и никого не объезжая. Вскинутая над головой царская подорожная и лихой разбойничий посвист заставляли редких прохожих шарахаться к стенам, а всадников – уступать дорогу. Привратная стража заметила его тоже издалека, торопливо скинула засовы, толкнула наружу окованные стальными листами воротины – и боярский сын оказался на тракте, во весь опор проносясь мимо слободских дворов и церквей.

Где-то через час такой напряженной скачки лошадь начала хрипеть, из-под ремней упряжи поползла розовая пена, но впереди уже показался первый дорожный ям, ожидающий почтальонов с распахнутыми воротами.

– Коня!!! – влетел на двор Басарга, спрыгнул с седла, сунул подорожную выскочившему смотрителю, собрал с перил выпавший иней, отер лицо, схватил отмеченную новой печатью грамоту, запрыгнул в седло свежего скакуна, решительно ткнул пятками ему в бока: «Пошел!»

И опять – стремительный полет на невероятной скорости длиною в двадцать верст, хрип уставшей лошади, розовая пена под седлом, новый ям, распахнутые ворота:

– Коня!!!

Новая печать – и новый полет вперед.

На бешеной скорости ямской гонки уже около полудня Басарга миновал Калязин, незадолго до сумерек промчался через Красный Холм, в сгущающейся ночи, отринув предложение отдохнуть, сменил скакуна в Устюжне и рванул дальше, по зимнику на Андогский стан[26]. С неба за его стремительной скачкой с интересом наблюдал сквозь дымку облаков полумесяц, но для того, чтобы разглядеть сверкающую снежной изморозью и обвалованную сугробами дорогу, хватало и этого слабого света.

Еще ям. Другой, третий… Пятый… Басарга уже потерял счет времени, когда зимник наконец-то вывел его к Шексне. По звонкому и гладкому льду гонец повернул на север, высекая шипастыми подковами белесую колючую крупку. Незадолго до рассвета дорога стала снова и снова раздваиваться, но боярский сын, совсем еще недавно собиравший здесь монастырские подати, нужного россоха не пропустил. Около Звоза он повернул вправо, в считаные минуты промчался через замерзшее болото, вырвался на простор Сиверского озера, торопя полузагнанную лошадь в сторону подсвеченных утренним солнцем золотых церковных куполов.

Еще до заутрени он спешился возле Рыбных ворот, застучал кулаком в створку, сунул в нос выглянувшему в окошко сонному привратнику подорожную, заорал:

– Епископа Даниила зови! Быстро, быстро, быстро!!!

Монастырский ярыга, отворив калитку, побежал через двор обители к жилым палатам. Басарга, морщась от боли в затекших ногах, зашагал следом. Над головой, приветствуя гостя, внезапно ударил колокол.

Даниила гонец застал в дверях кельи, вытянул из-за пазухи письмо, выдохнул:

– Князь велел поспешать. Каждый час на счету!

– Проходи, – посторонился монах и указал на свою уже застеленную постель. – Ложись пока.

– Князь Воротынский торопит! – упрямо повторил Басарга.

– Дай хоть прочитать! – сдернул ленту со свитка епископ. – А сам пока отдохни. Всю ночь ведь мчался? Ложись. Как понадобишься, разбужу.

– Токмо зря времени не теряй, – предупредил боярский сын и, позволяя расслабиться уставшему телу, растянулся во весь рост на коричневом шерстяном одеяле.

– Вставай, – толкнул его монах, едва гонец закрыл глаза.

– Не так что-то, отче? – приподнялся на локтях Басарга.

– Поешь, – указал на стол Даниил. – Собрались мы. Последний молебен отстоим – и выходим.

– Не хочется.

– Это у тебя от усталости. Поесть надобно, ужин не скоро.

– Обед? – осторожно уточнил юный воин.

– Обед ты проспал. Поднимайся.

Басарга послушно подсел к столу, взялся за крупный кусок судачьей спины, залитой каким-то пряным соусом, густым и прозрачным. Через силу он положил в рот небольшой кусочек – и тут его желудок словно проснулся вслед за хозяином, потребовав еще и еще. Боярин быстро умял все угощение, запил жидким, чуть сладковатым сытом, а потом съел и весь ломоть хлеба, на котором лежало угощение, стряхнув рыбные косточки в ладонь. Вышел за дверь, отбросил мусор в подтаявшую на свету снежную кучу.

Во дворе стояли три десятка скакунов – половина оседланные, половина нет. Среди прочих выделялась совершенно белая, тонконогая туркестанская кобылка, прикрытая дорогой вышитой попоной, а поверх нее – еще и алым бархатным покрывалом. Под перезвон колоколов из храма Архангела Гавриила монахи длинной процессией вынесли вышитую чересседельную сумку: сама суконная, зеленая, края обшиты парчой и украшены золотыми кистями, по закрывающему содержимое клапану шло шитье из золота в виде крестов, полумесяцев и какой-то вязи, напоминающей арабскую.

На вытянутых руках епископ Даниил осторожно опустил это сокровище на спину кобылки, двое молчальников споро закрепили сумку ремнями под брюхом лошади.

Басарга задумчиво прикусил губу. Разумеется, мчаться верхом всегда быстрее, нежели тянуть повозку, и закрепить на кобыле сумку куда проще, нежели вьючить сундук. Однако у него на глазах неведомое сокровище, ради которого по Волге гоняли целый ушкуй, из крупного и тяжелого груза съежилось до размеров обычной ферязи, если не меховой шапки.

Тайна царская.

Тайна князей Ростовских.

Тайна братства молчальников.

Что же это такое может быть?!

Епископ Даниил, перехватив поводья кобылы, поднялся в седло пегого крупного мерина, перекрестился:

– С Богом, братья!

Монахи – разумеется, молча – быстро поднялись в седла. Действовали они стремительно и привычно, а посохи свои поставили к стремени, ровно рогатины для похода.

Хотя чего удивляться? Басарга по зиме сам едва не стал точно таким же послушником. Рясы у них, может, и монашеские – да руки-то все едино привычное дело помнят!

– Отче, а я?! – спохватившись, крикнул епископу боярский сын.

– Гнедой твой, – указал влево, к крыльцу жилого дома Даниил. – Не отставай, хочу в пути подробности от тебя услышать…

На колокольне гулко ухнул набат, и отряд, сорвавшись в рысь, вылетел за ворота. Басарга, тихо ругаясь, ощупал пояс, убеждаясь, что оружие на месте, вскинул руку к голове – метнулся назад в покои епископа, забрал с постели шапку, подобрал царскую подорожную, сунув за пазуху, выбежал наружу, запрыгнул в седло гнедого скакуна, подобрал поводья, заставляя его попятиться, и тут же резко отпустил, одновременно пиная в живот пятками:

– Пошел!

Гнедой вскинул голову, оглядываясь на всадника, громко фыркнул, резко рванулся вперед, словно проверяя – удержится или нет? – и помчался галопом.

Братию Басарга нагнал только на другом краю озера, когда маленький отряд втягивался под кроны осинника. Монахи мчались правильным ратным строем, разбившись на три небольшие группы. Сзади трое вели за собой заводных, перед ними, оберегая туркестанскую кобылку, мчались плотным отрядом шестеро монахов, епископ был седьмым. Впереди же, в паре сотен шагов, скакали еще пятеро, проверяя дорогу.

В лесу боярин пробиться вперед не мог, а потому до Шексны скакал замыкающим. Только когда зимник вышел на лед и раздвинулся, ему удалось нагнать Даниила и пристроиться стремя в стремя.

– Государь плох? – покосившись на него, поинтересовался монах.

– Позавчера причастился, – кратко объяснил Басарга. – Иные бояре уже Старицким успели присягнуть, князя Владимира на престол прочат.

– Мутят?

– В городе вроде как спокойно, – пожал плечами боярин. – Токмо, сказывают, холопов, посланных опричнину исполчать, слуги старицкие перехватить пытались.

Сам Басарга этого, конечно, не слышал. Однако разговор с боярином Немеровским подсказал ему, что сторонники нового царя ради захвата власти пойдут на все.

– Плохо… – Епископ провел ладонью по сумке, что свисала с передней луки его седла. – Не пустят нас в Москву. Беду чую. Большую беду.

– Что же тогда делать?

– Идти, – пожал плечами епископ. – Все в руках Божиих. Будет на то его воля – дойдем, как бы силы бесовские супротив нас ни ополчались.

Отряд тем временем несколько замедлил ход, мчась по речному льду широким походным шагом. Полтора десятка монахов не могли менять лошадей, бросая загнанных и забирая свежих. Столько скакунов на ямах Соловецкого тракта просто бы не нашлось. Приходилось беречь тех, что есть, переходя на рысь лишь изредка, по одному часу на два спокойных.

Но даже таким темпом путники к ночи добрались до Филиппо-Ирапской пустыни, укрывшись на ночь за прочными дубовыми стенами мужского монастыря.

Отдых под крышей и помощь местной братии здорово помогли молчальникам, сэкономив не меньше часа на утренних сборах. Местные монахи им и угощение приготовили, и коней оседлали. Оставалось только подняться, подкрепиться при свечах под заунывную молитву и еще до рассвета тронуться в путь.

Долгий переход без остановки на дневку позволил сделать новый ночлег уже в Красном Холме, теперь – на обычном постоялом дворе, благо в проезжем торговом селе их имелось в достатке. Здесь серебро епископа сделало для путников то же самое, что и доброта филипповских монахов: слуги накормили и снарядили монахов аккурат к рассвету, выпустив за ворота с первыми солнечными лучами.

От села зимник поначалу шел по льду речушки, однако очень скоро русло Себлы резко отвернуло на запад, а дорога как началась, так и пошла далее прямо в лесок, почти не поднявшись выше. Видимо, под звонким настом скрывалось замерзшее болото.

К третьему дню пути скорым маршем полуголодные и почти не отдыхавшие лошади шли уже не так резво, переходить на рысь отряд более не рисковал. Лучше добраться до столицы на день позже, нежели остаться без скакунов и не дойти вообще. Как обычно, передовой отряд оторвался этак на триста саженей, а монахи с заводными лошадьми, на которых отряд шел вчера, немного приотстали.

– Скажи, отче, – поинтересовался у монаха Басарга, когда сужение дороги прижало его ближе к Даниилу, – а о тайне, которую мы с собой в сумке везем, кроме твоей братии, вовсе никто не знает?

– Ты таки хочешь принять постриг, сын мой? – Губы монаха тронула слабая улыбка.

– Нет. Мне другое любопытно. Вы все в Кирилло-Белозерском монастыре живете. Молчальников всего четыре десятка. Так неужели все остальные монахи ни о чем не подозревают? Даже не догадываются?

Даниил ехидно покосился на него и ничего не ответил.

– Не верится мне в это, отче, – пожал плечами боярский сын. – Князь Михайло сказывал, тайна эта князьям Ростовским принадлежит. А род сей зело ветвист и многочислен. Государь тоже тайну от предков узнал, а не от братии вашей. Самих вас, вижу, немало, и службу свою не один век несете. Нешто никто так ни разу ни о чем вслух и не обмолвился?

– Может, и обмолвился, – пожал плечами епископ. – Больно уж велик интерес родов знатных к обители нашей последнее время. Князья и бояре думные наперебой вклады в монастырь Кирилло-Белозерский несут, усыпальницы свои в нем строят, о постриге беспокоятся. Ты и сам видел, не деревянная наша обитель ныне, из камня вся отстроена. И храмы, и палаты жилые, и стены с башнями. Да и на пушки с зельем тоже денег хватает. Княгиня Ефросиния Старицкая двадцать лет назад обитель новую рядом с Кирилловской основала, монастырь Горицкий. А отчего к нашим стенам жалась – непонятно. Неужто на земле русской места мало? Может, чего и проведала, потому подбирается. И средь знати прочей, мыслю, слухи тоже ползут…

Зимник пробрался через тесный, поросший понизу кустарником березняк, снова выбрался на простор очередного болота, выдававшего свою тайну множеством камышовых кисточек, тут и там выглядывающих из-под снега. Топь здешняя, впрочем, бездонной не была: во многих местах обширного поля стояли могучие березы, где по одной, а где и небольшими рощицами. На зыбком торфянике таким стволам не выжить, своими корнями деревья наверняка стояли на островах. Островах настолько высоких, что на одном из них даже остановился на отдых одинокий путник, нисколько не опасаясь растопить своим костром болотный лед.

– И сколь велика тайна, которую ты хранишь, отче? – не утерпел Басарга.

– Она такова, что способна потрясти основы мирозданья, – ответил монах. – Это если ты спрашиваешь про ее важность. А если про размеры, то ее легко можно спрятать в карман.

– Что же это такое? – Боярского сына опять сжигало пламя разгоревшегося любопытства.

– Ты готов принять постриг, чадо мое?

– Я не смогу, отче, – скрипнув зубами, честно признался Басарга. – Носить в себе такую тайну и не иметь права обмолвиться о ней ни полусловом… Это, наверное, невыносимо?

Путник на острове оглянулся через плечо. Мелькнула бородка клинышком, и сердце боярского сына кольнуло крайне неприятным ощущением узнавания. Путник же спокойно поднял из-под ног котелок и выплеснул все его содержимое в пламя. Громко зашипели угли, вверх взметнулось густое облако пара, дыма и пепла.

– Заса-а-ада!!! – заорал Басарга, не успев даже толком понять, что именно случилось. Он просто нутром осознал неладное, рванул из ножен саблю и дал шпоры гнедому, посылая его в прыжок через высокий придорожный сугроб и дальше, в сторону врага.

Путник наклонился снова, поднял что-то с расстеленной попоны, с разворотом поднялся в полный рост, вскинул глянцевый лаковый лук.

Да, это был он: лисьелицый боярин Михаил Немеровский.

– Х-ха! – Монахи, услышав про опасность, не растерялись и погнали коней, убираясь с опасного места. Однако впереди из-за сугробов поднялись люди, вскинули пищали, в замках которых дымились давно зажженные фитили. Много людей, больше трех десятков.

Дружно жахнул слитный оглушительный залп. Первые трое монахов, едва на полках вспыхнули огоньки, рванули поводья, заставляя скакунов вздыбиться, – и жестокий свинцовый удар буквально порвал туши в клочья. Однако смерть первых лошадей спасала несущихся следом, и вторая тройка молчальников, перемахнув падающих товарищей, следующим прыжком врезалась, опустив посохи, в повисшее над сугробом непроглядное дымное облако.

Посохи, пусть и не имея заточенных наконечников, прямым ударом легко проламывали ребра оказавшихся на пути врагов и к тому же не застревали в телах. Опрокидывая стрелков конскими телами, ломая ударами посохов кости и вбивая головы в плечи, монахи закружились в толпе врага, уворачиваясь от уколов пик и отбивая взмахи бердышей. Однако отразить еще и ножи с саблями не успели – от многочисленных ран окровавленные лошади вскоре повалились на утоптанный снег.

К этому моменту в помощь товарищам подоспели спешенные первым залпом молчальники, тоже вступили в схватку. Работали они умело и решительно – но против сидящей в засаде толпы их оказалось слишком мало…

Басарга этого не видел. Он мчался на старицкого прихвостня, едва не завывая от ненависти. Сероглазый негодяй прищурился, несколько раз тренькнула тетива – и гнедой, хрипнув, заскакал от боли на месте, не слушаясь поводьев.

– Назад! – Епископ Даниил, осознав опасность, крутанул коня и рывком распустил узел своей сумки. Замыкающие монахи стали разворачиваться, но увидели, что из-за берез на узкую лесную дорогу высыпают пищальщики и копейщики.

Засада была спланирована на совесть – пути отхода старицкая челядь тоже надежно перекрыла.

– Вау-у-у!!! Пошли, пошли, пошли!!!

Несчастные заводные лошади, не понимая, чем вызвали гнев хозяев, под ударами посохов и плетей отпрянули, понеслись по дороге назад, стаптывая не успевших метнуться в стороны людей. Тех же, что успели, начали добивать посохами подоспевшие монахи. Отбиваться от них застрявшим в кустах старицким холопам было не так-то просто.

Гнедой под Басаргой продолжал прыгать, вскидывая копыта. Боярский сын с трудом удерживался в седле, видя перед собой то небо, то снег, то епископа Даниила, поднявшегося на стременах и методично посылающего стрелу за стрелой в березняк, перед которым двое молчальников вели схватку, третий монах уже висел неподвижно на прогнувшихся ветвях.

– Проклятье! – Боярин Немеровский хищно прищурился, вскинул лук. Басарга, поняв все, крепко сжал бока скакуна, пнул его пятками, заставляя сдвинуться вперед и заслонить собой епископа. Боярин зарычал, быстро выстрелил два раза – и скакун начал заваливаться. Леонтьев выдернул ноги из стремян, подтянул, упираясь в луку седла, прыгнул вперед, на лету взмахивая саблей из-за головы, вкладывая в удар всю свою силу, чтобы развалить врага от головы до пояса.

Старицкий боярин, пятясь, прикрылся луком – и царский клинок глубоко вошел в деревяшку чуть выше ратовища.

– Какой же ты упрямый, Басарга Леонтьев. – Немеровский отбросил безнадежно испорченное оружие, обнажил саблю. – Придется зарезать, чтобы не мешался.

Боярин завел левую руку за спину, встал к Басарге вполоборота, поднял саблю чуть выше пояса, изгибом вверх. Судя по правильной, даже красивой позе, свое обучение ратному мастерству Немеровский прошел отнюдь не у дядьки-холопа, и даже не в монастырских палатах, а где-то у хороших опытных мастеров.

– Ур-ра! – кинувшись вперед, попытался перерубить ему горло Басарга, но Немеровский, чуть сместившись, отвел царский клинок в сторону и – хоп, хоп, хоп! – быстро и ловко глубоко изрубил крест-накрест боярскому сыну всю грудь, да еще и поперек живота полоснул. Отступил, с интересом наблюдая за противником.

Леонтьев громко закричал, снова ринулся в атаку. Старицкий прихвостень удивленно вскинул брови, отбил его выпад, пропуская мимо себя, щедро, со всей силы рубанул поперек спины – Басарга даже потерял равновесие и упал, врезавшись лицом в снег, но тут же вскочил снова.

– Ну, ты гаденыш! – беззлобно покачал головой Немеровский. – У тебя там чего, броня снизу поддета? Так ведь сие не спасет, боярин. Кабы я знал, сразу отрубил бы голову. Теперь отрублю с опозданием, только и всего.

Басарга понял, что именно так и случится. Его враг владел саблей слишком искусно, чтобы не выполнить обещание. Леонтьев замер на месте, пытаясь отдышаться и готовясь к своей последней сшибке.

– Ведь тебе предлагали деньги, дурашка, – укоризненно покачал головой Немеровский. – Деньги, поместье, место хорошее. Почему ты отказался, безумец? Хотя дело твое. Ты сам выбрал смерть. Вот и умри…

Боярин сделал быстрый шаг вперед, в длинном выпаде направляя клинок боярскому сыну в горло. Басарга отбил это нападение без особого труда, но Немеровский при этом оказался слишком близко, и – юный воин даже не понял, как это произошло, – оголовье чужой сабли с силой врезалось ему в лоб. В глазах на миг потемнело, и Басарга опрокинулся на спину чуть не в самое кострище, потушенное, но еще дымящееся.

У дороги в это время главный отряд старицкой засады добивал молчальников – окровавленный бердыш вонзился в грудь последнего из монахов. У березняка холопье копье тоже опрокинуло последнего из замыкающих коноводов. Однако братья из Кирилловского монастыря дорого продали свои жизни. Из тридцати передовых стрелков засады уцелело не больше десятка, в березняке из полутора десятков ратных людей – всего четверо. К тому же епископ Даниил еще не опустил лук, с безопасного расстояния продолжая выбивать выживших врагов.

Именно в этот миг передовой дозор, развернувшийся на шум схватки, разогнавшись по дороге, врезался в главные силы старицких холопов.

Старицкие слуги, будучи умелыми воинами, услышали топот копыт, сомкнули ряды и развернулись, оперли ратовища копий и бердышей в землю, направили их острия в груди коней…

Но какая польза даже от самого великого умения, когда в тебя врезается многопудовая туша летящего на всем скаку боевого коня?

Людей смяло, раскидало по сторонам, по некоторым из них прошли железные подковы, ломая ребра, руки и ноги. Из пяти монахов в седле остался только один, остальные лишились скакунов, а одного копейщик подловил-таки перед смертью на острие рогатины, но все равно после сшибки против четверых молчальников старицких слуг осталось всего шестеро.

Сеча разгорелась с новой силой, а Басарга в это самое время отчаянно пытался отползти от занесшего клинок боярина Немеровского.

– Могу тебя порадовать, дурашка, – сказал напоследок тот. – Дыбы ты избежал…

Рука Басарги нащупала валявшийся у кострища котелок, он тут же взмахнул находкой – старицкий прихвостень приподнял оружие, спасаясь от удара, и не заметил, как в то же самое мгновенье боярский сын одной лишь кистью повернул свою саблю клинком вверх и резко толкнул ее острие под полу кафтана умелого фехтовальщика. Немеровский охнул, округлив глаза, и захрипел. Басарга, пользуясь его замешательством, откатился вбок, толкнулся и вскочил на ноги, держа в одной руке саблю, а в другой – медный котелок с толстым закопченным донышком.

Немеровский шагнул вперед, взмахнув саблей, – Басарга принял удар на котелок, а своим клинком хлестнул врага по боку. Боярин, чуть повернувшись, нападение отбил, рубанул Леонтьева в голову. Тот опять прикрылся его же «кастрюлькой», нанес прямой укол в грудь. Старицкий прихвостень увернулся, попытался уколоть сам – и опять безуспешно.

Басарга не обольщался – подобранный котелок вовсе не сделал его могучим и ловким воином, в обычной схватке боярин Немеровский быстро зарубил бы его хоть с котелком, хоть без. Однако рана куда-то в нижнюю часть тела лишила умелого бойца былой прыти, движения его стали замедленными и усталыми, шаги он делал с трудом, явно превозмогая сильную боль.

Поняв это, боярский сын пошел по кругу, вынуждая Немеровского кружиться следом, наскакивал, отходил, прикрываясь котелком от ударов и тревожа противника несильными, но частыми и быстрыми уколами. Враг заметно побледнел лицом, уже не поспевая за его выпадами, и когда Басарга, в очередной раз поймав на край «кастрюльки» вражескую саблю, не сделал ответного выпада, а резким и хлестким кистевым движением срубил боярину руку выше локтя, тот вроде вздохнул даже с облегчением и упал на колени, понурив голову.

Басарга приглашение принял и, скользнув сбоку, одним широким и сильным взмахом эту подлую голову снес.

Монахи к тому моменту, потеряв еще двух человек, добили холопов из главной засады и торопились на помощь епископу. И вот в это самое мгновение и случилось самое страшное: воины старицких, загнанные в березняк, но более не связанные рукопашной схваткой, подняли пищали и раздули на них фитили. Один за другим грохнули два выстрела, и картечь, выбивая кровавые брызги, ударила по боку белоснежного туркестанца, в голову лошади Даниила и в лицо самого священника, опрокинула обоих молчальников, так и не дошедших до своего командира.

– Не-е-ет!!! – Басарга побежал к епископу, а из березняка, ему навстречу, кинулись двое бородатых холопов с копьями наперевес.

Говорить тут было не о чем – оставлять кого-то в живых старицкие слуги не собирались, боярский сын христианской любви к ним тоже не испытывал. Холопы переглянулись, разошлись в стороны, собираясь напасть сразу с двух сторон. К кому лицом ни повернись – другой завсегда в спину ударить сможет. Шанс тут был только один: наносить свои удары вдвое быстрее вражеских. Хотя холопы были в возрасте, а значит – воины опытные.

– А-а-а!!! – Боярский сын, вскинув саблю, ринулся на левого врага, принял укол копья на котелок, вскинул вражеское оружие вверх, поднырнул под него, рубя не тело, прикрытое тегиляем[27] и откинувшееся назад, а выставленную вперед ногу: выше колена и с внутренней стороны.

Отцовские уроки даром не прошли – Басарга попал точно в вену, на снег хлынула широкая кровавая струя. Однако и второй холоп своего шанса не упустил: боярский сын выгнулся от сильного удара в спину.

Небеса оказались милостивы к юному храбрецу: пластины бриганты выдержали, спасли, наконечник скользнул дальше. Басарга развернулся, наугад отмахиваясь клинком, но не успел – холоп отдернул копье и ударил снова, уже со всей силы и в живот. Второго чуда не случилось: наконечник пробил и броню, и тело, и снова броню, выйдя далеко наружу из спины боярского сына.

– Есть! – улыбнулся холоп.

Басарга со всех сил толкнулся ногами, насаживаясь на древко дальше, и резко вогнал острие царской сабли в оскаленную пасть.

Это была она, смерть. Боярский сын знал, что после таких ран не выживают. Но знал он и о том, что пара часов у него в запасе все-таки есть. Антонов огонь разгорается в брюшине не сразу. Есть надежда успеть добраться до жилья, отдать драгоценный груз, сказать, чтобы немедля везли в Москву, князю Воротынскому. Нужно только вытерпеть боль, дойти, не умереть раньше времени.

Басарга взялся за древко копья, вогнал его дальше в свое тело, еще и еще, пока чужое оружие, раздирая внутренности, не выпало с другой стороны. Потом добрел до упавшего туркестанца, ставшего из белоснежного буро-красным, расстегнул сумку у него на спине, достал вышитый парчовый сверток, спрятал к себе за пазуху, за ворот изрезанной поверху бриганты. Доковылял до своего гнедого, достал царскую подорожную – главное доказательство того, что он на службе, указание того, куда и кем послан гонец, – вышел на дорогу и зашагал в сторону Москвы.

Где-то там, впереди, старицкие холопы должны были оставить своих лошадей… Раз скакуны не попались на глаза возле засады, значит, спрятаны дальше. Нужно дойти, подняться в седло, галопом домчаться до любого села… Даже первого попавшегося дома… И сказать…

У него остается еще два часа жизни…

Он должен успеть…

Ноги боярского сына подогнулись, и Басарга Леонтьев, сжимая в руках подорожную, распластался прямо посреди натоптанного путниками до зеркального глянца широкого зимнего тракта.

Для себя Женя Леонтьев решил с частным расследованием все-таки завязать. Обойти полученный запрет он уже попытался, наткнулся на ограждение снова и убедился, что столкнулся с серьезным оппонентом. Контроль за перемещением архивных документов; блокирование и перехват сигналов сотовой сети; доступ к оружию и уверенное его применение в государственном учреждении; постоянное прослушивание его разговоров…

Никакое воровство ни в какой школе не могло оправдать подобные затраты. А значит – ловить ему тут нечего, растраты нет. Есть какая-то государственная тайна, надежно охраняемая спецслужбами. Проведению ревизии они, разумеется, препятствовать не стали. Но дальше – «ш-ша»!

Однако голова человеческая так устроена, что избавиться от вредных мыслей по собственному желанию никому и никогда не удавалось. И потому, пока молодой человек гнал машину по шоссе, в его сознании постоянно всплывали то одни, то другие мысли: интернат, старые ревизионные отчеты, письма начала девятнадцатого века, женские платки, декабристы, Муравьев…

Что объединяет все эти вещи? На пути к какому страшному секрету они стоят дальним сигнальным ограждением?

Поскольку за анонимными звонками и предупреждающими выстрелами, очевидно, проглядывали длинные уши официальных силовых структур, щедрые ассигнования на интернат и качество обучения сирот легко объяснялись тем, что из подростков готовили агентов разведки высокого уровня, лояльных политиков или элитных бойцов. Засветить такую тайну государству, разумеется, не хотелось.

Но, черт возьми, Леонтьева раз за разом давили не за интерес к интернату современному, а за любопытство к событиям далекого прошлого! Первая оплеуха – за просмотр отчетов двухсотлетней давности. Вторая – за обсуждение восстания декабристов. И вот это уже выпадало за рамки здравого смысла. Во всяком случае – в его понимании аудитором Евгением Леонтьевым.

Что, что могут прятать современные спецы в начале девятнадцатого века?! Не машину же времени они изобрели!!!

– Любопытство сгубило кошку, – пробормотал Женя, сбрасывая скорость перед въездом в Вологду. – Похоже, что и правда только пуля сможет заменить в моей голове непрошеные мысли.

Он поднял телефон, выбрал в записной книжке номер сотового библиотекарши:

– Добрый день, Полина. Мне удалось вырваться пораньше, и я уже в городе. Давайте я вас заберу, мы где-нибудь перекусим, а потом я отвезу вас обратно в Архангельск.

– Что, уже? – В голосе девушки сквозило разочарование. – То есть да, конечно, я сейчас соберусь и выйду. Подъезжайте к зданию архива.

Выбирать рестораны и кафе у Жени Леонтьева получалось плохо. Попасть в места, где можно поесть сытно, недорого и вкусно, почти никогда не удавалось. Хотя вроде должен был научиться: вся работа из сплошных командировок, постоянно мотается из края в край, из области в область. Сам ничего, кроме открытых консервов, готовить не научился. Ан нет, глаз до сих пор не набил.

Вот и сейчас – заметил красиво оформленный под старую гауптвахту домик в сквере, зарулил к нему на парковку, провел девушку в уютный зал, дождался меню. А в нем – только кофе, сок и магазинные круассаны в фабричной упаковке. И алкоголь тридцати сортов с чипсами или сухариками, которыми, понятно, не наешься.

Единственное, что тут было хорошо, так это почти пустой и затененный тихий зал. Самое удобное место для сокровенной беседы. Поэтому кофе и круассаны Женя все-таки заказал, решив отложить нормальный обед на потом, благо закусочных возле шоссе всегда хватало.

Выбрав уютный столик в углу, он помог девушке раздеться, отодвинул перед ней стул, разделся сам, отнеся на всякий случай куртку с телефоном в кармане на самую дальнюю вешалку, затем заказал у стойки угощение, вернулся, сел напротив и попросил:

– Давайте по порядку, Полина. Расскажите мне во всех подробностях, что именно вы нашли в архиве и в чем замешан мой драгоценный мичман?

– Я все перефотографировала, все письма, – выложила на стол свой сотовый девушка. – Могу вам перекачать.

– По дороге перекачаем, путь неблизкий, – отказался Леонтьев. – Чуть подкрепимся и поедем. Вы пока своими словами расскажите, что вам удалось узнать и понять?

– Первое, – сложила ладони перед собой «Мальвина» и впилась в него пронзительно-голубым счастливым взором, – само личное дело мичмана Косливцева в здешнем архиве отсутствует. Возможно, он получил серьезное ранение либо чем-то заболел, из-за чего его отправили в Важский монастырь для излечения. Наверное, вместе с документами, которые где-то там и остались.

– В каком возрасте?

– Этого я сказать не могу, – обиженно выпятила губки девушка. – Дела ведь нет. Но раз он ссылается на целительный убрус и даже отписывает богатые вклады за излечение, то это означает, что лечение было серьезным и в строй после выздоровления он, видимо, вернуться не смог. Доживал жизнь где-то здесь, под Вологдой. Так его документы в здешний архив и попали. А личное дело – утеряно.

– Понятно, – кивнул Леонтьев.

