Автор хотел бы отдать должное тем, кто помогал: как всегда — Николасу Эллисону, моему бестрепетному агенту; Дженнифер Брел, моему блистательному редактору; Лизе Галлахер и Майклу Моррисону за неизбывную уверенность в моем умении рассказывать истории; Джеку Уомэку и Лесли Коэн за то, что выводят меня к читателям и прессе; Хаффманам за посадочную площадку и теплый прием; Чарли Роджерс за пристальное чтение, вдумчивые комментарии и вообще за то, что мирилась с процессом; и наконец, Бобу Тако — у него я радостно (хоть и с разрешения, которое все едва не испортило) спер замысел главы 16.

Некоторые персонажи «Самого глупого ангела» уже появлялись в моих прежних романах. Разиил, самый глупый ангел, был в «Агнце: Евангелии от Шмяка, друга детства Иисуса Христа». Теофилус Кроу, Молли Мичон, Гейб Фентон, Вэлери Риордан и кое-кто еще появлялись в «Ящере страсти из бухты грусти». Роберт Мастерсон, Дженни Мастерсон и Мэвис Сэнд были как в «Практическом демоноводстве», так и в «Ящере». Такер Кейс и крылан Роберто впервые возникли в «Острове блистающей весталки».

Если вы покупаете эту книгу в подарок бабушке или ребенку, следует понимать, что в ней содержатся неприличные слова, а также со вкусом изображаются людоедство и секс между теми, кому за сорок. Не вздумайте винить меня. Я вам говорил.

Рождество вползло в Хвойную Бухту, как рождественская ползучка: таща за собой гирлянды, ленты и бубенцы, сочась пьяным гоголь-моголем, смердя хвоей и грозя праздничным светопреставлением, будто герпес под омелой.

Хвойная Бухта, принарядив свою псевдотюдоровскую архитектуру предновогодними финтифлюшками — на деревьях вдоль всей Кипарисовой улицы повисли мигучие огоньки, в углы каждой витрины надули поддельного снега, под каждый уличный фонарь враскоряку понасажали миниатюрных Санта-Клаусов и гигантских свечек, — раскрылась отарам туристов, понаехавшим из Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Большой Калифорнийской долины в поисках истинно осмысленного просветления на пажитях рождественской коммерции. Хвойная Бухта, сонный городок на калифорнийском побережье, городок скорее игрушечный, где больше художественных галерей, чем автозаправок, больше винных дегустационных салонов, чем скобяных лавок, — разлегся примерно так же соблазнительно, как пьяная королева выпускного бала, а Рождество меж тем маячило всего в пяти днях. Рождество подступало, а с ним в этом году явится и Дитя. Оба непостижимы, неотразимы и чудотворны. Хвойная Бухта рассчитывала только на одного.

Хотя не скажешь, будто местное население не прониклось рождественским духом. Две недели до и после Рождества означают желанный приток наличности в городскую казну, с лета изголодавшуюся по туристам. Каждая официантка смахивает пыль с колпака Санты и пристяжных оленьих рогов, а также проверяет, пишут ли все четыре авторучки на фартуке. Клерки в отелях набираются мужества ввиду избыточного бронирования, выявленного в последнюю минуту, а завхозы переключаются с обычного освежителя воздуха с гнилостным запахом детского талька на более праздничный гнилостный запах хвои и корицы. В магазине высокой моды Хвойной Бухты на свитер с оленями премерзкого вида вешают этикетку «Особая Праздничная Распродажа» и повышают цену уже десятый год подряд. «Лоси», «сохатые», масоны и Ветераны зарубежных войн — в основе своей одна и та же кучка старых пьянчуг — неистово разрабатывают план ежегодного рождественского парада по Кипарисовой улице: в этом году главной темой будет «Патриотизм не Свалит с Самосвала» (главным образом потому, что такова была тема их парада на Четвертое июля и у всех еще остались украшения). Многие хвойнобухтинцы даже вызвались добровольно занять места у котелков Армии спасения перед почтамтом и «Экономичным гипермаркетом» и сменять друг друга через каждые два часа, и так — по шестнадцать часов в день. В красных костюмах, с накладными бородами, они гремели колокольчиками, точно сражались за золотую косточку на Олимпиаде имени Павлова.

Малютка Воительница Чужеземья вела свою «хонду»-универсал по Кипарисовой улице, примерно каждые десять футов тормозя перед туристами, которые выныривали на проезжую часть между запаркованных машин, совершенно забыв об уличном движении. «Полцарства за бритвенно-острый скотосбрасыватель вместо переднего бампера и колесные колпаки с кухонными ножами, чтобы прорубать себе путь в этом стаде невежественного крестьянского мяса, — думала она. И тут же: — Эгей, похоже, медикаменты мне не помешают».

Поэтому вслух она сказала:

— Они ведут себя так, словно Кипарисовая улица — центральная аллея Диснейленда. Как будто улица не для того, чтобы по ней ездить. Вы бы так делать не стали, правда?

И глянула через плечо на двух насквозь мокрых подростков, забившихся в угол на заднем сиденье. Те яростно затрясли головами. Один выдавил:

— Нет, мисс Мичон, ни за что. Нет.

В жизни ее звали Молли Мичон, но много лет назад она была королевой низкобюджетного кино и снялась в восьми фильмах в роли Кендры, Малютки Воительницы Чужеземья. У нее была дикая грива светлых волос, кое-где тронутых сединой, и тело фитнес-модели. Выглядела она и на тридцать, и на пятьдесят — в зависимости от времени суток, формы одежды и глубины воздействия медикаментов. Все поклонники были едины во мнении, что ей где-то от чуть за сорок до несколько за сорок.

Поклонники. Это как раз двое подростков у нее на заднем сиденье. Они совершили ошибку — в свои рождественские каникулы отправились в Хвойную Бухту, разыскали там легендарную звезду культового кино Молли Мичон и попробовали взять у нее автограф на «Малютках Воительницах IV: Возмездии Остервенелой Вонючки», только что выпущенных на DVD с удаленными сценами, ни разу не издававшимися прежде, в которых сиськи Молли вываливаются из бюстгальтера, склепанного из пушечной бронзы. Молли заметила, как поклоннички шарятся вокруг хижины, где она проживала вместе с мужем, Тео Кроу. Она потихоньку выскользнула из задней двери и неожиданно атаковала их с фланга садовым поливальным шлангом: сначала как следует окатила, затем прогнала через всю сосновую рощицу, пока шланг целиком не размотался с катушки, после чего ловкой подсечкой сбила наземь того, что повыше, и пригрозила свернуть ему шею, если его приятель немедленно не встанет, где стоял.

Осознав к этому моменту, что с точки зрения связей с общественностью она, вероятно, совершает ошибку, Молли пригласила энтузиастов своего творчества прокатиться с ней и помочь выбрать елку к рождественской Вечеринке для Одиноких в церкви Святой Розы. (В последнее время что-то многовато Молли стала делать мелких промахов — это началось неделю назад, когда она перестала принимать медикаменты, чтобы сэкономить на рождественский подарок Тео.)

— Так вы, парни, откуда будете? — бодренько спросила Молли.

— Пожалуйста, не убивайте нас, — прохныкал Берт, подросток повыше. (Молли сразу определила их как Берта и Эрни — не потому, что они в самом деле походили на известный дуэт «маппетов», а из-за относительных пропорций; ну и конечно, им в попы никто не совал огромных рук.)

— Я и не собираюсь. Молодцы, что заглянули. Парни на площадке, где торгуют елками, немножко меня сторонятся после того, как я несколько лет назад скормила их коллегу морскому чудовищу, поэтому вы мне будете как бы таким социальным буфером.

Черт, не надо было поминать чудовище. Столько времени прошло в потемках неизвестности после того, как ее выпихнули из кинобизнеса, до возрождения культового статуса ее фильмов, что навыки общения с людьми она совершенно утратила. А еще эти пятнадцать лет отрыва от реальности, когда ее знали как Чокнутую Тетку Хвойной Бухты… Но с тех пор как она сошлась с Тео и села на антипсихотики, все значительно улучшилось.

Молли свернула на парковку «Скобяных изделий и подарков Хвойной Бухты», где пол-акра асфальта отгородили для рождественских елок. Заметив ее машину, три мужика средних лет в холщовых фартуках шустро заскочили в магазин, накинули на дверь засов и развернули табличку «ОТКРЫТО» обратной стороной.

Молли это предвидела, но ей очень хотелось удивить Тео: дескать, она способна справиться даже с покупкой большой елки для церковной вечеринки. А тут эти недалекие и узколобые прихвостни «Блэк-и-Декера» портят ей все планы идеального Рождества. Молли сделала вдох поглубже, а выдохнуть попробовала уже в полном спокойствии — как учила инструкторша йоги.

Что ж, разве не в сосновом лесу она живет? Может, сходить и срубить себе рождественскую елочку собственноручно?

— Давайте-ка вернемся в хижину, парни, — сказала она. — У меня там где-то лежит топор — он-то нам и пригодится.

— Неееееееет! — диким голосом заверещал Эрни.

Повалив своего мокрого дружка, он дотянулся до защелки дверцы, и поклонники вместе вывалились из движущейся «хонды» прямо на поддон с пластмассовыми оленями.

— Ну и ладно, — сказала Молли. — Берегите себя, парни. Может, у меня получится свалить елочку прямо во дворе.

С этими словами она развернулась и отправилась домой.

Вечер вторника. До Рождества еще четыре дня, однако по главной улице городка в своем большом красном пикапе разъезжает Санта: машет детворе, виляет с одной обочины на другую, рыгает себе в бороду потихоньку, потому что он не просто в подпитии.

— Хо, хо, хо, — говорит Дейл Пирсон, злобный застройщик Хвойной Бухты и уже шестой год подряд почетный Санта-Клаус ложи Северных оленей. — Хо, хо, хо, — говорит он, давя в себе позыв добавить «и бутылка рому»: манеры у него — скорее Черной Бороды, чем Святого Николая. Родители тычут в него пальцами, детвора машет и подпрыгивает.

К этому времени уже вся Хвойная Бухта звенит переселившимся в эмиграцию рождественским настроем. Все номера всех отелей полны, а на Кипарисовой улице не осталось ни единой щелочки для парковки — покупатели без устали сыплют свои каштаны в костер, сметая все подчистую. Кредитка стерпит. Вся улица пахнет корицей и сосной, мятой и радостью. Это вам не грубое торгашество Рождества в Лос-Анджелесе или Сан-Франциско. Это вам рафинированное, искреннее торгашество маленького новоанглийского городка, где сто лет назад Норман Рокуэлл изобрел Рождество. Тут все взаправду.

Однако до Дейла Пирсона это не доходило.

— Веселого, счастливого… отсоси, паразит липучий, — Гринчем скрипел Дейл за тонированными стеклами кабины.

На самом деле для коренных жителей весь этот рождественский шарм их городка оставался некой загадкой. Ведь Хвойная Бухта, в общем-то, не зимняя страна сказок: средняя температура сезона — 65 градусов по Фаренгейту, и только пара уж совсем матерых старожилов припоминала, что когда-то поговаривали, будто здесь шел снег. Да и не тропический это рай для отпускников: океан обжигающе холоден, средняя видимость в воде — 18 дюймов, а на самом берегу — гигантское лежбище морских слонов. И зиму напролет тысячи округлых ластоногих валяются по всему побережью Хвойной Бухты, словно огромные гавкающие какашки; хотя сами по себе они безобидны, однако же составляют основной рацион большой белой акулы, которая за 120 миллионов лет эволюционировала в отличный предлог никогда не заходить в океан выше лодыжек. А раз дело не в погоде и не в воде — какого рожна им тут надо? Может, самих сосен? Новогодних елочек?

— Мои деревья, черт бы их драл, — бородато бурчал про себя Дейл.

Городок Хвойная Бухта располагался в самом последнем на белом свете естественном бору монтерейских сосен. А поскольку они подрастают на двадцать футов в год, сам бог велел выращивать монтерейские сосны под новогодние елки. Это хорошая новость: в городке можно прийти на любой пустырь и срубить себе солидную рождественскую елочку. Но есть и плохая: это преступление, если, конечно, вы не обзаведетесь специальным разрешением и не посадите пять сосен взамен. Монтерейские сосны — охраняемый вид, это вам скажет любой местный строитель, ибо всякий раз, как они валили парочку для постройки дома, высаживать обратно приходилось целый лес.

Универсал с рождественской елкой, пристегнутой к крыше, сдал назад перед самым носом Дейлова пикапа.

— Уберите эту говяху с моей улицы, — Скруджем проскрежетал Дейл. — И веселенького вам Рождествеца, мразюки, — добавил он, чтобы не выбиваться из общего настроя.

Сам того не желая, он стал Джонни Яблочным Семечком рождественских елок: высадил десятки тысяч саженцев на замену тем тысячам, которые свалил бензопилой, а затем построил из них целые ленты однотипных особнячков, заплетя ими все холмы Хвойной Бухты. Хотя закон и предписывал все деревья-заменители высаживать в пределах муниципального округа Хвойной Бухты, нигде не говорилось, что посадки следует производить вблизи от того места, где сосну срубили. Вот Дейл и понатыкал все свои деревья вокруг кладбища старой церкви Святой Розы. Много лет назад всю эту землю — десять акров — он сам же и купил, надеясь разделить ее на участки и застроить роскошными жилищами, кабы не встряли эти хиппари из Калифорнийского исторического общества. Ветхую двухкомнатную церквушку объявили памятником истории и культуры, а потому застраивать что бы то ни было чем бы то ни было стало невозможно. И ровными рядами, даже не задумываясь о естественном росте леса, его строительные бригады сажали и сажали монтерейские сосны, пока вокруг церкви не образовалась чащоба, что перья на птичьей спине.

