Впервые я осознала, что превращаюсь из привыкшей к тихому, затворническому образу жизни страстной собирательницы книг в настоящую искательницу приключений, в субботу вечером, когда некий таинственный незнакомец показал мне одну уникальную старинную реликвию.

Теплый и ясный июньский день 2001 года клонился к вечеру. Это был день памяти нашего досточтимого сэра Артура Конан Дойла. Калифорнийское небо сияло над Лонг-Бич безмятежной сапфировой голубизной, сверкающие свежей зеленью бульвары заполнили стройные длинноногие красавицы и загорелые парни спортивного вида. Я же, пренебрегая примером этой здоровой части человечества, как обычно, уединилась в своей букинистической лавке «Красный лев» в уютном окружении книг. Это была главным образом фантастика и приключенческая литература.

Да! Позвольте представиться. Я, Лола Санчес, смуглая и кареглазая девушка, невысокого роста, зато ладного сложения, унаследованного от майя, с небольшой грудью и сильными стройными ногами. Должна сказать, что в тот вечер мне удалось выглядеть особенно эффектно, поскольку я была одета в лиловый балахон, собственноручно сшитый мной наподобие одеяний жриц из романа «Туманы Авалона». Проверив, не поступили ли на сотовый телефон какие-нибудь сообщения, я принялась сметать пыль, невольно любуясь искристым блеском бриллианта на обручальном кольце. Затем заботливо взбила подушки из темно-красного бархата, лежавшие на кожаных креслах, ожидавших, когда на них опустятся бренные тела поклонников Шерлока Холмса и Брэма Стокера. На столике вишневого дерева с изящной непринужденностью расположились тяжелый хрустальный графин, наполненный хересом, и тарелочки с сырными булочками «груер». Дубовый пол устилали разноцветные безворсовые ковры «килим», привезенные по случаю из Аравии. Вся эта роскошная обстановка была пронизана таинственностью, достойной истинных звезд моей лавки, то есть самих книг. Толстые томики первых изданий в кожаных переплетах мирно уживаются у меня на полках с удивительно безвкусными современными книжками в дешевых бумажных обложках. Ведь и тех и других украшают портреты отважных искателей приключений, пусть и с сомнительной репутацией: Алана Квотермейна и Индианы Джонса, Дирка Питта и профессора Челленджера, Габриэля ван Хельсинга и многих других.

Признаться, я собираю давно вышедшие из моды сочинения об этих славных авантюристах, так как питаю непреодолимую слабость к характерам дерзким и сильным. Возможно, потому, что мой родной отец принадлежал к этому племени вымирающих «динозавров». Правда, я никогда его не видела. Думаю, вряд ли бы отец мне понравился, потому что человеком он был грубым и жестоким, то есть представлял собой полную противоположность моему отчиму, мягкому и доброму неврастенику, которого я очень люблю. Однако я являюсь точной копией своего блудного отца, упокой Господи его душу. И вместо того чтобы бороться с комплексом безотцовщины, прибегая к помощи психотропных средств вроде ксанакса, я стала страстно увлекаться книгами в жанре фантастики и приключений. Подобно древнегреческой Антигоне, мне удавалось хранить глубокую преданность отцу, точнее, его образу, олицетворявшемуся, в моем понимании, отважными героями из «Копей царя Соломона» и «Затерянного мира».

Но при всей моей давней увлеченности приключениями я оказалась совершенно не подготовленной к поистине судьбоносной встрече с тремя незнакомцами, постучавшимися как-то вечером в двери «Красного льва».

— Эй! Мисс де ла Роса!

Не открывая дверей, я разглядывала стоящих снаружи странных субъектов. Один, здоровенный и толстый, как бык, был белокурым. У второго, с узким лицом, похожим на хитрую лисью морду, волосы отливали медью. Переведя взгляд на третьего, я тут же забыла о его спутниках, настолько поразил меня напряженный и какой-то испытующий взгляд его черных глаз. В руке он держал веревочку, на которой болталась коробочка, обтянутая белым шелком.

Он был одет в строгий, элегантный костюм-тройку. Черные глаза сверкали прямо-таки магнетическим блеском, они предназначались для того, чтобы очаровывать женщин. Коротко подстриженные, мягкие волосы эффектно подчеркивали красоту смуглого, выразительного лица. Пока я глупо таращилась на незнакомца, его взгляд, излучающий пристальный интерес, неожиданно изменился, беглая, недоверчивая усмешка коснулась четко очерченного рта.

Тем временем мужчины вошли в лавку.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — как обычно, осведомилась я.

— Да, думаю, можете, — отвечал этот третий на испанском языке с отчетливым гватемальским акцентом.

— У нас продаются книги для тех, кто интересуется приключениями и фантастикой, — сообщила я, автоматически перейдя с английского на испанский. — В основном это букинистическая литература. Но все без исключения в отличном состоянии.

Он возвел к потолку свои выразительные черные глаза.

— Романы меня совершенно не интересуют. Дело, приведшее меня в ваш магазин, гораздо более… гм… практического характера, чем все эти фантазии.

От его слов меня будто холодом обдало.

— Какое у вас прелестное колечко! — Незнакомец посмотрел на бриллиант, сверкающий у меня на пальце, и медленно произнес: — Довольно любезностей! Перейдем к делу. — Он многозначительно приподнял лежащий в пакете сверток так, что белый шелк засиял в свете лампы. Я уставилась на него во все глаза. — Да будет вам известно, что ваш покорный слуга проделал такой длинный путь только ради этой встречи.

— Откуда же вы, мистер?

— Меня зовут Марко. Да, где меня только не носило. Бывал и в Праге, и в Цюрихе, потом жил во Флоренции и на Антигуа.

— Да, у вас гватемальское произношение! Моя сестра родом оттуда, поэтому мне знакомо…

— Ваш отец тоже гватемалец, не так ли?

Я настороженно уставилась на него:

— Простите, но, кажется, вы знаете мою семью?

— Кто ж ее не знает! — Он обошел лавку, искоса поглядывая на полки с книгами. — Потому-то я и пришел к вам. Дело в том, что мне в руки совершенно случайно попал один очень любопытный документ, можно сказать, настоящая головоломка. Но этот на первый взгляд просто занятный ребус может оказаться чрезвычайно важным, потому что скорее всего связан с деньгами, и даже очень большими, уважаемая мисс де ла Роса.

— Вообще-то моя фамилия Санчес, Лола Санчес.

— Ах, простите! — Он взмахнул рукой, отчего белая коробочка закачалась у меня перед глазами, как блестящий рыболовный крючок или гипнотический амулет. — Но разве вы не дочь Томаса де ла Росы? Я имею в виду знаменитого, но, увы, ныне покойного археолога и еще более известного героя гражданской войны. Что ж, если ваша фамилия не де ла Роса, прошу меня извинить, видимо, я ошибся, и хотя мне чрезвычайно приятно общество такой привлекательной женщины, как вы, но я крайне стеснен во времени и вынужден буду покинуть вас.

— О! Право, не стоит! — воскликнула я, польщенная его комплиментом.

— Видите ли, у меня здесь находится очень старый, точнее, даже древний текст, представляющий большую важность. А я слышал, что дочь де ла Росы…

— Фамилия моей сестры Иоланды как раз де ла Роса…

— Нет, нет! Мне нужна вовсе не эта неряшливо одетая женщина в огромной шляпе! Кажется, она охотница? Нет, мне рекомендовали обратиться к весьма утонченной и образованной леди по имени Лола, унаследовавшей, как мне сказали, блестящие способности своего отца.

— Кто сказал?!

— Один довольно странный тип, с которым я случайно столкнулся на Антигуа. Кажется, его основное занятие — это скупка краденых вещей. Некий мистер Сото-Релада, поставщик этих… как он выразился? Ах да, антикварных товаров! Именно он и предложил моему вниманию такой замечательный раритет. Насколько я понял, мистер Сото-Релада работал с вашим отцом. Он говорил мне, что вы любимая дочь Томаса…

— Сото-Релада? Никогда о нем не слышала. Чем он был полезен Томасу?

— Помогал ему разыскивать всякие древности при проведении археологических раскопок… Представьте себе, разные там глиняные черепки, нефритовые бусинки, горшки да плошки… Словом, все то, что принесло вашему отцу такую известность — наравне с его политической деятельностью. Ах, я восхищаюсь Томасом де ла Росой, как все мы, гватемальцы! Для нас он вроде национального героя. Но только не для военных. Те его просто ненавидят! На самом деле ваш отец был настоящим гением и любимцем народа. Не правда ли? Хотя теперь, к огромному сожалению, принадлежит к сонму покойных, как говорили древние римляне. Насколько мне известно, он похоронен в Европе.

— В Европе? — удивленно переспросила я.

— Да, в Италии. Я знаю это из вполне достоверного источника.

— Но Томас де ла Роса умер в Гватемале, в джунглях.

Марко пораженно уставился на меня:

— Кто вам это сказал?

— Об этом все знают! — разволновалась я. — То есть точно не известно, где именно он похоронен. Два года назад мы с родственниками пытались отыскать могилу моего отца, но все усилия оказались напрасны. Нам удалось выяснить только то, что его убили солдаты.

— Да, он стал жертвой гражданской войны.

— Его убили фашисты, — уточнила я. — Он оказался в числе без вести пропавших.

— Это было огромной утратой! Потерять такого талантливого человека! Надеюсь, вы не рассердитесь, если я скажу, что его гениальные способности не пропали бесследно. Мой посредник сказал, что эта Лола де ла Роса способна расшифровать любой древний текст, что леди читает на нескольких языках. Эта действительно так? Короче, я ищу девушку, разбирающуюся в старинной письменности, то есть в палеографии.

Белоснежный шелк заманчиво поблескивал в полумраке помещения.

— В палеографии, — машинально повторила я, не отрывая взгляда от вращающейся на веревке коробочки.

Рыжий Лис и Белый Бык застыли у дверей каменными глыбами.

— Да, занимается изучением древних манускриптов, — продолжал Марко. — В особенности тех, что с трудом поддаются расшифровке. Но, я вижу, вы слишком скромны. Ведь вы сказали, что отправились искать в джунглях могилу отца, умолчав о том, что нашли там знаменитую реликвию! «Королеву нефритов», о которой все только и говорят. Нефрит, представляющий собой женскую скульптуру, нечто вроде мумии, насколько я слышал. Хотя, если верить слухам, там вам пришлось пережить… э-э… мягко выражаясь, жуткую историю. Говорят, вас преследовал этот безумный полковник Виктор Морено со своим лейтенантом, что они гнались за вами по болотам. Якобы он жаждал отомстить Томасу за совершенное им во время войны преступление. То есть за убитого им в 1993 году парня, оказавшегося племянником Морено. Они палили в вас как сумасшедшие, но вам каким-то образом удалось расправиться с ними, и весьма жестоко! Полковника забили насмерть. Да, да, его нашли буквально растерзанным. С разорванной грудью, с черным от побоев, окровавленным лицом, с вырванными внутренностями. Бр-р-р! Его тело превратилось в сплошное кровавое месиво. Говорят, на похоронах его сын чуть не сошел с ума… Как его звали? — Марко наморщил лоб, вспоминая. — Нет, забыл. Во всяком случае, рассказ о вашей отчаянной храбрости производит сильное впечатление. Насколько я понял, несмотря на эту трагическую историю, вы не потеряли присутствие духа и совершили одно из самых потрясающих открытий нашего времени в области археологии. Это «Королева нефритов»!

— Ну… гм-м… — только и могла я промямлить. — Видите ли, на самом деле…

Я совершенно растерялась, потому что этот Марко напоминал мне о событиях, не так давно происшедших со мной. Два года назад я действительно пережила ужасное приключение в джунглях. И к сожалению, в основных чертах оно соответствовало рассказу, услышанному мной сейчас из уст странного незнакомца.

В 1998 году моя мать, археолог Хуана Санчес, пропала в тропических лесах Гватемалы, предположительно отправившись на поиски археологического артефакта, известного среди специалистов под названием «Королева нефритов». На самом деле она хотела найти тело моего погибшего отца, уже упомянутого археолога и повстанца-марксиста доктора Томаса де ла Росы. Помимо прославивших его научных изысканий, он долгие годы боролся с военной диктатурой, установившей для народа Гватемалы режим жестоких репрессий, и участвовал в затяжной партизанской войне, начавшейся в 1960 году и длившейся тридцать шесть лет. Свой самый известный подвиг Томас совершил в первый же год войны: переодевшись старухой, он пробрался в лагерь противника и подложил бомбу, при взрыве погиб некий Серджио Морено, племянник главного организатора военной диктатуры, безжалостного садиста, полковника Виктора Морено. Несмотря на то что моя мать являлась любовницей музейного куратора Мануэля Альвареса, в 1968 году она оказалась в постели Томаса де ла Росы. Потом он бросил ее, а Мануэль снова принял. К тому времени уже родилась я. Мануэль Альварес удочерил меня. И все-таки мать продолжала любить этого отчаянного героя. Выдающийся ученый, полиглот, борец против жестокой тирании, Томас де ла Роса завоевал себе байроническую славу Че Гевары и, отчасти, известного кенийского археолога Льюиса Лики. И когда в 1998 году Хуана узнала, что Томас погиб от рук хунты и погребен где-то в болотах Гватемалы, столь давняя любовь побудила ее отправиться в рискованное путешествие на поиски его могилы. В те самые дни, когда она плутала в джунглях, над Центральной Америкой пронесся ураган «Митч», помешавший ей найти место захоронения Томаса.

Более того, она совершенно заблудилась в непроходимых джунглях. Узнав о ее исчезновении, мы — то есть я, моя сестра Иоланда (законная дочь де ла Росы), Мануэль и мой жених Эрик Гомара — отправились на поиски. Для того чтобы найти следы матери в джунглях, пришлось расшифровать сложнейший текст на языке майя, использовавшийся ею затем в качестве путеводителя. Нас перехватили прежде, чем мы обнаружили мою мать раненой в склепе королевы майя. Оказалось, что погоню за нами устроил полковник Морено со своим подручным, беспощадным лейтенантом Эстрадой. В отместку за смерть своего племянника полковник приказал Эстраде стрелять в нас. Однако военная «муштровка» его руководителя пробудила в этом несчастном психопате такую ярость, что он окончательно помутился в рассудке, набросился на своего же наставника и голыми руками безжалостно растерзал его, как и описал Марко. Нам довелось стать невольными свидетелями этой отвратительной бойни и последовавшей затем жуткой сцены, когда обезумевший лейтенант утопился в реке. Естественно, эти ужасные события тяжело отразились на душевном состоянии всех членов моей семьи. Мануэль и Хуана на время отдалились друг от друга, у Иоланды наступила глубокая депрессия, усилившаяся с ее переездом в Лонг-Бич, а моего бедного Эрика стали мучить кошмары по ночам. У меня же развилась сильная любовь к несчастному пропавшему отцу. Однако я никому и словом не обмолвилась про овладевшую мной страсть, тем более Мануэлю, решив самостоятельно справиться со своим неврозом. Для этого я собирала ставшие для меня очень важными книги об отчаянных героях, чтобы познакомиться поближе с этим типом людей.

— Извините, но мне бы не хотелось говорить на эту тему.

— Но вы же были в джунглях! — упрямо возразил Марко. — И это вы нашли «Королеву нефритов». И участвовали в стычке с полковником Морено, верно?

Желая закрыть тему, я решительно отвергла его утверждения:

— Я всего лишь помогла расшифровать древние манускрипты, а археологическими поисками занимались моя мать и мой жених.

— Значит, вы действительно та самая девушка, которая мне нужна! — Он радостно улыбнулся. — Мне здорово повезло, что вы такая… такая милая и красивая.

— А вы, собственно, кто такой? — спросила я.

— Пожалуй, большинство моих знакомых назвали бы меня бездельником, прожигателем жизни или еще чем-нибудь в этом роде. Я много лет жил в Европе и лишь недавно стал интересоваться политикой. А теперь еще, — он поднял коробку так, что она оказалась на уровне моих глаз, — и археологией. Видите ли, я надеялся, что вы поможете мне разгадать эту головоломку, которая наверняка окажется путеводителем. Если этот документ подлинный, то он имеет огромную ценность. Предположительно автор письма — один из членов семейства Медичи, жестокий убийца, алхимик из Флоренции по имени Антонио Беато Калиостро Медичи, живший в XVI веке и вместе с Эрнаном Кортесом хозяйничавший в Мексике.

— Да, конечно, я читала о нем — это действительно итальянский конкистадор, участник экспедиции Кортеса.

— Именно он со своими ландскнехтами напал на столицу ацтеков Теночтитлан, совершенно разрушив его и захватив золото Монтесумы. Дело в том, что великий правитель ацтеков совершил непоправимую ошибку. Вы наверняка слышали о том, как он, владевший неисчислимым количеством различных золотых изделий и слитков, сам отдал все свои сокровища Кортесу, объявившему себя богом или кем-то вроде того.

— Довольно обычная история — европейцы, обладавшие страшным оружием из железа, убивавшим на расстоянии, принесли с собой оспу и сифилис.

— Все верно. Горе побежденным! Бедный, несчастный наш народ! Мы не устояли против людей с белой кожей. И все-таки это поразительная история. Какая-то жалкая горстка европейцев погубила одну из величайших цивилизаций мира! И при этом завладела огромным богатством, причем до сих пор неизвестно, куда оно подевалось.

— Историки утверждают, что эти сокровища бесследно исчезли.

— Да, так принято считать, и об этом говорится в общеизвестных научных трудах. Но что, если существует другая, покрытая тайной история о судьбе этого золота? Что, если нам удастся установить, где оно было спрятано?

И Марко снова покачал перед моими глазами шелковой упаковкой.

— Если не ошибаюсь, то для того, чтобы найти этот клад, достаточно будет разгадать небольшую шараду, головоломку, — продолжал он. — Правда, разгадка может привести к весьма тяжелым и даже опасным последствиям. В письме Антонио Медичи утверждает, что присвоил себе сокровища Кортеса, вернее, Монтесумы, перевез их в Италию и, потратив лишь небольшую часть, спрятал остальное в каком-то тайнике, снабдив его своеобразной западней для своего племянника Козимо I, герцога Флорентийского. Вероятно, вы знаете, что Козимо был весьма удачливым завоевателем, он расширил владения Флоренции, подчинив себе Сиену. Он принадлежал к тому типу людей, которых по праву называют хищниками. Возможно, герцог не очень хорошо относился к Антонио, не отличавшемуся крепким здоровьем и силой и бывшему, по существу, инвалидом. Ведь он, кажется, страдал от какой-то серьезной болезни.

— Да, его здоровье было ослаблено тяжелой патологией. Никто точно не знает, в чем она выражалась, правда, ходили слухи…

— Верно! Слухи о том, что он был оборотнем. Как бы то ни было, Антонио пытался излечиться от своего заболевания при помощи алхимии. Видимо, он страдал какой-то формой психического расстройства. Вместе с тем сохранились рассказы его современников, что иногда ему удавалось превращаться в какую-то дикую черную собаку, если только этому можно верить.

— Возможно, но нельзя забывать о том, что люди в эпоху Ренессанса были еще крайне суеверными.

— Понятно. Так вот, не знаю, был ли он обычным человеком или суперменом, но в уме ему никак не откажешь. В этих бумагах Антонио Медичи говорит, что составил карту Италии, по которой можно найти место, где находится сокровище. Хотел бы я изучить эту карту, да только не знаю, где ее искать. Еще в письме сообщается ключ к тому, как найти тайник. Вообще, судя по общему смыслу и тону письма, поиски сокровища представляются делом крайне опасным. Но мне не удалось расшифровать эти загадки. Интересно, справитесь ли с ними вы, разумеется, в том случае, если будет подтверждена подлинность рукописи. Как видите, работа предстоит большая и весьма сложная. — Он повернулся к своим спутникам: — Как думаешь, Блазеж, она сможет нам помочь?

— Если вы так считаете, сэр, — ответил Рыжий по-испански с заметным чешским акцентом.

— А ты, Доменико, что думаешь?

— Он согласен, — снова пробурчал Рыжий.

— Он что, сам не может сказать?

— Я ничего в этом не понимаю, Марко, — сухо ответил Белый Бык.

— Гм-м… Жаль будет, если эта загадка ее не заинтересует. — И он снова покачал передо мной обернутым в шелк пакетом.

Я нервно дотронулась до своего обручального кольца, как если бы надеялась, что оно поможет мне, и все-таки шагнула к Марко.

— Ого, она уже идет! Кажется, она готова рискнуть! — Марко попятился и спрятал коробку за спиной, затем отступил еще на шаг. — Да, ребята, похоже, мне удалось ее заинтересовать.

Я остановилась перед ним, стараясь заглянуть ему за спину, чтобы увидеть приманку. Протянув руку, я попыталась схватить ее, но безуспешно. Марко остановил меня, однако с улыбкой.

— Дайте взглянуть на письмо, — сказала я нервно. — Ну, перестаньте же, дайте его мне.

— Попалась! — удовлетворенно пробормотал он.

Выхватив у Марко сверток, я распаковала его и обнаружила внутри обычную картонную коробку.

С бьющимся от волнения сердцем я открыла ее. Там находилась папка, завернутая для сохранности в мягкую серебристую ткань. В ней лежали какие-то записи.

В сложенном пополам плотном листе бумаги я обнаружила несколько очень тонких, хрупких на вид и древних страниц из какого-то неизвестного мне манускрипта. Я бережно расправила их.

Текст был написан от руки изящным почерком со множеством росчерков и завитушек. На некоторых страницах виднелись остатки сломанного сургуча. Я сложила письмо, совместив края, и передо мной возникла старинная печать с геральдическим изображением волка, вставшего на задние лапы.

Со временем чернила на этих страницах выцвели и стали голубовато-серыми, но изящное начертание букв соответствовало каноническим прописям итальянского языка эпохи Средневековья. К счастью, я свободно владела им.

Испытывая глубокое благоговение, я держала эту драгоценность — древний текст, исполненный такой красоты и изящества, которые мне приходилось видеть лишь у мастеров каллиграфии времен Ренессанса.

Находясь в состоянии священного трепета, я просто пожирала глазами старинное послание.

— Кажется, вы находите его интересным, — тихо засмеялся Марко.

(Нижеприведенное письмо переведено со староитальянского языка Лолой Санчес, позволившей себе некоторые поэтические вольности.)

1 июня 1554 года

Венеция

Мой дорогой племянник Козимо, герцог Флорентийский!

Я пишу это послание в ответ на просьбу о финансовой поддержке, необходимой для осуществления овладевшей тобой совершенно вздорной затеи — сражения против Сиены. Твое стремление к бряцанию оружием весьма меня огорчило, поскольку я считаю эту войну противоречащей здравому смыслу, о чем не раз говорил. Мы могли бы обсудить это, если бы ты удостоил меня аудиенции. Когда я виделся с тобой в последний раз? Тогда, когда был изгнан из Флоренции вместе с женой Софией. Кажется, это было в двадцатых годах, вскоре после возвращения из Америки. Всего несколько месяцев мы наслаждались роскошью фамильного дворца. Я часто вспоминаю великолепный зал для трапез, полный таинственности и чарующей красоты: сверкающие позолотой фризы с фигурами дев, тайные ходы, фреску «Похищение Прозерпины.» — все эти изящные произведения искусства, которые я выписывал из других стран и бережно хранил. Особенно мне хочется отметить одну милую вещицу, а именно — карту Италии в замечательном исполнении Понтормо.

Я являлся, по сути, пленником, мне позволялось лишь после ужина уединяться в лаборатории и заниматься там поиском лекарства от моего недуга, так мучившего меня.

Признаться, я ошеломлен тем, что после столь дурного поступка по отношению ко мне у тебя хватает совести просить средств на войну.

Однако, поскольку судьба рода Медичи волнует меня гораздо больше, чем твое сумасбродство, моим решением было удовлетворить твою просьбу. Этого требует честь нашей семьи. Еще древний Платон оставил нам изречение, исполненное глубокой мудрости: «Имя твое — твоя судьба».

С этим, письмом посылаю тебе шесть сундуков серебра, триста солдат и свою шпагу — в качестве залога.

Да, да, Козимо, через две недели я лично намерен прибыть на поле брани в Сиену; если уж даю деньги, то хочу видеть, на что они истрачены.

Одновременно с серебром тебя ждут еще два подарка.

Первый — это предсказание. Думаю, что я погибну в этом сражении. Теперь, когда моя дорогая София покинула меня, скончавшись от воспаления мозга, мне представляется бессмысленным цепляться за жизнь и уцелеть на поле битвы, хотя я полон решимости уложить на месте не одного противника прежде, чем покину этот бренный мир.

Моим вторым подарком будет завещание. По нему к тебе переходит все мое состояние. Ты наверняка помнишь мое полное опасностей путешествие в Америку, где мне удалось присоединиться к экспедиции Эрнана Кортеса, отправившегося на поиски золота короля туземцев. К тому времени как я возвратился в Италию, до тебя уже дошли слухи о том, будто я запятнал свою честь, похитив сокровища Монтесумы, и что я сильно изменился, став совершенно другим человеком. Но все это было лишь прелюдией к тому недостойному поступку, который ты легкомысленно совершил, обнародовав мое тайное имя, после чего изгнал нас с Софией из города.

Помню, ты кричал мне:

— Люди называют тебя Волком, но я знаю, кто ты такой на самом деле! Больше ты никогда не переступишь порог моего дома, проклятый Версипеллис!

— Я вовсе не Версипеллис, мой синьор!

— Не смей мне лгать!

— Нет, нет! Все эти сплетни обо мне — подлая клевета! Я не чудовище! У меня нет никакого золота! Я всего-навсего твой прежний, несчастный и обездоленный дядюшка, зависящий от благосклонности своих родственников Медичи! — взывал я, рыдая, но твои сбиры[1] тащили меня прочь.

Что же, Козимо, ты обрадуешься, узнав, что это была ложь.

Много лет назад я стал обладателем несметного богатства, продав за это в Теночтитлане свою душу. Теперь этот желтый металл[2] завещан тебе, но с одним условием — сначала придется решить мою головоломку.

Я зашифровал сообщения о местонахождении четырех «ключей-подсказок», спрятав каждый в четырех, соперничающих между собой городах; эти ключи и приведут тебя к сокровищу. Одно из этих сообщений — сама загадка, а второе, как видишь, карта. Ты сможешь разгадать загадку, если на время отвлечешься от бесконечной череды буйных развлечений и пиров и уделишь хотя бы толику внимания тому, о чем я тебе говорю. Не думай, что это легко.

И еще два момента, на которые мне хотелось бы обратить твое внимание.

Если ты окажешься более сообразительным, чем я думаю, и сумеешь отыскать все «четыре ключа», имей в виду, что тебе предстоит составить из них некую комбинацию, чтобы прочесть тайный пароль, открывающий доступ к сокровищу. Более того, разумеется, рядом с каждым спрятанным «ключом» размещены хитроумно устроенные коварные капканы, способные отправить в мир иной.

Я соорудил все это в надежде на твою необузданную алчность, полагая, что она даст мне возможность отомстить тебе и из могилы.

Вот моя загадка:

Дорога к Желтому Металлу Через Четыре города ведет, И в каждом испытание тебя ждет. Пройдя их все, себе узнаешь истинную цену: Погибнешь нищим иль обретешь Сокровище мое. Так, в Первом городе ты отыщи Гробницу, Где труп Глупца уж черви пожирают. В одной его руке — судьбы игрушка, Другой же он сжимает твой Первый Ключ. В святыне города Второго найди Волчицу: Она верней меня подскажет путь к Ключу Второму, Что стережет четверка грозная Драконов… Прочти же пятую главу ты от Матфея — иль погибнешь! Невидим Третий град — сокрыт он в камне. Найдя в нем термы иль купель, ты яблоко любви сожги. Тогда узришь мой третий Ключ. Но берегись безудержного гнева моего! В Четвертом есть святой с Востока, Изменник поневоле, он горько ржет, как лошадь. Когда-то он принадлежал Нерону. Внемли ему, свое узришь в нем Провидение!

Я сказал, что прилагаю к письму два зашифрованных послания. Второе представляет собой карту-загадку. Очень надеюсь, что ты сумеешь разгадать головоломку и оценишь по достоинству мою шутку.

А пока, племянник, я прощаюсь с тобой.

До скорого свидания в Сиене.

Антонио Беато Калиостро Медичи.

Блазеж и Доменико бдительно охраняли выход, а Марко, прищурив глаза, смотрел, как я ломаю голову над этим поразительным письмом с его игрой слов и со странного вида подписью на последней странице.

— Невероятно! Неужели это письмо подлинное? — задыхаясь от восторга и волнения, бормотала я. — Мне хотелось бы взглянуть на заверенный образец почерка Антонио, чтобы сравнить наклон букв, их высоту, стиль письма.

Марко склонился над моим плечом, на секунду прикоснувшись к моей щеке, впрочем, я слишком была поглощена осмыслением послания, чтобы обратить на это внимание.

— А что вы думаете по поводу самой загадки, всей этой болтовни о волчице, глупцах и невидимом городе?

— Пока не знаю. Придется повозиться, но я могу начать уже сегодня вечером.

— Выходит, у вас нет представления, что имеется в виду?

— Нет, нет! Кое-какие мысли у меня имеются. Вот, посмотрите сюда. — Я указала на одну из каллиграфически выписанных строк. — «Больше никогда ты не переступишь порог моего дома, проклятый Версипеллис!» Так называл Антонио герцог Флорентийский. Понимаете, я впервые вижу письменное подтверждение тому, что члены рода Медичи действительно считали его сверхъестественным существом! Версипеллис в переводе с латинского означает «меняющий шкуру».

— Это я уже знаю, — кивнул Марко.

Бип-бип!

Мы оба вздрогнули, услышав позывной моего мобильника, лежавшего у меня в сумочке.

— Господи! Я совсем забыла!

— А что такое?

— Какая досада! Прежде чем я серьезно займусь изучением письма, мне нужно изменить свои планы на вечер.

Я вернула ему письмо и подбежала к стойке. Достав из сумки свою «Нокию», я увидела на дисплее сообщение от моего жениха Эрика. Как видно, ему не терпелось отправиться на роскошный обед во французский ресторан, где мы заказали столик на сегодняшний вечер.

Ответ последовал незамедлительно:

Марко заметно насторожился, пока я набирала и отправляла сообщения, он то и дело бросал выразительный взгляд на своих спутников, застывших у дверей.

— Кто это звонил?

— Мой жених. Мы собираемся пожениться через две недели и сегодня вечером хотели окончательно обсудить все приготовления к свадьбе.

— Ого, уже через две недели! Это очень скоро.

— А мы до сих пор не составили список приглашенных. — Я с гордостью показала ему маленький аппаратик, чтобы он мог лучше его рассмотреть. Не забывайте, что у меня всего месяц назад появился первый мобильный телефон. — Вы только посмотрите! Текстовое сообщение! Поразительно! Я только что открыла эту функцию — вы можете набрать текст прямо на экране!

Марко недоумевающе уставился на меня и сказал:

— Да у нас в Европе такие телефоны появились уже два года назад. Господи, в какое же захолустье меня занесло! Вот что, Лола, у меня очень мало времени. Поймите, мне нужно как можно скорее убедиться в том, будете ли вы мне полезны или нет. Я хочу забрать вас с собой во Флоренцию, чтобы иметь возможность установить подлинность письма. Мы посетим дворец Медичи-Риккарди. Вы же сами сказали, что вам нужны образцы почерка Антонио? Так вот, у них есть архив, и хранящиеся в нем материалы могут оказаться весьма полезными. А еще мы сможем воспользоваться помощью доктора Изабель Риккарди, занимающейся изучением истории рода Медичи.

— Боже мой! — Я едва не запрыгала от восторга. — Доктор Риккарди! Я читала ее книгу «Антонио Медичи: создатель и разрушитель»! Я обожаю Флоренцию! Во всяком случае, с восторгом читаю о ней.

— Похоже, для вас предпочтительней заниматься перепиской по телефону. Может, мне лучше уйти? Или вы вовсе не такой уж специалист, как уверял меня Сото-Релада?

— Нет, нет! Погодите! Я читала о нем. Дайте подумать. Так, Антонио Медичи. — Я сунула мобильник в карман и зажмурилась, вспоминая. — Один из очень известных членов рода Медичи. Предположительно родился в 1478 году. Рано прославился как ученый, занимаясь во Флоренции экспериментами над людьми, кажется, над живыми, а не над трупами, как Леонардо да Винчи. Антонио был настоящим чудовищем, практиковался в вивисекции. Отсюда и пошли слухи о том, что он оборотень. Вскоре ему надоело возиться с подопытными земляками. Он уехал за границу. Кажется, куда-то в Африку, вроде бы в Алжир, где участвовал в военных действиях, но науку не оставил. Дайте вспомнить… Кажется, в 1510 году он оказался в Тимбукту, сражался там с мусульманами. Завладев их лабораториями, Антонио серьезно занялся алхимией. Известно, что он похитил одного местного жителя, превратив в своего раба. Имя его не знаю. После этого Антонио вступил в союз с Кортесом, отплыв с ним в Америку, где принял участие в резне, жертвами которой стали сотни ацтеков в Теночтитлане. Мне самой приходилось слышать рассказы о том, что он похитил золото Монтесумы. По возвращении из Мексики во Флоренцию Антонио убивает раба. Известна ужасная история о том, что несчастного морили голодом, закрыв ему лицо какой-то золотой маской. Эта мучительная пытка закончилась смертью африканца. Напоминает «Человека в железной маске».

— Да.

— Но это было его последним убийством. После Мексики он…

— Сильно изменился.

— Совершенно верно. Женитьба пошла ему на пользу. Его возлюбленная имела прозвище «Дракон». Да, так прозвали Софию Медичи. Она убедила его стать покровителем искусств и, как вы сказали, алхимиком. Тем не менее жизнь Антонио складывалась не очень благополучно. По неизвестным причинам Козимо изгнал его и жену из Флоренции, о чем подробно изложено в письме. Всю оставшуюся жизнь супруги провели, скитаясь из города в город. Испытав столько бурных приключений, Антонио стал вести более спокойный и уединенный образ жизни, во всяком случае, до той войны, о которой упоминал. Он действительно погиб, как и предсказывал, при осаде Сиены. Это произошло в 1554 году. Клубы дыма, поднимавшиеся над полем сражения, сбили его с толку, он перепутал, где находятся свои, где противник, и в результате при помощи какого-то доселе неизвестного взрывчатого вещества перебил множество флорентийцев. Вероятно, здесь не обошлось без алхимии.

Пока я тараторила, будто на экзамене, Марко изумленно смотрел на меня, когда же я закончила, он сказал:

— Вот это да! Непременно расскажу про вас мистеру Сото-Реладе, ему будет приятно узнать, что его рекомендации полностью подтвердились.

Я улыбнулась:

— Простите, но разве Сото-Релада знает меня?

— Этот старый мошенник, промышляющий скупкой краденого и, кажется, подержанных автомобилей, собирает самые разные сведения, в том числе адреса. Я же сказал, что он работал с вашим отцом, поэтому располагает подробной информацией о Томасе и его семье. Этот тип заверил меня, что вы стоите трудов.

— Стою трудов? — смущенно засмеялась я, не зная, как это расценить.

— Ну да! Я не только не жалею, а, напротив, очень рад, что послушался его совета и потратил время на поездку к вам, прежде чем предпринять дальнейшие шаги. А откуда у вас все эти сведения об Антонио?

Я повела рукой в сторону полок с книгами:

— Все чтение, чтение!

— Понятно. А вот мне не удалось найти карту, о которой упоминает Антонио. Мистер Сото-Релада говорит, что она пропала. Но к делу! Решено! Я принимаю вас на работу! Для нас уже заказаны билеты на самолет в Италию на сегодняшний вечер. Рейс 177 «Бритиш эйрлайнс», первый класс, естественно.

— Сегодня вечером?! — Я заметалась по магазину, пытаясь собраться с мыслями. — Это уж слишком неожиданно.

— Но нам необходимо лететь всем вместе. Надеюсь, паспорт у вас есть?

— Да, он у меня в подсобке, в моих папках. — И вдруг я расхохоталась над его безумным предложением. — Но я не могу отправиться с вами! Я же сказала: через две недели у меня свадьба!

— Но мы слетаем всего на пару дней! Вы успеете вернуться к свадьбе. Если только вас не увлечет эта история.

И Марко помахал передо мной прозрачными, хрупкими страничками, и я снова увидела эту замысловатую подпись на последнем листке. Изо всех сил подавляя в себе желание вырвать листки у Марко и немедленно погрузиться в разгадку головоломки, я пыталась рассуждать здраво.

— В самом деле, если всего на два дня… Может, слетать?.. Господи, что за чушь я несу?!

Тут вдруг снова от «Нокии» пошли сигналы. Я достала мобильник из кармана и прочла два сообщения от Эрика:

Я быстро набрала следующий текст, в глубине души считая все это шуткой:

Последнее мое послание было вызвано желанием подразнить Эрика. Я так его любила, что ни за что на свете не смогла бы отложить день свадьбы. Но прежде чем мне удалось набрать слово «шутка», Марко спросил:

— Снова строите планы на свадебный ужин?

— Простите, с моей стороны было невежливо задерживать вас. Я рассказывала Эрику о письме.

Марко недовольно поджал губы:

— Напрасно!

— О, на его счет можете не беспокоиться. Эрик не какой-нибудь болтун. — Это было не совсем так, зато я точно знала, что он отлично разгадывает всякие загадки. — Признаться, мне думается, что его просто необходимо включить в этот проект, так как весь позапрошлый год он работал, находясь в джунглях, о чем я вам и говорила.

— Да, припоминаю. А что же все-таки произошло в этих джунглях? — Марко посмотрел на телефон, который я держала в руке. — Какой симпатичный аппаратик. Можно взглянуть?

— Конечно.

Марко взял мой телефон и бросил его назад.

Рыжий ловко поймал его на лету и спрятал в свой карман.

— Отдайте мой телефон! — потребовала я.

— Он его только проверит.

— Но он мне нужен!

— Все равно вы не сможете пользоваться им в Италии, — заявил мне Марко. — Местная связь там не действует.

— Что происходит? Это просто какая-то…

Однако не успела я договорить, как Марко нагнулся и, приблизив свой нос к моим волосам, принюхался.

Я испуганно отшатнулась:

— Что вы делаете?!

— Что это за запах? Духи? — Он снова потянул носом воздух. — Гм-м, какой чудесный аромат! — А потом едва слышно пробормотал: — А говорят, де ла Роса плохо пахнут.

— Что вы сказали?!

Я бочком попятилась к дальней стене, на которой расположились полки с книгами по истории.

— У вас изумительные духи. — Он засмеялся. — Впрочем, как и вы сама. Для меня это действительно очень приятная неожиданность.

Я помедлила и вдруг поняла, что передо мной — ненормальный, а потом спокойно сказала:

— Думаю, вам лучше уйти.

— Уйти? Но почему?

— Потому что я слышала, что вы сказали.

Марко улыбнулся:

— Я не хотел вас оскорбить. Но… но ведь члены семейства де ла Роса действительно не могут похвастаться хорошей репутацией, не так ли? И, как мы уже вспоминали сегодня, пару лет назад в джунглях вы попали в весьма затруднительную ситуацию. Я имею в виду убийство полковника Морено.

— Я уже сказала, что не желаю говорить на эту тему.

— О полковнике Морено? Понятно, не очень приятно вспоминать об этом. А что вы думаете по поводу того, что ваш отец устроил взрыв в казарме?.. Кажется, в 1993 году, да? И убил племянника полковника?

— Вы пришли поговорить о де ла Росе или о Медичи?

— Но ведь они связаны друг с другом, — усмехнулся он.

Я ошеломленно уставилась на него:

— Что вы хотите сказать? Каким это образом?

— О, не будем торопиться! На чем я остановился? Ага! Так вот, Томас де ла Роса убил Серджио, и полковник Морено решил отомстить за его смерть. О, я знаю, что Морено был жестоким параноиком, настоящим Сталиным Центральной Америки! После окончания войны он задумал создать класс военной аристократии, лелея свою безумную идею, он фанатично преследовал старинные почтенные кланы, подвергая их репрессиям. Поэтому и устроил погоню за вами, дочерью де ла Росы. Ох уж эти Морено! Не могут смириться с гибелью своих родственников, пережить свое горе! Такие эмоциональные!

— Эмоциональные?!

Марко уже не казался таким безобидным и беззаботным, как минуту назад. Напротив, он угрожающе приблизился ко мне со словами:

— Видимо, они не умеют забывать о своих утратах. Ведь именно поэтому с вами случилась та страшная история в джунглях. Но не на ту напали! Вы ухитрились убить полковника, таким образом защитив себя и своих родственников.

Я отрицательно покачала головой:

— Так говорят люди? Но я никого не убивала! Морено приказал Эстраде стрелять в нас. Это было ужасно!

— Да, должно быть, вам было очень страшно!

— Выслушав приказ полковника. Эстрада обезумел и вместо нас убил его. Эта кошмарная расправа произошла у всех на глазах.

— Ах вот как! — вкрадчиво проговорил Марко. — И вы стояли в сторонке, пока рядом убивали человека?

Я промолчала.

— Значит, действительно, — продолжал он, — семья Морено понесла такие тяжелые утраты именно по вине членов рода де ла Роса! Точнее сказать, если бы Томаса задушили еще в колыбели, то вы не родились бы на свет божий, а род Морено по-прежнему оставался бы большой и любящей семьей!

Попятившись назад и упершись в одиноко стоящий стеллаж с книгами, я ощутила, как громко колотится у меня сердце. Марко придвинулся ко мне так близко, что можно было почувствовать запах его дорогого одеколона. Сердце мое судорожно забилось, когда я вдруг заметила слезы в его черных глазах.

— О Боже!

— Да, видно, я себя выдал. Это наша семейная слабость. Я не умею скрывать боль.

— Вы… Вы его… Полковника…

— Да, Лола, я единственный сын Виктора Морено.

Слезы продолжали струиться по его щекам, и он раздраженно смахнул их рукой, но солоноватая влага прилипла к пальцам.

— Убирайтесь прочь! Пошли вон отсюда! — закричала я.

— Да, я, конечно, уйду, но только с вами. Ах вы, несчастная полукровка! — По его дрожащим губам я видела, как он старается овладеть собой. — Вы должны радоваться, что принимаете участие в деле. Сото-Релада не солгал, когда говорил, что вы, Лола, не подведете меня. С вашей помощью золото будет найдено! Прекрасное представление! — Он передразнил меня. — На латинском языке Версипеллис значит «меняющий шкуру»! Не окажись леди такой знающей и умной, я сделал бы с ней то же самое, что она поспела сотворить с моим несчастным отцом!

Выхватив письмо у Антонио, я принялась кричать:

— На помощь! Помогите!

Но куда там! Марко грубо ухватил меня за талию… Мы сцепились и рухнули на ковер, задев столик, бутылка опрокинулась и залила пол красной жидкостью, похожей на кровь. Я отчаянно пыталась вырваться, высоко подняв руку с зажатым в ней письмом, чтобы не испачкать его вином. Марко схватил меня за шею и с силой дернул назад.

— Пустите!

— Блазеж! — заорал он.

Рыжий в один прыжок оказался рядом и схватил меня своими громадными лапищами. Вдруг, будто из-под земли, вырос Белый Бык. Его устрашающий вид привел меня в ужас. Придя в крайнее возбуждение и тяжело дыша, он блуждающим взглядом подыскивал подходящий предмет, который помог бы ему выплеснуть адреналин. Заметив в углу стеллаж с книгами, Бык мгновенно оказался рядом с ним, резким движением выхватил с полки несколько старинных фолиантов и стал швырять их в стену.

— Идиот, не порть книги! — прошипел Марко.

Доменико сразу остановился, безвольно уронив руки, и тупо уставился на Рыжего.

— Успокойся, — сказал ему Блазеж.

Он кивнул:

— Да, прошу прощения, босс.

— Бога ради! Пойди захвати ее паспорт, он у нее в папке в большой комнате.

— Есть, сэр.

Рыжий поставил меня на ноги и почти вынес на улицу, где уже наступили сумерки. Поскольку торговля книгами не очень прибыльный бизнес, я сняла для «Красного льва» недорогое помещение в тихом тупике на выезде из делового района. Пока меня запихивали на заднее сиденье серебристого четырехдверного «мерседеса», на улице не появилось ни одного доброго самаритянина.

— Помогите! На помощь!

Марко зажал мой рот ладонью и навалился на меня, не давая взбрыкнуть.

— Черт побери! Ну и история! — рассмеялся он. — Лола. Ло-ла! Моя мошенница, стервочка! Успокойтесь. Так будет лучше. Я понимаю, что немного разозлился, мы повздорили, и мне захотелось свернуть вам шею — и я сделал бы это! Если бы вы меня выслушали, то сами непременно умоляли бы, чтобы я забрал вас с собой на эти небольшие каникулы. — Он повернул голову к Блазежу: — Может, лучше накачать ее наркотиками?

Я стала громко кричать, но так как все стекла в салоне были подняты, то от моего крика только заложило уши.

Он ударил меня по щеке, отчего в моей голове зашумело, потом вкатил еще одну пощечину.

— Едем скорее! — заорал он Доменико.

Мое лицо пылало от побоев. Двигатель взревел, и машина понеслась по погруженным в сумерки улицам в сторону аэропорта.

Мы мчались с такой скоростью, что уличные огни только мелькали за окнами. Через двадцать минут мы были в аэропорту.

— Отпустите меня! — закричала я, продолжая крепко сжимать в руке письмо Антонио Медичи. — Выпустите меня отсюда!

Я оглянулась и увидела какого-то мужчину, отходившего от своего автомобиля. Когда я опять попыталась позвать на помощь, Марко с силой прижал меня к себе, как будто обнимал, и прошипел мне на ухо:

— Лола, выслушайте меня.