– Второе. Почти весь архив Петра Косливцева оказался состоящим из писем плюс наставление детям, положенное вместе с завещанием. В нем он подробно описывает, кому и почему что оставил, и советует, как поступить с имуществом. Письма в большинстве личного характера, связаны с погодой и с ожиданиями на урожай, похвалами государю, обсуждением деталей армейской службы. Наверно, для историков они должны быть очень интересны. Но самое главное…

«Мальвина» запнулась, поскольку официант принес кофе и круассаны, дождалась, пока тот ушел, и заговорщицким шепотом продолжила:

– Ваш моряк, оказывается, с друзьями обсуждал планы декабристов по изменению империи! Все они отчаянно кляли Муравьева самыми нехорошими словами за его желание разломать страну на куски. Утверждали, что на английские деньги он готовит измену. Дат на этих бумагах не сохранилось, но последней, думаю, была та, где офицеры решили письма столичных заговорщиков в провинцию и к полкам за пределами Петербурга не пропускать, дабы пресечь смуту в зародыше и большого мятежа избежать.

– Н-н-да… – Евгений потянулся за блокнотом. Школу аудитор закончил достаточно давно, чтобы забыть все подробности восстания на Сенатской площади, а справляться в инете со своего телефона теперь опасался. – Мне почему-то казалось, что они только в Питере бунтовали. Нет? Потом проверю…[28]

– Может, ваш мичман после отставки на почте работал? – предположила Полина.

– Нет. Восстание было в двадцать пятом году, а в двадцать втором он еще состоял на морской службе, – покачал головой Женя. – Перебежать с места на место так быстро, да при этом еще и тяжело переболеть – невозможно. Скажите, а про школы, образование, приюты в этих письмах ничего не упоминалось?

– Я помню ваше поручение, Евгений, – кивнула «Мальвина» и тут же отрицательно мотнула головой: – Нет, ничего. Я специально обращала внимание. Даже никаких намеков.

– Обидно…

Разумеется, Женя отказался от идеи продолжать поиски, но голова по инерции все равно продолжала работать в прежнем направлении… Правда, вхолостую.

Общая картина никак не складывалась. Отчего современные спецслужбы вдруг стали столь жестко пресекать исторические изыскания по седой древности? Что из Полиного доклада могло стать «детонатором», тревожным сигналом для системы? Как могли соотноситься дворяне-бунтари с интернатом на Кольском полуострове? Ситуация оставалась непонятной, запутанной до безобразия. И это было обидно.

– Страшная сила – любопытство. – Молодой аудитор допил кофе и поднялся: – Ну что, поехали?

– Не огорчайтесь вы так. – Полина, которая успела прикончить свою крохотную порцию еще раньше, тоже встала. – Ну, не нашли мы ничего про вашу старинную школу. Зато совершили грандиозное историческое открытие! Теперь наши имена войдут во все учебники. И все будут знать, почему на самом деле провалилось восстание декабристов.

– Я не огорчаюсь, – вздохнул Евгений, надевая куртку. – Возможно, так оно даже лучше. Меньше знаешь – лучше спишь.

Они вышли из кафе, по расчищенной от снега дорожке добрались до парковки. Женя отключил сигнализацию, потянулся к ручке дверцы и замер, глядя себе под ноги.

– Что-то не так, Евгений? – Девушка обошла машину и со своей стороны ждала, когда ее впустят в салон.

– Странно… – Молодой аудитор присел на корточки. – Я всего полчаса назад подъехал, а след переднего колеса уже изрядно потерт. Как будто по нему елозили…

Он наклонился еще ниже, заглянул под днище и негромко чертыхнулся: под днищем машины, перед водительским сиденьем, была привинчена скобой на саморезы граната РГД-5, да еще с примотанными скотчем тремя толовыми шашками! Тонкий стальной тросик тянулся от кольца к левому ШРУСу и был закреплен там не абы как, а на туго затянутый хомут.

– Ну вот… А обещали пулю. Везде одно жулье, – пробормотал себе под нос Женя, открыл салон, снял с лобового стекла видеорегистратор, включил, повернул к себе, внятно продиктовав для записи: – Нахожусь в Вологде, на открытой парковке возле сквера, названия которого не знаю. После обеда в кафе обнаружил под машиной растяжку…

Он опустил регистратор вниз, отснял смонтированную конструкцию, оставил регистратор внизу, у переднего колеса, слазил в багажник за отверткой, открутил хомут, потом всю «адскую машинку», проверил, хорошо ли загнуты усики, стопорящие откидную скобу, замотал устройство в ветошь и положил в багажник. Тут же достал телефон, набрал номер:

– Мама, привет, это я! Подожди, не спрашивай. Я тебя очень прошу, мама, возьми из кофра конверт и поезжай в санаторий. Отдохни, займись процедурами, подыши свежим воздухом.

– Что, опять?! – возмутилась родительница.

– Ну да, все как в прошлый раз. Хотят «наградить», а я отбрыкиваюсь. Могут попытаться через тебя «попросить». Так что ты лучше пока съезди отдохни. Через неделю отчет сдадим, все кончится. После этого ходить за мной будет бесполезно. В общем, все как в прошлый раз.

– Ну и работку ты себе выбрал, Женечка! То машину тебе сожгут, то самому фингалов наставят, то меня из дома выгоняешь… Бросал бы ты ее! Живи, как люди. Охота тебе постоянно проклятым быть? То гадости про себя слушаешь, то угрозы, то побить норовят. За два года ни одного доброго слова!

– Кто-то должен быть ассенизатором, мама. Иначе мы задохнемся в фекалиях. Съезди, пожалуйста. Это ненадолго, честное слово!

– Да ладно, чего с тобой сделаешь. Полежу в грязевых ваннах. Ты сам смотри осторожнее!

– Не бойся, мама. У нас уже давно не девяностые. От взятки отбрыкаюсь, тем все и кончится. Целую, мам. Отдыхай.

Он опустил трубку обратно в карман, захлопнул крышку багажника – и только теперь обратил внимание на округлившиеся глаза и дрожащие губы девушки.

– Эт-т-т… Эт-т-т-то… Эт-т-т… – пыталась что-то спросить «Мальвина», но язык отказывался ей подчиняться.

– Садись, – указал ей на машину Леонтьев.

– Н-н-н-не-е… – замотала она головой.

– Те, кто подложил заряд, сейчас смотрят на нас откуда-то неподалеку и лихорадочно думают, как быстрее прикончить, раз уж мы нашли их бомбу, – внятно, как ребенку, объяснил аудитор. – Если у них есть ствол, стрелять начнут в любую секунду. Как только подойдут достаточно близко. Нужно рвать когти. Думай быстрее: ты жить хочешь? Или я еду один.

Он сел за руль, завел двигатель, включил передачу, сдал чуть назад, чтобы доказать серьезность намерений, наклонился, распахнул пассажирскую дверцу и громко рявкнул:

– Ну-у?!!

Девушка испуганно дернулась и плюхнулась рядом. Женя тут же бросил сцепление, резко развернулся и на полном газу выскочил с парковки, повернул в сторону кемпинга, где снимал номер для Полины.

– Сейчас приедем к тебе в гостиницу, ты бежишь и быстро сгребаешь вещи, я плачу – и сразу смываемся, пока засечь не успели. Не удивлюсь, если за нами увязался хвост. Хотя позади вроде никого не видно.

– К-к-кто? П-п-почему? – наконец смогла выдавить из себя Полина.

– Кто подложил заряд? – понял ее Женя. – Есть у меня такое подозрение, что у декабриста Муравьева-Апостола оказались слишком длинные руки. Он не хочет менять в учебниках свою биографию.

– Ш-ш-шутиш-шь?.. – прошипела девушка, скривила губы и громко шмыгнула носом.

– Да как-то не смешно, – ответил молодой человек.

Голова его работала сухо и холодно, прикидывая наиболее рациональные действия в сложившейся ситуации. Маму он уже обезопасил. Пускай слушают, сколько хотят – он и сам не знает, куда она поедет, а потому и не выдаст. Да и вряд ли «анонимусы» станут ее преследовать – ведь носителями тайны являются он и девушка. Ликвидировать постараются их.

– Полина, помни самое главное, – сказал он. – Главный залог нашей безопасности – это быстрота. Успеть уехать с места остановки до того, как противник ухитрится заложить новую мину или найти позицию для обстрела, не дать вычислить свой маршрут, не позволить себя перехватить.

– Почему, почему?! – наконец прорвало на крик девушку, и она застучала кулаками по пластиковой полке перед собой. – Ты не говорил, не говорил, что меня станут взрывать!

– Пока ты не нашла бумаги про декабристов, нас никто и не трогал, – усмехнулся Леонтьев. – Я ведь просил тебя выявить только упоминания про школу, и ничего более. Это тебе захотелось устроить переворот в науке. А переворотов, знаешь ли, никто и никогда не любит. Историкам хорошо в своих креслах и без твоей правды-мамочки.

– Женя, ты дурак?! – взвизгнула девушка. – Какой идиот будет подкладывать бомбы из-за письма про декабристов?!

– Мне это тоже интересно, Полечка, – кивнул аудитор, заруливая к кемпингу. – Но пока я знаю не больше твоего… Ты усвоила, что нужно делать? Не тратить ни на что ни одной лишней секунды. Все, беги! Я на ресепшн.

Полина вняла его предупреждениям и со сбором вещей обернулась так быстро, что успела вернуться к машине даже раньше, чем он расплатился за ее номер. Женя тоже не стал задерживаться: обошел «зубилку», заглянул под брюхо, прыгнул за руль и сорвался с места.

– Что теперь с нами будет? – Девушка уже почти успокоилась, хотя и говорила с небольшой хрипотцой. На «Мальвину» она теперь не походила даже близко: тушь растеклась, под глазами круги, помада смазана, волосы растрепались. Но Полине пока что было не до самолюбования.

– Нам нужно решить две важные задачи, – поглядывая в заднее зеркало, ответил Женя и повернул к панельным многоэтажкам спального района. Там, на широких прямых улицах, вычислить возможную слежку будет проще всего. – Во-первых, хорошо бы понять, за что нас хотят убить? Если эту информацию «скинуть», охота на нас станет бессмысленной. Тогда отвяжутся.

– Это как?

– Как скинуть информацию? Как бы это попроще объяснить… Ну вот представь себе, что твоя подруга узнает о тебе некую страшную тайну. Тебе ведь захочется ее прикончить?

– Нет, – мотнула головой девушка.

– А допустим, что захочется, – настоял на своем Евгений, обгоняя одинокий красный самосвал. – Чтобы надежно сохранить тайну. Но теперь предположим, что она о твоем секрете разболтала всему миру. Всем, кого только знает. Какой тебе после этого смысл ее убивать?

– За то, что разболтала, – мрачно ответила девушка.

– А ты, оказывается, кровожадная, – рассмеялся аудитор. – К счастью, серьезные люди обычно более прагматичны. Если секрет разгласили, то на его носителей больше уже не охотятся.

– Так давай все расскажем! – приободрилась Полина. – Как это можно сделать? Через Интернет?

– Хотя бы, – согласился Женя. – Но сначала нужно понять, что же это такое страшное мы так неосмотрительно разнюхали? Декабристы, при всей их популярности, на бомбу у кардана не тянут. Должно быть что-то еще. Что-то, имеющее прямую связь с современностью. Мы с тобой чего-то явно не замечаем. Чего-то очень важного. Подумай, пожалуйста, еще раз. Сосредоточься, оцени каждую мелочь. До твоего звонка из Вологодского архива на наши поиски всем было наплевать. Значит, разгадка таится именно в нем…

Девушка, закусив губу, послушно задумалась. В салоне повисла тишина. Евгений, минут двадцать попетляв по кварталам и дворам, убедился, что ни одна из машин в зеркале заднего вида дважды не появилась. Немного приободрившись, он набрал на навигаторе запрос на ярославские интернет-кафе, выбрал одно и стал выбираться из города, доверившись маленькому электронному мозгу.

– Нет, ничего такого не было, – внезапно зашевелилась Полина. – Все документы двухсотлетней давности. И кроме нескольких, где упомянуты декабристы, все связаны с семейными делами дворян Косливцевых. Может, нам просто выложить на каком-нибудь сайте все фотокопии подряд, и пусть сами разбираются? Они у меня все отсняты, в телефоне лежат. Ничего сложного.

– Можно и выложить, – согласился Женя. – Не помешает. Но это все равно что ткнуть пальцем в небо… Поди угадай: все скинули или что-то важное осталось в наших головах? Такие ошибки обычно разъясняются с помощью снайпера. А я уже аванс за гидрокровать проплатил. Будет обидно, если пропадет.

– Ты купил водяную постель? – охнула девушка. – Правда?

– Пока только заказал, – поправил ее Женя. – С тех пор как в «Кошмаре на улице Вязов» увидел, мечтаю попробовать. На ней, наверное, спать все равно как в океане!

Полина только вздохнула. Наверное, библиотекарше его мечта показалась дикой безумной блажью.

– В снегу спал, в стогу спал, на лапнике спал. Хочу и на гидропостели поспать. Надеюсь, не взорвут меня до этого времени?

– Слушай, – заерзала в кресле девушка, – а как ты догадался, что под машиной бомба?

– В армии натаскали, – ответил Евгений, выруливая на Ярославское шоссе. – Я служил в роте охраны, в ракетных войсках. А баллистические ракеты – они такие. Единственный способ им противодействовать, который на сегодня придумало человечество, так это уничтожение пусковых установок диверсионными группами. Нас сразу по прибытии предупредили, что о будущей войне мы первыми узнаем, когда нас еще до первых тревожных звоночков вырезать попытаются, а комплексы подорвать. Так что зевать, полагаясь на мирное время, не рекомендуется. Опять же, и для террористов ядерные боеголовки – добыча очень аппетитная.

– Не страшно было?

– Нет. Интересно. Мы учились сторожить, а спецназ ГРУ время от времени пытался в учебных целях наши установки уничтожить. Два раза за время моей службы. И оба раза мы их вязали еще на дальних подступах. В общем, служба закончилась, а привычки остались. Ротный учил нас в первую очередь на любые странности внимание обращать. Если строчка звериная прервалась, на дороге какой-то участок чище других или листья по влажной земле просыпались – значит, кто-то следы заметал. Тут сразу останавливайся и ищи. Врага всегда выдают мелочи. Ветка без инея, лапник, легший плотной кучкой, продых в сугробе. Я уж про растяжки и не говорю. Ее не заметить – это десять нарядов в лучшем случае. Когда учебная. Про боевую и так понятно. В общем, выдрессировали, как собаку. Я теперь, чуть что не так, сразу стойку делаю.

– Подожди, а куда мы едем? – закрутила головой Полина. – Это какая-то не та дорога. Откуда тут указатель на Череповец?

– Понимаешь, Поля, у нас есть очень хороший козырь, – мягко сообщил аудитор. – Отдел физической защиты сотрудников Счетной палаты. Очень хорошие ребята, опытные профессионалы. Я с ними уже работал. Если работнику ревизионной службы грозит опасность, они этого человека охраняют. Бомба, которую я снял, станет для них очень весомым аргументом, чтобы взять нас под свое прикрытие.

– Куда мы едем? – сухо потребовала ответа Полина.

– В Архангельске тебя никто охранять не станет. Ты не из нашей службы. Да и меня тоже. Нужно ехать на Зубовскую, писать заявление, указывать место жительства и маршруты передвижения. Иначе они не работают. Зато там мы будем в безопасности.

– Я хочу домой! – твердо заявила девушка.

– Ну, силой я тебя держать не стану, – пожал Женя плечами. – Можешь в любой момент выйти из машины и выбираться, как считаешь нужным. Это твое дело. Но своими руками я тебя на смерть не повезу. Не нужно мне такого греха на совести. Грохнут ведь, ты и мяукнуть не успеешь. Некоторое время тебе придется пожить рядом со мной.

– Ну ты, Женя, и козел! – с чувством выдохнула Полина и отвернулась к окну.

– Ага, – с облегчением согласился Леонтьев. Больше всего он опасался, что со спутницей случится очередная истерика. А «козел» – это ерунда. «Козла» он как-нибудь стерпит.

Глаза были светло-зелеными, с легким медовым оттенком. Когда по ним пробегали светлые блики, они казались почти желтыми, а едва падала тень – мгновенно зеленели, словно кто-то напускал в медовуху краски.

– Ты ангел? – спросил он.

– Нет, – рассмеялась она, – покамест живая.

– Тогда кто?

– Княжна Мирослава Шуйская я. С богомолья вот возвращаюсь.

– Где я? – попытался осмотреться Басарга, но получалось плохо. Голова с одной стороны упиралась во что-то мягкое, а с другой – обзор закрывала какая-то меховая складка.

– В санях моих, боярин, – пригладила девушка ладонью его голову. – Сказываю же: с богомолья в Москву возвертаюсь. Сам-то ты кто будешь?

– Боярский сын Басарга Леонтьев. – Молодой воин попытался привстать и едва не взвыл от боли.

– Лежи тихо, боярин! – встревожилась княжна. – Раны на тебе страшные. Невесть как жив до сих пор…

– А я жив? – неуверенно переспросил Басарга.

Девушка в ответ только засмеялась.

– Как я сюда попал, княжна?

– Дворня моя на дороге подобрала. Что я там видела – просто ужас. Все кровью залито чуть не по колено. И мертвые, мертвые, мертвые… – Она сглотнула и торопливо перекрестилась. – И монахи там убитые тоже во множестве. Ты же дышал един из всех. Поначалу на тебя подумали, что ты из татей, кои братию странствующую резали. Но как до Углича доставили, воевода подорожную царскую при тебе увидел и сумку церковную на груди. Как сие узрел, так повелел немедля в Москву доставить. Коли гонец, так чтобы не задерживать. А коли тать, так князь Воротынский своею властью покарает. Он, чай, слуг своих лучше помнит, не обознается.

– Нешто воевода тебя охраной при мне назначил? – не очень понял суть ответа Басарга.

– К чему тебя охранять, боярин? – снова погладила его по лбу княжна. – Самого на руках носить приходится. Токмо чудом Господним да молитвами моими душа в теле и держится. Пока бы воевода иных возничих снарядил, пока наказы дал, пока отправил… А мои сани уже заложены стояли, я тебя доставила, путь тот же в столицу держу. А дело государево, так помыслила, промедления не терпит. Вот и взяла.

– Я ведь и говорю, ангел… – повторил Басарга.

– Скажешь тоже, молодец… – зарделась княжна.

– Никогда в жизни не видел никого прекраснее, Мирослава, – совершенно искренне признался раненый воин. – Ради того, чтобы тебя увидеть, стоило выжить.

– У тебя никак снова жар? – забеспокоилась девушка.

– Какая же ты красивая… Так бы смотрел и смотрел… – ответил Басарга и закрыл глаза, снова проваливаясь в небытие.

За день трассу Вологда – Ярославль машины успели накатать до зеркального блеска, что для шипованной резины было только на пользу, все ямы ушли под лед и дорога была гони – не хочу. К восьми часам вечера Евгений затормозил возле выбранного по карте кафе и обнаружил, что оно никакое не «интернет», а самое что ни на есть обычное. Зато – со своей кухней. Учитывая время, затевать поиски «точек доступа» молодой человек не стал. Перекусив вместе со спутницей, он вернулся в машину, чуток покружил по городу, следя за зеркалами, а успокоив свою подозрительность, рванул по трассе дальше.

По всем расчетам, до Москвы Женя должен был добраться к часу ночи, но, на беду, за Переславлем ушла в кювет «фура», вызвав пробку на несколько километров, и домой аудитор добрался только в четыре часа утра. Девушка половину дороги проспала, а вот молодой человек умотался так, что, войдя в квартиру, просто указал спутнице ее постель, а сам ушел к себе в комнату и упал на диван, даже не почистив зубы.

Янтарно-зеленые глаза встречали его при пробуждении и на следующий день, когда Басарга ненадолго вырывался из болезненной полудремы, и на третий, когда он почувствовал себя уже намного лучше и, несмотря на сильнейшую грызущую боль в животе, сознания больше не терял.

– Милостив к тебе Господь, боярский сын Басарга, – удивлялась княжна. – Холопы сказывали: и подбирать не след. Все едино с такой раной часа не проживешь. Ан ты, что ни день, токмо веселеешь.

– Мне умирать нельзя, дело государево исполнить должен, – просто объяснил свою живучесть молодой воин. – Когда в Москве-то будем?

– Завтра, – пообещала девушка.

– Ты просто чародейка, прекрасная княжна Мирослава, – не поверил своим ушам Басарга. – Как такое возможно?[29]

– На дворах холопы заводных лошадей впрягают, уставших оставляют. Кучеров на облучке тоже меняю, и потому ночью не останавливаемся. Я ведь понимаю, царские подорожные просто так не выписывают. Дело, стало быть, важное и спешное. Вот слуг и гоню. Ближе будем – гонца вперед отправлю, дабы встречали.

– Прямо не знаю, как благодарить тебя, княжна?

– Душу христианскую спасла, то и награда. – И ее ладонь опять легла на лоб раненого воина. – Отдыхай, добрый молодец. Исполним мы твое поручение. Не оплошаешь.

Предусмотрительность Мирославы оказалась весьма полезной. Когда сани княжны остановились у ворот дворца Воротынских, князь Михайло, не чинясь, встречал гонца прямо на улице. Изумленно крякнул, глядя на изрубленный в лохмотья и окровавленный кафтан Басарги, спросил:

– Привез?

– Вот он, княже. – Боярский сын сунул руку за пазуху, достал драгоценный сверток, протянул воеводе.

– Коня!!! – рявкнул Воротынский, поклонился саням, в которых, утонув в мехах, возлежала под пологом девушка: – Благодарность тебе огромная, княжна Мирослава Шуйская. Отныне должник твой навеки.

Скакун тоже ожидал своего часа оседланным. Слуги только затянули подпруги, вывели чалого жеребца за ворота. Через распахнутые створки было видно, что в седла поднимаются холопы, не в пример обычному, в кольчугах и колонтарях, с саблями на поясе и пиками у стремени. Ровно в поход отправлялись, а не в Кремль, что находился в четверти версты, через торговую площадь.

Князь Воротынский, спрятав парчовую посылку на груди, поднялся в стремя, сорвался в галоп, уводя отряд по улице.

– Вижу, не зря ты торопился, боярский сын Басарга, – удивилась Мирослава. – Эк князь Михайло обрадовался, аж про чины позабыл.

– На службе царской любое поручение так исполнять надобно, словно от него судьба мира зависит, – ответил молодой воин, подступив обратно к саням, но не решаясь коснуться руки знатной спутницы. – Увижу ли я тебя еще, прекрасная княжна?

– Ты храбрый молодец… – Девушка запнулась, потом улыбнулась и вдруг многозначительно кивнула в сторону сидящего с вожжами на облучке холопа: – Все в руках Господа. Бог даст, свидимся. Ты ныне о здоровье своем подумай. Вроде ты и бодр на диво, да рана-то была какая… Беспокоюсь я за тебя. – Княжна покачала головой и громко скомандовала: – Семка, поехали!

Холоп тряхнул вожжами, и сани покатились прочь.

Сердце в груди боярского сына Леонтьева дернулось вслед за нею – и оборвалось. Чувствовал Басарга, понимал, что не увидит больше никогда этих янтарных, с прозеленью, глаз, никогда в жизни не услышит этого ласкового девичьего голоса, не ощутит прикосновения теплых ладоней, ибо кто он и кто она? Он – боец простой, от земли; из рода своего знающий лишь то, что прапрадед его поместье получил, из которого к князьям Воротынским в ополчение ходит. Она же – княжна, ветвь самих Рюриковичей, потомка святого Александра Невского. И далеки они друг от друга, словно облака высотные и раки озерные, по дну темному ползающие. Один раз близко до прикосновения сошлись – и то чудо…

– Басарга! Басарга, боярин Леонтьев! Побратим! Дружище!!! – Уж совсем нежданно оказался гонец в объятиях совершенно незнакомых парней. – Ну наконец-то! Живой?! Свиделись!

Парни потащили боярского сына на двор дворца – тесный и шумный.

Басарга вспомнил, что перед самым его отъездом князь Воротынский рассылал гонцов с призывом об исполчении. Ныне, видать, призванные бояре в Москве и собрались. То есть служивые люди, получается, были вроде как свои… Вот только никого из них молодой воин совершенно не признавал.

– Да ты нас никак не помнишь, дружище?! – с силой двинул его кулаком в плечо тонкотелый малорослик с едва наметившимися рыжими усами и столь же мифической бородкой. – Меня Ильей родители нарекли, боярский сын Булданин я, это – Тимофей Заболоцкий, – указал тощий коротышка на могучего кареглазого воина в две сажени ростом и косой саженью в плечах, с короткой, но вельми черной бородой и такими же мрачными густыми усами, однако по-юношески гладкого лицом. – А это боярин Зорин, Софоний, что означает «мудрый».

Боярин Зорин по имени Софоний был смугловат, несмотря на конец зимы, темен глазами и носил настолько знакомую бородку клинышком, что Басарга не удержался от вопроса:

– Скажи, боярин, а Михаил Немеровский тебе не знаком?

– Отчего же, знаю Немеровского, – кивнул Софоний. – По земле он вроде как угличский, но токмо родни изрядно среди шляхты имеет, латыням и философиям всяким учился и вовсе у немцев, в империи Римской[30], там же и умению ратному натаскан. Сказывают, ныне он лучший фехтовальщик в землях московских…

– Был, – поморщившись, поправил боярина Басарга.

– Отчего был? – не понял Софоний.

– Зарубил я его в поединке четыре дня тому, – ответил молодой витязь и ткнул пальцем себе в грудь: – Сие есть от его клинка отметины, это он мне весь кафтан испоганил. Прочие холопы токмо один раз копьем попасть изловчились.

– Ай молодца, ай порадовал! – встрепенулся малорослик и в душевном порыве крепко обнял Басаргу. – Пусть знают наших!

Боярский сын медленно кивнул, удивленный этакой фамильярностью. Однако, поскольку Илья Булданин за него явно радовался, а не язвил, выказывать обиду не торопился.

– Постойте, други, – вскинул толстый, как черенок лопаты, палец широкоплечий Тимофей. – Кажется мне, что наш юный витязь нас покамест не понимает. Ну же, боярский сын Леонтьев, вспоминай. Арская башня, казанское сидение. Три дня и две ночи от басурман малым числом отбивались. Чуть не все ранены остались, а многие и вовсе живота своего лишились. Ты у окна четвертой площадки сидел, мы над головой твоей, ярусом выше. Боярин Булданин тебе стрелы дважды подносил, Зорин князя к тебе привел, когда ты отходить уже собрался. Я же, как Большой полк в город ворвался, тебя до приюта монастырского отнес. Нешто забыл?

Басарга, к стыду своему, ничего не помнил. И если про стрелы что-то у него в голове и отложилось, то позднейшие события антонов огонь начисто выжег из памяти.

Но теперь боярский сын хотя бы понимал, как попал к лекарям-молчальникам и кто, выходит, спас ему жизнь. А потому низко, в пояс, поклонился Заболоцкому:

– Благодарствую тебе, боярин Тимофей. Всю жизнь дело твое доброе помнить буду…

– Да какое дело, друже? – бодро пихнул его в бок непоседливый Илья Булданин. – Тебе с дороги банька полагается. Так и айда! Попаримся, пивка попьем, дела свои вспомним! Там и поклонишься. Пошли!

Спустя полчаса они уже отогревались на струганых осиновых досках обширной людской бани князя Воротынского, вдыхая едкий смолистый аромат распаренных можжевеловых веников.

– Вроде бы куда больше нас было в башне-то? – припомнил порозовевший от пара боярский сын Леонтьев, наглаживая все еще ноющий бок.

Как ни странно, но от страшной раны копьем, с широким наконечником и ратовищем в руку толщиной, на его животе осталось всего лишь большое пятно розовой молодой кожи, в половину ладони размером. Шрам, конечно, никуда не денется, но…

Но пять дней назад его почти убили, а сегодня служивые люди заживающую рану по незнанию просто не заметили, за здорового сочли.

– В башне нас всего и сидело-то с полсотни человек, друже, – закинул руки за голову боярин Заболоцкий. – То бишь после первого дня столько уцелело. У дверей люда православного тогда столько полегло, что чуть не до потолка тела навалены были. Опосля стало полегче. Однако же два десятка ратников под стрелами и ядрами полегли.

– Да токмо там еще половина служилых людей боярина Басманова была, – припомнил Софоний Зорин. – Нам с ними, сам понимаешь, пива не сварить. Ну и стрельцы с холопами…

Боярин чуть скривил губы, выражая свое снисхождение к оружным простолюдинам.

О князе и Андрее Басманове он, правда, тоже не вспомнил. Вестимо, оттого, что знатные люди относились к ним так же, как сами они к холопам.

– Славная сеча тогда вышла, ага? – поднявшись на четвереньки, подобрался ближе Булданин. – Есть чего вспомнить и детям рассказать! От мы и подумали с боярами: а не заказать ли нам общей братчины? Дабы сидельцам арским и впредь единство крепкое заиметь?

– Тебя токмо искали, боярин Басарга, – зевнул, потягиваясь, разомлевший Тимофей. – Коли нас всего четверо таковых уцелело, грех тебя в братчину не позвать. Ты, кстати, куда сгинул-то опосля осады? Как сквозь землю провалился! – Он зевнул снова и попросил: – Илия, меда еще налей. В горле чего-то пересохло.

– Так тебе ведрами надо пить, а не ковшами, Тимоха, – зачерпнул из бочонка еще корец хмельного напитка юркий боярин. – Эвон, телеса какие! Таковых помалу не залить.

– Меня князь с поручением отослал. – Памятуя наказ Михайлы Воротынского, Басарга о своих приключениях предпочел не распространяться. – А как вернулся – ополчение уже разъехалось. После снова поручение князь доверил… Почитай, токмо сегодня я со службы и вернулся. Или еще нет? Бояр-то, смотрю, снова исполчают?

– Так это ты на службе княжеской Михайлу Немеровского зарубить исхитрился? – сел на полке Софоний Зорин. – Как же тебе это удалось?

– Видать, нелегко, Софон, – вместо Басарги ответил Булданин. – Ты кафтан-то вспомни, что друг наш в предбаннике оставил. В лохмотья весь изрублен, следа целого не осталось!

– Так кафтан меня как раз не удивляет, – пригладил влажную бородку боярин. – Удивляет, что удалось самого Немеровского на клинок нанизать. Ты меня, Басарга, конечно, извини, да токмо на мастера сабельного боя ты нисколько не похож. Больше на новика деревенского смахиваешь. Отваги в тебе много, а опыта мало.

– Котелком я его неожиданно огрел, – нехотя признался молодой воин. – Он опешил от неожиданности, тут на саблю мою и напоролся.

– Сабля у тебя, кстати, знатная, дорогая, – забрав у гиганта ковшик, боярин Булданин зачерпнул меда уже для себя. – Прямо царская сабля!

– Повезло мне в сече… – Басарга поторопился отвернуть от опасной темы, связанной с казанскими событиями. – Чудом боярина Немеровского одолел. Холопы же его меня там на дороге так отделали, что почти умер. Княжна подобрала да исцелила и сюда доставила. Так что не так просто было в тамошней сече выстоять.

– Что за княжна? Я ее знаю? – Боярин Зорин спустился с полатей за своим ковшом меда.