Последние четыре года за неделю до Рождества кто-то повадился ездить в этот Дейлов лес и вывозить живые сосны целыми грузовиками. И Дейл уже заманался отвечать перед окружной администрацией за высадку новых деревьев. То есть на сами сосенки ему было наплевать вприсядку, но будь он проклят, если станет мириться, когда на него снова и снова спускают сторожевых полканов округа. Своим корешам по Оленьему обществу он уплатил сполна — раздал подарки с сюрпризами и им, и женам ихним, а теперь он пойдет ловить вора. И вора он поймает — это будет его личный рождественский подарок себе. Немножко справедливости. А больше ему ничего и не надо — немножко справедливости, и капец.

И веселенький гоблин свернул с Кипарисовой и направился прямиком в гору, к церквушке, похлопывая по тупорылому револьверу 38-го калибра, засунутому за широкий черный пояс.

Джош стер с лица слезы, поглубже вдохнул и направился по дорожке к дому. Его еще потряхивало от живой картины «Санта получает лопатой по горлу», но он уже начал понимать: этого маловато, чтобы отменить неприятности. Мамочка первым делом спросит: «Ну? И что же ты делал на улице так поздно?» А тупица Брайан, который Джошу даже не настоящий отец, а лишь тупой мамин приятель, скажет: «Ага, Санта бы, наверное, до сих пор был жив, если б ты не засиделся у Сэма». Поэтому на самом крыльце Джош решил, что лучше всего разыграть полную истерику. Он чаще задышал, выдавил из глаз пару слезинок, отрепетировал неплохой всхлип с подвывом и распахнул дверь, втянув в себя сопли с таким звуком, будто у него в горле взорвался карбюратор. И сразу же рухнул на коврик, испустив даже не вой, а полновесную пожарную сирену.

Ничего не произошло. Никто не сказал ни слова. Никто не прибежал на зов.

Поэтому Джош вполз в гостиную, волоча за собой по ковру красивый оптоволоконный кабель слюней с нижней губы и сопливо гнусавя: «Мамочка!» Он знал, как прекрасно это выдергивает взрыватель из ее дурного настроения и вооружает на защиту его от тупицы Брайана, для манипуляции которым у него не было волшебных заклинаний. Однако никто его не окликнул, никто не прибежал, и тупица Брайан вовсе не валялся на диване, словно гигантский сонный слизняк, каковым он по сути и был.

Джош сбавил обороты:

— Мам? — В голосе остался только легкий намек на всхлип, готовый разразиться во всю мощь, едва она ответит.

Джош зашел в кухню: на маминой железке мигал огонек. Джош вытер нос рукавом и стукнул по кнопке.

— Привет, Джоши, — сказала мама своим бодрым переутомленным голосом. — Нам с Брайаном пришлось идти ужинать с закупщиками. Макароны с сыром под фольгой в морозилке. Вернемся к восьми. Делай уроки. Будет страшно — позвони мне на сотовый.

Джош не поверил своей удаче. Глянул на часы в микроволновке: всего семь тридцать. Ат-лично! Свободы — как у эльфа из сказки. Ага! Тупица Брайан срастил деловой ужин. Джош выдернул из холодильника полусфабрикованные макароны с сыром, сунул вместе с коробкой в печку и ткнул в установку времени. От них не нужно даже пластик отдирать, как велят. Если долбать их радиацией прямо в коробке, пластик сойдет и так, а макароны по всей камере не разлетятся — картон остановит. Вообще непонятно, почему в инструкции так не взяли и не написали. Он вернулся в гостиную, включил телевизор и плюхнулся перед ним на пол, дожидаясь, когда микроволновка запищит.

Может, Сэму позвонить? — подумал он. Рассказать ему про Санту. Только Сэм в Санту не верит. Говорит, что Санту придумали гои, чтобы не сильно расстраиваться оттого, что у них нет меноры. Фигня, конечно. Гоям (это такое еврейское слово, объяснил Сэм, значит «девчонки и мальчишки») никакая менора не нужна. Им нужны игрушки. Сэм так сказал просто потому, что злится: вместо Рождества ему отчекрыжили кусок письки и назвали мазилой в придачу.

— Да, тобой быть фуфлово, — сказал Джош.

— Мы Избранные, — сказал Сэм.

— Не для футбола же.

— Закрой пасть.

— Сам закрой пасть.

— Нет, ты закрой пасть.

Сэм был Джошевым лучшим другом, и они прекрасно ладили, но что Сэм понимает в убийствах? Особенно в убийствах таких важных персон? В подобных ситуациях полагается бежать ко взрослым — в этом Джош был больше чем уверен. Пожар, друг поранился, нехорошо потрогали — надо пойти и сказать взрослым, родителям, учителям или полицейскому, и никто не будет на тебя злиться. (Но если ты застал маминого приятеля в гараже, когда он поджигает себе факел из газов после сосисок с чили и пивом, полиция о таком знать абсолютно не желает. Джош этот урок выучил на собственной шкуре.)

По телевизору началась реклама, а Джошевы макароны с сыром еще дрейфовали по микроволнам, поэтому он раздумывал: набрать 911 или помолиться. И он решил помолиться. А делать это, как и звонить по 911, следует не абы как. Например, Богу наплевать, проведешь ты своего бандикута через пятый уровень в «плейстейшн» или нет, и если попросишь помощи на этом фронте, Бог тебя с хорошей точностью проигнорирует, когда помощь нужна будет по-настоящему: например, перед диктантом или если у мамочки найдут рак. Джош прикидывал, что это примерно как минуты в сотовом телефоне, но на сей раз, похоже, ситуация действительно чрезвычайная.

— Отец наш небесный, — начал Джош. По имени Бога называть никогда нельзя — это вроде как заповедь такая или типа того. — Говорит Джош Баркер, индекс девять-три-семь-пять-четыре, Калифорния, Хвойная Бухта, Вустерская улица, шесть-семьдесят-один. Я сегодня вечером видел Санту — это очень здорово, и спасибо тебе за это большое, но потом, как только я его увидел, его убили лопатой, поэтому я боюсь, что теперь у нас не будет никакого Рождества, а я вел себя хорошо — ты и сам это увидишь, если прочитаешь список Санты, поэтому, если ты не против, сделай, пожалуйста, чтобы Санта снова ожил и все у него с Рождеством получилось? — Нет-нет-нет, как-то слишком себялюбиво. Поэтому Джош поскорее добавил: — И счастливой Ханыги тебе и всем еврейским людям вроде Сэма и его семьи. Мазила ты.

Вот. Идеально. Джошу сильно полегчало.

Микроволновка бибикнула, и Джош ринулся на кухню — прямо в колени очень высокого дядьки в длинном черном дождевике, стоявшего у холодильника. Джош завопил, а дядька взял его за плечи, поднял и оглядел так, словно Джош был драгоценным камнем или крайне вкусным десертом. Джош извивался и брыкался, но высокий блондин держал крепко.

— Ты дитя, — сказал блондин.

Джош на секунду перестал брыкаться и заглянул в невозможно голубые глаза незнакомца, который уже изучал его — так медведь разглядывал бы портативный телевизор, раздумывая, как бы половчее вытащить из него всех этих аппетитных человечков.

— Тю, — сказал Джош.

Тео делал по Вустерской улице полсотни миль в час, когда из-за дерева на проезжую часть выступил светловолосый человек. «Вольво» только что подбросило на асфальтовой заплатке, поэтому решетка радиатора была нацелена вверх и попала человеку выше колен, отчего тот подлетел в воздух и рухнул перед самой машиной. Тео встал на педаль тормоза, антиблокираторы забились в падучей, но блондин успел оказаться под колесами «вольво», и внизу тошнотворно захрустело и застучало — части тела рикошетили в ниши шасси.

Когда наконец машина остановилась, Тео глянул в зеркальце: блондин перекатился еще разок и замер, осиянный красным светом стоп-сигналов. Выскакивая из машины, констебль сорвал с пояса рацию и совсем было приготовился вызывать «скорую», когда фигура на дороге начала приподниматься.

Рука Тео с зажатой в ней рацией бессильно повисла.

— Эй, приятель, лучше не шевелитесь. Лежите спокойно. Помощь уже едет.

Он вприпрыжку двинулся было к раненому, но сразу притормозил.

Блондин уже стоял на четвереньках. Тео видел, что голова у парня повернута задом наперед и длинные светлые волосы метут асфальт. Затем что-то раскатисто щелкнуло, и голова повернулась лицом к земле. Парень встал. Он был в длинном черном дождевике с пелериной. «Подозреваемый».

Тео слегка попятился.

— Оставайтесь на месте. Помощь уже в пути. — Но, не успев договорить, Тео понял: никакая помощь парня, судя по всему, не интересует.

Нога, развернутая пяткой вперед, после череды тошнотворных щелчков тоже встала на место. Блондин впервые взглянул на Тео и произнес:

— Ай.

— Наверное, больно, — сказал Тео. По крайней мере, глаза у жертвы красным не светятся; Тео отступил за открытую дверцу «вольво». — Может, вам лучше полежать и дождаться «скорой»?

Уже второй раз за последние два часа констебль пожалел, что не прихватил с собой пистолет.

Блондин вытянул к Тео руку и тут заметил, что большой палец — не на той стороне. Схватился за него другой рукой и резко вправил на место.

— У меня все хорошо, — ровно произнес он.

— Знаете, если этот ваш плащ прямо на моих глазах себя вычистит, я лично выдвину вас в губернаторы, — сказал Тео, пытаясь выторговать себе хоть немного времени — придумать, что бы сказать диспетчеру, когда нажмет тангенту вызова.

Блондин неуклонно приближался — первые несколько шагов он сильно хромал, но чем ближе, тем меньше.

— Стойте, где стоите, — сказал Тео. — Вы арестованы за два-ноль-семь-а.

— Это что? — спросил блондин. Он стоял уже в нескольких футах от «вольво».

Тео теперь окончательно уверился, что 207А — никакой не опоссум с пистолетом, но по-прежнему не понимал, что это, а потому сказал:

— Испуг маленького ребенка в его собственном доме. Теперь стойте на месте, или я выпущу вам на хер все мозги. — И Тео направил антенну рации на блондина.

И тот остановился, не дойдя до машины лишь несколько шагов. Тео видел на его скулах глубокие борозды от контакта с дорогой. Крови не было.

— Ты выше меня, — сказал блондин.

По прикидке Тео выходило, что в человеке примерно шесть и два, от силы — три.

— Руки на крышу машины, — скомандовал он, целя антенной прямо между невозможно синих глаз подозреваемого.

— Мне так не нравится, — отозвался блондин.

Тео быстро пригнулся, чтобы казалось, будто он на пару дюймов короче незнакомца.

— Спасибо.

— Руки на машину.

— Где церковь?

— Я не шучу, положите руки на крышу машины и разведите их. — Голос у Тео дал петуха, точно к констеблю вернулось половое созревание.

— Нет. — Блондин выхватил у Тео рацию и смял ее. Посыпались осколки. — Где церковь? Мне нужно в церковь.

Тео нырнул в машину, проелозил по сиденью и выскочил с другой стороны. А обернувшись, увидел, что блондин послушно стоит, где стоял, и разглядывает его, словно попугай — собственное отражение.

— Что?! — заорал Тео.

— Церковь?

— Дальше по дороге. Там будет рощица. Пройдете насквозь — она в сотне ярдов.

— Спасибо, — ответил блондин. И двинулся прочь.

Тео снова запрыгнул в «вольво» и дернул рычаги. Если надо опять переехать парня — так тому и быть. Но когда он оторвал взгляд от приборной панели, на дороге никого не оказалось. Ему вдруг пришло в голову, что в старой церкви Молли могла и задержаться.

По некотором размышлении архангел Разиил пришел к выводу, что ему не нравится, если по нему ездят шведские автомобили. Если говорить о делах «на грунте», ему больше были по душе батончики «Сникерс», жареные свиные ребрышки и безик; кроме того, он извлекал удовольствие из «Человека-паука», «Дней нашей жизни» и «Звездных войн» (хотя концепция художественного фильма оставалась ангелу неподвластна: он считал, что все кино здесь — документальное). К тому же мало что сравнится с огненным дождем на головы египтян или каранием филистимлян молниями до умопомрачения (у Разиила было хорошо с погодой). Но в целом без нарядов на Землю можно обойтись — равно как и без самих людей с их машинами вообще и (теперь) «вольво»-универсалами в частности. Переломанные кости срослись очень славно, а рытвины в коже заполнились почти ровно, уже когда он подходил к старой церкви, но беря во внимание все остальное, он мог бы еще очень долго обойтись без попадания под «вольво» и при этом был бы как огурчик.

Он провел рукой по отпечатку всепогодной радиальной шины, который пересекал весь перед его черного дождевика и продолжался на ангельском лике. Облизнув губы, он ощутил вкус вулканизированной резины: пожалуй, под острым соусом будет ничего, а то и с шоколадной крошкой. (На небесах с разнообразием вкусов туговато, зато все в порядке с пресным просвирным хлебом, которым небесное воинство снабжается уже целую вечность, поэтому у Разиила выработалась привычка на грунте пробовать все, что попадется, — ну, просто ради контраста. Однажды в третьем веке до P. X. он употребил больше половины ведра верблюжьей мочи, пока его друг архангел Зоэ не выбила посуду у него из рук и не проинформировала, что это, несмотря на пикантный букет, — гадость.)