— Я не желаю разговаривать с безумным убийцей.

— С безумным?! Ну, это уж слишком! — Он слегка шлепнул меня по щеке, чтобы привести в себя. — Да, прилетев из Франции на Антигуа на похороны отца, я напился до чертиков. Валялся в луже, по горло накачавшись бренди, и безутешно рыдал о своем папочке. Он был ужасным человеком, но я все равно горевал о нем. Я любил его. — Помолчав, он сказал уже более спокойно: — Все его любили. Коллеги моего отца заявили, что он не должен остаться неотомщенным. Я хотел было убить вас и всю вашу семейку, понимаете? Как в настоящей греческой трагедии. И я легко мог это сделать, потому что смолоду перенял от полковника науку убивать.

— Не сомневаюсь!

— О, во время войны мы славно повеселились! Но после смерти отца я погрузился в такую тяжелую депрессию, что мне было наплевать, сгнили вы все в могиле или нет. Я улетел в Амстердам, а оттуда в Париж, где пристрастился к абсенту. Не скажу, что в Европе руки у меня оставались «чистыми», но я понял, что больше не обладаю склонностью отца… серьезно разбираться с проблемами.

— Но теперь все будет по-другому, приятель, — заверил Блазеж. — Постарайся с ней разобраться, иначе она доставит нам в аэропорту кучу неприятностей.

— Не думаю, что Лола захочет пробудить во мне зверя. — Марко, угрожающе засопев, нагнулся к самому моему лицу. — Я совершил ошибку, открыв ей, кто я такой, просто у меня сдали нервы.

— Вы решили похитить меня?

— Это мы еще посмотрим… Я полон оптимизма относительно вашего будущего. Понимаете, Лола, я на вас «поставил» и думаю, вы сполна оправдаете мои расчеты. А я игрок, верно, Блазеж?

Тот выразительно воздел руки:

— Приятель, в Монте-Карло ты не вылезал из-за стола!

— Скоро мы вернемся туда, и я думаю, что мне снова повезет.

— Идите вы к… — заговорила я.

— Да замолчите же! — сердито оборвал он меня. — Дайте мне договорить. Я уже сказал, что на Антигуа, будучи в депрессии, только и думал о том, чтобы взорвать вас всех или самому застрелиться. Мне было так тошно, что дальше некуда, но потом кое-что произошло.

Марко слегка боднул меня головой, ожидая, чтобы я догадаюсь.

— Вы наткнулись на это письмо.

— Правильно. Я встретил мистера Сото-Реладу, и вот — оно в ваших цепких пальчиках. Полтора года я пытался разгадать загадку. Надо признаться, мои поиски не были безрезультатны. Но этого недостаточно! А я стремился узнать все, абсолютно все! Мой отец пытался устроить судьбу всей страны по своему усмотрению, и если бы я нашел это золото, то, возможно, я смог бы искупить грехи, почему бы нет? И закончить его дело.

— Дело вашего отца! — презрительно фыркнула я. — Да он был кровавым убийцей во время войны!

— Как и вы, — прервал он меня.

— Что значит — как и я?

— Вы тоже должны закончить дело вашего отца.

— Что вы хотите сказать?

— Я же сказал, что Томас де ла Роса умер в Италии, а не в Гватемале.

— Это полная чушь! Все говорят, что он похоронен в джунглях.

— Никакая это не чушь! Томас де ла Роса всегда был крайне скрытным. Вы забыли, что речь идет о сокровищах Монтесумы? Он сочинил великолепную историю, чтобы не привлекать внимание к своей персоне.

— Не понимаю.

— Он погиб, разыскивая письмо. Сото-Релада рассказал мне эту историю. У меня есть документы, доказывающие, что оно находилось у Томаса. Я видел его могилу своими глазами и точно знаю, где и как закончил свои дни этот господин. Должен сказать, это оказалось весьма любопытно, потому что вовсе не такого финала можно было ожидать от славного героя, коим являлся старина Томас.

Я смотрела на него во все глаза, едва осмеливаясь дышать.

Марко потрепал меня по волосам.

— Взгляни на нее. — Он развернул меня к Блазежу, грубо взяв за подбородок. — Я же тебе говорил, что эта леди не сможет устоять. Она чокнутая. Все де ла Роса чокнутые! — произнес он и резким движением отбросил с моего лба челку. — Да, Лола, потому-то я и уверен, что всегда успею свернуть вам шею. Вы же согласны лететь, не правда ли, дорогая?

Марко расплылся в самодовольной улыбке, сверкнув белыми зубами. Он осторожно взял из моих рук письмо, затем медленно открыл дверцу «мерса».

Они вылезли. Доменико, подхватив багаж, быстро зашагал к выходу, бормоча:

— Мы уже опаздываем!

— Приятель! — обратился Блазеж к компаньону. — Это же глупо. Она поднимет шум!

— Не спеши. Если леди откажется идти с нами, мы навестим ее, когда вернемся сюда.

— Да, если только я сейчас же не заявлю на вас в полицию!

Продолжая улыбаться, Марко развернулся ко мне, взял письмо за краешек двумя пальцами и дразняще помахал им у меня перед носом, так чтобы я видела тонкие странички с невероятно интригующей загадкой.

— Давай, крошка, смелее! — пропел он. — Давай, киска. Валяй, звони в полицию!

Я не двигалась и только твердила себе: «Держись, Санчес! Немедленно звони 911! Тебе нечего здесь делать. Все, что у него есть, — это золото Монтесумы и, возможно, могила твоего отца…»

Он разгадал мою натуру. Я не смогла устоять. Я давно уже свихнулась, сидя на постоянной диете из романов Александра Дюма, кроме того, меня терзал комплекс Электры. Я вдруг воспылала любовью к своему отцу и ничего не смогла с этим поделать. Марко занимался изготовлением бомб. Он дал мне пощечину. Он заслуживает солидной дозы торазина и двух пожизненных сроков заключения в федеральной тюрьме! Но какое это имело значение?!

Я еще целых пять минут не двигалась с места, мысленно чертыхаясь и глядя на порхающее в пальцах Марко письмо. Затем вылезла наружу, захлопнув за собой дверцу.

— Так будет лучше для всех! — торжествующе воскликнул он.

Я шла следом за Марко Морено, мое горло свела сильнейшая судорога.

— Вот так-то лучше, Лола.

Два часа спустя мы летели над пылающим в огнях заката океаном, направляясь во Флоренцию.

После моего не то похищения, не то безумного побега прошло чуть больше двух суток, когда мы наконец добрались до места. На пороге дворца Медичи-Риккарди нас, то есть Марко, Блазежа, Доменико и меня, приветствовала невероятно живая и энергичная женщина средних лет:

— Привет, красавчик! Вы, должно быть, Лола… э-э… де ла Роса, если не ошибаюсь?

Я стояла в своей измятой монашеской хламиде с растрепанной прической и ошеломленно взирала на окружающую нас красоту.

Мы в Италии! Во Флоренции! Я впервые оказалась здесь и сразу поняла: Италия так прекрасна, что вызывает почти болезненное чувство восторга, хотя оно и было немного притуплено невероятной усталостью и ощущением дискомфорта в желудке.

Иными словами, я без оглядки влюбилась в Италию, что в данных обстоятельствах было совершенно опрометчиво.

Но я безнадежная гедонистка и ничего не могу с этим поделать. Меня очаровала Италия, как только, перенеся два продолжительных перелета, во время которых головорезы Марко следили за каждым моим движением, мы спустились с трапа самолета в аэропорту Леонардо да Винчи в Риме. Пораженная красотой старинной архитектуры, я, как провинциалка, глазела на узкие улочки, пролетающие мимо на страшной скорости мопеды, древние памятники, встречающиеся на каждом шагу, не успевая разглядывать щедро разбросанные по Риму скульптуры. Мои «компаньоны» тащили меня к Колизею, где у какого-то оборванца в ужасных лохмотьях приобрели пару каких-то свертков. Это были пистолеты. Затем мы посетили несколько оружейных магазинчиков, где закупили патроны, ножи и топоры. После этого мы отправились во Флоренцию, и теперь, ошеломленная грандиозным красным куполом собора Дуомо, то и дело натыкаясь на стайки уличных продавцов, предлагающих маленькие статуэтки Давида, я брела по залам с мраморными скульптурами, с плафонами, изображавшими всякого рода аллегорических сатиров и мегер. В XV столетии этот фамильный дворец являлся свидетелем расцвета славы Медичи. Вдоль стен громадных залов размещались подмостки, где на головокружительной высоте стояли атлетического сложения рабочие. Внизу суетилась наша хозяйка, кругленькая и полная, в очках в красной оправе и с ярко-рыжими волосами. Она быстро скользила по фойе рядом с черноволосой девушкой, похожей на уроженку Северной Африки, примерно двадцати лет. Эта юная сильфида, с серьезным выражением миловидного личика, была одета в черное платье строгого покроя.

— Я доктор Риккарди. Очень вам рада, добро пожаловать! — воскликнула на английском рыжеволосая леди и с такой силой тряхнула меня за плечи, что моя голова только чудом не слетела. — Марко обещал привезти вас.

— Лола — наш талисман!

Она пристально посмотрела на его безупречно выбритое лицо, гладко зачесанные волосы и отличный кашемировый костюм.

— Как поживаете, дорогой?

— Теперь, когда я снова вижу вас, Изабель, гораздо лучше, — усмехнулся он.

— Ах вы, проказник! Такой же ослепительный красавец, как и всегда, правда, Андриана?

— Я…

— Это моя ассистентка, — представила мне сильфиду доктор Риккарди.

— Хэлло!

— А эти два высоких, стройных и молчаливых господина — ваши друзья?

Блазеж и Доменико застыли как изваяния в многозначительном молчании.

— И больше никого? — продолжала Изабель. — Я ожидала, что вас будет больше.

— Да, представьте, больше никого, — засмеялся Марко. — А вы думали, я привезу целую бригаду экспертов?

— Нет, но я полагала… Андриана говорила что-то о телефонном звонке очень разговорчивого молодого человека.

— Он… Я… Мы… — попыталась объяснить Андриана.

— Скорее всего это был один из тех назойливых торговцев, навязывающих товары по телефону, — продолжала доктор Риккарди. — Ну, не важно. Потому что вы уже здесь, перед нами, собственной персоной, дорогой Марко. Прошу прощения за подмостки. Флоренция постоянно находится в состоянии ремонта. Но их не замечаешь, правда? Мой дорогой сеньор Морено! Я только и слышу об этом письме. Целых восемь месяцев вы находились здесь и едва не свели меня с ума своими вопросами.

— Я многим обязан вам, Изабель.

— Да, конечно, и поэтому привезли сюда это очаровательное создание? — Она обернулась ко мне: — Итак, Лола! Вы, как и Марко, околдованы письмом? Он наверняка сообщил вам, что его написал Антонио Медичи и всю эту чушь относительно золота, оборотней и Монтесумы, верно? Последний год он буквально мне покоя не давал, и я ужасно рада, что вы поладили с этим невыносимым человеком! Уверена, что этот господин призывал вас работать день и ночь напролет. У него есть такая способность.

— Вообще-то меня в некотором роде похитили… — пробормотала я.

— Как? — Доктор Риккарди изумленно распахнула глаза. — Да что вы говорите! Но это же великолепно! Нет, он настоящее чудовище! Правда, красивое чудовище, и при этом очень веселое и интересное! Этот дворец буквально создан для помешанных на архивах, но сначала мы вас устроим. Идемте! Потрясающе! — Доктор Риккарди стремительно двинулась дальше. — О багаже не беспокойтесь! Моя помощница, разумеется, доставит его на четвертый этаж, где мы вас разместим.

Молодая ассистентка, бормоча проклятия на разных языках, с трудом подняла наши вещи, тогда как доктор Риккарди выкатилась из фойе и понеслась вперед. Доменико с Блазежом плелись сзади. Мы с Марко едва успевали за госпожой Риккарди по застеленным паласами залам, следуя мимо группы пестро одетых туристов из Германии и США, через анфилады комнат со стенами, завешанными гобеленами.

Пролетая мимо мраморных бюстов суровых и давно почивших знаменитых итальянцев, доктор Риккарди жестом подозвала меня.

— Признаюсь, я была очень заинтригована, когда Марко сказал, что собирается привезти вас сюда на помощь! Чтобы иметь «еще одно мнение», как он выразился, хотя, насколько я поняла, у вас нет специальных познаний в палеографии и идентификации почерков.

— Вы явно недооцениваете самоучек, — ответила я, сама не соображая, на каком языке, настолько была ошеломлена ее трескотней, утомлена длительным перелетом и угнетена тревогой.

— Ах, какая прелесть! Но я рада вам сообщить, что наши архивы открыты для тех, кто питает к ним чисто научный интерес. Мы очень демократичны, потому что артефакты принадлежат всем нам, не так ли? Они являются достоянием всего мира и будущих поколений!

— Честно говоря, доктор, лично мне кажется, что это письмо было украдено.

— Не обращайте на нее внимания, Изабель, — вмешался Марко. — Она придерживается радикальных взглядов.

— Да, да, хорошо! Действительно, вопрос о происхождении письма способен завести нас слишком далеко. Однажды у меня был профессор археологии из Зимбабве. Представьте себе, он вздумал выкрасть нашу коллекцию серебряных плевательниц. У нас имеется сертификат, подтверждающий их принадлежность Медичи, — факт, не подлежащий ни малейшим сомнениям! Этот тип упорно доказывал, что плевательницы были изъяты из сундуков короля… как его? Ах да, Дакарая! И заявил, что намерен вернуть родине драгоценное наследие. — Мы вошли в очередной зал. — А ведь он учился в Оксфорде! Оправившись от шока, я ему искренне посочувствовала. В конце концов, среди членов рода Медичи было много жалких воришек, попросту грабивших африканцев!

— И что же случилось с этим профессором? — спросил Марко.

— Оказался в тюрьме, разумеется!

— Значит, вы исследовали письмо Антонио, доктор Риккарди? — спросила я.

— Да, до полного изнеможения! Но результаты пока держу при себе, чтобы не обнадеживать вас.

— Я знаю, что вы настоящий специалист по вопросам Средневековья! — Несмотря на чисто итальянскую экспансивность писательницы, общение с этой дамой вызываю во мне бурю положительных эмоций. — Я читала вашу книгу, «Антонио Медичи: созидатель и разрушитель». Очень интересная работа! Мне понравилось, как в произведении умело сочетаются научные факты с историческими анекдотами.

Она довольно улыбнулась:

— А мне вы понравились! Вообще-то книга писалась как-то сама собой. Вы обратили внимание, что я сосредоточилась на последних десятилетиях жизни Антонио? Этот период был наиболее интересным, во всяком случае, в контексте истории искусства, хотя другие биографы не проявляли должного внимания к этим годам его деятельности.

— Трудно назвать карьерой то, чем он занимался, мадам! — не удержалась я.

— Да, как конкистадор Антонио Медичи был повинен во множестве ужасных преступлений. Но меня интересовал период его жизни, последовавший за возвращением из Америки. В то время он был крупным меценатом и покровительствовал художнику Понтормо, а также ювелиру Бенвенуто Челлини, изготовившему по его заказу замечательные сундуки для хранения ценностей: они были снабжены устройством, производившим взрыв, в том случае если набиралась неправильная комбинация цифр. Но хотя многие из этих восхитительных вещей сохранились, документов того времени осталось очень мало, так как все было безжалостно уничтожено. Я твержу Марко, что просто невозможно переосмыслить важность находки личного письма Антонио, относящегося к середине XVI столетия, поскольку основные сведения о нем поступили к нам из вторых рук. Когда вы будете готовы, дорогая, я отведу вас в архив и покажу письма, которые написаны им до двадцатых годов пятнадцатого века, чем, собственно, и исчерпывается наша коллекция. И вы сможете сравнить почерк.

— Лола уже изучала его почерк в самолете, — заметил Марко.

— Да, письмо очень интересное и загадочное, — сказала я, умолчав о том, что вынуждена была прервать это занятие, увидев, как Блазеж разламывает мой мобильник, небрежно объяснив, что вот так же сломает мне шею, если я буду плохо себя вести.

Доктор Риккарди остановилась перед лестницей и похлопала меня по плечу:

— Ну что ж. Вы, должно быть, очень устали. Можете немного вздремнуть, прежде чем приняться за работу. Или мне попросить Андриану принести вам немного еды, чтобы вы подкрепились?

Марко повернулся ко мне и с такой непринужденностью коснулся моего локтя, что на мгновение я приняла его за Эрика и, осознав свою ошибку, в ужасе отпрянула назад.

— Вы проголодались?

Я ответила отрицательно. Видимо, я употребила слишком много спиртного во время полета, и вот теперь меня сильно мутило, голова будто раскалывалась на части. Есть совершенно не хотелось.

— Увлеченным своим делом не требуется отдых, — заметил Марко.

— Чем скорее мы с этим покончим, тем лучше, — сказала я. — Мне хотелось бы, если возможно, прямо сейчас взглянуть на эти архивы.

— Ах, дорогая моя, в Италии можно все!

Доктор Риккарди стала быстро подниматься по застеленной ковром лестнице, затем повела нас по темноватому коридору к высоким дубовым дверям. Остановившись перед входом в сокровищницу, она улыбнулась с гордостью истинного коллекционера:

— Сейчас вы все увидите! — И распахнула двери.

Оказавшись перед этим великолепием, я ахнула от восторга. Стены библиотеки Медичи-Риккарди блистали золотой отделкой, дубовые полки была заставлены старинными книгами в дорогих кожаных переплетах. Я читала, что они были из собрания Лоренцо Великолепного, отправившего своего библиотекаря Иониса Лакасиса на Восток, где он скупал книги Платона, Лукана и Аристофана, которые по приказу Саладина были переведены на арабский язык и переписаны от руки. На первом этаже библиотеки располагались столы с перламутровой инкрустацией и золочеными стульями, предназначенные для читателей. Среди них выделялся один, весьма ученого вида человек, поглощенный изучением какого-то толстенного труда. При этом он использовал огромную лупу в бронзовой оправе, закрывающую почти все его лицо. Особо привлекали внимание его спускающиеся на спину иссиня-черные волосы, явно указывающие на то, что флорентийский перфекционизм этого господина был замешен в определенной степени на турецкой или даже перуанской крови. В полной тишине шуршали переворачиваемые читателями страницы. Через полукруглое окно, располагавшееся почти под самым потолком, в зал падал мягкий луч света.

Доктор Риккарди остановилась у полки, на которой лежали коробки, обвязанные шелковой тесьмой. Она спустила на пол две из них.

В одной из коробок находились красивый старинный фолиант в кожаном переплете с вытисненными на обложке цветками розы и толстая пачка карточек со странными, нарисованными от руки знаками. На верхней был изображен красный дракон с глазами, сверкающими золотистым огнем.

— Не та коробка, — покачала головой доктор Риккарди.

— А что это за вещи?

— Они принадлежали супруге Антонио. Мы приобрели их три года назад на аукционе за сравнительно невысокую цену. Это ее дневник и оккультные карты. София была в некотором роде спиритуалисткой.

— А, так это карты Таро! — сказала я. — Похоже, они очень старинные и раскрашены от руки. Какая прелесть!

— Ну вот, началось! — недовольно проворчал Марко.

Но Изабель одобрительно улыбнулась мне.

— Да. Молодец, Лола! Эти карты достались Софии от матери — вместе с ее богатым воображением, чему является свидетельством этот дневник. Его содержимое представляет огромный интерес для женщины-историка, хотя, как видите, Марко вовсе не считает эти женские штучки достойными изучения. Этот синьор — ужасный женофоб! — Подтрунивая над ним, она подняла вторую коробку. — Однако вот это удостоилось его внимания!

Приоткрыв крышку второй коробки, заполненной стопкой пергаментных листов с остатками сломанных печатей из золотистого воска с изображением волка, доктор Риккарди загадочно улыбнулась:

— Это письма Антонио — на них такая же печать!

Я достала первый лист и повернула его к свету. Он содержал послание Антонио к папе Льву X, урожденному Джованни Медичи, его двоюродному брату. Внимательно рассмотрев его, я заметила, что на этом письме указана более ранняя дата, чем на том, что находилось у Марко, — похоже, он написал его во время вторжения в Африку, точнее, за 15 лет до путешествия в Мексику, где и присоединился к Кортесу.

— Совершенно верно! — довольно подтвердила доктор Риккарди. — В юности Антонио и не думал стать участником завоевания Америки, гораздо больше его интересовали научные эксперименты.

— Вернее, вивисекция, — осуждающе уточнила я. — Он ставил свои чудовищные опыты над бедными и бесправными крестьянами.

— Да-да! Благодарю за уточнение! Так или иначе, но позднее он продолжил свою работу в Африке — это было в начале XVI века. Антонио увлеченно изучал труды известных мавританских алхимиков, начав искать тайну бессмертия в металлах. Его очень интересовала Америка, поскольку европейцы были уверены, что ее земли изобилуют драгоценными металлами. Он отправился в Мексику вместе с Кортесом. После возвращения во Флоренцию он в припадке ярости убил раба. Изгнанный из Флоренции, он посвятил себя меценатству и алхимии. — Доктор Риккарди поправила очки, всматриваясь в документ, извлеченный мной из коробки. — Вот это письмо было написано во время его африканских приключений. Мы считаем, что этот его период был омрачен безумием.

«3 декабря 1510 года

Тимбукту, Западная Африка

Джованни, Святому отцу, в миру нашему любезному кузену.

Мне стало известно, что в настоящее время вы без оглядки расточаете богатства церкви. Настоящим письмом призываю вас немедленно прекратить растраты, так как средства Ватикана понадобятся для экспедиции в страну мавров в интересах моих философских проектов.

Вы, Джованни, и моя невеста София осуждаете меня за то, что я считаю своим великим предназначением создание сильного избранного общества. Вы эту затею воспринимаете как проявление черной магии. Я, являясь всего лишь последовательным учеником Платона, ставлю себе задачу вывести человечество из эпохи Потребления в эру Разума. Сначала мне пришлось заниматься вынужденным умерщвлением преступников и сумасшедших, вскрытием трупов с целью изучения строения их затуманенного мозга. Затем, два года назад, я прибыл сюда, в Византию, чтобы открыть тайные знания мавританских: алхимиков, касающиеся медицины, желая помочь человечеству излечиться от предрассудков и варварства. Два года! Это лекарство долго мне не давалось!

Только теперь, спустя долгие годы кропотливой работы, был найден способ лечения этих древних болезней — хотя не думаю, что вы его одобрите.

Итак, я находился в Африке, в городе Тимбукту, незадолго до этого подвергшемся нападению марокканцев. Вместе со мной были шесть моих земляков, флорентийских купцов и генералов. Всю ночь мы пробирались между развалинами домов и сгоревших библиотек по земле, буквально усеянной трупами, как вдруг увидели признаки жизни. Это была тонкая стайка зеленовато-голубого дымка над печной трубой маленького домика.

Войдя в него, мы обнаружили там невысоких темнокожих людей, склонившихся над серебряными сосудами. По всему помещению, освещаемому факелами, стояли кожаные бурдюки с какими-то порошками.

— Мой господин, — прошептал один из офицеров, — что это такое?

— Лаборатория алхимика! — воскликнул я во весь голос, таково было мое восхищение.

Смуглый человек обернулся и, увидев нас, что-то сердито выкрикнул. Какой-то старик шагнул вперед и погрозил мне костлявым кулаком, другой, молодой и симпатичный на вид парень, встал между нами, прикрывая его, — очевидно, это был отец юноши.

— Вы создаете здесь Универсальное лекарство, — сказал я на языке мали. — Философский камень способен будет победить любую болезнь, смерть, невежество и суеверие. Это лекарство необходимо всем — вы должны открыть мне свои секреты. Тогда я смогу принести свет в этот мир, окутанный мраком.

— Мы никогда не откроем тебе рецепт этого великого средства, — дерзко ответил старый колдун.

— Не дадите добровольно, я вырву силой!

— Ты хочешь получить рецепт? Хорошо, твое желание исполнится, но прежде я награжу тебя. Ты получишь по заслугам.

— И что это за награда?

— Твоя смерть!

Он зачерпнул из висящей на поясе сумки горсть какой-то жидкой и вонючей грязи янтарного цвета, поджег ее от одного из горящих факелов и швырнул в меня.

Не знаю, из какого дьявольского вещества была она сделана, но, мгновенно вспыхнув, все мое тело превратилось в горящий факел. Тогда офицер плеснул на меня водой из фляжки. Я громко кричал, сдирая с себя одежду и катаясь по полу. Тут сын колдуна подскочил ко мне и засыпал меня густым слоем соли. Только благодаря этому мавру я не погиб мученической смертью.

В тот день я поклялся убить их. Схватив один из факелов, я поднес его к самому большому бурдюку, в котором находилась ртуть, и поджег ее.

Вспыхнуло синее пламя, распространяя отвратительный запах, а шестьдесят человек рухнули замертво сотрясаемые дрожью, с лицами, позеленевшими от действия их собственного дьявольского зелья. Рядом стояли еще два сундука, украшенные разными символами. На одном был знак серы, напоминающий фигуру женщины.

На другом — знак соли, с помощью которой молодой мавр спас меня. Это был круг с поперечной полосой.

Я открыл бочонок со знаком, обозначающим серу, и коснулся пламенем желтого порошка. Смертоносный огонь столбом взметнулся вверх. Это было столь феерическое зрелище, что казалось, солнце явилось с небес, чтобы исполнить мое повеление. Темнокожие колдуны пылали, как чучела из соломы, а те, кому удалось убежать от огня, встретили клинки моих ландскнехтов. Ужасной участи избежал лишь сын колдуна, сквозь рыдания и проклятия демонстрировавший отличное знание тосканского диалекта.

— Сын мой, ты малодушен! — сказал, я ему. — Ты плачешь, как женщина!

— Что вы наделали? — воскликнул он. — Что же представляет собой человек, если он способен так оскорбить Небеса?

— Суть его — разум, и только он.

— Нет, вы только что доказали, что в действительности у людей душа зверя!

Слова мавра поразили меня.

— Возможно, мы оба правы, но в стремлении выжить человек с такой легкостью теряет разум и отдается животному инстинкту, что эти два аспекта его сущности становятся неразличимы. — Я рассмеялся от восторга при этой мысли. — Ты заинтересовал меня, мальчик. Как твое имя?

— Опул из Тимбукту.

— Мы похожи с тобой, — сказал я ему, — ты не можешь этого не видеть.

— Нет, господин, вы — моя полная противоположность. — Он сделал левой рукой странный знак. — Я бедный алхимик, а вы — моя противоположность. Вы зверь, таких людей итальянцы называют Лупо, то есть Волк.

— Волк, — медленно проговорил, я, пораженный его умной и грамотной речью. — Ты слишком умен для того, чтобы умереть.

— Мальчишка колдун, — предостерег меня генерал. — Для вас это может быть опасным. Этот чародей призовет на помощь своих джиннов и проклянет вас при помощи африканской магии, господин Антонио. Нужно убить его, чтобы разрушить губительные чары.

Раб поклонился.

— Я сказал лишь то, что видел. Все боятся Волка, господин. Я тоже его боюсь.

— Он говорит правду, — ответил я. — Как говорил старик Платон, «истинное имя человека — его судьба, его предназначение». И этот юноша угадал, мое истинное имя. Сегодня я стал Волком.

— Господи, помилуй нас! — осеняя себя крестным знамением, прошептал, генерал.

Не испугавшись странных знаков и молитв мавра, я с удивлением обнаружил, что раб владеет несколькими языками, довольно прилично пишет, хотя клятвенно уверяет, что не знает секрета изготовления философского камня, равно как воспламеняющейся янтарной грязи. Тем не менее я решил во что бы то ни стало раскрыть эти тайны. Кроме того, этот дерзкий мальчишка казался ему крайне любопытным, потому что он был первым, кто узнал правду о нем.

Обратите внимание, кузен, на мою новую печать: я — Волк. И благодаря волшебному тайному огню мне представляется возможным достигнуть того, чего так долго я не мог добиться при всей своей образованности, анатомируя трупы крестьян и преступников.

Как видите, я веду мир к эпохе Разума. Но он должен быть устроен по моему разумению.

Вы понимаете? Я требую, чтобы немедленно прекратилась растрата денег. На эти средства будут построены школы по всей Земле! Если же вы ослушаетесь меня, то берегитесь!

Антонио».

— Этот текст не похож на ваш документ, — ответила я на напряженный взгляд Марко, когда прочла наводящее ужас описание возгорающейся «грязи янтарного цвета», напомнившее мне о нефти — воспламеняющемся оружии древних мавров, которым прославился Александр Великий, применивший его против индийцев: от жидкости она разгорается еще больше, а затухает от порошка. Однако эта мысль лишь промелькнула в моем сознании, меня не так занимало содержание письма, как его внешний вид. В свое время я занималась почерковедением, не только изучая каллиграфию, но прочитывая все материалы, начиная с трудов XVI века по оккультной графологии, а также учебники ФБР по криминалистической идентификации почерка. Поэтому, заметив, что дуктус, то есть наклон в написании букв, этого письма отличается от наклона в письме Марко, я сообщила ему об этом.

— Вы хотите сказать, что письма не похожи, — поспешил заметить Марко, щелкнув своими тонкими длинными пальцами. — Я имею в виду тональность письма и его литературный стиль.

Доктор Риккарди остановила на нем внимательный взгляд.

— Действительно, если ваше письмо написано Антонио после его возвращения с флотом Кортеса, то оно не должно быть похоже на это письмо: в среднем и пожилом возрасте характер Антонио смягчился из-за болезни, которую он называл «состоянием», кроме того, на нем сказалось благотворное влияние его жены…

— Софии, — одновременно сказали мы с Марко.

— Да. Но мне кажется, что Лола говорит о почерке.

Благородная дама уселась к нам спиной и стала перечитывать его еще раз, ворча себе под нос и хмыкая, словно выражая презрение к нашему многословию.

— Марко, — прошептала я, — достаньте конверт, я хочу еще раз взглянуть на письмо.

Он протянул мне тонкие, почти прозрачные, исписанные страницы.

Я сказала:

— Я только сейчас поняла, что письмо Марко написано на какой-то необычной бумаге. Насколько я помню, папиросной бумагой не часто пользовались в эпоху Ренессанса, не правда ли?

Доктор Риккарди покачала головой:

— Конечно! И было бы странно, если бы Антонио написал его на такой бумаге. Все Медичи писали на пергаменте, что подтверждают множество писем, видите? Кроме того, это не настоящая папиросная бумага, а скорее волокна конопли, которые так тщательно отскоблили, что ее фактура стала прозрачной. Она получила широкое распространение только в XVII столетии, и то лишь среди богатых куртизанок, считавших ее предметом роскоши, потому что она напоминала тончайшую ткань, из которой им шили нижнее белье.

— Но самая главная проблема — это почерк, — сказала я. — В письме, которое находилось у Марко, заглавные буквы и росчерки были более изощренными.

Доктор Риккарди кивнула:

— На мой взгляд, разница бросается в глаза.

— Лола! Не спешите с выводами, не торопитесь, — прошептал мне мой похититель.

Для наглядности я положила рядом с письмом Антонио, адресованным папе, послание, приобретенное Марко у Сото-Релады, которое еще раз и цитирую:

Проведя пальцами по изящно начертанным буквам, напоминающим миниатюры, вышитые черным шелком, я все больше приходила к выводу, что эти два письма написаны разными людьми. В первом послании буквы были наклонены влево, как будто у автора через десять лет изменился почерк. Начертание их было абсолютно разным.

— Посмотрите, вот здесь черточки на «t» тоже другие, — поддержала меня доктор Риккарди. — И «a» совершенно иначе написаны.

Но Марко этот ответ не убедил.

— Печать-то его, что же вам еще нужно? Это же классический признак подлинности. Второе письмо мог написать секретарь Антонио.

Мы с доктором Риккарди вынуждены были возразить ему.

— Печати действительно идентичные, — подтвердила я. — Но Медичи были буквально помешаны на новых идеях, на гуманизме, поэтому величайшим образцом для них служил Цицерон и письма, написанные его рукой. Послание такой важности, да еще адресованное самому папе, Джованни Медичи должен был непременно написать собственноручно, если только не лежал на смертном одре.

— В XVI веке, — добавила доктор Риккарди, — стиль, содержание и почерк письма полностью отождествлялись с личностью его автора.

Я поднесла письмо ближе к свету. Марко стиснул кулаки, губы его побелели, он вперил в меня предостерегающий взгляд, но я все равно произнесла свой вердикт:

— Вам не имело смысла тащить меня в такую даль, Марко. — Я решительно вернула ему его «драгоценное» письмо. — Это послание — фальшивка!

Марко сунул его мне в руки.

— Посмотрите на него еще раз! — потребовал он.

— Я уже смотрела. И сказала вам все, что о нем думаю.

— Вы ошиблись!

Вложив письмо в конверт, я запихнула его в карман пиджака Марко.

— Нисколько! Между этими письмами огромная разница, они не могли быть написаны одной и той же рукой.

— Вы были невнимательной. Потрудитесь исследовать его более тщательно. Небрежная работа всегда выводит меня из себя.

— Марко, это письмо — бесполезный клочок бумаги!

— Нет, нет, прекратите! — вскричала доктор Риккарди. — Нечего мне устраивать сцену ссоры влюбленных.

— Никакие мы не влюбленные!

— Тем хуже! Ну же, дорогие мои, перестаньте дуться друг на друга. — Мы продолжали огрызаться, и доктор обняла нас за плечи, словно уговаривая: — Дорогая, мне кажется, вас просто необходимо вознаградить за утомительный перелет через океан. Вечером рабочие уйдут и мы устроим восхитительный ужин!

Она буквально силой увела нас из библиотеки и объяснила, что хотя дворец Медичи-Риккарди служит музеем, тем не менее в нем имеется кухня и шеф-повар может воссоздать тортеллини в бульоне и жареных кальмаров, которыми наслаждался еще Козимо I. Несколько спален и залы для трапез, сохраненные в прежнем великолепии, предназначены для приема ученых и дипломатов, а также для известных букинистов, которым повезло провести во дворце пару дней.

Словно уловив пожелание синьоры Риккарди, неожиданно появилась Андриана. Ей немедленно было поручено проводить нас в комнаты.

— Они слегка поссорились, — благодушно заметила хозяйка, — так что постарайтесь… э-э… не знаю… развеселить их, что ли…

Бросив на свою хозяйку укоризненный взгляд, Андриана повела нас вверх по лестнице, и вскоре мы уже стояли в роскошных апартаментах, явно предназначавшихся для плотских утех изнеженных и капризных герцогинь Флоренции. Там она придирчиво осмотрела мое помятое в самолете одеяние.

— Марко… Простите… Синьор, и вы, синьорина, хотела бы заметить, что, пребывая во дворце, просто необходимо соблюдать манеры, которые привили вам ваши воспитатели или родители, а также стараться соответствовать окружающей вас обстановке, поэтому советую переодеться к ужину.

— Но со мной нет ничего, кроме этого платья, — смущенно пробормотала я, осознавая, что в этом монашеском балахоне напоминаю язычницу из «Конана Варвара».

— Когда синьор объяснил нам, что пришлось в спешке покинуть Лонг-Бич… Я правильно назвала ваш город, мадам?.. Благодарю вас. Так вот, мы сразу позаботились о том, чтобы у синьоры не возникло затруднений с одеждой. Пожалуйста, загляните в гардероб, и вы увидите там самые изысканные туалеты.

— Благодарю вас, Андриана. — Марко заставил себя любезно улыбнуться ей, после чего она ретировалась.

— А почему здесь находится еще чей-то багаж? — возмущенно спросила я, увидев, что Андриана оставила в номере чемодан Марко. — С чего это она решила, что мы с вами остановимся в одной комнате?

С багровым от злости лицом, он достал из кармана письмо с золотистой печатью.

— Лола! Вы плохо изучили его! Оно подлинное, я это знаю. Поймите, я говорю абсолютно серьезно!

— Разве мы остановимся в одной комнате? — с расстановкой повторила я свой вопрос. — С одной кроватью?!

Он впервые внимательно огляделся, и на виске его забилась голубая жилка.

Я сверлила его презрительным взглядом, стараясь не показывать, кем его считаю, но он сам пришел в ужас, когда понял мои опасения.

— Что? Насилие? Да вы что?! У меня и в мыслях не было ничего подобного! Это не входит в мои планы! Вот еще выдумали! Это было бы просто низко!

— Рада это слышать.

— Я, видите ли, все-таки джентльмен… временами.

— Насколько мне известно, джентльмены не дают женщинам пощечины и не угрожают им.

— Кто сказал вам этот вздор? Джентльмены способны на самые ужасные поступки. Но только не я! — Марко посмотрел на меня горящими глазами. Видимо, оценив мое возбужденное состояние, он решил перевести разговор в более спокойное русло. — Послушайте, мне не хотелось доводить вас до истерики, в таком состоянии человек не может продуктивно работать.

— А может, для меня это как раз самое продуктивное состояние! — запальчиво возразила я.

— Очень сомневаюсь. К тому же, по-моему, вам вообще несвойственна истерика, для этого вы слишком умны.

— Оставьте меня в покое! Я сделала то, что вы хотели. Ваше письмо — подделка, обман! Надеюсь, что хоть сами вы не обманщик. Вы сказали, что знаете, где находится могила Томаса. Мне необходимо побывать на ней. Я больше не желаю принимать участие в этой бессмысленной погоне за сокровищами.

— И не думайте! Иначе вам, Лола, придется иметь дело с Доменико, который устроит основательную трепку, понятно? — устало сказал Марко.

— Вы отвратительный тип! — вспыхнула я.

Он моргнул. Его взгляд резко изменился.

— Да, это наша фамильная черта, советую впредь быть осторожней, иначе есть риск спровоцировать меня.

— Бедняжка! А вот мне от моих предков достались крутые бедра и непокорный нрав, так что не мечтайте, что сможете удержать меня!

По лицу Марко неожиданно пробежала слабая улыбка.

— И что здесь смешного?

— О Господи, да ведь и вправду смешно! Вы все время топаете и громко кричите, прямо Чингисхан в юбке!

— Предлагаю успокоиться. Пойдите лучше почистите перышки!

— Нам было сказано подготовиться к обеду?

— Я не хочу есть.

— Ваш аппетит меня абсолютно не заботит. Но то, что мы увидим в зале, где будет проходить обед, наверняка вызовет у вас большой интерес.

Моей выдержки хватило секунды на две, после чего я спросила:

— Что именно?

Марко внимательно посмотрел на меня своими большими черными глазами и слегка ущипнул за подбородок.

— Ну вот, так-то лучше. Любопытный котенок. Не беспокойтесь, когда мы спустимся, вы сами все увидите. Постарайтесь не разочаровать меня.

Подхватив свою сумку, он быстро вышел из комнаты, оставив письмо на кровати.

Внимательно осмотрев номер, я поняла, что выбраться из окна невозможно. Что ж, нужно будет попробовать ускользнуть от громил Марко по лестнице. Приоткрыв дверь, я увидела массивную тушу Доменико, будто дамба, перегородившую коридор. Оставалось торчать в этом роскошном номере с зарешеченными окнами, с мраморным туалетом и умывальником, с широченной дубовой кроватью под золотисто-зеленым балдахином и — ура!!! — с двумя телефонами, один из которых стоял на прикроватном столике, а другой — рядом с ванной.

Набрав номер Эрика, я замерла на кровати, слушая бесконечно долгие гудки, но он не отвечал. Моя рука нервно комкала покрывало, как вдруг нащупала конверт. Это было письмо, оказавшееся подделкой, во всяком случае, к нему приложил руку кто-то неизвестный.

Никакого золота ацтеков нет и быть не может! А тот факт, что я продолжала о нем размышлять, только подтверждал то, что на мое воображение сильно повлиял дух произведений Конан Дойла и Жюля Верна. И даже если настоящее послание написано прекрасным каллиграфическим почерком и снабжено печатью, совпадающей с оригинальной, это еще ничего не значит. Известно, что мошенники издавна отличались высоким мастерством фальсификации.

Нужно позвонить родителям или Иоланде, озабоченно подумала я. И обязательно установить контакт с американским консульством.

Повинуясь своей противоречивой натуре, вместо осуществления этих благих намерений я взяла конверт и достала шелестящие странички то ли папирусной, то ли конопляной бумаги. Вдруг оттуда выскользнула визитная карточка сеньора Сэма Сото-Релады.

Выйдя из ванной и размышляя над этим странным разговором, я вдруг поймала себя на мысли, что мне нечего накинуть, кроме моего монашеского одеяния. Вспомнив слова Андрианы по поводу ужина и вечернего платья, я быстро подошла к гардеробу и распахнула резные дверцы. Меня ослепил богатый выбор шелковых нарядов с вышивкой золотом и серебром, с хрустальными подвесками, изящными рюшами, оборками и венецианскими кружевами.

Ахнув от восторга, как-никак я женщина, и облачась в платье из шуршащего переливчатого шелка с декольте, как у Марлен Дитрих, я услышала короткий стук, а затем скрежет в скважине.

В комнату торжественно вплыл Марко Морено в элегантном смокинге. Увидев меня в столь великолепном наряде, он смущенно закашлялся и отвернулся.

— Простите, мне показалось, вы уже готовы.

— Как вы попали сюда? — сухо спросила я, поспешно оправляя платье.

Он показал мне ключ.

— Не так давно вы возмущались, что нам предоставили один номер на двоих. Ай да Лола! Выглядите просто замечательно! Как настроение?

Не желая сообщать ему о разговоре с Сото-Реладой, я произнесла:

— А вы как думаете?

— Кажется, вполне подходящее.

— И ошибаетесь.

Быстро повернув голову в сторону коридора, я услышала звук открывающейся двери, шаги и приглушенный женский смех. Это был голос Андрианы.

— Похоже, вы опять изучали письмо? — указал Марко на разбросанные на кровати страницы. — Возникли какие-нибудь новые соображения?

— Да, и не одно, а сразу несколько.

— Позвольте узнать, какие именно? — Он собрал страницы и помахал ими в воздухе. — Тогда я подкину еще одну идейку. Вы определили это письмо как фальсификацию, хотя есть вероятность того, что по каким-либо причинам у человека может измениться почерк. Вы сравнивали это письмо с тем, которое показала вам доктор Риккарди. Его Антонио писал папе Льву X, правильно? Оно датируется началом шестнадцатого века, когда Антонио только что прибыл в Тимбукту. Тогда он был юным безумцем, подвергал мусульман всевозможным гонениям, превращал их в рабов, но все это осталось в прошлом. Вскоре после возвращения из Америки он женился, потом вынужден был покинуть Флоренцию, и мое письмо было им написано уже спустя много лет.

— Письмо Томаса, — поправила я его.

Марко только ухмыльнулся:

— Образно говоря, оно было написано совершенно другим человеком! Антонио перевалило за сорок. Это был старик, утомленный жизнью и к тому же страдающий меланхолией. В этот период он и пишет послание, которое я держу в руках.

Я где-то читал, что каждый раз, когда Шекспиру приходилось расписываться на каких-либо документах, его подпись немного, но отличалась от предыдущей. В данном случае разница в почерке действительно бросалась в глаза. Вы забыли, что Антонио очень болел?

Я мрачно кивнула:

— Он писал это письмо, умирая от своей болезни.

— Вот именно! Антонио называл недуг, поразивший его, патологическим состоянием. Никто не знает, что это было за состояние, скорее всего нечто вроде психического расстройства или паралича. Кроме того, у него была повреждена рука, в результате чего могли измениться высота букв, все эти соединения, нажим на перо, разве нет?

Подумав, я вынуждена была согласиться, что предположения Марко не лишены основания.

— А вы разбираетесь в вопросах почерка гораздо больше, чем я думала.

— Потому что это письмо целиком меня поглотило! Кажется, я наконец-то понял свое призвание.

— К чему? К изучению истории?

Он помедлил, задумчиво глядя на письмо.

— Скорее, к политике. Это имеет отношение к моему наследию.

— Я вас не понимаю.

— И не надо. — Он подошел ближе. — Сейчас имеет значение это послание. Я уже видел вас за работой, когда вы буквально пожирали его глазами, находясь в таком возбуждении, что мне пришла в голову мысль предложить какой-нибудь транквилизатор. Я вас отлично понимаю, потому что и сам не в силах ни на минуту забыть о загадке! В этом письме кроется обещание чего-то страшно заманчивого, не так ли?

Он сделал еще шаг ко мне, но я отступила, и мы стали ходить друг перед другом кругами, как это делают борцы перед тем, как начать схватку. Вскоре я оказалась прижатой к двери. Марко же улыбался, сверкая белоснежными зубами:

— Очаровательная Лола, я знаю, что вы горите желанием узнать правду. Здесь скрывается тайна. Чувствуете ее притягательный аромат? В этом дворце есть нечто, что тревожит меня уже целый год.

— Что же это?

Он посмотрел на меня выразительным взглядом. Его глаза излучали странный свет. Я вспомнила библейскую легенду о Люцифере, который своей коварной красотой и вкрадчивым голосом соблазнял Еву. У Марко была поразительная способность на глазах превращаться из наводящего ужас разбойника в медоточивого соблазнителя.

Он протянул ко мне руку и кончиками пальцев стал поглаживать обручальное кольцо.

— Не прикасайтесь ко мне! — возмущенно воскликнула я.

Из коридора донесся тот же смех, переходящий в слабое повизгивание.

Марко насильно раскрыл мою ладонь и вложил в нее перламутровые страницы.

Я автоматически согнула пальцы.

— Ну же, посмотрите на них, — промурлыкал он. — Ведь вам не терпится доказать, что вы умнее и сообразительнее Томаса, правда? Сото-Релада говорил мне, что Томас много лет безуспешно бился над головоломкой. Мысль о том, что его дочь способна решить задачу, которая не далась ему, наверняка пробуждает в вас охотничий азарт. Сознайтесь же!