– Княжна – красавица, – мечтательно вздохнул боярский сын. – Мирослава Шуйская. Глаза – янтарь чистый в зеленой оправе. Голос ровно мед течет. Щеки бархатные, уста яхонтовые…

– Да ты никак запал на нее, Басарга?! – Подхватив с пола бадью с водой, малорослик окатил боярского сына ледяной водой: – Охолонись, деревенщина! Не твоего полета птица. Шуйские они с самим царем знатностью меряются и себя выше считают! Они-то свои колена от старшего сына Александра Святого[31] ведут, а князья московские – от младшего. Куда тебе со своим чином да к такой крале прицеливаться?

– Сам ты деревенщина, боярин Илья, – лениво ответил со своей полки Заболоцкий. – Хам и балабол. Как тебя не зарубили по сей день с твоим-то языком, ума не приложу? Что до княжны, так ведь пред Богом и томлением сердечным на свете все равны. Как мыслишь, Софон?

– Мыслю, о том у княжны надобно мнение узнавать, а не меж собой гадания устраивать, – резонно ответил боярин Зорин.

– Как же ее спросишь-то? – вздохнул Басарга. – Она в тереме Шуйском, с бабками да девками, у приживалок под присмотром, у холопов под охраной. Кабы и захотел темной ночью украсть, так и то не по силам.

– Не горюй, молодец, – подмигнул ему Софоний. – На то и есть друзья, чтобы в том помогать, чего самому не по силам. Я в Москве сызмальства рос. Ходы правильные знаю. Будет тебе свидание с княжной. Пару дней потерпи, все устрою. Коли она здесь, в Москве, то свидитесь.

– Вот так друзьям отвечают! – громко зарычал Тимофей, неожиданно опрокидывая на зазевавшегося Илью бадью с водой. – Вот так, деревня тверская, басурманская! Помощь предлагают, а не под лавкой хихикают!

– Пиво, пиво, пиво!!! – ныряя под полати, заголосил рыжебородый Булданин. – Мед хмельной разбавишь, медведь бестолковый!

– Правда, поможешь? – тихо переспросил Зорина Басарга.

Тот лишь многозначительно улыбнулся и посоветовал:

– Ты токмо кафтанчик-то поменяй… Бо люди не поймут. Напугаешь красну девицу понапрасну, опосля точно и близко не подойдет.

Поздним вечером боярского сына Леонтьева призвал к себе в татарскую горницу хозяин дома. Князь Михайло возлежал на тахте средь подушек, завернутый в атласный халат, раскинувшийся и безмятежный, воздев к потолку густую курчавую бороду. На столике перед ним стояли кувшин, пара кубков, ваза с курагой, инжиром и влажными кусочками ананаса, сбереженного на леднике еще с осенней поры.

– Пришел? – приоткрыв глаз, поинтересовался князь. – Садись, вина себе наливай, пей. Может, хоть тебе легче станет. Устал я за минувшие дни, ох устал… Ноги не носят, руки не слушаются. Даже хмель не берет.

– Нешто так плохо все, княже?

– Ныне ужо хорошо, боярин. Ныне государь на поправку пошел. Глаза сегодня открыл, ввечеру бульона густого откушал, с царицей беседовал, молебен за здравие заказал. Бог даст, завтра на ноги встанет. А коли встанет, то семейке Старицкой токмо и останется, что лошадей закладывать да обратно в Новгород возвертаться. Одно дело трон после царя почившего ухватить, и совсем иное – бунт супротив законного государя устраивать. На бунт они не решатся. Ныне в Москве сил, Иоанну преданных, в избытке. Тысяча избранная почти вся собралась, полки стрелецкие наготове, люд городской тоже не отмолчится. Нет, не по силам Владимиру Старицкому супротив живого царя восставать. Для такого племянник слабоват… Э-э, да что же это с тобой, боярин?! Нешто тати обнесли?

Князь, щурясь всего одним веком, только теперь заметил, что Басарга стоит перед ним лишь в одном исподнем.

– Прости, княже, надеть ныне нечего, – развел руками боярский сын. – Рубаха нарядная и порты кровью залиты, кафтан царский порублен, бриганту твою, не серчай, тоже не уберег, пробита она, изрезана и замарана вся…

– Молчи, и так голова болит, – поморщился князь. – Сам помню, в каком виде тебя княжна Шуйская привезла. Краше в гроб кладут. Ладно, велю Луке опять сундуки отворить. Рухляди у меня припасено немало. Что-то для сыновей шили, что-то сам по молодости носил, да ныне в теле раздался. Бери зараз поболее, дабы голышом не шастать, коли опять порубают. И в пир, и в мир, и в добры люди. – Князь по очереди согнул три пальца и захохотал, довольный своей шуткой.

– Благодарствую, княже, – поклонился довольный такой щедростью Басарга.

– Ну, ступай, храбрец… Хотя нет, постой! – спохватился Михайло Воротынский. – Похвалить тебя хотел. За храбрость и за честность на диво… В общем, иди отдыхай. Ныне токмо через неделю, мыслю, понадобишься. Гуляй. Будешь пить – за здоровье мое корца опрокинуть не забудь! – Князь опять расхохотался и тут же поморщился: – Ох, голова… Третий кубок, а токмо хуже становится. Иди, сам Луку отыщи. А то я о твоей нужде за хлопотами могу и позабыть.

Княжеская щедрость оказалась донельзя кстати. На третий день, когда боярин Зорин позвал Басаргу с собой, тот смог одеться если и не по-царски, то уж точно по-княжески. И, разумеется, остальные знакомцы по Арской башне увязались следом.

Место, выбранное боярином Софонием для обещанного свидания, оказалось Знаменской церковью, что стояла совсем недалеко от Кремля, на пересечении Неглинной и Скобарской улочек. Боярского сына такое неожиданное место удивило, но затевать спор в храме он не стал и остановился в ожидании обедни возле одного из опорных столбов.

Церковь была деревянной и потому не имела ни сводов, ни куполов, ни витражных окон. Ее наполнял запах смолы, аромат ладана, пропитывала едкость дыма, впитавшегося в бревна после многолетнего протапливания четырех встроенных в стены печей. Копоть, что просачивалась из четырех топок, покрыла образа на стенах тонким налетом, сделав лучезарные лики святых темными и мрачными.

И вдруг… В очередной раз распахнулись двери, и в храм в сопровождении двух десятков девок и холопов вошла она – княжна Мирослава Шуйская, в горностаевой шубе, в высокой горлатной шапке и с коротким тонким посохом из вишни в руках!

Басарга чуть не вскрикнул от неожиданной радости, рванулся к девушке, но в последний миг был пойман боярином Софонием за локоть.

– Охолонись, друже, – шепнул ему на ухо Зорин. – Мы же в церкви!

Однако порыв Басарги не остался незамеченным. Княжна увидела его, улыбнулась – и тут же резко отвернула голову, уводя свиту за собой.

– Мы в храме, Леонтьев, – повторил боярин Зорин еще раз, – здесь молятся, а не целуются.

Басарга открыл было рот, чтобы возразить, – и тут же закрыл. Здесь и впрямь было не место ни для бесед, ни для споров. Тем более что сразу после прихода княжны появился и священник, размахивая кадилом и заунывно перечисляя имена святых, назначенных к поминанию.

Почти на полный час все, кто находился в Знаменской церкви, посвятили себя молитве и мыслям о Боге и всем сущем. Во всяком случае – попытались себя этому посвятить. Затем прихожане стали подходить к причастию. Княжна – как все прочие православные. Басарга опять сделал попытку прорваться вперед, чтобы оказаться перед священником рядом с девушкой, но холопы Шуйского тут же остановили его порыв, охраняя право госпожи быть на исповеди первой и единственной.

– Ты в церкви, – уже в который раз напомнил боярскому сыну Софоний Зорин, не позволяя применить силу.

Басарге оставалось лишь смотреть на свою любимую с удаления десятка шагов, не в силах перемолвиться хоть словом, прикоснуться, услышать ее голос.

Да и сама Мирослава словно не замечала присутствия молодого человека на протяжении всего обряда. И только покидая храм, оглянулась на него с широкой радостной улыбкой. Басарга дернулся следом – и опять боярин Зорин попридержал его, не позволяя приблизиться к княжне.

– Ну и что? – возмущенно зашептал юноша, поворачиваясь к нему. – Это и была обещанная тобой встреча? Это и было наше свидание?

– А ты чего думал, боярин, что она тебе на шею прыгнет и в объятиях сожмет? – так же тихо ответил Софоний. – Она же девица, она княжна! Ей чистоту свою и достоинство надлежит блюсти, никак знакомства с чужими мужчинами не выдавая. И думать не думай отношение свое к ней прилюдно показывать! Как она свою честь бережет, так и ты о ее чести забывать не должен.

– И что теперь? В церкви из-за угла подглядывать?

– Нет, ну ты точно деревенщина! – не выдержал боярин. – Ладно бы она тебя признавать не захотела: голову при виде тебя воротила, кривилась с презрением, не замечала демонстративно. Тогда да, тогда ясно, что не по сердцу ты ей и напрасно душу выжигаешь. Но ведь она тебе обрадовалась, улыбалась и приязнь, как могла, выказывала…

– И на кой ляд тебе эта рябая тонкоручка, друже? – подобрался ближе Илья Булданин. – Ни рожи, ни кожи! Давай мы тебе нормальную деваху подберем? Красивую и в те-е-е…

От могучего подзатыльника Тимофея Илья потерял равновесие и нырнул вперед, вылетая из дверей церкви на толпящихся нищенок и вместе с ними скатываясь дальше со ступеней паперти. Только это и спасло рыжебородого боярина от готового кинуться в драку Басарги.

– Коли тебе она рада, – невозмутимо продолжил Софоний Зорин, приглаживая бородку, – тогда надобно дальше старания свои продолжать. Письмо ей написать, встречу тайную предложить.

– Да как же я ей напишу? Вон ее как берегут и доглядывают!

– Дело сие куда проще, нежели тебе кажется, друже, – похлопал его по плечу Софоний. – Пошли пока домой. Ты думай, что написать ей желаешь, я же окрест покручусь. К вечеру найдем тебе надежного посланца…

Басарга, как ему уже не один раз успели напомнить, не был искусным фехтовальщиком. Однако пером он владел еще хуже. Поэтому попытка перенести на бумагу свою тоску по недавней спутнице, страсть по ее прикосновениям, ее глазам и голосу отняла у молодого человека целый вечер.

Он хотел сказать, что не мыслит жизни без звуков ее голоса, что нет ничего прекраснее разлета ее бровей и омута глаз, что жемчуг ее зубов и кармин губ лишают его разума, что он умирает, зная о ее близости и одновременной недоступности. Что он готов продать душу, лишь бы хоть раз притронуться губами к ее коже, готов принять в себя еще сотню копий, лишь бы ее ладонь снова охладила его горячий лоб…

Однако буквами на бумаге вся эта страсть выглядела так, будто у Мирославы дырки вместо глаз, губы из тряпки, а сам Басарга казался полудохлым юродивым дьяволопоклонником, склонным к самоубийству…

Юный воин в ярости рвал бумагу, тянулся за следующим листом, благо Софон оставил ему целую стопку, снова начинал писать – и снова, перечитывая, поражался получившемуся бреду и собственной криворукости.

Несколько часов стараний, мук и переделок вылились в записку размером всего лишь на половину листа глянцевой тисненой бумаги. Басарга как раз заканчивал еще раз переписывать свое послание, когда дверь приоткрылась и внутрь заглянул Илья Булданин, немедленно шмыгнувший носом и втянувший голову в плечи:

– Басарга, дружище… Ты это… Ты прости меня, сделай милость. Ну, дурак я, дурак. Признаю, дурак безмозглый. По дурости я это в церкви той ляпнул. Вечно у меня язык впереди головы скачет… Ну, хочешь – голову мне сруби, коли такой уж никчемной оказалась. Хотел о тебе заботу проявить, а вышло, будто обиду причинил…

Боярин чуть выждал. Ножей в него Басарга метать не стал, из лука тоже не выстрелил. Илья приободрился и вошел в светелку, закрыв за собой дверь.

– Кабы меня девица красная от верной смерти спасла, мне бы она тоже краше неба казалась и дороже любых самоцветов. А княжна еще ведь и умная, и знатная… Прощаешь?

– Оставь меня… – Боярский сын, пыхтя над своим творением, слишком погрузился в письмо, чтобы отвлекаться на минувшие обиды.

– Да я отныне любому глотку перережу, кто хоть слово плохое про твою княжну ляпнет, дружище! – обрадовался Илья, кинулся вперед и крепко обнял Басаргу за плечи. – Ну что, мир? Мир, да? Братство и преданность! Одна кровь, одна клятва, одна братчина!

– Убью!!! – взревел Басарга. – Из-за тебя чуть кляксу не посадил!!! Оставь меня, ирод окаянный!

– Да ну, дружище! – отдернув руки, отступил боярин Булданин. – Мы же не девки, чтобы по углам кукситься и губы друг на друга выкатывать! Я твой побратим с того дня, как в Арской башне вместе засели, и до гроба. Вместе кровь проливали, вместе смерти в глаза смотрели. Вместе отныне до гроба связаны. За тебя готов в любой час саблю обнажить. А ты? Станешь со мною рядом, коли о помощи попрошу?

Басарга вздохнул, отведя руку с пером далеко в сторону, потом подправил букву «К» в начале творения, добавив завиточков, подчеркнул заверение в уважении своем и удовлетворенно выдохнул:

– Вроде получается…

– Я знал, что ты друг! – снова порывисто обнял его Булданин. – Не серчай. Ну, ляпнул не подумавши, со всяким бывает. Но отныне завсегда за тебя буду, ты не бойся. Все, что нужно, сделаю. Хочешь, дворец Шуйский штурмом возьмем и зазнобу твою добудем? Хочешь, в пути ее отобъем? Ты, главное, за меня держись. Я знаю, что делаю.

– Ну что, написал? – без стука вошел в светелку боярин Зорин: в нарядном синем зипуне, в пышном берете с пером вместо шапки и с лоснящейся бородкой, вероятно, смазанной для удержания формы розовым маслом. – Заканчивай, а то не успеем сегодня. Придется неделю ждать.

– Чего?

– Как тебе сказать, дружище… – с размаху уселся на постель боярин Софоний. – Не знаю, как там у вас, в Воротынске, но в Москве знатные роды боярские, коли совсем не обнищали в ветвистости своей, на праздники церковные и в дни воскресные у себя в домах за столы сирых да убогих принимают да юродивых всяких от церквей местных. Дело сие, понятно, мужам без интереса, а к хозяйкам да дочерям боярским этот выводок вхож. Чтобы пожалиться могли, слезу пустить, копеечку выпросить да опосля за хозяек помолиться. Какое ни есть, а все же в терему развлечение. В иные дома этих попрошаек и вовсе каждый день пускают, вдовы на сию жалость слабы обычно. Однако Шуйские род самоуверенный, токмо в воскресенье ворота и открывают. То бишь сегодня ввечеру.

– Ты хочешь, чтобы я прикинулся нищенкой? – не понял Басарга.

– Да кто тебя пустит?! – расхохотался боярин. – Холопы тамошние не столь слепы, чтобы усов молодецких не заметить. Я возле церкви Знаменской юродивую нашел, что у Шуйских прикормилась. За гривенник убогая поклялась послание княжне Мирославе передать и ответа дождаться. Так что подпись свою ставь покуражистей, и пошли. О чем не досказал, красна девица сама додумает. Не то до следующего воскресенья случая ждать придется.

– Какую подпись? – переспросил Басарга.

– Не очень понятную, вроде знака общего для вас двоих. Чтобы родители, коли перехватят, не поняли, кто написал. Ну, и чтобы девице проще оправдаться было, коли у нее записку найдут. Скажет, от подруги или еще кого, да от наказания и уйдет.

– Понял, – кивнул боярский сын и вместо имени вывел всего две сплетенные буквы: «Б Л». Чуть откинулся, любуясь результатом, взмахнул листом в воздухе, дабы чернила высохли побыстрее, поднес к глазам и, убедившись, что капли впитались в бумагу, свернул письмо в трубочку. – Пошли?

Апрель успел достаточно прогреть Москву, чтобы огромные сугробы на улицах и дворах сошли на нет, превратившись в глубокие лужи и чавкающую грязь, однако князья Шуйские честь свою держали крепко, вся улица перед их дворцом была замощена дубовыми колодами, а вдоль заборов настелены еще и дощатые мостки.

Сгорбленная коротконогая старушенция, вся в платках, лохмотьях и с сальными волосами, ждала их здесь, неподалеку от ворот, жалобно покрякивая и протянув руку к прохожим. Боярин Зорин опустил в эту руку туго скрученное послание, монету, шепотом напомнил:

– Княжне Мирославе передай! Остальное получишь, как только ответ принесешь.

– Не боись, касатик. – Юродивая ловко спрятала грамотку за пазуху. – Все сделаю, не впервой. Неш-што не понимаю кручины вашей? – Она жалобно крякнула, перекрестилась и посоветовала: – А вы бы шли пока отсель. Не ровен час, дворня заметит.

Старушенция, словно проверяя свой голос, крякнула еще пару раз и заковыляла к калитке.

– Не обманет? – встревожился Басарга, глядя, как попрошайка стучится в калитку.

– Нет, не станет, – покачал головой Софоний Зорин. – Она же юродивая, они этим кормятся. Коли обманешь, то что? Украл гривенник да побирайся далее за корку хлеба. А вот если у боярина роман сердечный завяжется, то записочками молодые постоянно обмениваться начнут. Любовникам радость, а ей от каждого по гривеннику. Свидание устроить – тут уже полтину отмеряй. Коли же встречу долгую наедине, то и рубля никто не пожалеет… Потому-то у юродивых церковных в слободах такие дворы и стоят, что ого-го! Не всякому боярину по карману. На подаяние от баб кожевенных такое не скопишь.

– Ты, вижу, Софон, все расценки знаешь? – прищурился на друга Тимофей.

– Наше дело молодецкое, – тремя пальчиками вытянул за кончик бородку боярин Зорин, – не давать юным девкам в теремах от тоски зачахнуть. Серебро копить станем, когда немощь старческая прочие развлечения отнимет.

– Может, все же отойдем от двора княжеского? – предложил Басарга. – А то ведь правда… заметит кто молодых бояр у калитки и догадается, что весточки от княжны дожидаемся?

– Верно сказываешь, отойдем, – оглянувшись на калитку, согласился Зорин. – Ежели что, я бабку эту и на паперти завсегда смогу отыскать.

Молодые люди двинулись по улице, но на перекрестке остановились: дальше начиналась грязь. И хотя все они были в сапогах, пачкаться никому не хотелось.

– Может, и вправду завтра на паперти ответ заберу? – предложил Софоний.

– Не, подождем, – мотнул головой Басарга, которому сама мысль о столь долгом ожидании показалась нестерпимой. – Нищенок ведь на ночь там не оставят? Ужин кончится, и вскорости должна вернуться.

Юродивая с толпой таких же попрошаек вышла за ворота уже около полуночи. Вместе со всеми она долго кланялась на уже запертые двери, крестясь и громко молясь за здоровье хозяев и прочих добрых людей, обитающих в доме, а когда сирые стали разбредаться во все стороны, заковыляла к боярам, сгрудившимся на углу.

– Порадовали вы девицу-красавицу, ой порадовали. – Она протянула Зорину басаргинскую грамоту. – Прямо расцвела вся на глазах. Я уж ей так кланялась, так жалилась на жисть свою несчастную. Милостивица даже пообещала каждый день меня подкармливать, коли приходить стану и молиться за нее со всем старанием. Дай Бог здоровья княжне Шуйской, какая же она милая и добросердечная!

Басарга торопливо выхватил грамоту, развернул… Но в ночной темени ни слова было не различить.

Подсуетился Илья: достал из поясной сумки огниво, чиркнул на трут, раздул, подпалил берестяную затравку. В ее пламени бояре прочитали ответ на обратной стороне грамоты:

«Славный ты молодец и приглядный, Басарга. Да токмо никто из родичей меня до тебя не допустит».

Береста, догорев, погасла.

– Больше нет, – повинился Булданин.

– Ну вот, – до хруста сжал кулаки Басарга. – Поманил Господь радостью, да тут же и отнял. Не судьба.

– Чего-то ты, друже, читаешь вроде бы одно, а говоришь про другое… – не понял Зорин. – Люб ты княжне, сохнет она по тебе, встречи жаждет. А ты заместо радости на небеса пеняешь! И, кстати, убогой я твоего имени не называл. Стало быть, сохранила княжна имечко твое в сердце, запомнила. Запал ты ей в душу, запал. Другой бы на твоем месте выше тына от радости прыгал, а ты киснешь!

– Так ведь пишет же она, что не судьба!

– Пишет, что хочет, да родичи не дают, – поправил его Зорин, теребя свою бородку столь энергично, что рисковал выдрать ее с корнем. – Вот кабы ответила, что «не хочет» или «не может», то беда. А коли «не допустят», то думать надобно, как препоны обойти, что родителями вокруг избранницы твоей устроены… Удалец ты молодой – али воздыхатель бесплодный? Так, где эта карга старая? Уже сбежала? Ну да ладно, сами чего-нибудь сообразим. Пошли домой.

Новые планы они обдумывали во дворце князя Воротынского, в светелке Басарги под самой кровлей.

– Вовсе наедине остаться не так просто, догляд за княжной сильный, – вслух рассуждал боярин Зорин, прогуливаясь перед постелью и крутя несчастную бородку за самый кончик. – Да и неприлично сие – честной девушке уединение сразу предлагать. Подумает еще, что ее за девку гулящую принимают. Такое место выбрать надобно, чтобы и не со свитой она, как в церкви, пребывала, и чтобы посторонний боярин присутствием не удивил, подозрения не вызвал…

– К скоморохам на торг главный позвать! – встрепенулся Булданин. – Там шум да гам извечный. Никто и не заметит, коли Басарга к княжне прижмется!

– Вот оттого из знатных родов никто туда девиц своих и не допускает, – поморщился Зорин. – Ярмарка – то веселье для простолюдинов. У княжен лишь качели на заднем дворе да богомолье со службами – вот и все развлечение.

– На богомолье перехватить легко, Софон, – предложил от подоконника Тимофей. – Путников на дороге много, попутчик лишний не удивит. Опять же, на постоялых дворах всегда можно рядом остановиться.

– Да вернулась она только что оттуда! – вздохнул Зорин и опять подергал себя за кончик бородки. – К тому же и нельзя с этого зачинать. На постоялый двор хорошо сговариваться, когда зазноба с тобой в одной комнате остаться согласна. Нам же место надобно тихое и спокойное, но целомудренное.

– А давай мы тебе обычную красотку найдем, Басарга? – торопливо почесав за ухом, предложил Булданин. – Сама к тебе бегать станет – и никакой мороки!

– Что-о?! – моментально вскинулся боярский сын, нащупывая рукой саблю.

– Да нет никого краше твоей княжны, друже! – попятившись, вскинул ладони Илья. – Вот те крест, нету! И умом завидна, и голосом хороша, и честь при ней всем на диво. Не о том я совсем сказываю! Мирослава хороша, тому спора нет, и любви твоей всячески достойна. Так и люби ее, сколько хочешь! На службы в церковь ее ходи, портрет закажи у лубочников, в богомолье следом скачи. Люби, в общем, невозбранно. А ввечеру утешиться и с обычной девкой можно, попроще. Без любви да с удовольствием, о княжне Шуйской постоянно помышляя.

Илья Булданин обвел взглядом бояр, оценил их безмолвный ответ и опять вскинул руки:

– Хорошо, молчу. Да токмо что, девок других в Москве нема? Оглянитесь просто – враз от хлопот избавитесь!

– Я так мыслю, – продолжил Софоний Зорин, – надобно тебе с Мирославой в лавке какой-нибудь встретиться. Коли о времени сговоритесь, ты там заранее устроишься, она же вроде как товар посмотреть придет. Холопов Шуйские с нею, знамо, пошлют, да токмо чего тем по лавкам за юбкой толкаться? Они на улице ждать станут. С ней одна или две мамки будут, и все. Этих можно как-то и отвлечь.

– Я отвлеку! – обрадовался Булданин. – Больным, бесчувственным прикинусь, на юбках повисну. Им враз не до княжны станет.

– Тогда мы с боярином Заболоцким на улице у входа дожидаться станем, – указал на могучего товарища Софоний. – Холопов как-нибудь на время ототрем или свару затеем. В общем, Басарга, пару слов сказать успеешь. Или в уста сразу поцеловать. Один раз, но крепко. Чтобы на всю жизнь обоим запомнить.

– А вдруг она не захочет? – усомнился Басарга.

– Вот тогда, друже, все и узнаешь. Поймешь, стоит ли ради нее сердце свое сжигать али девками дворовыми проще обойтись. Ты же мужчина? Тебе и рисковать. Получишь оплеуху в худшем случае. Зато все ясно станет, как в бокале хрустальном. Или да, или нет.

Из постели, уже после одиннадцати, Женю вытащил щекотный кисловато-хлебный запах. Завернувшись в одеяло, он выглянул на кухню и обнаружил гостью в халате и с полотенцем на голове, колдующую возле плиты.

– Доброе утро, – улыбнулась она. – Ну ты и мастак спать! Я уже думала, до вечера будешь дрыхнуть. Это ничего, что я тут немного похозяйничала? Если бы я знала, где ключи, сходила бы в магазин, пока ты отдыхаешь. Ну, а так… Пришлось выкручиваться тем, что в холодильнике и на полке осталось…

Из найденных на кухне «остатков» Полина исхитрилась соорудить полноразмерную пиццу, усыпанную мелко порезанной колбасой, солеными и маринованными огурцами, грибами, украшенную маслинами и залитую расплавленным сыром и кетчупом. Вид у угощения был столь аппетитный, что Жене расхотелось напоминать, кто из них вчера бездельничал, а кто до утра рулил машиной:

– Без меня не начинай, я быстро…

На то, чтобы принять душ и переодеться, у него ушло минут десять – гостья же тем временем успела накрыть стол, переложив пиццу на большую тарелку, порезав ее на ломтики и выставив еще две тарелки поменьше. Оценив это зрелище, Евгений сходил в комнату и принес два больших фужера и бутылку вина.

– Ух ты! Намечается торжество? – вскинула брови девушка и, со своей стороны, сняла с головы полотенце и энергично растерла им волосы. Тут же обнаружилось, что прическа у нее после душа и шампуня стала чуть не вдвое пышнее, чем раньше. Глаза даже после умывания оставались ярко-голубыми, ресницы – длинными и густыми, а губы алыми. Похоже, это были ее естественные цвета. В общем – натуральная мультяшка. И зачем пользуется тушью и помадами – совершенно непонятно.

– Точно! – вскинул палец Леонтьев. – Мы же еще не отпраздновали наше великое научное открытие! Этого нельзя оставлять просто так…

Он откупорил бутылку, наполнил бокал девушке, себе же налил сока, достав коробку из упаковки под окном.

– А ты чего, не будешь? – удивилась Полина.

– Я от хмельного стараюсь воздерживаться, – покачал Женя головой.

– Что, совсем?

– Вроде как да.

– Ты чего, алкоголик?

– Ш-шо?! – От такого проявления женской логики у Евгения натурально переклинило мозг и отвисла челюсть.

– Обычно хмельного совсем не пьют те, кто подшит, или те, кто «в завязке», чтобы в запой не уйти.

Леонтьев судорожно сглотнул, поднялся, взял бокал гостьи, залпом осушил, поставил на место и, четко развернувшись, вышел из квартиры, громко захлопнув дверь.

Впрочем, убегать из собственного дома из-за странностей мышления провинциалки Женя, конечно же, не собирался. Просто, спустившись на четыре этажа, он позвонил в квартиру возле лифта и с ходу спросил открывшего дверь лохматого очкарика в майке и трениках:

– Привет, Стасик! Пива хочешь?

– Нормальные люди от такого предложения не отказываются, – посторонился его бывший одноклассник. – В честь чего угощаешь?

– Ты мне пароль своего вай-фая дашь? – Входить в квартиру Евгений не стал.

– А-а… Забанили? – ухмыльнулся приятель. – Адрес в Сети поменять хочешь?

– В общем, да, – не стал вдаваться в подробности аудитор. – Так выручишь?

– Я тебе свой даю, ты мне свой. Ты через меня по форумам шаришься, я через тебя торренты качаю, – с ходу предложил Стас.

– У меня роутера нет. Прямо на кабеле сижу. Но вай-фай в компе имеется, в системном блоке по умолчанию стоял. Но форум – это не торрент, трафика жрать не станет. Пиво?

– Ладно, – не стал упрямиться сосед. – Уболтал. Пусть будет пиво.

– Заметано… – Женя полез в карман, достал пару стольников, но Стас замотал головой:

– Ты чего делаешь? С друзей денег не берут!

– Понял, извини. – Евгений убрал деньги обратно. – Тебе темного или светлого?

– Зима на дворе, братан! Темное, естественно.

– Вечерком занесу. Так что насчет пароля?

– Я тебе лучше запишу. – Зевнув, ушел в глубину квартиры сосед и оттуда выкрикнул: – Он у меня правильный. Десять знаков из букв в разных регистрах и вперемежку с цифрами!

Спустя две минуты Женя поднялся обратно к себе, прошел мимо выскочившей к входной двери Полины и уселся перед компьютером. Отключив кабель, он зарегистрировался в Сети соседа, а потом вошел в Интернет, почти уверенный в том, что его новый IP-адрес никто не фильтрует и не просматривает.

Разумеется, все эти мелкие хитрости были достаточно наивны и легко раскусывались, но молодой человек резонно полагал, что анонимусы все-таки не пасут его, как натовского шпиона, а лишь слегка присматривают, проверяя почту, контакты и слушая звонки. В этом случае соседский доступ их внимания не удостоится.

Найдя через поисковик несколько исторических форумов, Женя зарегистрировался на всех и сбросил туда основные вопросы, что мучили его в последние дни. Теперь оставалось только ждать, как рыбаку возле поставленной через омут сети.

Отключившись от вай-фая и воткнув на место кабель, Евгений полез в почту, разбирая накопившиеся послания и ссылки на журналы или сети. Сбрасывать все в корзину он не рисковал – иногда среди этого мусора обнаруживались послания сослуживцев или давних знакомых. Полина же, подкравшись сзади, положила ему руки на плечи.

– Все блондинки дуры, – вдохновенно проговорила она.

– Ты не блондинка, – ответил Леонтьев, не отвлекаясь от экрана.

– Тогда кто? – удивилась девушка.

– У тебя волосы с синевой. Разве не замечала? Синий цвет – это какая масть? Фарфоровая?

– Не может быть! – Полина отошла к зеркалу. – Неправда, нет такого цвета.

– Есть-есть. Ты присмотрись внимательней.

– Не знаю… – Она расправила одну из прядей на всю длину, но внезапно резко спохватилась: – Подожди, Женя! Я просто хотела извиниться. Я тебя обидела, да?

– Нет, ни капельки. С равным успехом ты могла бы назвать меня негром. Ты бы обиделась, если бы я назвал тебя негритянкой?

– Не знаю. – Девушка опять повернулась к зеркалу. – Может, лучше мулаткой?

– Лучше Мальвиной, – не утерпел молодой человек.

– Хорошо. Обозвал? Теперь мы в расчете! – обрадовалась Полина. – Пошли есть пиццу. Я ее сейчас подогрею!

– Подожди! – возмутился Женя. – Чем я тебя обозвал? Разве «Мальвина» оскорбление? Она была очень даже умная, воспитанная, симпатичная и образованная девочка.

– Кукла.

– Но симпатичная.

– Хорошо. Прости меня, пожалуйста, что я обозвала тебя алкоголиком!