У Разиила то была уже не первая рождественская миссия. Нет, вообще-то ему поручали и самую первую, но по пути он заигрался в безик, объявился на десять лет позже и объявил самому предпубертатному Сыну, что тот «отыщет дитя, обернутое свивальниками и лежащее в яслях». Неловко вышло? Ну да. А сейчас, чуть больше двух тысяч лет спустя, он получил еще один наряд, и вот теперь-то, обнаружив дитя, он был совершенно уверен, что миссия пройдет как по маслу (во-первых, сейчас не нужно пугать никаких пастухов — еще тогда от этого нюанса ему было не по себе). Нет, с кануном Рождества миссия будет выполнена, он прихватит тарелку ребрышек и рванет домой на небеса — только его и видели.

Только сначала следует определить место для чуда.

Наступило утро среды за три дня до Рождества, когда Лена Маркес проснулась и обнаружила в своей постели чужого мужчину. Зазвонил телефон, и парень с нею рядом тихонько застонал. Его отчасти накрывала простыня, однако Лена была довольно-таки уверена, что он голый.

— Алло, — сказала она в трубку. И на всякий случай приподняла простыню. Да, голый.

— Лена перед самым Рождеством обещали ураган а мы собирались чтобы Мэвис устроила барбекю на Одинокое Рождество но если будет дождь она не сможет а я вчера вечером наорала на Тео и два часа потом шлялась по темноте а он наверное думает что я сошла с ума и может тебе интересно что вчера вечером Дейл не вернулся домой а его новая… э-э другая… э-эта женщина с которой он живет в панике позвонила Тео и он…

— Молли?

— Да, привет, как дела?

Лена бросила взгляд на часы у кровати, потом — на голого мужчину рядом.

— Молли, сейчас шесть тридцать.

— Спасибо. Тут шестьдесят семь градусов. Мне видно термометр за окном.

— Что случилось?

— Я же тебе говорю: будет буря. Тео сомневается рассудке. Пропал Дейл.

Такер Кейс перекатился на другой бок. Несмотря на полусонное состояние, он, похоже, был готов к бою.

— Ты только посмотри, — подумала Лена, а затем поняла, что сказала это в трубку.

— Что? — переспросила Молли.

Так открыл глаза и улыбнулся Лене, после чего скользнул за ее взглядом южнее. Он потянул простыню у нее из рук и прикрылся.

— Это не из-за тебя. Мне нужно пописать.

— Извини, — сказала Лена, быстро натягивая простыню себе на голову.

Последний раз она волновалась из-за этого очень давно, только вдруг вспомнила сейчас статью в каком-то журнале, где советовали не показываться мужчине с утра, если вы не знакомы с ним по меньшей мере три недели.

— Кто у тебя? — спросила Молли.

Лена проделала в простыне тоннель для глаз и выглянула наружу. Такер Кейс вставал с постели, совершенно не смущаясь, совершенно голый, и агрегат вел его в ванную, покачиваясь впереди, как прут лозоходца. Лена сразу поймала себя на том, что у нее всегда найдутся резоны презирать мужские особи своего биологического вида и отсутствие смущения в их список непременно войдет.

— Никто, — сказала она в телефон.

— Лена, ты же не спала опять со своим бывшим? Скажи мне, что ты в постели не с Дейлом.

— Я в постели не с Дейлом.

И тут вся минувшая ночь накатила на Лену, и ей показалось, что ее сейчас вырвет. Такер Кейс на некоторое время заставил ее обо всем забыть. Ладно, допустим, от мужчин бывает какая-то польза, но тревога вернулась. Она убила Дейла. Она сядет в тюрьму. Но необходимо делать вид, будто она ничего не знает.

— Что ты сказала про Дейла, Молли?

— С кем ты в постели?

— Черт побери, Молли, да что случилось с Дейлом? — Хоть бы это прозвучало убедительно.

— Не знаю. Позвонила его новая подружка и сказала, что он не вернулся домой после рождественской вечеринки «оленей». Я просто подумала, что ты должна об этом знать, понимаешь, вдруг что-нибудь плохое случилось.

— Да с ним все в порядке. Может, познакомился с какой-нибудь шлюшкой в «Пене дна» и охмурил ее своим пролетарским обаянием.

— Бэ-э, — сказала Молли. — Ой, извини. Слушай, Лена, сегодня утром в новостях сказали, что с Тихого океана движется ураган. У нас в этом году будет эль-ниньо. И надо что-то придумать с едой на Одинокое Рождество, не говоря уже о том, что делать со всеми, кто на него придет. Церквушка-то ужасно маленькая.

А Лена так и не придумала, что делать с Дейлом. Ей хотелось все рассказать Молли. Понять способна только она. Лена пару раз наблюдала Молли, когда у той бывали «срывы». Молли понимает про то, что выходит из-под контроля.

— Послушай, Молли, мне нужно…

— И я вчера вечером наорала на Тео. Очень гадко, Лена. Он уже давно так не срывался из дому. Похоже, я испохабила себе Рождество.

— Не говори глупостей, Мол, ты на такое не способна. Тео все понимает. — Что означало: Он знает, что ты чокнутая, и все равно тебя любит.

В этот момент Такер Кейс вернулся в комнату, подобрал с пола брюки и принялся их натягивать.

— Мне надо покормить крылана, — объяснил он, наполовину вытащив из переднего кармана банан.

Лена скинула простыню с головы и попробовала придумать, что сказать. Так ухмыльнулся и вытащил банан целиком.

— О, ты думала, что я просто рад тебя видеть?

— Э-э… я… черт!

Так шагнул к ней и поцеловал в лоб.

— Я правда рад тебя видеть, — сказал он. — Но и крылана покормить нужно. Я сейчас вернусь.

И он вышел из комнаты как был — босиком и без рубашки. Ладно, может, и впрямь вернется.

— Лена, кто это? Рассказывай.

Она сообразила, что по-прежнему держит трубку в руке.

— Слушай, Молли, я тебе перезвоню, ладно? И на пятницу мы что-нибудь придумаем.

— Но мне же нужно извиниться…

— Я тебе позвоню.

Лена повесила трубку и сползла с кровати. Если не тормозить, она успеет умыться и чуточку накраситься, пока Такер на улице. Лена голышом заметалась по комнате — и тут почувствовала, что кто-то смотрит на нее. Большое окно выходило на рощу, а поскольку спальня располагалась на втором этаже, Лена просыпалась будто в шалаше на дереве, но внутрь никто заглянуть не мог. Она развернулась к окну — снаружи, уцепившись за желоб водостока, висел гигантский крылан. И смотрел прямо на нее — нет, не просто смотрел, а оценивал. Лена стянула с кровати простыню и прикрылась.

— Иди жуй свой банан, — крикнула она.

Роберто облизнулся.

Рождественская Амнистия. Можно не общаться со старым другом, не отвечать на звонки, игнорировать электронную почту, не встречаться ни с кем глазами в «Экономичном гипермаркете», забывать о днях рождения, годовщинах и сборищах, а если и появитесь на праздники у кого-нибудь дома (с подарком), социальные условности обяжут хозяев вас простить и вести себя так, будто ничего не случилось. Приличия диктуют дружбе двигаться с этой точки дальше, не чувствуя за собой вины и угрызений совести. Если вы начали шахматную партию в октябре десять лет назад, теперь нужно только вспомнить, чей ход, — или зачем в промежутке вы продали шахматную доску и вместо нее купили «Икс-Бокс». (Слушайте, Рождественская Амнистия — изумительная штука, но отнюдь не переход в другое измерение. Законы пространства и времени по-прежнему работают, пусть вы избегаете своих друзей. Но даже не пробуйте ссылаться на расширение вселенной: типа, все хотел зайти, но их дом отъезжал все дальше и дальше. Не купятся. Просто скажите: «Извините, что не заходил. Веселого Рождества». И засветите подарок. Протокол Рождественской Амнистии потребует от вашего друга реплики: «Да все в порядке», и вас впустят без лишних слов. Так всегда делается.)

— Ну и где ты, к буйволу, пропадал? — спросил Гейб Фентон, открыв дверь и увидев своего старого друга Теофилуса Кроу на пороге с подарком. На Гейбе — сорокапятилетнем, приземистом и жилистом, небритом и слегка лысеющем — были одни хаки, в которых он, похоже, спал всю неделю.

— Веселого Рождества, Гейб, — ответил Тео, протягивая подарок с большим красным бантом. Вернее, даже не протягивая, а как бы помахивая коробкой взад-вперед, словно говоря: У меня тут для тебя подарок, поэтому не вздумай пилить меня за то, что я три года не звонил.

— Да, это мило, — сказал Гейб. — Но мог бы и позвонить.

— Извини. Я собирался, но ты был с Вэл, и я не хотел мешать.

— Она меня послала, знаешь? — Гейб встречался с единственным городским психиатром Вэлери Риордан уже несколько лет. Правда, минус последний месяц.

— Ага, слыхал. — А слыхал Тео, что Вэл захотела такого человека, кто чуть больше принадлежал бы человеческой культуре, чем Гейб.

Гейб Фентон был полевым биологом-бихевиористом — изучал диких грызунов или морских млекопитающих, в зависимости от того, кто финансировал исследования. Он жил в небольшом государственном коттедже у маяка со стофунтовым черным лабрадором по имени Живодер.

— Слыхал? И все равно не позвонил?

Время уже подошло к полудню, и кайф у Тео почти выветрился, но в норму констебль еще не пришел. Парням же не следует жаловаться на отсутствие дружеской поддержки, если речь не идет о драке в баре или перетаскивании тяжестей. Это аномалия в поведении. Может, Гейбу и впрямь нужно больше времени проводить с людьми.

— Слушай, Гейб, я принес тебе подарок, — ответил Тео. — И посмотри, как мне рад Живодер.

Живодер в самом деле радовался Тео. Пес выталкивал Гейба из дверного проема, его мясистый хвост бил в открытую дверь, как в колбасный барабан войны. У Живодера Тео ассоциировался с гамбургерами и пиццей, а когда-то он даже считал констебля Аварийным Вспомогательным Кормильцем (поскольку Основным Кормильцем был все-таки Гейб).

— Ну, тогда, наверное, тебе следует войти, — сказал биолог и шагнул в сторону, освобождая проход. Живодер поздоровался, сунув нос Тео в промежность. — Я тут работаю, так что у меня легкий беспорядок.

Легкий беспорядок? Таким же преуменьшением было бы называть Батаанский марш смерти экскурсией на природу: похоже, всеми пожитками Гейба кто-то зарядил пушку и бабахнул из нее в комнату прямо сквозь стену. Грязное белье и посуда валялись на всех плоских поверхностях комнаты, за исключением рабочего стола — тот, если не считать крыс, был безупречен.

— Славные крысы, — заметил Тео. — Что ты с ними делаешь?

— Изучаю.

Гейб уселся перед пятигаллонными аквариумами: они были выстроены звездой вокруг центрального резервуара и соединены с ним трубами с дверцами, чтобы крыс можно было перемещать из одной камеры в другую. К спине каждого зверька крепился серебристый диск размером с четвертак.

Гейб открыл дверцу, одна крыса ринулась в центральный резервуар и сразу же взгромоздилась на его обитательницу. Биолог ткнул в кнопку маленького пульта дистанционного управления. Удирая, нападавший чуть не совершил обратное сальто.

— Ха! Так ему и надо, — воскликнул Фентон. — У самки в центральной клетке течка.

Самец осторожно попятился, обнюхал все вокруг, после чего попробовал взгромоздиться на самку снова. Гейб опять нажал кнопку. Самца сдуло.

— Ха! Как тебе это нравится? — Гейб был похож на маньяка. Он перевел взгляд с клеток на Тео. — К их яичкам подведены электроды. Серебряные диски — батарейки и приемники. Всякий раз, когда он сексуально возбуждается, я луплю ему по яйцам полусотней вольт.

Крыса сделала еще один заход, и снова Гейб ударил по кнопке. Офигевший самец отполз в угол.

— Глупый ты засранец! — крикнул биолог. — Думаешь, они чему-нибудь учатся? Я сегодня каждому вкатил уже раз по десять, а когда открою клетки завтра, они все опять на нее полезут. Видишь, видишь, какие мы?

— Мы?

— Ну да. Мы. Самцы. Видишь какие? Знаем, что будет только больно, но возвращаемся опять и опять.

Гейб Фентон всегда был таким уравновешенным, таким спокойным, таким профессионально объективным и одержимым наукой, таким надежно упертым, что сейчас Тео казалось, будто перед ним совершенно другой человек. Словно кто-то соскреб с биолога весь интеллект и обнажил нервы.

— Э-э, Гейб, может, нам все-таки не стоит приравнивать себя к грызунам? То есть…

— О, ну еще бы. Это сейчас ты так говоришь. А потом позвонишь и скажешь, что я был прав. Что-нибудь случится, и ты позвонишь. Она растопчет тебе сердце, а ты сам дорушишь остальное. Я прав? Прав?

— Э-э, я… — Тео вспомнил про секс на кладбище, за которым последовала ночная ссора.

— Ну вот, а сейчас я сменю ассоциацию. Смотри. — Гейб протопал к книжному шкафу, раскидал с полки профессиональные журналы и блокноты и наконец нашел то, что искал. — Посмотри на нее. Видишь? — В руках он держал свежий каталог «Секрета Виктории». Модель на обложке была обряжена в зрелищные покровы, которые едва ли адекватно скрывали ее привлекательность. Выглядела девица при этом счастливее некуда. — Красивая, да? Поразительно, верно? А теперь секундочку. — Гейб сунул руку в карман штанов и вытащил стальной пультик — такой же, как и тот, что лежал на крысином столе. — Красивая, значит? — переспросил он и нажал кнопку.