— Послушайте, Марко, в Лонг-Бич вы меня ударили, угрожая моим родственникам, а сейчас поставили надзирать за мной своего громилу.

— Да.

— Но я не могу сосредоточиться на работе, когда надо мной висит угроза расправы.

Он пристально посмотрел в мои глаза.

— Я все больше прихожу к убеждению, что вы сумеете мне угодить, Лола.

— Если вы думаете, что этим меня успокоили, то ошибаетесь.

— Наверное, вы правы, — спокойно сказал он. — Признаюсь, я сам не знал, что мне с вами делать, когда привезу вас сюда. Было довольно сложно против вашей воли требовать, чтобы вы разгадали для меня эту тайну. Вряд ли это дало бы нужные результаты. Во всяком случае, ничем хорошим моя затея не закончилась бы. Будучи достаточно умной и сообразительной девушкой, вы все же решили продолжить работу над письмом, хотя и опасались меня. А мне же необходимо было забыть, какую боль вы мне причинили. — Он беспомощно развел руками, горько усмехнувшись, и вдруг показался каким-то слабым и беззащитным. — Но кто знает? Может, удастся забыть обо всем. В конце концов, сейчас я очень страдаю и не способен рассуждать здраво.

Мы долго смотрели друг на друга. В этот момент Марко вовсе не выглядел опасным. Все его существо было охвачено бесконечной тоской и печалью. Помимо моей воли у меня возникло чувство сострадания к нему.

— А впрочем, почему бы и не забыть? К чему упорствовать? Вы можете торжествовать, если хотите, — пробормотал он, и я почувствовала на щеке его теплое дыхание. Он взял мое лицо в ладони, откинул назад челку. — Маленькая красавица. Не такие уж мы с вами разные, правда? Но я хочу, чтобы вы были со мной заодно, поэтому подвергаю вас испытанию. Докажите же мне, что не все члены семейства де ла Роса ничтожные людишки! Тем самым окажете большую услугу всем своим родственникам. Может быть, я дам вам шанс.

— Ах, вы… — Крепко зажав письмо, я резко высвободила голову и рванулась прочь. Марко попытался схватить меня за руку в тот момент, когда я выскочила из номера.

— А может, и нет! — крикнул он вдогонку.

Пробегая по застеленному персидским ковром коридору, я вдруг заметила Андриану, которая закатывалась истеричным хохотом. Напротив нее стоял высокий, плотный человек с торчащими дыбом черными с проседью волосами. Он был одет в мятый синий костюм с оттопыренными карманами.

— Нет, Андриана, этим итальянцам явно недостает образования, потому что один дремучий парень на таможне спросил меня: «Вы кто, латиноамериканец? Это что-то вроде индейца? Это у вас какой-нибудь вождь носит имя «Бегущий Медведь» и танцует в чем мать родила, не забыв при этом надеть головной убор, сделанный из перьев? Признаться, вначале, обратив внимание на разрез глаз, я решил, что вы китаец». Мне пришлось долго доказывать этому болвану, что я являюсь потомком индейцев майя и что действительно мои предки украшали голову орлиными перьями, когда приносили в жертву итальянских колонизаторов, — боги урожая благосклонно принимали их упитанные туши. Затем я попытался пошутить, сказав, что вижу явное сходство между ним и теми несчастными, но, видимо, итальянец не нашел в этом ничего смешного, потому что пригрозил отвести меня в полицию.

— Да, да, эти парни ужасно бестолковые, — задыхаясь от смеха, выговорила Андриана, смахивая с лацкана его пиджака какие-то нитки. Она повернулась ко мне, и лицо ее сделалось очень серьезным.

— Кто это? — спросил стоявший за моей спиной Марко.

Андриана посмотрела на него и смущенно пригладила волосы.

— Ах, этот симпатичный молодой человек утверждает, что он жених синьорины де ла Росы. — Она выразительно закатила глаза.

— Это правда?

Человек обернулся и остановил усталый взгляд на Марко. В его глазах вспыхнуло возмущение, когда он заметил, что тот удерживает меня за руку. Потом он повернулся ко мне, и я увидела его красивое, немного осунувшееся лицо.

— Привет, — сказал он и протянул мне навстречу руки. — Сюрприз, малышка! Какого черта ты здесь делаешь? Держу пари, ты и представить себе не могла, что увидишь меня здесь. Ха-ха! А я вот он!

Бросившись к Эрику, я чуть не задушила его в объятиях.

— Когда ты прилетел?

— Приземлился в Риме около двух часов назад. После твоего сумбурного сообщения о каком-то загадочном «клиенте», ацтеках и Томасе меня охватило беспокойство. Мне никак не удавалось связаться с тобой по сотовому. Тогда я позвонил Иоланде, но она ничего не смогла ответить мне. Потом я сделал несколько звонков во дворец — ты упомянула о нем в сообщении. Андриана сказала, что здесь для тебя забронирован номер! Поэтому я помчался в аэропорт, стал наводить о тебе справки, и там меня здорово озадачили! Оказывается, ты только что улетела! Улетела, и все! А ведь у нас был заказан столик на вечер! Я так был потрясен, что и сам не знаю, как очутился у билетной стойки, где кричал, что моя невеста улетела в Италию! Меня включили в список ожидающих, и не успел я очнуться, как оказался в самолете, представляешь? — Он взмахнул руками, изображая крылья. — Это было как во сне! Я все думал, как же это будет романтично, когда я вновь увижу тебя.

Я расхохоталась:

— Ты что, напился?

Его густые темные волосы были всклокочены, а массивный подбородок зарос колючей щетиной.

— Ну, как тебе сказать, вообще-то я немного выпил в дороге. Понимаешь, не очень-то уютно чувствуешь себя в самолете, а у них всегда есть беспошлинное виски. В общем, я и не заметил, как опустошил половину бутылки.

Он стал извлекать из оттопыренных карманов запасы, которыми разжился в дороге: маленькие баночки орехов, пакетики с драже, крошечные упаковки с пармезаном, какой-то роман в яркой обложке и миниатюрный флакончик «Лэр дю там» для меня. Не обращая внимания на посыпавшиеся на пол шарики драже, он продолжал говорить, переведя взгляд на Марко, который так и стоял позади меня:

— Мне до смерти осточертел этот проклятый фильм про Кристиана Слейтера, который они все время крутили, и непрестанная болтовня пассажиров. Послушай, Лола, неужели ты думаешь, что я настолько пьян, чтобы не потребовать объяснений, какого черта делает этот парень в твоем номере?

Оказалось, что доктор философии Эрик Гомара, высокий и крупный господин, сложением похожий на Диего Риверу, с темно-карими глазами и большими оттопыренными ушами, при виде Марко Морено испытал настоящий приступ ревности впервые за два года нашего знакомства! Обычно Эрик был слишком поглощен чтением, преподаванием и своей писаниной, перемежая их обильными трапезами и пылким ухаживанием за моей скромной особой, чтобы забивать себе голову мыслями о возможных соперниках. Правда, у него их не было и быть не могло! Он преподавал археологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе вместе с моей матерью Хуаной, а два года назад, ни минуты не колеблясь, отправился с нами на ее поиски в Гватемалу. В свое время он эмигрировал в США и поступил учиться в один из университетов, по окончании которого его пригласили на работу уже в Калифорнийский университет, где обворожительная физиономия Эрика, смахивающая на умильную морду спаниеля, неотразимо действовала на деканов и студенток. Когда я впервые с ним встретилась, о нем ходили легенды как о роковом соблазнителе юных второкурсниц и лауреате награды за раскопки поселений майя. Но достаточно ему было пару раз лицезреть мою фирменную походку а-ля Санчес и провести в моем обществе несколько месяцев, совершив рискованную экспедицию в джунгли, как все эти нимфы скрылись в тумане и он признал меня единственной властительницей своего сердца. Эрик скитался с нами по тропическим лесам и собственными глазами видел жестокую расправу с полковником, учиненную обезумевшим лейтенантом Эстрадой. Несмотря на то что после этой трагедии его стали мучить ночные кошмары, мы с ним сблизились еще больше. Наша влюбленная парочка переезжала с места на место, живя то в его квартире в Лос-Анджелесе, то у нас дома в Лонг-Бич. Более того, вскоре этот пылкий роман должен был увенчаться свадьбой. Мои родители готовились устроить торжество, рассчитанное на целую неделю, с участием фольклорного ансамбля «Марьячи», с огненными коктейлями и охотой за дикими животными, устраиваемой моей сестрой Иоландой, скрепя сердце согласившейся принять гостей у себя в пригороде Лонг-Бич. Учитывая все это, понятно, что Эрик пришел в ярость, увидев удерживающего меня за руку Марко.

— Как этот парень оказался в твоем номере?! — грозно повторил он свой вопрос.

— Так они же вместе остановились, — поспешила объяснить Андриана, собирая упавшие конфеты в красивую жестяную баночку. — У них один номер на двоих, понимаете? Это дешевле.

— Нет, не один, — громко возразила я. — Это была ошибка.

— Что значит «ошибка»? — продолжал греметь Эрик.

— Андриана, объясните, почему наш вечер портит какой-то потный шимпанзе? — вкрадчиво поинтересовался Марко.

— Он сказал, что хочет сделать сюрприз своей невесте, — ответила она.

У Эрика лицо покрылось пятнами.

— А ты кто такой, приятель? — запальчиво выкрикнул он.

Я помахала рукой с зажатым в ней письмом.

— Дорогой, позволь мне объяснить. Вот это письмо…

— Господи, Андриана, выпроводите этого типа вон!

— Я не могу, Марко. Доктор Риккарди была так гостеприимна. Она подумала, что его присутствие будет приятно…

— Понимаешь, Эрик, он заявился в мой магазин и начал говорить о золоте, о могиле Томаса, а еще о полков…

— Это я уже знаю. Я рассказал об этом твоей сестре, которая была в бешенстве от услышанного. Удивительно, как это она еще сюда не примчалась! Дома все хотят знать, что происходит. Ты не взяла с собой ни одежды, ни туалетных принадлежностей…

— Но он буквально похитил меня, Эрик. Во всяком случае, сначала так и было.

— Похитил?!

— Да, представьте себе, так называется романтическое приключение, когда красивый мужчина предлагает девушке надеть одно из наших прекрасных платьев и помещает в апартаменты, которые стоят тысячу евро за ночь, — пылко заявила Андриана и сухо добавила: — Сэр!

— Как изумительно вы это описали! — заметил Марко.

— Серьезно? Послушай, Эрик! — сказала я.

— В самом деле, а ты почему так одета?

Все заговорили одновременно.

— Вы сможете допросить ее обо всем, когда возвратитесь в Калифорнию. — Марко достал из кармана смокинга пачку сигарет и щелкнул элегантной зажигалкой. — Приятель, почему бы вам не найти таз с водой и не окунуть туда голову? И выпейте шоколада. Хотя вы исключительно интересны своими крекерами с сыром и ароматом подмышек, мы с Лолой очень заняты и просим нас не беспокоить.

— Замолчите! — прошипела я ему.

— Я убеждаю его уйти, и, как вы могли заметить, вполне вежливо, — прошептал Марко, выпустив из ноздрей душистый дым и взглянув на Доменико, по-прежнему торчащего в коридоре. — Если желаете, моя прелесть, я могу быть более грубым.

Эрик рассердился, еще больше взъерошил пятерней свои волосы и тяжело хлопнул Марко по плечу:

— По-моему, нас не представили друг другу. Как ваше имя?

— Марко Морено. — Он улыбнулся. — Я легко могу устроить так, чтобы вы никогда его не забыли.

— Нет, Господи, не надо! — вскричала я. — Прекратите это немедленно!

— Марко Морено?

Пока Эрик пытался осмыслить это имя, Марко стряхнул его руку и постучал ему по голове костяшками пальцев:

— Что, вспоминаете? Морено, а?

— Господа, перестаньте толкаться! — потребовала Андриана. — Видеть все это, конечно, забавно, но во дворце не дрались… кажется, с 1523 года. Вокруг много старинных и ценных вещей, вы можете их повредить. К тому же это вредно для пищеварения. Не хотите ли вместо выяснения отношений осмотреть дворец?

— Нет, пусть сначала Эрик взглянет на письмо! — Я еще раз попыталась показать ему страницы, шурша ими перед его носом. — Вот, посмотри, может, я чего-то не заметила.

Но Эрик грубо толкнул Марко в грудь, отчего тот невольно пошатнулся.

— Эй, у вас действительно великолепный смокинг. Он легко мнется?

— Милый, успокойся! — взмолилась я.

— Джентльмены! — предостерегающе повысила голос Андриана.

Марко ухмыльнулся:

— Совсем не мнется. Могу дать вам адрес своего портного, поскольку скоро придется зашивать вас самого.

— Послушайте, я требую, чтобы вы немедленно замолчали! — возмущенно взревела Андриана, так что все вздрогнули и притихли.

— Даже я, дорогая? — спросил Марко.

— А вы особенно, сэр!

Она улыбнулась и энергично толкнула его вперед. Марко зашагал по коридору. Сигаретный дым шлейфом тянулся за ним, словно отравляющий газ. Все остальные тихо шли сзади.

— Здесь я в ответе за все, — произнесла Андриана. — Мои обязанности заключаются в том, чтобы доктор Риккарди была довольна и не волновалась. В противном случае она поднимает такой крик, что у меня голова раскалывается! А если вы поубиваете друг друга перед ужином и не сможете в нем участвовать, знаете, что здесь начнется? Просто кошмар! Она будет рвать и метать! Так что, прошу вас, следуйте за мной.

Угроза скандала подействовала на нас с Эриком, и мы автоматически повиновались ее указаниям. Марко первым сбежал вниз по лестнице, все остальные степенно последовали за ним мимо мраморных наяд и нимф и превосходных пейзажей в стиле Возрождения. Вскоре группа свернула в коридор.

— Вот, это вас отвлечет, — сказала Андриана, обращаясь к присутствующим. — Это всегда срабатывает! Смотрите внимательно! Здесь находится маленькая капелла с изумительной фреской. Она должна вас заинтересовать, так как на ней изображен наш знакомый. И перестаньте бурчать на него, сэр. Идите сюда! Ну как, узнаете?

— Что? — разом спросили мы.

Неожиданно мы очутились в небольшом помещении, напоминающем драгоценную шкатулку: это ощущение создавали тяжелый, с золотой лепниной потолок, цветной мозаичный пол и роспись, подобно ковру или нарядной ткани полностью покрывающая стены. Она изображает бесконечную процессию богато одетых людей, в роскошных одеждах из парчи, бархата и золота, на прекрасных темных и белых лошадях в сопровождении изящных пажей на фоне слоистых, причудливых скал, холмов, водных потоков. Пейзаж дивной красоты с далекими лугами и строениями простирается вверх до самого неба, на узком синем пространстве которого вырисовываются кроны высоких деревьев. На самом верху парили ангелы и птицы, цветы и травы покрывали землю. Стремясь отвлечь нас от ссоры, Андриана суетилась рядом, указывая на участников пышной процессии.

— Очко тому, кто назовет автора фрески. А кто не сможет, сразу получает титул шута. Ну же, я жду!

— Вздор какой-то! — буркнул Марко.

— Шут! — немедленно отреагировала Андриана.

— Это роспись Гоццоли, — машинально сказал Эрик и растерянно тряхнул растрепанной гривой. — Э… Беноццо Гоццоли. Она называется «Шествие волхвов». Процессия под Полярной звездой. В качестве моделей художник использовал членов семьи Медичи.

— Ну это просто очевидно. Особенно же удался образ потного шимпанзе. Теперь понятно почему. Не правда ли, сэр?

— Кхм… — смущенно промычал Марко.

— А в каком году она была написана, сэр?

Марко выпустил облако дыма.

— Э… в 1459 году.

— Шут! Ответ неполный.

— О, черт! Последняя из фресок была написана…

— Как утверждают современные ученые, в 1497 году! — вскричал Эрик, не в силах сдержать себя. — Это был последний год…

— Жизни Гоццоли! — выкрикнул Марко.

— А чей портрет, по словам ученых, он написал в этом году? — Андриана подняла брови, отчего с ее высокого гладкого лба исчезли все морщинки.

— Верно, я читала об этом! — поспешила ответить на этот раз я и приблизилась к той части фрески, где на сильном белом коне восседал волхв со смуглым красивым лицом в расшитых золотом зеленых одеждах и пышном головном уборе, наподобие восточной чалмы. Художнику стоило немалых трудов превратить модель в отважного мавританского принца.

— Это Антонио Медичи, — ворчливо проговорил Марко. — Картина была написана во Флоренции. Будучи совсем юным, он, видимо, позировал Гоццоли для портрета вавилонского волхва Бальтазара, одного из направившихся к младенцу Иисусу.

— Совершенно верно! — Андриана зааплодировала ему. — Вы, сэр, на правильном пути. Это синьор Антонио, в конце пятнадцатого столетия, задолго до его реабилитации. Вглядитесь внимательнее! В этом возрасте он уже убивал людей, которые являлись пациентами сумасшедшего дома, позднее, в десятых годах шестнадцатого века, Антонио перебрался к туркам в Африку, затем в двадцатых — к ацтекам в Америку. Гоццоли говорил, что писать его было равносильно тому, что писать дьявола. Тем не менее он послужил хорошей моделью для Бальтазара. Некоторые источники утверждали, что мать Антонио была родом из Сицилии — вот откуда у него такой неистовый характер. Вы знаете, людям свойственно сочинять легенды, однако я очень рада, что историки винят в его безумиях сицилийскую кровь, а не алжирскую, текущую в моих жилах.

Андриана улыбнулась, отчего ее лицо стало очень милым и красивым.

— Вот видите! — удовлетворенно заключила она. — Вы уже не бросаетесь друг на друга. Эта изумительная роспись всегда благотворно воздействует на людей. Сколько приходило во дворец разных ученых, которые спорили не менее ожесточенно, так, что готовы были убить друг друга! И все из-за происхождения какого-нибудь глиняного черепка или серебряной чаши, найденной на раскопках. Когда дело доходило буквально до кулаков, я приводила их сюда, задавала им задачу, и что тут начиналось… Боже мой! Все они, будучи уже взрослыми людьми, превращались в школьников, наперебой старающихся дать правильный ответ! Ну вот, теперь я довольна, потому что вы окончательно успокоились. А сейчас пора идти на ужин. Я распорядилась поставить лишний прибор для доктора Гомара и убрала ножи для мяса. Нет, не надо меня благодарить. Пойдемте, уже время.

Мы вернулись в открытые для публики залы палаццо, где среди посетителей расхаживали смотрители, внешностью напоминающие античных воинов.

— И предупреждаю: следите за собой. Вот так, отлично! Я сейчас вернусь.

Андриана поклонилась и исчезла.

Она оставила наше трио перед входом в роскошный зал для пиршеств, где доктор Риккарди отчаянно пыталась вовлечь в разговор угрюмых и молчаливых Блазежа и Доменико. Войдя внутрь, я улыбнулась ей, стараясь не выдать своей тревоги. Мой взгляд устремился в бесконечную высь на сверкающие золотом потолочные фрески.

В этот момент события приняли необычный оборот. Войдя в украшенный образцами высокого искусства трапезный зал Медичи, я вдруг испытала такое чувство, как будто внутри меня замкнулась какая-то цепь.

Я поняла, что когда-то уже видела его.

Передвигаясь по дорогим коврам, мимо сверкающей позолотой мебели, я испытывала странное ощущение, мне казалось, что когда-то до меня доходили слухи об этом таинственном месте.

Но что это могло означать?

Я схватила Эрика за руку и поспешила в глубину зала, чтобы выяснить это.

Посмотрев на нетерпеливо ожидавших нас доктора Риккарди, Доменико и Блазежа, я обвела взглядом весь этот поразительный зал. Вдоль стен тянулся золоченый фриз с изображением женских фигур, на потолке поблескивала восхитительная роспись с волнующей сценой похищения возлюбленной. На противоположной стене красовался огромный портрет Козимо I кисти знаменитого Вазари. Рядом с ним висела великолепная, довольно подробная карта Италии, украшенная каллиграфическими надписями и позолотой. Судя по всему, она была очень древней.

— Где я могла все это видеть? — спросила я, в то время как Эрик продолжал вопросительно смотреть на меня.

— Ну что, я был прав? — отозвался Марко. — Насчет зала для трапез?

Указав на письмо у меня в руке, он продолжил:

— Вероятно, вы читали про этот антураж. Антонио очень подробно описал все это великолепие в своем письме к Козимо, вспоминая свою жизнь во дворце до того, как герцог изгнал его из города. Он писал об обедах, проходивших в этом зале.

— Да, да! Припоминаю, «зал, полный таинственности и чарующей красоты»! — возбужденно перебила я его.

— «С фризами из позолоченных изваяний нимф, — вторил мне Марко, — тайными ходами, фреской «Похищение Прозерпины» и всеми этими изящными вещицами и произведениями искусства, которые я выписывал из-за границы. Чего стоит одна только карта Италии в изумительном исполнении Понтормо!»

— Лола! — обратился ко мне Эрик. — Я ровным счетом ничего не понимаю.

— В своем послании Антонио превратил этот зал в ключ. Он неуловим, но кроется где-то здесь. Вопрос в том, почему? — не обращая на него внимания, продолжал Марко.

— Вы что, обсуждаете письмо? — поинтересовалась доктор Риккарди. — Послушайте, Марко, вы уж сами развлекайте беседой своих друзей. У меня это не очень получается.

— Я привел их только для того, чтобы позабавить вас, Изабель. — Марко подошел к ней со своими громилами, выглядевшими совершенно неуместно в этом изящном салоне.

— Ах, вы чудовище!

— Кто эти парни? — попытался выяснить Эрик. — Господи, здесь ни от кого не дождешься ответа!

— Милый…

— Кажется, ты говорила о том, что тебя похитили? Ты хочешь сказать, что эта банда негодяев ворвалась в букинистический магазин только для того, чтобы скрутить его хозяйку и привести на этот обед?!

— Эрик, мне нужно о многом рассказать тебе. В первую очередь о том, кто этот человек.

— Марко Морено?

— Выпьем вина, — неожиданно произнес Марко.

— Прежде чем я это сделаю… — я сунула в руку Эрика послание Антонио, — умоляю тебя, прочти это письмо! Надеюсь, ты мне поможешь.

— Хорошо, Лола, но имей в виду, что я принимаю всю эту чушь в стиле «Рико Суаве», с необъяснимым отлетом в Италию, лишь потому, что очень люблю тебя.

— Ну посмотри хоть минутку!

— Гм-м… Так и быть. Что тут у нас? Похоже, письмо старинное. — Эрик внимательно изучал конверт, потом удивленно поднял брови. — Что это? Что это такое?

— Это письмо, написанное Антонио Медичи.

— О ком ты говоришь? Об этом ненормальном? Об убийце, который отправился вместе с Кортесом?..

— Да, да, о нем.

— И о золоте, о котором ты писала мне в сообщении.

— Понимаешь, это письмо — головоломка, где Антонио утверждает, что у него есть карта, которая приведет к сокровищам.

— К сокровищам ацтеков, к золоту Монтесумы?! — негодующе взревел Эрик.

— Вот именно.

Он потряс листками:

— Но я не вижу здесь никакой карты.

— Да ты прочти его, прочти внимательно!

— Прошу всех садиться, — пригласила нас на испанском языке доктор Риккарди, остановившись у огромного стола орехового дерева, где на белоснежной скатерти сверкали серебром столовые приборы. Нарочно распределив места так, чтобы я оказалась сидящей между Эриком и Марко, она с озорной усмешкой наблюдала за нами. Расположившись во главе стола, нетерпеливо спросила: — Это правда, Эрик, что вы являетесь женихом мисс де ла Росы? Неужели я стала участницей такой романтической истории? Пожалуйста, просветите нас.

— И не подумаю! — оторвав взгляд от письма, уверенно заявил он.

— Вы действительно вылетели сюда, как только услышали, что мисс де ла Роса отбыла в Италию с каким-то мужчиной? — воскликнула она.

— Ну, вообще-то да.

Доктор Риккарди пожала плечами:

— Рыцарство у вас в крови?

— Вовсе нет.

— Как интересно! Но весь ваш облик указывает на это. Признайтесь, вы были настоящим донжуаном до того, как ваша невеста приручила вас.

— Точнее, это я преследовал ее как дикое животное.

— Превосходно!

— Можно сказать, что любовь меняет человека к лучшему, — сказал Эрик, переведя на меня взгляд своих темно-карих глаз.

Доктор Риккарди замахала на него руками:

— Господи, кто вам такое сказал?! Что за чепуха! И кстати… — Она устремила свой взгляд в сторону двери. — Андриана! Андриана!

В этот момент Эрик целиком погрузился в изучение письма.

— Андриана! — снова позвала доктор Риккарди. — Доктор Гомара, я вижу, они и вас заставили заниматься этой подделкой под старину?

— Да уж. Кстати, великолепная бумага.

Она сосредоточила взгляд на Марко.

— Дорогой, вы должны отказаться от этого дела. Оно совращает людей. Посмотрите, всего за один день сразу двое уверовавших в вашу таинственную историю!

— Я не просил вас, Лола, показывать письмо, — тихо сказал мне Марко.

Не отвечая на его упреки, я обратилась к хозяйке:

— Доктор Риккарди, я узнаю этот зал! Антонио, или тот, кто является действительным автором этого письма, описал его удивительно подробно и точно.

Меньше чем за семь минут Эрик благодаря технике скорочтения «Эвелин Вуд» ознакомился с письмом и подтвердил, что Антонио взял на себя труд описать его убранство.

— Простите, я не очень хорошо читаю на итальянском, но, кажется, мне только что попались строки, о которых ты говоришь.

И он прочел отрывок, начиная с фразы «Когда я виделся с тобой в последний раз?» и кончая упоминанием о карте Италии.

Эрик обвел глазами пространство, сравнивая его описание с тем, что видит.

— Вот, он говорит о «зале для трапез с золочеными фризами и тайными ходами». И здесь на стенах можно увидеть эти прелестные фризы. Смотрите. — Он взглянул на искусно расписанный потолок. — И эта знаменитая фреска.

Эрик продолжил читать:

— «Все эти изящные предметы искусства, которые я выписывал из-за границы». — Он повернулся к висевшей на стене карте Италии в золоченой раме. — Особо он отмечал этот шедевр Понтормо.

Доктор Риккарди безнадежно посмотрела на нас:

— Давайте хотя бы выпьем вина, раз никто не может оставить в покое эту головоломку. Эй, Андриана!

Ее протеже появилась с огромной бутылью красного вина и блюдом с закусками.

— Вы на меня сердитесь, доктор Риккарди? Я не слышала вас из-за массивных дверей.

— Не сваливайте вину за свое дурное поведение на архитектуру Возрождения. Это закуска?

— Ну да.

— Надеюсь, здесь нет этой ужасной печенки?

— Уверяю вас, она вам понравится.

Наполнив наши бокалы вином, Андриана тотчас исчезла за дверью. Недовольно поджав губы, доктор Риккарди снова обратилась к нам:

— Что ж, давайте выпьем. За Антонио!

— За Антонио! — согласился Марко и чокнулся с ней.

— За Антонио, — неуверенно пробормотал Доменико, взглянув на Блазежа.

— Ну что ж, теперь я имею общее представление об этом деле — включился в разговор Эрик. — В письме Антонио утверждает, что, оказавшись с Кортесом в Мексике, именно он украл золото Монтесумы. Отлично! Кроме того, наш герой сильно ненавидел Козимо, герцога Флорентийского, за то, что тот изгнал его из города, потому что он был оборотнем, да?

— Верно, — сказала я.

— Но он отомстил за себя тем, что спрятал золото где-то здесь, в Италии. — Эрик откинулся на высокую спинку кресла и расхохотался. — Ого! — Его крупное, блестящее от пота лицо радостно загорелось. — Это может быть… Это наверняка… Невероятно!

— Ну да!

— В письме нет никакой карты!

— Мы не сможем найти ее.

Мы с Эриком одновременно завертели головами, рассматривая зал. С золоченой фрески на нас смотрели глаза женщин, и мой взгляд упал на дородную фигуру Козимо I. Затем на карту Италии. Она была небольшой, размером с книгу, и очень подробной. Картограф четко изобразил очертания страны, своей конфигурацией напоминающей сапог. Горные хребты и озера были выделены алыми, желтыми и синими красками. Названия древних римских городов, были начертаны искусной каллиграфией эпохи Карла I.

Доктор Риккарди усмехнулась:

— Я уже сто раз втолковывала Марко, что это письмо написано не рукой Антонио.

— Антонио Волка, — отметил Эрик, пригубив кьянти. — Лупо означает «Волк», да? Так его прозвали в народе, потому что считали оборотнем.

Доктор Риккарди наполнила бокал вином.

— Да. У Антонио были ужасные проблемы со здоровьем, он называл это патологическим состоянием. В ранние годы жизни во Флоренции эта болезнь в сочетании с его исследованиями, во время которых он умерщвлял людей, породили местный миф о его пристрастии к колдовству и чародейству. После его экспедиции эти слухи превратились в настоящую легенду, тогда появился миф о том, что Антонио и его африканский раб были прокляты Монтесумой.

— Вы говорите про того раба, о котором читали в письме, адресованном папе Льву X? — спросила я.

— Мы так полагаем. Монтесума намеренно превратил Антонио в оборотня, а его раба в вампира. Антонио действительно отличался страшной жестокостью. Вернувшись из Америки, он подвергал пленника невероятным мучениям, заключив его в подземном склепе в Венеции, надев золотую маску, закрывавшую ему все лицо, кроме глаз, для которых в ней были вырезаны маленькие отверстия. Это была так называемая маска Тантала. Как вам известно. Тантал был наказан богами, лишившими его есть и пить, выставляя перед ним блюда с едой. Золотая маска раба служила той же цели: он мог видеть и обонять аромат еды, но не мог ее вкушать.

— Бедный страдалец! — сочувственно покачал головой Эрик.

— Бедный Глупец! — поправила его доктор Риккарди. — Так называл Антонио своего раба. — Бедный Глупец или просто Глупец.

Марко насторожился.

— Бедный Глупец? Я что-то не припоминаю такое прозвище, хотя потратил на изучение этого письма почти целый год! Как я мог его пропустить?

— Не видели? Значит, я забыла вам сказать, что об этом говорится в дневнике Софии. Словом, ходили слухи, что Антонио содержал раба в темнице, потому что тот хотел его обокрасть. Точнее, завладеть золотом, которое принадлежало его народу. На этой истории основывается наше поддельное письмо.

Легенда гласит, что ему удалось тайно вывезти из джунглей огромное количество золота, которое предназначалось для поддержания революции в Тоскане. Антонио бредил идеей о создании некоей касты людей, называемой…

— Военной аристократией! — произнес Марко так резко, что я сразу вспомнила о мечте его отца создать военную диктатуру и вздрогнула. — Антонио сражался с маврами лишь для того, чтобы выпытать у них секреты алхимии, потому что хотел создать общество более сильных и избранных людей. Ведь именно к этому он стремился.

— Да, но, к счастью, он отказался от своей утопии. После смерти раба Антонио открыл новую страницу жизни, возвратившись во Флоренцию и заплатив штраф за то, что похоронил его в родовой усыпальнице Медичи, под камнем со знаком полумесяца с крестом, что является символом ислама, а также знаком вампиров и оборотней. Позднее на этом месте была построена великолепная часовня — капелла дей Принципи при базилике Сан-Лоренцо. Говорят, с тех пор там появляется призрак вампира-африканца. Кроме того, в часовне произошло несколько ужасных несчастных случаев. — Доктор Риккарди заговорила таинственным глухим голосом: — Так, погибли страшной смертью гробокопатели при попытке вскрыть гроб с телом раба. Представляете, их тела были полностью обескровлены!

Посмотрев на меня, Эрик перевел взгляд на Марко и одним махом осушил свой бокал.

— Я читал подобные истории. Это древнее суеверное предание о рабе, ставшем вампиром, который шатается вокруг этой часовни. Он жаждет отомстить за свою смерть. Говорят, что у него белые глаза, окровавленные зубы, он предлагает своим жертвам драгоценные камни и всякие дорогие украшения. Если ты примешь от него этот дар, то не просто умрешь, твое тело уподобится сморщенному, вяленому персику.

— Не к добру это — толковать о таких вещах, — недовольно пробормотал Доменико, ерзая на стуле и шепча молитву.

Блазеж постарался внести успокоение:

— Не бойся, не обращай на них внимания и занимайся своим обедом.

— Боже! Кажется, вашему жениху тоже известно об этих историях, мисс де ла Роса… Или скоро вас придется называть миссис Гомара? — возбужденно заговорила доктор Риккарди.

— «Имя — это судьба», — не без ехидства продемонстрировал свое знание латыни Марко.

Услышав это изречение, я вздрогнула.

Перегнувшись через меня, Эрик поинтересовался:

— А все-таки кто вы такой?

Марко тщательно поправил обшлага рубашки.

— Вы так и не установили связь? Вас интересует мое имя? Разве вы не слышали его раньше, примерно два года назад?

— В прошлом году?

— Он сын полковника, Эрик, я должна была сказать тебе. — Я не смогла закончить свою мысль, потому что от волнения у меня вдруг сжалось горло. — Что вы сказали?

— Я говорил вашему другу о моем имени.

— Нет, Марко, повторите еще раз фразу, сказанную по-латыни!

Марко снова закурил и метнул недоумевающий взгляд на своих приятелей.

— «Имя — это судьба» — это одна из любимых поговорок Антонио.

— Эрик, прочти мне еще раз ту часть письма, где он приводит цитату.

Он озадаченно посмотрел на меня:

— Лола, ты же только что говорила о полковнике.

— Вы что, только о нем и думаете? — язвительно усмехнулся Марко.

— Нет, черт возьми, я просто не понимаю, что здесь творится! — воскликнул Эрик. — Что, вы все напились, что ли?

— Еще нет, — сказала доктор Риккарди. — Хотя Андриана может позаботиться на этот счет.

— Эрик, прочти, пожалуйста, этот отрывок!

— Хорошо. «Однако, поскольку я отношусь к истории рода Медичи серьезнее, чем к этой сумасбродной затее, думаю, необходимо удовлетворить твою просьбу. Этого требует честь нашей семьи. Недаром мудрый Платон оставил нам полное глубокого смысла изречение — «Имя — судьба».

— Имя человека — его судьба, — медленно повторила я, чувствуя, что вот-вот нащупаю важную мысль. — Имя человека. Его имя…

Я вдруг вспомнила интригующее замечание сеньора Сото-Релада во время нашего разговора по телефону: «И если вы истинная дочь Томаса, то непременно разгадаете эту загадку. У всех де ла Роса прямо талант к распутыванию всяких ребусов да закавык, такой уж у них склад ума».

Я еще раз посмотрела на карту. Ярко раскрашенная, она напоминала сложную мозаику.

— Это ведь та самая карта Понтормо?

— Андриана!

— Доктор Риккарди, это карта Понтормо, про которую писал Антонио или тот, кто сфабриковал письмо?

— Да, да. Андриана!

Я забрала у Эрика письмо и стала внимательно его рассматривать.

— Год назад я уже изучал ее, — сказал Марко, напряженно глядя на меня, — но не нашел в ней ничего особенного.

— Доктор Риккарди, — быстро заговорила Андриана, — сейчас принесу следующее блюдо. Утка в винном соусе с квашеной вишней вас устроит?

— Мы хотели бы еще вина и закусок, дорогая.

— Вам уже достаточно.

— Что за дерзость! — возмущенно вскричала доктор Риккарди.

— Ба! Прекратите капризничать! — Андриана всплеснула руками и ретировалась.

Доктор доверительно нагнулась к нам:

— Она иммигрантка, родилась в Алжире. Приходится быть с ней строгой. Очень умная девушка, знает шесть языков и обладает незаурядными способностями к наукам. Я плачу за ее образование — но не скажу, что эта малышка мне благодарна! Она меня просто съест, если я дам ей послабление. Маленькая дикарка, — удрученно заключила она.

Я развернула письмо и начала читать отрывок, который уже цитировали Марко и Эрик.

— Вот что он говорит здесь. — Я бережно перевернула страницы и нашла заключительный абзац.

— О Боже! — ахнула я.

— Это же просто запрещенный прием — фальсификатор письма играет на слишком живом воображении, — заметила доктор Риккарди.

— С каких пор эта карта находится здесь? — спросил Эрик.

— Э-э… примерное 1528 года, а в 1912 году она была помещена в новую раму.

— Выходит, она находилась здесь во время обедов, описываемых Антонио.

Марко быстро подошел к карте, жестом приказав Доменико и Блазежу оставаться на месте.

— Неужели здесь скрываются эти подсказки? — размышлял он, то и дело рассматривая карту, раму и стекло. — Я что-то упустил из виду?

Задыхаясь от волнения, я произнесла:

— Эрик, вспомни строки о Понтормо. Они как-то неловко составлены, правда? «Я часто вспоминаю великолепный зал для трапез, полный таинственности и чарующей красоты: сверкающие позолотой фризы с фигурами дев, тайные ходы, фреску «Похищение Прозерпины» — все эти изящные произведения искусства, которые я выписывал из-за границы и бережно хранил. Особенно мне хочется отметить одну милая вещицу, а именно карту Италии в замечательном исполнении Понтормо».

— Понимаешь, «а именно»! Вместо «в том числе»! Это навело меня на мысль, когда мы заговорили о…

— Да, верно… Твое имя, его имя! — Эрик читал письмо, заглядывая мне через плечо.

— И еще вот здесь, смотри, ближе к концу: «Одно из этих сообщений — сама загадка, а второе, как видишь, — карта. Ты сможешь разгадать загадку, если на время отвлечешься от бесконечной череды веселых развлечений и пиров и уделишь хотя бы номинальное внимание тому, что я тебе говорю».

— «А именно», «номинальное»… Да, да, все эти слова имеют общий корень, они произошли от латинского слова «номен»…

— Nomen atque omen. Латинское изречение, означающее «Имя человека — его судьба». Антонио, используя эту поговорку в письме, намеренно заостряет внимание на именах и названиях.

Марко поднял руку и провел по золоченой раме кончиками пальцев.

— Пожалуйста, не трогайте! — строго приказала доктор Риккарди.

— Я читал эту фразу сотни раз, — сказал Марко. — Но никак не мог понять, почему имя человека — его судьба.

— И чье именно имя? — спросил Эрик. — Он называл себя Волком.

— Антонио имел в виду свое имя, — вдруг догадалась я.

Я взяла со стола последнюю страничку письма с этой странной, витиеватой подписью: Антонио Беато Калиостро Медичи.

Эрик с удивлением рассматривай карту.

— Так, кажется, я начинаю понимать… Любопытно…

Мы с ним вскочили и подбежали к стене. Эрик оттеснил Марко, стянул с себя пиджак, резким движением слегка приподняв меня.

— Раз, два, три — о-па! — Он помог мне вспрыгнуть ему на плечи.

— О Боже! — вспылила доктор Риккарди. — Сумасшедшие, вы что-нибудь разобьете!

Я потянулась вверх и приложила к карте лист с подписью. Они идеально совпали по размерам.

— Бумага почти прозрачная! — вскричала я. — Эта подпись что-то обозначает — дорогу или, может быть, схему.

— Полный абсурд! — отрезала доктор Риккарди, но, взглянув на карту сбоку, слегка смутилась. — Что вы имеете в виду под схемой?

— Я не могу разглядеть через стекло, что означают эти каракули.

— Блазеж, что тебе это напоминает издали? — спросил Марко.

— Двух типов, корпящих над книгами.

— Хорошо. Помоги мне, кинь, пожалуйста, нож.

В воздухе сверкнуло лезвие. Блазеж подскочил к нам с Эриком.

— Чем это он должен вам помочь? — громко заявила о себе доктор Риккарди, пока Эрик спускал меня на пол. — И зачем вам нож?!

Марко сорвал карту с крюка и перевернул ее, открыв нашим взорам обратную сторону, затянутую бумагой. Он поднес нож и с громким хрустом распорол бумагу.

— Даже если вы правы, это дело специалистов, реставраторов! — закудахтала доктор Риккарди. — Боже мой, какой же вы болван! Руки прочь! Андриана!

Марко с величайшими предосторожностями вынул карту из рамы.

— Доменико, расчисти стол.

Эрик побагровел.

— Леди не велела ее трогать!

Марко даже не взглянул на него. Я продолжала сжимать в руке последнюю страницу письма, затаив дыхание в ожидании чего-то неизбежного.

Оглянувшись на меня через плечо, Марко произнес:

— Я понимаю ваше состояние. — Он перенес карту к столу и осторожно опустил на его поверхность, бережно погладив плотную бумагу красновато-золотистых тонов, словно восхищаясь искусством художника. — Доктор Риккарди, вас ведь тоже терзает любопытство.

— У нас здесь так не поступают. Уж вам ли не знать, Марко, с вашими благородными манерами и тонким вкусом!

— Это качества, которые я героически преодолеваю, чтобы иметь возможность сносить всю эту непрестанную болтовню, доктор.

Охваченная волнением, я приблизилась к столу.

В руке моей, как трепетный огонек, подрагивал прозрачный листок с причудливой подписью Антонио. Я приложила его к карте и совместила их края.

И вот что мы увидели:

— Это же четыре города! — закричала я на весь зал. — Те самые, о которых он писал!

— Буква «А» соответствует Флоренции, — пробормотал Эрик, заглядывая в карту через мое плечо. — Тогда «Б»…

— Беато! — ахнула доктор Риккарди, прижавшись ко мне горячей щекой.

— Указывает на Сиену, — сказала я. — «К», Калиостро — это Рим, и вот, смотрите, «Д» — Медичи совпадает с Венецией. Получается маршрут поисков. Он, вернее, Козимо сообщает нам последовательность, в которой следует искать в этих городах ключи к разгадке тайны.

— О Боже! Нет, вы потрясающая умница! Но дайте же мне еще раз взглянуть на эту головоломку! — Доктор Риккарди возбужденно склонилась над письмом. — Должна сказать, что сейчас оно становится более понятным. А что значит второй абзац?

— «Так, в Первом городе найди гробницу, где труп Глупца уж черви пожирают. В одной его руке — судьбы игрушка, другой же он сжимает твой первый ключ», — наизусть процитировал Марко.

— Да. Разве вы не видите, что нам необходимо пригласить моих специалистов? Ведь это чрезвычайно важно! Нужно подтвердить подлинность письма. Первый город должен быть там, где буква «А» — вот здесь, — и это Флоренция. Там действительно имеется часовня, о которой я вам говорила, капелла дей Принципи при базилике Сан-Лоренцо, где Антонио похоронил своего раба по прозвищу Глупец.

— Очень жаль, Изабель, что вы раньше не сказали мне о том, что Антонио называл так своего раба, — упрекнул ее Марко. — Я целый год бродил вокруг медицинского факультета университета, пытаясь найти записи о местах, где он хоронил тех бедолаг, над которыми производил свои опыты. Это было нелегко!

— Это не те глупцы, — сказала я.

— А откуда мне было знать? Я считал, что изучаю необходимые документы.

Доктор бросила на меня взгляд искоса.

— Вероятно, вы что-то упустили из виду.

— Вы понимаете, что это значит? — спросила я, но в этот момент вошла Андриана.

— Я хотела спросить, понравилась ли нашим гостям утка или… О Господи!

Эрик так и сиял от восторга.

— Что это значит? А то, что мы можем найти золото Монтесумы, драгоценных ацтекских идолов, их календари, пропавшие золотые книги друидов!

На пухлых щечках доктора Риккарди зажегся румянец.

— В своей автобиографии Челлини писал, что Антонио привез столько богатств, что его корабль едва не пошел ко дну!

— Святая Мария Магдалина! Разве я не велела вам вести себя прилично? Что вы сделали с Понтормо? — вскричала Андриана.

Марко улыбнулся и склонился к столу, где на карте лежала страница с подписью Антонио. Он ловко схватил этот листок, затем выдернул остальные страницы письма из руки доктора Риккарди.

— Постойте! Верните его мне…

— Марко, в чем дело? — спросила Андриана.

— Они сошли с ума! — возопила доктор Риккарди, в волнении переходя на итальянский. — Синьор, вы понимаете, что письмо должно оставаться здесь?!

— Простите, — сказал Марко, — но нам с друзьями пора идти.

— Боюсь… это… невозможно! — загробным голосом воскликнула доктор и вцепилась в письмо. — Я должна изучить его. Вы только представьте, каким оно может оказаться ценным.

— Нет, нет! Пустите!

— Вы его порвете!

— Немедленно отдайте Изабель то, что она требует! — строжайшим тоном приказала Андриана.

Доктор Риккарди схватила Марко за плечи и весьма энергично принялась его трясти. Марко попытался вырваться, но она вцепилась в него мертвой хваткой, всем своим видом напоминая фурию со всклокоченными ярко-рыжими волосами.

— Отпустите ее, Морено! — закричала Андриана.

— Что вы себе позволяете? — возмущенно заорал Эрик на Марко.

— Доменико! — отрывисто рявкнул Марко.

Тот мгновенно подбежал к доктору, оторвал ее от своего хозяина и грубо швырнул на пол, а Марко угрожающе сказал:

— Я не хотел, чтобы до этого дошло, жалкая собачонка. Но если ты и дальше будешь тявкать, придется проломить тебе голову! А тебе, Андриана, нечего здесь торчать и…

Андриана, не дав ему закончить фразу, впилась острыми ноготками в горло Доменико.

— Доктор Риккарди! Доктор Риккарди!

— Беги, девочка, беги! — закричала та.

Я услышала, как Эрик ошеломленно пробормотал:

— Морено!