– Тьфу. – Евгений окончательно запутался в хитросплетениях ее мыслей. – Ладно, все. Проехали. Никаких обид.

– Тогда я пошла греть. А то очень кушать хочется.

Женя, закончив сортировку писем, отправился вслед за ней, присел к столу. Бокалы все еще стояли на своих местах. Один пустой и один с соком.

– Если бы ты не заставила меня выпить, – сказал он, берясь за сок, – мы бы после завтрака могли сесть в машину и прокатиться по Москве, сходить в Кремль или музей, посмотреть памятник Колумбу или какой-нибудь храм, например Василия Блаженного. А так все – мне за руль никак.

– Можно поехать на автобусе, – предложила Полина.

– На автобусе? – высоко вскинув брови, удивился Евгений. – Что такое автобус?

– Ой, только не надо делать из меня дурочку, – сморщила носик гостья. – Можно подумать, у вас в Москве автобусов нет!

– Да есть, есть, – рассмеявшись, признался Женя. – У нас даже трамваи и то имеются.

Он снова взялся за бутылку, посмотрел этикетку и неторопливо наполнил оба бокала:

– Ладно, автобус так автобус. Теперь уже все равно.

Без машины классическая обзорная экскурсия через Красную площадь с посещением Кремля и пешеходный маршрут к храму Христа Спасителя и чудовищу напротив, да еще с отдыхом в китайском ресторане заняли полноценный рабочий день – все восемь часов. Прибавить к этому магазин – и вернулись молодые люди, понятное дело, уже около десяти. Евгений сбегал вниз отдать обещанные три бутылки «темного», потом вернулся к себе и включил компьютер, расположившись перед монитором с бутылкой кваса.

Девушка полувозлежала на диване, из-за усталости расстегнув на несколько пуговиц блузку и чуть откинув голову.

– Женя, расскажи, а как ты стал ревизором? Специально на такую работу пошел или случайно занесло?

– Даже не знаю, – подключаясь к соседскому роутеру, пожал плечами Леонтьев. – Вроде как случайно. А по сути – все к этому и шло.

– Это как?

– Ну, в армию, в батальон охраны, попал фактически из секции борьбы, в школе шесть лет самбо отзанимался. Хотя, если честно, на соревнованиях шибко высоких мест не занимал. В военкомате о занятиях спортом написал, после чего в РВСН и поехал. После армии хотел в технический поступать, но мама уговорила пойти в «миллионеры». В смысле в Финансово-экономический. Мне как-то было все равно, я и согласился. Там меня «покупатели» и сманили. На бухгалтеров ведь больше девки учатся, а им крепкий мужик был нужен с хорошей биографией. В смысле спорт и армия. Они меня так на собеседовании и спросили – не боюсь ли я, что на работе меня будут бить? – Женя рассмеялся. – Не знаю, как там остальных, но меня просиживание штанов за отчетами пугало куда сильнее. Вот так я бухгалтером в Счетной палате и стал. На третий месяц службы сразу до старшего инспектора повысили, а в следующем году начальником отдела назначить обещают. В женском коллективе у мужиков всегда хорошие перспективы.

– А мама твоя где живет?

– Здесь, – оглянулся на нее Евгений. – Я же при тебе посоветовал ей на время уехать. Ее во время моих командировок пару раз уже просили провести со мной «воспитательную беседу». Поэтому мы и договорились, что, если ревизия будет складываться не очень, она станет уезжать в санаторий. Дабы с подобными субъектами более не встречаться.

– Неужели она все это так спокойно воспринимает? – не поверила Полина.

– Во-первых, это она втравила меня в бухгалтерские разборки, – снова вернулся к монитору молодой человек. – Так что сама виновата. А во-вторых, аудиторов не убивают. Это не принято. Аудиторам дают взятки.

– Большие?

– Не знаю. Моя работа отказываться, а не соглашаться. А ты как в архиве оказалась? Тоже с детства мечтала стать библиотекарем?

– Мама тоже хотела, чтобы я стала богатой и знаменитой, – вздохнула гостья. – Вот и пропихнула в Вологодское училище культуры. Однако петь я не умею, медведь на ухо наступил. Журналистки из меня тоже не вышло, пробовала сочинять – на смех курам, и редактор не получился. Получилась библиотекарша. В общем, оказалась дурой по всем категориям. Все блондинки дуры…

– Не все, – слегка нараспев ответил Женя, уже пролистывая ветки форумов. – Одна моя «фарфоровая» знакомая за пару дней ухитрилась сразу несколько серьезных научных открытий сотворить. Разве же это дура? Это талант. Просто твоя «область силы» приходится на другую сферу мозговой деятельности. Пока ты музицировать пыталась, в тебе, может, великий математик храпел в две дырочки. Или сыщик. А мы его взяли и разбудили… Вот черт, неужели про него и правда никто никогда не слышал?!

Вопрос про Важский монастырь оказался проигнорирован всеми и везде, на всех сайтах и форумах. Словно и не существовало такого никогда. Женя, подумав, набрал название в поисковике.

Лучше бы он этого не делал! Сразу несколько очерков об этой утраченной святыне сообщили, что обитель была распущена в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году. То есть где-то за сто лет до того, как в ней исцелился мичман Косливцев.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – пробормотал аудитор, доставая блокнот и делая пометку для памяти.

Зато про Муравьева ответы оказались крайне обильны, хотя в большинстве нецензурны. Общий их смысл сводился к тому, что деяния декабристов следовало учить в школе, а не бахвалиться своей глупостью среди приличных людей. Тем не менее о сути вопроса «приличные люди» все-таки проболтались. Оказывается, по конституции, предлагавшейся декабристами, Российскую империю предполагалось разделить на тринадцать государств и две области, независимость которых обеспечивалась выходом к морям и судоходным рекам. Несколько раз спорщиками упоминалось и возможное английское финансирование этой «расчлененки», но на данном вопросе неизменно возникала долгая ругань между форумчанами. Большинство считало, что продажными тварями декабристы не были. Скорее всего, заигравшиеся в революцию родовитые бездельники были всего лишь полоумными идиотами.

Евгений Леонтьев поставил своему мичману в блокнот плюсик за отличное понимание предмета и перешел к следующему вопросу.

По поводу того, куда мог увезти «податную книгу» царский опричник, мнения тоже сильно разделились. Большинство с ходу назвали предполагаемым местом РГАДА[32]. Однако некий Старовер с большим ехидством сообщил, что пять архивов, составивших это хранилище, перечислены на главной странице их сайта и никакого Налогового управления в списке нет.

Тут же неведомый Техник с пропеллером на аватарке предложил поискать нужный том в столичном ведомственном архиве – и Старовер долго высмеивал его по поводу детской наивности.

Как выяснилось, в шестнадцатом веке столиц в России было аж четыре. Москва – место нахождения большинства служб и приказов, Александровская слобода – основное место пребывания государя, Вологда – новая столица, которую при Иване Грозном перестроили и начали обживать, но закончить перемещение чиновничьего аппарата не успели, и Новгород, в котором царь прожил с семьей, казной и архивами в покое и благополучии почти три года, с семидесятого по семьдесят третий, аккурат с самого «новгородского погрома» и до окончания войны с Османской империей. И в какую из четырех столиц отправился опричник с изъятыми документами – поди угадай?

Некий Ведун указал на то, что «податную книгу» если куда и повезут, то наверняка в Податной приказ, архивы которого сохранились практически полностью. Ему тут же ответили, что поскольку архивы сохранились все, то и количество оных измеряется не единицами документов, а тоннами, сваленными в подвалах Министерства юстиции. Приступать к разборке этих завалов историки вот уже несколько веков просто боятся: для подобного объема работы никаких студентов не напасешься.

Возникший в конце этого диспута Старовер утешил Ревизора – под этим ником зарегистрировался сам Леонтьев – только тем, что по делу Басарги случилось судебное разбирательство. А значит, оно может оказаться и где-то поближе. В том же РГАДА, если суд был в Москве, или в местных архивах «столиц» – если нет.

– В общем, проще найти иголку в океане, – сделал вывод Женя и обернулся к гостье: – Поля, а ты что скажешь? Есть шанс что-нибудь выкопать?

– В этом деле Интернет не поможет. Нужно возвращаться в наш архив и искать отписки. По этой книге ничего нет, а по другим могут и найтись. Узнав, куда отсылались прочие отчеты, можно предположить и то, куда увезли этот.

– Вот видишь! – сразу повеселел Леонтьев. – Есть у тебя талант, все на лету схватываешь. Поверь моему слову, ты еще знаменитостью на всю страну когда-нибудь станешь!

Отчеркнув нужный пункт в блокноте, он перешел к последнему вопросу: «Где находится целительный женский платок?»

Здесь ответ был один:

«Либо вы, Ревизор, законченный дурак, либо чертовски умный игрок в шарады».

Евгений плюнул бы и забыл – однако столь странно ответил ему Старовер. Дядька, уже доказавший свой ум и хорошие знания на других ветках. И потому аудитор, подумав, написал:

«Дайте ответ – я соглашусь признать себя дураком».

– Вот и все, – закрыл Леонтьев форум. – Теперь снова только ждать.

– И как мы это будем делать? – сладко потянулась девушка.

– С комфортом, – переключился на свой кабельный Интернет молодой человек. – Завтра встанем пораньше, сходим для отчетности на выставку Глазунова и в Третьяковку, а вечером отправимся в театр. Я сейчас посмотрю, где какие идут спектакли, и попытаюсь заказать билеты. Ты ведь не откажешься посетить какой-нибудь моднявый столичный балаган?

– Женя-я… – Полина поднялась, подошла сзади и положила ему руки на плечи. – Ты такой заботливый… Рядом с тобой так хорошо… Даже и не знаю, как я смогу тебя отблагодарить?

– Ты уже сделала для меня невероятно много. – Евгений, повернув голову, снял с правого плеча ее руку и легким касанием поцеловал в ладонь. – Иди ложись. Я сейчас разберусь, что можно сделать, и тоже лягу. Завтра воскресенье, нужно использовать его на всю катушку.

– А-а-а… ты не боишься, Женя? Сам же говорил, что за нами охотятся. Может, лучше посидеть дома?

– Да ты не беспокойся, Поля, – мотнул головой аудитор. – Я за всем слежу. И подходы к двери проверяю, и наличие посторонних на лестнице. Для контроля вовсе не обязательно ползать на четвереньках, нюхать порог и прикладывать ухо к стене. Нам сейчас следует опасаться только силовой акции: грубого нападения с шумом, грохотом, выламыванием дверей, дракой и прочими прелестями. Но на такое представление, особенно ночью, милиция примчится быстро. В людном же месте нам намного спокойнее, чем дома. Особенно если не застревать в толпе и побольше двигаться с места на место. В музее или театре «сюрприз» на скорую руку не сотворить. Так что не беспокойся, иди отдыхай, набирайся сил. Завтра будет длинный день.

– Мне так неудобно, Женя… – Руки девушки скользнули по его плечам чуть ниже, она коснулась щекой уха молодого человека. – Я доставляю тебе столько хлопот…

– Ничего подобного, – мотнул головой Леонтьев. – Москвичи, если хочешь знать, по своим театрам и музеям ходят только с гостями за компанию. Если бы не ты, я бы еще лет пять никуда не выбрался… О, «Моя прекрасная леди»! Ты как к музыкальным комедиям относишься?

– Хорошо, – неуверенно пожала плечами Полина.

– Вот завтра и узнаем, – решительно застучал пальцами по клавиатуре Евгений. – Заказываю два билета на вечерний спектакль…

– Спасибо. – «Мальвина» опять наклонилась, дохнув ему в самое ухо. – Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Да не беспокойся! – отмахнулся аудитор. – Это ведь по моей вине тебя сюда занесло? Считай, я искупаю прегрешения. Отдыхай и ни о чем не беспокойся.

Гостья помялась за его спиной еще немного, но руки с плеч все-таки убрала.

– Тогда спокойной ночи, Евгений?

– Да, Поля, до завтра.

К свиданию Басарги с княжной четверка арских сидельцев готовилась целую неделю, словно к штурму крепости. Выбрали удобную лавку, торговавшую тканями, – такую, чтобы не прилавок на улице, а помещение закрытое, просторное, но с узкими дверьми. К тому же заправлял здесь всем персидский торговец, понимающий русский язык через два слова на третье, а потому ничего лишнего из разговора между влюбленными понять точно не мог.

Дважды Басарга отправлял Мирославе страстные письма, вспоминая красоту ее губ и голоса, широту девичьего стана и бархатистость губ, выплескивая на бумаге свою страсть и жажду встречи, а заодно обговаривая удобные для княжны день и время безопасного выхода «в люди». Боярский сын, весь изведясь, с трудом подобрал достойный избранницы подарок: четки, янтарные, чтобы точно в цвет глаз любимых подошли и потом в руках постоянно были, о нем напоминая.

К оговоренному часу Басарга и боярин Булданин вошли в лавку, прогулялись вдоль заваленных тюками тканей прилавков. Персиянин жадно стрельнул в их сторону глазами, но кинуться покупателям навстречу не смог – был занят толстощекой купчихой, скользящей пальцами по нежному темно-зеленому шелку.

– Надобно хоть сукна какого купить, – сказал Илья, похлопывая ладонью по тюку кирпичного цвета, – дабы купец не обижался. Можно недорогого и немного, холопу на кафтан. У тебя есть холоп?

– Нет, не досталось, – покачал головой Басарга. – Тех, кто у Казани уцелел, отец с собой увел. Их там всего двое и выжило. Я един остался.

– Так возьми! – посоветовал Булданин. – Что же ты за боярин, коли за тобой ни один холоп не бегает? Кто-то ведь и постель прибрать должен, и костер на привале развести, и коня почистить. Не самому же тебе этим заниматься?

– Ну-у… – Басарга смущенно почесал нос. Его семья была не особенно богата, и потому чисткой коней и оружия, разведением огня на стоянках нередко приходилось заниматься именно ему. Для холопов и другой работы хватало.

– Опять же, в бою спину прикроет, – добавил Илья, – перед сечей оружие поднесет. Не, без холопа боярину нельзя. Хотя бы одного.

– Один холоп хорошо, а сотня лучше, – отшутился Басарга. – У тебя-то самого они есть?

– А как же! – гордо вскинул подбородок Булданин и вдруг резко отпрянул в сторону: – Идут…

Басарга оглянулся, увидел трех женщин в платках и шубах, вошедших в лавку, и тут же повернулся обратно к тканям. Нужно держать себя в руках, ведь им с княжной следует изобразить перед сопровождающими хозяйку мамками случайную встречу. Он смотрит сукно, Мирослава подходит и останавливается рядом…

– Да она с усами!!! – внезапно выкрикнул изумленный Илья.

Басарга крутанулся – и застал баб уже со сдернутыми платками. Все три оказались не просто усатыми, но еще и с бородами!

– Так это ты сестру мою хотел обесчестить?! – Один из них распахнул шубу, в воздухе мелькнула дубинка.

– А то!!! – задорно признался Булданин, внезапно нырнул ему между ног, походя врезав кулаком в промежность, выпрыгнул с другой стороны, саданул кулаком в челюсть другому мужику, резко шарахнулся назад, перехватывая палку из рук первого врага, проскочил мимо, врезал под колени третьему – юркий, как ящерица, и быстрый, словно ястреб.

Двое «мамок» вскинули заготовленные палки – Басарга, спохватившись, ринулся другу на помощь, с разбега налетев на крайнего и сбив его с ног. Со вторым Илья Булданин скрестил палки, крутясь вокруг, уходя от ударов в голову и лупя молодого Шуйского по ногам.

На шум в лавку ввалилось еще несколько холопов, угрожая друзьям плетьми. Но следом ворвались Тимофей Заболоцкий и Софоний Зорин. Внутри стало невероятно тесно. Басарга, прикрывая Булданина, колотил пытающихся подняться «мамок», его самого кто-то стегал по затылку, холопов бил боярин Тимофей. У него это получалось лучше всего: от могучих кулаков Заболоцкого жертвы сразу падали в беспамятстве.

– Тикай! – кому-то выкрикнул боярин Зорин.

Илья Булданин прянул в сторону, перемахнул прилавок, промчался за ним, перемахнул обратно, выбежал в дверь. Двое оставшихся на ногах холопов устремились следом.

– Так сказываешь, сукно для холопов выбрал? – подошел ближе Софоний, старательно сдерживая одышку. – Ну, давай, показывай. Индийское или аглицкое по нраву пришлось?

Боярин Булданин вернулся во дворец князя Воротынского только в сумерках, с подбитым глазом, кровоподтеком на челюсти, но веселый и хмельной.

– Сказывал же, друже, не надо тебе за княжнами бегать! – заявил он, расслабленно падая на постель Басарги. – Нашли бы тебе девку красную из дочерей купеческих, и катался бы ты сейчас, как кот в сметане, и в ус не дул.

На этот раз осаживать Илью у боярского сына Леонтьева язык не повернулся.

– Мыслю я, переписку нашу Шуйские перехватили, – признал Софоний. – Я к церкви ходил, хотел юродивую зарубить, но ее уже и след простыл. Она, мыслю, и выдала.

– Что теперь? – повернулся к нему Басарга.

– Теперича терпение надобно проявить, – развел руками Зорин. – Догляд за княжной родичи усилят, за попрошайками следить начнут. До лета даже весточку передать не получится. Разве только Шуйская сама что-нибудь придумает.

– Что же, я ее теперь более до июня не увижу?

– Моли Бога, коли вообще в субботу в церковь придет, – с грустью признал боярин Булданин. – Могут и не пустить, в домовой часовне оставить.

Но в церковь княжна Мирослава Шуйская все-таки явилась. Отстояла службу, держа свечу в дрожащих руках, а выходя, повернула лицо к нему и виновато улыбнулась, слегка пожав плечами.

Ее сопровождало вдвое больше холопов, нежели ранее, да и мамки стояли так тесно, что разве только не зажимали девицу телесами. Князья крепко держались за свою честь, не подпуская никого постороннего даже близко.

Разумеется, Женя Леонтьев оказался прав. За весь день их никто не потревожил, и он не заметил ничего подозрительного. Они катались от музея к музею, ели мороженое в кафе, вечером посмотрели спектакль, даже выпив шампанского в антракте, и вернулись домой безо всяких приключений. У молодого человека даже появилась слабая надежда, что про них забыли или потеряли на просторах заснеженных дорог. Что, конечно, отдавало некоторой наивностью: трудно потерять человека, чей сотовый стоит на прослушке.

– Спасибо за прекрасный вечер, – сказала девушка после того, как Женя снял с нее пальто, закинула руки ему за шею, приблизилась и крепко поцеловала в губы.

– И тебе спасибо, – поцеловал ее в изгиб локтя Евгений. – Ты прекрасный спутник, понимающий и внимательный. А еще ты очень красива, мне завидовал весь зал…

Он поднырнул Полине под руку, зашел к себе в комнату и включил компьютер. Гостья шагнула следом, присела на диван, покрутила головой.

– Женя, ты ни разу ничего не говорил о своем отце, – поинтересовалась она.

– После того как папаша перестал платить алименты, я про него больше не слышал… – ответил Евгений, входя на форум и открывая ветку с диалогом. – О, классно! Старовер ответил! Гм, что бы это значило? Всего одно слово: «Везде». Везде, везде, везде… Как думаешь, это он о чем?

– «Везде» значит «повсюду», – пожала плечами Полина.

– Ну, про слова-синонимы мне в школе тоже говорили. Только в этот раз я спросил: «где находится платок», а он отвечает: «везде»! Как это можно понять?

– Наверное, просто не знает.

– В незнании обычно признаются проще, – хмыкнул аудитор и опять застучал пальцами по клавишам, проговаривая вслух: – «А можно более развернуто? Для совсем-совсем глупых?»

– Что ты сказал?

– На форуме отвечаю. Ты иди отдыхай. Нам завтра рано вставать. На работу придется ехать вдвоем, чтобы не рисковать. А потом служба физической защиты возьмет квартиру под охрану, и можешь больше ни о чем не беспокоиться. Мимо них даже комару не пролететь. Оба-на, отвечает! Кажется, он сейчас в инете…

«Другое название женского платка: убрус, – гласило новое сообщение собеседника. – Кроме того, убрус – это еще и второе название иконы «Спас Нерукотворный». Икона считается исцеляющей, и ее списки находятся везде, чуть ли не в каждом храме. В следующий раз придумывай загадки посложнее, мой мальчик».

Женя почесал в затылке: этот ответ ему тоже ничего не давал. Он снова взялся за клавиатуру:

«Скажи, Старовер, а ничего странного, особенного, непонятного с этим «убрусом» в начале девятнадцатого века не случалось?»

«Ты чего, тупой? – возмутился неведомый мужчина. – Этих икон десятки тысяч! Если с одной из них двести лет назад что и случилось, мы про это хрен когда узнаем. Или ты имел в виду сам убрус?»

«Платок или икону?» – не понял Леонтьев.

«Это полотенце, дерево!!!!!!!!!!» – взъярился его неведомый собеседник.

Евгений окончательно запутался и попросил:

«Объясни более понятно, для тупых».

«Убрус – это полотенце с ликом Иисуса! Величайшая христианская святыня! Самому в лом прочитать или тебя в гугле забанили? До нападения крестоносцев на Константинополь хранилась там, как все остальные. Но в тысяча двести четвертом году, во время войны, исчезла. Считается, что утонула в море на корабле».

Этот ответ заставил Евгения задуматься. Величайшая христианская святыня должна была обладать высокой ценностью. В том числе и в денежном эквиваленте. А большие деньги – это уже мотив, причем весьма серьезный. Прикинув так и этак, Евгений поинтересовался:

«А это полотенце точно утонуло?»

Но ему уже никто не ответил. Видимо, молодой человек слишком долго собирался с ответом. Теперь придется ждать как минимум до завтра.

Это и неудивительно: часы показывали два часа ночи, «Мальвина» давно ушла к себе, в доме стихли телевизоры и музыка. Разговор на форуме двигается медленно: пока свое сообщение напишешь, пока его прочитают, пока осмыслят и наберут ответ, пока перезагрузишь страницу…

– Вот тебе и прогресс, – выключил Женя системный блок. – Сигналы бегают со скоростью света, а беседа все равно тянется по слову через час. Хотя собеседник запросто может оказаться тут же, за стеной. Ладно, подождем до завтра. Коли двести лет прошло, за одни сутки уже точно ничего не переменится.

В первые дни мая князь Воротынский призвал боярского сына Леонтьева с собой в Великокняжеский дворец. На этот раз они были не на большом приеме, а поднялись в потешный дворец, с узкого балкона которого окончательно исцелившийся Иоанн наблюдал за суетой людей далеко внизу, во дворе недавно перестроенной русской крепости.

– Рад видеть тебя, храбрый витязь! – Царь был светел лицом, высок и широкоплеч, словно олицетворяя своим видом молодость и силу державы. – Я знаю, твоя последняя служба оказалась нелегкой, но ты смог ее исполнить. Здесь, где нас слышит только ветер, можно признать, что ты спас мне жизнь, боярин Басарга, сохранил будущее моему сыну и радость моей Настеньке. Достойная служба должна быть достойно вознаграждена. Что ты желаешь получить за свой подвиг, боярин?

– Отдай за меня княжну Мирославу Шуйскую, государь! – задохнувшись, моментально выпалил Басарга.

Иоанн и князь Воротынский дружно расхохотались. Отсмеявшись, князь поторопился пояснить:

– Не гневись, государь. Княжна Мирослава его увечного на поле бранном подобрала и в Москву привезла. Кабы не она…

– Отчего же гневаться? – покачал головой царь. – Я боярина юного понимаю. Для меня тоже дороже моей Анастасии никого нет. Это я перед витязем храбрым виниться должен. Обещал дать все, чего хочется, да выходит, что больно много о себе возомнил. Прости, боярский сын Леонтьев, но во власти моей лишь поместьями да местами награждать. Знатностью наделить не могу. Родом токмо судьба да Господь Бог смертного отмечает.

– Тогда ничего не нужно, государь, – опустил голову Басарга. – Право служить тебе – сие и есть моя награда. Другой не прошу.

– Достойные слова, – кивнул Иоанн. – Витязя, а не купца жадного. Тем же тебе отвечу. Просьбу твою услышал и, что смогу, для тебя и княжны сделаю. За службу поместьем награжу и золотом, дабы оброка не ждал и более о службе, нежели о пашнях, заботился.

– А можно ловы вместо земли получить? – поднял голову Басарга.

– Это как? – удивился Иоанн.

– Я при монастыре Кирилловском начетником над тонями больше месяца провел, – объяснил боярский сын. – Многому научился. Куда проще мне сие показалось, нежели с крестьянскими наделами разбираться.

– Хорошо, – согласился царь. – Будут тебе ловы. Иди обожди в светелке. Дай с князем парой слов перемолвиться.

Михайло Воротынский задержался совсем ненадолго, но вышел с серьезным лицом.

– Что-то не так, княже?

– Не твое беспокойство, – отмахнулся тот. – Ты царю по нраву пришелся, он доволен. Так что все, Басарга, со мною теперича прощайся.

– Почему, княже? – не понял молодой воин.

– Нешто ты не заметил? – хмыкнул себе в усы Михайло Воротынский. – Государь тебе кормление дает. Раньше ты с моей земли с родичами исполчался, мне клятву приносил и служил тоже мне. Ныне же у тебя свое поместье будет, из рук Иоанна. Стало быть, и исполчаться ты ему должен, и в верности ему клясться, и служить токмо его воле. Боярин ты отныне, а не сын боярский. Для княжества Воротынского отрезанный ломоть.

Боярин Леонтьев растерянно промолчал, осмысляя услышанное.

– Да ты не бойся, – похлопал его князь по плечу. – Я тебя не гоню. Пока жилище себе подберешь, можешь у меня оставаться и в моей трапезной столоваться. Поверь моему чутью, недолго тебе тут задерживаться. Скоро поедешь в права владения вступать, на новом месте устраиваться. Там, глядишь, уже я к тебе в гости наезжать стану.

– Всегда с радостью встречу, княже!

– Ты сперва отстройся, – рассмеялся Михайло Воротынский. – В субботу на обедне царь тебя видеть желает. А до того времени – свободен.

Огорошенный таким приказом, Басарга два дня мучился, не в силах думать ни о чем, кроме своей Мирославы. Видеть ее, как ни позорно это звучало, ему хотелось намного сильнее, нежели правителя всея Руси. Но – долг чести предписывал идти на службу в Кремль, а не в ставшую столь привычной Знаменскую церковь. Ему не хотелось ни пить, ни есть, друзьям он отвечал невпопад, про необходимость съезжать из дворца позабыл начисто. Даже не похвастался ни перед кем жалованным поместьем.

И все же долг победил: в субботу Иосифова дня[33], привычно следуя за князем Воротынским, он отправился в Кремль, где, не заходя во дворец, остановился в общей толпе, вытянувшейся от крыльца Грановитой палаты до самого Успенского собора. Толпа эта состояла сплошь из знати: князей, думных бояр, ханов поволжских, тверских и камских. Просто бояр родовитых и то по пальцам пересчитать. Однако такое окружение Басаргу ничуть не трогало. Мысленно он был совсем в другом месте и в другой церкви. Как вдруг боярский сын ощутил нечто, кольнувшее его в самую душу, повернул голову… И увидел ее, княжну Мирославу, стоящую напротив, по ту сторону расчищенного дворней прохода, позади братьев Шуйских и их отца!

У молодого воина перехватило дыхание. Он вытянул шею, стараясь рассмотреть любимую получше. Княжна почувствовала его пристальный взгляд, одними глазами стрельнула в ответ, зарумянилась и тут же опустила лицо долу.

Часы на Фроловской[34] башне ударили полдень, в тот же миг распахнулись двери, на крыльцо вышел государь – в подбитой соболями парчовой шубе, в высокой бобровой шапке и алых лайковых сапогах. Под руку с ним шла царица Анастасия – тоже в тяжелой шубе, распираемой снизу множеством юбок, в высоком кокошнике, усыпанном самоцветами и прикрытом тонкой жемчужной понизью. Одеяние оказалось столь тяжелым, что под руки женщину поддерживали две служанки.

Спустившись со ступеней, Иоанн вдруг остановился, поманил кого-то рукой:

– Боярин Басарга, сын Леонтьев, поди сюда.

– Чего застыл? Иди. – Князь Михайло пихнул локтем в бок не поверившего своим ушам воина. – Царь ждать не любит.

Басарга рванулся вперед, расталкивая князей и ханов, скинул шапку, склонился в поясном поклоне:

– Твой слуга, государь!

– Вот, Настенька, сие и есть тот удалец, о коем я тебе сказывал, – погладил ладонь супруги Иоанн. – Сражается за дело православное, на раны невзирая, пока в полном изнеможении с поля бранного не унесут. Вот на таких храбрых витязях и стоит в веках незыблемой земля русская.

– Выпрямись, боярин Басарга, дай взглянуть на тебя. – Голос царицы звучал слабо, но приятно. Переливчато, словно весенняя капель. Анастасия провела ладонью по щеке молодого воина: – Славный юноша, побольше бы таких… – Она трехкратно расцеловала Басаргу, легко касаясь его щек губами, и вернулась к мужу, крепко взявшись за его локоток.

– Иди за мной, – кивнул Басарге Иоанн.

Государева свита недовольно зашумела, когда безродный чужак попытался втиснуться между князьями и царем, но Иоанн, чуть повысив голос, прикрикнул:

– А ну, не балуй! То мой слуга, и он мне рядом надобен! – И гул сразу утих.

Царствующая пара со свитой двинулась дальше, но через несколько шагов Иоанн остановился снова:

– Кого я вижу ныне! Княжна Мирослава Шуйская! Знаю я о подвиге твоем, как ты гонца моего, подьячего Басаргу, от злых татей увезла с поля бранного и в Москву доставила. – Толпа, отделявшая царя от замеченной им девушки, разошлась, открывая смущенную героиню. – Славная наследница рода князей Шуйских выросла. Таковыми дочерьми, князь Петр, гордиться не менее, чем сыновьями, можно!

– Твои слуги, государь, – склонил голову князь Петр Шуйский, и Басарга чуть не застонал от неожиданности: Мирослава оказалась дочерью того самого князя, которого он спьяну попытался пересидеть местом на пиру у Михайлы Воротынского! Никакого снисхождения от этого родителя ему ждать не стоило. Лучше, наоборот, вообще никогда на глаза не попадаться…

– Достойная дочь достойного рода, – в задумчивости продолжил Иоанн. – А не отдашь ли ее моей жене в кравчии?[35] Я так мыслю, полагаться на нее мы можем всецело. Преданность столу царскому она уже доказала.

– Но… государь… – запинаясь, пробормотал князь. – Она… Она еще девица… незамужняя…

Терзания Петра Шуйского можно было понять. Должность кравчей – самая почетная и высокая в свите царицы. По месту – никого старше не бывает. Как же от такого почета и влияния при дворе отказаться?

Однако по обычаю службу при государыне замужние женщины несут, а не невинные девушки…

Хотя – обычай обычаем, ан закона, сие запрещающего, нет.

Зато место какое!!! Знатнее знатного…

– Так ведь я ее не на гулянья зову, – резонно возразил Иоанн, – а к супруге моей в покои. Нечто там зазорное чего случиться может?

– Воля твоя, государь, – сломался Петр Шуйский и повернулся, давая понять дочери, что та может выйти вперед.