Спина биолога немедленно выгнулась, он вдруг подрос дюймов на шесть — будто все мышцы у него в теле напряглись разом. Дважды он содрогнулся в конвульсиях, после чего рухнул на пол, по-прежнему сжимая в кулаке мятый каталог.

Живодер зашелся в приступе лая. Не умирай, Кормилец, моя миска осталась на крыльце, а сам я открывать дверь не умею, — говорил он. Снова-здорово — он всегда радовался, что Кормилец не умер, его только судороги нервировали.

Тео кинулся на помощь другу. Глаза у Гейба закатились, он дернулся еще пару раз, после чего глубоко вздохнул и посмотрел на Тео.

— Видишь? Меняется ассоциация. Еще немного, и у меня такая реакция разовьется даже без электродов, подведенных к мошонке.

— Ты нормально?

— Ну да. Навык закрепится, я знаю. У крыс пока не получилось, но надеюсь, что получится, пока они все не перемерли.

— Они от этого умирают?

— Ну, им же должно быть больно, иначе они ничему не научатся. — Гейб снова взялся за пультик, и Тео поскорее выхватил у него коробочку.

— Прекрати!

— У меня есть еще один комплект электродов с приемником. Не желаешь на себе попробовать? Я просто смерть как хочу испытать эту штуку в полевых условиях. Можем сходить в бар с голыми сиськами.

Тео помог Гейбу подняться, усадил его на стул спиной к столу с крысами, а сам подвинул табурет и устроился напротив.

— Гейб, ты себя не контролируешь. Извини, что я не звонил.

— Я знаю, ты был занят. Все в порядке.

«Здорово — вот теперь у него правильная реакция Рождественской Амнистии», — подумал Тео.

— Эти крысы, электроды, все вот это вообще — это все неправильно, и все. Ты закончишь свои дни либо в компании параноиков-женоненавистников, либо в братской могиле на куче трупов.

— Можно подумать, это плохо.

— У тебя разбито сердце. Оно склеится.

— Она сказала, что я скучный.

— Видела бы она вот это. — И Тео обвел рукой комнату.

— Ее не интересует моя работа.

— Вы долго продержались. Пять лет. Может, срок просто вышел. Ты же сам говорил, что человеческого самца эволюция не приспособила к моногамии.

— Ну да, только тогда у меня еще была подружка.

— Значит, это неправда?

— Да нет, правда, но когда у меня была подружка, я из-за этого не переживал. А теперь знаю, что я биологически запрограммирован распространять семя моих чресл вширь и вдаль, передавать его массе разнообразных самок нескончаемой чередой бурных бессмысленных совокуплений и всякий раз подыскивать себе новых и новых, способных к размножению женских особей. Мои гены требуют, чтобы я его передавал дальше, а я даже не знаю, с чего начать.

— Может, сначала душ примешь? А потом уже распространять свое семя?

— Думаешь, я не в курсе? Я поэтому и старался перепрограммировать импульсы. Приручить анимус, так сказать.

— Чтобы душ не принимать?

— Нет, потому что я не знаю, как разговаривать с женщинами. Вот с Вэлери я мог поговорить.

— Вэлери — профи.

— Вовсе нет. Она клиентов ни разу в жизни не обслуживала.

— Слушатель, Гейб. Она профессиональный слушатель. Психиатр.

— А, ну да. Как ты считаешь, может, мне с проститутки начать? Или с -туток?

— Склеивать разбитое сердце? Ну да, поможет примерно так же, как электроды на мошонке, но сначала я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал.

Тео подумал, что, может быть — кто знает? — работа, настоящая, а не как у безумных профессоров из кино, поможет отвести его друга от края пропасти. Тео вытащил из кармана клок желтых волос, снятый с колеса «вольво». — Ты не мог бы взглянуть вот на это и рассказать мне, что это такое?

Гейб взял клок и посмотрел на него.

— Это с места преступления?

— Ну как бы да.

— Где ты это взял? И что тебе нужно знать?

— Все, что можешь определить. И только потом я тебе все расскажу, ладно?

— Ну, похоже, они росли на блондине.

— Спасибо, Гейб, только я думал, что ты посмотришь на них в микроскоп или как-то.

— А что, в округе нет криминалистов с лабораторией?

— Есть, но я не могу им это отдать. Обстоятельства, понимаешь?

— Вроде?

— Вроде того, что они решат, будто я обдолбан, спятил или то и другое сразу. Посмотри на эти волосы. И расскажи мне все. А потом я тебе все расскажу.

— Ладно, только у меня нет такой клевой техники, как в «Следователях на месте преступления».

— Ага, а у парней из лаборатории нет аккумуляторов, приклеенных к гонадам суперклеем. Так что ты их тут опережаешь.

В четверг утром версия стала официальной: злобный застройщик Дейл Пирсон пропал без вести. Тео Кроу приехал к большому красному грузовику, оставленному прямо у грохочущего Тихого океана возле скалы Известковая Печь. Глухомань севернее Хвойной Бухты. Здесь снималась добрая половина всех автомобильных рекламных роликов в мире: все — от детройтских мини-фургонов до роскошных немецких «крузеров» — петляли по утесам Биг-Сура, словно от зрителей требовалось лишь подписать бумаги, и впереди откроется вся дорога жизни, где в величественные волноломы бьются пенистые волны, а за горизонтом — только досуг и процветание. Большой красный грузовик Дейла Пирсона у самого моря действительно смотрелся досужим и процветающим, хотя весь уже покрылся налетом соли, а хозяина его, по всей видимости, смыло волной.

Тео хотелось бы, чтоб так все и оказалось. Дорожный патруль, обнаруживший грузовик, классифицировал это как несчастный случай. Среди камней лежала удочка-закидушка, по счастливому стечению обстоятельств — с инициалами Дейла. А колпак Санты, в котором Дейла видели в последний раз, обнаружили неподалеку вынесенным волной на берег. Тут-то и крылась проблема. Бетси Батлер — Дейлова фря — говорила, что два дня назад Дейл отправился играть Санту в ложу «северных оленей» и после этого домой не возвращался. Кому придет в голову отправиться на рыбалку среди ночи да еще в колпаке Санта-Клауса? Следует признать — по свидетельству другого «оленя», Дейл «принял на грудь», а кроме того, был по-прежнему несколько «заведен» конфронтацией со своей бывшей женой днем раньше, но не утратил же он рассудок окончательно. Спускаться по утесам к воде рядом со скалой Известковая Печь и днем-то дело рискованное, поэтому Дейл никак не стал бы это пробовать среди ночи. (Тео, например, поскользнулся и проехался вниз на двадцать футов, по дороге потянув себе спину. Он то есть, конечно, был несколько обдолбан, но, с другой стороны, Дейл должен был быть несколько пьян.)

Патрульный, стриженный ежиком, а оттого на вид не больше двенадцати — будто сбежал из учебного фильма по гигиене, которые Тео смотрел в шестом классе: «Почему Мэри боится воды», — заставил констебля расписаться в рапорте, сел в свой «крейсер» и отчалил вдоль побережья в сторону Монтерея. А Тео вернулся к грузовику и принялся его осматривать.

Все, что должно было там присутствовать — инструменты, черный фонарик, пара упаковок с мусорной жрачкой, еще одна удочка, тубус с планами, — в нем присутствовало. А все, что не должно — окровавленные ножи, стреляные гильзы, отсеченные члены, следы хлорки после замывания крови, — отсутствовало. Все выглядело так, словно парень просто подъехал, спустился к воде и смылся. Но так просто не бывает. Дейл был гнусен, груб и даже свиреп, но не дурак. Если он точно не знал топографии этих мест и не взял с собой хороший фонарик, ни за что бы тут не спустился. А фонарик у него остался в грузовике.

Жаль, что Тео мало тренировали расследовать преступления не сходя с места. Почти все, что ему сейчас известно, он подхватил из телевизора, а не в академии, где пятнадцать лет назад провел какие-то жалкие восемь недель, когда продажный шериф, обнаружив собственный пятак Тео с марихуаной, паровозом загнал его на должность городского констебля. И после академии почти все места преступлений, что ему попадались, сразу поступали в ведение окружного шерифа или дорожного патруля.

Он снова подошел к кабине грузовика. Хотелось бы отыскать что-нибудь похожее на улику. Единственное, что казалось хоть отдаленно не на месте, — на подголовнике Тео нашел собачью шерсть. Он не помнил, чтобы Дейл держал собаку.

Он сунул волоски в пластиковый пакет и по сотовому набрал номер Бетси Батлер.

Судя по голосу, она не очень сокрушалась из-за исчезновения Дейла.

— Нет, собаки Дейлу не нравились. И кошки тоже. Его больше тянуло к коровам.

— Он любил коров? Так у вас в доме что, ручная корова жила? — (Это может оказаться коровья шерсть?)

— Нет, он любил их есть, Тео. С тобой все в порядке?

— Нет, извини меня, Бетси. — А он так надеялся, что говорит не как обдолбанный.

— Так я грузовик получу или нет? То есть ты его сам сюда пригонишь?

— Понятия не имею, — ответил Тео. — Его отбуксируют на арестплощадку, и я не знаю, выдадут ли его тебе. Мне пора идти, Бетси.

Он захлопнул крышку телефона. Может, он всего-навсего устал. Молли вчера выгнала его спать на диван — упомянув что-то про его склонности мутанта. А он и не подозревал, что ей так дорога салаторезка. Он был уверен: Молли поняла, что он курил траву.

Тео снова открыл телефон и набрал номер Гейба Фентона.

— Эй, Тео. Я не знаю, что ты мне такое принес, но это не волосы. Не горят, не плавятся, к тому же их чертовски трудно разрезать или сломать. Хорошо, что их удалось вырвать с корнем.

Тео поморщился. Он уже почти забыл чокнутого блондина, которого переехал. А теперь, вспомнив, содрогнулся.

— Гейб, у меня для тебя тут еще волосы есть.

— Боже мой, Тео, ты опять кого-то сбил?

— Нет, никого я не сбивал. Господи.

— Ладно, я тут весь день все равно. Вообще-то я тут и всю ночь. И нет такого места, куда мне можно было бы пойти. И нет такого человека, кому было бы небезразлично, жив я или умер. И нет такого…

— Ладно. Еду к тебе.

— Ты сделал что? — спросила Лена и добавила: — И сними эту мышь, а то пялится ишь — от нее не сбежишь, твой чепец так бесстыж.

— Как — так? — переспросил Так.

— Не уходи от темы. Ты шантажировал Тео Кроу?

Лена расхаживала взад-вперед по кухне. Так сидел у стойки в золотистой оксфордской рубашке — она дополняла летучую мышь на голове; ансамбль выгодно подчеркивал морскую синеву летчицких глаз. Крылан был в кои-то веки без очков.

— Не вполне. Это как бы просто подразумевалось. Он вычислил, что я был в грузовике твоего бывшего. Он знал. А теперь забудет.

— А может и не забыть. Может, он честный человек, в отличие от некоторых.

— Эй, эй, эй. Давай не будем показывать пальцами — моя бывшая по-прежнему живет на Кайманах на те деньги, которые я по праву спер у врача, промышлявшего контрабандой внутренних органов, в то время как твой — стоит ли напоминать…

— Это был несчастный случай. А все, что после, все это безумие — твоих рук дело. Ты вошел в мою жизнь, когда мне было хуже некуда, будто у тебя с самого начала был план, и все покатилось под откос, дальше и дальше. И теперь шантажируешь моих друзей. Такер, ты совсем свихнулся?

— Конечно.

— Конечно? Вот так, да? Конечно что — ты свихнулся, конечно?

— Конечно — как и все прочие. Если ты думаешь, что остальные в здравом уме, ты про них всего-навсего мало знаешь. Вся штука здесь — и в нашем случае это самое главное — найти того, чье безумие совпадает пазами с твоим. Как у нас.

И он сверкнул, по мнению Лены, предположительно очаровательной ухмылкой — несколько, правда, подпорченной стараниями выпутать коготь на крыле Роберто из прически.

Лена отвернулась и оперлась на стойку перед посудомоечной машиной, надеясь взять себя в руки покрепче перед тем, что ей предстояло сделать. К несчастью, Так только что загрузил в агрегат гору посуды, и паром из вентиляционного отверстия Лене задувало под тонкую юбку, поэтому для праведного негодования ей внутри было неуместно влажно. Но все же она решительно развернулась и, перед тем как произнести приговор, подставила посудомойке спину.

— Послушай, Такер, ты очень симпатичный человек… — В паузе она вздохнула поглубже.

— Не может быть. Ты со мной порываешь?

— И мне ты по-настоящему нравишься, несмотря на ситуацию…

— А, правильно — ты не хочешь иметь ничего общего с симпатичным парнем, который тебе нравится, боже упаси…

— Ты закроешь рот или нет?

Крылан гавкнул — ему не понравился ее тон.

— И ты, мохнатая морда! Слушай, в другое время, в другом месте — может быть. Но ты слишком… я слишком… ты просто относишься ко всему слишком легко. Мне нужно…

— Твое беспокойство?

— Ты дашь мне закончить? Пожалуйста.

— Конечно, продолжай.

Он кивнул. Крылан, переместившийся ему на плечо, тоже кивнул. Лене пришлось отвернуться.

— И от твоей летучей мыши меня жуть берет.

— А, ну да — жаль, тебя не было рядом, когда он разговаривал.

— Вон! Такер! Я хочу, чтобы ты убрался вон из моей жизни. Слишком во многом мне нужно разобраться — и только с тобой разбираться не хватало.