Тут я увидела, как Марко шагнул назад и, распахнув смокинг, обнаружил засунутый во внутренний карман пистолет.

Мы все застыли на месте, ошеломленно разинув рты.

Он не стал наводить на нас оружие, а только тихо сказал:

— Я вас серьезно прошу: прекратите эту шумиху, нечего орать. Мне бы очень не хотелось, чтобы здесь появилась охрана.

— Да отцепись ты, чертовка! — рычал Доменико на Андриану.

Блазеж подбежал, ударил ее по лицу, а затем осмотрел исцарапанное горло своего приятеля.

— Морено! Перестаньте нести чепуху и отдайте ей письмо! — потребовала та.

Марко скривил физиономию и рассмеялся. Я едва поняла его слова, представлявшие собой невероятную смесь итальянского с чешским.

— Блазеж, мне кажется, нужно быть более внимательным к женщинам. Я думаю, что ты ведешь себя совершенно недопустимо.

Эрик весь напрягся: наконец-то до него дошло! Он стоял рядом со мной, вытаращив глаза и покрывшись потом.

— Марко Морено! Это его имя. Лола… Но он же не родственник тому… Нет, нет, он не имеет отношения к тому человеку…

— Еще как имеет — он сын Морено.

— Полковника, который хотел убить нас? Того самого, которого растерзал Эстрада… там, в джунглях?!

— Марко, — прошипела я, — уберите пистолет!

— Простите, не здесь ли…

В наше распаленное ссорой общество неожиданно вторгся какой-то человек. Я с трудом узнала в нем ученого с благородной наружностью, которого видела в библиотеке. Он забрел в зал, как будто явился из другого измерения. Длинные черные волосы, спускавшиеся до плеч, блестящие очки едва держались на кончике носа, когда он вошел на цыпочках, щурясь и что-то бормоча себе под нос, держа в руке большую лупу в бронзовой оправе.

С совершенно отсутствующим видом ученый брел мимо нас в своем потертом костюме, его блестящие ботинки быстро мелькали под брюками, когда он медленно начал обходить зал по периметру. Рассматривая сквозь лупу фрески на стенах, он иногда бормотал что-то по-итальянски:

— Мне сказали, что в атенеуме я найду копию Боккаччо, но что-то непохоже. А это атенеум? Может, я свернул налево, когда нужно было направо, или наоборот? — Он будто в первый раз увидел нашу группу. — Ах, приветствую вас… Прошу прощения, кажется, я помешал? Должно быть, я не туда попал. — Он поднял к глазам свою лупу, отчего его лицо сразу увеличилось и на нем явственно проступили признаки внезапного страха. — Боже, это, случайно, не пистолет… у вас в руках? Ох!

Эта пауза длилась недолго. Андриана помогла подняться с пола доктору Риккарди, и они бросились к противоположной стене, туда, где еще недавно висела карта, нажали три каких-то точки в разных местах между прекрасными женскими ликами, изображенными на фризе. В стене открылась маленькая дверца, дамы вбежали в темное пространство, и дверь быстро захлопнулась за ними.

Марко грубо выругался, а Эрик схватил меня за плечи и хрипло спросил:

— Как он тебя нашел?

— Не знаю. Этот тип просто явился в мой магазин.

— Зачем?

— Он думает, что я смогу ему помочь.

— Ну, это ты уже сделала!

Блазеж пнул в стену ногой.

— Куда они подевались?!

— Вот пройдохи! — рявкнул Марко. — Я прожил здесь целый месяц, а эта старая плутовка ни словом не обмолвилась про потайные двери!

Испуганный ученый двигался прямо по направлению к Марко, истерически размахивая своей лупой. И вдруг обеими руками вцепился в его руку с пистолетом.

— Боже мой, я совершенно случайно на вас наткнулся! Вы же не станете стрелять в меня из этой страшной штуки? Я всего лишь перебивающийся случайными заработками специалист по майолике XV века. Уверяю вас, я вовсе не тот человек, которого вы рассчитывали увидеть.

Странный человек вцепился в Марко руками так, что бронзовая ручка большой лупы звякнула о пистолет.

— Заткнись! — зарычал Блазеж и оторвал ученого от своего босса, который презрительно бросил ему:

— Я надеялся, ты оградишь меня от посторонних.

— Вот увидите, как я его отделаю.

— Меня? Отделать? Что вы хотите этим сказать? — взвизгнул ученый, но не стал дожидаться ответа, а отчаянным усилием вырвался и засеменил к дальней двери зала.

Доменико, продолжая держаться за травмированное горло, крикнул:

— Предоставьте его мне!

— А как насчет этих двоих? — спросил Блазеж.

— Марко, Эрик знает гораздо больше меня, — испуганно залепетала я. — Он великолепно разбирается в древних текстах.

— Простите, что вы намерены сделать? Застрелить меня из этой лупы? — с насмешкой поинтересовался Эрик.

Марко посерел, когда увидел, что вместо своего пистолета сжимает бронзовую ручку лупы.

— Черт, как он это сделал?!

Со всей силой швырнув лупу на пол, он жестом остановил Доменико.

— Дай мне свое оружие!

Доменико бросил ему пистолет и выбежал. Марко нацелился на Эрика. Я упала на пол.

— Нет, не надо, только не его, не его!

— Замолчите, Бога ради!

— Отпустите Лолу! — Эрик оставался на месте, лицо его покрылось потом, а голос стал жестким и решительным. — Она вам не нужна. Я помогу вам. К чему вам два помощника? — Его взгляд был спокойным и пристальным, в отличие от него самого, так как он содрогался, будто в приступе лихорадки.

Марко пристально смотрел на него изучающим взглядом, затем перевел его на меня.

— Слишком много эмоций, — предостерег его Блазеж.

Тогда он поднял палец, приказывая ему замолчать, и тут в зал вбежал запыхавшийся Доменико.

— Он сюда не возвращался?

— Кто?

— Тот старик. Я его не нашел. Там всего два помещения.

— Забудь о нем, — сказал Марко. — Мы уходим. Блазеж, уведи его. Этого парня забираем с собой, иначе от девчонки толку не будет.

Блазеж сплюнул и сказал:

— Ладно. Куда мы теперь?

Но я уже знала ответ на этот вопрос и, подбежав к Эрику и обхватив его за плечи, закричала:

— Да, только уберите пистолет! Мы идем туда, где Антонио похоронил своего раба. В капеллу дей-Принципи при базилике Сан-Лоренцо. Мы идем в усыпальницу Медичи.

Нас с Эриком силой вывели из зала, заставили подняться вверх по лестнице и там ждать, пока наши захватчики собирали свои вещи. Затем мы долго и быстро шли по залам дворца под равнодушными взглядами смотрителей, либо давно привыкших к воплям доктора Риккарди, либо настолько глухих, что наши крики их нисколько не встревожили. Пока мы переходили из зала в зал, а затем через вестибюль, они только приветливо кивали нам и этим гангстерам от занимательной археологии, как будто мы были уважаемыми гостями доктора, а значит, выше всяких подозрений.

Я и Эрик торопливо шагали по вымощенным булыжником улицам, укутанным сумерками, в сторону виа Камилло Кавура, к Пьяцца-Сан-Лоренцо. Там до поздней ночи торговали сувенирные лавочки, предлагая сотни миниатюрных копий Пизанской башни. Марко и его головорезы, одетые во все черное, следовали за нами, и мне все время виделся пистолет, спрятанный у Марко в кармане и нацеленный Эрику в спину. Эрик же шел, не глядя на меня, лицо его выражало внутреннюю борьбу. Тем временем испуг прошел, Эрика больше не трясло, но все равно он выглядел неважно, во всяком случае, нисколько не походил на того добродушного человека, который несколькими часами раньше прибыл во дворец, распространяя вокруг аромат виски и бурно описывая свой неожиданный полет. Бледное лицо его покрывал пот, губы беззвучно шевелились. При всем этом вид у него был такой решительный, что я могла бы поклясться, что он что-то задумал.

— Вот она, часовня, — хрипло проговорил он, когда через четверть часа мы оказались на перекрестке двух улиц.

— Отлично, Эрик! — Марко посмотрел вверх. — Во всяком случае, вы хорошо знаете памятники итальянской архитектуры.

В темноте нашим взорам явился величественный собор из серовато-коричневого камня с ротондой, увенчанной небольшим куполом, крытым красной черепицей. По обе стороны от остроконечной решетки ворот вдоль стен собора высились металлические строительные леса, наподобие тех, что мы видели во дворце. Из окон третьего этажа лучился желтоватый свет. Посовещавшись, Марко, Блазеж и Доменико решили, что через эти окна они могли бы быстро проникнуть внутрь. Нам оставалось повиноваться им. Мы покорно следовали за ними.

— Ну, давайте! Скорее! Шевелите ногами!

Они дождались того момента, когда тротуар опустеет, и подтолкнули меня с Эриком к воротам, чтобы мы смогли осмотреть леса вокруг церкви, собранные из металлических прутьев и деревянных настилов, снизу, примерно на треть вышины, конструкции были огорожены зеленым алюминиевым сайдингом, что предохраняло их от проникновения воришек и слишком любопытных туристов.

Я взглянула вверх. На бархатисто-черном небе сияла огромная яркая луна, белая, как слоновая кость. Это колдовское светило и древний, полный призраков приют усопших дали волю моему воображению, и я легко представила себе прячущихся в тени охотников за мертвецами. Вспоминая недавний разговор за ужином, представляла образы погибших гробокопателей, чьи тела остались в холодном склепе, плоские, как рыба, потому что из них была высосана вся кровь. Мне стало не по себе.

— Давайте через ворота! — приказал Марко.

Доменико и Блазеж перемахнули через ограду, с торчащими наподобие пик коваными прутьями, после чего растворились в густой тени ближе к подмосткам. В этот момент я поняла их замысел.

— Теперь вы. — Марко нажал мне на плечо.

Эрик оставался в тени, и я чувствовала, что он лихорадочно о чем-то думал.

— Как мы туда проникнем? — спросил он странным, глухим голосом.

— Заберемся наверх, — сказал Марко.

— Как?

Я сняла туфли.

— По лесам.

Мы с Эриком с трудом полезли вверх, пыхтя и покрякивая, и наконец оказались по ту сторону ворот.

Марко взлетел как птица, спрыгнул на землю и подтолкнул нас вперед. Мы зашагали по двору, затянутому серебристым от лунного света туманом.

Поскольку низ подмостков был закрыт алюминиевым сайдингом, Блазеж и Доменико стали разрезать его ножницами, которые достали из рюкзаков, и вскоре проделали внизу нечто вроде небольшого лаза. Они отогнули металлические клапаны наружу, так что сквозь дыру мог влезть довольно крупный человек, и быстро исчезли внутри. Через несколько минут опять послышался лязг каких-то инструментов.

— Перекусывают проволоку, — прошептал мне Эрик. — Обычно такие памятники старины снабжаются охранной сигнализацией.

— Можно идти, — донесся до нас приглушенный голос Блазежа.

— Теперь вы. — Марко снова показал нам пистолет.

Эрик нырнул в алюминиевую раковину. Я пролезла под металлическим листом, следом за мной Марко. За оградой было темно, холодно и очень тесно. Ошушение было не из приятных. Над нами поднималась конструкция из тонких металлических труб, уходящая вверх на несколько сот футов и слегка подрагивающая под тяжестью Блазежа и Доменико, которые карабкались по ней, как акробаты.

В полном молчании мы все следили за ними испуганными глазами.

Затем, не обмолвившись ни словом, стали подниматься на леса, чтобы проникнуть в древнюю усыпальницу, где был похоронен раб Антонио.

Эрик первым полез на огромную металлическую конструкцию, и его фигура, почти растворившаяся во мраке, приобрела какие-то фантастические очертания.

Я энергично перемещалась через какие-то немыслимые конструкции, почувствовав, как заболели у меня руки и шея. Высоко над нами тихо и отрывисто переговаривались Блазеж и Доменико, потом зазвенело разбитое стекло. Я продолжала лезть вверх по вздрагивающим лесам. Мы уже поднялись выше алюминиевого ограждения, то есть были почти у цели, оказавшись на уровне второго этажа с зарешеченными окнами. Внизу шаркали ногами прохожие, не видя нас в темноте.

— Как ты думаешь, у нас получится? — прошептала я, когда мы стали карабкаться дальше.

— Что-то высоковато! — прокряхтел Эрик, подтягиваясь на очередной балке.

— Не смотрите вниз, — посоветовал мне Марко, который лез следом за мной.

Мы оставили за собой еще два этажа и наконец добрались до самого верха. Пот стекал по моей спине, ладони скользили по холодным трубам.

Силуэт Эрика маячил уже под верхним окном, как вдруг он зацепился за что-то ногой, соскользнув с трубы. Он пытался нащупать опору, но ноги не слушались его, скользя по прутьям. Создавалось впечатление, будто он бежал по крутящемуся бревну. Из его горла вырвался испуганный хрип.

— Эрик!

Он повис на балке. Я видела только его дергающиеся ноги. С лихорадочной быстротой я лезла к нему, с ужасом представляя себе, как он срывается и насмерть разбивается о землю.

— Только не трогай меня!

— Не бойтесь, все будет в порядке. — Марко протянул руку и схватил меня за босую ногу.

— Ты упадешь!

Поймав Эрика за штанину, я остановила его раскачивание. Он медленно нащупал под собой нижнюю перекладину и поставил на нее ногу, изо всех сил вцепившись в решетку и скрипя зубами от напряжения.

Я со страхом вслушивалась в его учащенное дыхание.

Немного отдохнув, он полез дальше. Мы с Марко последовали за ним, подтягиваясь и перемещаясь с этажа на этаж, все ближе к верху, где уже виднелось окно без решетки с разбитым стеклом.

Эрик просунул туда одну ногу, затем другую, потом втащил меня в круглое отверстие с торчащими в раме осколками стекла, которые грозили впиться в мое тело, как клыки сверхъестественного жуткого существа, и вот я приземлилась на пол верхнего этажа часовни Медичи.

Мы съежились на холодном полу, задыхаясь и прижимая руки к сердцу.

— Уф, наконец-то! Но, знаешь, больше мы никогда ничего подобного уже не сделаем! — слегка отдышавшись, сказал Эрик.

Я тронула его за рукав:

— Как ты?

— Ничего, шея цела! — Он поцеловал меня в губы.

Я ответила ему на поцелуй и тут же предостерегающе подняла палец, услышав звуки каких-то ударов и голоса.

— Тсс! Ты слышал?

— Боже, что бы это могло быть? — Настороженно озираясь, он прислонился к стене.

— Вы ничего не слышали? — спросила я у Марко, приблизившегося к нам.

— Слышал, — прошептал он.

Из-за угла доносились звуки ударов и какой-то возни. Марко беззвучно проскользнул мимо нас. И мы с Эриком остались одни. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга при свете луны.

— Пойдем, — прошептала я. — Давай спустимся вниз!

— Верно, скорее!

Но тут мы услышали приглушенный расстоянием мужской голос:

— Бога ради, пощадите! Я ничего не видел. У меня двое детишек, мистер, двое малых детишек и жена! Только не надо, не…

Голос заглушался булькающим, сдавленным звуком, раздавшимся рядом с говорящим.

— Боже мой! — в ужасе ахнула я. — Они на кого-то наткнулись…

— Черт возьми! — Лицо Эрика исказилось от гнева, и он бросился на эти звуки.

На площадке лестницы, ярко освещенной луной, я увидела Доменико и Блазежа, загнавших в угол двух сторожей. Блазеж крепко держал одного из них — старика в сером костюме, лицо которого заливал обильный пот, — и угрожающе водил по его горлу длинным ножом. Лицо другого сторожа, светловолосого, неопределенного возраста, было искажено страхом. Он корчился у ограждающей площадку решетки и умолял о пощаде Доменико, нависшего над ним всей своей бычьей тушей и совершавшего какие-то манипуляции. Стоя ко мне спиной, Марко хладнокровно наблюдал за убийцами. Я не видела выражение его лица, когда при его полном молчании Блазеж творил свое черное дело.

Рука с ножом двигалась взад-вперед, перерезая горло охранника, и вот несчастный бессильно обмяк. Рот его открылся в молчаливом крике, глаза жутко выкатились из орбит. Черная кровь стекала по белой рубашке, под которой конвульсивно дергалось тело.

— Черт! — прошипел Блазеж, отскакивая от жертвы и поднимая вверх руку.

— Ну что? — прохрипел Доменико, подавшись вперед.

— Ничего! Порезался о нож.

— Ты так торопился, что даже не посоветовался со мной! — тихо, но резко заметил Марко.

— Но этот тип хотел сбежать.

— Идиот! Тупица! Господи, да избавься ты от него!

Блазеж перекинул труп через ограждение, и оно до жути банальным шлепком приземлилось на нижнюю площадку.

— Что теперь? — Блазеж повернулся с мертвенно-белым лицом, его узкие глазки впились в Марко, в то время как второй сторож продолжал сбивчиво молиться:

— Господи Иисусе, Господи, Пресвятая Дева Мария…

— Марко, — не унимался Блазеж, — мы свое дело сделали. У тебя есть пистолет. Если что-то пойдет не так, я не хочу, чтобы проблемы появились только у нас с Доменико…

— Успокойся, — едва слышно пробормотал Марко. — Мне никто не помешает.

— Просто чтобы быть уверенными…

Марко достал из кармана пистолет, взвесил его в руке, потом покачал головой:

— Я же велел вам дождаться меня и ничего без меня не предпринимать…

Блазеж выхватил у него оружие.

— Ах вот как? Ладно, тогда это сделаю я!

— Нет, нет! — вскричали мы с Эриком.

Блазеж быстро перевел пистолет, снабженный глушителем, на рыдающего человека. Раздался выстрел, напоминающий хлопок, полы серого пиджака сторожа распахнулись, как будто это сделала невидимая рука. Грудь его выгнулась колесом и судорожно дернулась. Голова скатилась набок, рот скривился. Раздались еще два хлопка, еще дважды тело его содрогнулось. Но человек все еще дышал, скорее, свистел, его простреленные легкие не давали ему вздохнуть или испустить крик.

Марко слегка пошевелил рукой, и Блазеж выстрелил сторожу прямо в голову, расколов череп и обнажив отвратительное месиво из крови и белых костей.

— Блазеж, ты уж слишком деликатен! — с истеричным смешком сказал Марко. — Ты такой утонченный. Горилла, идиот проклятый!

Блазеж заткнул пистолет за пояс.

— Теперь у нас на две проблемы меньше.

Мы с Эриком лишились дара речи. Я лежала на полу, корчась от ужаса. Доменико перебросил второго убитого через ограждение площадки. Я подползла к ее краю и внизу, на тротуаре увидела темную лужу крови с будто плавающими в ней телами убитых сторожей. Луна струила на них свой бесстрастный свет, придававший багровой крови и лицам мертвенно-белый цвет.

Эрика снова стало трясти, и он тихо спросил:

— Ты не ранена?

— Нет, нет, нет…

— Лола! Успокойся! Слышишь?!

— Поднимите их. — Потрясенный Марко говорил невнятно, вытирая о брюки свои не запятнанные кровью, но, видимо, вспотевшие ладони. — Ладно, пора приниматься за дело. Сюда могут прийти.

— Вы его убили! — Я едва не потеряла сознание от невероятного ужаса, и Блазеж поспешно оттащил меня в дальний угол площадки.

Спотыкаясь, мы все прошли мимо убитых, мимо лестницы, миновали какие-то темные помещения и дважды повернули направо.

— Лола, тихо, — сказал Эрик. — Серьезно, сейчас не время для разговоров.

Я подчинилась и, задыхаясь, спускалась вниз, время от времени поглядывая на него. Эрик двигался все быстрее, и мне трудно было разгадать выражение его мрачного и замкнутого лица. Я не могла понять, о чем он думает, что замыслил.

Завернув за угол, Эрик поднял руку.

— Нет, это не здесь, — сказал он Марко каким-то незнакомым жестким голосом.

Марко остановился.

— Что? Что вы хотите сказать?

Эрик, придавая голосу явно издевательские интонации, спросил:

— Вы хоть знаете, куда идете?

— Я думал, склеп находится здесь…

— Нет. Идемте сюда. И прикажите своим громилам достать фонари.

Эрику понадобилось всего несколько секунд, чтобы сориентироваться, и он уверенно повел нас в помещение, где царила кромешная тьма, прорезаемая ярким светом фонарей Блазежа и Доменико. Пройдя через это холодное каменное помещение, мы остановились на пороге зала с высокими сводами. Это и была крипта капеллы дей-Принципи. Телохранители Марко осветили стены усыпальницы, сложенной из плит великолепного итальянского мрамора, украшенных прекрасной мозаикой и резным орнаментом, представлявшим собой причудливое сочетание львов, цветков лилии, воинских доспехов, грифонов, крестов и урн.

Эрик первым вошел внутрь и указал Доменико и Блазежу, куда следует посветить фонариками, так что на мгновение он показался магом, управляющим окруженными сверкающими ореолами призраками, блуждающими над могилами.

Он присел на корточки.

— Господи, помоги мне!

— Вы нашли могилу? — окликнул его Марко.

— Вот, это, должно быть, она. Лола, повтори мне еще раз загадку.

— Я не могу, — сквозь слезы ответила я, не в силах прогнать из воображения жуткую сцену убийства несчастного старика. — Я не помню, не могу вспомнить.

Марко выхватил из кармана письмо и стал листать страницы.

— Я не могу разобрать слова! — Он прижал руки к вискам. — Не могу думать…

— Дайте его мне.

Эрик бережно взял письмо и прочитал:

Марко забрал письмо у Эрика, который, не вставая, поднял руку и коснулся одной из стен, украшенной яркой мозаикой. Доменико сразу направил на это место ослепительный луч фонаря.

В центре белоснежного ромбовидного панно поблескивал черный серп луны.

Эрик повернул голову и остановил на Марко такой пристальный взгляд, как будто искомая цель находилась на его теле.

— Здесь похоронен Глупец, которого вы ищете.

Эрик явно стремился втянуть его в какую-то авантюру. Этим мягким, вкрадчивым голосом он очаровывал меня, рассказывая разные истории и уговаривая заняться сексом.

Марко уставился на моего жениха с весьма хищным выражением лица.

Видно было, что он не в силах устоять перед приманкой.

Стены крипты были сплошь покрыты мозаикой. На одной из них рядом с багровым грифоном красовался черный орел, дальше сияла бирюзой извивающаяся змея. Внизу на черном фоне контрастно выделялся полумесяц.

Марко наклонился, и в отблеске фонарей высветилось его мокрое от слез лицо с застывшим на нем выражением алчности.

— Помните, что сказала доктор Риккарди? — Эрик побарабанил пальцами по изображению. — Этот раб, Глупец, похоронен под знаком Луны.

Символ поплыл у меня перед глазами, при этом я старалась максимально сосредоточить на нем все свое внимание.

— Это символ мусульманства.

— Может быть, — более спокойно пробормотал Марко. — Ну, приступим к делу. Ребята, внесите-ка ясность в этот сюжет, — указал он на мозаику.

Блазеж вынул из рюкзака длинные веревки, вороты и два маленьких топорика, с помощью которых вместе с Доменико начал разбивать и крушить стену.

Вскоре за раскрошенным камнем появилась ниша, в глубине которой стоял простой черный гроб.

— Вы не ошиблись, — выдохнул Марко.

Блазеж и Доменико приспособили вороты и веревки и начали вытаскивать гроб наружу. Они кряхтели и пыхтели от натуги, сдирая о веревки кожу на ладонях. Наконец гроб с грохотом рухнул на пол.

Он был огромным, изготовленным из очень толстых плит черного мрамора. От падения они треснули и покрылись поднявшейся с пола пылью.

— Откройте его!

Даже таким силачам, как Блазеж и Доменико, это удалось не сразу. Они наваливались на гроб всем телом, пытаясь сдвинуть тяжелую каменную крышку, наконец она слегка сместилась. Тогда они вцепились в нее и стали тащить на себя.

— Поторопитесь! — дрожащим голосом приказал по-итальянски Марко.

— Уж очень она тяжелая! — прохрипел Доменико.

— Успокойся, Марко, все будет в полном порядке. — Блазеж подул на ладони. — Ну, Доменико, давай!

Доменико наклонился и снова стал тянуть.

— Хорошо, хорошо. Черт, тяжелая, как…

Блазеж, не двигаясь с места, осуществлял общее руководство:

— Вспомни, чему я тебя учил, — упирайся ногами.

— Я пытаюсь…

— Сильнее…

— Помоги мне.

— Я обдумываю, как легче справиться…

— Ты всегда так говоришь.

— Так уж сложилось, приходится присматривать за тобой, Доменико. И к тому же у меня пальцы поранены. Этот сторож вздумал сопротивляться. — Блазеж поднял окровавленную руку с еще не зажившим порезом.

Марко оттолкнул его руку.

— Ну-ка, навалимся все вместе! Нужно выяснить, что там внутри!

И, стыдно признаться, я ему повиновалась! Я еще чувствовала слабость и тошноту от жестокого зрелища, свидетельницей которого невольно стала. Однако это не помешало мне, следуя непреодолимому любопытству, подойти к гробу и навалиться на тяжеленную мраморную крышку с такой силой, что у меня жилы вздулись на руках.

— Готово! — Блазеж отскочил в сторону, и крышка грохнулась на пол, подняв облако белой пыли.

Эрик наклонился и прошептал мне на ухо:

— Осторожнее! Если то, что я слышал, правда…

— А что может случиться?

— Пока не знаю.

— Отлично! — воскликнул Марко. — Смотрите… Смотрите…

Пыль медленно осела. Мы несмело придвинулись и заглянули в гроб.

Сразу стало ясно, что этого мертвеца уморили голодом.

Череп его скрывал большой, тускло поблескивающий шлем из золота с красноватым оттенком. Покрытая густой и пыльной паутиной, эта жуткая маска в форме яйца закрывала все лицо, оставляя щели только для глаз и носа. Широкая золотая лента целиком закрывала рот. Это была та самая маска Тантала, про которую за обедом рассказывала доктор Риккарди. Шлем закрывал все лицо, оставляя только щелки для глаз и носа, чтобы раб мог видеть и обонять запах блюд, расставляемых перед ним в венецианской темнице, где он скончался от голода.

— О Пресвятая Дева! — Перекрестившись, Доменико отшатнулся назад.

— Эта золотая маска должна стоить кучу денег, — сказал Блазеж. — Как ее снять?

Марко сказал:

— Просто снимем ее с головы, но это потом. Здесь есть еще кое-что, что нам нужно. — Он взглянул на меня: — А что, собственно, искать?

Эрик осматривал скелет в поисках подсказки. Тогда я обратилась к Марко:

— Вы делаете все это, потому что вам нужны деньги для новой войны? Марко, эти бедные сторожа были стариками! Марко, что с вами происходит, черт побери? А еще говорили про какую-то военную аристократию! Да вы такой же убийца, как ваш отец.

— Осторожнее, Лола!

— И все, что он получил, — это смерть!

У Марко затряслись щеки.

— Да, вы об этом все знаете, не так ли?

— Он умер как последний дурак…

— Это правда. — Марко сделал шаг ко мне, затем другой. — Да, смерть моего отца не была героической.

— Морено! Не подходи к ней, Морено! — угрожающе сказал Эрик.

Но Марко крепко обхватил меня за талию.

— Да, было бы куда лучше уйти из жизни, как Антонио, в блеске и славе сражения за Сиену, пустив в ход свое оружие… Кстати, что это было за оружие? Опять какая-то черная магия. Нужно будет узнать, что это было. Потому что по кончине человека лучше всего можно судить о том, как он жил. Вы согласны?

— В отношении полковника — да, полностью!

— И что касается вашего отца.

— Что вы хотите сказать?

— Лола! Де ла Роса умер здесь, в Италии, как собака. Это была унизительная смерть. Он сгинул как жалкий нищий.

Я с трудом заставила себя не выдать своей реакции.

— Впрочем, меня это не удивляет. — Марко нежно и насмешливо провел рукой по моей щеке и губам. — Как объяснил мне полковник после убийства моего кузена, только подлые трусы подкладывают бомбы, после чего смываются. Так им спокойнее, не нужно рисковать своей жизнью.

— Еще раз говорю: не смейте ее касаться!

Я быстро повернулась и увидела перекосившееся от ярости лицо Эрика.

Марко поддразнил его, погладив меня по волосам, после чего оттолкнул.

— Займитесь ими. И заставьте их рассказать нам все, что они знают.

Доменико и Блазеж схватили нас и ткнули головой в гроб. Наши лица оказались в дюйме от этих страшных останков, так что мы вдыхали пыль, вздымающуюся от изъеденных временем рук раба. В каждой костлявой руке был зажат какой-то предмет, точно так, как говорилось в стихах Антонио: «В одной его руке — судьбы игрушка, другой же он сжимает твой Первый Ключ». Стало ясно, что придется выбирать один из двух предметов. В одной, повернутой вверх ладонью кисти, в плотно сжатых костяшках пальцев лежал зеленоватый камень, блеск которого скрадывался толстым слоем пыли. Пальцы другой руки тоже были скрючены, но повернуты вниз, в них находился какой-то небольшой круглый предмет с тусклым металлическим блеском, но я не могла понять, что это было.

Плотно зажмурив глаза, Эрик едва слышно прошептал:

— Ничего не трогай, не касайся.

Над моим плечом тяжело пыхтел Доменико. Я сразу вспомнила, как он перепугался, когда за обедом мы стали говорить про оборотней и вампиров. И ведь он перекрестился при виде останков раба. Его ахиллесовой пятой было суеверие и порождаемые им страхи.

— Посмотрите на скелет, Доменико, — нарочито приглушив голос, сказала я. — Кажется, он только что шевельнулся? Говорят, вампиры просыпаются, когда их гроб потревожат… Вы этого хотите?

— Замолчите!

— Взгляните на эту маску. Ничего удивительного в том, что ходят упорные слухи о носферато, слоняющихся вокруг часовен. Тот, кто придумал такую пытку голодом, был настоящим чудовищем. Как вы думаете, эти слухи о высасывающих кровь вампирах имеют основание? Я слышала, здесь водятся существа, впивающиеся человеку в шею, как крысы.

— Блазеж! — Доменико беспокойно переступал с ноги на ногу.

— Все в порядке, парень.

— Вы слышали о человеке, которого здесь нашли? — Я повысила голос до пронзительного визга. — У него в венах не осталось ни капли крови! Он подвергся нападению вурдалаков.

— Блазеж, у меня из-за нее мурашки по спине ползут!

— Довольно! — приказал Марко.

— Нет проблем, босс. — Блазеж, удерживая одной рукой Эрика, другой вытянул из-за пояса длинный окровавленный нож. — Доменико, расслабься, успокойся! Ведь я слежу за тобой. Держись меня, и всегда быстро заработаешь деньги! — И он стал стремительно вращать ножом. И вдруг полоснул Эрика по шее, отчего кровь брызнула тому на воротник.

Я отчаянно закричала.

— Постойте! Я все понял, понял! — Эрик поднял руки, показывая, что сдается.

— Что?

— Уф! — Эрик схватился за шею, сквозь его пальцы струилась кровь. — Вот. Смотрите. Что вы видите?

— Ничего.

— Смотрите внимательнее. — Эрик указал на припорошенные пылью останки раба, чья костлявая, повернутая кверху ладонь сжимала зеленый камень.

— Что это? — Блазеж нагнулся пониже, светя себе фонариком. — Это изумруд?

Марко сорвался на крик:

— Что там? Ничего не трогай!

Но Блазеж отпустил Эрика и полез внутрь гроба.

— Это камень, на нем какая-то резьба.

Эрик пригнулся, чтобы лучше рассмотреть находку.

— Похоже, он драгоценный. Надо же! И все это время он валялся здесь…

— Нечего тебе возиться с этим мертвецом, Блазеж! — предостерег Доменико.

— Я почти… достал его. — Блазеж потянулся, обеими руками вцепился в камень и выдернул его из костлявых пальцев скелета. — Какой странный на ощупь! — Он отошел от гроба, повернувшись ко мне спиной.

— Блазеж! — Доменико схватил меня за плечи. — Что ты делаешь?

Эрик выпрямился и уставился на Блазежа. Тот же склонился над драгоценным камнем, но было видно, что по его лицу проскользнуло довольное выражение.

— Блазеж, эй, Блазеж, дай мне взглянуть! — Доменико отпустил меня и подошел к своему товарищу.

Эрик сбросил пиджак и стремительно кинулся к Марко, потянувшемуся за пистолетом. Но Эрик поднял сжатые кулаки и обрушил на лицо Марко такой мощный удар, будто хотел его убигь.

Я с криком бросилась к ним. Эрик отскочил и еще раз ударил Марко, пытавшегося защитить лицо руками.

Марко отпрыгнул в сторону. Левой рукой он нанес точно рассчитанный удар Эрику по шее, отчего тот упал на пол. Я налетела на Марко сзади и лихорадочно пыталась завернуть за спину его правую руку. Другой рукой я вцепилась ему в накрахмаленную манишку. В кармане его куртки были письмо и пистолет — я попыталась достать оружие, но его левая рука скользнула в карман и появилась оттуда с пистолетом. Он принялся размахивать им перед моим лицом, словно играя в бейсбол. Острый металлический предмет тяжело ударил меня прямо по лбу, и у меня искры посыпались из глаз. Я услышала какой-то лязг, а потом испытала острую холодную вспышку боли, пол будто поднялся и ударил меня в лицо.

Очнувшись, я увидела сплетенные в схватке тела мужчин. Послышался глухой хлопок выстрела — с противоположной стены часовни посыпалась мозаика. Потом звук сильного удара, и Марко откатился от Эрика. С Эриком же случилось что-то невероятное. Его словно подменили. Кожа вокруг глаз будто вспухла, губы отдернулись назад, как у змеи, обнажив зубы.

— Эрик!

Он молчал и продолжал с яростью смотреть на Марко, лицо которого было покрыто кровавыми синяками, и в следующее мгновение дуло пистолета оказалось направленным в голову моего жениха.

— Блазеж! Доменико! Помогите же мне! За что я вам плачу?!

Еще не договорив эту фразу, Марко повернул голову в сторону скелета в золотой маске, и его рука с пистолетом начала сильно дрожать, а глаза прямо выпучились от ужаса.

Позади нас с Эриком послышалось громкое гортанное клокотание, мы разом обернулись.

Доменико истерично вскрикнул.

Блазеж стоял рядом с гробом, уставясь куда-то вдаль невидящим взглядом. Он обливался потом и прерывисто дышал. Слезы струились у него из глаз, рот болезненно скривился, щеки запали. Порезанные пальцы, сжимавшие изумруд, почернели, а с губ стекала алая струя крови, скатываясь с подбородка на грудь. Все тело его содрогалось в жуткой пляске смерти, потом ноги под ним подогнулись. Он упал на бок, но из горла продолжали вырываться надсадные звуки.

Затем он судорожно вздохнул, из уголка рта его вылилась еще одна струя крови, и он затих.

— Блазеж!

Выронив фонарь, Доменико бросился к умершему. Лицо Блазежа съежилось и будто усохло, пальцы скрючились и почернели. Доменико склонился над своим другом и глухо зарыдал. Хотя я считала его самым слабоумным из шайки, у него хватило сообразительности не касаться обезображенного тела Блазежа. Горестно стеная, он раскачивался из стороны в сторону и бросал на Эрика взгляды, полные ненависти. Он больше не хотел оставаться в этом склепе, оказавшемся коварной западней.

— Марко!

Марко, не ответив, поднял голову, нервно кусая палец. Он выглядел совершенно разбитым.

— Марко! — выкрикнул Доменико. — Пора уходить.

Я как слепая подошла к Эрику. У Марко половина лица была темно-красной, придавая ему странное сходство с Арлекином.

— Зачем вы сделали это с нами? — спросила я.

— Я хочу… Я хочу…

— Что?

— Вернуть… мою… семью!

— Этого я не могу для вас сделать.

— Бежим! — закричал Доменико.

Он подхватил свой рюкзак и бросился вон из крипты.

Стало тихо, а мы, трое оставшихся, словно оцепенели, глядя друг на друга.

— Что мне теперь делать? — еле слышно пробормотал Марко, продолжая держать пистолет в безвольно опущенной руке.

— Помириться со мной, — сказала я, к своему огромному удивлению.

Он остановил на мне взгляд налитых кровью глаз.

— Мир.

— Хорошо. Я серьезно, Марко. Помиритесь со мной. Помните, сегодня вечером во дворце вы сказали, что дадите мне шанс? Так дайте же его. И забудем эту историю.

Губы его дрожали, так что я не поняла, смеялся он или плакал.

— Забыть моего отца? А вы знаете, что я увидел в его гробу? Безобразное тело, кое-как зашитое патологоанатомом. Это был не он! Как я могу выгнать такое из головы? Вот так, да? — Он стал бить себя по лбу кулаком, потом ударил себе в висок пистолетом. — Так, да? Как я могу, как я могу?!

— Что вам точно нужно делать — так это поскорее убраться отсюда! — строго заметил Эрик. Он стоял на четвереньках, глаза его были налиты кровью.

Марко тронул разбитую щеку, тупо уставился на пистолет. Потом взглянул на труп Блазежа, дернул головой и зажмурил глаза.

— Да, верно, — после долгой паузы сказал он, вставая. — Так будет лучше. — У него даже зубы были испачканы кровью. — Сегодня ваш день. Мне порядком досталось, а вам повезло, повезло…

И затем Марко просто бросил нас одних. Обхватив себя руками, словно испытывая озноб, он вышел нетвердой походкой и исчез в темноте. Было слышно, как вскоре он побежал по переходам склепа, окликая своего сообщника. Они выбрались из крипты, разбив где-то окно.

В часовне не осталось никого, кроме нас.

Свет фонарей метнулся по стенам, затем упал на пол, и мы, прильнув друг к другу в отчаянном поцелуе, оказались в центре сияющего круга.

— Ну, все, все! — забормотал Эрик, прервав поцелуй и крепко прижимая меня к себе. Было видно, что он еще никак не может успокоиться. — Ты не пострадала?

— Нет, нет.

— А я?

— Кажется, тоже.

— О Господи! Я готов был убить этого гада!

— Я знаю. Ты выглядел… на мгновение…

Он потрясал руками в воздухе, крича:

— О Боже! Да! Я сошел с ума. Ах! О Господи!

— Ты казался диким зверем.

Эрик провел руками по лицу и огляделся. Теперь он уже больше походил на самого себя.

— Мне нужно выпить, лучше всего кампари. Необходимо принять транквилизатор, иначе я сойду с ума. — Он коснулся своих висков. — Несчастные сторожа погибли!

— Да.

— Это я его убил. — Он повернулся и с ужасом уставился на тело Блазежа. — Я убил этого парня. Подвел его к гибели. Я знал об этом, об этом зеленом камне, изумруде. Я читал про грабителей этой усыпальницы. Они касались драгоценного камня и умирали. Я на это рассчитывал… и все так и вышло. Он его взял и — умер!

— И слава Богу!

Эрик закрыл лицо руками.

— Я думал, еще секунда, и мы погибли! О, спасибо тебе, Принстон! Спасибо и тебе, семинар по Медичи в нашем университете! — Он взглянул в направлении, в котором исчезли Марко и Доменико. — Не трогай мою женщину, мерзавец. Ибо я страшен во гневе. Я… — Он вдруг начал смеяться сквозь еще не просохшие слезы. — О Господи!

— Эрик, Марко убежал с письмом, — наконец удалось мне вставить слово.

— Ясно, но я не собираюсь догонять его и умолять вернуть нам письмо. Потому что я мерзок сам себе из-за того, что избил одного и убил другого человека!

— И еще… Кроме изумруда, в этом гробу есть еще кое-что.

Он помолчал, потом взглянул на меня из-под слипшихся от слез ресниц:

— Ты думаешь, я не видел?

— Я просто так говорю.

Мы замолчали. Глаза наши встретились. И хотя мы оба были покрыты кровью и находились в ужасном состоянии, к тому же рядом с наводящим дрожь трупом рыжего Блазежа, мы подумали об одном и том же.

— Оно в другой руке скелета, — прошептала я.

Мы отошли друг от друга. Казалось, в помещении стало еще холоднее. Разбитые мозаики с грифонами и львами тускло поблескивали в полумраке крипты. Мы медленно повернули головы и посмотрели на черный каменный гроб и на неподвижную фигуру, лежащую рядом с ним.

Гроб все еще хранил секрет первого ключа.

Я и Эрик двинулись к гробу, путь к которому преграждало тело Блазежа. Луч фонаря упал на его кожаные ботинки, на одном болтался развязавшийся шнурок. И вдруг из-за этой пустячной детали мертвый бандит показался мне маленьким несчастным ребенком. Голова его скатилась на белый воротник, лицо с искаженным в гримасе ртом и запавшими открытыми глазами сохраняло выражение безмерного ужаса. Пальцы, стискивающие изумруд, скорчились и почернели, будто обугленные.

Эрик опустился рядом с телом на колени.

— Такое впечатление, что из него вытекла вся кровь. — Он удрученно покачал головой: — Да, вы действительно умерли, месье… Блажвиль… Жуткое зрелище!

— Ты как раз и говорил за обедом о всяких ужасах — о демонах, приносящих смертельные дары…

Он поднял на меня взгляд и кивнул:

— Это было предупреждением. Вот тебе и игрушка судьбы! Вероятно, на камень был нанесен какой-то яд. Палец у Блазежа оказался порезанным, вот яд и проник в кровь через открытую ранку.

Мы осторожно обошли труп, стараясь не касаться испачканной ядом руки. Эрик поднял с пола фонарь, и мы направились к открытому гробу.

Глядя на этот древний скелет, я с болью представляла себе, что Томас де ла Роса лежит тоже где-то в этой стране в гробу, со скрещенными на груди руками. Марко сказал, он умер как собака, как жалкий нищий. Но я никогда не видела своего родного отца, у нас не было ни одного достаточно четкого его снимка, поэтому я не знала, как он выглядит, какое у него лицо… Но в следующее мгновение видение исчезло и какая-то тень скользнула над скелетом, казалось, слегка выгнувшимся вверх.

— Что это?! — воскликнул Эрик.

Мы мгновенно обернулись, но не увидели ничего, кроме изъеденных чернотой стен с поблескивающей мозаикой.

— Ничего нет, — попыталась я его успокоить.

Эрик еще некоторое время настороженно всматривался в темноту, затем все же вновь обрел самообладание.

— Нет, это не они. Они ушли, там никого нет.

Останки раба лежали недвижимые на своем каменном смертном ложе, в том же положении, в каком оставил их Блазеж. Под густым кружевом пыли и паутины поблескивала золотая маска, напоминавшая шлемы греческих воинов эпохи Гомера, если бы не пластинка, закрывающая отверстие для рта. Ребра скелета рассыпались на крошечные фрагменты. Потревоженная кисть руки, сжимавшая изумруд, превратилась в прах.

— Видишь? В другой руке скелета какой-то металлический предмет, — стараясь отвлечь Эрика от преследующих его видений, заметила я.

— Интересно… Что же это такое? — Эрик наклонился пониже. — Похоже на монету. Как там говорится в загадке… «…другой же он сжимает твой Первый ключ».

Я последовала этой загробной наводке, нагнулась и, на всякий случай обернув руку подолом платья, принялась осторожно разгибать хрупкие фаланги скелета, но они сразу же рассыпались в пыль.

— Подожди. Я достала… некоторые пальцы все еще трудно… разогнуть.

— Осторожно, Лола!

— Вот!

Я извлекла блестящий металлический кружок, напоминающий монету, и положила на открытую ладонь. Он имел такой же цвет, как и виденный мной когда-то в Национальном археологическом музее Мексики жертвенный сосуд из золота. Сам металл был мягким, чистым, с легким розоватым оттенком. И на его поверхности был вырезан какой-то орнамент.

— Это, видимо, медальон, — восхищенно прошептала я.

Словно сдерживая возбуждение, Эрик обеими руками обхватил голову.

— Талисман!

Орнамент представлял собой стилизованное изображение цветка. Я ожидала увидеть символ ацтеков или майя, поэтому никак не могла понять, что же изображено посредством всех этих запутанных, причудливо изогнутых линий. Наконец меня охватил восторг настоящего открывателя, когда я сообразила, что вижу перед собой букву «L» латинского алфавита, начертанную в стиле ранней готики и украшенную растительным орнаментом.

Так в этой жуткой усыпальнице нам с Эриком открылся первый ключ Антонио Медичи.

— «L»! — возбужденно воскликнула доктор Риккарди двумя часами позднее в заполненной полицейскими гостиной дворца Медичи-Риккарди. Она сидела на краешке дивана, обтянутого черной кожей, между мной и Эриком и пристально рассматривала золотой медальон. Напротив нее расположилась Андриана с усталым и вместе с тем довольным выражением на лице.

— Восхитительно! Должно быть, это первая буква какого-то пароля или кода. Наверняка! В итальянском языке не больше тысячи слов, начинающихся с этой буквы.

Я покачала головой:

— Ключевое слово не обязательно начинается с этой буквы. Помните, Антонио сказал, что, когда будут найдены все буквы, нужно будет составить из них некую комбинацию.

— Поразительно, как он все сложно и хитроумно задумал!

Подавшись вперед, Андриана всматривалась в сложные переплетения стеблей и цветков розы, мешавшие увидеть начертание буквы.

— Как только вы поняли, что это такое?

— Когда я в первый раз взглянул на медальон, у меня возникло ощущение своего рода амнезии[4], поражающей человека после сильной травмы, — ответил потрясенный Эрик. — Я имею в виду афазию, то есть полную или частичную утрату навыков чтения. Но потом я понял, что это произошло из-за того, что буква «L» так богато орнаментирована.