– Иди ко мне, девочка. – Анастасия приняла Мирославу в объятия, поцеловала в лоб, поправила ей понизь и пропустила за себя. Мамки и служанки смирились с изменениями молча. Как ни крути, но бояр родовитее Шуйских на Руси сыскать трудно, с ними за место не поторгуешься.

Пополнившаяся свита двинулась дальше и наконец-то вошла в храм. Иоанн с супругой остановились перед алтарем, свита – позади них. Вся прочая знать, расходясь в стороны и чинясь местами, заполнила церковь. На хорах торжественно зазвучали стихиры, в сопровождении священников к прихожанам вышел митрополит…

Басарга смотрел вперед, но сердце его бешено колотилось, ощущая совсем рядом, в полушаге слева, присутствие самой желанной из земных женщин. Невольно облизнув губы, он отвел руку чуть в сторону, прикоснулся ею к запястью девушки. Ее рука вздрогнула, качнулась, и через мгновение пальцы княжны крепко сжали его ладонь.

От желанной близости по всему телу молодого человека покатилась горячая волна. Он чувствовал, как дыхание Мирославы участилось, как дрожат ее пальцы, как часто-часто стучит ее пульс. У девушки еле заметно затрепетали губы, быстро заалели щеки и уши, потемнели глаза. Кончики пальцев скользнули по его ладони, собрались вместе и тут же открылись, готовые принять его в себя. Басарга ответил столь же открытым прикосновением, ладонь к ладони, пальцы к пальцам. Они нащупали открытость, крепко сжимаясь в пожатии, превращающем мужчину и женщину в единое целое – и сомкнулись, слились, соединили тела между собой.

Юный воин понимал все то, что молча хотела сказать ему княжна, и так же безмолвно отвечал на ее речи. Любящие сгорали, тонули, умирали в этом прикосновении, в своей страсти, в своих желаниях – но при этом были вынуждены стоять молча и неподвижно и смотреть в разные стороны, дабы случайно не выдать своего счастья окружающим.

Полуторачасовая обедня промелькнула как един миг. Царственная пара проследовала обратно в Грановитую палату, где Иоанн расцеловал супругу и отпустил в ее покои. Басарга с тоской проводил взглядом исчезающую в череде дверей княжну и поторопился за государем, отправившимся в посольские палаты.

Иоанн скинул шубу дворне на руки, оставшись в тяжелой, как бахтерец[36], золотой ферязи и украшенном множеством самоцветов оплечье, поднялся на трон, величаво уселся на место владыки, дождался, пока князья и бояре разойдутся по зале, после чего указал ладонью на молодого воина:

– Подойди ко мне, боярин Басарга, урожденный Леонтьев! Как помазанник Божий и защитник людей православных, данной мне властью награждаю тебя за храбрость, под градом Казанью проявленную, землями, лежащими меж реками Вагой и Ледью от впадения оной и до самых истоков, с деревнями, дворами всеми, торжищами, пашнями, лесами и прочими угодьями и ловами по обеим рекам включительно… – Иоанн принял от стоящего за креслом дьячка и протянул молодому воину скрепленный царской печатью свиток. – Для службы дальнейшей определяю тебя в приказ Монастырский подьячим по Двинским землям. – Басарга принял из государевых рук второй свиток. – А на обзаведение хозяйством в землях новых жалую тебе от себя пятьдесят рублей.

Получив вдобавок еще и кошель, новоиспеченный боярин низко склонился перед царем:

– Твой преданный слуга, государь!

– За приказами дальнейшими явишься ко мне послезавтра к полудню.

– Слушаюсь, государь… – Последние слова означали, что Басарге пора уходить. Средь родов древних и знатных он тут был явно лишним.

Боярин с поклонами попятился к дверям, остановился в соседней палате, дожидаясь, пока рынды закроют дверь, и только после этого дал волю чувствам: крутанулся вокруг себя, сжал кулаки, потрясая ими в воздухе и громко, жалобно застонал, с трудом сдерживая восторженный вопль.

Мирослава Шуйская стала царицыной кравчей!!! А он – царским подьячим!!!

Теперь, бывая при дворе, боярин Леонтьев сможет видеть ее чуть ли не каждый раз. Ведь царица на торжествах выходит довольно часто и церковь посещает ежедневно со всею свитой. Басарга теперь тоже имеет право на те же торжества и ту же церковь, и никакие шуйские холопы княжну от него больше не отгородят. В великокняжеский дворец чужих смердов никто просто-напросто не пропустит! Права Шуйских на Мирославу отныне остаются за пределами Кремля.

Чуть успокоившись и радостно улыбаясь, Басарга быстрым шагом промчался по дворцу, сбежал с крыльца, приплясывающей походкой пересек двор Кремля, протанцевал через торговую площадь, нырнул в знакомую улочку, постучался в ворота княжеского дворца, заскочил внутрь и снова радостно выдохнул:

– Да-а-а!!!

Крик души был услышан. Друзья прибежали следом почти сразу, едва Леонтьев заскочил к себе в светелку и навзничь упал на постель.

– Ну?! Что?! Как?!

– Отныне я боярин, други, – покрутил над собой жалованными грамотами Басарга. – Помещик лединский и важский! Да еще и подьячий в Монастырском приказе.

– Молодца, поздравляю! – Боярин Булданин в восторге кинулся ему на шею. Софоний и Тимофей тоже обняли друга, но куда более сдержанно.

– Случай замечательный, грешно не отпраздновать, – задумчиво высказался боярин Зорин. – Может, грамоты царские в сундуки запрем да в Наливки[37] отлучимся? До вечера еще далеко…

– Да, да! – попытался обнять сразу всех троих Басарга. – Лучшего вина, что токмо есть у немцев, возьмем. Угощаю!

Через два часа компания уже сидела за прочным дубовым столом в безымянном кабаке с черными дегтярными воротами и черпала ковшами недешевую «петерсемену»[38], которой Басарга на радостях заказал сразу целый бочонок.

– Награда тебе богатая досталась, друже, – захмелев, разговорился Тимофей Заболоцкий. – Вага, Двина, Вологда, то ведь самая что ни на есть середка земель русских. Места густонаселенные, богатые, войн и набегов не знающие. Там и живут сытно, и оброк со смердов немалый выходит. Хотя, конечно, часто так случается, что поместье большое, а землицы всего ничего. У тебя пашни там сколько чатей записано? Сотен пять хотя бы выходит?

– Ты токмо не забудь завтра же указ о назначении в Монастырском приказе отметить! – вторил со своей стороны не менее подвыпивший боярин Зорин, поминутно разглаживая острую, как шило, бородку. – Бо люд там такой, токмо зазевайся. Жалование царское поделят, тебе же прогулов навесят и дел неразобранных припишут. Скажешь дьяку, что службу тебе царь самолично назначает, пусть текучку жалостливую не суют, сами слезы монастырские утирают.

– Так мы братчину заказывать станем али нет, други мои? – гнул свою тему Илья Булданин. – Раньше, у князя, ее пить, понятно, было негде. А ныне так выходит, Басарга собственный дом заводить должен. При князе он теперича чужой, да и не положено подьячему царскому приживалкой у сторонних людей ютиться. Свой двор иметь обязан.

– И то верно, други, – легко согласился Басарга. – Отчего нам не породниться? Дом подыщу, дабы на всех хватало. И место свое служебное хоромами достойными поддержу. Дьяк я ныне али не дьяк?

– Не дьяк, – покачал головой Софоний Зорин. – Но дом хороший в стрелецкой слободе у меня на примете есть. От часовщиков новгородских остался. Они тут все мыслили торг большой в столице затеять, да токмо дома часы-то нужны? Коли время хочешь узнать, так колокола церковные на всю округу бьют, не ошибешься. Им не на торге сидеть надобно, а по монастырям дальним ходить. Там – да, там берут. В общем, жалились новгородцы, жалились да обратно на Волхов и отъехали. Мастера одного токмо оставили, заказы брать да ремонтом заниматься. А на что старику большой дом? Ему одной светелки для отдыха хватит.

– А ты про то откель знаешь? – удивился Тимофей.

– Ферапонтов монастырь в сем деле просил подсобить да Заозерская обитель. Я им часовщиков и подыскал.

– Интересно. Отчего тебя просили, а не сами приехали?..

Однако узнать причину сей странности друзьям оказалось не суждено. Недавно присевшие неподалеку бояре, перейдя после кувшина с хмельным медом на повышенные голоса, затеяли обсуждение дневных новостей. Один из служивых сгоряча ляпнул:

– Государь сегодня в кравчие девку выбрал, рябую да страшенную… – и закончить фразы не успел. Басарга, с места перемахнув через стол, обрушился на него, как ястреб на курицу, сбил на пол и принялся быстро и сильно долбить кулаком по лицу, не произнося при том ни слова.

– Ты чего, парень? – попытались было оттащить его друзья боярина.

Однако Илья Булданин, торопливо хлебнув вина, закричал:

– Наших бьют!!! – расколол опустевший ковш о голову одного, ногой пнул другого, а сам повис на третьем, не позволяя помешать Басарге в его кропотливом и увлеченном занятии.

Боярин малорослого противника стряхнул, но напоролся на кулак Тимофея Заболоцкого и лег под лавку. Второго врага оглушил Зорин, надев на голову недопитый, увы, бочонок из-под вина. Третий попятился, схватив вместо оружия кувшин с медом и выставив перед собой. Наверное, он не простоял бы и мгновения – однако разнимать дерущихся кинулись служки и отвлекли на себя внимание Заболоцкого и Зорина.

– И почто? – недоуменно спросил служивый, опуская кувшин на голову подскочившему Илье. Тот облизнулся и упал на Басаргу.

– Уходим… – решил боярин Заболоцкий, видя выступающее из кухни вражеское подкрепление. – Софон, мы уже заплатили?

– Ага… – Боярин Леонтьев, устав и растратив первый пыл, поднялся со своей жертвы, подхватил под мышки обмякшего Булданина.

– Вино мне не понравилось. – Увернувшись от черпака, Зорин уложил поваренка прямым в челюсть. – Кислое. Пошли лучше меда купим. От изжоги… – Новый удар заставил согнуться другого служку.

– И мне меда… – зашевелился Илья. – Во рту все пересохло.

– Ага… – Боярин Тимофей поднял лавку, метнул в сторону кухни, и под прикрытием этого тарана все четверо быстро выбежали в дверь.

Погони не последовало. В соседнем кабаке друзья осушили еще кувшин меда и уже без приключений отправились домой.

Во дворе княжеского дворца оказалось непривычно тесно. Везде и всюду, в каждом углу, стояли телеги, телеги, телеги – с бочонками, кульками из рогожи и бумаги, обычными мешками. Друзья не обратили бы на это внимания, но внезапно один из молодых возничих, выпрягавший лошадь, скинул шапку и низко поклонился:

– Доброго вечера, княжич Басарга! Доброго вечера, бояре!

– Ты кто это такой? – недоуменно остановился боярин Леонтьев. – Откель меня знаешь?

– Так ты, княжич, у нас на Шексне по зиме оброк монастырский с тоней собирал, – утер нос рукавом паренек. – Я тебя и запомнил. Платон я, из Зуймы.

– Кто-о? – изумился Софоний Зорин.

– Платон… Платошка. Или Тришкой иногда родители кличут. – Паренек снова вытер нос.

– Здесь-то ты как оказался, Тришка-Платошка?

– Дык с обозом пришел. Монахи из обители Кирилло-Белозерской обоз целый князю Воротынскому в подарок прислали.

– Не повезло князю Михайле, опять обирают, – хмыкнул боярин Зорин, притянул к себе один из кулей, открыл. – О, снетки! Опять белый суп всю неделю есть будем.

– Отчего же не повезло, боярин, коли подарок такой богатый? – удивился смерд.

– Монастырские подарки лукавы, – зевнул уставший за день Тимофей Заболоцкий. – Коли пришлют, отдариваться надо. Меньше, нежели подарили, не дашь, нехорошо выйдет. Посему вклад завсегда дороже подарка выходит. И на что тогда братии торгом заниматься, коли с подарков прибытка всяко более?

– Чего-то моим бате с матерью обитель никаких подарков не присылает, – парировал паренек.

– Тебе сколько лет-то, дитятко?! – громогласно поинтересовался боярин Заболоцкий. – Поди, семнадцать ужо стукнуло? Давно пора свой двор и дом заиметь, а ты все про батю с мамочкой поминаешь.

– Так чтобы хозяйством своим обзавестись, работать и работать не един год надобно. Это у вас, бояр, все легко. Токмо оброк собираете да гуляете хмельными в кафтанах со шнурами.

– Что-о?! – Не выдержав подобной наглости, бояре Зорин с Заболоцким ринулись на наглеца, но тот нырнул под телегу, тут же перекатился за соседнюю, перебежал куда-то дальше и затихарился.

– Я ведь тебя найду, паршивец, – заглядывая под каждый возок, пошел по двору Софоний. Хмельной Тимофей быстро махнул на языкастого смерда рукой, Басарга и Илья Булданин поиска не начинали вовсе. Бочонок вина и кувшин пива навевали на них слишком крепкие мысли о сне.

– Брось его, Софон! – предложил Заболоцкий. – Завтра монахам пожалуемся, они его сами выдерут.

– А удовольствие? – резонно ответил Зорин.

– Токмо и знаете, что драть да развлекаться, – ответил откуда-то невидимый смерд. – Вот вам бы каженный день сети в мерзлой воде попроверять да опосля рыбу выпотрошить и солью всю перетереть – вы бы поняли, каково ваш оброк добывается.

– Где же ты, паршивец? – резко повернулся на голос Софоний, заглянул под одну телегу, другую, но все впустую.

– Так ты что, боярскому оброку завидуешь, Тришка-Платошка?! – рассмеялся Илья. – Смотри, награжу тебя жизнью боярской – через год обратно в рыбаки запросишься, да поздно будет.

– Хуже рыбака жизни быть не может, боярин. Побывал бы в нашей шкуре, так бы не го-о-ой-ой-ой!!!

Это боярин Зорин, внезапно перемахнув через телегу, поднырнул под другую и за ухо вытянул нахального смерда на свет:

– Попался?!!

– Обожди, Софон, дай поговорю с паршивцем, – попросил друга Булданин. – Так что, Тришка-Платошка, не желаешь боярской жизни испробовать?

– Ты чего, дружище, хочешь его в закуп позвать? – догадался Зорин. – И на что тебе этакий буян? Ни ума, ни послушания.

– На что в сече ум и послушание? – пожал плечами малорослый Илья. – Там наглость бесшабашная куда полезнее. Наглости у паршивца, вижу, в избытке. Ну, а послушанию плеть быстро научит. Знаешь, что такое плеть, Тришка-Платошка?

– Зря уговариваешь, друже, – подал голос Басарга. – Он у монастыря в крепости. Не возьмешь.

– Неправда! – встрепенулся паренек. – Это отец крепостной. А я под монастырь еще не записывался, я вольный.

– Ты гляди, Софон, он уже согласен, – хлопнул Зорина по плечу боярин Булданин. – Давай, Тришка-Платошка, айда ко мне в дружину. Будет тебе жизнь истинно боярская. Есть от пуза, одеваться задаром, спать в тепле. А что в сечу с мечом – так то всего пару раз в месяц случается.

Бояре рассмеялись.

– Вы на Белом озере в шторм ни разу не попадали, – вскинулся паренек. – Вот тогда бы вы знали, что такое настоящий ужас! А в сече те же люди, с ними можно справиться. Это с морем никак.

– Сколько хочешь, чтобы в закуп ко мне пойти? – решился вступить в разговор Басарга.

– Почему к тебе? – возмутился Булданин. – Я его первый приметил!

– У вас холопы есть, а у меня нет.

– И то верно, – сонно потянулся Тимофей. – С холопами боярину Леонтьеву надо подсобить. Так что, Платон-Тришка, какую плату попросишь, дабы мечту осуществить? Подпись под грамоткой одной поставишь – и боярская жизнь твоя.

– Сто рублей! – выдохнул паренек.

– Да ты умом тронулся! – расхохотались друзья. – Казна за боярина двадцать платит, чтобы из полона выкупить, а ты за себя сто хочешь! Ты чего, тайным князем себя считаешь?

– Ну… Десять? – снизил ставку рыбак.

– Половина знатного боярина?

– А пять рублей заплатите?

– За пять рублей можно пять хороших скакунов купить, Тришка-Платошка, – возразил Илья. – Чем ты лучше лошади?

– Лошадь тебе, боярин, ни костра не разведет, ни одежды не почистит, ни поручения не исполнит. А еще я грамоте обучен! И читать, и считать умею!

– Четыре рубля тебе за волю заплачу!

– Ну, давай хоть четыре, боярин, – смирился паренек.

– Вот и славно! – обрадовался Булданин. – Пошли, грамоту закупную составим, и спать. А то глаза слипаются, просто мочи нет.

Утро пришло с сильнейшей головной болью, жаждой и невероятной усталостью. Насилу поднявшись, Басарга обнаружил на себе четыре свежих кровоподтека, на полу – спящего в обнимку с Ильей Булданиным новоявленного холопа, а на столе – подписанную закупную грамоту. Боярин Леонтьев, правда, не помнил, заплатил он пареньку за свободу или нет? Но решил, что да. В конце концов, пьяны были они, а не рыбацкий сын. Уж Тришка-Платошка своего точно не упустит.

– Господь всемогущий, больше никогда в жизни к хмельному не прикоснусь, – дважды для надежности перекрестился Басарга и стал одеваться. Его друзья могли спать еще хоть месяц, а ему требовалось исполнить немало дел.

Взяв из княжеской конюшни резвого скакуна, еще до обеда боярин Леонтьев успел внести в холопий реестр договор о закупе в Поместном приказе, отметить указ о своем назначении в Монастырском, выписаться из отцовского реестра в Разрядном. Только после этого он действительно перестал считаться боярским сыном из Воротынского княжества и стал боярином Двинской земли.

Впрочем, оставалась еще одна формальность… Но с ее решением помог боярин Софоний Зорин, во второй половине дня приведший друзей к большому тихому дому в стрелецкой слободе.

Изба была узкой и высокой, где-то пять саженей на десять и в три жилья, не считая чердака. Рядом с ней тянулся такой же узкий дворик, в котором едва помещалась конюшня на пять лошадей, курятник, нужник, и оставалось немного места, чтобы пройти от одной постройки к другой.

Зато кухня на первом этаже оказалась огромной, словно часовщики собирались открыть здесь постоялый двор на полста человек. А может, они тоже готовый дом прямо таким у кого-то и купили.

В подполе имелся погреб и ледник, над ним – обширное складское помещение. Через центр дома, снизу доверху, тянулся дымоход, к которому примыкали топки печей второго и третьего ярусов. Так что зимы будущему хозяину бояться не стоило.

На втором жилье располагались две обширные горницы и спальня, на третьем – целых восемь небольших светелок, которые можно использовать как захочется. Хочешь – гостей оставляй, хочешь – кафтаны развешивай.

– А вот людской нет никакой, – сделал вывод боярин Булданин. – Куда дворню всю класть? Не в конюшню же отправлять!

– Чтобы дворню где-то разместить, ее нужно сперва завести, – ответил Басарга. – А у меня пока токмо един холоп и имеется.

– Коли братчину хочешь организовать, то верхние комнаты вельми к месту придутся, – отметил Тимофей Заболоцкий. – Бояре не дворня, на лавки вповалку не положишь.

– Значит, берем? – спросил боярин Илья.

Зорин в отличие от него выжидающе посмотрел на Басаргу.

– Берем! – решился Леонтьев. – Нечего с переездами тянуть. Я ныне боярин вольный, к князю в приживалки более не вернусь.

Новым днем на службу во дворец он отправился уже из собственного дома. Иоанн встретил Басаргу в Святой горнице, стены которой были расписаны золотыми образами христианских праведников. Здесь царь разбирал тяжбы, разрешить которые не сумел постельничий Адашев, ведавший жалобной избой. Увидев молодого воина, Иоанн отпустил писарей, поднялся:

– Иди за мной, боярин. Чуть сзади иди. Пусть со стороны кажется, что ты меня охраняешь.

Они спустились вниз, вышли через небольшую комнату в тесный яблоневый сад, окруженный высокими палатами великокняжеского дворца. Здесь были скамеечки, качели, небольшой прудик, в котором плавали весенние коричневые листья лилий. Как понял Басарга, они попали на женскую половину. Туда, куда никому постороннему хода нет.

– Уши есть везде, – словно ответил его мыслям Иоанн. – Даже здесь. Однако прудовые лягушки о наших секретах, надеюсь, не проболтаются. Во дворце же за каждой дверью и каждой колонной любопытный спрятаться способен.

– Да, государь, – согласился Басарга, ожидая продолжения.

Но неожиданно снова открылись двери, во дворик со смехом выбежали какие-то девицы в ситцевых сарафанах, наперегонки кинулись к качелям – но увидели мужчин и замедлили шаг. Басарга не сразу признал в ближайшей легкомысленно одетой женщине царицу Анастасию.

– Настенька, как я по тебе соскучился! – пошел к ней, протянув руки, Иоанн. – Боярин Адашев совсем обленился, все дела на меня свалить хочет. Тебя же увидеть – как воды свежей глоток…

Свита царицы расступилась далеко в стороны, чуть не к самым стенам, давая супругам возможность поговорить наедине. Басарга, обойдя двор, сзади приблизился вплотную к Мирославе. Княжна откинулась на него, крепко прижавшись, отвела назад руку. Пальцы молодых людей сплелись… Голова любимой лежала затылком на плече молодого воина, ее щека, сжигая, словно раскаленный булат, касалась его щеки. Он ощущал прикосновение ее волос, ее дыхание, мог коснуться ее талии, ее плеч… Жуткое томление бросило боярина Леонтьева в жар, он чуть не заскрипел зубами, сдерживая желание немедленно поцеловать княжну в губы, обнять, прижать к себе.

Мирослава Шуйская страдала не меньше него – он ощущал это через ее частое дыхание, стремительное сердцебиение, вырывающиеся жалобные постанывания, пусть и тихие, как шелест травы. Она пыталась вжаться в Басаргу всем телом, тискала его ладонь, зажмурила веки.

Самая огромная мука, что могла придумать судьба двум влюбленным, – это стоять рядом, касаться друг друга, ощущать близость – и не выдавать своего счастья ни звуком, ни жестом.

Мука или счастье? Чего было больше в этом свидании, Басарга понять так и не сумел. Свита зашевелилась, подступая ближе к супругам, Иоанн и Анастасия, наоборот, поцеловались и отступили в стороны, удерживая друг друга за ладони. Княжна Шуйская, чуть повернув голову, на прощание скользнула своей бархатистой щекой по его лицу – и, пока никто не заметил ничего подозрительного, тоже направилась к царице.

Басарга остался на месте, медленно приходя в себя. Иоанн улыбнулся, поманил боярина за собой – и они вместе вышли из тайного женского садика.

– Послезавтра к полудню приходи, – распорядился правитель всея Руси. – Покамест это и будет твоей службой.

Первую половину понедельника молодой аудитор оформлял для себя выделение физической защиты. Процедура, обычно долгая и нудная, требующая массу согласований и обоснований, прошла на удивление легко и быстро – достаточно было Евгению Леонтьеву предъявить гранату с толовыми шашками и видеозапись их изъятия в присутствии понятой. После этого и Виктория Яковлевна заявку на «усиление» тут же завизировала, и начальник отдела ФЗ Олег Комифоев никаких дополнительных доказательств требовать не стал. Попросил только вынести «взрывное устройство» на улицу и сдать по акту не к нему в отдел, а приехавшей из УВД бригаде специалистов.

Лысый, усатый и морщинистый, с обветрившимся лицом, покрытым множеством мелких оспинок, в свитере крупной вязки и при ноже с вороненым лезвием на столе, Олег Викторович Комифоев походил в своем кресле на постаревшего, расползшегося викинга, забывшего о море и битвах, но все еще верящего в возможность вернуться к буйному прошлому.

– Степашин еще не подписал, но тут проблем явно не будет, – сообщил он, небрежно откидывая заявку на выделение сил. – Ключи оставь. Через пару часов техническая группа у тебя на дверь поставит датчик на размыкание и видеокамеры на лестничную площадку. Из дома без крайней необходимости не выходи, из здания Палаты – тоже. О каждом перемещении предупреждай начальника группы. Не знаю, кто там у тебя будет? В общем, он тебе сам позвонит, тогда и номер телефона запишешь. Компьютер дома есть?

– У меня еще после прошлого раза на двери датчик остался и разводка под камеры.

– А, ну так ты в курсе, – обрадовался начальник службы. – Тогда лишний инструктаж ни к чему. Свободен!

После обеда аудитор подготовил отчет по своей командировке, сходил к Ирине Анатольевне узнать, как продвигается работа по аудиту прокатного стана, завизировал «архангельские» бумаги у начальницы, раз уж принимать по ним мер не предполагалось, а там уже и день кончился.

Правда, телефон зазвонил только в шесть:

– Евгений Иванович? Это капитан Куцевич, назначен руководителем группы вашей охраны. Вы когда собираетесь покидать здание Палаты?

– Да вот теперь как раз и собираюсь, – с облегчением вздохнул аудитор, отключил сотовый и кивнул: – Все, Поля, поехали. Теперь до нас никому не дотянуться. Зубки пообломают.

Тем не менее под машину на парковке он все-таки заглянул. И только после этого выкатился на плотно забитые московские улицы.

– Я тут все время думала, – где-то на полпути призналась «Мальвина», – и вот что пришло мне в голову. По делу Басарги тогда было огромное количество пострадавших, много жалоб и выплат. Правильно? Часть этих документов сохранилась почти наверняка. По ним принимались решения или производился суд. И суд, и решения на что-то ссылались. Коли ссылались, то указывали на документ, его название и место нахождения. Правильно? Если таких дел сохранилось хотя бы полсотни, то из всех них наверняка удастся отсортировать достаточно точные указания на архив, в котором находится наша «податная книга». Правильно?

– Есть! – От восторга Женя даже хлопнул обеими ладонями по рулю. – Я так и знал, что ты хоть что-нибудь, да придумаешь! Поленька, милая, ты самая умная из всех блондинок, что только живут на свете! У тебя настоящий, просто потрясающий талант!

– Да? – довольная похвалой, девушка откинулась на спинку кресла. – Может, мне и правда того… Заняться математикой?

Леонтьев завернул во двор, проехал полсотни метров по дворовому проезду и остановился: перед ним огромный «Q7» медленно и нудно пытался втиснуться на место, едва пригодное для крохотного «гольфа». Женя вздохнул, выключил передачу, наклонился вперед, пытаясь высмотреть на парковке место и для себя.

Грохот выстрела практически слился с болезненным хрустом стекла. Женя еще не успел даже испугаться, а его руки уже стремительно воткнули заднюю передачу, нога вдавила педаль газа. Вторая дырка появилась рядом с первой чуть ниже крыши, третья еще ниже, четвертая – уже на капоте. «Девятка» с визгом шин уносилась назад, Леонтьев резко переложил руль влево, даванул тормоз, уходя в «полицейский разворот», воткнул сразу вторую передачу, дал газ, слушая, как разлетается на мелкие каленые осколки заднее стекло, увидел впереди бабку с изумленно отвисшей челюстью, опять переложил руль, пробивая капотом низкие мерзлые кусты, завилял по сугробам, не столько демонстрируя ловкость, сколько пытаясь выйти из постоянных заносов на утоптанном снегу. Пули вздымали снег по сторонам, пытаясь поймать вертлявую мишень, но в цель попадали редко.

– Сейчас обойма кончится! – крикнул он девушке. – И сразу бежим!

Машина, приплясывая и крутясь, быстро приближалась к железным гаражам на другой стороне двора.

– Как крикну, выскакивай, и за мной. Пошли!!! – Он вдавил тормоз, выпрыгнул, перемахнул капот, схватил ее за руку, метнулся к гаражам и разве что не нырнул в щель между ними. С облегчением перевел дух: – Все, здесь не достанут!

– И где твоя охрана?! – всхлипнула «Мальвина» и рефлекторно выпятила в обиде губы.

– Наверняка уже за стрелками бежит. – Он осторожно выглянул наружу. – Я так и не понял, откуда они били? Но теперь, думаю, уже смылись. Они ведь оборону держать не собираются. Однако давай-ка сменим место дислокации. На всякий случай.

Через щель они пробрались на другую сторону гаражей, скрываясь за кустарником, перебежали к соседним. Женя выдернул телефон:

– Капитан? Что там у вас?

– Кроме гильз, ничего. Ты там осторожнее, стрелки где-то на улице.

– В моей парадной они быть могут?

– Нет. Она под наблюдением. На видео у входа и на площадке чисто.

– Тогда мы прячемся. – Он отключился и схватил Полину за руку: – Бегом за мной! Сейчас нам здесь не место.

Одной стремительной перебежкой они добежали до дома, нырнули внутрь.

– На два шага позади… – предупредил спутницу Евгений и стал подниматься по лестнице. Однако ни на одном этаже не увидел даже соседей. Услышав стрельбу, все наверняка прилипли к окнам.

Через три минуты аудитор скользнул в квартиру, втянул девушку за собой и наконец-то выдохнул:

– Обошлось!

– Ты гад, ты сволочь, ты скотина, мерзавец, подонок! – вдруг начала его лупить что есть силы девушка. Хорошо хоть, что делала она это не кулаками, а ладонями. Да и силенками особо не отличалась. – Ты обещал, что больше ничего не будет! Ты обещал, что вечером будет безопасно! Ты подонок! Ты обманщик! Ты мерзавец и негодяй!

С каждым словом она все громче хлюпала носом и хлопала глазами, пока, наконец, не разревелась и не убежала в ванную. Евгений, слегка оторопевший от такой реакции, почесал в затылке, снял куртку и решил гостью все-таки успокоить, приголубить и утешить. Однако дверь в ванную была заперта, изнутри доносились шум воды и громкий плач.

– Да фигня все это, Полина, – сказал под дверью Женя. – Подумаешь, постреляли чуть-чуть. На нас же ни одной царапины!

– Кабан толстокожий! – сквозь слезы крикнула в ответ девушка.

– При чем здесь кабан? – потоптавшись возле ванной еще с полминуты, ничего не понимающий Евгений пожал плечами, отправился на кухню, налил себе стакан кваса, выпил, закусив кусочком сухого торта из коробки в шкафчике.

– Не ешь всухомятку! – возмущенно потребовала Полина. – Желудок испортишь. Сейчас запеканку сделаю.

– Ну, у тебя и слух, – торопливо заглотив остатки вафли, изумился Евгений.

– Это не слух. Это я тебя уже как облупленного знаю. – Дверь открылась. «Мальвина», все еще всхлипывая, прошла на кухню. – Иди отсюда, видеть тебя не хочу, – открыла она холодильник.

Аудитор предпочел не спорить. Тем более что у него в кармане завибрировал телефон. Леонтьев ответил.

– Капитан Валерин, – представились ему. – Служба физической защиты. Вы целы?

– А где Куцевич?

– Преследует подозреваемых. Так вы целы?

– Обошлось, – ответил Женя. – Кого-нибудь взяли?

– Нет. Но спугнули. Сегодня, полагаю, больше не появятся. Но в будущем станут более осторожны.

– То есть на машину взглянуть можно?

– Разумеется. Но трогать ничего не следует. Нам придется ее забрать для проведения следственных действий.