— Но секс — все же было здорово, это было…

— Я все пойму, если ты обратишься в полицию… я, может, и сама к ним обращусь… но все это — просто неправильно.

Такер Кейс поник головой. Крылан Роберто поник головой. Такер Кейс посмотрел на крылана, который, в свою очередь, посмотрел на Лену, словно говоря: Ну что, надеюсь, ты счастлива — ты разбила ему сердце.

— Пошел собирать вещи, — сказал Такер Кейс.

Лена плакала, а плакать она не хотела, но плакала все равно. Она смотрела, как Такер собирает по всему дому пожитки, сует их в большую сумку авиакомпании, и не понимала, как ему удалось раскидать столько барахла всего за два дня. Мужчины — они всегда метят свою территорию.

Он помедлил в дверях и обернулся.

— Я не пойду в полицию. Я просто пойду.

Лена потерла лоб, словно у нее болела голова.

На самом же деле она старалась прикрыть слезы.

— Ну ладно.

— Значит, я пошел…

— До свидания, Такер.

— И ты ни с кем не потискаешься под елочкой…

Лена вскинула голову:

— Господи, Такер.

— Ладно. Значит, пошел. — И он пошел.

А Лена Маркес пошла в спальню и стала звонить Молли. Может, поплачешься подруге в телефон — глядишь, и жизнь покажется нормальнее.

Он мог быть сделан из полированного красного дерева, но если уж двигался, то плыл как лава. Софиты отражались зеленым и красным в его лысине, а он покачивался на табурете и терзал струны светлого «стратокастера» отбитым горлышком пивной бутылки. Звали его Сомик Джефферсон, и лет ему было семьдесят, а может — восемьдесят, а может — и все сто; как и крылан Роберто, в помещении он всегда носил темные очки. Сомик был блюзменом, и в ночь перед ночью перед Рождеством он подпускал болотной смури двенадцатитактным блюзом в салуне «Пена дна»:

— Секу, чувак, секу! — заорал Гейб Фентон. — Ну дык а то как же ж? Так и е, братан!

Теофилус Кроу посмотрел на друга — силуэт в длинной шеренге неуклюжих тоскующих мужиков у стойки бара, что покачивали головами, почти попадая в такт, — и покачал своей.

— Белее ты, конечно, не мог уродиться? — спросил он.

— На меня блюза́ напрыгнуло, — ответил Гейб. — Она ж мя наизнань выпотрошила.

Гейб пил. Тео, хоть и не вполне трезвый, — нет. (Нет, им удалось раскурить штакетину толщиной в зубочистку — местный полиомиелитный клевер — с Сомиком Джефферсоном между отделениями: стоя на задней парковке «Пены дна» и только что не трением пытаясь добыть огонь из разовой зажигалки на ветру в сорок узлов.)

— Я и не думал, что у вас, сынков маманиных, тут погода бывает, — проскрипел Сомик, засосав косяк так основательно, что уголек стал пылающим глазом демона, который выглядывает из вертепа меж темным пальцем и губой. Мозоли на кончиках пальцев жара не чувствовали.

— Эль-ниньо, — ответил Тео, выпустив вольный смерч голубого дыма.

— Еще раз?

— Такое теплое течение в Тихом океане. Приближается к берегу раз в десять лет или около того. Гадит рыболовам, приносит ливни и штормы. Все думают, что сейчас как раз такой год для эль-ниньо.

— А точно знать када будут? — Блюзмен натянул на голову кожаную «Федору» и сейчас придерживал ее от ветра.

— Обычно после того, как все затопит, винный урожай погибнет, а почти все дома на самом берегу смоет в океан.

— И все потому, что вода теплая?

— Точно.

— Чё ж тут странного, что вас вся страна терпеть не может? — сказал Сомик. — Пойдем-ка вовнутрь, пока мою сраку в Кларксвилль не сдуло.

— Да все не так плохо, — ответил Тео. — Может, его еще в сторону снесет.

На закате канун Рождества. С неба лило так, что между каплями не оставалось никакого зазора — сплошная стена воды, почти горизонтальная от ветра, дувшего со скоростью семьдесят миль в час. В лесочке за церковью Святой Розы ангел жевал «Сникерс», растирал ладонью след от протектора на затылке и думал: Все-таки надо было испросить инструкцию поточнее.

Его подмывало снова отыскать дитя и спросить, где в точности похоронили Санта-Клауса. Теперь он понимал, что «где-то в лесу за церковью» ничем в особенности ему не поможет. А возвращаться за инструкциями значило бы несколько подпортить чудесность собственно чуда.

Это должно было стать первым рождественским мираклем Разиила. Две тысячи лет его обходили этим заданием, но наконец его черед настал. Ну, вообще-то настал черед архангела Михаила, но работу получил Разиил — продул в карты. Михаил ставил планету Венера против задания исполнить в этом году рождественское чудо. Венера! Хоть Разиил и не очень понимал, что ему делать с планетой Венера, если он ее выиграет, вторая планета ему бы не повредила. Она хотя бы яркая и большая.

А вся эта абстрактность рождественского чуда ему совсем не нравилась. «Ступай на Землю, найди такое дитя, что загадает рождественское желание, которое исполнится лишь Божественным промыслом, — и будут тебе дадены силы для его исполнения». Тут три части. Ну и надо было поручать трем ангелам. И контролера к ним приставить. Вот бы обменять на уничтожение города. Это же так просто. Находишь город, убиваешь всех жителей, ровняешь с землей здания, а если даже совсем облажался, выживших можно выследить в горах и прикончить всех мечом. Именно эта часть, сказать по правде, Разиилу и нравилась. Если, конечно, с лица земли не сотрешь не тот город, а такое с ним бывало сколько раз? Дважды? Города в те времена все равно были невелики. Все население поместится в парочку «Уол-мартов», больше не понадобится. Вот это была бы миссия, подумал ангел: «Разиил! Сойди на землю и опустоши парочку добрых „Уол-мартов“ — кромсай, пока товар не зальет кровью, а здания не обратятся в строительный мусор. И не забудь прихватить себе несколько „Сникерсов“».

Дерево, качавшееся поблизости, вдруг треснуло, как орудийный выстрел, и ангел стряхнул с себя фантазию. Надо побыстрее развязаться с чудом и изойти отсель. Сквозь завесу дождя он наблюдал, как к церквушке начали съезжаться люди: они сражались с дождем и ветром, вечеринка уже начиналась, и в окнах мигали огоньки. Обратной дороги нет, подумал ангел. Придется поднимать все это на крыло (учитывая ангельскую природу, это ему полагалось уметь).

Он распростер руки, и черный плащ забился на ветру у него за спиной, обнажив кончики сложенных крыльев. Придав голосу наилучшую пророческую звучность, ангел выкликнул заклинание:

— Пусть тот, кто лежит здесь мертвым, восстанет! — И Разиил как бы обвел рукой всю близлежащую местность. — Пусть тот, кто долее не жив, жив станет вновь. Восстань из могилы сим Рождеством и живи! — Ангел посмотрел на недоеденный «Сникерс» в деснице и подумал: надо бы уточнить, что же именно должно произойти. — Изыди из могилы! Празднуй! Пируй!

Ничего. Не случилось совершенно ничего.

Ну вот, сказал себе ангел. Сунул в рот остаток батончика и вытер руки о плащ. Дождь поутих, и в лесочке посветлело. Там все равно тишь по-прежнему.

— Я не шучу! — сказал он громким и самым страшным ангельским голосом.

Ничегошеньки. Ветер, мокрая хвоя, деревья туда-сюда мотыляются, дождь. Никакого чуда.

— Узри! — сказал ангел. — Ибо я реально не шучу!

При этих словах налетел вдруг сильный вихрь, и еще одна ближайшая сосна треснула и повалилась, промахнувшись мимо ангела лишь на несколько шагов.

— Ну вот. Такое происходит не сразу, только и всего.

И ангел вышел из леса и по Вустерской улице направился в город.

Иногда, приглядываясь к семейным фотографиям, в лицах детей можно увидеть, какими они станут, повзрослев. А во взрослых за одним лицом иногда можно разглядеть другое. Не всегда, но можно…

На этом снимке мы видим благополучную калифорнийскую семью, расположившуюся перед своим поместьем на берегу озера в местечке Эльсинор. (Это цветная глянцевая фотография восемь на десять, украшенная тиснением — торговой маркой профессиональной фотостудии.)

Все загорелые и здоровые на вид. Такеру Кейсу, вероятно, лет десять, он одет в спортивный пиджачок с эмблемой яхт-клуба на кармане. Еще на нем мокасины с кисточками. Он стоит перед своей матерью, у которой такие же светлые волосы и ярко-синие глаза, а похожая улыбка не призвана демонстрировать качество работы зубных техников, а просто выдает, что через секунду женщина может расхохотаться. Три поколения Кейсов: братья, сестры, дяди, тети и двоюродные сородичи — идеально накуаффюрены, отглажены, вымыты и начищены. Все улыбаются — кроме одной маленькой девочки впереди, у которой на лице застыл раболепный ужас.

При ближайшем рассмотрении выясняется, что сзади и сбоку подол ее красненького рождественского платьица приподнят, а из-под соседствующего с ним синего спортивного пиджака туда змеится рука юного Така — он только что украл инцестуальный щипок за одиннадцатилетнюю попку своей кузины Джейни.

В этой картинке о многом говорит не сама подпольная каверза, а ее мотив, поскольку здесь Такер Кейс в таком возрасте, когда ему интереснее не столько секс, сколько взрывать все, что можно, однако он не по годам осведомлен, насколько его поползновения взбесят кузину. В этом смысл его существования. Следует отметить, что Джейни Кейс-Роббинс в дальнейшем прославится как преуспевающая сутяжница и радетельница за права женщин, а Такер Кейс так и останется рохлей с сухостоем, неизменно разбитым сердцем и плотоядной летучей мышью.

Моментальный снимок сделан у кого-то на заднем дворе в солнечный день. Повсюду дети, и совершенно очевидно, что происходит некая шумная тусовка.

Лене шесть лет, на ней пышное розовое платьице и лакированные туфельки. Редкая симпатяшка — длинные черные волосы перехвачены в два хвоста красными лентами, летят за нею, словно шелковые хвосты кометы, а она несется к пиньяте. Глаза у нее завязаны, рот широко раскрыт, и рвется из него тот звонкий девчоночий смех, что звучит воплощенной радостью: Лена только что вошла в неоспоримый контакт с палкой и уверена, что высвободила целую гору конфет, игрушек и шумелок для всех детей. На самом же деле она изо всей силы врезала своему дяде Октавио по cojones.[4]

Сам же дядя Октавио пойман объективом в тот волшебный миг трансформации, когда лицо от радости переходит к изумлению и боли — на нем отражается все сразу. Лена все равно очаровательна и мила; ее пока не коснулось то бедствие, которое она вызвала. Feliz Navidad![5]

Рождественское утро сразу после бурного разворачивания подарков. На полу разбросаны салфетки и серпантин, у одного края снимка виден кофейный столик, на нем — пепельница величиной с колпак от колеса, переполненная окурками, и пустая бутылка «Джима Бима». Спереди в центре — шестилетняя Молли Ачевски (фамилию она изменит на Мичон в девятнадцать по настоянию одного агента, «потому что это, блядь, по-французски звучит, а публика такое любит»). На Молли красная балетная пачка с блестками, красные резиновые сапоги до середины икр и гигантская наглая ухмылка с дырой посередине, где раньше были передние зубы. Одна нога попирает крупный игрушечный мусоровоз, как будто Молли только что выиграла его в состязании на жадность, а ее младший брат Майк четырех лет пытается извлечь его из-под ее ноги. По его щекам струятся слезы. Другой брат Молли, Тони, которому пять, взирает на сестру так, будто она — принцесса всех сокровищ на свете. Она уже насы́пала ему целую миску «Амулетиков», как насыпа́ла их обоим братьям каждое утро.

На заднем плане мы наблюдаем женщину в халате — она лежит на кушетке, одна рука с сигаретой свисает на пол. Сигарета погасла много часов назад. Серебристый пепел размазался по ковру.

До сих пор неизвестно, кто сделал этот снимок.

Фото сделано всего несколько лет назад — Дейл тогда был по-прежнему женат на Лене. Дело происходит на рождественской вечеринке ложи «северных оленей», и Дейл, как водится, наряжен Сантой. Он сидит на импровизированном троне. Его окружают пьяные гуляки, все хохочут, у всех в руках шуточные подарки, которые чуть раньше им раздал Дейл. А он гордо держит свой — четырнадцатидюймовый резиновый пенис, толстый, как банка консервированного супа. Ухмыляясь, он помахивает им перед Леной, а она, в черном коротком платье и с одной ниткой жемчуга, судя по виду — в немалом ужасе от того, что он говорит. Говорит же он следующее:

— Мы этого негодника вечером хорошенько к делу приспособим, а, крошка?

Ирония тут в том, что ночью Дейл вырядится в один из своих коллекционных эсэсовских мундиров — кроме рейтуз то есть — и попросит Лену сделать ему этим новым подарком именно то, что она рекомендовала на вечеринке. Лена так и не поймет, она ли подсказала ему эту мысль, но происшествие станет значительной вехой в ее стремлении к разводу.