И хотя после того, как мы вернулись во дворец, прошло уже три часа, но наше потрясение еще давало себя знать в сильном возбуждении и в том, что незаметно для себя мы переходили с одного языка на другой, отвечая на бесконечные вопросы полицейских про Марко Морено, убитых, пистолеты и ядоносный изумруд. При этом нам никак не представлялась возможность поговорить наедине. Как только полиция оставила нас в покое, мы попали под град восторженных восклицаний доктора Риккарди в связи с обретением первого ключа Антонио, этой «феноменальной находки», которую она рекомендовала пока скрыть от правоохранительных органов.

— Да, исключительно тонкая работа! — в очередной раз отметила она и, взглянув на застывшего неподалеку сонного офицера полиции, прикрыла медальон рукой.

— Доктор, — возмутилась Андриана, — что вы задумали?

— Думаю, друг мой, лучше придержать при себе наше открытие. Детективы могут счесть его уликой. И тогда нам его не видать! Они уже полночи пристают к нам со своими вопросами.

— Допрос тянулся так долго потому, что вы слишком много болтаете! — не удержалась от язвительного замечания Андриана.

Доктор Риккарди дотронулась до красного пятна на щеке своей протеже, оставшегося от удара Блазежа.

— Я говорила вам, какой умницей оказалась моя Андриана? Ведь она меня в самом деле спасла! Потащила к стене, а там нажала потайную кнопку!

— Вообще-то было бы интересно узнать, почему вы не захватили в этот схорон и нас, — вскользь заметил Эрик.

— Следует благодарить Медичи за то, что они были такими перестраховщиками и позаботились о путях отхода в случае опасности. — Андриана постаралась отвлечь внимание от своей покровительницы.

— Она прямо втолкнула меня в этот ход, пересекающий весь дворец…

— И сколько бы кто ни бился, ни за что бы нас не нашел.

— А если эти проходимцы вдруг вздумают вернуться во дворец, то попадут прямо в лапы наших друзей! — Доктор Риккарди указала на полицейских и снова взглянула на медальон. — Хотя один из них… как его… Блазеж, уже отошел в мир иной, не так ли?

— Да, в нем не больше жизни, чем в чучеле лося, — сказал Эрик.

— Такая же участь могла бы постигнуть и вас — взгляните на свою голову! — Доктор Риккарди кивнула на бинт, прикрывающий глубокую царапину у меня на лбу. Эта повязка не очень подходила к моему новому облачению — свитеру с глубоким вырезом, модным черным брюкам и легким сандалиям, одолженным мне Андрианой. — И все из-за этого медальона — хотя, надо признаться, вещица просто изумительная! Ах, с каким удовольствием я отправилась бы с вами в экспедицию по стране в поисках разгадки тайны Антонио!

Эрик рассеянно поглаживал забинтованную шею, но при этих словах словно проснулся и изумленно распахнул глаза.

— Боже мой, я совсем забыл! Нам ведь и в самом деле предстоит заглянуть еще в три города и найти оставшиеся ловушки, подстроенные Антонио для Козимо…

Доктор Риккарди пришла в невероятное возбуждение.

— Ну конечно! И как можно скорее, нельзя терять ни минуты! Если не вы, то кто же выследит этого наглого самозванца Марко? А ведь я считала его своим другом! Нет, нет, немедленно отправляйтесь в путь. Неужели вы позволите ему скрыться со всеми этими сведениями? Да полиция целый год будет его искать, но прежде чем его схватят, вы должны отнять у него письмо. Это совершенно необходимо! К сожалению, сама я не могу с вами поехать — у меня здесь слишком много обязанностей. Да еще карта Понтормо… Боже, какое несчастье!

— Но она не очень пострадала, — заметила Андриана.

— Она практически уничтожена! И потом Андриане нужно будет провести полную инвентаризацию. Кто знает, что еще украл этот Марко у меня за спиной?

На лице Андрианы снова появилось привычное выражение покорности.

— И все-таки это так интересно, так загадочно! — Доктор Риккарди возвратила мне медальон. — Дорогая, вам нужно ехать в Сиену. Немедленно! И никого не бойтесь, к тому же у вас нет выбора. Послушайте, я все-таки думаю, что это письмо — подделка. Но раз у меня его нет, я и не могу переправить его в Рим для экспертизы. И времени на установление происхождения медальона у нас тоже нет. Так что вам с Эриком необходимо последовать указаниям Антонио, и чем скорее, тем лучше.

— Да, кажется, Марко не из тех, кто станет понапрасну тратить время, — согласилась я.

— А потом вы расскажете мне о своих находках! Мне просто не терпится дождаться этого момента! Лола, скажите, вы запомнили наизусть загадку Антонио? Что до меня, то я ничего не запомнила, слишком уж была потрясена!

— К сожалению, мне нечем особенно похвастаться.

— Но если хотя бы частично помните, и то хорошо. Главное — нам известно, куда нужно ехать. Так в какой последовательности были указаны города? Флоренцию вы уже осмотрели. За ней идет Сиена, а потом Рим и Венеция. А что касается Сиены, то в загадке упоминаются Волчица и Дракон. Помните? Чтобы во всем разобраться, вам следует почитать личный дневник Софии, начиная с последнего дня пребывания в Сиене, — вы видели эту книгу в библиотеке. Мне кажется, Антонио составлял свою головоломку, основываясь на ее записях, а наш глупец Марко и не подумал в них заглянуть!

— Дневник Софии, последний день в Сиене, — повторила я, чтобы не забыть.

В этот момент один из полицейских жестом подозвал к себе доктора Риккарди.

— Боже, я опять вам нужна?

— Да, мадам. Еще несколько вопросов.

После ухода доктора и Андрианы в гостиной стало намного тише. Я устало склонила голову на сложенные руки, стараясь изгнать из памяти мстительно-страдальческий голос Марко: «Он сдох как жалкий нищий! Я хочу вернуть свою семью. И не видеть посеревших лиц убитых охранников».

— Какой кошмар, Эрик, — тяжело вздохнула я.

— Да, бедные старики!

— А что ты думаешь о смерти Блазежа?

Он заметно побледнел.

— Не знаю. Кажется, у меня шок. Наверное, у меня не укладывается это в сознании. Думаю, мне помогла бы сильная доза алкоголя. По существу, я почти ничего не чувствую в связи с этим… Правда, как только начинаю об этом размышлять, то едва не теряю сознание. Или мне хочется кричать от ужаса. Поэтому мне лучше уж не концентрироваться на этой истории. — Он прикрыл глаза, потом сразу распахнул их. — Я что, чуть было не порвал Марко?

— Да.

— Ужас какой-то. Боже! Кто бы мог подумать, что я способен стать таким зверем!

— Честно говоря, только не я.

— Я знаю, дорогая! — Губы его задрожали, и вдруг слезы брызнули из глаз. — Правда, этот Марко так подло и низко повел себя… И хорошо, что Блазеж сгинул, туда ему и дорога.

— Эрик, ты плачешь?

— Что? — Он провел рукой по лицу и уставился на влажные пальцы. — Да, видно, так, немного. Ах! Может, нам лучше остаться здесь, помочь полиции, а потом поскорее вернуться домой?

Я крепко сжала медальон.

— Может быть…

— Вот только… Интересно, как сформулирован здесь, в Италии, закон о самозащите? Я хочу сказать, не засадят ли меня в тюрьму вместе с бандой мафиози?

— Ну уж нет, этому не бывать! — Я разомкнула пальцы и пошевелила ладонью с медальоном под светом лампы, любуясь его золотисто-розовым блеском. — Может, нам отдать им медальон и убраться отсюда восвояси? И поскорее забыть о…

— О том, что надо ехать в Сиену, в Рим и в эту сказочную Венецию. — Эрик с нескрываемым раздражением уставился на медальон. — Но… Послушай, Лола, лучше спрячь его. Кстати, ты обратила внимание на цвет этого золота?

— А это не может быть простым совпадением?

— Во всех книгах по истории ацтеков говорится, что их золото славилось своим красноватым оттенком.

— Гм-м… Ладно, перестань, ты ведь только раззадориваешь меня!

— Ничего подобного. К тому же Марко скрылся, а ему известно, куда мы собирались отправиться. Так что нам лучше и не думать о поездке…

— Конечно…

Но поскольку в душе каждый из нас и не думал отказываться от этой безумной затеи, на нас вдруг напал приступ истеричного хохота, какой порой одолевает пассажиров, чудом уцелевших при крушении самолета. Мы безмолвно тряслись, стонали, раскачивались и падали друг на друга.

— И еще вопрос о Томасе, да? — задыхаясь и вытирая мокрые глаза, произнес Эрик. — Я слышал, что этот тип, Марко, говорил о смерти Томаса.

— Да, уж он наговорил с три короба!

— Его могила должна быть где-то в Италии, верно? Но ведь тебя совершенно не тянет на поиски легендарного золота и давно пропавшего отца…

— Ничуточки!

— И ты вовсе не настолько свихнулась от любопытства, чтобы тебя помещать под наблюдение психиатров…

— Еще чего не хватало! Все, решено! Остаемся во Флоренции только на время дачи показаний, после чего прощаемся с этой дурацкой охотой за сокровищами!

— Да, и если мне дадут пожизненное за убийство, ты будешь носить мне в тюрьму передачи.

Расположившиеся неподалеку полицейские вдруг очнулись и двинулись навстречу своему шефу, вернувшемуся после осмотра залов дворца. Я быстро сунула медальон Эрику в карман брюк.

— Это они? — спросил шеф одного из офицеров.

— Да, сэр.

Эрик, а за ним и я стерли с лица следы слез, вызванных смехом, и поздоровались с низеньким детективом в синем костюме и в кепи с плоским донышком, из-под которого торчали короткие седоватые волосы. Он внимательно смотрел на нас по-детски чистыми голубыми глазами.

— Здравствуйте, я офицер Гноли, — произнес он на правильном английском. — Я хотел бы расспросить вас об обезображенном трупе человека, сегодня вечером обнаруженном нами в склепе.

— Да, да, конечно.

— Итак, прошу прощения, господа, что вам придется повторяться. Думаю, вы уже не раз рассказывали эту историю. Тем не менее… Вы видели сегодня вечером этих преступников, один из которых был вооружен пистолетом?

— Видите ли, в часовне Медичи произошло нечто ужасное… — начала я.

— Да, да, я понимаю, но двое преступников сбежали и на месте оказался только тот, мертвый, — подытожил офицер и выжал из нас подробное описание внешности Марко Морено и Доменико. — Итак, у одного из мужчин волосы были рыжие, а у другого — белокурые. Они приятели черноволосого.

— Этот брюнет — мы его знаем, — сказал Эрик. — Он тот еще тип!

— Во всяком случае, моя семья, точнее, мой отец знал его отца.

Второй раз за вечер я попыталась кратко описать гражданскую войну и судьбу моей семьи, но мой рассказ неизбежно превращался в сложное повествование.

Офицер Гноли перестал записывать.

— Гватемала?

— Видите ли, я наполовину мексиканка, моя мать родом из Чихуахуа, но мой родной отец…

— Да-да, позднее нам придется подробнее вас расспросить. А пока мне необходимо срочно расследовать дело о трупе в часовне. И взять отпечатки пальцев с «люгера», обнаруженного нами…

— А что это такое?

— Оружие, оно было найдено здесь, в этом трапезном зале. Мне известно, что один из сторожей наткнулся на какого-то профессора, державшего эту опасную вещицу двумя пальцами и несшего какой-то вздор о майолике.

— Ах да! — Я совсем забыла про того ученого с солидной внешностью. — Да, он появился здесь и проделал удивительный фокус. А где же он сейчас?

— Мне доложили, что он сбежал отсюда как угорелый! — Офицер Гноли коснулся своего кепи. — А вас я попрошу задержаться в городе. Я хотел бы прислать к вам своих людей для составления отчета, особенно с вашими показаниями, синьор Гомара, поскольку вы заявили, что между вами и одним из преступников произошла драка. Вам придется пробыть здесь несколько дней или недель. Сейчас трудно сказать.

— Несколько недель?! — переспросил Эрик.

— И вы не можете сказать точнее? — прибавила я.

— Да, никогда не знаешь, сколько времени потребуется на расследование. Но на данный момент мы закончили, — сказал офицер Гноли. — Насколько мне известно, вы являетесь гостями в этом дворце, но сегодня здесь никто не должен оставаться на ночь. Так что, если не возражаете, вам придется подыскать себе отель. И еще я попрошу вас позвонить мне завтра утром вот по этому номеру, только не слишком рано. — Он вручил мне визитную карточку. — Договорились? Или у вас есть проблемы, о которых мне следует знать?

Почувствовав в своей руке теплую ладонь Эрика, я покачала головой.

— Нет, нет! Никаких! — дружно и очень серьезно заверили мы офицера Гноли. — Да, сэр, мы, конечно, исполним ваше пожелание.

На следующее утро в одиннадцать часов мы с Эриком, не успев выспаться и окончательно прийти в себя, стояли в Сиене на дивной площади Пьяцца-дель-Кампо, чем-то напоминающей собой развернутый веер. Вымощенная красноватой брусчаткой, она была залита ослепительным солнцем и простиралась от блекло-красного здания Палаццо Публико, то есть муниципалитета, окруженного по обеим сторонам многочисленными кафе, до средневекового собора. В XIV столетии здесь жила святая Катерина. В 1348 году свирепая черная оспа унесла на тот свет три четверти жителей королевства, пощадив лишь раскаявшихся грешников. И тем не менее омытый золотистыми лучами город отвлек нас с Эриком от мрачных мыслей, не оставлявших нас во Флоренции, поскольку он вызывал в памяти не только этих стойких жителей, но и мифологических основателей города — Сенио и Аскио, сыновей Рема, поклонявшихся Бахусу.

— «Отец оставил Ромула и Рема в лесу, — вслух читала я отрывок из книги «Италия: земля Ликантропа» сэра Сигурда Насбаума, приобретенной утром в старинной букинистической лавке, — и их растила волчица, выкормившая близнецов своим молоком, как будто они были ее детенышами». Это одна из самых ранних легенд об оборотнях — особенно если принять во внимание убийство, произошедшее потом…

Еще не сменив свой помятый костюм, Эрик присел на каменный парапет, из трещин которого тянулись к свету пунцовые цветы, похожие на колокольчики, и задрал голову к солнышку, зажмурив глаза.

— Верно. И вот Ромул и Рем основали Рим, а Ромул не захотел делиться с братом славой и снес бедняге Рему голову челюстью осла — или влил ему в ухо яд? Все эти легенды вечно путаются у меня в голове…

— Зато ты помнишь главное. Но еще до того как Ромул убил Рема, Рем успел завести роман, и его возлюбленная родила близнецов Сенио и Аскио. Однажды их посетило видение, из которого следовало то, что Ромул хочет расправиться и с ними, поэтому они забрали изваяние волчицы и сбежали в Тоскану. Там они зарыли его в оливковой роще, основав город Сиену, чтобы… Сейчас посмотрю… — Я заглянула в книгу. — Ага! «Чтобы закончить дело их погибшего отца».

Голос мой невольно дрогнул, и Эрик внимательно взглянул на меня:

— Ты говорила, что Томас погиб во время поисков этого золота.

— Да, так сказал Марко.

— Значит, сверхзадача состояла в том, чтобы «закончить дело умершего отца»? Видишь? Ты не единственная, кто свихнулся на этой идее.

— Спасибо, приятно знать, что у меня есть нечто общее с древними римлянами. А если уж на то пошло, то Марко Морено…

— О, он просто ангел! Для тебя вообще все психи — замечательные люди.

— А для Марко?

— Ненастолько. Но будем надеяться на то, что он остался во Флоренции, а еще лучше, что офицер Гноли уже сцапал его и допрашивает с пристрастием и что мистер Доменико благополучно утонул в ванне, заполненной превосходным тосканским вином, если его не постигло до того что-нибудь в этом роде…

— А это позволяет нам спокойно искать Волчицу, упомянутую Антонио.

— Вот именно. Нужно обратиться к его загадке. Ты помнишь третье четверостишие?

— Только первые три строки.

— Ну, прочти хоть их.

Я процитировала:

— Выходит, у нас больше ничего нет, — заметил Эрик.

Я стала усиленно вспоминать.

— По-моему, в последней строфе упоминается какое-то имя… Может, Матфей… Нет, не помню. Но в этой строфе определенно говорится о святыне. Что это значит? Скорее всего снова какая-нибудь часовня…

— Да любое святое место. Но в те времена церковь не была отделена от государства, так что этой святыней может быть любое здание в городе.

— Что же, возьмем это за основу. Будем искать «Волчицу» в церкви.

— А она может оказаться в любом здании, считавшемся в XVI веке священным. — Эрик обвел взглядом площадь, напевая себе под нос: — «В святыне города Второго найди Волчицу…».

Перед нами тянулся знаменитый готический фасад Палаццо Публико, сложенный из белого, розоватого и серого кирпича. Его внушительная башня высилась над мраморными статуями и фризами с фантастическим изображением лесных зверей.

— Не может быть! — В отчаянии мы схватились за руки. — Черт возьми! Да они здесь повсюду!

Казалось, сотни волчиц вдруг повыскакивали из своих нор. В резном орнаменте на здании муниципалитета чаще других встречался силуэт волчицы. Ее бронзовая морда с оскаленными клыками венчала мраморную колонну, две ее сестрицы были вырезаны в белом камне на фасаде, еще две уставились на нас из-под островерхих арок, и как минимум еще одна свирепо смотрела с высокого парапета.

И тут только до нас дошло.

— Мы ведь ищем в Сиене «Волчицу»? — спросила я. — А ведь она является эмблемой этого города!

— Верно!

— Это похоже на дурную шутку.

— Почему? Шутка очень даже хорошая. Для нас.

— Придется отказаться от нашей идеи. Здесь куда ни глянь — увидишь волчицу!

В подавленном настроении мы не спеша покинули площадь и направились к золотисто-розовому городу, улицы и узкие переулки которого пестрели пятнами яркого света и резких теней.

— Что ж, будем хотя бы надеяться на то, что эти волчицы не кусаются, — уныло заметил Эрик.

Позднее мне вспомнились эти его пророческие слова.

Догорающая свеча в тяжелом красном подсвечнике бросала слабый свет на мои руки, слегка освещая и сидящего неподалеку человека, окутанного темнотой. Я уставилась на его силуэт, хотя лица разглядеть не могла. Человек обратился ко мне на простонародном итальянском наречии с заметным тосканским выговором, что означало, что он местный житель. Кроме того, я не уловила в его голосе столь свойственных Марко насмешливых интонаций. Должно быть, мне показалось, что он назвал меня по имени, или он услышал его от Эрика.

— Простите, сэр?

— Кажется, вы говорили об Антонио Медичи?

— Да.

— Я случайно услышал. Простите, что беспокою вас.

— Н-ничего, — растерянно ответила я.

— Да, он был настоящим чудовищем! Во всяком случае, так гласит легенда о нем. Сдается мне, что вы с вашим другом не все о нем знаете.

Я внимательно вглядывалась в незнакомца, но по-прежнему видела только шевелящиеся губы, щеку и поблескивающий в тени глаз.

— Вы имеете в виду то, что он убивал людей?

— Я имею в виду то, что он был оборотнем, — донесся до меня тихий и низкий голос незнакомца.

Он оставался на своем месте, цедя вино и попыхивая сигаретой, и не сделал попытки пересесть за мой столик.

— Легенды об оборотнях существуют с древнейших времен, милая девушка. Еще царица Клеопатра знала о людях, покусанных дикими животными, после чего они становились получеловеком-полузверем. Плиний считал источником этих историй мифы, поскольку он был человеком здравого смысла — в отличие от Корнелиуса Агриппы. В наше время большинство людей, у которых достаточно извилин в голове, чтобы произнести по буквам свое имя, весело смеются над небылицами о разумных животных. Но в такую ночь, как сейчас, когда на небе сияет эта полная луна, а над площадью плывет звон колоколов, даже у самого закоренелого атеиста и скептика рука невольно поднимается, чтобы совершить крестное знамение!

Я слушала его и испытывала озноб от страха и — что греха таить! — от любопытства.

— Говорят, старина Антонио Медичи был одним из таких оборотней, — продолжал незнакомец. — Он отправился в Америку в образе доктора Франкенштейна, а возвратился оттуда одним из его жалких креатур, если вы меня понимаете. Этот человек вернулся в Италию оборотнем — подцепил в джунглях какую-то странную болезнь и привез ее домой вместе с кучей золота, припрятанного в сундуке, снабженном каким-то взрывающимся устройством. Но золото не смогло вылечить его от этой болезни. — Незнакомец помолчал. — Вижу, мне удалось вас заинтересовать — вы буквально онемели! В таком случае расскажу вам еще кое-что. Существует неофициальная история, практически не имеющая сторонников, согласно которой Антонио почувствовал, что заболел в ту злосчастную ночь 1526 года, когда люди Кортеса перессорились из-за золота. Возмущенные ацтекские боги увидели в этой схватке свой шанс и неожиданно напали на солдат, и вот тогда они и наслали на Антонио эту болезнь.

— Как же это произошло? — прошептала я.

— О, точно этого никто не знает или делает вид, что не знает. Это лишь отголоски слухов, отдаленное эхо предания о проклятии Монтесумы, о богопротивных поступках, об Антонио, якобы захлебнувшемся собственной кровью, а затем возродившемся в мрачном обличье оборотня… В позднейшие времена эта история вошла в сказки вашего Ганса Христиана Андерсена, вспомните историю о ночном оборотне. Сказки об убитых женщинах, о младенцах, похищенных из колыбельки, и всякое в таком роде. А что касается Антонио, то жизнь его закончилась совершенно невероятным образом. Говорят, что, когда он участвовал в сражении, происходившем в ночь полнолуния, он испытал некое роковое влияние и уничтожил при помощи какого-то колдовского огня целое подразделение своих же солдат, после чего и сам погиб. Это сражение произошло здесь, недалеко от Сиены.

Незнакомец умолк, докурил сигарету и, отвернувшись в сторону, выдохнул через плечо струйку белого дыма. Я ждала продолжения рассказа, нервно стискивая подсвечник пальцами, на которые слабое пламя свечи бросало красноватые отблески.

Но прошла минута, за ней другая. Вокруг царила полная тишина.

Внезапно у меня возникло стойкое ощущение того, что я не случайно встретилась с этим человеком.

— Вы приехали полюбоваться Сиеной? — спросила я.

— Я лишь недавно приехал сюда, мисс, и не решил еще, чем заняться.

— А вы многое знаете об Антонио Медичи.

— Я изучал этот аспект итальянской истории для одного своего друга.

— Вы ученый?

— Когда-то считал себя таковым, но очень давно, когда я был таким же головастиком, как вы сейчас.

— А теперь?

— А теперь… Кто может сказать? Не думаю, что есть подходящее определение того, кем я являюсь сегодня. А если и есть, то не очень респектабельное.

Сердце мое забилось чаще, и я еще сильнее стиснула подсвечник.

— Кто вы?

Темная фигура шевельнулась.

— Никто.

— Сэр, назовите ваше имя!

— Оно бы разочаровало вас, — сказал он, вставая.

В этот момент на его лицо упал свет. И у меня возникло совершенно не поддающееся разумному объяснению ощущение того, что он прямо у меня на глазах становится другим человеком!

Судя по акценту, можно было предположить, что незнакомец — простой аграрий. Я была настолько в этом убеждена, что когда отчетливо увидела его лицо, то испытала подлинное потрясение. Вместо круглого лица итальянца из деревни, которое я так легко себе представляла, предо мной оказалось нечто совершенно иное. Этот человек вообще не был жителем Средиземноморья. Я впилась глазами в его лицо с сильно выступающими скулами, слегка раскосыми глазами и медной кожей. На шею свисали связанные на затылке длинные волосы, в ушах поблескивали золотые серьги. Шею обхватывала, наподобие ожерелья, красно-синяя татуировка с изображением змей и иероглифов народа майя. Этот уже немолодой человек явно был уроженцем Гватемалы, а следовательно, имел какие-то отношения с Марко Морено. «Я изучал этот аспект итальянской истории для одного своего друга».

Он нагнулся так близко, что я ощутила его дыхание.

В следующее мгновение он поднял руку и погладил меня по щеке и по губам с какой-то жуткой, пугающей нежностью.

Я вскочила со стула и во всю силу легких стала звать на помощь Эрика, схватив тяжелый подсвечник, и в это мгновение в моем сознании возникло, словно галлюцинация, видение убитых во флорентийском склепе охранников. Отшатнувшись, незнакомец призвал меня к сдержанности, причем на чистом испанском языке! Охваченная паникой, я побежала, задевая и опрокидывая стулья. При этом все старалась вспомнить, как Андриане удалось так ловко исцарапать горло Доменико. В отчаянии я просто подняла вверх подсвечник и принялась угрожающе размахивать им.

— Отойдите! Прочь от меня!

Под покровом темноты незнакомец вновь приблизился ко мне. Я резко обернулась к нему, но он схватил мою свободную руку и умелым движением, не причинив ни малейшей боли, завел ее мне за спину.

— Надеюсь, это остудит вашу разгоряченную голову, — сказал он.

Я вовсе не прирожденный борец, но довольно способная ученица и отлично усвоила урок, преподанный мне в часовне Марко Морено, а потому резко вывернулась, как это делают игроки в бейсболе, и со всей силой обрушила тяжеленный подсвечник на его лицо.

Он рухнул, не выпустив моей руки, и мы вместе повалились на землю.

— На помощь! Помогите!

Вся дрожа, я пыталась вырваться. В голове моей что-то взорвалось, бедро пронзила острая боль. Я занесла руку, пытаясь повторить уже отработанный удар подсвечником. Весь в голубом лунном свете, он сидел прямо и смотрел на меня с кривой усмешкой, демонстрируя особенно выделявшиеся на смуглом лице ослепительно белые зубы.

А потом я увидела то, чего совершенно не ожидала.

Молниеносный взгляд, смутный образ, что-то дрогнувшее в его черных глазах. Широкая волчья пасть. Что это было? Какое-то неописуемое выражение лица. Оно промелькнуло и тут же пропало.

Я упала на спину и на мгновение потеряла всякое представление о действительности. Мне послышался какой-то воющий звук — и он вырывался из моего горла!

А потом незнакомец, в котором я внезапно узнала Томаса де ла Росу, вскочил на ноги и побежал прочь.

— Лола! — Эрик ладонями похлопывал по моему лицу. — Что случилось?

— Что-то… Что-то…

— Ты ранена?

— Не знаю!

— Кто это был?

Он примчатся на мои крики, поднял меня с пола. Вокруг таверны земля была усыпана разбитой посудой, валялись разбросанные стулья. Размахивая счетом, прибежал официант в красном фартуке и разразился пронзительными криками:

— Мадам? С вами все в порядке? Я вызываю полицию!

— Нет, нет, не надо! Спасибо. Я в полном порядке.

Я подхватила сумку и с каким-то ожесточением уставилась в темноту. Наконец я разглядела еле уловимые очертания высокой фигуры, удаляющейся во мраке.

Я помчалась за ней следом.

Я бежала по площади, сумка взлетала у меня над плечом, как воздушный змей. Призрак то исчезал, то вновь появлялся. Он маячил у меня перед глазами как мираж или фантом, скрываясь в глубине улиц. Я миновала рыночную площадь Сиены, оставив за собой баптистерий. Эрик едва поспевал за мной.

— Куда… мы… бежим? — задыхаясь, спросил он.

— За ним!

Я должна была найти его. Должна была убедиться, что это действительно Томас. Спотыкаясь о булыжники и мусор, я перескочила на узкий тротуар. Затем свернула в узкий переулок, слабо освещенный еле пробивающимися сквозь серебристый туман отблесками уличных фонарей.

В конце переулка стоял человек. Я видела широкие плечи, свисающие на спину волосы. Он обернулся в мою сторону, после чего пропал за углом.

Дойдя до этого места, мы оказались в переплетении безымянных улочек, выходивших на Пьяцца-Джакопо-делла-Куэрциа, и резко остановились в нескольких сотнях футов от готического позолоченного собора Дуомо, выходя к нему сегодня уже во второй раз.

Какое-то время мы молчали, стараясь отдышаться.

— Куда он побежал, Эрик?

— А за кем мы, собственно, гонимся?

— За Томасом де ла Росой.

— Что?!

— Да, за ним самым!

— Ты говоришь про Томаса де ла Росу, археолога и своего родного отца, давно умершего?!

— Это он, я в этом уверена.

— Да ты с ума сошла! Он же умер, умер, понимаешь?

Но я упрямо заявила:

— Нет, он жив!

— Лола!

— Я клянусь…

— Мне казалось, что ты никогда не видела своего отца. Разве что на очень плохих снимках.

— Это не имеет значения…

— Если этот человек — твой отец, то почему он убегает от нас?

— Я изо всех сил ударила его весьма тяжелым предметом.

— Ну, тогда понятно.

— Эрик, мне очень важно, чтобы ты мне поверил!

Он выглядел совершенно ошеломленным.

— Постой… Дай собраться с мыслями.

— Это он… Это было его лицо… Как только я на него посмотрела, я увидела…

— Что?

— Не знаю… Его!

Эрик наморщил лоб, пытаясь осмыслить ту чушь, которую я несла.

— Ладно! — Он развел руки, сдаваясь. — Я понял — ты видела его.

— Да.

— Я верю, что ты этому веришь. Хотя все это отдает клиникой.

— Ну и пусть, потому что… Вон он!

Периферийным зрением я уловила движение темной фигуры. Он материализовался в полутени собора Дуомо, как будто искал там убежища.

Мы бросились туда и с такой силой налетели на громадные деревянные двери, что они распахнулись. Затем, не разбирая пути, ворвались в собор и наверняка перевернулись бы через стальной турникет, если бы не ударились о его торчащие ребра. Наше внезапное появление застало врасплох двух рабочих, испуганно уставившихся на нас. Мужчина и женщина протирали дезинфицирующим раствором позолоченные изваяния херувимов, царя Мидаса и всякую церковную утварь.

Я сбросила сумку и побежала вперед по полу, инкрустированному мозаикой, Эрик еле поспевал за мной. Рабочие пришли в себя и стали осыпать нас проклятиями, потом набросились с кулаками на Эрика.

— Люди добрые! Не надо, прошу вас! — умолял их на испанском Эрик, далее перейдя на французский и немецкий: — Alto… Alto… Terminare… Arrete… Aufenthalt… Боже, я совсем забыл итальянский!

Я ошеломленно осматривала громадное пространство собора, но человека из таверны нигде не было видно.

— Эй, где вы?

И тут, опустив взгляд на мозаичный пол, я поняла, что татуированный незнакомец неспроста привел меня сюда.

Когда мы были в Дуомо днем, то устремляли свои восхищенные взоры только вверх, на эти невероятно высокие своды с фресками, изображающими небеса с золотыми звездами, и украшенные розами[5] окна. Поэтому-то лишь мельком отметили, что весь пол покрыт круглыми мозаичными панно с библейскими сюжетами, среди которых обращало на себя внимание «Избиение младенцев». Днем служители прикрывали их щитами, чтобы предохранить от истирания их подошвами посетителей. На ночь доступ туристов прекращался, чтобы служители собора могли привести в порядок этот ценный памятник искусства.

Я опустилась на колени, вспоминая строки письма Антонио:

Передо мной находилась круглая мозаика из черных, сиреневых и белых камешков с изображением легендарной Волчицы.

Я низко нагнулась к этому дивному мозаичному панно. Оно представляло собой большой круг из красного мрамора, ограниченный полосой белого камня. На этом поле по всей окружности вдоль белой полосы в небольших кругах располагались мозаики с эмблемами городов-сателлитов: кролика Пизы, леопарда Лукки, льва Флоренции… Всего таких мозаик было шесть. А в самом центре находилась трехцветная мозаика, где художник изобразил легендарную волчицу как заботливую мать, взирающую на сосущих ее молоко приемных сыновей своих — Ромула и обреченного на раннюю смерть от руки своего брата Рема.

Мной мгновенно овладели бредовые идеи моего отца. Как загипнотизированная, я водила пальцем по этому кольцу из белоснежного мрамора. Место, где кольцо замыкалось, было отмечено большим выступом, рубцом. Вокруг него шла узкая трещина, к которой примыкал многоцветный квадрат. Круглое панно с Волчицей казалось самостоятельным сегментом, отделенным от остального квадрата.

— Эрик!

— Как вы посмели ворваться сюда?! — возмущенно кричала женщина. — Мы уже закрылись, уходите немедленно. Вы меня слышите? Мадам! Пьетро, где эти нерадивые охранники?..

— Они пошли покурить… Сейчас вернутся…

— Эрик!

Он с грехом пополам заговорил по-итальянски:

— Прошу прощения, сэр. Мы с радостью подчинимся… Это просто ужасное недоразумение…

— Убирайся отсюда! Осел! — орал на него уборщик.

— Эрик!

Он повернулся ко мне и посмотрел туда, куда я указывала.

— Волчица…

Я обвела руками мозаичное панно.

— Она была закрыта — видишь, это она! София писала в своем дневнике о волках и о Дуомо, о том, что Антонио подарил городу золото, помнишь? — Я подняла голову к золотым ангелам на потолке, к золотистым звездам. — Значит, часть золота Монтесумы была…

— Над нами, — завершил мою мысль Эрик, глядя в головокружительную высоту Дуомо. — Хотя это может быть не то, что мы ищем. Это золото смешано с другими металлами… И не думал же Антонио, что Козимо станет обдирать золото с потолка!

— Нет, конечно, но здесь может скрываться второй ключ. «В святыне города Второго найди Волчицу. Она верней меня подскажет путь к Ключу второму, что стережет четверка грозная Драконов…» Это собор, святыня, и вот тебе та самая «Волчица»! И вспомни, что они жили где-то здесь — она об этом пишет. — Я побежала к своей брошенной сумке, достала дневник Софии и стала быстро перелистывать его страницы.

Эрик повернулся и, сделав три огромных шага, оказался у мозаики.

— Убегая от толпы, они пришли сюда в поисках убежища. А монахи хотели помешать им войти…

— И она пишет, как Антонио проделал свой фокус, — напомнила я.

— О том, как он превратился… превратился… Господи милостивый, во что же он превратился?

Я нашла нужное место и прочитала:

— «Однако это не подействовало, и моему мужу, чтобы убедить их, пришлось продемонстрировать свои магические способности.

Собрав все силы, Волк совершил отчаянный прыжок, перевернувшись через голову, а затем повторил его еще и еще раз.

Таким образом мой Оборотень — моя любовь защитила нас от жаждущих нашей крови крестьян».

Рабочие жестами показывали, что они с нами сделают, если мы поцарапаем драгоценную мозаику, а тем временем Эрик, присев на корточки, поглаживал трещину между белым кольцом и разноцветной мозаикой.

— Я понял! — вскричал он. — Да, думаю, я смогу.

Он бережно положил ладони на каменный круг и белую полосу, окружавшую его.

— Что?

Он растянулся на полу, опершись на согнутые в локтях руки, и начал давить на каменную плиту. Щеки его надулись от усилия, лоб побагровел. Вскоре он весь покрылся потом, залившим его лицо и даже воротник.

— Мне кажется, я понимаю, — прохрипел он.

— Что ты делаешь?

— Дорогая, помоги мне! Толкай!

Я, ничего не понимая, смотрела на него, потом мне стало ясно.

— Хорошо! Хорошо! Сильнее!

Я нажимала на каменное кольцо пальцами и ладонями с такой силой, что мне стало жарко, заныла спина. Мы тяжело дышали, руки скользили от пота. Мы толкали и пытались сдвинуть холодный камень. От напряжения я не слышала угрожающих криков служительницы собора. Она звала на помощь вышедших покурить охранников. Молчание было ей ответом.

Мы с Эриком откинулись на спину, чтобы отдышаться.

— Давай еще разок, — предложил он.

Мы снова навалились на плиту, стали давить на нее. Мне казалось, что у меня с ладоней содрана кожа.

И вдруг плита поддалась!

Круг чуть сдвинулся по часовой стрелке, что вселило в нас определенную надежду.

— Посмотрите! Эти психи изуродовали мозаику! — вскричал уборщик.

Служительница буквально взвыла от негодования:

— Не может быть, Пьетро! Господи, что они делают?!

— Не останавливайся! — истошным голосом прокричала я.

Я и Эрик продолжали давить, пока круг с Волчицей не сделал полный оборот. Мы уставились друг на друга и захохотали как безумные.

— Получается!

— Это оно! Это оно!

Волчица повернулась еще раз, потом еще — всего три раза.

Собрав последние силы, мы в третий раз повернули камень и услышали из-под пола громкий и отчетливый лязг металла.

Плита с мозаикой задрожала, обдала нас облаками пыли и приподнялась дюймов на десять от пола, сместившись на невидимых шарнирах. Открылась потайная дверца.

— Невероятно! Ты только посмотри! — в восторге выдохнул Эрик.

— Карла, они испортили мозаику! — завопил уборщик.

— Нет. Господи, они что-то нашли! — Карла боязливо попятилась от зияющего проема.

Я и Эрик подползли и заглянули в огромную нишу. Потом ухватились за края каменного диска и подняли его, поставив в вертикальное положение. На его внутренней стороне имелась заржавленная задвижка, покрытая паутиной. Перед нами открылось отверстие примерно в пять футов диаметром, откуда на нас потянуло застоявшимся холодным воздухом. Внутри был полный мрак, слегка разбавленный освещением собора, благодаря чему мы узрели массивную деревянную лестницу, уходящую в черноту.

Эрик снова встал на колени и заглянул в отверстие, затем осторожно ступил одной ногой на первую ступеньку лестницы, скрипнувшую под его весом.

— Пусти, дай я залезу туда первой! Ну пусти, слышишь? — взмолилась я.

— Даже не думай, Лола. Отлично! Что тут у нас? Да, кажется, лестница меня держит. Это уже хорошо.

Как только он стал спускаться, я протянула руку за своей сумкой, лежавшей у ног уборщицы.

— Эти мозаики находятся здесь с XIV века! — возмущенно орала она. — Это работа древних мастеров, от которых только и остались, что эти панно! Идиоты! Это же священная территория! Зачем он туда полез? Мадонна! Убирайтесь отсюда подобру-поздорову! Сейчас сюда придут охранники!

— С оружием! — пригрозил уборщик Эрику.

— Восхитительно… — ответил Эрик, глядя на меня снизу. — Лола, я только что сообразил — ясно, что именно здесь Антонио с Софией спрятались от толпы, но меня беспокоит другое. В головоломке говорится: «Она верней меня подскажет путь к Ключу второму», верно?

— Да.

Он продолжал медленно спускаться.

— По-моему, здесь какая-то сложная игра слов. — Он уже спустился в углубление по шею, так что виднелась только его голова, будто отделенная от туловища. — Дело в том, что слово «теллс» не итальянское, а арабское, обозначающее всякого рода искусственные ориентиры — межевые камни, холмы, курганы. Они были обнаружены на месте Древнего Вавилона, где ими обозначались места подземных захоронений или засыпанные землей руины, по-прежнему служившие обиталищем духов и джиннов. Люди, жившие в то время, воспринимали их иначе, чем наши современники, считающие, что просто обязаны выяснить, что под ними находится. — Голова Эрика исчезла, до меня доносился только его голос. — Они видели в этих «теллс» что-то вроде предостережения, знака, ограждающего от попадания на территорию захоронения и от встречи с призраками и демонами, способными ввергнуть человека в ад с его страшными муками… Ой!

Эрик умолк, из чернеющего лаза донесся звук падения, затем отчетливый хруст.

— Эрик! Эрик!

Я подползла к краю отверстия.

— Эрик!

Нащупав ногой первую ступеньку, я стала поспешно спускаться.

— Где вы были?! У нас тут такой ужас! — закричала уборщица, перекрывая внезапно раздавшиеся в соборе мужские голоса.

— Синьора, мы услышали, что на площади завязалась какая-то драка, и…

Уборщица гневливо верещала:

— А кто это с вами?

— Дева Мария, мы окружены, Дева Мария! — вскричал уборщик. — Кто эти люди?

Я осторожно спускалась в подземелье и чувствовала веяние леденящего воздуха, обдувающего ноги. За мгновение перед тем, как моя голова опустилась ниже пола, я взглянула вверх. В дверях собора стояли трое полицейских в голубых кепи, один из них еще докуривал сигарету. Поскольку мы сбежали из Флоренции меньше суток назад, офицер Гноли не успел сообщить властям наши имена. Но эти полицейские были настолько возмущены тем, что мы испортили драгоценную мозаику, что готовы были арестовать нас на месте. Они так ожесточенно размахивали руками, будто проверяли, не смогут ли взлететь.

— Что это вы здесь делаете? Почему на полу пролом? И куда лезет эта девица?

И среди всей этой суматохи я увидела, как на меня пристально смотрит еще один человек.

Это был тот самый любитель рыбы с татуировкой на шее, смуглый, с длинными, связанными наподобие лошадиного хвоста волосами.

— Господи, подумать только! — восхищенно бормотал он, протискиваясь между полицейскими. — Лола, ты разгадала загадку!

Его лицо, раньше показавшееся мне знакомым, сильно изменилось. Я не могла что-то заключить из выражения его лица. Ясно было лишь то, что его черные глаза горели возбуждением, а на щеке багровело пятно от моего удара. Но теперь я была уверена, что это Томас. Я много слышала о его искусстве маскироваться и исчезать, чтобы избежать призыва в гватемальскую армию, о том, как еще в молодости он без малейшего акцента говорил на немецком языке и на языке ацтеков — науатле, а еще на итальянском, соблазняя туристок. И еще я знала, как он подло издевался над моей сестрой Иоландой, когда она была маленькой. Он много раз обманывал ее своей мнимой смертью.

— Зачем вы сюда пришли? — сквозь зубы прошипела я по-испански. — Что вы затеяли?

— Значит, тебе известно, кто я такой?

— Да! Вы — покойник!

Он только усмехнулся.

— Что вы делаете?

— До меня дошли слухи, что у меня есть дочь, характером вся в меня. Вот я и вышел из своего укрытия проверить, так ли это.

— Не топчите мозаику, мисс! — приказал мне один из полицейских. — Вы портите памятник древности!

Но я проигнорировала его приказ и сердито крикнула в лицо Томасу:

— Вы ненормальный! Вы понимаете, как вы мучили Иоланду? Так что держитесь от моих родственников подальше!

— Но сначала я дам тебе вот эту штучку. — Он довольно улыбнулся, достал из брюк маленький серебристый телефон и легко бросил его мне.

Я инстинктивно поймала его на лету.

— Мисс, немедленно вылезайте! — опять закричал полицейский, а другой схватил Томаса.

— Пришли мне сообщение, дорогая, если у тебя будут вопросы, — сказал он своим низким веселым голосом. — Я-то выкручусь без труда, а вот тебе советую поскорее отсюда убираться!

Глядя на него, я изо всех сил потянула вниз задвижной болт дверцы, так что каменный диск упал на место, оказавшись у меня над головой. Я быстро задвинула болт в невидимое в темноте отверстие.

Затем, окликая Эрика, я спустилась в темное подземелье собора и, вытянув руки вперед и спотыкаясь, побрела куда-то в темноту.

Сойдя с последней ступени, я встала на холодную землю, тщетно вглядываясь в кромешную темень. Наконец я решила двинуться вперед и сразу на кого-то наткнулась.

— Ой!

— Эрик! Эрик!

Мы упали на пыльный холодный пол и, плача от радости, обнялись.

Наконец мы оторвались друг от друга.

— Что это за помещение? — спросила я.

— Похоже на какой-то коридор. Я успел это разглядеть до того, как ты задвинула за собой плиту. Кстати, а зачем ты это сделала?

— Не знаю. Наверное, просто растерялась.

— Из-за того, что я едва не свернул себе шею?

— Нет, дело в том, что я снова увидела его. Он появился прямо здесь, в соборе, в тот момент, когда ты сорвался вниз.

— Его? Ты имеешь в виду де ла Росу?

— Ну да! Разве ты не слышал, как я с ним разговаривала?

— Я слышал только какие-то крики.

— Так вот, это я с ним разговаривала.

— Понятно. Значит, ты хочешь убедить меня, что твой почивший папаша воскрес подобно библейскому Лазарю и явился сюда, осыпая все вокруг прахом и формальдегидом…

— Он дал мне сотовый! Где же он? Я его потеряла…

— Молодец! Даже если все это действительно так, ты что же, считаешь, что выбрала подходящий момент, чтобы запереть нас в этом подземелье?

Я вслепую шарила по земле, пока не наткнулась на телефон, который поспешила засунуть в карман брюк.

— Ну, кроме него, прибежали полицейские. Они так разозлились, что готовы были отмолотить нас до полусмерти!

— Ах вот как! Что ж, отличный довод. Ладно. Думаю, нам нужно поскорее выяснить, где мы находимся. — Он что-то бормотал, шаркая ногами по полу. — Ни черта не видно!

— Да уж, вот что значит кромешная темнота.

— Но как раз перед тем, как ты заперла люк на задвижку, я видел здесь кое-что…

— Что?

— Что-то вроде факела, закрепленного на стене. У тебя в сумке есть спички?

В полной темноте послышался металлический скрежет. Эрик выругался, вспыхнул огонь и сразу стал гаснуть.

— Ну, огонек, милый, не потухни! Зажгись!

Мрак озарился ярким светом.

Эрик, внезапно возникший из полной темноты, был просто великолепен. Факел, снятый им со стены, был сделан из грубо выделанного листа красноватого золота, свернутого в виде конуса, с обернутой бронзовой лентой костяной ручкой, такой длинной и толстой, что ее можно было принять за своего рода оружие. Конус был заполнен какой-то смолой без запаха, почти сразу же загоревшейся от спички. Разгорающееся оранжевое пламя заставило Эрика откинуть голову назад.