– Понял, не дурак… – Женя отключился и крикнул на кухню: – Поля, мне нужно ненадолго выйти!

– Хорошо. Ужин будет готов через полчаса!

Леонтьев сбежал вниз, пересек двор, присел возле капота своей «зубилки». Из-под него, разъедая ледяную корку и собираясь в радужную лужицу, сочились антифриз и масло.

– Похоже, блок двигателя пробит, – подошел к нему остроносый, гладко выбритый и пахнущий «Шипром» мужчина лет тридцати с небольшим. И без того пухлая куртка красноречиво топорщилась на боку, подсказывая, где именно спрятано оружие. – И радиатор. Пара дырок в «лобовухе», три в крыше, две в дверцах, и заднее стекло высыпалось. А в остальном все целое.

– Ну да, колеса целые, а остальное приложится, – хмыкнул аудитор. – Проще новую купить, чем эту восстанавливать. Номера-то хоть снять можно, капитан? Чтобы на учете не висела?

– Я потом привезу, – пообещал тот. – Смотрю, вы держитесь молодцом. Она хоть застрахована?

– Расстрелы из пулемета в «КАСКО» страховым случаем не засчитываются, – поднялся Женя. – Ничего, мне тут один приятель уже месяц пытается лохматый «гольфик» всучить. Выбросить ему жалко, а продать некому. Вот вопрос сам собой и решился.

– Чего, не первая? – понял капитан.

– Нет, – признался Евгений. – На моей должности иметь машины дороже пятидесяти «тыр» крайне не рекомендуется. Дабы потом долго не оплакивать бесцельно сгинувшие премии.

– Вот и хорошо, – согласно кивнул охранник. – Так даже проще. На работу и с работы на своем транспорте доставим, а за квартирой камера последит.

– Когда мне снова начинать бояться?

– Где-нибудь послезавтра, – прикинул Валерин. – Соваться сюда с оружием они больше не рискнут. Понимают ведь, что следим. Пока новый план проработают, около суток уйдет. Да только и мы тоже подготовимся.

Вернувшись домой, первым делом Женя включил свет во всех комнатах, на кухне повесил вместо тюлевой плотную занавеску из маминого шкафа.

– Ты чего делаешь? – удивилась девушка. – Счетчик не взорвется?

– Лучше счетчик, – отмахнулся Евгений. – Так со стороны непонятно, где мы находимся. Если будет настроение гранату скинуть, то неизвестно, в какую из комнат.

Полина вздрогнула, бросила лопатку на стол.

– Ты это специально, да? Специально, чтобы я нервничала? Только начала успокаиваться!

– Так я про то и говорю, что бояться нечего, – не понял ее возмущения аудитор. – Пока свет везде, везде и безопасно.

– Ешь сам! У меня аппетит пропал. – Вытянув из духовки лоток, горячее содержимое которого покрывала румяная корочка с торчащими из нее перышками укропа, «Мальвина» бухнула угощение на стол и ушла в большую комнату.

С одной стороны, на что она обиделась, Женя так и не понял. С другой – все стало намного проще, поскольку ни о какой вечерней романтике сегодня речи более не шло, и он мог спокойно ложиться спать на своем диване. И наконец, с третьей – у Полины не началась очередная истерика, когда незадолго до рассвета у него в комнате зазвонил сотовый телефон.

– Что-то случилось? – схватился за трубку Евгений, увидев имя абонента.

– Угу… Вы там, того, к двери пока не подходите. Сейчас служба разминирования приедет. Как все закончится, я сообщу.

– Понял… – Отключившись, Женя сел в постели, прислушиваясь к происходящему за дверью, подумал и забрался под одеяло обратно.

Сделать он все равно ничего не мог, а предупреждать «Мальвину» об опасности, как за эти дни успел усвоить Леонтьев, в итоге себе дороже.

Подробности выяснились утром, когда веселый капитан, встретив подопечного, пригласил его в автобус и открыл ноутбук с записью веб-камеры над дверью. Там было хорошо видно, как мужчина в свитере и вязаной шапочке монтирует растяжку возле его двери. Гранату «сапер» укрепил на трубу под потолком – чтобы соседи, если выйдут слишком рано, не заметили, а проволоку закрепил со слабиной к ручке – чтобы чека выдернулась не при открытии замка, а когда створка уже распахнется снаружи.

– Короче, подождали мы, пока он свою работу сделает, дабы со взрывчаткой в руках не пугать, а на выходе из парадной аккуратненько и взяли, – опустил крышку ноутбука капитан. – Сейчас сидит в КПЗ и дает признательные показания.

– Это хорошо. Кто послал, уже рассказал?

– Не знаю. Я же здесь сижу, а не допросом занимаюсь, – пожал плечами Валерин. – Но думаю, свою работу мы сделали, можешь жить спокойно. Хотя сегодня пользуйся, до работы довезу…

Женя оптимизма офицера не разделял – однако сказать тому, что его преследуют государственные спецслужбы, естественно, не мог. Просто обратился к начальнику отдела физической защиты с просьбой продолжить работу охранников до выявления заказчика покушений.

– Трусишка ты, Евгений Леонтьев, – сделал вывод Олег Викторович. – Понятно же, что, даже если фигурант не один, после ареста подельника остальные ноги сделают. Ждать, пока всех сдаст, не станут.

– Это нормальные удерут, – пожал плечами Женя. – А вдруг они идиоты? Один бы я справился, но ко мне девушка в гости приехала, за нее опасаюсь.

– Ладно, – решил главный телохранитель Палаты. – Назначу возле твоего дома место для нахождения патруля. Будут присматривать. Доволен?

– И на том спасибо, – кивнул аудитор.

– Попрошу без намеков, – погрозил ему пальцем Олег Викторович. – Вас много, а я один. И тем не менее за три года никого из ревизоров не потерял. Иди своим делом занимайся. Со своей работой без сопливых разберусь.

Так что домой Женя Леонтьев вечером приехал на автобусе. Поглядывая по сторонам, он вместе с попутчиками прошел от остановки вокруг дома во двор, после чего люди разошлись в стороны, и поблизости оказался только бомжеватого вида небритый мужик, держащий в руках туго скрученную газету.

– Че завернуто? – скорее пошутил, проходя мимо, аудитор.

– Дык арматура, – улыбнулся бомж и взмахнул газетой.

Женя поднырнул, выбросил руку вперед, намереваясь зафиксировать «прямой в челюсть» – однако мужик тоже оказался шустрым: от удара отклонился, провел в ответ несильный удар в живот, почти сразу, с поворотом корпуса, рубанул газетой Леонтьеву по ребрам. От страшной боли тот потерял дыхание, стал падать на спину. Бомж кинулся ближе – и, схлопотав от него ногой по «хозяйству», сложился от боли. Женя отступил, восстанавливая равновесие, тут же кинулся вперед, вкладывая всю оставшуюся силу в футбольный замах, направленный согнувшемуся мужику ботинком в лицо, и…

Тот в последнюю секунду отклонился, удар ушел в воздух, да так высоко, что Женя потерял равновесие, да еще и поскользнулся.

– Н-на!!! – Бомж своего шанса не упустил, и газета четко впечаталась аудитору в лоб.

Голова Леонтьева словно взорвалась изнутри, и в нее пришла нежная бархатистая темнота…

Боярин Булданин слов на ветер не бросал – и на четвертый день после переезда Басарги принес-таки в новый дом огромную чашу вместимостью не меньше двух ведер – новенькую, сверкающую полировкой на боках, с двумя большущими ручками в виде львиных лап, такими же когтистыми ножками и чеканкой по краю, изображающей мощные крепостные стены. Видимо, этот рисунок должен был означать Казань, сведшую воедино четырех бояр, – вот только Казань была бревенчатой и многобашенной, а стена на братчине – кирпичной, всего с четырьмя воротами, и никаких признаков войны не несла. Но все равно чаша была красивой.

– Так мы провозглашаем братчину[39] али нет, подьячий?! – решительно потребовал он ответа. – Сколько тянуть можно?

– Да, конечно, провозглашаем, разве я когда отказывался? – залюбовался красотой огромной чаши Басарга.

– Ты сказал, боярин, – ткнул в него пальцем худосочный Илья.

– Сказал.

– А коли так, то завтра жди! – угрожающе посулил Булданин и тут же ушел.

Его зловещее предупреждение стало сбываться, когда новым днем ближе к полудню во двор закатился возок с двумя бочонками пива и меда и одним – квашеной капусты. Басарга почуял неладное и немедленно отправил Платошку на торг за освежеванным бараном или кабанчиком – размеры кухонного очага запросто позволяли зажарить тушу целиком.

Вскоре приехал еще возок – с травяными матрацами, перьевыми подушками и всяким постельным тряпьем. В этот раз угрюмый бородатый мужик сказал, что прислал все сие боярин Зорин, – и принялся выгружать, таская на самый верх. После малого промежутка прикатила еще телега со съестными припасами – на этот раз копченостями, соленьями, горшками с тушенкой и кулями вяленого мяса и рыбы.

– Куда сгружать, боярин? – скинул шапку пожилой смерд.

– В погреб, – вздохнул Басарга. – Пойдем, покажу.

Сами бояре – в нарядных зипунах, ярких сапогах и меховых шапках – явились под вечер. Их сопровождали такие же разодетые холопы, но на слуг боярин Леонтьев особого внимания не обратил. Он по очереди обнял каждого из друзей:

– Заждался уже. Опасался, передумали… – Он отступил, пропуская гостей в дом. Там, в обширной трапезной, наполовину переделанной из кухни, уже стоял накрытый стол, сверкала на столе новенькая желтобокая братчина.

– Кто сумневается, сбежать еще не поздно! – довольно рассмеялся Булданин. – Ибо еще миг, и двери заколотим. Семен, запирай!

Его холоп, не в пример хозяину плечистый и высокий, послушно захлопнул створки, накинул на крюки засов.

– Что же, братья, – подойдя к чаше, задумчиво произнес боярин Заболоцкий. – Сама судьба повязала нас пролитой вместе кровью. Сама судьба свела в башне Арской и показала, кто из нас чего стоит. Я буду горд, если обрету таких побратимов. Мартын, наливайте!

Холопы, выбив донышко одного из бочонков, стали черпать ковшами пиво, переливая его в братчину, а когда уровень жидкости снизился где-то на треть, подняли его и перелили содержимое через край, наполнив чашу до краев.

– Все, ступайте! – прогнал их Софоний Зорин и положил ладонь на одну из рукоятей чаши: – Общая кровь, общий долг, общая жизнь. В единстве сила русская, и пусть потомки наши пронесут наше братство в века далекие и незнаемые до самого Страшного суда.

– И я рад, други, что вас встретил, – согласился Басарга. – И в башне Арской, и в Москве стольной. Всегда видеть рад и детям уважать накажу.

– Че, первым на глоток никто так и не решится? – стрельнул глазами по сторонам Булданин. – Ну, тогда я сам. За братство наше с сего мига и до смерти!

Он крепко взялся за широко расставленные рукояти, поднатужился – однако поднять двухведерную емкость не смог и просто сделал через край несколько больших глотков. Отступил, отер губы:

– Ну, кто еще отважится?

– За братство наше. С сего мига и до самой смерти! – Басарга тоже взялся за ручки, но поднять братчину даже не попытался, выпил чуть кисловатого пива так.

– За братство! – Тимофей Заболоцкий сделал несколько больших глотков.

– За братство! – последним сделал сакральные глотки боярин Зорин. – Вместе навсегда.

– Братья? – развел руки Илья.

– Братья, – согласился Тимофей.

– Братья!

– Братья!

Бояре сошлись, положив руки на плечи друг друга и столкнувшись в центре головами.

– Надо бы завтра в Разрядном приказе братчину нашу записать, – припомнил боярин Зорин. – Дабы споры по своему уложению решали.

– Экий ты деловой, Сафон, – рассмеялся Булданин. – Может, просто выпьем? Глянь, какой стол боярин Леонтьев собрал, от самых ворот слюнки капали!

– Выпить надо обязательно, – суровым тоном сосчитавшего оброк начетника ответил Зорин. – Пока братчина не опустела, побратимство не считается!

И они осушили чашу, черпая ковш за ковшом, закусывая капустой и бужениной, борясь с сытостью и помутнением рассудка, наклоняя братчину, когда пиво со дна было уже не достать, и наливая хмельное зелье друг другу в рот…

…и утро опять заставило молодого боярина застонать от головной боли и поморщиться, поднимаясь на постели:

– И зачем? Чего в этом хорошего? Не-е-е… Ничего хмельного боле никогда в жизни ни глотка… – Он дернул отчего-то застрявшее одеяло, покосился в сторону, пытаясь понять, за что оно зацепилось, и… чуть не свалился на пол от неожиданности.

В его постели, уютно ткнувшись носом в бревенчатую стену, сладко посапывала какая-то совершенно голая женщина!!!

– Черт возьми, Господь всемогущий… – сглотнул он, отчаянно пытаясь вспомнить минувший вечер. – Ты кто?!

Девица застонала, перекатилась с боку на бок, повернувшись к нему лицом, сонно приоткрыла голубые глаза:

– Чего ты голосишь, боярин? Матрена Голошеина я, кто же еще? Не признал, что ли, с утра?

И боярин Леонтьев ее узнал. Ту самую нахальную торговку, что попрекала его качелями и вымышленным обещанием. Басарга попятился, со всей силы сомкнул веки. Во все еще измученной хмельным пивом голове всплыли обрывистые воспоминания о шумных беседах с друзьями, песни холопов у очага, поцелуи и обнимания, стоны и страсть.

– О-о, черт… Откуда? Откуда ты взялась?

– Ты же сам заманил меня, боярин! – приподнялась на локте девица, ничуть не смущаясь обнаженной груди. – Я тебе, как пообещала, «Готский кодекс» из Ярославля выписала, на двор князя Воротынского пришла. Тамошние бояре меня сюда отослали. Тут ты меня, окаянный, и соблазнил!

– Не-ет… – покачал пальцем Басарга. – Я вечер помню, засветло тебя не было. Ты ко мне опосля подобралась, когда совсем хмель… Черт! – внезапно сообразил он. – Знаю! Боярин Булданин, его повадка!

На ходу натягивая порты, Леонтьев выскочил из спальни, пересек горницу, поднялся на третий этаж, заглянул в одну светелку, другую, плюнул, побежал вниз:

– Платошка! В какой комнате Илья Булданин спит?

– А он еще не спит, – сладко зевнул в ответ Софон Зорин, который вместе с прочими боярами, развалившись на лавках, все еще продолжал неторопливо вкушать яства со стола. Братчина тоже не пустовала – в нее ночью успели долить хмельного меда.

– Это ты, Булданин! – зарычал Басарга. – Твоя работа!

– Ну, моя, – расплылся в довольной ухмылке пьяный Илья. – Ну и что?

– Да я тебя, старый сводник!!! – ринулся к нему Леонтьев.

– Эй, ты чего?! – Булданин, почуяв неладное, мгновенно спрятался Тимофею Заболоцкому за спину. – И почему «старый»?

– Не горячись, друже! – поймал Басаргу за плечи могучий боярин и удержал перед собой. – У нас у всех сердце кровью обливалось, глядючи, как ты по княжне своей сохнешь. Спекся вона весь, что снеток белозерский.

– И ты? – не поверил своим ушам Басарга. – И ты тоже?! Вы все меня специально упоили, чтобы купчиху под бок подсунуть?

– Ты чего, друже, девок дворовых никогда не тискал? – выкрикнул из-за широкой спины Заболоцкого Илья. – Так и здесь то же самое! Да люби ты свою княжну до одурения, кто тебе запрещает?! Но сухота-то любовная она для души токмо хороша. А для тела и обычная купчиха сойдет. Бабенка-то, я понял, до тебя сама не своя. Запросто так книги подобные издалеча не везут и покупателя со старанием таким не ищут. Ей счастье, тебе удовольствие, и княжне никакого беспокойства. Всем хорошо! И токмо я при том отчего-то «старый сводник»?

– Врешь ты все! – попытался дотянуться до него Басарга. – За пару дней такого не устроить! Давно, поди, сговаривались!

– Да ладно тебе, друже, – обнял его за плечи боярин Зорин. – Не со зла ведь делали, а из доброго побуждения. Садись лучше, выпей. – Отведя Леонтьева к столу, Софоний зачерпнул из братчины полный ковш. – За княжну свою выпей. Хороша княжна Мирослава Шуйская. Глаза янтарные, уста сахарные, ум острый, руки заботливые. Лучшей кравчей для государыни и не выбрать. Люби ее, Басарга, она твоей любви достойна. Пусть даст ей Господь здоровья и лет несчитано. Да токмо Господь высоко, княжна далеко, а жить нам приходится здесь и сейчас.

Булданин с интересом выглянул из-за спины боярина Тимофея. Раскаяния на его лице не было нисколечко.

Басарга вздохнул, присел к столу, принял ковш, осушил его до дна.

– За Мирославу… – В голове наконец наступило некоторое просветление. Боль растворилась, прячась в засаде где-то в дальних и темных уголках сознания.

– А ты считай, что крепость вражью взял. И Матрена-книжница – добыча твоя, – подмигнул Булданин. – Отведи душеньку, враз на сердце полегчает.

– Не понимаете вы ничего, други, – покачал головой Басарга. – Никто мне, окромя княжны, не нужен… Эх… – Молодой боярин махнул рукой и пошел обратно наверх.

Пока его не было, девушка успела одеться. Шитый синими нитями красный сарафан с пышной юбкой, овчинная душегрейка с золотым тиснением, несколько жемчужных ожерелий одно поверх другого. Теперь Басарга признал ее куда лучше: ту самую пышную голубоглазую и курносую купчиху. Вот только нахальной улыбки на ее лице нынче не было.

Басарга чуть замялся, не зная, как выпроводить незваную гостью, и девушка успела заговорить первой, указывая на стол:

– Вот он, боярин. «Готский кодекс», что ты по лавкам искал.

– Не может быть! – встрепенулся Басарга, присел на табурет, стараясь не загораживать свет, падающий из окна через промасленную ткань.

Книга была весомая, толстая. Как Леонтьев и ожидал. Прочный кожаный переплет, призванный сохранить ее в целости долгие века, пахнущие полынью мягкие хрустящие страницы из бумаги с легкой желтизной и знаками в виде молнии, различимые при взгляде на просвет. Страниц было, наверное, не меньше двухсот, почти все – с цветными рисунками.

– И сколько она стоит?

– Двенадцать рублей.

– Ско-олько?! – в изумлении обернулся Басарга.

– Так то ведь язык не немецкий, – указала на «Кодекс» торговка. – Его в Ярославле на нашу речь перетолмачили, на человеческую.

Это было правдой. Русские слова показались боярину столь привычными, что он не вспомнил о происхождении учебника, написанного мастером Тальгоффером из Римской империи. Буквы были начертаны тонкими линиями – явно пером сделаны, а не на доске резной оттиснуты. Рисунки тоже перенесены художником – отпечатки сплошь и рядом с пробелами и кляксами выходят или замазами. А здесь – тщательная ручная работа. Потому и дорогая.

– За потаскуху меня считаешь, боярин? – внезапно с горечью спросила торговка. – А я, может, пятая дочь в семье. На меня приданого не отложено. Все отцовское наследство по сестрам ужо роздано да меж братьями расписано. Не быть мне никогда мужней женой, никто бесприданницу не возьмет. Приживалкой при чужом доме мне на роду зачахнуть написано. А я, может, тоже мужской ласки попробовать хочу! Хоть чуток любви испытать, пока молода еще и носа не воротят. Ты мне с первого взгляда приглянулся, боярин, прямо сердечко зашлось… Я ведь за тебя замуж не прошусь. Ты мне токмо тепла маленько удели. Мне больше и не надо.

Басарга ощутил ее ладони на своих плечах, покачал головой:

– За книгу спасибо, Матрена. Да только тепла лишнего у меня нет. Для другой берегу.

Руки исчезли, хлопнула дверь. Боярин закрыл книгу, покачал головой, прикусив губу.

Торговку тоже было по-своему жалко. Жить, зная, что впереди пустота, – тяжело. Так и у них с Мирославой: хоть ты сгори от своей страсти, но княжна все равно навсегда останется княжной, а Басарга – урожденным боярским сыном. И между ними – пропасть.

Он оделся, достал из тайника кошель, отсчитал деньги, спустился вниз, к полусонным друзьям, мужественно продолжающим свой пир.

– Купчиха-то где?

– Вроде как ушла, – зевнул Тимофей. – Что же ты, побратим, девку до слез довел? Себя не жалко, так дело твое. Других зачем мучить?

– Вот черт… Платошка!

– Чего желаешь, боярин? – послышался грохот из угла кухни.

– Ты это… – Басарга запнулся.

Объяснить, где именно находится лавка Матрены, он не мог при всем желании. Сам бы и то не сразу нашел. Да и отправлять со слугой такие огромные деньги тоже рискованно. Может ведь перед соблазном и не устоять. Все хозяйство его родителей с ними самими вместе – и то наверняка вдвое меньше, если не втрое стоит. Как бы не сбежал.

– Так чего надобно, боярин?

– В общем, коли торговка эта вернется… Матрена… Ты ее впускай.

– Как скажешь, боярин.

– Это ты верно решил, побратим, – похвалил его Илья Булданин, отваливаясь на скамью. – Есть время для боя, есть время для молитвы, и есть время для радости… Вы как хотите, а я спать…

– Есть время для сна, – закончил за него Басарга и кликнул холопов: – Эй, помогите боярам до постелей дойти! А опосля приберите здесь. И так уже мухи слетелись. До вечера все едино никто сюда не придет.

Басарга переоценил своих товарищей – они и к вечеру из своих светелок не спустились, пугая соседей громким дружным храпом. Сам молодой боярин, запасясь кувшином меда и бараньим окороком, не торопясь пролистал всю книгу от начала до конца и даже попробовал повторить некоторые из нарисованных в ней приемов – но решил отложить упражнения на потом. Серьезная наука требовала серьезного подхода: сперва прочитать и понять, затем долго и тщательно тренироваться, постигая все тонкости.

Только в поздних сумерках он наконец-то расстался с ценным приобретением, забрался в постель, вспоминая отца и его учение.

Удастся ли когда-нибудь еще увидеть родных, передать родителю подарок?

Иоанн и князь Михайло вроде бы ясно дали понять, что этого не попустят. Значит – никак. Разве только случай в общем походе сведет. Но Русь ныне сильна, тревожить ее рубежи никто не смеет. Так что война при их жизни может более и не начаться…

В темноте скрипнула дверь, на пол на миг упала длинная полоса света от масляной лампы и тут же погасла, по ковру прошуршали шаги.

– Тришка, это ты? – неуверенно поинтересовался Басарга.

– Нет, не он. – У окна зашелестела падающая ткань.

– Матрена? Ты тут зачем?

– Нечто ты не знаешь, служивый, что ночью с бабой делать полагается?

– Отчего не знать? Знаю! – обиделся на такой намек молодой боярин.

– Ну, так и делай, – хрустнула под ее тяжестью постель.

– Нет! – четко и решительно отрезал Басарга.

– Вчерась ты не был таким холодным…

– Нет, нет и нет! – Пробравшись через подушки мимо нее, боярин Леонтьев спрыгнул на пол. – Я люблю другую, и, кроме нее, мне никто не нужен.

– Так я у тебя любви-то и не прошу, добрый молодец. Так, тепла и ласки немножечко… – Книжница сошла вслед за ним, попыталась подойти, но в темноте промахнулась и скользнула обнаженными сосками по его спине, тихо вскрикнула и тут же засмеялась. Попробовала обхватить, но Басарга широким шагом отступил в сторону, нащупывая табурет с одеждой.

– Это мы в жмурки играем али в прятки, боярин? – хихикнула совсем рядом Матрена, проходя мимо. Леонтьев даже ощутил на плече ее дыхание. Колено ткнулось в табурет. Боярин нащупал лежащую сверху исподнюю шелковую рубаху, быстро накинул ее на себя. Руки с легким шелестом скользнули в рукава, голова даже во мраке попала в ворот.

– Ага!!! – Девушка повернулась на звук, четко схватила его за бока и тут же разочарованно простонала: – Да что же ты творишь, боярин? Че кобенишься, как красна девица? Нечто перепутал, кто из нас кто?

– Платошка, ты где?! – закричал Басарга. – Тришка, сукин ты сын!

– Боярин, перестань, – отпустив его, уже совсем другим голосом попросила книжница.

– Я же сказал, ничего меж нами не будет, – спокойно ответил Леонтьев. – Для меня на этом свете есть лишь одна женщина. Я ей не изменю. Ни наяву, ни даже в мыслях.

– Безумен ты, боярин, – сообщила ему девица. – Как есть юродивый.

В горнице послышались шаги. Гостья зашевелилась. Тоже, видать, искала одежду. Но уже через миг дверь распахнулась, в опочивальню влетел холоп: взъерошенный, пыльный, в одной рубахе, но с масляным светильником в руке.

Матрена взвизгнула, дернула с постели одеяло, прикрылась:

– Ты че творишь, окаянный?!

– Звали, боярин? – выдохнул паренек.

– Это ты, что ли, ночью купчиху сюда запустил?

– Я, боярин, – с гордостью признался холоп. – Ты же сам особо велел ее пропускать! Так я и встретил, и до двери провел, и лампой посветил. А че, нельзя было, боярин?

Басарга вздохнул: это было правдой. Сам же и приказал.

– Лампу оставь и ступай.

– Слушаю. – Платон тут же выполнил приказ. То, что не пришлось задерживаться возле хозяина, его явно устроило.

– Во, сам видишь, – ткнула пальцем в дверь Матрена. – То пускай, то не пускай. Сам не знаешь, чего хочешь! Как есть придурошный…

– Я приказал тебя пустить, потому что хотел заплатить за книгу, – ответил Басарга, открыл сундук рядом со столом, достал приготовленный мешочек с серебром, бросил девице на постель, на колени. – Вот, забирай. И уходи.

– Ночь на дворе, боярин! Темень кругом! Куда ты меня гонишь? А если люди на улице дурные встретятся? Али дозор пьяный? Обесчестят, ограбят, бросят зарезанную в канаве. Это тебе по нраву выйдет?

– Восемь светелок в доме наверху. Выбирай свободную да ночуй без опаски.

– Ну уж нет, мерин бесплодный! – раздраженно фыркнула торговка, отбросила одеяло и стала одеваться. – Уж лучше в канаве, нежели в этом логове кастратном оставаться! По виду княжичем казался, на деле – гусь напыщенный! Знать тебя больше не желаю! Плевать на следы твои стану, имя из памяти вымараю и ворота дегтем замажу… И не ходи за мной, и близко не приближайся!

– Как же не ходи, – скривился Басарга и тоже натянул порты, наклонился за сапогами. – А ворота за тобой запереть?

– Слугой обойдусь!

– Ну уж нет! Тришка глуповат, заморочишь. Хочу лично убедиться.

Дождавшись, пока гостья полностью оденется, боярин спустился вместе с ней во двор, направился к воротам… и едва не поперхнулся от представшей его глазам наглости: через тын неторопливо перебирался какой-то мужик, уже повернувшись к нему спиной с внутренней стороны и нащупывая ногой опору.

Как назло, опоясаться саблей ради проводов книжницы Басарге и в голову не пришло. Однако он тут же, поставив лампу на землю, ухватил у сарая длиннющий дрын и что есть маху огрел татя промеж лопаток. Тот крякнул и полетел вниз, шумно шлепнувшись между поленницей и бочкой для воды.

Леонтьев удивленно почесал в затылке: добротный кафтан, сабля на поясе, шапка каракулевая колпаком. На ночного воришку незваный гость явно не походил. Басарга оглянулся на девушку, собираясь спросить, уж не ее ли это сообщник, как с той стороны громким шепотом спросили:

– Фрол, ты как?! – и послышалось шебуршение.

Над забором появилась новая голова. Басарга быстро толкнул дрын вперед и впечатал его гостю точно в лоб. Голова исчезла, через мгновение послышался шлепок.

– Ладно, боярин, – внезапно передумала Матрена-книжница. – Не отпирай. Я в светелке останусь.

– Связать надо бы, – наклонился над первым татем Басарга. – Да воеводе поутру для спроса отвезти. Вот уж не думал, что в Москве воры такие наглые и богатые!

– Бывает, что в дом проберутся, хозяев свяжут, да по нескольку дней живут, – мрачно ответила купчиха. – Пока соседи неладное не заподозрят. Пьют, веселятся. Баб насилуют, мужиков пытают, схроны с серебром выискивая.

Тем временем шорохи за тыном не прекратились. Настороженно прислушиваясь, Басарга отставил неудобную, длинную и неуклюжую дубину, вытянул у татя из ножен более привычную для себя саблю. И тут через забор вдруг полезли люди – сразу трое, в разных местах, с обнаженными клинками, опираясь ногами между кольями и спрыгивая вниз, несмотря на высоту.

– Х-ха! – Боярин без колебаний кинулся навстречу, перехватив одного прямо в воздухе, сбивая в сторону клинок и обратным движением разрубая поперек лицо. Метнулся к другому, сбивая его саблю вниз и тут же оголовьем своего оружия разбивая ему подбородок, скрестил клинок с третьим. Краем глаза он заметил, что через тын лезет кто-то еще. И вдруг Матрена, пятясь в глубину двора, завизжала от ужаса. Да так завизжала, что у боярина заложило уши.

Сталь ударилась в сталь, высекая алые искры, его противник ловко поднырнул, попытался достать прямым в живот, промахнулся, скользнул в сторону… Тут второй из нападавших, видимо оглушенный, не к месту грохнулся вперед и накрыл собой масляный светильник.

Девица осеклась. В наступившей темной тишине Басарга наугад несколько раз полосанул саблей воздух, сдвинулся, еще раз рубанул направо и налево. Что-то прошелестело, кто-то вскрикнул, он ощутил сильнейший удар в плечо – будто копытом долбанули, – опять рубанул наугад.

– Че случилось, боярин? – сонно поинтересовался Платошка, открывая дверь во двор.

Свеча в его руках на миг разорвала темноту, высветив пятерку чужаков, трое из которых стояли с саблями, а еще двое открывали ворота, а также Матрену с дрыном и Басаргу, стоящего с оружием на изготовку, но лицом к пустой бочке из-под капусты.

– Вот он! – кинулись к боярину тати, однако Басарга быстро успел уколоть одного, купчиха опустила дрын на голову другого… И тут же опять настала темнота: Тришка-Платошка захлопнул дверь и заорал что-то внутри.

Боярин попытался наугад заколоть третьего нападавшего разбойника, но промахнулся, да еще и получил дрыном по руке. Отскочил – дрын ударил по заднице.

– Ты за кого дерешься, зар-раза?!! – не выдержав, завопил он.

– Ты, что ли, княжич? – недоуменно ответил ему женский голос.

И опять вокруг внезапно стало ярко, как днем: тать, накрывший собой лампу, зашевелился, завыл, резко приподнялся, откинулся на спину. Масло из раздавленного светильника, пропитавшее его кафтан, моментально полыхнуло, залив человека огнем, а двор – светом.

Басарга увидел открытые ворота, забегающих в них чужаков, успел прорубить бок ближайшему еще прежде, чем тот отреагировал на опасность, кольнул второго и попятился, отчаянно отбиваясь сразу от двоих воинов. Матрена попыталась еще раз впечатать в плечи чужую голову, но тать поднырнул, ударил ее ногой в живот, а когда баба согнулась – что есть мочи врезал вырванным у книжницы дрыном ей же по спине.