В тринадцать лет рост Тео Кроу — уже шесть футов четыре дюйма, а весит он чуть больше сотни фунтов. Перед нами классическая сцена: три царя идут за звездой. На уроке музыки седьмой класс исполняет «Амаля и ночных гостей». Первоначально занятый в роли одного из трех царей, Тео ныне обряжен верблюдом. Уши — единственная часть его тела, обладающая хоть какой-то пропорциональностью, и он действительно очень похож на верблюда, каким из проволоки сварганил бы это животное Сальвадор Дали. Его шанс сыграть эфиопского царя Валтасара испарился, когда он объявил, что волхвы принесли золото, блядовонья и мирр. Впоследствии его, двух других верблюдов и барана отстранят от участия за курение мирры. (Их бы ни за что не поймали, не предложи баран по-быстрому сыграть в «Убей человека Младенцем Иисусом» на задворках театра. Очевидно, мирра оказалась «первоклассной покуркой».)

А эту щелкнули в прошлом году — на маяке, где у Гейба хижина. Маяк виден на заднем плане, за постройкой по ветру летит пена с гребней волн. День ветреный — колпак Санты у Гейба на голове сносит куда-то вбок. К башке Живодера присобачены оленьи рога. Рядом в тысячедолларовом вязаном прикиде от «Сент-Джона», красном и смоделированном по образцу формы наполеоновского солдата, с медными пуговицами и золотыми аксельбантами на плечах, присела доктор Вэлери Риордан. Волны ее каштановых волос заправлены за уши, чтобы подчеркнуть кольца сережек с бриллиантами. Накрашена Вэл, будто кукла-суфлер из «Событий дня» — точно лицо ее сначала отпескоструила, а потом нарисовала заново команда асов-мастеров по спецэффектам: оно ярче, лучше, быстрее, чем обычное человеческое лицо. Вэл старается — она по правде старается улыбаться в камеру. Одной рукой она придерживает волосы, а другой вроде бы гладит Живодера, но при ближайшем рассмотрении просто не подпускает к себе. Стрелка у нее на нейлоновом колене выдает уже состоявшуюся попытку Живодера в честь праздника покрыть ногу самки Кормильца.

Гейб в хаки и походных сапогах выглядит потертым. На его штанах и обуви — тонкий слой песка: утром он сидел верхом на морских слонах, приклеивая им на спины приборы спутникового слежения. У него широкая оптимистичная ухмылка и в ней — ни малейшего понятия, что со всей этой картинкой может быть что-то не так.

Фотография сделана на острове Гуам, родине Роберто. На переднем плане пальмы. Можно сразу сказать, что перед нами — юноша, поскольку ни очков «Рэй-бан», ни хозяина, который по требованию приносит манго, Роберто пока не заимел. Он свернулся в рождественском венке из пальмовых листьев, украшенном маленькими папайями и красными орехами. С собачьей мордочки он слизывает мякоть папайи. Дети, нашедшие его в венке в это рождественское утро, стоят по бокам двери, на которой висит венок. Это две девочки, у обеих длинные кучерявые волосы их матери-чаморро и зеленые глаза отца, ирландского католика, служившего в американских ВВС. Снимок делает отец. Девочки — в ярких цветастых миссионерских платьицах с пышными рукавами.

Позднее, уже после церкви, они попробуют заманить Роберто в коробку, чтобы зажарить его и подать с лапшой «саймин». Ему удастся сбежать, но инцидент нанесет юному крылану такую травму, что разговаривать после этого он не будет еще много лет.

На Одинокое Рождество Тео надел форменную рубашку. Не потому, что ему больше нечего было надеть, — в «вольво» еще оставались две чистые фланелевые рубахи и толстовка от группы «Фиш», которые он успел стащить из хижины. Однако буря вышибала всю набивку из Хвойной Бухты, и Тео осознавал, что придется выполнять полицейские обязанности. На форменной рубашке имелись эполеты (они используются для… э-э… полетов — нет, чтобы засовывать под них пилотку… насест для попугая… нет, не то), и выглядели они клево и по-военному. А также — прорезь на кармане, за которую можно цеплять бляху, и еще одна для авторучки, что очень полезно в бурю, если нужно что-то записать, например: 19.00, По-Прежнему Очень, Блядь, Ветрено.

— Ух, очень, блядь, ветрено, — сказал Тео; на часах было семь вечера.

Тео стоял в углу церкви Святой Розы рядом с Гейбом Фентоном, одетым в свою научную рубашку: полевую многоцелевую хаки со множеством карманов, прорезей, пуговиц, погонов, молний, петель на липучках, клапанов и вентиляционных сеточек; в ней можно потерять все, что имеешь, без всякой надежды на отыскание и до крови стереть соски, похлопывая себя по карманам и бормоча: «Где-то оно у меня тут было, я же помню».

— Ну, — сказал Гейб. — Когда я уходил с маяка, порывы достигали ста двадцати.

— Серьезно? Ста двадцати миль в час? Мы все тут сдохнем. — Тео неожиданно полегчало на душе.

— Километров в час, — подкорректировал Гейб. — Прикрой меня. Она смотрит.

Он зацепил Тео за эполет (ага!) и развернул так, чтобы констебль перекрыл сектор обстрела из другого угла. Отделенная нейтральной зоной пола из древесины темнохвойных пород, стояла доктор Вэлери Риордан — в темно-сером «Армани» над красными «Феррагамо» — и прихлебывала клюквенную водку с содовой из пластикового стаканчика.

— Зачем она здесь? — прошептал Гейб. — Неужели какой-нибудь загородный клуб или бизнесмен не предложил ей чего получше?

Слово «бизнесмен» Гейб прошипел так, будто оно сгнило у него во рту и требовалось немедленно сплюнуть, чтобы ничем не заразиться. Это он, собственно, и подразумевал. Гейб Фентон жил отнюдь не в башне слоновой кости, но рядом с таковой и под ее сенью перспектива, открывающаяся на коммерцию, сильно искажалась.

— Гейб, у тебя глаз очень сильно дергается. Ты не заболел?

— Мне кажется, это от электродов выработался такой рефлекс. А она выглядит здорово, не находишь?

Тео перевел взгляд на экс-подругу биолога, обозрел каблуки, чулки, макияж, прическу, покрой костюма, нос, бедра, и ему показалось, что он осматривает спортивную машину, которую не может себе позволить и не умеет водить. Он мог себе представить одно: как лежит среди ее обломков, расплющенный о телеграфный столб.

— У нее помада под цвет туфель, — только и сказал он, чтобы не отвечать прямо на вопрос.

Такого в Хвойной Бухте не бывало. Ну, то есть у Молли, конечно, есть черная помада, совпадающая с цветом сапог, которые она носит без ничего вообще, но думать об этом Тео сейчас не хотелось. Прямо скажем, подобный интимный момент мог иметь какое-то значение только для обоих, но разделить его с Молли Тео не придется, поэтому он на секунду позавидовал нервному тику Гейба.

Двойные двери в церковь распахнулись, и по залу пронесся ветер, сотрясши несколько прядей жатой бумаги, что до сих пор цеплялись за стены, и сшибив пару игрушек с елки. Вошел Такер Кейс. С его летной куртки текло ручьями, а из выреза молнии на груди высовывалась мохнатая мордочка.

— Никаких собак, — сказала Мэвис Сэнд, сражаясь с дверями. — Последние пару лет мы пускаем только детей, но мне все равно не нравится.

Так схватился за створку, с трудом затворил ее и помог Мэвис одолеть вторую.

— Это не собака, — ответил он.

Мэвис развернулась и уставилась прямо в физиономию Роберто, который тихонько гавкнул в ответ.

— Это собака. Не очень представительная, как выпить дать, но все равно собака. К тому же — в темных очках.

— И что?

— Сейчас темно, болван. Убирай ее отсюда.

— Он не собака.

И для пущей наглядности Такер расстегнул куртку, взял Роберто за ноги и подбросил к потолку. Крылан ойкнул, развернул кожистые крылья и взлетел к верхушке новогодней елки, где зацепился за звезду, сделал вокруг нее пол-оборота и успокоился вверх тормашками, повиснув над залом. Несмотря на свою природную жизнерадостность и модные розовые очки, смотрелся он жутковато.

Все гости вечеринки — человек тридцать — замерли и уставились на него. Лена Маркес, нарезавшая лазанью квадратиками у буфетного стола, подняла голову, мимолетно встретилась взглядом с Таком и отвернулась. В зале не раздавалось ни звука — если не считать рождественских гимнов в реггей-обработках из «мыльницы» и биения ветра и дождя снаружи.

— Что? — поинтересовался Такер у всех и ни у кого конкретно. — Народ, вы так себя ведете, как будто никогда в жизни летучую мышь не видели.

— А похож на собаку, — из-за его спины подала голос Мэвис.

— Стало быть, запрета на летучих мышей у вас нет? — поинтересовался Так, не оборачиваясь.

— Да вроде нет. А у тебя, летун, шикарная задница, знаешь?

— Да, это мое проклятье. — Такер поискал глазами омелу на потолке, под которой можно было бы развлечься, засек Тео с Гейбом и направился прямиком в тот угол, где они прятались.

— О боже мой, — сказал он, оказавшись в пределах слышимости. — Вы Лену видели? Какая штучка, а? Вам разве не кажется, что она штучка? О, как мне ее не хватает.

— Господи, и вы туда же, — вздохнул Тео.

— Этот колпак Санты — он что-то такое со мной делает.

— А это у вас Pteropus tokudae? — спросил Гейб, быстро высунувшись из-за Тео и кивнув на рождественскую елку, украшенную крыланом.

— Нет, это Роберто. Почему вы прячетесь за констеблем?

— Здесь моя бывшая.

Так обернулся:

— Рыжая в костюме?

Биолог кивнул. Так оглядел его, потом Вэлери Риордан, которая теперь болтала с Леной Маркес, потом снова посмотрел на Гейба.

— Ого себе — да вы и впрямь хотите выползти из своего генофонда, а? Можно пожать вам руку? — И летчик потянулся рукой Тео за спину.

— Вы нам не нравитесь, понятно? — сказал констебль.

— Вот как? — Такер убрал руку. И заглянул за Тео: — В самом деле?

— Нет, вы нормальный, — ответил Гейб. — Тео просто капризничает.

— Я не капризничаю, — сказал констебль, хотя и впрямь капризничал. И грустил. И был слегка обдолбан. И не в настроении от того, что этот ураган никуда не улетел сразу, как Тео надеялся, — а кроме того, его немного возбуждало предвкушение подлинного бедствия. Ибо втайне Теофилус Кроу бедствия обожал.

— Это понятно. — Так пожал констеблю предплечье. — Ваша жена была бисквитик.

— Она и есть бисквитик, — ответил Тео и тут же: — Послушайте…

— Да нет, все в порядке, — заверил его Так. — Вы были счастливый человек.

Из-за спины высунулся Гейб Фентон и пожал Тео другое предплечье.

— Это правда, — сказал он. — Когда Молли не слетает с катушек, она и впрямь бисквитик. Хотя на самом деле, даже когда…

— Эй, хватит называть мою жену бисквитиком! Я даже не знаю, что это значит.

— Так мы говорили на островах, — объяснил Такер. — Я всего лишь в том смысле, что вам нечего стыдиться. Вы же долго были вместе. Ведь нельзя ожидать, что здравый смысл к ней больше не вернется. Поскольку время от времени, Тео, и Голова-Ластик сходится с феей Динь-Динь, а «Выкидной Нож» Карл женится на Ларе Крофт. Такие штуки и вселяют в нас надежду, только рассчитывать на это нельзя. И ставить на такое не стоит. Парни, как мы, навсегда остаются одиночками, если только у кого-нибудь из женщин не проснется тяга к саморазрушению. Разве не так, профессор?

— Истинная правда, — подтвердил Гейб и даже возложил ладонь на воображаемую Библию. Тео метнул в него свирепый взгляд.

— Всякая женщина умнеет со временем, — продолжал Так.

— Это она перестает принимать медикаменты.

— Можно по-всякому назвать, — не унимался Такер. — Я лишь к тому, что сейчас Рождество, и вы должны спасибо сказать уже за то, что удалось кого-то одурачить и этот кто-то в вас влюбился.

— Я сейчас ей позвоню, — сказал Тео, выудил сотовый телефон из кармана полицейской рубашки и нажал кнопку автонабора, запрограммированного на дом.

— А Вэл в жемчужных сережках? — спросил Гейб. — Их я покупал.

— Гвоздики с брильянтами, — ответил Так, обернувшись и проверив.

— Ч-черт.

— Гляньте, а Лена — в колпаке Санты, а? У этой женщины талант к мишуре, вы же меня понимаете?

— Ни в малейшей степени, — ответил Гейб.

— Вообще-то я и сам не понял. Просто звучит извращенно, — сказал Так.

Тео захлопнул телефон.

— Я вас обоих ненавижу, парни.

— Не стоит, — сказал Так.

— Нет связи? — спросил Гейб.

— Пойду проверю, работает ли рация в машине.

— Лиловым рогом Ниггота я повелеваю тебе кипеть! — визжала Малютка Воительница.

Что в высшей силе, елки-палки, хорошего, если она не хочет помогать тебе сварить лапшу «рамэн»? Молли стояла над плитой — голая, если не считать широкой перевязи, на которой сзади болтались ножны от ее палаша. Создавалось впечатление, будто она только что выиграла конкурс на звание «Мисс Нагое Насилие Наугад». Вся кожа Молли лоснилась от пота — но не потому, что она тренировалась, а потому, что она сломанным палашом только что изрубила кофейный столик и два кресла из столового гарнитура и сожгла их в очаге. В хижине стояла адская жара. Электричество пока не вырубили, но скоро света не станет, а Малютка Воительница Чужеземья переключалась в режим выживания раньше остальных людей. Это входило в ее должностную инструкцию.