Огонь озарил покрытый вековой пылью пол подземелья. Эрик посветил в сторону длинного темного коридора. Из-под наших ног бросились врассыпную испуганные крысы с мерзкими розовыми хвостами. С потолка и стен коридора свешивались рваные лохмотья паутины, похожие на изношенные одеяния женщин-призраков. В свете факела легкой спиралью поднималась с пола пыль, потревоженная нашими ногами. Видимость ухудшилась, когда я подняла плотный столб пыли, разгоняя стаю крыс.

— Фу! Пошли прочь! — пришел мне на подмогу Эрик.

Медленно пробираясь вдоль уходящего в темноту коридора, мы заметили, что его стены когда-то были раскрашены. Испуганно уставившись на Эрика и подняв дрожащую руку, я осторожно сняла со стены вековую паутину. За ней оказалась поврежденная роспись, изображающая нимф, склонившихся перед богиней земли со страшным, покрытым кровью лицом. Рядом просматривалось красно-синее изображение похотливого Кернунноса, бога кельтов с оленьими рогами, мифологического предшественника Люцифера. С ним соседствовала прекрасная женщина, правда, с очень уж длинным, изогнутым драконьим хвостом. Ее супруг — черный волк — что-то лакал из золотой чаши.

Эрик миновал фреску и пошел дальше. Пляшущее над факелом пламя было странного зеленоватого цвета. Росписи то возникали, то пропадали в темноте.

Затем свет факела, за которым я следовала, замер на месте.

У меня мороз пробежал по коже. Эрик еле слышно окликнул меня.

— Здесь какой-то вход…

Он указал на неприступную на вид дубовую дверь, футов в десять высотой и шесть шириной. В середине ее поблескиваю за паутиной что-то металлическое круглой формы. Убрав паутину, мы увидели массивное бронзовое устройство, примерно в два раза больше по окружности и весу железной плиты, закрывающей спуск в коридор. В центре устройства находились три толстых диска с отверстиями. На них, заржавевших от древности, были вырезаны мистические знаки и фигурки людей, облаченных в средневековые одежды.

— По-моему, это что-то вроде кодового замка, — предположила я.

— С символами, как на картах Таро.

Мы очистили устройство от грязи и пыли, и бронза засияла, отражая огонь факела. Желая рассмотреть эти символы, мы принялись, прилагая все наши силы, толкать эти диски, в результате чего те медленно, со скрипом повернулись.

— Смотри, вот Глупец, — показал Эрик. — Вот Дама кубков и Колесо фортуны.

— А это полумесяц!

Затем появилось изображение фиолетовой змеи, из пасти которой вырывалось извилистое, похожее на стебель цветка пламя.

— Лола, смотри! Это же Дракон!

— Верно! Как там говорится в загадке?

Я повернула первый диск так, что изображение змеи-дракона открылось целиком.

— Должно быть, это он!

Повернув второй диск, я открыла близнеца этого Дракона.

— Но там говорится о четырех драконах, а здесь только три!

— Все равно крути дальше.

Третий диск встал на место. Теперь три дракона, выстроившиеся в ряд, извергали из пасти пламя.

Но так ничего и не произошло. В подземелье по-прежнему царила мертвая тишина, нарушаемая лишь ритмичными постукиваниями по полу крысиных лапок — обитатели убежища убегали от света.

— Лола…

Из-за двери вдруг донесся тихий металлический скрежет.

Дверь заскрипела и медленно отошла, явив за собой лишь непроглядную тьму.

Затаив дыхание и прижавшись друг к другу, мы до рези в глазах пытались высмотреть хоть что-то в открывшейся черноте. Дуновение холодного воздуха донесло до нас из мрачного пространства остатки древних ароматов, запах гниения и распада.

— Мне кажется, четвертый дракон ждет нас там, — прошептал с безумным блеском в глазах Эрик.

— Пойдем к нему навстречу, — так же шепотом ответила я, крепко его поцеловала и, схватив за руку, потащила за собой навстречу неизвестности.

Скрипучая дверь оказалась такой тяжелой, что мы едва открыли ее. Мы пролезли в источающее тлен подвальное помещение, и дверь быстро и со стуком захлопнулась за нами. Я и Эрик инстинктивно бросились назад и попытались открыть ее.

— Она заперта снаружи!

— А здесь совершенно гладкая поверхность!

Мы стали колотить в дверь и кричать, но тщетно.

— Господи, надо срочно найти какой-нибудь другой выход! — не теряя самообладания, предложила я.

— Только бы он нашелся! — не менее находчиво заметил Эрик.

Мы осмотрелись, и наш испуг сначала улегся, а затем уступил место зачарованному восхищению перед тем, что высветило колеблющееся пламя факела.

Мы, я и Эрик, медленно двинулись вперед.

— Что это?

Пятно света упало на длинный стол, где старинная астролябия и высокие хрустальные флаконы тускло поблескивали между приборами неизвестного назначения, снабженными множеством изогнутых трубок. У противоположной стены помещения темнела громадная пасть камина, перед ней помещался столик на изящных выгнутых ножках и кресло со сгнившей от ветхости кожаной обивкой, свисающей с него лоскутами. Старинная книга в золоченом переплете с перламутровой инкрустацией лежала на том месте, где когда-то сидящий за столиком читатель переворачивал ее страницы. В левом углу перед дверью и зеркалом возвышалась массивная бронзовая подставка с очень большой и толстой свечой. Справа от камина стояла железная печурка. Перед ней виднелись три огромных, обитых кожей сундука с эзотерическими символами на крышках.

— Похоже, здесь никто еще не бывал… — взволнованно прошептал Эрик.

— Да, а прошло столько веков. Почему же это подземелье за столь продолжительное время так и не обнаружили?

— Такое часто случается. Реставраторы и музейные работники ревностно охраняют старину и не позволяют проводить раскопки в подобных местах. В 1903 году один немецкий археолог, проводивший раскопки в Гизе, обнаружил в пирамиде секретную дверь, и ученые до сих пор не знают, что за ней находится.

Эрик повел факелом влево, и мы ахнули от неожиданности. Яркий свет выхватил из темноты отполированный до белизны череп со вставленными в глазницы рубинами, челюстями с изумрудными зубами, оскалившимися в безумном хохоте.

— А ведь когда-то эта голова принадлежала человеку, — дрожащим голосом заметила я.

— Да, а теперь она — смертное ложе для книг.

На полке рядом с черепом мы увидели обгрызенные крысами корешки книги «Божий град» святого Августина Гилионского и зачитанный экземпляр «Учения о воздействии звезд на земной мир и человека» Коперника, лежащие на тазовых костях скелета, инкрустированных эбонитовым деревом и серебром — своеобразное напоминание о смерти. В этих предметах, как и в орнаментированном скальпе, мы сразу узнали образцы древнего искусства ацтеков.

— Это средневековая лаборатория алхимика, — сдавленным голосом пояснил Эрик. — Видишь? Мензурки, специальная посуда. Взгляни на эти фолианты.

— Да, вот «Оккультное учение» Гипатия Александрийского.

— Эти кости из Америки. — Эрик с явно опасливым выражением осмотрел свой факел. — У меня возникает очень неприятное ощущение того, что факел использовался не только как средство освещения…

— Антонио был алхимиком, поэтому он мог здесь…

— Ну да! Он пытался превратить свинец в золото, а затем это последнее — в универсальное лекарство.

Мы на цыпочках подошли к длинному столу в центре подземелья, уставленному покрытыми пылью тигелями из красного хрусталя и чашками с растертыми в порошок раковинами-жемчужницами. Высохшая ящерица таращила на нас свои сапфировые глазки, рядом помещались два свинцовых сосуда для плавки и массивные клещи. Внутри сосудов застыло расплавленное золото, похожее на позолоченный воск.

— Предполагают, что он искал какое-то средство лечения своей болезни, — пояснила я.

— Он должен был использовать три основных элемента — серу, соль и ртуть.

— А это что такое?

Я подошла к столику в дальнем углу подземелья. Смахнув густой слой пыли, я увидела томик Библии. Золоченый кожаный переплет был украшен тисненым образом Девы Марии, выполненным в византийском стиле, инкрустирован драгоценными камнями и перевязан красной лентой, рассыпавшейся от моего прикосновения.

На покрытых бурыми пятнами древности пергаментных страницах Евангелия довольно четко читались рукописные готические буквы жизнеописания Иисуса Христа: «Авраам породил Исаака; Исаак породил Иакова…»

— Это Священное Писание, — авторитетно заявила я. — Перевод на латынь. Как красиво написано!

Эрик отошел от столика.

— А собственно, что мы здесь ищем? Еще одного, четвертого Дракона? И кстати, что там говорится в последней строке загадки?

Я схватилась за голову, лихорадочно вспоминая.

— Сейчас! «В святыне города Второго найди Волчицу. Она верней меня подскажет путь к Ключу Второму, что стережет четверка грозная Драконов… Прочти…» Там что-то рифмуется с Волчицей… Эрик, ты не помнишь? Кажется, «Матфея или умрешь»? Нет, не то! «Или погибнешь»? Кажется, так. Никак не вспомню точно, но в принципе вроде так.

Освещая себе дорогу факелом, Эрик направился туда, где находились зеркальная дверь и бронзовый подсвечник.

— «Прочти… та-та Матфея иль погибнешь», — твердила я, и тут меня озарила догадка. — Эрик, постой! Посмотри еще раз на Библию.

Но он как будто и не слышал меня.

— Лола…

— Может, в загадке говорится о Священном Писании? О Евангелии от Матфея?

— Лола!

Я обернулась к нему:

— Что?

— Я нашел.

— Вспомнил эту строку?

— Нет, по-моему, я нашел второй ключ.

Эрик стоял у массивного подсвечника перед зеркальной дверью. В освещенном зеркале отражались наши бледные физиономии и огромная, затянутая паутиной свеча. Он уже снял часть этого паутинного покрова и теперь осторожно убирал остальное.

Эрик посветил факелом, и в желтоватом воске свечи стал виден какой-то круглый металлический предмет с вырезанными на нем знаками.

— Эрик… Эрик!

— Да, он похож на тот, первый медальон.

— Ты можешь разобрать надпись?

— Нет, пока не смогу.

— Нужно извлечь его оттуда.

— Подержи-ка факел.

Эрик взял со стола лежавший там нож и принялся расковыривать воск свечи, окаменевший и превратившийся в твердую и прозрачную субстанцию вроде янтаря.

Лицо его покрылось потом.

— Что это за вещество?

— Не знаю, только оно очень древнего происхождения. Я не могу его достать!

Чем дольше я держала у свечи факел, тем ярче блестел парафин или воск, из которого она была изготовлена. Золотистый кружок отразил отблеск огня. Сквозь похожее на янтарь вещество смутно просматривался какой-то узор.

— Эрик, давай я зажгу свечу. Воск растопится от огня и…

— Верно. Тогда мы сможем рассмотреть медальон.

Спустя, как нам показалось, достаточно продолжительное время мы услышали шипение вековой паутины и увидели запутавшихся в ней насекомых, превратившихся в крошечные хрупкие скелетики. Янтарное вещество было не воском, а скорее какой-то кристаллизованной смолой, не очень поддающейся термическому воздействию. Но когда я поднесла огонь ближе и подожгла фитиль, смола стала плавиться и капать.

Внезапно к потолку взметнулось горячее пламя, и мы с испугом отпрянули.

— Огонь растапливает воск… или смолу…

Свеча быстро догорела до конца, и заключенный в ней металлический кружок обнажился.

— Ой, он горячий! Посмотри, там, на столе, были щипцы.

Эрик принес щипцы и извлек из расплавленной лужицы воска золотисто-красную монету. Я натянула на кисть рукав свитера, чтобы взять его, но через мгновение кружок остыл и я смогла взять его без всякого опасения. Медальон был покрыт тонким слоем расплавленного воска. Я стерла его и подняла к свету наш второй ключ.

— Это… Дай подумать… Это же «П»!

— Сначала «Л», потом «П»… — Я задумалась. — Всего мы должны найти четыре буквы. Какое это может быть слово?

— Если на английском, то — «столб», «шаг», «опал», «липосакция», «мрак».

— Да нет, не на английском!

— А по-итальянски это, скажем, «лезвие».

— А я ничего не могу придумать. Может, «палаццо», «полента», «ляпсус», «лапландия»?

— Это все итальянские слова?

— Не знаю.

— Ты меня поражаешь! — Я засмеялась, и мое возбуждение внезапно переросло в буйный восторг. — Я так тебя люблю!

— Слава Богу, наконец-то ты пришла в себя!

— А тебе не кажется, что здесь слишком жарко?

Он улыбнулся:

— Уж не думаешь ли ты… Боже!

Он выхватил у меня факел, швырнул его на пол, бросился ко мне, стараясь сбить пламя.

— Лола, ты же горишь! — вопил он.

Я взвизгнула, увидев, что мои пальцы, покрытые воском, горят, как свечки на торте. Огонь мгновенно перебросился на свитер, одолженный мне Андрианой. Я стала с такой силой хлопать себя по телу, что потом обнаружила на себе синяки. Пальцы мои почернели, на свитере появились прожженные дырки.

Я никак не могла понять, на что я нарвалась. Подняв взгляд, я увидела вокруг головы Эрика странный ореол кроваво-красного цвета. Огонь факела, горевшего рядом с нами на полу, казался тусклым по сравнению с вулканическим пламенем, вырывавшимся из янтарной лужи расплавленного воска.

Я шагнула назад.

— Что-то этот огонь слишком разбушевался!

— Сейчас я его погашу. Собью пламя своим пиджаком.

— Нет, подожди… Давай зальем его водой, — предложила я. — У меня в сумке есть бутылка воды. — Я бросила ему сумку.

— Хорошая мысль…

Он открутил зубами пластиковую крышку, и из бутылки с шумом вырвалась струя газировки. Белая струя полилась вниз. Но в следующую секунду к потолку подземелья взметнулся высокий столб пламени.

— Лола!

— Не может же этого быть…

— Нет…

— Господи!

— Это и есть четвертый Дракон!

«Я поднесла свою свечу к факелу одного из крестьян, обратившись с заклинанием к богине — покровительнице могущественного Огня», — описывала София в своем дневнике то, как она отогнала от себя с мужем беснующуюся толпу. Тогда она вспомнила, что забрала с собой одну из свечей, изготовленных ею совместно с Антонио в их лаборатории. На толпу выплеснулся огромный протуберанец. Шесть человек сразу же упали замертво, лица их покрылись волдырями, а глаза превратились в дымящиеся угли.

Фитиль с треском рассыпал вокруг искры. Янтарное вещество, стекавшее по бронзовой рукоятке густой золотистой спиралью, вспыхнуло от воды. Язык огня тянулся вверх, как змея с изумрудными глазами, из пасти которой вырывалось пламя.

И вдруг он взорвался, как бомба.

Вылитая Эриком вода зашипела в огне, но, вместо того чтобы ослабнуть, алое пламя с новой силой взметнулось вверх, подбираясь к нашим ногам и становясь постепенно темно-золотистым. Маслянистая газовая взвесь сдетонировала, и огонь стремительно помчался по полу, стенам, пожирая книги, затем перекинулся на дверь с зеркалом, образуя непроходимый барьер и отрезав нам все пути к отступлению.

«Неужели нам суждено погибнуть в огне?» — ужаснулась я.

— Лола, ложись на пол!

Мы упали на колени. Перед нами полыхал столб обжигающего жара, рассыпающего во все стороны искры.

Прикрыв голову, я вслед за Эриком бросилась к запертой двери, через которую мы проникли сюда. Мы отчаянно пытались открыть ее, до крови сдирая кожу на пальцах, но она не поддавалась.

Пригнувшись к земле и прикрывая голову руками, мы, как нам хотелось думать, вдыхали более чистый воздух, стлавшийся по полу. Клубы черного дыма поднимались к потолку. В комнате было настолько светло, что я ясно видела каждый закуток, каждый предмет.

Эрик прикрыл глаза ладонью.

— Попробуем выбраться через ту дверь, что с зеркалом…

— Она уже загорелась!

— Но другого выхода нет!

Я задыхалась от дыма.

— Загадка… Что там говорится… Повтори ее мне…

— Ты сказала: «В святыне города Второго…»

— Не эту, другую часть!

— «Что стережет четверка грозная Драконов…

— «Четверка грозная Драконов», — повторила я. — А дальше… Прочти Матфея иль погибнешь. Матфея… Матфея…

Он схватил меня за руку.

— Ты имеешь в виду Библию, Священное Писание?

— Да! — Я бросилась к столу и столкнула Библию на пол.

— «Прочти та-та Матфея иль погибнешь», — бормотала я, отползая с книгой подальше от огня.

Я открыла Евангелие от Матфея.

Глаза мои прыгали по строчкам, повествующим о рождении Христа, об Иоанне Крестителе. Но огонь продолжал пожирать полки с книгами, выбрасывать длинные языки.

— Матфей, Матфей, — бормотала я.

— Нужно поскорее выбраться отсюда! — сквозь рев огня крикнул Эрик. — Придется прорываться сквозь огонь, но не остается ничего другого!

Конечно, он говорил верно, хотя я не надеялась, что мы сможем выбраться отсюда живыми. Однако все-таки лучше попытаться, чем сгореть заживо, разгадывая текст!

Но в этот момент ужас, навеянный этой мыслью, внезапно прояснил мою память. Я листала страницы с римской нумерацией глав. I, II, III, IV… И вдруг вспомнила…

Лихорадочно листая Библию, я отыскала главу с Нагорной проповедью, пробежала глазами по странице и наткнулась на знакомое место — 5:13.

И тут же громко воспроизвела его на английском:

— София цитировала этот пассаж в своем дневнике! — прокричала я. — Антонио использовал его при устройстве своих ловушек! Насколько я помню, в нем говорилось следующее:

Я уже ползла по полу, кашляя от удушливого дыма, надеясь раздобыть вещество, способное спасти нас. В голове роились воспоминания из истории: об Александре Македонском, покорившем персов с помощью всепоглощающего греческого огня, воспламенявшегося даже от воды; о горючей смеси древних индийцев, которую можно было загасить только землей или солью; о современных порошковых средствах тушения пожаров. Я вспомнила письмо Антонио, адресованное Джованни Медичи, с которым мы имели возможность ознакомиться во дворце Медичи-Риккарди. Там упоминалось о вторжении в Тимбукту, о лаборатории африканских алхимиков. Охранявшие ее мавры попытались тогда сжечь Антонио посредством какого-то таинственного вещества, порождающего пламя. Он убил напавшего на него старого колдуна, был спасен тем не менее его сыном, будущим рабом по прозвищу Глупец. В своем письме он рассказывает об этом эпизоде так:

— Эрик, это не обычный огонь. Это нефть, каменноугольная смола.

— Вот почему она загорается от воды…

— Но его можно потушить землей или солью, так говорится в Библии…

— Значит, в этой комнате должна быть соль. «Но если соль теряет свою силу, то чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям». И мы должны бросить ее на землю и топтать ногами… — Эрик шарил взглядом по лаборатории, по трем обитым кожей сундукам. — Эти сундуки…

Мы бросились к ним. Хозяин сундуков оставил их, видимо, не без умысла в таком состоянии, чтобы их могли легко открыть. Во всяком случае, они не имели замков и были просто обвязаны узловатой веревкой. На кожаных крышках виднелись тисненые эзотерические символы. Я стряхнула пыль с крышки одного из них.

— Подожди! — Эрик уже возился с ближайшим к нему сундуком. — У нас нет времени.

— Мы же не знаем, что там.

— Соль и… Какая разница?

— На них есть пометки, какие-то знаки. — Хотя я буквально тонула в черном дыму, я узнала эти символы. — Мне кажется, эти знаки — предостережение.

Эрик очистил от пыли выгнутые крышки сундуков. На них были следующие символы:

— Это знаки, использовавшиеся алхимиками, — пояснила я. — Они обозначали химические соединения.

У Эрика слезились воспаленные глаза.

— Вот черт!

— Осторожно!

— Соль может погасить огонь, а ртуть и сера могут погубить нас. — Он закашлялся. — Лола! Пригнись. Мы надышались дымом.

Вероятно, вся эта атмосфера способствовала тому, что я живо вспомнила письмо Антонио, описывающее нападение на алхимическую лабораторию в Тимбукту, в процессе которого он поднес факел к емкости со ртутью.

«Вспыхнуло синее пламя, распространяя отвратительный запах, и шестьдесят человек рухнули замертво, сотрясаемые дрожью, с лицами, позеленевшими от их собственного дьявольского зелья. Рядом стояли еще два сундука, украшенные разными символами. На одном был знак серы, напоминающий фигуру женщины.

На другом — знак соли, с помощью которой спас меня молодой мавр…»

Задыхаясь, я указала на сундук со знаком, напоминающим традиционное изображение сатаны:

— Это ртуть… Она станет отравляющим ядом… если соприкоснется с огнем.

— Ртуть… давно уже испарилась бы.

— А в этом, — я указала на второй сундук, с квадратной эмблемой на крышке, — сера.

Он попятился назад.

— С серой шутки плохи — она взрывается.

— А здесь соль! — Я стала развязывать узел на веревке, обвязывающей сундук со знаком круга, перечеркнутого чертой. Узел поддался, и я сдернула с сундука путы.

Правда, я грубо ошиблась в определении, но не потому, что неправильно прочла алхимические символы.

Я не подумала, что Антонио намеренно переставил обозначения веществ, находящихся в сундуках.

Я сорвала веревки с сундука, помеченного знаком соли. Вцепившись в края крышки, я с трудом подняла ее, но внутри обнаружила не соль, а чистый порошок желтоватой серы. Измельченный в пыль порошок взметнулся вверх, быстро распространяясь по подземелью.

— Черт, что это?! — прохрипел Эрик.

— Скорей закрой его!

Мы навалились на крышку и захлопнули ее, но слишком резко.

В небольшом пространстве под крышкой скопился застоявшийся воздух, и когда мы ее захлопнули, он вырвался наружу, унеся с собой густое облако серы. Вокруг нас заискрился дым из мельчайших частиц, вспыхивающих как звезды. Они падали на наши лица и руки, так сильно обжигая кожу, что мы закричали от острой боли.

Огонь вздымался золотой стеной.

Эрик, схватив бутылку с водой, облил меня и себя.

— Воспламененная сера гаснет от воды!

Почти ничего не видя из-за огня, я распахнула крышку первого сундука и все-таки сумела уяснить, что внутри находится белый кристаллический порошок… и кое-что еще. Это было еще одно послание — на нем просматривалась уже знакомая мне печать с геральдическим символом волка, сам конверт был темно-красным.

Засунув письмо за рубашку, я захватила полные горсти соли и вскинула их в воздух.

Мы швыряли белые кристаллы на стену огня, уже охватившую половину стены с книгами. Я зачерпнула миской соль и высыпала ее на бронзовый подсвечник, по которому все еще стекали капли дьявольского янтарного воска. Пламя стало медленно съеживаться, затем затухать под белым минералом. Соль покрыла озеро огня на полу. Белый покров упал на обугленный ацтекский скальп, на почерневшие книги по алхимии и Библию в золотистом переплете. Прежде чем мы загасили огонь во всем подземелье, я оторвала лоскут от своего свитера и обмотала им костяную рукоятку факела, брошенного Эриком на пол.

— Осталась еще соль? — тяжело дыша, спросил он.

— Нет, по-моему, вся уже использована.

Мы огляделись. Теперь нас окружало сплошь черно-белое пространство, сквозь которое лишь кое-где проскакивали искры. Я схватила свою сумку, едва различимую в дыму, ставшем еще гуще.

— Воздуха… — не выдержала я.

Эрик быстро прикрыл мне рот ладонью:

— Молчи… Иди сюда.

— Дверь. Дверь с зеркалом.

— Найдешь ее?

— Я не вижу…

— Ой, Эрик! Книги горят!

— Лучше они, чем мы!

Спотыкаясь, мы вслепую пробирались сквозь густой дым, и наконец я нащупала рукой стеклянную поверхность. Свет факела немного разгонял темноту. В зеркале отразились наши прокопченные физиономии с широко открытыми ртами.

Обернув руку рубашкой, Эрик повернул раскаленную ручку двери.

Покрытая вековой пылью и грязью, она слегка сдвинулась с места. Мы дружно навалились на нее, разбив зеркало.

Наконец дверь поддалась. В лицо нам ударил чистый холодный воздух.

Я упивалась им, как святой водой, пока мы выбирались из заполненного серным облаком подземелья. Больше всего я сожалела об этих древних книгах. Но пока мы с Эриком находились в этой преисподней Дуомо, некогда было об этом размышлять, тем более что мы еще не покинули его пределы.

— Эрик, ты можешь идти?

— Не то что идти, а бежать! — Эрик схватил факел. — Лишь бы подальше отсюда!

Свет выхватывал только уходящий вдаль длинный коридор.

— Что ж, идем!

Хотя легкие у нас были обожжены горячим воздухом, мы стремительно шагали по проходу в каком-то нереальном освещении, порожденном отражающимся от стен огнем факела. Коридор перешел в постепенно повышающийся спиралевидный подъем с россыпями камней, о которые мы то и дело спотыкались. Потолок вскоре стал столь низким, что нам пришлось ползти наподобие крабов до тех пор, пока мы не наткнулись на каменную стену с узким лазом, в котором виднелись уходящие вверх ступеньки лестницы.

— Это еще что такое? — задыхаясь, спросил Эрик.

Мы принялись карабкаться по древним осыпавшимся ступенькам, и крысы, заслышав нас, разбегались во все стороны.

— Это же выход!

Лестница вывела нас в помещение с низко нависающим потолком, оборудованным деревянной откидной дверцей. Оттуда свисала толстая металлическая петля.

Эрик, похожий на дикаря со своими растрепанными волосами и покрытым потом грязным лицом, радостно улыбнулся:

— Не иначе как нам улыбнулась удача Санчесов!

— Будем надеяться!

Он с усилием потянул за массивное железное кольцо. Дверца заскрипела и открылась.

Мы с немым ужасом уставились на открывшееся нам зрелище: выход загораживала огромная мраморная плита. Мы снова оказались в западне!

— Что ты там говорил о везении Санчесов? — с укором прохрипела я.

— Оно действует как талисман, Лола, — ответил он, сплюнув набившуюся в рот земляную пыль.

— Ну, ничего страшного. Значит, нам придется… Постой, посмотрим, что тут у нас… Попробуй сдвинуть эту плиту. Пролезь наверх, в дверцу.

Мы прижали руки к белой мраморной плите и налегли на нее со всей силой. Но она не шелохнулась. От страха мы даже боялись взглянуть друг на друга. Выход из подземелья был отрезан дымовой завесой и заперт снаружи. Мы начали отчаянно толкаться в эту каменную преграду, оставляя на ней кровавые следы от разодранных ладоней.

— Подожди, а то у меня начнется сердечный приступ! — взвыл Эрик.

— Нет, не останавливайся, наваливайся… Разве ты не чувствуешь?

Послышался скрежет камня о камень.

Плита наконец поддалась, и мы, задыхаясь от усилий, сдвинули ее с места.

Я затряслась в безумном хохоте, Эрик же заплакал.

Когда каменный барьер отодвинулся от дверцы, мы увидели в щель черное небо.

— Это выход наружу!

С огромным трудом, обливаясь потом и раздирая руки в кровь, мы оттолкнули плиту еще дальше, так что образовался вполне приличный лаз. Я выбралась первой и распласталась без сил на холодном полу. Эрик сначала протолкнул факел, а затем подтянулся и тяжело рухнул на пол рядом со мной.

— Где это мы?

— Это какое-то помещение, примыкающее к собору. Подними-ка факел повыше.

Языки пламени осветили высокий сводчатый потолок. На нем можно было различить фреску, изображающую распятого на кресте Христа и безмятежных ангелов, праздновавших христианскую версию языческих сатурналий. Росписи покрывали весь подземный коридор под собором. Как можно было понять, мы оказались в баптистерии Сан-Джованни. Под нашими ногами находились усыпальницы правителей Сиены, отмеченные католическим крестом. На одном камне под изображением рыцаря с занесенным мечом были высечены уже известные нам слова «Patris est filius».

— Считай, что выбрались из могилы, — резюмировал Эрик.

Камень, сдвинутый нами с места, оказался надгробной плитой, выглядевшей как и остальные рядом с ней. Но когда мы рассмотрели ее внимательнее, мы увидели, помимо вырезанных на ней креста и рыбы, еще и имя: Антонио Беато Калиостро Медичи.

Я опустила сумку на пол.

— Да, у него было действительно дьявольское чувство юмора!

— Мне кажется, я разгадал, зачем он устроил эту охоту за сокровищами. Он ненавидел Козимо всей душой!

Я опустилась на колени у надгробного камня с рыцарем и надписью «Patris est filius».

— Лола!

Я не отвечала ему.

Эта надпись гласила: «Здесь сын своего отца».

— Взгляни-ка на это, — обратила я внимание Эрика на вырезанные в камне изображения.

— Что ты имеешь в виду?

— Эрик, я просто вспомнила своего отца.

Дело в том, что я многое унаследована от своего отца, хотя в суматохе последних дней порой о нем и забывала. Я говорю о своем приемном отце — о Мануэле Альваресе, невысоком, худом, помешанном на книгах и очень добром музейном кураторе. Внезапно ощутив, что очень скучаю о нем, я вспомнила его редкие волосы, выпуклые глаза, его ласковые слова, обращенные ко мне, и скупые поцелуи. Затем я словно увидела перед собой лицо таинственного незнакомца, собственно, и приведшего нас в Дуомо, вспомнила его слегка раскосый разрез глаз и яркие, как у Шагала, краски татуировки.

— Твоего отца? Ты имеешь в виду Томаса?

— Нет, Мануэля. Эрик, я не хочу, чтобы он узнал про Томаса. Он его терпеть не может и боится, что мама по-прежнему его любит. Хотя, предположительно, Томас…

— Погиб…

— И Мануэлю вряд ли приятно будет узнать, что Томас был рядом со мной…

— Да, если ты ему скажешь, что покойник де ла Роса хочет посидеть с тобой за стаканчиком, он определенно взбесится, хотя и не так, как я сейчас. Так что пойдем, милая, а поговорим об этом потом.

Он взял меня за руку, и мы пошли через баптистерий, под взирающими на нас сверху ангелами, мимо надгробий давно погибших защитников Тосканы. Наши шаги по каменному полу отдавались гулким эхом. Оказавшись перед массивными портальными дверями, за которыми простирался мир обыденности, мы сдвинули металлический засов и сразу отпрянули при виде четверых полицейских. Но они с таким азартом обсуждали очередной футбольный матч, что нам удалось проскользнуть мимо них и незаметно удалиться.

Мы с наслаждением вдыхали холодный и свежий ночной воздух. Перед нами простиралось сияние огней Сиены, как благословение или как фантазия, скрывающая под землей ужасную правду.

И мы побежали ей навстречу.

— Понимаешь, если Антонио Медичи страдал от болезни, он должен был бы обратиться к средствам алхимии, — пояснил Эрик.

Было уже около полуночи, то есть после нашего бегства из собора прошло три часа. Мы постепенно приходили в себя после вечерних приключений, сидя в своем номере на огромной деревянной кровати под красным шелковым балдахином и подкрепляясь пищей.

— Особенно если учесть, что он считал себя оборотнем — Версипеллисом. Тем более что алхимики вообще были полностью поглощены идеей всякого рода превращений и трансформаций из низших форм в более высокие. Ты понимаешь, что я имею в виду? Превращение свинца в золото, стариков в молодых, больных в здоровых…

— Оборотня, подверженного влиянию луны, в добропорядочного сеньора. — Я взяла ножик для разрезания бумаги и подсунула его под печать с волком на красном конверте, прихваченном из сундука с солью.

— Вот именно. От смертности к бессмертию. А это может объяснить, каким образом, несмотря на то что два года назад полковник Морено заставил своих солдат напасть на Томаса де ла Росу в отместку за убийство Серджио Морено, после чего похоронил его бренные останки в болотах Центральной Америки, ты увидела его сегодня вечером в кафе.

Я, видимо, еще не отдышалась после того, как наглоталась в подземелье дыма, и в очередной раз сильно закашлялась.

— И знаешь что? Ты был прав, когда предложил не говорить об отце. Хотя я уверена, что смогла бы найти очень хорошее объяснение для… для…

Он легонько похлопал меня по спине.

— Для причин, по которым Томас де ла Роса сбежал из царства теней. Наверняка для того, чтобы свести тебя с ума и сделать Мануэля несчастным?

— Именно.

— Итак, если мы решили больше не говорить о нем, давай займемся этим письмом.

— Я стараюсь не повредить печать.

— Мне не терпится его увидеть!

— Я тоже готова разорвать конверт зубами, но лучше не спешить…

— Хорошо. Скажи, если захочешь еще равиоли.

Я сидела рядом с ним, скрестив под собой ноги, старалась осторожно подцепить ножиком восковую печать. Поскольку мы вернулись в отель в довольно плачевном состоянии, я решила подождать, пока к нам с Эриком вернется способность рассуждать ясно и спокойно, а уж после этого приняться за изучение этого послания. Хотя мы и предполагали, что офицер Гноли вполне мог связаться с местной полицией и сообщить наши приметы, мы не собирались все время скрываться в этом маленьком отеле на окраине города. Ворвавшись в него около одиннадцати, мы долго стояли в вестибюле, с трудом переводя дух и кашляя, как чахоточные. Потом стали совать деньги управляющему, низенькому морщинистому человечку с заспанными глазами. Эрик уже несколько оправился от пережитого в подземелье, но, как и я, был смертельно бледен и выглядел совершенно неспособным к логическому размышлению.

Как бы то ни было, но в целом вечер оказался удачным.

Прежде всего наш дикий вид, кажется, не очень смутил управляющего, и его не пришлось долго уговаривать принять плату за номер. Мало того, он оказался отличным поваром, а в винных погребах отеля имелось отличное золотисто-красное санто. Он налил нам по бокалу и проводил наверх, где мы приняли душ (в кабинках, расположенных через четыре комнаты от нашего номера), уныло рассматривая свои раны, порезы, синяки и ссадины. Вернувшись в номер, мы сразу решили заняться любовью. Что мы и сделали, обращаясь друг с другом по возможности осмотрительно, словно были, наподобие дикобразов, усеяны иголками. Во всяком случае, после этого наше настроение значительно улучшилось. И теперь, завернувшись в мохнатые полотенца, мы сидели на кровати и наслаждались полентой с мясным соусом и равиоли в бульоне, приправленном мускатным орехом и вином. Потом я снова склонилась над золотистой печатью письма Антонио. Нож медленно скользнул под печать, и конверт открылся.

— Все, готово.

— А этот Антонио был стреляный воробей, верно? Вот ведь додумался спрятать письмо в сундуке с солью!

— Не говоря уже обо всех остатьных его ухищрениях!

Я бережно извлекла из конверта белоснежный листок, исписанный изящным почерком Антонио и украшенный бордюром из алых цветов.

— Это всегда было для меня проблемой. — Эрик сделал еще один глоток превосходного санто и отставил тарелки на прикроватный столик. — Мне всегда хочется одновременно мыться, пить, есть и читать. Не очень полезно для книг, зато…

— Так приятно!

— Ага! — признал он, слегка покраснев. — Послушай, Лола!

— Что?

— Я только что подумал… Знаешь, что мне кажется?

— Мы это только что делали.

— Нет, я не об этом. Понимаешь, у меня какое-то свадебное настроение. Мне очень хочется, чтобы мы поженились — прямо здесь и сейчас!

Я улыбнулась, не совсем понимая его.

— Мы и поженимся… Ведь осталось уже не больше одиннадцати дней, верно?

— Вот пробьет полночь, и останется десять дней.

— Всего десять! А нам еще нужно решить, что заказывать: какую музыку, мясо или рыбу, устраивать охоту или нет…

— Никакой охоты, и вообще забудем об этом. Охотой займемся здесь, в Сиене.

— Понятно.

— Мы с тобой сбежим…

— Но разве ты не хочешь жениться на девушке, разряженный, как торт, в отеле «Хилтон» на Лонг-Бич, чтобы все твои многочисленные тетушки размякли от вина и от умиления заливались слезами?

— Хотя у меня поджарились легкие и мне позарез требуется основательный глоток крепкого паксиля, мне становится еще жарче, когда ты говоришь об этом…

— Правда?

— Нет! Послушай, я больше не хочу ждать! Я только что едва не сгорел заживо и наверняка числюсь в списке особо разыскиваемых преступников, отчего, может, я и стал таким сентиментальным. Но, понимаешь, я люблю тебя! И, как внезапно понял, очень сильно! Поэтому я намерен устроить старый добрый обряд венчания раньше, чем меня угостят «коктейлем Молотова»[6] или отправят в какой-нибудь итальянский ГУЛАГ.

— Да, эти два дня были просто ужасны…

— Не то слово! И мне кажется, будет куда более романтично, если мы попросим местного монаха обвенчать нас прямо завтра здесь.

Я не смогла удержаться от смеха.

— Да, ты уже не тот парень, с которым я познакомилась два года назад…

— Ты имеешь в виду: когда вокруг меня вечно вертелись старшекурсницы? И я слыл соблазнителем женщин и чертовски разбитным парнем?

— Ой, лучше не напоминай!

— Да, пожалуй, я придавал слишком большое значение этим неразборчивым связям… Теперь, когда оглядываешься назад… — Он перевернулся на спину и воздел руки к розовому балдахину. — Конечно, я уже не такой тупой увалень, каким был. Помнишь, что я сказал доктору Риккарди? Любовь меняет человека к лучшему. — Он понизил голос и полунасмешливо-полусерьезно прошептал: — Ты, моя обожаемая мексиканка, моя богиня, мое наказание за дурное поведение, ей-богу, ты, Лола Санчес, сделала меня лучше…

— Ох, Эрик! — усмехнулась я, хотя у меня слезы навернулись на глаза.

А он продолжал:

— А кроме всего прочего, думаю, сеньор Орест будет чертовски недоволен, и в этом заключается еще одно преимущество того, что мы поженимся с тобой сейчас!

— А кто это? — растерянно переспросила я.

— Орест — из пьесы Еврипида! Ну, не валяй дурака! Ты же помнишь этого мстителя за своего отца?! Которого фурии довели до безумия. Я имею в виду Марко Морено.

— И как эта пьеса касается нас?

— Орест убил свою мать Клитемнестру за то, что она убила его отца. И после того как он выполнил свой долг мести, настал черед и ему быть наказанным — его стали преследовать фурии и чуть не свели с ума. К счастью, с небес спустился Аполлон — как бог из машины — и в последний момент спас его, а всех остальных истребил.

— Ты это серьезно?

— Помнишь, в часовне Марко уж слишком приставал к тебе, а меня готов был в клочья растерзать! По-моему, он влюбился в тебя, как этот маньяк Чарльз Мэнсон.

— Ну хватит, довольно! Во-первых, мы с тобой поженимся в Лонг-Бич, чтобы на церемонии мог присутствовать Мануэль. И я не хочу лишать себя случая полюбоваться, как Иоланда будет отшивать парней, которые вздумают пригласить ее на танец. Во-вторых, нам пора заняться делом.

— То есть письмом?

— Угадал! — Я опустила взгляд на лежащую поверх одеяла бумагу. — Я просто умираю от любопытства.

— Ладно, женщина, отложим пока разговор о побеге. Но имей в виду, что в Италии на каждом шагу спотыкаешься о священника, и я уверен, что здешние падре были бы рады оказать нам честь…

— Эрик!

Он энергично закивал и указат на письмо.

— Хорошо, хорошо, любовь моя! Вопрос закрыт. Читай, скорее читай! Нечего затягивать.

Мы с ним уставились на исписанную страничку.

Эрик с азартом потер руки.

— Ужасно интересно!

Я внимательно изучала каждую завитушку.

— Он очень похож на тот почерк, которым было написано первое письмо, что было у Марко.

— А мне кажется, он напоминает почерк, которым было написано послание, что ты показывала мне во дворце.

— То есть Антонио сочинял его после того, как сломап руку.

— Читай, Лола, ты лучше меня знаешь итатьянский.

— Хорошо. Итак, Антонио, что тут у нас?

— Эрик, Антонио говорит, что в письме три ключа — «Сумев выжить и, таким образом, приняв вызов Третьего города, ты заслужил право на три дополнительные подсказки», но я не вижу здесь ни одной.

Мы принялись внимательно вчитываться в это необычное письмо.

— Взгляни на эти цветы — видишь, они образуют какой-то узор.

Мы уставились на цветочный орнамент, но у обоих глаза уже закрывались от усталости.

— Ничего не понимаю… Но взгляни на подпись, она какая-то странная.

Он указал на заключительные строки письма:

— «Лупо Назойливый и Справедливый». Как-то странно звучит, правда?

Я придвинулась ближе к Эрику.

— Но ведь это так и переводится.

— Lupo — это «волк», Retto — «справедливый».

— А Noioso значит «назойливый», «надоедливый» или «утомительный». Наверное, от латинского слова nausea — «тошнота».

— Чушь какая-то.

— Ну что же, это этимология.

— Я имею в виду всю фразу. Странно, что он так себя представляет. Звучит как-то нелепо, не соответствует основному тону письма — и даже написано другим почерком.

Я пригляделась внимательнее.

— Верно, так оно и есть!

Не отрываясь от меня, Эрик ловко выдвинул ящик стола, достал лист бумаги и ручку и начал что-то писать.

— Что это ты делаешь?

— Я подумал, что он мог переставить слова.

— То есть составил головоломку из слов?

— Ну да. Что-то вроде палиндрома, перевертеня или анаграммы. Ведь Антонио был алхимиком, а его жена — спиритуалисткой и колдуньей. Оккультисты времен Ренессанса обожали заниматься акростихами. А колдуньи умели сочинять молитвы в виде палиндрома — в прямом порядке это обращение к Христу, а в обратном — призыв к дьяволу. В ранней молодости я и сам ужасно увлекался анаграммами — все время составлял их из своего имени. Эрик Гомара легко и изящно превращался в Карму Эрго Ай — звучало вроде мантры йоги. А выражение «I’m a Keg Roar» («Я Хохочущий Бочонок») напоминало мне о вечеринках в юности. — Эрик устало зевнул. — Но пока я не отключился, помоги мне сделать перевод.

Он переписал заключительные строки письма Антонио со своим переводом на английский язык. Получилось следующее:

Эрик еще долго царапал карандашом, пока перед нами не оказался окончательный вариант анаграммы. Буквальный перевод ее не внес, однако, особой ясности:

Я хлопнула рукой по постели.

— Верно! Правильно, Эрик!

— Tetro. — Эрик опустил голову на подушку. — Это значит «печальный», «мрачный», «угрюмый» или «меланхоличный». Мы уже об этом говорили.

Я перечитывала фразу снова и снова, пока мне не стало ясно нечто не очень приятное.

— Но мы и так знали, что Антонио был подвержен депрессии. Не понимаю только, как это может быть какой-то подсказкой.

Эрик уже закрыл глаза и засыпал.

— Эрик!

Он слегка приоткрыл глаза.

— Да?

— Ну, давай же поработаем мозгами!

Он забрался под одеяло.

— Иди сюда, здесь так уютно — ты будешь говорить, а я размышлять.

В следующую минуту он окончательно погрузился в сон, даже рот у него приоткрылся, а раскинутые в стороны руки и ноги заняли почти всю кровать.

Но мне не давала покоя тайна письма, и я продолжала ломать голову, перебирая и комбинируя одни и те же слова:

Это продолжалось чуть ли не до самого рассвета. Я то дремала, то вдруг просыпалась, перечитывала послание и пыталась отыскать спрятанные в нем ключи. Мне казалось, что в рассказе о золоте содержался второй, скрытый смысл, но я не только не постигала его, но не смогла даже выявить подсказку, указывающую на местонахождение сокровища, таившуюся якобы в стенаниях Антонио по поводу печальной участи, постигшей его.

Глядя на темное окно, я размышляла о жизни и смерти Волка. Письмо, посредством которого Марко Морено заманил меня в Италию, было написано Антонио накануне сражения флорентийцев с жителями Сиены, состоявшегося в 1554 году. История свидетельствует, что оно завершилось успешно для флорентийцев, но не для Антонио. Как я объяснила Марко еще при посещении им букинистического магазина — и как вкратце поведал мне человек с татуировкой, он же мой отец, он же странный тип, с которым я поцапалась в кафе «Красный Лев», — в бою за Сиену Антонио совершенно растерялся, запутался. Все до одной книги об истории Медичи заканчиваются живописанием его гибели. Антонио обладал каким-то исключительно смертоносным оружием (считали, что оно было создано в его алхимической лаборатории, а другие приписывали его эффективность колдовским чарам его жены Софии Драконихи). Но почему-то при этом отмечалось, что его конь оказался не там, где ему следовало бы быть, и что прежде чем его сразили, он успел уничтожить множество людей из своего же лагеря.

«Смерть человека — лучший показатель того, как он жил», — прозвучал у меня в голове голос Морено. Эти слова он сказал мне в склепе Медичи, перед тем как описал предполагаемую позорную смерть Томаса де ла Росы.

«Гораздо лучше погибнуть, как Антонио, вам не кажется? Во всем блеске сражения у Сиены, применив свое чудо-оружие… Что это было? Опять черная магия? Стоит посмотреть в…»

Я потерла утомленные глаза. Вероятно, мы пропустили какой-то ключ, который можно отыскать, только изучив события и обстоятельства последних дней жизни Антонио. С ним мог случиться припадок тяжелой меланхолии, мучивший его всю жизнь. Причем не исключено, что это произошло как раз во время битвы при Сиене. Хотя ни о чем подобном я не читала.

Осторожно выскользнув из кровати, я подошла к стопке книг, купленных в то утро в Сиене. К сожалению, я не нашла ни одного серьезного исследования, посвященного сражению при Сиене, тем не менее мне подвернулся небольшой учебник по бизнес-самообразованию под названием «Как победить конкурентов по методу Медичи: Учитесь на примере первого сражения, выигранного коза ностра, тому, как можно достичь глобального корпоративного господства». Перелистывая учебник, я нашла карту сражения, в котором погиб Антонио.