Боярин, заревев от ярости, попытался прорваться к негодяю, но управиться сразу с двумя врагами ему оказалось не по силам.

«Надо было «Готский кодекс» все-таки поучить», – мелькнула в голове глупая мысль.

Дверь дома распахнулась, во двор высыпали холопы с топорами и пиками. Убийца Матрены внезапно оказался один сразу против пяти – и был немедленно сражен. Слуги ринулись на помощь Басарге, тати – им навстречу. Завязалась жестокая невнятная свалка, в которой враги все хуже видели друг друга: промасленный вор постепенно догорал, впуская ночную темень обратно.

– До смерти никого не убивайте, – внезапно послышался из ворот спокойный голос. – Любой из них может знать тайну. Думмкопф, щиты ваши где, дурь бестолковая? Щитами зажимайте и вяжите.

Басарга, открываясь, рванулся к разбойничьему воеводе и тут же отпрянул. Взметнувшиеся ему навстречу клинки вместо плеча прорезали воздух и дробно вонзились глубоко в дерево бочки. Боярин, пользуясь шансом, быстро ткнул саблей одного душегуба, второго… Нет, второй успел отскочить – но вот первый булькнул и повалился под ноги.

Холопы тоже успешно теснили татей, очищая двор. Когда из дома наконец-то выскочили успевшие наскоро одеться и спуститься вниз бояре, дело уже почти закончилось…

Или Басарге так только показалось в наивной надежде на глупость врагов и слепую удачу?

На улице загорелись факелы, наконец-то озаряя поле битвы нормальным ровным светом, поперек ворот выстроилась шеренга ратников со щитами перед собой и боевыми топориками в руках. На их головах сверкали шлемы, шеи защищались толстыми стегаными воротами и кольчужными бармицами.

Первые из татей, что налегке перемахивали тын и открывали створки, сдерживая защитников, отпрянули назад и в стороны, а воинский строй двинулся вперед, разворачиваясь на всю ширину двора. Холопы и бояре накинулись на него и тут же отхлынули в полном своем бессилии. Куда они ни пытались поразить врагов, чем ни кололи, чем ни рубили, но лезвия клинков и острия копий неизбежно упирались в плотно сомкнутые хорошо обученными бойцами деревянные диски. Защитники оказались практически безоружны – да и что за оружие у внезапно выдернутых из постели людей? Что первое под руку попалось, тем и бейся. Ни брони на теле, ни щита, ни нормального снаряжения. У таких бойцов против правильного строя шансов уцелеть не больше, нежели у павлина супротив волчьей стаи. Только умереть красиво – и все.

Холопов и бояр нападающие оттеснили дальше к стене, Басаргу зажали между тыном и бочкой – натурально зажали, приперев умбоном одного щита в ребра, а окантовкой другого под подбородок. Боярин еще пытался брыкаться, вскинул руку с саблей над головой и колол татей сверху вниз, но приложить к клинку серьезного усилия в таком положении было невозможно, и острие лишь скользило по ткани кафтанов и тегиляев, вспарывая сукно.

Мелькнул стремительный боевой топорик – Леонтьев насилу успел отклонить голову, удар пришелся в плечо, и рука моментально отнялась. Били бы острием, так и вообще бы отсекли. Еще удар – опять мимо. Только с третьей попытки разбойники попали ему обухом чуть правее уха, высекая искры из глаз и выбивая из головы сознание.

В себя Басарга пришел уже связанным, валяясь на полу лицом вниз. Разбойники суетились совсем рядом, таская что-то тяжелое. Чем-то загрохотали, послышалась ругань.

– Это есть он, – остановился рядом поджарый незнакомец купеческого вида: бородатый, волосатый, в простенькой суконной шапке и кафтане из хорошего сукна, но никак ничем не украшенном. – Поднимите его.

Леонтьева схватили за ноги, отволокли чуть в сторонку, туго замотали ступни, поддернули. Заскрипела веревка, и Басарга пополз вверх, привязанный вниз головой к потолочной балке. Тати довольно хмыкнули, расходясь по бокам. Кто-то толкнул его в ребра, и боярин начал раскачиваться из стороны в сторону.

Отсюда, сверху, было видно, что расположились захватчики в его же доме, в объединенной с кухней трапезной. Побратимы и холопы валялись на полу дальше, почти у самого очага. Руки связаны за спиной, многие с кровоподтеками на лицах, и почти все – в одном исподнем.

Разбойники тоже собрались здесь. Числом душегубов было десятка два. Оказавшись в безопасности, они скинули шлемы, составили щиты у стены и теперь ковырялись в кувшинах и мисках, жадно подъедая оставшиеся потрошки, тушенку, хрустящую малосольную капусту и запивая все это медом. Хозяйского масла и свечей тати не жалели – помещение было залито светом, словно днем, а через распахнутую дверь подсвечивался и двор.

Странный купец, говорящий вроде бы и по-русски, но с заминкой, словно вспоминая слова, прошелся возле разделочного стола, поворошил лежащие на нем ножи, но выбрал висящий на стене объемистый половник, с ним направился к Басарге, примерился, несколько раз со всего размаха врезал ему по грудине и по ребрам. Боярин вскрикнул, задергался, но в своем положении сопротивляться не мог.

– То, что надо, – удовлетворенно кивнул купец, саданул его еще пару раз и отступил: – Сказывай, где оно?

– Что?! – со стоном переспросил Басарга.

– То, что ты привозил своему царю из Кирилловского монастыря.

– Его здесь нет!

– Ты лжешь… – Незнакомец ударил его еще несколько раз. – Говори, где оно?

– У государя оно! В надежном месте.

– Ты лжешь! – Половник взметнулся еще несколько раз. – Говори!

Басарга в ответ только застонал, и незнакомец отступил, махнул рукой своим душегубам:

– Обыщите дом. Хорошенько обыщите! Каждую половицу оторвите, каждый сундук разломайте, каждый стол расколите. В них может быть двойное дно, тайные отделения, схроны. Ступайте!

Тати, оставив дармовое угощение, послушно побежали по лестнице наверх.

– Микола! – остановил одного из своих прислужников купец. – Разожги очаг… Видно, толстокожий русский ныне нам попался, простой палкой его не пронять. Придется каленым железом правды добиваться.

Незнакомец подступил снова, еще несколько раз огрел Леонтьева по спине поварешкой, но уже без прежнего азарта, а после и вовсе брезгливо отшвырнул половник на пол:

– Напрасная трата сил. Ничего, жалкий лжец. Когда твоя задница зажарится, как карась на сковороде, ты скажешь все.

– Погань ты нерусская! – ответил, все еще качаясь, Басарга. – В аду тебе гореть!

– Папа уже отпустил мне все грехи на сто лет вперед, жалкий язычник. А когда я доставлю вашу рухлядь к нему, он и вовсе причислит меня к святым… – Купец изловчился, ударил пленника ногой по голове, заставив качаться сильнее, повернулся к очагу: – Микола, ты скоро?

– Дрова сырые, барин! Не занимаются.

– Так ты маслом полей! Хозяевам оно более ни к чему… – Незнакомец снова повернулся к Басарге: – Али ты надеешься, глупый язычник, что к тебе подмога придет? Забудь. Ныне днем по ближним домам фени с лотками торговыми во множестве ходили, да нищие с подаянием, да монахи на строительство храма собирали. И все, кто в дом попадал, куда могли зелье сонное лили. Кто в суп, кто в кисель, кто в воду в колодец. Сорок кварт отравы извели, на три рубля! А потому ныне никто окрест не проснется. Спят все соседи ваши беспробудно. Может, кого угощение и миновало, да токмо таковых больше пяти-шести не наберется. Не полезут они из дворов своих на темную улицу смерти искать. В дозоре же ночном ныне други мои. За десять золотых на дальней улице постоят. Так что сказывай лучше, куда ты его спрятал? Потом все едино скажешь, пытки огнем смертному человеку выдержать не по силам. Муку токмо лишнюю испытаешь, а итог тем же останется.

Пока купец, со всем тщанием подбирая слова, держал свою долгую речь, Басарга заметил в раскрытую дверь, что распластанная на дворе книжница приподнялась и сидит, покачиваясь, ощупывая голову левой рукой.

– Говори! – Купец снова со всей силы ударил его ногой в бритую макушку.

– Чтоб ты сдох, отродье нерусское! – ответил боярин.

– Ну, чего там, Микола?! – рявкнул купец.

– Разгорается, барин! Я кочергу раскалю, ничего?

– Да давай уже скорее! – И незнакомец опять повернулся к Басарге: – Скоро ты у меня канарейкой запоешь!

– Чего пристал как банный лист, – как всегда, не удержал язык за зубами боярин Булданин. – Сказал же он тебе, что у государя все!

– Ваш государь не так глуп, чтобы держать таковую ценность при себе, холоп, – подошел к нему купец и наступил ногой на грудь. – Дворец место светское, и народ в нем бывает всякий. Таковую вещь великие князья завсегда хранили в Кирилловской обители. За высокими стенами, под охраной пушек и мечей, среди большой братии, в каменных палатах, куда чужому человеку никогда и близко не подойти.

– Что же это за вещь такая, нерусь ты поганая? – прохрипел Басарга, наблюдая через дверь, как Матрена поднялась было на ноги и тут же рухнула замертво, более не шевелясь.

– Ты сам знаешь, язычник, – повернулся к нему купец. – Тебя ваш царь выбрал ее хранителем. Ты привозил ее в Москву, ты должен отвезти обратно. Иоанн ныне здоров, ему она более не нужна. Значит, она у тебя.

– Барин! – заглянули в дверь еще несколько разбойников. – Прибрали мы на улице, ворота затворили. Тихо округ.

– Хорошо, – кивнул купец. – Обыщите двор. Конюшню, хлев, курятник – все! Распотрошите все сено в стоге до травиночки! Ищите со всем тщанием! Тайник, схрон… Они могут быть устроены в любом месте.

Чужаки ушли, и Басарга увидел, что книжница поднялась снова. Оглянулась куда-то назад, прислушалась, выпрямилась во весь рост. И вместо того, чтобы бежать со всех ног, звать на помощь, искать подмогу, эта дурища вдруг тупо направилась к дверям!

– Да чтоб тебе сдохнуть!!! – во всю глотку закричал Леонтьев. – Помощь, помощь нам нужна!!!

– Чего это ты разорался? – удивился купец, пересек трапезную, подобрав по дороге промасленную тряпицу от горшка с тушеным мясом, и заткнул ею пленнику рот.

– Ты чего делаешь, черт безмозглый?! – попрекнул его Илья, дергаясь на полу. – Как он тебе отвечать-то станет с забитым ртом?

– Побереги красноречие, мой велеречивый друг, – улыбнулся ему незнакомец. – Настанет и твой черед. Ежели мои кнехты ничего не найдут, они вернутся сюда, и каждый из них станет пытать каждого из вас. До тех пор, пока кто-нибудь не проговорится.

Матрена, прижимаясь к косяку, пару раз заглянула внутрь. Хорошо хоть бабе хватило ума не входить. Может, теперь поймет, что случилось, и побежит за подмогой?

– Басарга Леонтьев ведь сказал тебе, дурак набитый, что здесь ничего нет! – возмутился Илья. – А он боярин честный, врать не станет.

– Тем хуже для вас, – пожал плечами купец. – Вы будете умирать очень долго и в муках. Но Басарга еще может вам помочь, коли передумает и скажет правду. Где оно находится?! Где, где?! – Пленник получил еще несколько ударов, после чего незнакомец отступил и махнул сообщнику: – Ну, что там, Микола, раскалил? Неси!

Выхватив из очага орудие пытки, слуга поспешил к хозяину. Они вместе смотрели на качающегося Басаргу, а Басарга – на безумную бабу, что за их спинами пробежала вдоль стены к очагу и рухнула там.

Боярин Леонтьев уже приготовился принять муку, как наверху послышались крики, шум. Микола и незнакомец повернулись к лестнице.

У очага над столом вскинулась рука, пошарила по разделочной доске, нащупала нож, сцапала, скрылась внизу.

Над головой с грохотом и криками кого-то волокли через горницу – внизу Матрена, пригнувшись, перебежала из-за стола к пленникам и упала между Тимофеем Заболоцким и его холопом.

На лестнице показались разбойники: двое из них волокли брыкающегося и визжащего Платона.

– Вот, барин. В опочивальне под кроватью нашли. Кусается…

– А ты еще кто? – с интересом поинтересовался купец.

– Никто! Никто я, княже! Слуга я просто. Платон. Платошка… Тришка… – дрыгая ногами, зачастил холоп. – Слуга при доме… Басарги Леонтьева слуга.

– Слуга – это хорошо, – обрадовался купец. – Иной слуга поболее хозяина знает. Ну-ка, вешайте нехристя рядом с этим упрямым язычником.

Разбойники перекинули через балку еще одну веревку, замотали жалобно повизгивающему холопу ноги.

А безумная книжница тем временем быстро перебралась через одних связанных пленников к другим, залегла между мужчинами. Потом метнулась дальше.

Чего она творила – непонятно, потому как бояре с холопами как лежали беспомощными, так и оставались лежать.

– Хорошо, идите, – кивнул слугам купец.

Двое поднялись наверх, Микола же деловито потыкал Басаргу кочергой в бедро. Боярин сквозь кляп захрипел от боли, но душегуб остался недоволен:

– Остыла… – Он отправился обратно к очагу, не обращая особого внимания на неподвижные связанные тела на полу, распластавшиеся между скамеек и столов, а добавившуюся к мужчинам пленницу не заметил…

– Что вы везли из монастыря в Москву? – ласково поинтересовался купец у Платошки.

– Не… Не знаю… Не везли… Не ездил, – выпалил холоп сразу все, что только знал.

Вздохнув, незнакомец покачал головой, не отрывая глаз от жертвы:

– Ночь будет долгая. Микола, тащи кочергу!

– Несу, барин! – Слуга потрусил было к подвешенным пленникам, но тут у него на пути вдруг молча поднялся Тимофей Заболоцкий. Микола, изумленно открыв рот, успел что-то хрюкнуть, после чего могучий кулак воина выбил ему челюсть, одновременно отбросив татя к стене.

Остальные пленники, сбрасывая веревки, тоже стали подниматься, расхватывая ближайшее оружие. Купец повернулся на шум – и тут же ему в лицо врезался тяжелый медный половник, ломая нос и с хрустом выбивая зубы.

– Это я твой друг?! Это я велеречивый друг?! – Илья бил снова и снова, но уже напрасно: чужак, так и не назвавший своего имени, оседал на пол с потускневшим взглядом и вмятым кровоточащим виском.

Басарга дернулся, застонал, но все вокруг были слишком заняты, чтобы обратить на него внимание.

– Боже, как я зол! – мотал головой Илья, вешая на пояс саблю незнакомца. – Я не успокоюсь, пока не зарежу хотя бы десять басурман!

Он выдернул нож и, плотоядно улыбаясь, бесшумно скользнул во двор. Тимофей Заболоцкий, укоризненно покачав головой, подобрал у стены щит и топорик, вышел следом. Вскоре со двора послышались крики, хрип, хруст, влажные шлепки – и через несколько мгновений бояре вернулись обратно с окровавленными клинками.

– Их было всего пятеро, – недовольно буркнул Илья, отирая нож о полу купца. – Да, Тимох?

– Пошли, – невозмутимо пожал плечами богатырь. – Только щит возьми. Не ровен час, поранят.

– Гляньте-ка еще разок на двор, – скомандовал холопам Софоний. – Только свет возьмите и по трое держитесь. Мало ли кто незамеченный затаился?

Басарга, что есть силы дергаясь, замычал, но боярин Зорин, не замечая стараний друга, присел возле убитого купца, расстегнул на нем кафтан, пошарил внутри, непонимающе хмыкнул, ощупал ворот, разорвал, вытянул крестик, положил на ладонь, опять пожал плечами:

– Иезуит?

Старательно отряхивая платье, к уже отчаявшемуся боярину Леонтьеву подошла Матрена-книжница, за локоть повернула к себе спиной, вспорола путы, удерживающие руки пленника, и потом наконец-то перерезала веревку на ногах.

Басарга ухнулся вниз на загривок, крякнул, поморщился и высказал на удивление созвучную прочим боярским желаниям мысль:

– Убью-ю!!!

Леонтьев схватил от стены щит, вытянул из ножен пускающего кровавые пузыри Миколы саблю, кинулся наверх.

– Подожди, побратим! – поднялся от купца Софоний. – Я с тобой!

На втором этаже было уже тихо. Басарга побежал выше, на лязг железа, посторонил Тимофея и Илью, отбивающихся на две стороны, пошел вперед.

Первого сабельщика – пугнул клинком, сделал шаг вперед, принял выпад на щит, вскидывая его вверх и приседая, чтобы подрубить понизу ноги, отступил, давая врагу упасть, и рубанул сверху голову. Сделал шаг вперед, отвел клинок душегуба вправо и тут же, ударив щитом, окантовкой по вытянутой руке, с громким хрустом сломал татю плечо, потом сделал шаг вперед, махнул саблей по основанию его шеи, коротко остановился, чтобы труп успел упасть под ноги, сделал еще шаг вперед…

Ситуация поменялась с точностью до наоборот. Теперь уже бояре наступали со щитами, укрываясь за ними, словно в крепости, и в удобный для себя миг разили практически беззащитного врага. В свете развешанных под потолком слабо чадящих ламп тати метались из стороны в сторону, не находя укрытия, в отчаянии кидались на Басаргу по двое или по трое, надеясь опрокинуть его большим весом, – но тут в схватку вступал Софоний, который, едва только Леонтьев оседал вниз и назад, боевым топориком на длинной ручке тут же прорубал оказавшиеся слишком близко черепа и добивал тех душегубов, которых не успевал зарезать своей единственной саблей его идущий первым побратим.

Машина смерти: щит, сабля и топорик. Самое страшное людское изобретение, противостоять которому не способно ничто, кроме точно такого же набора из щита, меча и топора, находящихся в руках умелых, опытных бойцов, готовых поддерживать друг друга, не щадя собственной жизни.

Уйти живым из превратившегося в ловушку дома удалось только одному татю, который, осознав близость неминуемой гибели, выбил окно в конце коридора и выпрыгнул наружу. Однако добыл он этим всего лишь одно короткое мгновение – ибо внизу стояла коновязь, о поперечную слегу которой разбойник и сломал хребет.

– Ничего себе… – отерев саблю, прошелся по дому, переступая тела, Басарга. – И что дальше делать?

– Запереть хорошенько ворота, надежно закрыть дом, да и спать ложиться, – ответил Софоний, проверяя подушечкой большого пальца заточку лезвия на трофейном топорике.

– Да ты чего?! Как спать?! – вскинулся Басарга. – Ведь делать чего-то надо!

– Да, ты прав, – согласился боярин Зорин. – Так просто этого оставлять нельзя. Нужно выпить пива. Потом запереть ворота, закрыть дверь и ложиться спать.

– Ты шутишь, друже? – не понял Басарга.

– Отчего же шутит? – подал голос боярин Заболоцкий. – Нечто ты здесь приборкой посередь ночи заниматься собираешься? Или на улицу бежать, дозорных выискивать?

– Тем паче что в дозоре ныне дружбаны татя нашего, – вставил от себя и Илья Булданин. – Коли иноземец не врал, конечно же.

Осмотревшись наверху, бояре стали спускаться в трапезную.

– Илья верно сказывает, посередь ночи все приказы и избы закрыты, совета и подмоги искать не у кого, – сказал боярин Зорин. – Лучше всего будет, коли я на рассвете к дядьке своему сбегаю, а уж он от себя следствие и начнет.

– А кто твой дядька? – приостановившись, поинтересовался Заболоцкий.

– Окольничий Иван Захарьин, боярин царский.

– Опа! – присвистнул Илья. – И где токмо люди таких родичей берут? Я тоже царского дядьку в дядья себе хочу!

– Да никакой он Иоанну не дядька, – попытался отрицать Софоний, – это он только царице сродственник…

Но ответом ему был лишь веселый общий смех.

В трапезной холопы немного прибрались, выкинув трупы во двор, подметя обрывки веревок и подтерев кровь. Однако как раз в трапезной незваные гости успели напакостить меньше всего, так что много времени приборка не отняла. В остальных же комнатах и во дворе… Страшно подумать!

– Платошка, – позвал холопа Басарга. – В погребе мед еще стоит. Как ворота и дом запрете, выпей с друзьями, да спать ложитесь. Не будем ничего делать до утра. От хорошего отдыха толку больше будет.

– Надеюсь, на нашу долю тоже угощение найдется? – поинтересовался Илья.

– Матрена? Что ты там таишься? – вывел книжницу из-за стола перед очагом Софоний Зорин. – Ныне бояться боле нечего… Да и не тебе страх изображать! Спасительница наша… Отныне располагать можешь мною, как только пожелаешь! Твой слуга навеки…

В порыве благодарности боярин преклонил колено и почтительно, легким целомудренным прикосновением, поцеловал ей руку.

– Да, если бы не ты, милая… – согласился Тимофей Заболоцкий и опустился рядом, поцеловал руку книжнице: – Твой слуга навеки.

– Отваги в тебе, Матрена, не всякий муж такой похвастаться может, – подхватил Илья и упал на колено третьим: – Целую ручки! Твой слуга навеки!

Тут уж Басарге Леонтьеву оставалось делать только одно…

Он остановился рядом со своими побратимами, послушно склонил колено перед малиново зардевшейся девкой и принял в ладонь протянутую ею руку.

– Твой слуга навеки! – запечатлел он поцелуем свою не совсем искреннюю клятву. – Кабы не ты, не был бы из нас живым никто…

– Так что, по пивку? – напомнил поднявшийся Булданин. – Пивной хмель он лучше любой сон-травы человека с ног сшибает. По пивку, и спать?

В этот раз и вправду дольше двух ковшей пива посиделки не затянулись. Всем обитателям дома изрядно досталось, все устали и все нуждались в отдыхе.

Первой поднялась книжница, сказав, что пойдет искать свободную светелку, через полковша пива вслед за ней отправились Илья и Софоний, Тимофей задержался еще всего на чуть-чуть, зачерпнув себе для надежности еще половину ковша хмельного варева.

Басарга накрыл опустевший наполовину бочонок крышкой, но убирать не приказал и пошел к себе, оставив недопитое пиво на столе.

Главная его горница – та, что с печью, – оказалась разгромлена начисто. Сундуки вытряхнуты и разломаны, внутренние оконные рамы вывернуты, половые доски по углам и вдоль стен надрублены и оторваны, в высоком шкафу пробиты все стенки и дверцы. Примерно так же выглядела и вторая комната, а вот опочивальня на диво уцелела. Не пострадали ни стол, ни сундук, в котором боярин хранил свою скромную казну и «Готский кодекс»; и даже драгоценная царская сабля осталась висеть на стене на своем месте. Да и постель никто не распорол, дабы проверить содержимое перины.

Похоже, прятавшийся здесь Тришка-Платошка настолько удачно отвлек на себя внимание душегубов, что они забыли про главную цель своих поисков. За одно это холоп заслуживал прощения. Ведь он, жалкий трусишка, участия в схватке во дворе так и не принял…

На всякий случай Басарга сундук все-таки открыл, содержимое проверил. Все осталось на месте. Значит, обыскивать трупы в поисках своего добра не придется. Если тати чего и украли – то не у него.

Боярин Леонтьев осторожно разделся, саблю царскую сунул под подушку. Пережитые события научили его осторожности, и, не опоясавшись, он теперь даже до ветру бы и то не пошел. Медленно опрокинувшись на постель, Басарга утонул в нежной перине, ласково обнимающей избитое тело.

Дом, всего час назад переживший жестокую сечу, погрузился в полный покой и темноту, и только в горнице второго этажа слабо поскрипывали половицы и медленно двигался огонек масляной лампы.

– Кто здесь? – спросил боярин, уже догадываясь о будущем ответе.

– Страшно одной в светлице, прямо ужас, – вошла в его опочивальню книжница. Она была в одной исподней рубахе, прочие вещи несла в руке. – Мерещится постоянно, будто лезет опять кто-то, бьет, зарезать хочет. Да еще пол скрипит, ветер воет. Страсть…

Она положила свои вещи на сундук, лампу пристроила на подставку над столом.

– Притиснуться к кому-нибудь хочется. Чтобы обнял, к себе прижал, защиту пообещал… – Она через голову стянула с себя рубаху. – Так ведь в доме женщин нет. Везде кобели одни, им не доверишься. И токмо ты един чист и целомудрен, ако Сергий Радонежский, боярин. С тобою рядом за честь свою беспокоиться ни к чему, с тобою даже в одной постели рядом и то безопасно, ровно в келье монастырской.

Басарга так и не понял: говорит ли книжница всерьез или столь утонченно изгаляется над его верностью искренне любимой княжне?

А еще он не понимал, что следует делать приличному боярину, когда к нему в постель с чисто московской наглостью лезет незваная купчиха?

Девка хапнула Басаргу за плечо – и боярин невольно вскрикнул от боли.

– Что? – встревожилась Матрена, откинула одеяло и охнула, вскинув руки ко рту: – О боже, да на тебе живого места нет! Бедный ты мой…

– Да уж, постарался душегуб поганый, – поморщился молодой воин, которому каждое движение причиняло сильную боль.

– Не бойся, я тебя сейчас вылечу, – шепнула девушка и прикоснулась губами к темному, почти черному, кровоподтеку на груди. Боярин чуть слышно охнул – но еще не от боли, а от ее ожидания. На самом деле касания книжницы были легкими, почти невесомыми, а губы – прохладными и чуть влажными.

Матрена покрыла своими поцелуями одну его рану, другую, третью, ее руки скользили по телу молодого воина, касаясь почти не пострадавших ног и живота. Очень быстро боль действительно ушла, сменившись позорящим душевные чувства Басарги, приземленным, сладким томлением.

Нет, он не хотел иметь ничего общего с базарной торговкой, он пытался думать о своей княжне, защищаясь ее образом от бесстыдных приставаний, – но низменные плотские желания стараниями гостьи быстро и уверенно затапливали его высокие душевные устремления.

Боярину не пристало жеманиться, словно девке, – и Басарга мужественно молчал, не прося пощады.

Ему бы вполне хватило сил отпихнуть, решительно погнать Матрену, но после всего того, что сегодня совершила книжница, поступать с ней грубо боярин тоже не решался. Гостья же явно осознавала свою неприкосновенность и пользовалась ею в полной мере, лаская беззащитную жертву и жалея, целуя ее, играя горячими пальцами.

– Ч-черт!!! – Плотина рухнула, сломав запреты, и Басарга все-таки использовал супротив гостьи всю свою мужскую силу. Но не для того, чтобы выкинуть за дверь, а чтобы опрокинуть ее на спину и зажать горячие губы своим ненавидящим поцелуем и показать, кто действительно женщине хозяин и господин в этом мире, в этом доме и в этой постели…

Как ни странно, но спал боярин Леонтьев крепко и хорошо. А когда солнечные лучи, пронзив промасленную ткань, залили комнату светом, ничуть не испугался почивающей рядом сочной, как перезревший персик, девушки.

– Проклятье! Скоро полдень! – Басарга вскочил, начал лихорадочно одеваться.

– Тебя что за блоха укусила? – перекатилась по перине Матрена. – Нечто лисы в курятник забрались?

– Я уже в Кремль входить должен, а я еще тут валяюсь, – приплясывая, всовывал ноги в сапоги Басарга. – Царю слуг ждать не пристало. Прогневается…

Он откинул крышку сундука, выдернул шитую «дворцовую» ферязь с длинными рукавами.

– А ну стой! – полезла из постели купчиха. – Куда ты собрался в таком виде, боярин великокняжеский? У тебя рожа, как после кабацкой драки! И шея, словно собаками покусана. Тобой ныне токмо детишек пугать, а не государю кланяться.

Встав и ничуть не стесняясь своей наготы, Матрена разворошила юбки и рубахи, достала бисерный кисет, распустила узелок.

– Стой смирно, дай на свету гляну! – На свету ее пышное тело было розовым, как щеки впервые поцеловавшей мужчину девственницы, и чуть светилось ореолом невидимого в ночных сумерках пушка. – Нет, это не замазать… Рубаха с высоким воротом у тебя есть? Нет? Тогда платок намотаем… Тоже нет? Вот же ш-ш-ш незадача… Придется свой отдавать и простоволосой оставаться. Тут можно и мукой обойтись…

Она принялась промакивать ваткой синяк на его подбородке, потом на лбу.

– Голову-то как расквасили! Тут, чтоб замазать, тесто в палец толщиной наложить понадобится… – Крупные груди заострялись сосками цвета бутонов шиповника, широкие бедра покачивались в такт словам, словно подтверждая их правильность. – Значит, тафью я тебе надеваю чуток набок. Выглядит небрежно, но зато рану закрывает. Запомни положение! Так, когда шапку скинешь, и носи. Пусть думают, что на сторону сбилась, а ты не замечаешь.

Книжница отступила, любуясь результатом своих стараний.

– Если не приглядываться, то вроде бы и ничего…

Басарга, не в силах сдержать желания, шагнул следом, поймал ее за талию, подтянул ближе к себе, крепко поцеловал в губы. Матрена ответила на поцелуй и слегка отстранилась.

– Потом, боярин. Все, что захочешь, но потом. Не то мы всю твою раскраску попортим, придется сызнова делать. Ты лучше беги да опосля возвращайся скорее. Мне ведь простоволосой ныне никуда из дома твоего и не уйти…

Книжница была права: на службу свою боярин Леонтьев успевал только бегом. Быстро поцеловав гостью, он ринулся вниз по лестнице, чуть притормозил в трапезной, в которой у очага возился холоп Ильи Булданина.

– Чего, не встал еще никто?

– Боярин Зорин перед самым рассветом ушел, я за ним закрыл, – ответил слуга. – Более никто не спускался.

– За мной тоже закрой, – откинул засов двери Басарга. – Будут спрашивать – я на службе.

Он выскочил на улицу и помчался в сторону Ивана Великого. И каждый шаг, отделявший его от дома и приближавший к великокняжеским палатам, вызывал в душе все большие тревоги и сомнения.

Что же теперь будет? Что княжна? Как посмотреть ей в глаза? Ночью он так желал книжницы, что просто сгорал в неодолимой страсти. Басарга искренне хотел ее и сегодня утром. Когда Матрена запудривала в опочивальне его раны, он не думал, не мог думать ни о ком другом.

Получается, княжну Мирославу он более не любит?

Однако каждый шаг, отделяющий его от дома и приближающий к царскому дворцу, одновременно притушивал в памяти образ нахальной щекастой купчихи и возрождал прекрасный лик княжны Шуйской – ее янтарный взгляд, бархатный голос и жар ее тонких изящных пальчиков.

И Басарга совершенно не понимал: что теперь будет и как себя с нею повести?

Ко службе боярин Леонтьев успел все-таки вовремя, столкнувшись в дверях Святой горницы с князем Петром Шуйским, демонстративно плюнувшим Басарге вслед. Иоанн, глядя на это, только укоризненно покачал головой и позвал служивого за собой в привычную прогулку.

– Ну вот, мы сего и дождались, – спокойно подвел итог государь. – Князь Петр на тебя жалуется, что ты к дочери его на женскую половину дворца бегаешь. Гневается сильно. Нелюб ты ему чем-то, просто пышет от ненависти. Прямо удивительно, как из прочих бояр тебя выделяет.