— Канун Рождества, — сказал закадровый голос. — Не поесть ли нам чего-нибудь праздничного? Пьяный гоголь-моголь? Как насчет сахарных печенюшек в форме Ниггота? У тебя есть лиловая карамельная крошка?

— Ничего не получишь и еще рад будешь! Ты — всего лишь бездушный призрак, ты только и можешь, что доставать меня и ворочаться в мозгу пауками. Когда пятого числа придет мой чек, ты будешь изгнан в бездну навсегда.

— А что я сказал? Порубила кофейный столик. Наорала на суп. Мне кажется, энергию можно тратить и позитивнее. Как-нибудь по-праздничному, что ли.

В Малютке Воительнице молниеносно вспыхнула Молли, и Кендра ни с того ни с сего осознала, что можно перейти какую-то грань, где закадровый голос поистине станет голосом разума, а не назойливым занудой, подстрекающим ее выражать подавленные импульсы действиями. Она прикрутила конфорку на среднюю мощность и зашла в спальню.

Там втащила в чулан табуретку и взобралась на нее, чтобы достать до верхней полки. Если выходишь замуж за парня, в котором шесть футов шесть дюймов росту, неизбежно возникает проблема: приходится скакать по столам, чтобы достать вещи, которые он положил так, чтобы удобнее было доставать. И еще нужен паровой пресс, чтобы погладить ему рубашку. Не то чтобы она этим часто занималась, но если найдет стих отутюжить стрелку на сорокадюймовом рукаве, брать в руки обычный утюг, скорее всего, не захочется уже никогда. Она и так чокнутая, еще не хватало выполнять заведомо невыполнимые задачи.

Пошарив по верхней полке и смахнув запасную кобуру для «глока», рука Молли наткнулась на какой-то бархатный сверток. Молли спустилась с табуретки и перенесла длинный предмет на тахту. Уселась сама и медленно развернула подарок.

Ножны были деревянные. Их как-то залакировали слоями черного шелка, и они словно пили из комнаты весь свет. Рукоять обвязана черным шелковым шнурком, а литую бронзовую гарду украшала скань с драконами. С головки эфеса смотрела драконья голова из слоновой кости. Молли вытянула меч из ножен, и у нее перехватило дыхание. Настоящий. Древний. И безмерно дорогой. Прекраснейший клинок из всех, с которыми она была знакома, — к тому же «таси», а не «катана». Тео знал, что для тренировок ей захочется меч подлиннее и потяжелее, она часами будет заниматься с этой древней драгоценностью и не станет запирать ее в стеклянную витрину, чтобы любоваться клинком издали.

На ее глаза навернулись слезы, и лезвие расплылось серебряным мазком. Тео рисковал свободой и достоинством, чтобы купить ей это сокровище, отдать дань той ее части, от которой все остальные явно старались поскорее избавиться.

— У тебя суп выкипает, — сказал закадровый голос, — сентиментальная ты плакса.

Суп действительно выкипал. Молли слышала шипение воды, переливавшейся на горячую конфорку. Вскочила на ноги и заозиралась: куда бы положить меч. Кофейный столик давно стал пеплом в очаге. Взгляд остановился на книжкой полочке под передним окном, и в ту же секунду снаружи раздался оглушительный треск: напора ветра не выдержал ствол гигантской сосны. И сразу же — треск и хруст ветвей и стволов поменьше, что расступались на пути гиганта к земле. За окном всю ночь разогнали каскады искр, свет мигом погас, и хижина сотряслась, когда перед ней во двор рухнуло дерево. У дороги поверженная линия электропередачи извергала во мрак оранжевые и синие дуги. А в окне, прямо перед Молли, стояла высокая темная фигура и смотрела на нее.

Что — ну? Фигово.

Впав в ужас от того, что происходило в дверях церкви — стрельба, угрозы и мозгососание, — Лена Маркес, однако, не могла не подумать: Ой как неудобно — оба моих бывших сразу. Дейл стоял в костюме Санты, на пол капали кровь и сукровица, а сам он ревел от ярости. Такер Кейс же незамедлительно направился к задней стене, где нырнул под складной буфетный столик.

Раздавались крики, случилось много беготни, но людей в основном парализовало. А Такер Кейс, разумеется, повел себя как законченный трус. Лене было очень стыдно.

— Сука! — заорал Дейл Пирсон, ткнув в ее сторону тупым револьвером. — Ты мой обед! — И двинулся к ней по сосновому полу.

— Поберегись, Лена! — донесся крик у нее из-за спины.

Она только успела увернуться — буфетный стол поднялся на дыбы, сбрасывая с себя тарелки лазаньи. Спиртовые горелки под кастрюльками выплеснули синие язычки пламени на пол. Прикрываясь столом, Такер Кейс испустил боевой клич.

Тео Кроу, заметив, что происходит, оттеснил кучку людей вбок, а Так тараном пронесся по всему залу к недомертвым, толпившимся в дверях. Дейл Пирсон пальнул в приближавшуюся столешницу — три раза, прежде чем стол в него врезался.

— Кроу, держи дверь, дверь держи! — орал Так, выпихивая Дейла и его недомертвых последователей под дождь.

Синее пламя уже ползло по белой бороде Санта-Клауса и текло по ногам летчика, не ослаблявшего напор. Тео иноходью проскакал по залу и, высунувшись, схватился за край створки. Однорукий трупак в кожаной куртке поднырнул под столом Такера и уцепился за Тео, но тот уперся ногой ему в грудь и повалил на ступеньки. После чего захлопнул одну створку и потянулся за другой. И притормозил.

— Да закрой же ты эту дверь! — завопил Так.

Ноги его ходили ходуном, он терял ускорение на церковном крыльце — недомертвые не отступали. Тео видел, как к летчику поверх края столешницы тянутся полусгнившие руки. Один жмурик, у которого нижняя челюсть болталась на полоске кожи, визжал, стараясь вонзить в руку Такеру верхние зубы.

Последнее, что увидел Тео, когда вторая створка наконец закрылась: ноги Такера Кейса, горевшие синим пламенем и дымившиеся под дождем.

— Тащите сюда стол, — крикнул констебль. — Заклиниваем дверь. Подсовывайте стол под ручки.

Молли выскользнула в заднюю дверь и обошла по стенке хижину, пока впереди не нарисовалась высокая фигура, смотревшая в ее окно. Оборванные провода у дороги перестали искрить, а звезды и луна сквозь такой мрак вообще не могли бы пробиться. Но странное дело: человека у окна Молли видела отчетливо — от него будто исходило слабое голубоватое свечение.

Радиоактивный, подумала Молли. На человеке был длинный черный дождевик — такие предпочитали носить Пираты Песка. Но с какой стати мародер пустыни полезет под дождь?

Молли приняла стойку «хассо-но-камаэ»: спина прямая, меч воздет и наклонен над правым плечом, эфес на уровне рта, левая нога впереди. От смертельного удара по незнакомцу ее отделяли три шага. Меч идеально лежал в руке — так идеально, что, казалось, ничего не весил. Босыми ступнями Молли ощущала хвою: надо было надеть сапоги, а не выскакивать в чем была. А холодные струи дождя на голой коже наводили на мысль, что и свитер бы не помешал.

Мерцающий человек смотрел в дальний угол хижины, и Молли ринулась вперед. Три легких шага — и она уже у него за спиной. Лезвие меча легло сбоку на его шею. Один рывок — и Молли рассечет его до позвонков.

— Шевельнешься — сдохнешь, — сказала она.

— He-а, — ответил мерцающий мужик. Клинок торчал у него перед носом примерно на фут, и он осмотрел лезвие. — Мне нравится твой меч. Хочешь мой посмотреть?

— Только попробуй — точно сдохнешь, — сказала Молли, параллельно прикидывая, что такое повторять вообще-то не нужно. — Ты кто?

— Разиил, — ответил Разиил. — У меня не Господень меч, не беспокойся. Не города уничтожать, обычный. Карать одного-двух врагов зараз или закусь резать. Ты любишь салями?

Молли не очень понимала, что ей делать дальше. Этот мерцающий Пират Песка, похоже, нисколько ее не боится — на самом деле ему совершенно все равно, что она держит бритвенно-острый клинок у самой его сонной артерии.

— Ты почему ко мне в окно заглядываешь посреди ночи?

— Потому что сквозь деревянную стенку я не вижу.

Молли дернула обоими запястьями. Клинок плашмя хлопнул Разиила по виску.

— Ай.

— Кто ты и зачем ты здесь? — повторила Молли.

Она уже отвела клинок, грозя ему новым шлепком, но Разиил в тот же миг шагнул в сторону, развернулся и откуда-то из собственной спины выхватил меч.

Молли помедлила всего секунду, приблизилась и резко опустила клинок — на сей раз настоящий выпад метил ему в плечо. Разиил парировал удар ответным выпадом. Молли сделала боковой замах, целя в левую руку. Разиил успел подставить свой меч и отразил удар — клинок Молли скользнул вдоль его руки, а не поперек. Хорошо заточенный «таси» выхватил длинный лоскут из рукава дождевика, а с ним — и ломоть плоти из руки.

— Эй, — сказал ангел, удивленно глядя на затрепетавшую на ветру ткань.

Крови не было — только темная полоса там, где раньше была кожа. И Разиил кинулся рубить и кромсать, его меч описывал символы бесконечности в воздухе перед ним: он гнал Молли через сосновую рощу к дороге. Она танцевала, отступая, некоторые удары парировала, от других уворачивалась, огибала деревья, ногами загребала мокрую хвою. Она видела только своего мерцающего противника — теперь и меч его сиял, а тьма вокруг сгустилась так, что Молли полагалась лишь на память и шестое чувство. Отражая один выпад, она зацепилась пяткой за корень и потеряла равновесие. Падая спиной, Молли сделала вид, что разворачивается, дабы не упасть окончательно. А Разиил — по инерции — не остановился: меч его в замахе искал цель, что секундой назад находилась в двух футах выше, и потому ангел наскочил прямо на клинок Молли. Она замерла, пригнувшись; ее клинок шел наверх, прямо сквозь Разиила и еще фута на два торчал из его спины. Так они и застыли; ангел нависал над нею, насаженный на ее меч. Как две собаки, на которых следует вылить ведро воды.

Из полуприседа Молли аккуратно вытянула меч и молниеносно развернулась, готовая нанести удар милосердия, который рассечет противника от ключицы до бедра.

— Ай, — сказал Разиил, не сводя глаз с дыры у себя в солнечном сплетении. Меч он бросил на землю и вложил в рану персты. — Ай, — повторил он, глядя на Молли. — Таким мечом нельзя тыкать. Таким мечом не полагается тыкать. Так нечестно.

— А тебе полагается умереть, — ответила Молли.

— He-а, — сказал Разиил.

— Смерти нельзя говорить «не-a». Это небрежный аргумент.

— А ты в меня мечом ткнула и порезала мне плащ. — Ангел поднял поврежденную руку.

— А ты подкрался к моему дому среди ночи и подглядывал. А потом еще и мечом махал.

— Я тебе его просто показывал. Он мне вообще не нравится. На следующее задание лучше пращу возьму.

— Задание? Какое еще задание? Тебя Ниггот послал? Он, кстати, больше не моя верховная сила. Мне такая поддержка не нужна.

— Не страшись, — сказал Разиил. — Ибо я — посланник Господа, явился принести вам чудо Рождества.

— Ты — кто?

— О, не страшись!

— Да с чего ты взял, что я страшусь, недоумок. Я тебе только что по заднице надавала. Ты, значит, что — утверждаешь, будто ты ангел?

— Явился принести рождественскую радость дитяти.

— Так ты рождественский ангел?

— Я принес вести о радости великой, что охватит всех людей. Вообще-то нет. На сей раз эта радость только для одного мальчика, но речь я выучил заранее, поэтому чего ей пропадать.

Молли несколько расслабилась. Кончик японского меча теперь смотрел в землю.

— А что это на тебе светится?

— Благодать Господня, — ответствовал ангел.

— Ёшкин кот, — сказала Молли и хлопнула себя по лбу. — А я тебя убила.

— Не-а.

— Слушай, хватит мне тут некать. Может, тебе «скорую» вызвать, или священника, или чего-нибудь?

— Я заживляюсь. — Ангел протянул руку, и Молли увидела, как слабо светящаяся кожа затягивает рану.

— Только вот за каким чертом ты здесь?

— У меня миссия…

— Да не здесь на Земле, а здесь в моем доме?

— Нас привлекают полоумные.

Первым позывом Молли было отсечь ему голову, но по зрелом размышлении она уверилась: посреди соснового леса, под леденящим дождем, на пронизывающих ветрах она действительно стоит голая с мечом в руке и разговаривает с ангелом. Так что второго пришествия он не объявил. Она и впрямь полоумная.

— Может, зайдешь тогда? — спросила она.

— А у тебя есть горячий шоколад?

— С мини-зефиринками, — ответила Малютка Воительница.

— Благословенны будь мини-зефиринки. — Ангел, показалось Молли, едва не лишился чувств.

— Ну, тогда пошли, — сказала она и зашагала вперед, бормоча себе под нос: — Поверить не могу… я убила рождественского ангела…

— М-да, с этим пудельком ты опростоволосилась, — сказал закадровый голос.

— He-а, — сказал ангел.