Вот оно, это место, на юге Тосканы.

Марчиано-Сканагальо. Судя по карте, поле сражения находилось недалеко от города. Но что именно произошло в тот момент битвы? Почему у Антонио настолько помутился разум, что до своей гибели он успел поразить множество нападавших на Сиену флорентийцев?

Я взглянула на свои часики: четыре утра. Самое время вставать.

Эрик спал глубоким сном. Пришлось дергать его за руку, пока он не открыл глаза.

— Эрик! Милый!

— Д-да.

— Давай поговорим о том, что произошло в склепе.

— Не имею желания.

— Почему?

— Потому что я сразу вспоминаю о страшной смерти сторожей и Блазежа… Я бы предпочел вообще об этом забыть, если бы это было возможно.

— Ну, если ты действительно не хочешь говорить…

— Ничуточки!

— Тогда извини. — Я стала опять теребить его. — Пора вставать…

— Нет. Я хочу пить. А еще лучше — открой бутылочку пива «Амбьен» и выдави мне немного мягкого мороженого.

— Нет, нет! Вставай, милый, ну давай же… Надо поговорить с управляющим, узнать, нельзя ли арендовать машину. Нам нужно совершить небольшую поездку.

— Что? Поездку? Куда это?

— В Марчиано.

— Что ты еще придумала? Зачем?

— Чтобы выяснить, как погиб Антонио.

— Это ты, папа? — кричала я в мобильник, подаренный мне в Дуомо человеком с татуировкой. — Ты меня слышишь?

— Это ты, изверг? Ты где? Почему не звонила?

— Ах! Папа! Как поживает лучший в мире папочка и самый знаменитый мексиканский мачо…

— Лола, что происходит? Ты… Ты что, сбежала?

— Э-э… Гм-м… Да, в некотором роде… Я в Италии.

— Боже милостивый! Представляешь, несколько вечеров назад к нам приходит Эрик и что-то бормочет об ацтеках, Медичи, о каком-то Лотарио, увезшем тебя в Европу, и… даже не смею выговорить, что-то о могиле де ла Росы. Затем мы узнаем, что он улетел в Рим. А потом твоя сестра…

— Иоланда? А что с ней?

— Дорогая, ты знаешь, как я тебя люблю. Ты — мой ангел, и я обожаю тебя — от кончиков пальчиков на ножках до самой макушки, готов сражаться с драконом, чтобы защитить тебя, хотя ты вдруг оказываешься не умнее той курицы, из которой наш мясник собирается приготовить такос на твой свадебный ужин!

— Пап…

— Лола! Как я понимаю, ты отправилась в Италию, потому что хочешь найти там Томаса? Я знаю, что, желая оправдать в своих глазах родного отца, ты сделала из него настоящего героя — ведь много лет назад из-за его проклятого красноречия я едва не потерял твою мать… Хотя я не жалею об этом, потому что в результате у меня появилась ты… Но давай оставим все это в прошлом, хорошо? Он же умер! И казалось бы, я могу наконец успокоиться. Но нет! Сначала твоя мать устремилась в джунгли на поиски его могилы и чуть не погибла там, а теперь еще и ты! Умчалась прочь, даже не подумав нас предупредить, и вдобавок почти накануне свадьбы! — Мануэль Альварес с трудом перевел дух. — Хотя, должен признаться, я очень рад слышать тебя, малышка! Я настолько тебя люблю, что на самом деле не очень разозлился — а вот мама была вне себя! Я не буду против, даже если мне придется разделить твою привязанность к этому навечно проклятому призраку негодяя, к Томасу де ла Росе…

Я вполуха внимала увещеваниям задыхающегося от волнения Мануэля, сидя рядом с Эриком в арендованном нашим управляющим серебристом «фиате», несущемся к Марчиано-делла-Чьяна. Мы пересекали поистине идиллическую местность, где когда-то происходило сражение, в котором погиб Антонио. Рассвет еще не наступил. В сиреневых предутренних сумерках просматривались заросли и искривленные стволы деревьев. Задумчивая буколическая прелесть окрестностей резко контрастировала со взволнованным голосом Мануэля Альвареса, моего приемного отца, до сих не ставшего мужем моей матери Хуане, но зато ставшего музейным куратором. Он никогда не производил впечатления храброго человека, однако сумел как-то спасти нас от полковника Морено и разыскать в джунглях мою мать.

— Пап, послушай меня. Прежде всего я прилетела сюда вовсе не для того, чтобы найти могилу де ла Росы, — не совсем искренне уверяла я.

— Нет? — У него даже голос сорвался. — Правда? Ну хорошо. Только объясни мне: почему все твердят, что Томас умер в Италии?

— Это только ложные слухи. И прошу тебя, сосредоточься сейчас на другом.

— Сначала считалось, что Томас умер в Гватемале. Потом выясняется, что это произошло в Италии. А потом оказывается, что он скорее жив, чем мертв. И все-таки ему удается сбить с толку…

— Пап, послушай меня!

— Да, да, слушаю, дочка.

— Мы сейчас в Сиене, то есть скоро будем в Марчиано-делла-Чьяна.

— Почти доехали, — зевнув, заметил Эрик, который вел машину и поглядывал в карту. — Вокруг виноградники, фермы с домиками, красота! Все спокойно, никаких признаков опасности. Кстати, откуда у тебя этот мобильник?

— Тише, это от него, — прошептала я.

— А, верно, призрак прошедшего Рождества…

— Это был голос Эрика? — спросил отец.

— Да, он рядом.

— Значит, он тебя нашел? Он сказал, что ты сбежала с каким-то типом.

— Да, я полетела сюда, потому что в «Красном льве» появился этот человек с письмом. Его зовут Марко Морено. Мы… Мы немного с ним знакомы. Помнишь полковника Морено? Виктора Морено?

— Марко Морено? Гм-м… Имя мне незнакомо. Постой! Ты говоришь — полковник Морено?! Из джунглей? Который погиб? Тот, что пытался всех нас убить, а вместо этого сам оказался жертвой своего обезумевшего солдата?

— Да, да, и Марко — его сын.

— Это Лола? — услышала я в трубке голос матери.

— Его сын? — воскликнул отец. — Ты меня пугаешь!

— Но ты не беспокойся, он уже исчез, после того как Эрик… э-э… потолковал с ним и с его друзьями.

— Ага, именно так все и произошло, — пробормотал Эрик. — Мы просто поздоровались, а потом они все телепортировались.

— А это письмо, которое он мне принес, — его написал Антонио Медичи.

— Я бы хотел знать, что думает об этом Марко…

— Пап, я говорю об Антонио Медичи! Ты слышал это имя? Он был конкистадором.

— Ах да, конечно! В Марокко я участвовал в симпозиуме на эту тему, и все мы единодушно возмущались жестокими колонизаторами. Ну да! Антонио Медичи — алхимик, оборотень, ландскнехт Кортеса, человек, убивший множество людей…

— Понимаешь, в его письме было что-то вроде карты. Только подумай, ведь она может привести нас к сокровищам ацтеков!

— Действительно, известна старинная легенда о том, что Антонио присвоил себе мексиканское золото, однако она так и не подтвердилась. Ну, теперь я все понял. Ты хочешь найти золото ацтеков? Это очень интересно, но… Постой, Хуана! Успокойся! Я говорю с ней…

Я слышала, как мать, признанный специалист по иконографии майя, с подлинно мексиканским темпераментом кричала грозным голосом, обычно нагонявшим страх на ее подчиненных в университете, где она возглавляла археологический факультет:

— Что? Что она говорит? Она сбежала с каким-то парнем?

— Нет, дорогая, не совсем так.

— Тогда о чем она думает? Я здесь мучаю Ванду приготовлениями к свадьбе, в любую минуту сюда может нагрянуть портниха, чтобы примерить на ней венец и платье…

Я выкрикнула:

— Пап, мы ищем место гибели Антонио! Помоги мне!

— Лола, я знаю, где был убит Антонио. Раньше это место называлось Сканагальо, долина…

— Мы как раз туда едем. — Я объяснила Мануэлю, что мне может пригодиться любая подробность, известная ему о сражении флорентийцев с жителями Сиены и об участии в нем Антонио.

— Хорошо, дай вспомнить… Хотя стоит мне только услышать про этого Марко Морено, как меня в жар бросает!.. Сейчас, дай подумать… Так вот, в XVI столетии, во время так называемых итальянских войн, Сиена оказалась заложницей напряженных отношений между Францией и Италией. Город стремился добиться независимости от Испании. Император Карл V имел там испанский гарнизон. Но Медичи тоже хотели владеть этим городом.

— Хорошо, а кто еще?

— Козимо вступил в союз с Карлом V против французов, поддерживавших повстанцев Сиены. В числе защитников Сиены был такой генерал, Пьетро Строцци, непримиримый враг Козимо. В 1554 году его солдаты совершали опустошительные набеги на окрестности, занимаясь мародерством и убивая союзников императора Карла V. Но летом произошло решающее сражение, к которому и подоспело войско Медичи.

Эрик нажал на педаль газа.

— Судя по карте, скоро мы будем на месте.

Машина свернула с шоссе на ухабистую грунтовую дорогу и покатила на запад. Лучи восходящего солнца упали на долину, поросшую причудливо изогнутыми сикоморами. И тут я заметила какого-то человека на другом склоне долины. На нем была рубашка, в предрассветных сумерках показавшаяся мне серой. Это мог быть фермер или виноторговец. Он был слишком далеко, и я не могла разглядеть его, но все-таки видела, что он один и время от времени нагибается, как будто осматривает траву под деревьями.

— Кто сражался на стороне Медичи? — кричала я в телефон, когда Эрик затормозил.

— В основном наемники.

Эрик откинулся на спинку сиденья и утомленно закрыл глаза.

— Под командованием маркиза Мариньяно было около пяти тысяч воинов, — продолжал Мануэль. — Обе армии состояли из наемников, правда, сиенская была слабее. За несколько месяцев до генерального сражения его войско было разгромлено, а оставшиеся в живых были или ранены, или деморализованы. Противостояние двух армий продолжалось несколько месяцев, до начала августа. К этому времени Антонио прибыл в лагерь императора — на его деньги была нанята по меньшей мере треть солдат, и сражались они скорее за Козимо, чем за Карла V. А потом, уже во время сражения, что-то произошло. Кажется, была очень плохая погода, это внесло сумятицу, и вместо сиенцев Антонио принялся убивать флорентийцев посредством какого-то экзотического взрывчатого вещества, а потом и сам был убит…

— Пап, у меня в магазине есть книга, история этой войны. Она называется «Господь любит Могущество».

— Знаю, автор — Грегорио Альбертини. Обожаю эту книгу. В ней — с твоего разрешения, я возьму ее — Альбертини дает любопытное описание сражения…

Тут в наш разговор ворвалась моя мать:

— Лола!

— Привет, мама!

— Имей в виду, я не сержусь на тебя!

— Хорошо.

— Это отец сердится. А что ты ему сказала? У него такой вид, будто он вот-вот свалится в обморок…

— Я только…

— А ты знаешь, что через час начнется предсвадебная вечеринка? А поскольку у тебя нет друзей, кроме сестры и твоего милого, мне пришлось пригласить всех моих знакомых…

— Ой… Ну да… Правильно, мам.

— А тебе известно, что Иоланда тоже сбежала и собирается искать тебя?

— Что? Как это — сбежала?!

— Не ори так в салоне! — недовольно проворчал задремавший Эрик. — У меня прямо в ушах звенит!

— Да, эта противная девчонка сбежала! — подтвердила мама. — Вчера она вычитала в блогах, что в сиенский Дуомо ворвались двое или трое неизвестных латиноамериканцев, и вбила себе в голову, что это была именно ты, а поскольку ей до черта надоели все эти репетиции свадьбы и кружевные наряды для подружки невесты… — Дальше она понизила голос и озабоченно зашептала: — И еще ее взволновал этот сумасшедший вздор, что нес Эрик. О Томасе, понимаешь? Насчет того, что якобы он похоронен в Италии. И это несмотря на то, что я чуть голову не потеряла, когда искала его в джунглях! Потому что мне казалось, что я все еще люблю этого старого дохлого проходимца! Ну ладно. Так вот, она, твоя сестра, все пыталась до тебя дозвониться, но ты не отвечала, тогда она потеряла терпение и умчалась сломя голову! Ты же знаешь, какая она!

— Это плохо, — отметила я, подумав о татуированном человеке.

С тех пор как Томас пропал, моя единокровная сестра пребывала в глубокой депрессии. Моя сестра… как бы это выразиться… очень своеобразный человек, и если бы она узнала, что де ла Роса прикинулся погибшим и покинул свою дочь, вся ее трагическая меланхолия обратилась бы в жуткую ярость, которая в «Экзорцисте», может, и кажется праведной и великой, но в реальности просто ужасает.

— Кто из них прилетает сюда? — поинтересовался Эрик.

— Иоланда, — ответила я.

— Твоя сестра? Что ж, нам будет очень уютно…

— Она приземлилась в Риме уже несколько часов назад, — продолжала моя мать. — Эта сумасбродка заявила, что найдет тебя, а может, даже и могилу Томаса. Я слышала, папа что-то говорил о золоте Монтесумы?

— Да, есть вероятность, что мы найдем его здесь, но…

— Но как? У тебя есть надежная версия? Да? Гм-м… думаю, вряд ли ты обойдешься без моей помощи… Но звучит очень интригующе! Мы с Мануэлем тоже пытались найти эти сокровища, еще в восемьдесят третьем, в Бразилии. Университет выделил нам на это грант, но должна сказать, что большую часть времени мы брели по колено в воде через Рио… Кажется, Томас тоже охотился за золотом Монтесумы. Значит, вы в Италии! Потрясающе! А здесь сплошные хлопоты и разговоры, решено, что никакой охоты не будет, целыми днями торчат эти подружки невесты, а уж выглядят они ужасно нелепо в своих нарядах. И где ты предполагаешь провести следующие несколько дней?

Я едва понимала, о чем она тараторит.

— Что?

— Я спрашиваю, где ты будешь?

— Не знаю, мама… Где-нибудь здесь. А когда вылетела Иоланда?

— Вчера. Послушай, ты мне не ответила.

— Но я не знаю. Если повезет, может, в Венеции.

— В Венеции. Превосходно! Надо же, куда тебя занесло! И все как-то вдруг! Полетела сориентироваться, не найдется ли чего, потом срочно вернешься, чтобы выскочить замуж. Правда, так время до свадьбы пролетит быстрее…

— Но ты ведь не собираешься лететь сюда? — робко осведомилась я.

Если моя сестра при виде воскресшего Томаса стала бы Линдой Блэр[7], то Хуана превратилась бы в мамми Грендэла. Я посмотрела в окно на омытый ярким солнцем зеленый рай.

— Погода здесь отвратительная.

— Когда это меня останавливало?

— К тому же началась эпидемия чумы.

В трубке раздался голос отца:

— Я нашел ее! Еще раз привет, дочка. Слушай, твоя мать что-то вдруг так раскраснелась… Но, представляешь, я нашел эту книгу!

— Ну так прочти, что там говорится.

В трубке послышался шелест переворачиваемых страниц.

— Но учти, этот отрывок ужасно коряво написан, — предупредил Мануэль.

— Эрик. — Я подняла телефон повыше. — Послушай вместе со мной, это может оказаться очень важным.

— М-м?.. А что это?

— Это отрывок из книги «Господь любит Могущество».

В трубке раздавалось потрескивание, слегка заглушающее голос моего отца, начавшего читать отрывок из трактата по истории Грегорио Альбертини:

— Создается впечатление, что он швырял в них горящей нефтью, — заметил Эрик, когда отец закончил читать. Мы сидели в машине, прижав головы к мобильнику.

— Очень интересное предположение, — откликнулся отец. — Гм-м… Нефть.

— Это не просто предположение, — пробормотала я, вспомнив об удушливом газе, едва не уморившем нас в подвалах Дуомо.

— Что ты имеешь в виду? — спросил отец.

— Ничего, просто я говорю, что эта история довольно мрачная.

— Да уж, ничего не скажешь, — согласился Мануэль. — И ты тоже заметила, что она изложена как-то сумбурно, непоследовательно? Так она вам помогла?

Я выглянула в окно: небо значительно посветлело.

— Не знаю. Я сама не знаю, что именно мы ищем. Но мы уже приехали — мы на бывшем поле брани. Теперь побродим здесь, может, найдем что-нибудь интересное.

— Хорошо, солнышко, но только, ради Бога, потом позвони нам!

— Скоро увидимся! — донесся до меня голос матери.

— И помни, что я, что мы очень тебя любим, — сказал на прощание Мануэль.

— Я тоже, папа.

Раздался щелчок, и телефон выключился.

Я озабоченно нахмурилась:

— Да, не очень-то все хорошо.

— А в чем дело?

— Я имею в виду отца и мать. Она не собирается оставаться в стороне, а прилетит сюда, как эти летающие мартышки из Волшебной страны Оз…

— Да ладно тебе, Лола! Ты посмотри, какая вокруг красота!

Я умолкла.

Первые лучи солнца окрасили в голубые тона поднимающиеся на горизонте холмы. Перед нами лежала долина, пестрящая самыми разными оттенками зеленого, от бледно-лимонного до темно-изумрудного. После недавнего дождя все заросли, поля и перелески были усеяны сверкающими каплями влаги и росы. Ближайший к нам участок долины занимали виноградники, пересекаемые потемневшими от дождя тропинками. По склонам холмов поднимались искривленные стволы деревьев с очень темной листвой. На востоке темнели целые их рощицы. Я оглядела долину, но уже не обнаружила того фермера или торговца вином, искавшего что-то в траве.

— Недурно будет побродить немного, — зевнув, предложил Эрик.

Он бросил ключи на переднее сиденье, прихватил пакет с едой и направился без особой цели по еще не просохшей траве. Мы минут двадцать шли по тропинке, вившейся по склону, затем спустились в долину, заросшую деревьями и темно-лиловыми цветами. Мы добрались до западного края долины, за спиной у нас поднималось солнце.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Уже окончательно проснулся. А надо признаться, довольно холодно. Но я захватил кофе — этот менеджер был настолько любезен, что приготовил для нас большой термос с кофемаччиато, знаешь, это такой, с горячим молоком и разными добавками, а еще печенье, немного амаретти и два здоровых куска апельсинового кекса.

Мы уселись на склоне и с аппетитом подкрепились. На противоположном склоне долины мы увидели стоящую на месте лимонно-желтую машину.

— Еще один «фиат», — заметил Эрик.

— Ты определил это с такого расстояния? — удивилась я.

— У меня отличное зрение. Я вижу даже спойлер на крыльях. К тому же почти все итальянцы предпочитают «фиаты» другим машинам.

Перед нами простирался склон, заросший травой со сверкающими капельками влаги и густым кустарником. В самом низу темнела роща сикомор. Мы стали спускаться, скользя по влажной тропинке, цепляясь за колючую ежевику. Склон оказался довольно крутым.

— Давай прикинем, — предложила я. — Мы с тобой находимся на западном склоне, должно быть, здесь и стояли флорентийцы.

— Правильно — сиенцы занимали восточный склон. Я стараюсь вспомнить классическую диспозицию, которой придерживались во времена Возрождения, — авангард состоял из пеших солдат, копьеносцев и артиллерии.

Мы подошли к тенистой рощице.

— Альбертини говорит, что Антонио руководил передовой линией, — напомнила я.

— Тогда вон там, вдали, справа и слева от нас стояла легкая кавалерия.

Мы углубились в заросли сикомор. Роща занимала гораздо большую площадь, чем казалось из машины, хотя деревья росли не очень тесно. Лучи солнца достигали травы и пробивавшихся сквозь нее темно-лиловых колокольчиков.

— Но Антонио бросился в бой первым, даже не подав сигнала войску, — сказала я.

— И почему же он так поступил?

— Может, в приступе боевого азарта?

— Но ведь он считал вздорной эту войну против Сиены! — Эрик приставил ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца. — Что-то здесь не сходится.

— Как это?

— Я ожидал чего-то еще, ведь я уже читал об этой битве и представлял ее себе именно так, как описывает ее Альбертини. А эта долина выглядит… не знаю, как-то иначе.

— Альбертини отмечал, что у него была хорошая точка обзора поля битвы — с высокого холма… Вот как ты сейчас ясно видишь тот «фиат»…

— Но он писал еще что-то о погоде…

— Что был туман, — подсказала я.

— Вот-вот — именно тумана сейчас и не хватает! Альбертини же сам себе противоречит! То пишет, что все превосходно видел, то говорит, что долину застилал густой туман!

Я остановилась.

— И утро сегодня холодное, каким оно и должно быть в августе.

— И еще! Помнишь, что читал твой отец? Альбертини особо подчеркивает, что Козимо желал, чтобы обязательно был упомянут…

— Да, да туман… и что «об этой роковой ошибке распространяется множество всяких домыслов».

— Верно! Похоже, что он просто сочиняет!

— Желая доставить удовольствие Козимо. Типичный пересмотр истории во избежание позора.

— Потому что откуда нам знать, был ли в тот день туман? Это зависит от того, каким был климат в XVI веке, но все равно создается впечатление, что Альбертини что-то утаивает. А если тумана не было, тогда… можно предположить…

— Что Антонио стал убивать флорентийцев вовсе не случайно, а намеренно!

— То есть никакой ошибки не было. — Эрик сощурил глаза, вглядываясь в простирающуюся перед нами рощу. — Он отлично видел своих…

— Своих жертв, — закончила я его мысль. — Он понимал, кого убивает.

Эрик ничего не ответил. Он по-прежнему пристально смотрел вперед, на какой-то далекий объект между сикоморами. Я проследила за направлением его взгляда и увидела на земле опавшие золотые листья, темно-пурпурные бутоны… и красное пятно за одним из деревьев.

Примерно полчаса назад, в предрассветных сумерках мне показалось, что тот человек, «фермер», одет в серую рубашку. Но сейчас я видела его красное плечо и рукав. У подножия дерева валялся синий рюкзак.

Человек в красной рубашке сидел на земле, прислонившись к дереву и повернувшись в противоположную от нас сторону, и писал что-то в блокноте, заглядывая в какую-то книгу. Мы его вспугнули.

Он повернул голову и взглянул на нас из-за ствола дерева. Мы увидели знакомые черные волосы, затененные щетиной щеки, большие черные глаза.

Он вовсе нас не преследовал. Своим неожиданным появлением в долине мы здорово удивили Марко Морено. И пока мы, в свою очередь, изумленно глазели на него, я поняла, что он даже рад нашей встрече.

Блестящие фиговые листья плавно кружились в воздухе и опускались на землю. Красная рубашка Марко сверкнула в солнечном луче, когда он быстро вскочил на ноги. На его лице еще красовался шрам после схватки с Эриком, под черными глазами залегли глубокие темные тени. В руках он держал ручку и блокнот с прорезиненной подкладкой для предохранения от сырости. Рядом на пестрой от колокольчиков траве валялся синий, туго набитый рюкзак.

Я направилась прямо к нему под торопливое бормотание Эрика:

— Этот желтый «фиат» его. Уходим, быстро!

— Но у него письмо…

— Ах, черт, и верно! А ты не помнишь остальные головоломки?

— Когда я в последний раз проверяла свою былую фотографическую память…

— Ну как же! Когда вокруг нас бушевал пожар! — Эрик испуганно округлил глаза. — Ну ладно, идем, хотя у меня нет ни малейшего представления о том, как нам умыкнуть у него письмо и по-быстрому ретироваться до того, как он успеет с нами расправиться. Может, нам просто сказать…

— Я так и думал, Лола, что вы заявитесь сюда провести разведку на местности! — нараспев обратился к нам Марко, гораздо более дружелюбно, чем я ожидала. — Хотя, признаться, не ожидал увидеть вас так скоро.

Он скользнул взглядом по заросшему кустами склону. Примерно в ста футах от него Доменико склонился над вырытой в земле ямкой, пытаясь разжечь костер при помощи зажигалки. Он поднял на нас поражающее своей нездоровой бледностью лицо.

— Дом, смотри, кто к нам пожаловал, — сказал ему по-итальянски Марко.

— Вижу, — отвечал тот, при этом руки его тряслись так, что связка ключей издавала какой-то нервозный звон.

— Я попросил его привезти меня сюда, хотелось подышать свежим воздухом. — Марко взмахнул блокнотом, указывая на великолепный вид. — А вообще, к сожалению, дела у нас обстоят не очень уж хорошо.

Я успела заметить, что на листе блокнота начертано всего несколько слов, а под ними красуется великолепный набросок собора Дуомо.

— А ему известно, зачем вы сюда приехали на самом деле? — спросила я.

— Вы про Доменико? Нет, он думает только про своего погибшего друга.

— И все из-за того проклятого изумруда! — Доменико перевел мрачный взор с меня на Эрика и снова нагнулся над струйками дыма.

Марко шагнул к своему рюкзаку. Я не видела оружия, и он не выказывал никакой угрозы — во всяком случае, пока.

— А вы, конечно, знаете, зачем я приехал?

— Я знаю, что вы человек умный, — осторожно заметила я. — Видимо, вы на что-то рассчитываете.

— Вы мне льстите, Лола.

— Вовсе нет. А можно узнать, что это у вас в рюкзаке?

— Тайны, столь вами обожаемые.

— Сегодня вы такой любезный!

— А вам это нравится?

— Не очень. Это не в вашей натуре.

— Не хотите же вы сказать, что…

— Во всяком случае, мне это нравится больше, чем видеть, как ваши сообщники убивают людей.

— А вы не считаете уместным упомянуть в этой связи обстоятельство того, как Блазеж отравился ядом? — Он кивнул на вставшего между нами Эрика.

— Ваш приятель сам напросился на неприятности, — обратился Эрик к Доменико, тщательно подбирая итальянские слова.

— Я слышал, что вы тогда сказали Блазежу. — Доменико ткнул пальцем в Эрика, и ключи снова звякнули. — Вы сказали, что этот изумруд, несомненно, очень ценен. Вы подталкивали его к тому, чтобы он дотронулся до камня, хотя знали, что он обладает некими коварными свойствами.

Марко сделал еще два шага к рюкзаку.

— Бедняга Блазеж! Я давно уже его знаю. Когда я впервые прибыл из Гватемалы в Европу, я переманил из армии его и нашего дорогого Доменико, наняв их в качестве своих телохранителей, а точнее — собутыльников. Они стали для меня очень близкими друзьями.

— Я слышала, что вы отбыли из Гватемалы еще до окончания войны, — небрежно заметила я.

— Это был годичный отпуск, можно сказать, я уехал самовольно. Или по воле моего отца — порой нас с ним было очень трудно различить. Но мое пребывание здесь оказалось не очень удачным. К сожалению, здесь тоже читают газеты, и международные отзывы о полковнике Морено были… как бы это выразиться… не самыми благожелательными. Доменико и Блазеж думали, что они работают на очень важного человека, так ведь, Доменико?

Но тот продолжал что-то доказывать Эрику.

— Перестань бубнить! — рявкнул на него Марко.

— Иди к нашей машине, — прошептал мне Эрик. — А я попробую добраться до их «фиата» и увести его, тогда они не смогут нас преследовать. Нам нужно разделиться, разойтись на противоположные склоны долины…

— Что?

— Успокойся, слышишь? Успокойся, — уговаривал Марко Доменико.

— Почему это я должен успокоиться?

— Потому что я хочу, чтобы они остались. Я еще не сделал своего признания. И кто лучше освободит меня от моих грехов, чем эта красивая синьорита? Видите ли, Лола, моя связь с этими ребятами не очень хорошо отразилась на их состоянии… гм-м… особенно на здоровье Блазежа. А также на их репутации. Итальянцы называют их предателями, но я предпочитаю называть их, точнее, теперь одного Доменико…

— Версипеллисом?

Марко нагнулся над рюкзаком, и лицо его накрыла тень.

— Да, пожалуй, Версипеллисом, оборотнем. Какая вы сообразительная и так образно мыслите!

— Благодарю вас.

Эрик оглянулся на меня через плечо:

— Что ты делаешь?

— Она со мной кокетничает, — ответил за меня Марко. — Она думает, что раскусила меня. Просекла мою слабость. И, что интересно, отчасти ведь она права…

— Вас привел сюда интерес к судьбе Антонио, — отметила я.

— Догадаться об этом было несложно. — Он указал на лежащую в траве книгу. — Как вы думаете, что здесь произошло?

— Он преднамеренно истребил солдат своей армии.

— Да! Отлично. Быстро вы это сообразили. Вопрос — почему? — Он снова нагнулся, но не над рюкзаком, он сорвал колокольчик, добавил несколько черных ягод и швырнул всем этим в меня. — Смотрите, будьте осторожней, это беладонна!

Я, кажется, поняла этот язык цветов, но ничего не сказала.

— Ага! И эта очаровательная леди видит цветок и вспоминает… кое-что? Но не будем забегать вперед. Прежде всего «Волчица»…

— Если вам известно так много, то где же вы были весь вчерашний день? Мы вас не видели, — сказала я.

— Ну, если бы вы меня видели, то мне ничего не удалось бы сделать. Утром я дал Доменико снотворного, потому что он не переставал горевать о своем друге. Я хотел в одиночку выследить вас и разузнать о ваших действиях.

Вскинув голову, Доменико посмотрел на своего хозяина и выругался. Очевидно, он понимал по-испански больше, чем я думала. Он бросил заниматься костром и выпрямился.

— Я таскался за вами так долго, что чуть не умер со скуки! — сказал Марко. — Кстати, так вы нашли эту проклятую Волчицу?

— Нет! — Эрик стал осторожно приближаться к Доменико.

— А я так и понял, что нашли.

— Стой, Эрик, не связывайся с ним! — попыталась я остановить его, но он явно не обращал на меня внимания.

— Натягивает поводок, да? — издевательски заметил Марко.

— А что же вы сами не нашли Волчицу? — вызывающе поинтересовалась я.

Он небрежно пожал плечами:

— Мне пришлось прервать поиски. Я… я очень устал.

— Устали?

— Вам не нравится это определение? Под усталостью я имею в виду депрессию. Болезнь, тоску, желание покончить с собой. Понимаете? Я потерял кузена, а потом своего отца. И еще Эстраду, бывшего моим другом. Мне следовало отомстить вам, а вместо этого я болтаюсь по Италии, роюсь в книгах, ищу сам не знаю что и вот в очередной раз оказался замешанным в грязную историю, хотя поклялся себе, что этого больше не будет.

— Вы говорите про убийство сторожей в соборе?

— Да. Я надеялся, что больше со мной ничего подобного не случится, — отрывисто сказал он, — но, видно, для меня это недостижимо.

Я увидела у его ног книгу, столь осторожно положенную им ранее на кусок непромокаемой ткани. Я присела перед рюкзаком, в котором, как я была уверена, лежало письмо Антонио, сделав вид, что заинтересовалась книгой. Это было прекрасное старое издание Якоба Буркхардта «Культура Италии в эпоху Возрождения», захватывающая история искусств и преступлений.

— Хорошая книга, — сказала я, передавая томик Марко.

— Классическая работа. — Он погладил открытые страницы, потом закрыл книгу.

— Мне кажется, Марко, вы оказались здесь не из-за своего отца, а просто потому, что пытаетесь разгадать эту головоломку, полагая, что вам это под силу. Вы знаете, что в карте, помещенной в письме, имеется ключ к разгадке. И вы знаете, что в этой долине произошло нечто…

— Вы уже видели, на что я способен, там, в склепе.

— Ничего особенного вы там не совершили. Я же вас видела. Сторожей убивали Блазеж и Доменико, а вы просто стояли и истерически кричали.

— К сожалению, вы ошибаетесь. Потому что я способен на многое. Во время войны я действовал куда активнее моего отца.

— Когда? На войне?

— На войне. — Марко скривил губы, произнося это слово. Видимо, это был его очередной эвфемизм. — Поэтому я и покинул Гватемалу! Какая ирония судьбы! И вот я здесь, ищу сокровище, убиваю стариков, потому что я точно такой же, как мой отец, старый полковник, и просто не могу измениться.

— Значит, теперь вы хотите стать… как это?.. Диктатором?

— Вы бросаетесь словами, смысла которых не понимаете! Мой отец строил блестящие планы на будущее Гватемалы, мечтал сделать ее страной света, просвещения, красоты и порядка, лелеял мечту, более великую, чем мечта Пиночета. И для этого не потребовалась бы бескомпромиссность Милошевича. Достаточно было осуществить кое-какие реформы, сделать солидные инвестиции, и наша страна оставила бы позади Кубу, Северную Корею и даже Соединенные Штаты.

— Какая глупость! Если бы вы не запятнали себя преступлениями, вы могли бы стать ученым!

Он изумленно посмотрел на меня, потом качнул головой:

— Ученым? Нет, ученым был Томас де ла Роса.

— Де ла Роса. Да вы просто одержимы им!

— Я же сказал, что очень похож на отца. Радуйтесь, что вы не похожи на своего.

— Почему это?

— Потому что он покончил жизнь самоубийством, Лола! Я все ждал подходящего момента, чтобы сказать вам об этом. Он покончил с собой здесь, в Италии. Потому что чувствовал себя виноватым. — Марко поднял рюкзак и потряс им. — Я могу, я собирался доказать вам это. У меня здесь документы — свидетельство о смерти, описывающее то, как он умер. И вы поймете, что он был таким же жестоким зверем, как и я.

— Покончил с собой?!

— Почти, он сошел с ума…

— Не может такого быть…

Но я была не настолько глупа, чтобы рассказывать Марко о встрече с татуированным незнакомцем. Я вцепилась в одну из лямок рюкзака, но Марко с силой потянул его к себе. Я не сдавалась и крепко уперлась в землю ногами.

— Кто кого перетянет? — усмехнулся он.

— Там у вас письмо! Отдайте его! — Я тянула и дергала рюкзак к себе.

— Вы что, шутите? Не смешите меня!

— Говорю вам: отдайте его! — задыхаясь от усилий, прохрипела я.

— Для такой невысокой девушки вы довольно цепкая…

— Нечего надо мной смеяться! — услышала я возмущенный голос Доменико, обращенный к Эрику, уже стоявшему совсем рядом с ним.

— О, это просто нервный смех! Это что у вас, пистолет?

— Босс поставил мне условие, как он это называет, чтобы я не носил при себе оружие. Зато вот это не дает осечки, верно?

Доменико вынул из кармана длинный блестящий нож и плавно поводил им. Внезапно лезвие ослепительно сверкнуло. Это он вдруг двумя молниеносными движениями полоснул по правой руке Эрика.

— Эрик!

Эрик зажал порезы на бицепсе и нахмурился… Нет, нет! Засмеялся! Его смуглое лицо внезапно осветилось радостной улыбкой подобно лику чудовища, мельком увиденного мной в подземном склепе. С сатанинским весельем он принялся метаться вокруг Доменико, танцевать, подскакивать, завывать, потрясать руками, обрушивая на него испанские проклятия, строя жуткие гримасы на своем вымазанном кровью лице. Доменико тупо следил за ним и выжидал. Вдруг Эрик нагнулся и схватил камень.

— Эй, отбивай, отбивай! — дико завопил он. — Давай отбивай! Лови его, идиот!

Камень просвистел в воздухе, и Доменико инстинктивно поймал его. Ключи упали на землю.

— Лола, машина…

— Что? Что ты делаешь?

— Машина!

Эрик резко опустил руку вниз, как в игре в боулинг, схватил ключи и стремительно побежал к лесу. Доменико бросился за ним.

— Простите, ребята, разве они вам нужны?

Наконец до меня дошло, что Эрик задумал угнать автомобиль, чтобы лишить их средства передвижения, а я должна была взять на себя арендованный менеджером «фиат».

Рывком выхватив у Марко рюкзак, я со всех ног понеслась через рощу, мимо роняющих росу сикомор, сквозь вихрь желто-оранжевых листьев. Казалось, деревьев стало гораздо больше, они то и дело вставали у меня на пути. Ветви хлестали по лицу и рукам, с ног сбивал холодный ветер. Я бежала по тропинке, и мои прыжки и скачки отдавались в голове, в глазах все плыло и превратилось в какой-то калейдоскоп из лоскутных, стремительно сменяющихся пейзажей.

За лесом начинался подъем, выход из долины. Грязь из-под ног шлепала мне на руки и на рюкзак. Я понеслась вверх, слыша прямо за собой тяжелое дыхание Марко, мчавшегося следом за мной вверх по склону. Я цеплялась руками за влажную траву, скользя по налипшим на тропинке листьям.

Я карабкалась вверх, и грязь летела мне в лицо, в глаза. Раздалось какое-то победное рычание, и мне в щиколотку вцепилась рука, затем она схватила меня за голень.

Я резко повернулась.

Марко держал меня, задыхаясь от бешеного бега, с вытаращенными от возбуждения глазами.

— Вы оказались сильнее меня, Марко, — произнесла я. — Наверное, вы…

— Не отталкивайте меня! Только не отталкивайте!

— О Боже…

Он яростно смотрел на меня налитыми кровью глазами.

— Что вы собираетесь делать?

Он только загнанно дышал, а потом с трудом выговорил:

— Как же вы на него похожи!

Неожиданно он выпустил меня, отклонился и поднял руки вверх, словно сдаваясь. Я подхватила рюкзак и побежала дальше.

Наконец я оказалась рядом с нашей машиной. Схватив оставленный на переднем сиденье ключ, я вставила его и включила зажигание.

Как раз в ту секунду, когда через ветровое стекло я увидела желтый «фиат», золотисто-зеленый пейзаж развернулся передо мной, колеса прокрутились, буксуя в мягком грунте, закружились и заскользили, после чего машина на всей скорости понеслась с крутого склона.

Сидя за рулем желтого «фиата», перепачканный кровью Эрик оглашал окрестности яростным победным кличем.

Мы понеслись прочь — мы убегали от Марко, стоявшего в грязи, тяжело дышавшего и уперевшегося руками в бока. Убегали от мелькавшего где-то среди деревьев Доменико, сыпавшего нам вслед проклятиями. Колеса перескакивали через кочки и заросли густой травы, неся нас вниз по склону. Когда мы наконец выскочили на грунтовую дорогу, я с облегчением вышвырнула за борт пистолет, вынутый из украденного рюкзака, как будто он был грозящей вот-вот разорваться бомбой. Дорога вилась по холмам, вдоль долины, к полям, виноградникам и пастбищам с задумчивыми коровами. Но мы знали, куда ведет эта дорога.

Она вела, как, впрочем, и все дороги, в Рим.

— Кажется, я знаю, что нам делать дальше, — возбужденно объявила я Эрику много позже, около четырех часов дня.

Мы с ним сидели за столиком в уютном римском баре «Пасквино», где пахло ароматным кофе и свежеиспеченными бриошами. Это заведение рядом с Пьяцца-Навона ничем не отличалось от сотен подобных заведений Вечного города: сверкающая латунью стойка, цветы сирени в керамических вазочках на маленьких металлических столиках и на стене — непременный огромный телеэкран, транслирующий очередной футбольный матч. После нашего отчаянного побега от Марко и Доменико и трехчасового ралли до Рима мы оказались в этом баре, потому что моя мать позвонила мне и велела нам заглянуть именно в него. Она успела выудить из Мануэля сведения о родственных отношениях Марко Морено с жестоким полковником и пришла в ужас. Заявив мне, что я такая же глупая, безрассудная и упрямая девчонка, как и мой родной отец, она объяснила, что уже прилетевшая в Рим Иоланда намерена использовать это самое кафе в качестве центра по обмену эсэмэсками. Основную и самую тягостную часть нашего разговора я постаралась тут же забыть. Мне это, в общем, удалось, так как последние двадцать минут я неоднократно напоминала хозяину бара о том, что жду сообщения от сестры.

Томясь в ожидании, я задрала голову и уставилась на телеэкран, где транслировался футбольный турнир молодежных команд. Из колонок раздавался такой оглушительный рев, а на экране несколько раз с таким сладострастием прокручивался момент жестокого столкновения несчастного игрока сицилийской команды с каменным черепом уругвайца, что мне стало совсем тошно и я отвернулась. Поразмыслив, я начала набивать синяки на подушечках больших пальцев, посылая сеньору Сото-Реладе оставшиеся безответными запросы относительно мнимой смерти Томаса, поскольку он уверял, что обладает о нем подробной информацией. Я отодвинула в сторону вазочку с лиловым букетиком и столовые приборы, выкроив на крошечном столике местечко, где разложила первое письмо Антонио, извлеченное вместе с толстой пачкой других документов и путеводителем по Италии из рюкзака Марко. Последние, для надежности, я переложила в свой зеленый рюкзак. Кроме того, я достала второе, украшенное цветочным орнаментом, послание, спасенное нами от огня в подземелье Дуомо, а рядом положила уже довольно потрепанный мной личный дневник Софии.

Я только что пришла к заключению, что из всех этих бумаг именно дневник содержит самые полные сведения и что они помогут нам разгадать головоломку Антонио, изложенную в третьей строфе:

Пока я корпела над бумагами, Эрик вытянул из вазочки один цветок. Это был встречающийся в Италии на каждом шагу темно-лиловый колокольчик с черными ягодками, как тот, которым швырнул в меня Марко в долине Чьяна.

— Как он назвал тебя, когда бросил тебе такой цветочек? — спросил Эрик, покачивая нежным стебельком.

Не отрываясь от чтения, я пробормотала:

— Кто и что мне бросил?

— Марко. Когда он столь своеобразно преподнес тебе один из таких цветов, он сказал что-то вроде «Смотри, будь осторожна…» и как-то тебя назвал…

— Эрик, какая разница? — Я указала на дневник. — Я только что наткнулась на нечто невероятное…

— Он назвал тебя «белладонна», если не ошибаюсь?

— Понятия не имею. Помню только, что ты весь вымазался кровью и скакал вокруг Доменико как обезумевший. Ну, как твоя повязка? Держится?

— Прекрасно держится… Но он назвал тебя именно так! Говорю тебе: он в тебя влюблен! Когда он смотрит на тебя, у него выступает пот на лбу, а глаза становятся стеклянными, как будто он милый и дружелюбный психопат, а не отвратительный тип, способный замочить беспомощных стариков сторожей.

— Эрик, его уже нет!

Подняв голову к экрану, он на мгновение увлекся острым моментом у ворот.

— На данный момент.

— Мы можем о нем забыть, в этом городе они нас не найдут. У них нет ни дневника, ни второго письма — ровным счетом ничего, чтобы продолжать поиски.

— Мадам!

Внезапно у нашего столика появился круглолицый и толстенький хозяин бара. Он протянул мне сложенный листок бумаги.

— Вам сообщение, синьора.

Я развернула его.

— Сам себе не верю, но я рад, что она прилетела к нам на помощь, — признался Эрик, вдыхая аромат цветов, стоявших в вазочке на столе.

Я разгладила записку.

— Ума не приложу, как я скажу ей про Томаса!

— Ты имеешь в виду того человека с пучком на затылке?

— Да.

— Может, тебе ничего и не надо говорить. Судя по ее записке, она в полном восторге от того, что оказалась в Италии.

— Да, но прежде всего она хочет принять активное участие в поиске отца. Поскорее бы с ней встретиться! После того как я ознакомилась с дневником Софии, мне не терпится отправиться на поиски.

Я провела пальцем под одним из загадочных четверостиший Антонио.

— Вот послушай, что здесь говорится:

— Начнем с первой строки — «Невидим Третий град». Эрик, разве не так люди называли всякие руины? Я имею в виду в XVI веке.

Он кивнул:

— Так называли многие воображаемые города. Град Божий святого Августина, Атлантиду Платона, Авалон Артура, Шамбалу. Конкистадоры называли так древние города, обнаруженные ими в джунглях…

— Да, Копан, Мачу-Пикчу…

— И даже некоторые районы Теночтитлана.

— Ну да, ведь они были сокрыты под землей…

— Выходит, в Риме должны быть какие-то подходящие руины!

— Точнее, где-то в ближайших окрестностях Рима, если я не ошибаюсь. Согласно условиям загадки, мы должны найти невидимый город — руины — и камень, а потом какую-то баню. А потом должны сжечь эти…

Я забрала у Эрика цветок с лиловыми цветками и черными ягодами и бережно положила его на письмо, найденное в подземелье Дуомо, когда мы едва не сгорели от воспламенившейся нефти.

От Марко Морено я уже знала, что эти цветы растут в Италии повсюду, но самое главное — он привлек к ним мое внимание в долине Чьяна. Теперь я, кажется, осознала, что он сделал это по весьма веской и даже, не побоюсь этого слова, благородной причине. Как я объяснила Эрику по дороге в Рим, этот цветок полностью совпадает с цветами, воспроизводимыми в растительном орнаменте, украшающем страницу письма с анаграммой одной из подсказок Антонио. Эти цветы образовывали ребус, читаемый как «яблоко любви». Вообще это очень распространенное название дикого цветка со свисающими ягодами, имевшего для Антонио мистическое значение, так что Марко Морено неспроста показал мне его в долине Чьяна.

— «…ты яблоко любви сожги, тогда узришь мой третий Ключ. Но берегись безудержного гнева моего», — процитировала я, рассматривая нежные шелковистые лепестки колокольчиков.

Эрик, видимо, в некоем озарении хлопнул рукой по столу:

— Точно, эти цветы и есть яблоки любви. И понятно, что теперь остается только их сжечь. Но мне кажется, ты не обратила должного внимания на строку, где говорится про его гнев и про то… — Он опять повернул голову к телевизору, не окончив предложения.

— Ну, об этом мы позаботимся позже.

Он уже всем корпусом развернулся к телевизору, и лицо его стало серьезным.