Басарга предпочел промолчать. Признаться царю в глупой пьяной выходке ему было стыдно.

– Пришлось пообещать князю, что отошлю я тебя от двора, в поместье дарованное поедешь.

– За что, государь?! – весь вскинулся ошеломленный опалой Басарга.

– Молчи и запоминай, – гневным шепотом осадил его Иоанн. – Токмо ты и лягушки о сем поручении слышать должны. Князь Петр тебя не любит, да вот святыне ты чем-то понравился. Под Казанью тебе открылась, на пути из монастыря Кирилловского тебя одного невредимым оставила. Видать, ты небесами в хранители святыни избран. И кто я такой, чтобы перечить воле Всевышнего?

Царь остановился возле пруда, провел ладонью над широкими листьями лилий.

– То, что на тебя в пути последнем напали, есть знак тревожный. Стало быть, проведали о святыне и месте ее нахождения те, кому знать сие вовсе незачем. Надобно незадачу эту исправить. – Иоанн повернулся лицом к своему слуге: – Через неделю отправляемся мы с супругою и наследником в паломничество к обители Кирилло-Белозерской. Молебен благодарственный за исцеление отслужить. Полагаю, недруги наши сочтут, что в этом путешествии я намерен святыню на место возвернуть и новых хранителей назначить. Ты же, в изгнании печальном, внимания особого не привлечешь. Понимаешь меня, боярин Басарга Леонтьев?

– Да, государь. Я должен тайно увезти сумку с собой, на Вагу.

– Молодец, – кивнул Иоанн и тронулся в медленную прогулку вокруг прудика. – В монастыре Важском чудо случилось, аккурат в день и час взятия Казани войском православным. В тот миг там мощи святого людям открылись. Ради такого события ты, подьячий Монастырского приказа, братии тамошней от казны вклад сделаешь на десять рублей, да икону Казанской Божьей Матери отвезешь, да еще одну драгоценность оставишь на сохранении под алтарем тамошним. Скажешь, икона там древняя греческая. Вельми ценная святыня. Дабы не выцветала, нельзя ее открывать, и потому печать царская на сумке стоит.

– Слушаю, государь.

– О службе тоже не забывай. Реестр земель монастырских по Двине составишь и в приказ привезешь. На чем ссылка твоя и закончится.

– Да, государь, – кивнул Басарга. – Все должны видеть, что отослан я и недоволен, а забота у меня на Двине токмо в имении моем да в службе приказной. И я тороплюсь ее исполнить, чтобы вернуться поскорее, ничем иным не отвлекаясь.

– Молодец, схватываешь на лету. Серебро и сумку у князя Воротынского потом заберешь. Не хочу, чтобы дворня видела, как ты от меня хоть что-то уносишь.

– Да, государь.

– Одна беда меня тревожит, боярин Басарга, – остановился царь. – Дать ссыльному охрану я не могу. Странным сие покажется. А одного тебя с такой ценностью посылать тоже неразумно. Эвон, зимой сколько людей полегло при такой поездке…

– Не тревожься, государь. Я что-нибудь придумаю.

– Я не тревожусь, – пожал плечами Иоанн. – Господь избрал в хранители тебя. Я лишь исполняю его волю.

Наконец хлопнули двери, садик наполнился женскими голосами. Как обычно, свита царевны позаботилась о том, чтобы оставить супругов наедине – и как обычно, при виде любимого лица Басаргу словно окатило кипятком. Ничего не изменилось: душа его рвалась лишь к прекрасной Мирославе, все помыслы были направлены только к ней и ничего другого, кроме ее прикосновения, он не желал от земной жизни.

Боярин обогнул садик почти по стене, подобрался к девушке сзади и наконец-то смог прижаться совсем близко к своей любимой. Снова горячая волна прокатилась по их телам, заставляя стремительно биться сердца и сбивая дыхание, и молодой боярин с облегчением понял, что даже простое прикосновение пальцев княжны доставляет ему куда большее наслаждение, нежели все ласки срамной купеческой дочки.

– Государь отсылает меня, – еле слышно прошептал Басарга. – Надолго.

– Я буду ждать. – Мирослава Шуйская сжала его пальцы, и эти три слова стали самой страстной клятвой верности, о которой всего пару недель назад молодой боярин не смел и мечтать.

– Перелом трех ребер, сотрясение мозга, отек легких, гематома живота, – подвел итог моложавый хирург, перелистывая страницы истории болезни. Его лицо украшали два шрама поперек левой брови и тонкие «французские» усики а-ля Эркюль Пуаро. – В общем, ничего страшного, само пройдет. Поколем витаминами, покормим глицином, напоим физраствором. Внутривенно.

– А почему не орально? – простонал в ответ аудитор, закрывая глаза.

– А вот шутить не стоит, вам это противопоказано, – невозмутимо парировал врач. – Две недели постельного режима, ни о чем не думать, ни о чем не беспокоиться, ничего не смотреть, не читать, не слушать. Смеяться или грустить тоже воспрещается.

– Это типа помереть, что ли, на две недели?

– Решайте сами, молодой человек, что вам больше нравится. Побыть две недели мертвым или остаться на всю жизнь полудурком. Другого способа, кроме растительного образа жизни, для лечения сотрясения ума медицина еще не нашла. Можно не отвечать, не напрягайте нейроны. Выздоравливайте.

Евгений честно попытался расслабиться и ни о чем не думать. Но его силы воли хватило едва ли на несколько секунд. Потом в голову полезли мысли о школах, декабристах, спецслужбах и профессиональных киллерах, которые вполне могут добавить в капельницу чего-нибудь сильнодействующего.

Пытаться не думать и не беспокоиться в таких обстоятельствах было не так-то просто.

– Привет героям! – Евгений открыл глаза на знакомый голос и, к своему изумлению, увидел… Олега Викторовича!

– А вы тут откуда?

– Пришел извиниться, – понурил голову начальник отдела и показал ему пакет с апельсинами: – У тебя на них аллергии нет? А то у моей супруги сразу все лицо от одного запаха опухает. И у дочери тоже.

– Нету.

– Вот и здорово, – присел рядом Олег Викторович. – А то я все думал, чего принести. Цветы мужику дарить глупо, пиво тебе нельзя… В общем, не сердись на старика, расслабился. Нужно было и дальше тебя «пасти», до окончания расследования. Хорошо хоть патруль вовремя подоспел.

– А чего там было? Я ведь не помню ничего.

– Да ничего. Увидели драку, кинулись разнимать. Пока добежали, ты уже лежал, а клиент пытался сделать ноги. Но не успел, положили рядом. Теперь пойдет сразу по нескольким статьям. Аккурат до конца жизни хватит.

– Чего он хотел, узнали?

– Конечно. Выложил все во всех подробностях. Нанял их обоих заместитель губернатора Орловской области. У них там на строительстве развязки несколько сотен миллионов недосчитали. Ты же, Евгений Леонтьев, вроде как числился начальником комиссии, выявившей факт расхищения госсредств в особо крупных размерах. Поэтому зам со товарищи, как это у уголовников принято, сейчас в Лондоне отсиживается, «борется с режимом». А тебе от него такой вот развернутый «пламенный привет» послан. Решил бывший чиновник отомстить. Тебе как, сначала бабло предлагали или сразу ликвидацией занялись?

– Предлагали… – тихо засмеялся аудитор. – Значит, это всего лишь из-за транспортной развязки?

– Да. А ты думал, тебя в убийстве Павла Первого подозревают?

– Почти, – вздохнул Женя. – Олег Викторович, если их взяли, значит, Полине больше ничего не грозит?

– Это той рафинированной красотке, что в коридоре с букетом?

– Она здесь?

– Ага, за дверью. Просто к тебе никого не пускают. Это я служебным положением воспользовался, супротив меня у докторов лекарства нет.

– Олег Викторович… Раз все закончилось, вы не могли бы отправить ее обратно в Архангельск? Я ведь думал, это ее хотят убить. Потому с собой и таскал. Теперь же выходит, что Полине ничего не грозит?

– Не жалко? Вроде девушка хорошая.

– Так ведь ко мне все едино полмесяца никого не пустят. Да еще мама из санатория вернется – как постоялицу объяснять? У нее к тому же еще и свои родители имеются. Тоже наверняка места не находят…

– Ладно, – решил мужчина. – Коли так, скажу, что ты после выздоровления с ней свяжешься. Отправлю до дома, не бойся. Первым классом поедет. В смысле купейным. Будем считать, вину загладил. Ага?

– Хорошо, Олег Викторович.

– Тогда выздоравливай, герой. Пойду общаться с юной леди. Как вполне официальное лицо, – поднялся начальник охраны. – Вот только маму свою, боюсь, ты такими дешевыми отмазками не проймешь. Каждый твой синяк в пачку валидола ей обойдется. Как оправдываться собираешься?

– Мама поругается и простит, – ответил Женя. – Не первый раз. Это ведь она хотела, чтобы я бухгалтером стал. Я же всегда был послушным мальчиком. Только бухгалтерией теперь и занимаюсь.

Полина Шелгунова оказалась девицей памятливой. На пятнадцатый день своего лечения, наконец-то получив на руки мобильник и право на первое свидание, Женя почти сразу принял от нее звонок:

– Это Евгений Леонтьев?

– Привет, Поля! Как добралась, как дела, как работа? Родители не сильно волновались?

– Чего им волноваться, Женечка? – удивилась девушка. – Я им почти каждый день звонила, и из Вологды, и из Москвы. Говорила, что все в порядке и что командировку опять продлевают. Когда твои деньги получила, сказала, что это командировочные. Они до сих пор в шоке. Советуют еще куда-нибудь напроситься. Двухмесячная папина зарплата за пару недель отсутствия! – Голос у «Мальвины» был веселый и счастливый. – И на работе, спасибо твоему начальнику, тоже все хорошо. Он мне с собой благодарственное письмо передал, на бланке Счетной палаты, с печатями и подписями. Рекомендовал поощрить за активную помощь государственным органам. Премии мне, конечно, не дали, но и за прогулы не уволили. Оформили три отпуска подряд «за свой счет по семейным обстоятельствам».

– Подожди, – дождавшись паузы, Евгений поинтересовался: – Ты про какие мои деньги сейчас говоришь?

– Про те пятьдесят тысяч, которые ты почтовым переводом прислал. Ты что, Женечка, забыл?

– У меня было сотрясение мозга, имею право… – Леонтьев переложил телефон от уха к уху. – Мне ни читать, ни писать, ни телевизор смотреть не давали. Что я мог тебе прислать и что написать?

– Я думала, ты до какого-нибудь компьютера смог добраться. Ты ведь сам писал, что посмотришь документы внимательно, пока в больнице лежишь. И потом, кто, кроме тебя, мог перевести мне такую сумму?

– Мне это тоже интересно, – пробормотал Женя. – Хорошо, а чего я еще тебе написал? Ты можешь прочитать все письмо?

– Нет, оно у меня дома в компьютере. Но ты написал, что очень мне благодарен, что посылаешь мне деньги, которые обещал… Только там намного больше получилось, чем мы договаривались, Женечка. Ты их как считал? В Москве-то я скорее отдыхала, чем работала. Мне очень понравилось… Теперь, как честный человек, должна отплатить тем же самым.

– А еще что в письме было?

– Ну, ты попросил переслать тебе по электронной почте все собранные материалы, чтобы ты мог их посмотреть, пока все равно лежишь, и подробные письменные пояснения, чтобы ничего не забыть и не перепутать… Я, кстати, тебе позвонила сразу. Думала, уже можно. Но твой сотовый был выключен.

– Еще бы, – вздохнул Евгений. – Поля, а ты не могла бы скопировать свое письмо на тот адрес, который я тебе сейчас эсэмэской пришлю?

– А чего, не дошло?

– В общем-то, да, – честно ответил Леонтьев. – А посмотреть хочется.

– Хорошо, Женечка. Сегодня вечером пришлю. Кстати, я все-таки смогла узнать, куда делась из Холмогор знаменитая школа архиепископа Афанасия.

– Да ты что?! – невольно вскочил с постели аудитор. – И где она?! Куда ее перевели, где находится?

– Я последние две недели все свободное время проводила в архивах Библиотеки Добролюбова, – неторопливо принялась рассказывать исследовательница. Ее непомерные гордость и самодовольство буквально выпирали из трубки и чуть ли не капали на одеяло. – Ты ведь знаешь, что все труды Афанасия переданы этому исследовательскому центру и постоянно, непрерывно изучаются?

– Да, я помню.

– Ну, так читают-то наши ученые и историки сами научные труды этого священника, а всякого рода расходные книги, описи, кухонные отчеты и записи о ремонтах никому не интересны. А я вот взяла да и посмотрела самые последние из записей… – Девушка выдержала многозначительную паузу.

– И что там? – в нетерпении переспросил Евгений.

– Все астрономические инструменты, химическое оборудование, снаряжения для физических опытов, справочники, учебники и все прочее, шестьдесят две страницы описи, были изъяты по прямому указанию императрицы членом адъюнкт-коллегии Михайлом Ломоносовым для организации Московского университета!

– Во блин! – невольно выругался аудитор, ожидавший услышать что-нибудь более интересное и увязанное с его школой. Если бы холмогорскую «академию» вывезли на Кольский полуостров – это была бы подсказка! А Москва – это все равно что огромный сеновал, в который подкинули еще одну пересохшую травинку.

– А чего в этом такого? – удивилась Полина. – Ломоносов же ведь сам учился в монастырской школе архиепископа Афанасия! Ничего удивительного, что именно ее базу он и использовал, чтобы создать общерусский государственный университет.

– Это означает, что я не там искал, – вздохнул Евгений. – Все, что было материального от холмогорской школы, наверняка лежит в музее университета, а нематериальное – растащили по диссертациям ребята из Библиотеки Добролюбова. На мою долю не осталось ничего. Разве только из твоих находок в Вологодском архиве что-то интересное всплывет. Ты, как вернешься домой, сразу письмо свое с находками перешли, хорошо?

– Конечно, Женечка! Ты там выздоравливай, ладно? Я потом еще позвоню.

Послание с отчетом о своих поисках девушка прислала, конечно, в тот же день. Но вот просмотреть его подробно Евгений Леонтьев смог только через неделю, когда его наконец-то выписали из больницы – с кучей рецептов, больничным и туго перебинтованными ребрами.

Письмо библиотекарши «весило» почти сорок мегабайт и состояло сплошь из фотокопий самых различных документов разного размера и качества, но написанных корявым, неудобоваримым языком. Словно какой-то заумный английский текст перевели компьютерным словарем и не стали редактировать. Половины слов Евгений не знал вообще, другие применялись в непривычном контексте, и общий смысл Леонтьев скорее угадывал, нежели понимал.

Легко и просто было только с бухгалтерией: привезено, принято, забраковано, сочтено пересортицей. Передано братии, передано во «вспомощество», списано в утиль и вычтено с виновника путем порки кнутом, израсходовано, продано, подарено…

«Ради грамоты наущению» шло по категории «вспомощество», и хотя во многих строках монастырских книг расходы на учебные материалы никак не оговаривались, однако было понятно, что одинокому «келарю» пяти фунтов чернил не исписать. Не пил же их монах, в самом деле?! Бумаги «правленые», грамоты «оборотные» тоже наверняка использовались вторично именно школьниками – в делообороте они не встречались. А учиться писать на оборотной стороны ненужного отчета – самое то.

Однако все, что удалось понять аудитору из этих сканов, так это то, что на образование Архангельский монастырь тратился весьма серьезно. Где же была школа или школы, кто в них учился, расходные книги не указывали.

– Сравнить бы численность населения и удельные траты, – щелкнул пальцами аудитор. – Сравнить с аналогичными тратами других обителей. Тогда, может, что-нибудь бы и прояснилось.

Но Евгений не был уверен, что станет заниматься этим долгим, нудным и затратным делом. Какой смысл? Даже если он окажется прав – историю создания, цели существования и точное место нахождения школы это никак не выдаст. То, что все началось в Архангельской губернии, он и так прекрасно знал. Где-то на территории размером с Францию или Испанию…

Сканы из архива Вологды он пролистал без особого интереса. Декабристы и их «заказчики» аудитора интересовали мало. А про былую ревизию бывший мичман Косливцев в своих письмах или бумагах не вспоминал.

Разве только у флотского офицера имелся дневник? В девятнадцатом веке вроде бы это было модно. Опять же, привычка к ведению судового журнала, отсутствие развлечений, черновики для отчета об аудите…

Вот только где все это искать?

– Возможно, что в печке, – откинулся на спинку стула молодой человек и закинул руки за голову. – И вот мне интересно, кто же это оказался таким щедрым и любопытным, что заплатил Полечке за всю эту малосодержательную макулатуру двойную зарплату ее отца? Да еще оказался столь щедрым, что сделал это анонимно? Причем выдал себя за меня. А значит, знал о наших с библиотекаршей отношениях, знал, чем мы занимаемся, и о том, что я в больнице… Кто же это такой хороший и чего ему нужно?

Вывод напрашивался прежний: спецслужбы. Но если вдуматься: анонимусы советовали аудитору не соваться не в свое дело и угрожали убить. То бишь знали, куда он сунулся, и хотели сохранить государственную тайну. Тогда какой им смысл платить за найденную библиотекаршей информацию? По идее, они и так все знают. И имеют возможность все нужное конфисковать. Прямолинейно и на халяву. А спецы, наоборот, по голове больше ни разу не настучали, на мобильник не позвонили и даже пальцем укоризненно не погрозили.

Выходит, они с Полиной все же свернули с опасного для государственной тайны направления?

И опять по кругу: кто же тогда заплатил библиотекарше около двух тысяч долларов? И главное – за что?!!

– Все как в том анекдоте, – хмыкнул аудитор. – Никто не видит суслика. А он есть!

Евгений еще раз внимательно пролистал сканы, думая на этот раз уже не о таинственной школе, основанной во времена царя Гороха, а выискивая просто подозрительные моменты – странности, несуразности и нестыковки. И моментально наткнулся на очевидную глупость: мичман ухитрился вылечиться в монастыре, разогнанном к чертям собачьим задолго до его рождения.

Причем странность была двойной: вроде как до революции христианские обители холили и лелеяли, а не запрещали и не сносили.

– Важский монастырь, Важский монастырь, – вслух повторил молодой человек. – Неужели это все из-за тебя?

Леонтьев набрал это название в поисковике, полистал вывалившиеся страницы. Старые, уже знакомые статьи читать не стал, отсортировал те, что посвежее… И присвистнул от неожиданности:

– Вот те раз! «Чудотворное обретение иконы Варлаама Важского, – вслух прочитал он. – Восьмого июня две тысячи седьмого года на развалинах монастыря чудесным образом появилась икона знаменитого местного святого, ранее считавшаяся утраченной». Какое интересное, оказывается, это место, Важская обитель… Двести пятьдесят лет как монастырь запрещен, а чудеса в нем творятся до сих пор! Может, анонимному доброжелателю нужен именно он?

Женя напряженно зачесал в затылке, но информации для выводов было слишком мало. Часы между тем показывали уже три часа ночи. Самое время немного поспать – и на работу. Аудитор выключил компьютер и перебрался в постель.

К тому часу, когда подьячий Леонтьев вернулся домой, его друзья только-только выбрались из своих светелок и допивали остатки меда, погоняя холопов, неспособных найти в погребе ни кваса, ни соленой капусты, ни студня, ни прочих весьма важных и полезных при похмелье вещей.

– Что воевода из Разбойного приказа сказал? Что окольничий? – первым делом поинтересовался Басарга. – Вижу, пусто уже на дворе. Трупы разбойников ночных увезли?

– Увезли, побратим, – кивнул Софоний. – Сетовали, что в живых мы никого не оставили, дабы расспросить можно было. К нам же никаких вопросов нет. Дом твой, ты подьячий царский, мы тоже на службе. Все в своем праве и отбиваться могли любыми способами. Опять же, дозор ночной опоен оказался зельем неведомым, что говорит в пользу нашу и татям ночным во вред. Так что невиновными мы признаны безо всяких сомнений.

– Еще бы! Нешто признает московский окольничий виновным в душегубстве своего тайного племянника? – жизнерадостно рассмеялся боярин Булданин. – Холопы приказные разве только прощения за беспокойство не просили. А как ты, побратим, как служба твоя? Здоров ли царь-батюшка? Как матушка-царица? Какие ныне новости?

Малорослый удалец страстно зевнул. Видимо, дьячки из Разбойного приказа вдосталь выспаться ему все-таки не дали.

– В опале я ныне, вот какая новость, – ответил Басарга. – Гневается на меня Иоанн и в ссылку отправляет. Вы, побратимы, со мной на Вагу поедете али в Москве останетесь?

– Конечно, поедем! – вскинул руку Илья. – Мы ныне друг за друга… Во-още! – Он показал крепкий, покрытый свежими шрамами кулак.

Молодой боярин в задумчивости прикусил губу.

Трое побратимов – трое храбрых воинов. У каждого по одному-два холопа. С такой силой можно против любых татей отбиться, пусть только сунутся. Ночью разбойники неведомые уже попробовали, даже врасплох застали. И что? Ныне в леднике у Разбойного приказа остывают.

Особого подозрения компания бояр, поехавших вместе с другом вступать во владение жалованным наделом, тоже не вызовет. Едут и едут – мало ли таких путников на Руси? Русские просторы широкие, дороги длинные, дела у помещиков в любом конце государства случиться могут. И потому расклад получался самый что ни на есть удобный…

В том, что князь Воротынский не откажет в его просьбе слуг своих ненадолго отпустить, Басарга тоже ничуть не сомневался.

– И ты поедешь, боярин Зорин?

– Поеду. А то как бы ты без нас не заскучал, – засмеялся Софон.

– А ты, боярин Тимофей?

– Отчего не поехать? – пожал богатырь плечами. – Коли мед есть, то и у чухонцев жить можно.

– Спасибо вам, други, не оставили, – с облегчением перекрестился Басарга. – Надобно только пищали с собой взять, у кого есть, оружие свое проверить и холопам с собою дать, броню сразу надеть, перед выездом. За пару дней соберемся, други, или припасы нужно докупить?

– Начало мне понравилось намного больше, – совершенно трезвым голосом ответил боярин Зорин. – Про царский гнев и ссылку. Звучало веселее.

Первый рабочий день после больницы оказался для Евгения Леонтьева коротким до предела. Виктория Яковлевна, посмотрев больничный, вернула его обратно молодому человеку, закрутила в пальцах карандаш:

– Ценю твое рвение, Женя, ты молодец и все такое… Но у нас сегодня не война, чтобы жертвовать собой во имя разгрома темных сил. Наша работа долгая и кропотливая и тянется куда-то в бесконечность. Так что побереги здоровье. У тебя когда указано время визита на врачебный осмотр? Через три недели. Вот и отдыхай. Лечи голову и ребра, ты нам понадобишься умным и здоровым. Выпишут тебя с такими травмами… – потянулась она к настольному календарю, – где-то в конце июня, на июль я тебе сразу отпуск дам для окончательной поправки. Так что раньше августа не появляйся.

– Я же все забуду к этому времени, Виктория Яковлевна! Работать разучусь.

– Не бойся, научим, – пообещала начальница. – За должность свою не бойся. Напали на тебя, когда ты возвращался с работы, значит, травма производственная. Место останется за тобой, и больничный закроется по средней зарплате. Можешь спокойно ездить в Архангельск без всяких командировок. Вроде у тебя там есть к кому?

Широкая улыбка Виктории Яковлевны продемонстрировала, что она знает о своем сотруднике куда больше, нежели тот мог предполагать.

– В Архангельск: только в командировку! – мстительно парировал аудитор, разрушая ее иллюзии.

– Ну, как знаешь, – пожала плечами женщина. – Однако на больничном у нас не работают все равно. Иди, отдыхай, выздоравливай. Советую в ближайший визит закрыть больничный и выписать новый. Тогда этот можно будет оплатить. Не хочу, чтобы ты остался без денег. И это… Спортивную секцию на время тоже оставь. Нечего тебе там делать с переломанными ребрами.

– Спасибо, Виктория Яковлевна, – поднялся Евгений. – Если понадоблюсь, звоните. Всегда рад помочь.

– Я знаю, Женя. Выздоравливай.

За то время, пока Леонтьев провел в больнице, весенние дожди окончательно вымыли из столицы последние признаки зимы, а теперь еще из-за туч выглянуло теплое, почти летнее солнышко. Выйдя из дверей Счетной палаты, Женя подставил лицо ласковым лучам, гадая, чем заняться во время внезапно обрушившегося на него долгого отдыха.

В Архангельск он, разумеется, не собирался. Делать там ему было совершенно нечего. Но вот желание посмотреть на развалины Важского монастыря он испытал еще вчера. После всего прочитанного ему стало очень любопытно – что это за место такое чудотворное, как выглядит и когда же в реальности появилась на реке Вага обитель и когда была уничтожена на самом деле. Если своими ногами походишь, своими руками пощупаешь, своими глазами посмотришь – многое становится понятнее.

А чтобы что-нибудь важное не пропустить, имело смысл еще и со знающими людьми проконсультироваться. Что искать, где проверять, куда обратить особое внимание?

С этими мыслями Евгений Леонтьев включил дома компьютер, зашел на форум любителей истории, активировал свой профиль, проверил старые ветки. На одной из них на его уже давно забытый короткий вопрос: «А это полотенце точно утонуло?» Старовер почти месяц назад ответил еще более лаконично:

«Не факт».

Колонтарь – доспехи с нашитыми бляхами и кольцами.

Тюфяки – короткоствольные древние пушки.

Бахтерец – один из видов доспехов.

Для людей, далеких от уголовной романтики: «бабочка» – складной беспружинный нож с двойной рукоятью; «розочка» – отбитое бутылочное горлышко с острыми сколотыми краями.

ФСТЭК – Федеральная служба по техническому и экспортному контролю.

Вспоминая знаменитое взятие Казани в 1552 году, не следует забывать о том, что в состав русского войска входило почти 50 000 казанских татар – царских союзников. А отбивались в городе 30 000 ногайцев – сторонников османского султана.

В сражении у Арских ворот князь Михайло Воротынский, сражаясь в окружении, получил тяжелую рану в лицо, а от неминуемой смерти его спасла, по свидетельству очевидцев, только крепость доспехов.

Жребий – самопальная картечь.

Если верить Карамзину, то при осаде Казани обе стороны конфликта применяли климатическое оружие. Во всяком случае, тамошние ратники были в этом уверены совершенно твердо.

Огонь из первых пушек велся не драгоценным железом и свинцом, а каменными ядрами и обычным щебнем или галькой вместо картечи. Переход от каменных к чугунным ядрам и металлической дроби происходил как раз в середине XVI века.

Молчальник – монах, давший обет молчания.

Сулица – копье.

Тафья – традиционный головной убор русских знатных людей, более всего похожий на тюбетейку. Носился он в том числе и под обычными шапками, а потому человек в тафье считался без головного убора.

Бечевник – прибрежная тропа, по которой бурлаки «тянули бечеву»: волокли против течения груженые суда.

Езы – стационарные, если не сказать – монументальные устройства для рыбной ловли, перекрывающие реку от берега до берега бревенчатой стеной. Для прохода судов в езах оставлялись специальные ворота.

День святой Параскевы – 10 ноября. Параскеву русские крестьянки считают своей заступницей, покровительницей женской зимней работы, в первую очередь прядения. На ее день девицам рекомендовано молиться на появление хороших женихов, а замужним женщинам – устраивать «льняные смотрины» (хвастаться хорошим прядением).

Ферязь – одеяние в виде длиннополой жилетки, носимой под верхней одеждой. Традиционно ферязь покрывалась вышивкой, украшалась самоцветами и свидетельствовала о знатности и богатстве владельца. Поскольку сие одеяние продержалось в России аж до начала ХХ века, ферязь можно наблюдать на многих портретах чиновников высокого ранга.

Шубин (1740–1805) – известный скульптор восемнадцатого века. Кулибин же, конечно, родился ближе к Нижнему Новгороду, нежели к Архангельску.

Корец – ковш.

Бретёры – чаще всего записные дуэлянты, но нередко и наемные убийцы, убирающие своих жертв практически легальным способом, путем провоцирования поединка.

День Иоанна Предтечи – 9 марта.

Клянусь справочником по квантовой физике, дорогой читатель, это не шутка и не розыгрыш! Первая страшилка про графа Дракулу, столь любимого современным Голливудом и романистами жанра ужасов, была опубликована аж в 1497 году!!! Принадлежит она, по общему мнению, перу видного дипломата и литератора дьяка Федора Курицына и является древнейшим известным нам памятником русской оригинальной беллетристики.

Княгиня Ефросиния Андреевна, урожденная Хованская, мать князя Владимира Старицкого и весьма активная участница событий марта 1553 года.

Саадак – два колчана, один с луком, другой со стрелами. Иногда в этот набор включались сулицы – метательные копья.

Ям – почтовая станция. Отсюда – «ямщик».

Андогский стан – ныне поселок Кадуй. В XVI веке – район ловли рыбы к царскому столу, «царские езы», а также святые места Филиппо-Ирапской пустыни.

Тегиляй – кафтан со стоячим воротом и короткими рукавами.

Помимо Сенатской площади, декабристам удалось организовать еще и восстание Черниговского полка под Киевом. Командовал выступлением Муравьев-Апостол. После подавления бунта полк расформировали, Муравьева-Апостола отдали под суд.

В наше время в это трудно поверить, но норматив дневного перехода для всадника составляет тридцать километров в сутки (!). Именно эта цифра приведена, например, в Уставе конницы РККА. Предельно возможным по дистанции разовым переходом при форсированном марше там же указываются 200 км за двое суток, но конные части после этого считаются небоеспособными (лошади не стоят на ногах и нуждаются в длительном, в несколько суток, отдыхе). Для повозок аналогичным нормативом являются 20 км/сутки.

Священная Римская Империя Германской Нации. Географически – современная Германия, но размерами больше раза в полтора – до середины современной Италии. Официальное время существования – 962—1806 гг.

Имеется в виду Александр Невский.

РГАДА – Российский государственный архив древних актов (3,5 млн единиц хранения).

17 апреля, день Иосифа-песнопевца. Если в этот день поет сверчок – значит, пора сеять рожь.

Фроловская – ныне Спасская башня.

Юридически кравчая – это всего лишь личная официантка государыни. Практически – в мире, где царице в любой миг готовы подсыпать стрихнину или мышьяка, данное место является знаком абсолютного и безграничного доверия.

Бахтерец – вид доспеха.

Иван Грозный, как известно из наставлений иноземным послам, сам алкоголя не употреблял и к пьющим относился с презрением, если не сказать больше. Известны случаи, когда он самолично избивал пойманных с поличным торговцев спиртным. Как корректно выражаются историки: «В приступах беспричинного гнева». Иоанн запретил продажу алкоголя женщинам и детям, а также торговлю спиртным в крупных городах. А за пригородными слободками, где жаждущим «наливали», надолго закрепилось многозначительное наименование «Наливки». Увы, борьба Ивана Грозного с пьянством на Руси закончилась точно так же, как и все прочие. Ничем.

В середине XVI века самым распространенным вином на Руси было вино, завозимое в огромном количестве из Голландии купцом Петром Семеновым. Оно так и звалось: «Петерсемена», независимо от вкуса и производителя.

На Руси боярские братчины (не сосуды, а дружеские союзы) были юридически признаваемыми организациями с рядом привилегий. Что-то вроде английских закрытых аристократических клубов.