Так вот для чего все это, думал Бен Миллер, взбираясь в крохотную колоколенку на крыше церкви. Десять минут ушло на то, чтобы хлебным ножом пропилить закрашенные швы люка, но в итоге все получилось: он откинул крышку и с верхушки рождественской сосны перелез в будку, где раньше жил колокол. Места едва хватило — Бен даже разогнулся не до конца, уперев ноги в узкие карнизы по краям отверстия. К счастью, колокол давно сняли. Только жалюзи остались на отдушинах со всех сторон, и ветер свистел здесь так, будто не было даже их. Бен знал, что вышибить ногой решетку удастся сразу — все-таки дереву сто лет, — а потом он проползет по крутому скату, спрыгнет с той стороны, где безопаснее, доберется до стоянки и красного «эксплорера», ключи от которого зажаты у него в руке. В тридцати милях к югу — пост дорожной полиции, и помощь придет.

Все годы после окончания школы и колледжа, все тренировки, все часы на гаревой дорожке, все тяжести, круги по бассейну и белковые диеты — все это свелось к этому мгновению. Форма, в которой он себя упорно поддерживал, когда всем остальным было глубоко наплевать, наконец принесет плоды. Любую тварь внизу, которую не получится обогнать, — любую он вырубит одним плечом. (После первого курса Бен даже играл один сезон полузащитником — это помимо университетской легкоатлетической карьеры.)

— Нормально, Бен? — донесся снизу голос Тео.

— Ага. Я готов.

Он набрал в грудь побольше воздуха, прижался спиной к стенке колокольни и вышиб ногой жалюзи из отдушины напротив. Рейки полетели от первого же удара, и Бена едва не вынесло на крышу ногами вперед. Для равновесия он перевернулся на живот и заскользил в отдушину. Под ним уходила вниз рождественская елка — к десятку лиц, в ожидании поднятых к небесам.

— Держитесь. Я скоро прибуду с подмогой, — сказал он. И оттолкнулся, на четвереньках спиной вперед выбираясь на острый конек крыши. Чего бы он ни коснулся, все отдавало холодом и влагой.

— Пожалте, сучка, — раздался голос у самого его уха.

Бен отскочил и поехал с крыши вниз. Кто-то поймал его за свитер, снова втянул наверх, а потом что-то жесткое — и гораздо холоднее — ткнулось ему в лоб.

Последними он услышал слова Санта-Клауса:

— А ничего, блядь, спортсмен коленца откалывает.

Внизу, в церкви, услышали выстрел.

Ангел открыл шесть пакетиков смеси для горячего шоколада и вручную выбрал все мини-зефиринки.

— Их заключают в эти маленькие узилища с коричневым порошком. Их нужно освободить, чтобы положить в чашку, — объяснил ангел, разрывая следующий пакет. После чего высыпал содержимое в миску, выбрал зефиринки и переложил себе в кружку.

— Убей его, пока он их считает, — сказал закадровый голос. — Он мутант. Не бывает таких глупых ангелов. Убей его, чокнутая сука, он враг.

— He-а, — буркнул Разиил в зефирную пену.

Молли выглянула из-за края чашки. При свече в кухне ангел действительно поражал воображение: резкие черты лица, никаких морщин, волосы… А теперь и шоколадно-зефирные усы. Не говоря уже о прерывистом мерцании в темноте — оно очень помогло Молли искать спички.

— Ты слышишь голос в моей голове? — спросила она.

— Да. И в моей тоже.

— Я не верующая, — сказала Молли и свободной рукой нащупала под столом свой «таси» — клинок лежал у нее на голых бедрах.

— О, я тоже, — сказал ангел.

— Нет, я к тому, что я не набожная. Тогда почему же ты здесь?

— Полоумные. Они нас притягивают. Тут как-то работает механика веры. Вообще-то я не очень это все понимаю. А у тебя еще есть? — Он протянул ей пустой конвертик из-под какао. Из его кружки переваливалась пена от растаявшего зефира.

— Нет, это была вся коробка. Так, значит, я тебя привлекаю, потому что я чокнутая и готова поверить всему?

— Да, наверное. И еще потому, что тебе самой никто не поверит. Поэтому вера осталась нерушимой.

— А, ну да.

— Но ты не только поэтому привлекательная, — поспешно добавил ангел, точно его кто-то треснул по голове мешком, набитым человеческой учтивостью. — Мне нравится твой меч и вот эти.

— Груди? — Молли не впервые об этом говорили, но от посланца Господа она такого не слышала никогда.

— Да. У Зоэ тоже такие есть. Она архангел, как и я. Ну, не вполне как я. У нее есть вот эти.

— Ага. Так, значит, у ангелов тоже есть самки?

— О, ну еще бы. Только не всегда. Все изменилось после того, как случилась ты.

— Я?

— Человек. Человечество. Женщины. Ты. Раньше мы все были одного сорта. Но когда случились вы, нас разделили и раздали функции. Некоторые получили вот такое, а некоторые — совсем другие вещи. Я не знаю почему.

— Так у тебя тоже есть… функции?

— Хочешь посмотреть?

— На крылья? — спросила Молли. На крылья посмотреть она бы не отказалась, если они у него имеются.

— Не, крылья у нас у всех есть. Я имел в виду мои особые функции. Хочешь? — Он встал и опустил руку к штанам.

И это ей предлагали не впервые, но посланец Господа — никогда.

— Да нет, нормально. — Молли схватила его за руку и снова усадила.

— Тогда ладно. Мне пора. Надо проверить, как там с чудом, а потом домой.

— С чудом?

— Рождественское чудо. Я же здесь зачем? Ой, смотри, у тебя на одной шрам.

— У него объем внимания — что у колибри, — сказал закадровый голос. — Избавь его от мучений.

Ангел показывал на корявый пятидюймовый шрам над левой грудью Молли — его она получила, когда не удался трюк на съемках «Механизированной смерти: Малютки Воительницы VII». Из-за травмы ее уволили, а шрам завершил ее карьеру боевой героини низкобюджетного кино.

— Больно? — спросил ангел.

— Уже нет, — ответила Молли.

— Можно потрогать?

У Молли такое спрашивали не впервые, но… короче, вы поняли.

— Валяй, — сказала она.

Пальцы у него были длинные и нежные, ногти — длинноваты для парня, подумала она, хотя касание теплое, и волна разошлась от груди по всему ее телу.

Убрав руку, он спросил:

— Лучше?

Она дотронулась до того места, где он ее коснулся. Там все было гладко. Совершенно гладко. Шрам исчез. Ангел расплылся у нее перед глазами за пеленой слез.

— Ты говенная торба, набитая сентиментальным сахарином, — сказал закадровый голос.

— Спасибо. — Молли едва слышно хлюпнула носом. — А я и не знала, что ты можешь…

— У меня хорошо с погодой, — ответил ангел.

— Идиотка! — сказал закадровый голос.

— А теперь мне пора. — Ангел поднялся со стула. — Мне надо в церковь — посмотреть, как чудо получилось.

Молли провела его через гостиную к выходу. Придержала ему дверь. Но ветер все равно раздул полы его плаща — из-под низу выглянули кончики белых крыльев. Молли улыбнулась, рассмеялась и расплакалась одновременно.

— Пока, — сказал ангел. И скрылся в лесу.

Когда Молли уже закрывала дверь, в хижину влетело что-то темное. Свечи в гостиной задуло сквозняком, поэтому она различила только тень, что пронеслась по комнате. Тень скрылась в кухне.

Захлопнув наконец дверь, Молли поспешила за тенью, держа наготове меч. В неверном свете кухонных свечей тень висела над самым окном. В полумраке сияли только два оранжевых глаза.

Молли взяла со стола свечу и подошла к окну. Теперь тень отбрасывала собственные тени. Со ставни над раковиной свисал какой-то зверек, похожий на черное полотенце с собачьей мордочкой. На вид неопасный, хотя дурацкий донельзя.

— Ну все, — сказала Молли. — Завтра опять сажусь на медикаменты, хоть и придется занять денег у Лены.

— Не так быстро, — буркнул закадровый голос. — Без меня тебе станет очень одиноко. И снова придется носить нормальную одежду. Свитера и джинсы — а на кой тебе такая радость?

Не обращая на него внимания, Молли приблизилась к существу на ставне. Не доходя пары шагов, она заглянула полотенцу в глаза.

— Ангелы — одно дело, а вот кто ты такой, паренек, я даже и не знаю.

— Крылян, — ответил Роберто.

— Должно быть, испанец, — сказал закадровый голос. — Слышь, какой акцент?

«О черт, о черт, о черт, о черт», — думал Тео. Рухнув на землю, он подвернул лодыжку, и боль стрельнула в ногу жидким пламенем. Констебль упал и перекатился на спину. На кнопку, отпирающую «рейнджровер», он нажал слишком рано. Машина чирикнула, оповестив недомертвых, вспыхнули фары. Тео прыгнул вслепую и промахнулся. Они уже бежали к нему.

Тео приподнялся и заковылял к машине — ключи в руке и наготове, фонарик остался где-то в грязи позади.

— Хватайте его, гнилые ебилы! — вопил Дейл Пирсон.

Здоровая нога Тео выскользнула из-под него, и он рухнул корпусом вперед, но снова перекатился на ноги. В лодыжке вспыхнула добела раскаленная боль. Чтобы не упасть снова, он ухватился за «дворники» на заднем стекле черного «рейнджровера». И рискнул глянуть на преследователей. Тут же возле самой головы его раздался громкий «бум», и следом — пронзительный скрежет. Тео успел заметить, как по крыше машины скользит скелет женщины, зубами пропахивая в металле борозду. Констебль увернулся, только ногти все равно впились ему в шею, а зубы — в голову. Разогнавшаяся покойница свалила его в грязь, и он бы взвыл от резкой боли, когда она попробовала прокусить ему череп, — вот только рот и ноздри уже погрузились в жидкую грязь. В белизне всепоглощающего ужаса он подумал одно: «Прости меня, Молли».

Архангел Разиил завис над большим витражом церкви Святой Розы и заглянул внутрь сквозь розовое стеклышко, из которого состояла щека самой Розы. Улыбнулся делам рук своих, взмахнул огромными крылами и отправился добывать шоколадку, которая поддержит его в долгом пути домой.

Год спустя — то есть через 365 дней после Идеально Одинокого Рождества — в городок въехал чужак. Звали его Уильям Джонсон, а работал он в закутке внутри огромного стеклянного куба в Кремниевой долине. Там он весь день передвигал по экрану разные штукенции. Жил сам по себе в кондоминиуме, а каждое Рождество брал две недели отпуска, ехал в какой-нибудь городишко, где его никто не знал, и отмечал праздник по-своему. На сей раз для персональной гулянки он выбрал Хвойную Бухту. Он предвкушал деяние, ибо впервые совершал его так близко к дому. Безрассудство можно себе позволить — это его двенадцатая рождественская поездка, ровная дюжина, чего ж не угоститься? А кроме того, отпуск задержался на неделю из-за свистопляски с проектом, поэтому на сей раз времени для тщательных поисков не осталось. Тут далеко не уедешь.

Уильям никогда особо не вникал, почему хобби одолевает его именно в Рождество. Так вышло, что впервые оно отпраздновалось в Элко, штат Невада, где Уильям встретился с женщиной. Познакомился с нею в Юзнете, а когда выяснилось, что она не только сама не живет в Элко, но и вообще не «она», Уильям выместил свою фрустрацию на проститутке с местной стоянки дальнобойщиков. И понял, что ему понравилось. И потом, опять-таки, все, наверное, из-за того, что его мамаша (блядь!) так и не снабдила его средним именем. Ведь человеку полагается носить среднее имя, черт бы его драл. Особенно если хочешь стать коллекционером, как Уильям.

Проезжая в арендованном грузовом фургоне по Кипарисовой улице, Уильям мычал себе под нос «Двенадцать дней святок»[7] и улыбался. Двенадцать. В глубине фургона, в кулере, в вакуумных упаковках меж листов прозрачного пластика один к одному в ряд розовыми подушечками покоились на сухом льду одиннадцать человеческих языков.

Уильям поставил фургон на стоянку перед салуном «Пена дна», поправил наклеенные усы, огладил поддетый костюм с набивкой, в котором выглядел на двадцать лет старше, и ступил на асфальт. Захолустный, просроченный и, в общем, ветхий фасад заведения внушал оптимизм: отличное место для поисков двенадцатого экспоната.

— «И куропатка в грушевых ветвях», — тихонько мурлыкал Уильям.

Доза седативного средства (метаквалона или «кваалюда»). (Здесь и далее прим. переводчика.)

«Малютки в Стране игрушек» (Babes in Toyland) — американская женская рок-группа (с 1988) и оперетта композитора Виктора Герберта и либреттиста Глена Макдоноха (1934), неоднократно экранизировавшаяся (1934, 1961, 1986, 1997).

«Выкидной нож» (Sling Blade, 1996) — фильм американского режиссера, сценариста и актера Билли Боба Торнтона, в котором он сыграл главную роль, Карла Чилдерса.

Яйцам (исп.).

Счастливого Рождества (исп.).

Переводчик хотел бы сказать огромное спасибо Кристоферу Муру и Анне Мосальской за техническую поддержку и тыловое обеспечение на финише. Огромное спасибо. Вот, сказал.

«Двенадцать дней святок» (The Twelve Days of Christmas) — рождественский гимн, в котором перечисляются подарки на каждый день святок. Впервые опубликован в Англии в 1780 г., хотя по своему происхождению может быть французским.

Имеется в виду «Рудольф, красноносый олень» (Rudolph the Red-Nosed Reindeer, 1948) — популярная песенка о девятом олене в упряжке Санта-Клауса. Его пылающий красный нос освещает путь. Этот персонаж рождественского фольклора придуман американским писателем Робертом Льюисом Мэем (1905–1976), чей текст был положен на музыку Джонни Марксом (1909–1985).