— Да… Наверное, ты права. А пока нам с тобой есть чем заняться.

Я же продолжала тараторить:

— Понимаешь, мне не терпится продолжить поиски. Скорей бы пришла сестра. — Я взглянула на часы: почти четыре. — Ох, еще целых тридцать минут!

Эрик не отрывал взгляда от экрана.

— А мне кажется, что нам лучше уйти прямо сейчас.

— Почему?

Он указал на экран.

Ведущая с эффектно уложенными волосами и алой помадой на губах сообщала, что в настоящее время Интерпол разыскивает трех опасных грабителей и убийц.

«По данным полиции, это двое мужчин и одна женщина, скорее всего мексиканского или гватемальского происхождения. Отмечается, что разыскиваемые — «смуглолицые» и «плотного телосложения» и что они могут скрываться во Флоренции или в Сиене.

Предполагается, что они имеют отношение к происшедшему вчера вечером вторжению в сиенский собор Дуомо двоих или троих приезжих из Южной Америки, повредивших знаменитое мозаичное панно с изображением волчицы. Спасаясь от преследования, они сбежали через потайной подземный ход. На место преступления вызваны специалисты по реставрации памятников архитектуры…»

Эрик встал и начал лихорадочно запихивать в мою сумку документы, напевая с наигранным спокойствием:

— Дорогая, тра-ля-ля, не будем привлекать к себе внимание… Чутье подсказывает мне, что мы те самые смуглые и полные типы, про которых болтает эта леди на экране…

— К счастью, они считают, что мы находимся в Тоскане, — прошептала я, искоса поглядывая на посетителей бара, загипнотизированных телевизионной трансляцией футбольного матча. — Кажется, нас никто не заметил. По такому описанию вообще невозможно найти преступников. Я вовсе не полная. И Марко тоже. А ты у нас просто спортивного сложения…

— Я это знаю, — сказал он, продолжая упаковывать рюкзак документами. — Проклятые расовые признаки — они забыли упомянуть о моем невероятном сладострастии! Но на всякий случай я предпочел бы не торчать здесь после того, как они объявили наши приметы.

— Постой — мне нужно оставить записку сестре. Надеюсь, она уже видела это сообщение. Я не хочу передавать ее хозяину, чтобы он нас не заподозрил.

Я поспешно нацарапала несколько слов для Иоланды на обороте ее письма и оставила это послание на столе:

Эрик подтолкнул меня к выходу, мы забрались в машину и помчались по узким переулкам, стараясь не сбивать проносящиеся на бешеной скорости мотороллеры.

— М-да, должен признаться, что в то время, когда мы познакомились, меньше всего я ожидал, что мне когда-нибудь придется удирать от итальянской полиции! — заявил мне Эрик, вцепившись в руль серебристого «фиата», который правильнее было бы уже назвать не арендованным, а угнанным.

Мы стремительно мчались мимо бесконечных толп туристов, уличных музыкантов в красочных перуанских костюмах и горожан, заполнявших узкие улочки с магазинами сувениров. Бедный Эрик буквально обливался потом.

— Я понимаю, что в то время выглядел лихим парнем, а в действительности я был обыкновенным книжным червем. То, что я ношусь по Италии, подобно верному оруженосцу, обусловлено лишь твоим, о женщина, дурным влиянием. Но, как говорится…

— А когда я с тобой встретилась, у тебя только в университете было не меньше десяти любовных интрижек!

— Да, я довольно легко увлекался, но все мои любовные истории бледнеют перед теперешними приключениями… Представить себе не мог, что мне придется нестись в машине как сумасшедшему, разыскивать легендарные сокровища, упражняться в боевых искусствах, отравлять какого-то боснийца загадочным изумрудом, пролежавшим в гробнице сотни лет, ежеминутно подвергаться опасности и чувствовать, как волосы встают дыбом от всех этих бесконечных ужасов… Нет уж, увольте, это не по мне!

— Налево, еще раз налево… а здесь направо.

В одной руке я держала принадлежавший Марко экземпляр «Путеводителя по Риму», а в другой дневник Софии. Машину то и дело заносило на виражах, и я, корректируя направление движения, серьезно рисковала врезаться головой в приборную панель.

— Эрик! Я понимаю, что все это ужасно, и очень жалею о том, что втянула тебя в эту историю!

— Кажется, ты забыла, что я готов был забраться в чужой чемодан, чтобы только улететь ближайшим рейсом в Рим. Я же по собственной воле полетел в Италию! Ведь там была ты! А где ты, там и я! И это не обсуждается! И позволь мне закончить, потому что я не об этом говорил.

— Сегодня утром в Сиене, в пансионе, когда ты не мог уснуть, я видела, что ты очень переживаешь случившееся.

— Признаюсь, что после той истории с Блазежом я испытываю что-то очень странное.

— Объясни подробнее.

— Не знаю, что и сказать. Меня терзают ужасные сомнения. Я перестал быть порядочным человеком, превращаюсь в жестокого и злобного негодяя… И выходит, я ничем не лучше этой семейки Морено и меня необходимо изолировать от общества…

— Это не так!

— Именно так! Я это знаю. Скажешь, я действовал в интересах самозащиты, да? Может быть. Но давай прекратим разговоры на эту тему, а будем просто мчаться… куда там мы с тобой едем. И потом, я рад сказать тебе, что нахожусь здесь с тобой.

— Правда?

— Правда. Мне захотелось сделать это, пока нас не сцапали полицейские. И если отвлечься от тех ужасов, что подстерегают нас здесь, то на самом деле все это потрясающе интересно! Забраться в тот таинственный склеп, найти там древние медальоны, оказаться в подземной средневековой лаборатории алхимиков и чудом спастись от убийственного воздействия изобретенного ими воспламеняющегося вещества — это же мечта археолога! Так что я действительно рад — почти так же, как и ты.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да то, что с тех пор, как ты оказалась в Италии, ты вся буквально горишь от возбуждения. Это же видно! Вот такая жизнь тебе по душе!

Я рассеянно смотрела на проносящиеся мимо оживленные улицы. Неужели он прав? Неужели я действительно запала на все эти приключения в духе моих любимых книг, начиная с моего похищения?!

— Ты прав! — поразмыслив, честно призналась я. — Если бы не смерть этих бедных сторожей…

Мы повернули друг к другу покрытые потом лица с возбужденно горящими глазами, и Эрик расхохотался:

— Так ты поняла, о чем я? Это же потрясающее приключение!

— Боже ты мой! — Я стонала от смеха. — И правда — я никогда еще не была такой счастливой! Мы беглецы, бандиты, сбежавшие преступники, мчимся черт знает куда, а мой отец! Да он просто обалдеет, когда узнает о Томасе…

— Хватит, перестань! Я больше не могу!

Я зажмурилась и принялась тереть лоб, пытаясь понять, почему я так легко повелась на то, чтобы найти разгадку головоломки Антонио. Ведь можно было запросто отказаться, остаться дома, выйти замуж за Эрика и навсегда забыть о сокровищах ацтеков и о судьбе родного отца. «Фиат» продолжал лететь по улицам Рима, а в голове у меня то возникало, то исчезало уже привычное, но от этого не менее тревожное ощущение того, что скорее всего я не совсем адекватно ведущая себя особа. Мне уже стукнуло тридцать три, и лучшие годы своего детства и юности я провела в тихом уединении за книгами, и вот вдруг срываюсь и, не задумываясь, бросаюсь в огонь, чтобы спасти письмо, написанное одним из Медичи, находящимся в состоянии глубокой депрессии. Позади нас уже остались три трупа, нас ищет полиция. И вместо того чтобы перебраться с Эриком во Францию, где его не будут преследовать, а оттуда вернуться домой и вести там обычную размеренную жизнь, до предела напрягаюсь в попытке найти место, где находится следующая подсказка Антонио. Очередной медальон, третий ключ. «Невидимый город». Судя по последним исследованиям, это могли быть развалины легендарного древнеримского поселения, где Лупо и его колдунья-жена София совершали свои оккультные магические обряды, — Остия-Антика.

— Лола! Лола, ты слышишь? — донесся до меня голос Эрика.

— Что?

— Ты снова думаешь о головоломке?

— Э-э… Нет! Мне кажется, нам нужно поговорить о твоих переживаниях.

— Я уже сказал, что не хочу этого. Это ни к чему хорошему не приведет. Серьезно, скажи мне, о чем ты думаешь и что мы будем делать дальше.

— Если ты этого действительно хочешь.

— Да, что бы там ни было.

Мы еще с минуту препирались на эту тему, а потом я вдруг сдалась:

— Ну хорошо… Сверни сейчас налево. — Машина свернула на шоссе, ведущее в сторону от Рима. — Прежде всего, если ты увидишь, что кто-то продает эти лиловые цветы, ты должен сразу сказать об этом мне. Или если увидишь их в траве у дороги.

— А куда мы направляемся?

Я показала ему на разложенные у меня на коленях книги:

— Понимаешь, я читала дневник Софии. И по-моему, догадалась, о каком невидимом городе идет речь. Я сейчас познакомлю тебя с отрывком. Я читала его в баре до того…

— Как сообщили, что нас разыскивают по всей Италии.

— Вот именно.

Я перевернула несколько страниц и нашла то самое место, что так заинтриговало меня. В нем описывался некий эзотерический ритуал, местом проведения которого являлось глубокое подземелье неподалеку от Рима, в приморском городке Остия-Антика. И меня внезапно осенило, что там содержался бесценный набор разных кодов, тайных знаков и ключей к шифрам.

— Вот послушай:

Мы вышли из «фиата» и направились к развалинам описанного Софией древнего селения юго-западнее Рима, в стороне от устья Тибра, с его покрытыми густыми зарослями берегами. Остия-Антика была основана в V веке до нашей эры мукомолами и ремесленниками. К настоящему времени эти строения из розового кирпича разрушились, заросли выжженной солнцем травой, бархатцами и маками.

— А ты знаешь, что в XVI веке это место было очень популярным? — Эрик листал путеводитель Рика Стивса по Италии. — Здесь все перекопали искатели сокровищ. Аристократы принимали в этих местах минеральные ванны и устраивали пикники.

— Все совпадает, ведь здесь были термы, София пишет в дневнике, что именно в них проводила обряды с огнем. И вот тебе загадка:

— Так, значит, здесь были минеральные источники, хотя я не понимаю, что символизирует собой этот камень… Это может быть любое каменное строение.

Эрик поправил на спине свой рюкзак и наконец отвлекся от путеводителя.

— Смотри, оказывается, в руинах обустроен небольшой музей. Может быть, там найдется следующий медальон.

Мы заплатили несколько евро, и нас провели в галерею, гораздо менее впечатляющую, чем сами руины. На осмотр экспозиции у нас ушло совсем немного времени. Здесь были выставлены запыленные фрагменты петроглифов и восстановленные мраморные статуи обнаженных атлетов с невероятно развитой мускулатурой. В них не было абсолютно ничего, что хотя бы как-то могло рассматриваться как еще одна подсказка от Антонио Медичи.

Однако, выйдя из музея, Эрик обнаружил кое-что интересное.

Среди развалин селения можно было передвигаться по узким тропинкам, снабженным табличками-указателями. Мы тщательно изучили несколько надписей, и наконец Эрик остановился около одного из древних строений. Задрав голову, он прочел надпись: «Виа-деле-Терме-дель-Митра».

— «Дорога к термам Митраса, древнеперсидского бога Солнца», — перевел он. — Это тот самый бог, о котором писала София, — убив Быка, он создал мир. Скорее всего это те самые термы, где она совершала свой обряд наречения ведьм.

— Пойдем посмотрим.

Мы зашагали по заросшей травой тропинке, вившейся между жилищ, сложенных из вездесущего розового камня. В стенах были ворота с металлическими решетками, за ними виднелись осыпавшиеся ступеньки лестницы, ведущей вниз.

Я и Эрик устремили сквозь решетку свои жадные взгляды на сырую, поросшую мхом лестницу. Она вела в темноту. И вокруг не видно было ни одного экскурсанта.

— Давай зайдем внутрь, — предложила я.

Я пролезла между прутьями решетки, за мной, пыхтя от усилий, протиснулся и Эрик. Спотыкаясь на каждом шагу, мы стати спускаться по каменным ступеням, приведшим нас в сумрачные запутанные лабиринты разрушенных помещений с покрытыми вековой пылью стенами, сложенными из древнего кирпича. Земля заросла густым мхом, вылезающим из трещин в камнях, над ним колыхались высокие стебли травы. Эрик шел впереди, и его казавшаяся сгорбленной из-за рюкзака спина представала то темной в сумраке, то освещалась золотистыми солнечными лучами, падающими сквозь прорубленные в потолке окна. Он завернул за угол и пропал из виду.

Я поспешила за ним. Эрик стоял в конце коридора перед мраморной статуей атлета с отбитой рукой. Рядом покоилось изваяние быка, застывшего в напряженной стойке. Судя по диспозиции персонажей этой композиции, утраченная рука атлета когда-то вонзала кинжал в шею животного.

— Это Митрас, — пояснила я.

Глядя как завороженный на то, что было когда-то скульптурной группой, Эрик бормотал:

— «Невидим Третий град — сокрыт он в камне. Найдя в нем термы иль купель, ты яблоко любви сожги. Тогда узришь мой третий Ключ. Но берегись безудержного гнева моего». Жилище действительно сложено из камня, то есть из кирпичей. Но я не вижу здесь никаких терм!

— Да, здесь ничего нет.

Мы вернулись на исходную позицию и занялись обследованием темных коридоров, что, однако, только увеличило нашу растерянность. Пригибаясь под низкими дверными проемами, выглядевшими так, будто в любой момент могли обрушиться, мы добрались до очень темного и засыпанного обломками камней помещения со сводчатым потолком. В маленькое окошко, наполовину ушедшее в землю и густо заросшее диким виноградом, падал зеленоватый от листьев свет, отражаясь от блестящей поверхности черной воды в центре помещения.

Мы нагнулись и стали всматриваться в воду.

Эрик провел по ней рукой.

— Неужели это тот самый камень, о котором он говорил? Неужели мы именно сюда и должны были прийти?

— Не знаю. Интересно, это и есть термы или просто сюда натекла вода? Как бы проверить, то ли это, что мы ищем?

Он скинул свой рюкзак. Порывшись между бумагами Марко и засохшим букетиком цветов «яблок любви», он нашел фонарик, предусмотрительно прихваченный нами из склепа во Флоренции. Темноту прорезал луч яркого света.

Я затаила дыхание.

— Значит, все, что у нас есть — это загадка и дневник. Что ж, для начала и этого достаточно.

Свет фонарика скользил по поверхности колеблющейся воды. Мы различали только чахлые растения по бокам водоема и бледные поганки. На черной воде плавали несколько опавших листьев плюща.

Я выпрямилась и решительно сняла туфли, джинсы и черный свитер с дырками, прожженными на нем во время пожара в Дуомо.

— Ты что делаешь?

— Хочу войти в воду…

— Лучше я…

— Не спеши! Тоже мне нашелся чемпион по плаванию, прямо Марк Спитц! Не хватало, чтобы ты вошел в эту черную лужу, где неизвестно что может быть! Кроме того, я плаваю лучше тебя.

Не обращая внимания на Эрика, все еще провозглашавшего, что, мол, он умеет плавать по-собачьи, я ступила в лужицу и тут же оказалась под водой.

Я испытала шок от резкого холода. Потом нырнула вниз и обнаружила, что вода была на удивление свежей и чистой, хотя и черной. Я всплыла на поверхность, набрала полные легкие воздуха и снова нырнула.

Но тщательное обследование дна не вознаградило меня ничем похожим на золотые медальоны, обнаруженные нами в склепе и в лаборатории алхимика.

Я с трудом вылезла на земную твердь. Эрик заботливо вытер меня своей рубашкой.

— Все без толку. — Я прыгала на месте, чтобы согреться. — Но может, это потому, что мы не следовали его инструкциям?

— Каким? Что в загадке? Чтобы мы сожгли эти цветы, «яблоки любви»?

— Ну да!

— Допустим, мы бросим цветы в огонь, как это поможет нам что-то здесь найти?

— Этого я сказать не могу. Я сама ничего не понимаю.

— А по-моему, звучит очень коварно. Сама подумай. Ведь ведьмы всегда готовили свои настои и дурманы из бутонов цветов, червей, лягушек и всего в этом роде. «Яблоко Любви сожги, тогда узришь мой третий Ключ»? На мой взгляд, это слишком похоже на фармацевтическую процедуру. Если исходить из того, что эти цветы должны были погубить Козимо, значит, мы можем оказаться их жертвами, понимаешь?

Натягивая на еще не высохшее тело одежду, я всматривалась в тени и прислушивалась к всплескам воды.

— Но попробовать-то мы можем, верно?

Он направил луч фонарика на рюкзак, из которого выглядывал помятый букетик цветов.

— Что ж, здесь есть окно, а это вентиляция. И если что-то пойдет не так, мы можем убежать. С воплями выскочить отсюда и свалить куда подальше, хотя звучит это глупо и дико.

Так или иначе, мы все-таки положили цветы рядом с ванной.

Спичка чиркнула, и лицо Эрика осветил золотой огонек. Казалось, по мшистым стенам заскользили тени призраков, пробужденных спустя столетия нашей имитацией обряда наречения, проводимого когда-то Софией.

— Придите ко мне, силы магии! — с шутливым пафосом забормотала я, взывая к искрам огня, отчаянно надеясь обрести третий ключ.

Если бы я знала, какого духа пробуждаю!

Влажные цветы загорелись не сразу, пришлось потратить несколько спичек, прежде чем их лепестки вспыхнули и потемнели. Я светила фонариком, а Эрик, присев на корточки, раздувал пламя.

— Загорелось! — удовлетворенно сообщил он.

От цветов поднялись струйки дыма с резковатым запахом. Но огонь все еще не появлялся. В ожидании этого момента я потирала кожу на запястье и пальцах, которыми касалась цветов.

В воздух поднялся столб черного дыма, подсвеченный зеленоватым светом, пронизывающим всю пещеру, но над черной поверхностью воды он стал прозрачным.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил Эрик.

— Ничего.

— Говорю же, что понятия не имею, как это может нам помочь.

Теплый воздух дрожал и струился перед нашими глазами, но уже поздно было отступать.

По мере того как огонь охватывал один за другим колокольчики, мной все сильнее овладевало ощущение невыразимой легкости и тепла. Я взглянула на Эрика, и время понеслось куда-то стремительным потоком, как клубы дыма. Изумрудно-зеленый свет накрыл нас сияющим покровом. Тени словно разделились, затем закружились вокруг нас трепетными бабочками.

Я лежала на земле, открыв глаза и прижавшись щекой к мягкому мху, омываемому холодной водой. Фонарик выпал из моей руки, и его луч уперся в стену. По другую сторону костра стоял Эрик, закрыв глаза. Он что-то прошептал… мое имя.

— Лола!

Его голос был исполнен тоски. А потом я почему-то уже не лежала, а вознеслась над водой и горящими цветами и стала кружить в воздухе и хохотать, как ведьма на шабаше. В мозгу моем всплывали картины, подобные мозаике, складывающейся из отдельных кусочков: то прекрасный торс Эрика, то его руки во всевозможных ракурсах. Точнее говоря, каким-то образом я воспринимала все одновременно.

Я видела исходящее от Эрика радужное сияние, и не в какой-то определенный момент, а как бы вне времени. Он представал передо мной в разном возрасте — плодом в материнской утробе, свернувшимся, как улитка, потом мальчиком и наконец стариком с изборожденным морщинами лицом.

В моем мысленном взоре он возникал задыхающимся от ярости в джунглях и в то же самое время склонившимся над моим обнаженным телом на пляже в Лонг-Бич, освещаемом золотистыми лучами восходящего солнца. Вот он в шортах читает большую книгу, снова плавает в утробе матери и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я видела его и озлобленным, и недобрым. Под глазами его пролегли какие-то линии, сзади болтались связанные хвостом волосы, он выглядел обезумевшим, и его раны непрестанно кровоточили.

Лицо Эрика непрерывно менялось у меня на глазах. Только что оно было веселым и добродушным, когда-то очаровавшим меня, а через миг оно обезображивалось звериным оскалом, как в склепе, когда он понимал, что подтолкнул Блазежа к смерти. Я видела, как и это лицо стало вдруг красным, почти дьявольским, и черты его злобно исказились, как это произошло в долине Чьяна при встрече с Марко.

Опьяненной дурманом, мне казалось, что все эти превращения невероятно важны… но затем до моего сознания дошли и другие образы, более прекрасные и захватывающие. Я видела, как его лицо стало вдруг моим, а потом приобрело лукавые черты Марко Морено с выступающими скулами и вскоре превратилось в лицо Иоланды и далее — моей матери. Я видела его напряженным во время секса с выступающими голубыми венами на горле. Я видела его лежащим в гробу. И я видела, как он рождался на свет.

Я теряла связь с реальностью от этого дурмана, надо мной совершалось какое-то священнодействие. Я заверяла Эрика в своей великой любви, хотя слова мои были довольно бессвязны.

Будто издали до меня донеслось рычание Эрика. Как-то отстраненно я слышала, что задыхаюсь от кашля.

Ноги мои подергивались, мне казалось, что я, испытывая необыкновенный восторг, летаю по подземелью. Но в конце концов я упала в черно-лиловую лужу и тело мое сотрясалось от конвульсий.

Прошло какое-то время.

Кто-то вытащил меня из воды, надо мной склонилось чье-то лицо. Оно было очень знакомым и красивым, его окружало какое-то черное сияние. Нет, это черная шляпа с огромными полями. Неподалеку лежал Эрик, жадно хватая ртом воздух.

Теперь мое имя произнес женский голос. Я узнала его — это был голос моей сестры, Иоланды.

А затем я надолго погрузилась в небытие.

Белая стена, и только мысли, вернее, их обрывки. Смутный образ моей худой и высокой черноглазой сестры, произносимые кем-то имена, видения черных букв, будто вдавленных принтером в бумагу, такую же белую, как стены палаты вокруг меня.

Видения мои в основном состояли из речевых образов. В моем бредовом состоянии я могла лепить слова, как из глины. Я заклинала их, так что составляющие их буквы висели в воздухе, я заставляла их меняться местами, изменять форму, как волшебник сочетает розу с шелковым шарфом и создает из этого сочетания живую порхающую голубку.

Сэм Сото-Релада. Имя этого проходимца всплывало из глубин моего помраченного сознания.

Но вот кто-то заговорил со мной.

— Здесь написано «Civitas Dei», — благоговейно прошептала я. — Что означает «Град Божий».

— Ого! Так это же третья подсказка. Значит, сработало! — Эрик возбужденно запрыгал по комнате. — Потрясающе! Симпатические чернила — надо же! Я и не надеялся, что мы сможем прочесть этот текст. Должно быть, он написан уксусом, уриной, лимонным соком или аллюмом…

— Как ты об этом догадался? — спросила я, а Иоланда, подбежав, выхватила у Эрика письмо.

— София проделала этот трюк со своим пергаментом в банях Митраса. Помнишь дневник?

— Во время обряда наречения, когда она стала размахивать перед огнем пергаментом…

— И на нем появились письмена с их именами.

— А потом на них подействовал наркотик.

— Да, но здесь… Обрати внимание на последние фразы в письме Антонио: «Я заканчиваю свое письмо, исчерпав все возможности тонких намеков и мистификаций. И только если тебе удастся выявить сокрытую в нем ложь, ты найдешь Ключ к тайне, ждущей тебя в Риме». В XVI столетии очень часто применялась тайнопись, сделанная симпатическими чернилами. И еще — Антонио говорит о необходимости найти невидимый город. Думаю, что невидимые чернила… Гм-м…

— «И только если тебе удастся выявить сокрытую в нем ложь…» — обрадованно процитирована я. — Речь идет о подтексте!

— «Civitas Dei» означает «Град Божий», — выпалила Иоланда и, подумав, добавила: — А это значит — Августин!

— Святой Августин! — подхватила я. — Христианский богослов, V век.

— Это же название его самой главной книги, — блеснул своими познаниями Эрик. — Антонио использовал его в игре слов — «невидимые буквы», и «Град Божий» тоже невидимый, потому что он находится в раю.

— Ну, не обязательно именно в раю, — возразила Иоланда и крепко зажмурилась, вероятно, чтобы сосредоточиться. — Невидимый город… Это же главная задача церкви — невидимое сделать видимым.

— Церкви, — пробормотана я. — Может, речь идет об иконе в невидимом городе.

— Скорее всего, — предположила сестра, — это какой-нибудь собор, часовня, базилика…

— О! Погодите! — Перестав кружить по комнате, Эрик высоко воздел руки. — Все это страшно интересно, но, мне кажется, лучше на время остановиться. Нужно принять снотворное и как следует выспаться…

— Но что за церковь? — не обращая на него внимания, обратилась ко мне Иоланда.

— Господи, кто знает, — усиленно размышляла я. — Только наверняка она в Риме. А здесь больше церквей, чем кафе «Старбакс».

— Послушайте, я серьезно! — заявил Эрик.

— «Невидим третий град — он сокрыт в камне», — процитировала Иоланда. — «Найдя в нем термы, ты яблоко любви сожги»… Хорошо, значит, мы ищем церковь, но что это за камень?

— Не знаю, — ответила я. — А если термы — это всего лишь купель для крещения?

— Может быть…

— И мы уже знаем, что такое «яблоко любви» и как проявляется его гнев, так что об этом можно и не думать.

— Хорошо. Значит, ты готова идти, Лола? Ты, кажется, достаточно окрепла, и мне не терпится заняться делом. До чертиков надоело торчать в квартире…

— Только мне нужно принять несколько таблеток аспирина. И еще, ты не одолжишь мне какие-нибудь джинсы и рубашку?

— Конечно… Ой, смотри! Кажется, у Гомары удар!

— Черт побери!

Мы уставились на Эрика. Пугающе бледный, с искаженным от волнения лицом, он заговорил с нами, лихорадочно блестя глазами:

— Постойте, не торопитесь. Я должен сказать, что в принципе согласен. Хочу ли скакать от радости вокруг груды золота, которое спасу от песков забвения? Да! Желаю ли я, чтобы мои коллеги лопнули от зависти, потому что моя физиономия появится на обложке журнала «Нэшнл джиографик»? Еще бы! Но если речь идет о том, что при этом можно ненароком слегка обжечь задницу, вступить в схватку с наемными убийцами или снова пережить страх за жизнь своей невесты и за свою, кстати, тоже, тогда меня действительно хватит удар — и я не шучу, девочки!

Но мы не вняли его предостережению.

— Но, Эрик, мы уже не можем остановиться! — простонала моя сестра. — Хотя, должна признать, ты говоришь дело. Я имею в виду первую часть твоего выступления. Найти золото Монтесумы? Круто! Это еще никому не удавалось, верно? А как же мы это сделаем? И воспользуемся старыми подсказками, оставленными нам средневековым хитрецом, и с их помощью найдем еще один маленький золотой медальончик в какой-то церкви в городе, который битком набит этими полными золота церквушками? И при этом мы должны лелеять в душе надежду на то, что не угодим в очередную коварную ловушку и не столкнемся нос к носу с какой-нибудь конкурирующей бандой?

— Все именно так.

Иоланда быстро подошла к бюро, на котором оставила свой стетсон.

Не сводя глаз с Эрика, она надела шляпу, не забыв лихо сдвинуть ее набекрень.

— Смотри, Гомара! Я была проводником экспедиции из двадцати восьми лингвистов. Я вела их через малярийные болота Гватемалы, где не было ни дорог, ни тропинок, ровным счетом ничего, где я ориентировалась только по запаху эвкалиптов, и все-таки я нашла им единственного оставшегося человека, еще что-то говорившего на языке ксинка! А однажды меня подрядили на поиски племени диких пигмеев, которых не видел ни один испаноговорящий! И я целых шестнадцать дней пробиралась по тропическому лесу с его совсем уж одичавшим зверьем и с тучами москитов, искусавших меня почти до эпилепсии, прежде чем нашла этих симпатичных маленьких человечков, угостивших меня очень вкусным чаем из гашиша. Поэтому все то, о чем мы здесь говорим, для моего уха звучит самой прекрасной музыкой! А ты перестань ныть, оторви от дивана свои мослы, прими свой риталин или что ты там пьешь. Не время устраивать истерику, пора действовать!

Когда не подействовал и этот пассионарный призыв, она вскричала:

— Отлично! Лола, у тебя есть руки, у меня — ноги!

— Идет!

И началась настоящая схватка. У Эрика не было ни малейшего шанса устоять перед двумя дочерьми де ла Росы.

В конце концов с помощью поцелуев, объятий, угроз Иоланды и моих пылких заверений в любви нам удалось уговорить Эрика, чтобы он позволил мне выйти из квартиры. Вскоре мы, возбужденные, ворвались, а точнее, движимые энтузиазмом, вступили в огромное скопление церквей Вечного города, несомненно, созданного во славу Господа и искусства. Однако сейчас, оглядываясь назад, я хотела бы никогда его не видеть, ничего о нем не слышать, а тем более — не ступать в него ногой.

Раннее утреннее солнышко сияло на небосводе, как драгоценный камень из сокровищницы Ватикана, когда мы вошли в Рим. Несколько столетий назад где-то в нем Антонио задумал убийство Козимо I, устраивал свои западни и ловушки. Но с тех пор многое в нем изменилось, а потому, возможно, ключ, спрятанный здесь Антонио, никогда уже не найти.

— В городе тридцать восемь соборов, и большинство из них за последние два столетия были перестроены с благословения пап! Не так уж много шансов найти то, что мы ищем, — с некоторым пессимизмом заметила Иоланда, когда мы все-таки решились заняться осмотром всех до единой церквей этого Града Божия. Мы только что вышли из собора Святого Петра в целях, где, кроме поразительной фрески Микеланджело «Моисей», не оказалось ничего для нас важного. Теперь мы стояли на пороге серьезного испытания. Нам предстояло провести изыскания среди бесконечного количества произведений искусства в Ватикане и, разумеется, обследовать базилику Святого Петра. — Хотя для меня главное — найти могилу отца, а это все так, мимоходом. Я вот думаю: а если Морено не врет? Что, если и вправду отец здесь?..

— Я же сказала, что Томас действительно находится в Италии! — отвечала я.

— Понимаешь, мне всегда казалось странным, что мы так и не нашли в джунглях его могилу. И я подумала, может, он действительно улетел в Италию, попал в какой-нибудь переплет и не смог со мной связаться. Как однажды, когда он позвонил мне среди ночи из Сахары, а я даже не знала, что он уехал! Я спросонья спрашиваю: «Где ты, черт возьми?» А он говорит, что ищет в пустыне диадему VI века, принадлежавшую какой-то ливийской принцессе Бадар аль-Будур. Но поднялась песчаная буря, его занесло почти по шею, и он едва не умер. Может, и здесь случилось что-то подобное. Только на этот раз ему не удалось выкрутиться.

— Нет, это не тот случай…

— Лучше не уверяй меня, что папа жив. Ты хоть понимаешь, глупышка, что это означает, если он действительно не умер? Если он жив и до сих пор не показался мне на глаза, значит, он меня покинул, бросил! — Несмотря на грустную тему, Иоланда была необыкновенно весела и оживленна. Хлопнув меня по спине, она сокрушенно изрекла: — А старик обещал, что никогда не покинет меня в беде!

Я нервно одернула на себе красную нейлоновую блузку сестры.

— Ио, поверь мне, он жив, и я могу это доказать.

— Постойте! Мы же что-то уже слышали об этом? — вступил в разговор Эрик, поправляя лямку рюкзака.

— О чем?

— Ну то, что говорили о Томасе…

— Мы много чего о нем слышали…

— О том, что папа умер? — спросила Иоланда.

— Да. Там было что-то такое… Мне вдруг вспомнилось… — бессвязно бормотал Эрик.

— Похоже, белладонна продолжает действовать, — заключила Иоланда, внимательно осмотрев глаза Эрика. — Или твой Гомара действительно шизик. Так или иначе, а мне жаль, что под рукой нет видеокамеры!

Она разрезала воздух перед собой, словно расчищала себе дорогу в джунглях с помощью мачете. От этих резких жестов ее длинные волосы разметались, а лицо ее под широкими полями стетсона сияло радостным нетерпением.

— Боже, Иоланда, да ты счастлива!

— Пожалуй…

— Я мечтала увидеть тебя в таком состоянии еще с того дня, как ты переехала жить к нам домой.

— Действительно, разве можно называть домом Лонг-Бич, на девяносто девять процентов состоящий из магазинов и киосков, продающих жареных кур в упаковке!

— Я слышала, там еще есть очень хороший книжный магазин, — уязвленно заметила я.

— Я хочу сказать, что Лонг-Бич — город для слабаков. Там только и есть что игроки в бейсбол, яхтсмены и моряки. Ну а твоя матушка шьет мне какое-то нелепое платье подружки невесты, делающее меня похожей на чучело. В общем, нам нужно валить оттуда.

— Куда?

— Куда угодно! В Нью-Йорк, в Сан-Паулу, в Каракас или сюда, в Италию.

— Ты хочешь переехать в Каракас?!

— А почему бы и нет?

— Господи, да помолчите вы! Вы меня просто убиваете, — простонал Эрик.

— Лола, не нужно было тащить с собой твоего грума, — сказала Иоланда, оборачиваясь на Эрика. — Он похож на дохлую крысу.

— Это последствия отравления, сопровождавшегося тяжелыми приступами тошноты, Иоланда, — отвечал Эрик. — Но я все равно благодарен тебе за твою заботу.

— Ты отлично понимаешь, что я имею в виду, и я всегда готова о тебе позаботиться. Но сейчас нужно, чтобы ты держал себя в форме!

— Я еще вот о чем подумала, — попыталась я вернуть разговор в деловое русло. — В церквях обычно много всякой позолоченной утвари. Поэтому ищите золото с красноватым оттенком — это может означать, что мы находимся в церкви, упоминаемой в письме Антонио.

Мы углублялись в город, и по дороге я проводила краткий инструктаж:

— Мы считаем, что золото ацтеков должно иметь красноватый оттенок. Так его описывают конкистадоры. И золото на медальонах тоже с красноватым оттенком.

— Красноватое золото? Понятно. То есть ты хочешь сказать, что в конце концов этим проходимцам и авантюристам достались только дешевые бусы из ракушек. — Иоланда шагала, энергично размахивая руками, как будто толпы туристов и горожан были лианами в джунглях, сквозь которые ей приходилось прокладывать себе дорогу. — Это я и сама знала.

Она вела нас прямо к Ватикану, где народу было еще больше. По улицам с проносящимися на бешеной скорости мопедами цокали высокими каблуками роскошно одетые женщины. Мы миновали фонтан Треви, Испанскую лестницу (описанную в поэмах Китса и Шелли) и прошли сквозь Пантеон, полюбовавшись на то, что осталось от фресок Рафаэля. Толпа перемежалась стайками туристов с разным цветом кожи и разрезом глаз. Толчея была невероятная, порой мне казалось, что эти жернова меня просто сотрут в порошок.

Недалеко от папских владений на меня налетела какая-то смуглая запыхавшаяся женщина и, испуганно оглядевшись по сторонам, кинулась к группе туристов. Я невольно проводила ее взглядом, и вдруг меня окатило холодным потом: я увидела лицо Доменико с его резкими чертами, холодными синими глазами и светлыми волосами, его широченные плечи, бычью шею. Прищурив глаза и кого-то выискивая в толпе, он оглянулся, но нас не заметил.

Я тут же опустила голову, облегченно вздохнув, после того как он снова исчез в толпе.

— Что такое? — одновременно спросили Иоланда и Эрик.

— Идемте скорее!

Я схватила их за рукава и чуть ли не силой потащила за собой. Перед нами как раз возник гигантский комплекс Ватикана. Здесь уже просто яблоку некуда было упасть. Я бесцеремонно протиснулась в начало длинной очереди, увлекая друзей ко входу. Мне стало ясно, что всем нам надо поскорее скрыться внутри. Я видела Доменико, Боже, я его видела! Я испуганно озиралась, но в толпе туристов, жаждущих попасть в резиденцию папы Иоанна Павла II, его не было.

— Боже, спаси нас и сохрани!

— Лола, что случилось?

— Марко!

Эрик хлопнул себя по лбу:

— Точно!

— Что? Ты его тоже видел?!

— Нет, но, помнишь, я все пытался что-то вспомнить, связанное с Томасом? В Сиене, точнее, когда мы встретили его в долине Чьяна, Марко упомянул некое доказательство того, что Томас… И оно должно быть в пачке документов, обнаруженных в его рюкзаке. Надо же, мы их даже не просмотрели!

— Какое еще доказательство о судьбе Томаса? — нетерпеливо спросила Иоланда.

— Ах да! — Теперь я вспомнила, как Марко в долине Чьяна потрясал передо мной своим рюкзаком и говорил, что у него там доказательство того, что Томас покончил с собой. — Послушайте, сейчас не время, мы же вот-вот окажемся внутри собора. — Длинная очередь медленно продвигалась вперед, и я напористо навалилась на людей, стоящих передо мной. — Не отставайте, ребята, шевелитесь.

— Так что там о Томасе? — упрямо спросила сестра.

— Да ничего хорошего, Иоланда.

Я пробиралась вперед, покашливая, как туберкулезный больной, чтобы предупредить возмущение очереди.

Эрик что-то растерянно мямлил о предполагаемом самоубийстве Томаса, а почуявшая след Иоланда сдернула с него рюкзак и принялась в нем рыться.

— Что ты сюда напихал? — ворчала она, засунув в него руки по локоть.

— Да так, всякую всячину… Книги, бумаги, продукты…

— Все бумаги завернуты и лежат на самом дне.

— Прекрати, Иоланда! Не задерживайтесь! — Я втолкнула их в двери.

Мы купили билеты и прошли довольно неприятную процедуру обследования металлоискателем, после чего нас пропустили в белокаменный вестибюль музейного комплекса Ватикана. По всему вестибюлю и по лестнице перемещались группы экскурсантов.

Иоланда на ходу продолжала рыться в рюкзаке.

Я все время разглядывала туристов и охранников, но ни Доменико, ни Марко не заметила.

— Постой, — вдруг сказал Эрик. — А это что такое?

Иоланда вытянула из пачки смятых бумаг один лист. Она разгладила его и углубилась в чтение. Я заметила, что сверху фигурирует надпись, исполненная крупными готическими буквами, — «Свидетельство о смерти». Иоланда снова охнула.

— Так что там написано? — спросил Эрик.

— Что бы там ни написали, я-то знаю, что это ложь! Иоланда напряглась так, будто не просто читала текст, а впитывала его всем телом, губы ее шевелились, на глаза навернулись слезы.

Дрожащей рукой она развернула лист перед нами.

Судя по этому документу, Томас де ла Роса все-таки покончил с собой в Италии.

Мы ошеломленно уставились на свидетельство, не замечая, как очередь подталкивает нас вверх, в святилище Ватикана. Эрик осторожно забрал у нее документ и внимательно перечитал.

— Похоже, свидетельство подлинное, — огорченно заключил он.

— О папа! Папа!

Меня как током ударило.

— Нет, это неправда!

— А что означает «не установлено»? Они не знают, был ли он похоронен? А если был, то неизвестно, где и когда?

— Он убил себя! — обретя голос, прошептала Иоланда. — Господи! Папа и вправду меня бросил! Оставил меня. Этот старый пес покинул меня, Лола! Бросил меня одну в Гватемале, в окружении всяких негодяев вроде полковника Морено…

— Иоланда, нам действительно нужно двигаться…

Толпа несла нас к турникету и далее к винтовой лестнице. Когда мы поднялись по ней, то оказались в первой из галерей. В ней экспонировались уникальные образцы древнего искусства. Я настороженно озиралась, но ни Марко, ни Доменико видно не было. Продолжая возбужденно спорить, мы переходили из зала в зал, минуя мумии, вывезенные из Египта, и статуи древнегреческих богов из блестящего полированного мрамора. Зал с редчайшими географическими картами я едва помню, настолько мое встревоженное воображение занимали образы двух итальянцев, преследующих нас и воинственно размахивающих шпагами.

Мы немного заблудились и, оказавшись в какой-то галерее, остановились, кажется, рядом со статуей Платона.

— Иоланда, это фальшивка, свидетельство не может быть подлинным!

Но она никак не могла сдержать слезы. Стоящий у мраморной колонны Эрик смотрел на нас с глубоким состраданием.

— Слышишь? Не может, и все! — заверяла я, то и дело оглядываясь в надежде не пропустить наших преследователей. — Во-первых, Иоланда, Томас ни за что не покончил бы с собой, это совершенно не соответствовало всей его натуре. Мама никогда не говорила о нем ничего подобного.

Беспомощно опустив руки и заливаясь слезами, Иоланда горестно прошептала:

— В том-то и дело, что он был таким!

— Каким?

— Способным покончить с собой! Ох, сестренка! Порой ему приходилось очень тяжело, и тогда он принимал наркотики, начинал пить. Он потому и подвергал меня всем этим испытаниям, что ему самому здорово доставалось. Боялся, что нам будет трудно в этой проклятой жизни. Но черт возьми, он же поклялся, что даже в худшую минуту он меня не оставит!

Я посмотрела на нее более внимательно.

— Может, старик не смог забыть того, что ему пришлось совершить во время войны, — предположила я.

Я имела в виду убийство Серджио Морено и какие-нибудь другие грехи Томаса во время войны, но сейчас, видя несчастное лицо сестры, я думала только о том, чтобы успокоить ее. Я прижала ее руку к своей щеке и поцеловала.

— Ах, дорогая моя!

Стоявший в дверях галереи охранник укоризненно посмотрел на нас и покачал головой:

— Прошу вас, вы слишком шумите.

Но Иоланда зарыдала еще громче.

Я нежно обняла сестру.

— Я видела его, клянусь тебе… И обменивалась эсэмэсками с этим человеком, Сото-Реладой…

Она будто и не слушала меня, и я сильно встряхнула ее, чтобы привести в чувство. В этот момент Эрик подошел к нам, на его лице вместо прежнего сочувствия присутствовала озорная улыбка.

Какой молодец! Он раньше меня сообразил, как ее отвлечь.

— Иоланда! — почти игриво проговорил он. — Иоланда! Дорогая моя!

Она немного утихла.

Он вытер ей слезы своим платком.

— Иоланда, милая моя, радость моя. Поплачь, ничего страшного. Мы подождем. Спешить нам некуда. А когда тебе станет лучше, мы вернемся к тому, зачем пришли.

— О чем это он?

— А ты вспомни. Что мы здесь делаем?

Она не отвечала.

— Ну же, Иоланда, зачем мы сюда пришли? — повторил он.

— Я не знаю.

— Мы кое-что ищем, Иоланда, — напомнил он ей.

Через секунду она кивнула.

— Мы ищем некий ключ, малышка, — сказал он.

Иоланда взглянула на нас из-под слипшихся от слез ресниц и прерывисто вздохнула.

— Он должен быть где-то здесь, — сказала я.

— Такой небольшой золотой медальон с выгравированной на нем буквой, — сказал Эрик. — Пойдем же, мой маленький дикобраз, моя сердитая гватемалочка. — Стараясь быть возможно более нежным, он обнял ее и подтолкнул вперед. — Помоги нам найти его.

Ей потребовалось какое-то время, чтобы наконец выговорить:

— Ты ужасно настырный.

— Не ты первая обвиняешь меня в этом.

— Что правда, то правда, — подтвердила я.

Иоланда сдвинула шляпу на затылок, вытерла лицо его платком, после чего оглядела толпу, медленно шествующую мимо витрин с бесценными экспонатами.

— Не знаю, как можно что-нибудь найти в этой ломбардной лавке! — простонала она.

— Но именно для этого ты сюда и пришла!

Мы вывели ее из зала, снова прошли по галерее географических карт, апартаментам святого Пия V и осмотрели зал Собиексы. При этом не забывали нашептывать четверостишие-загадку. Однако в этом невероятном скоплении золотых и позолоченных предметов искусства невозможно было найти термы или купель, а тем более маленький золотой медальон. Иоланда напряженно размышляла, внимательно рассматривая припухшими от слез глазами бесчисленные кресты красноватого золота, статуэтки, расшитые золотом алтарные покровы, мозаики, тотемы, троны, картины в позолоченных рамах, но все было безрезультатно. К счастью, Марко Морено и Доменико по-прежнему не появлялись.

Затем мы оказались в Сикстинской капелле и застыли в полном восхищении перед высшим творением человеческого гения — фреской «Страшный суд», законченной Микеланджело в 1541 году. Охранники уже устали напоминать посетителям, что здесь запрещено пользоваться фотоаппаратами со вспышкой. Мы стояли, зажатые в толпе других экскурсантов, и с благоговейным восторгом и ужасом взирали на одно из самых знаменитых творений гениального художника.

Признаюсь, фреска показалась мне весьма поучительной.

Прежде всего мне бросилась в глаза традиционная для религиозных сюжетов композиция. Так, внизу картины, естественно, располагались грешники, вверху — ангелы, а в центре — фигура Христа. В небесной высоте смуглые ангелы воскрешения возносили распятого на кресте Спасителя в лучезарный рай. Внизу пребывали в отчаянии многочисленные группы грешников с лицами, искаженными гримасами боли и страдания или озлобленными ухмылками, и с мускулистыми телами, несущими следы розог, коими их потчевали удивительно симпатичные на вид черти. Грешниками, как известно, считаются убийцы, прелюбодеи и самоубийцы. Если все, что я сегодня узнала о Томасе де ла Росе, было правдой, тогда действительно ему суждено оказаться среди них. Я перевела взгляд с падших на центр фрески. Там среди кругового движения восседал Христос во славе, а над ним парила святая Мария.

Христос воздевает правую руку, как бы возвещая о своем выборе. У него сильное мускулистое тело, бесстрастное лицо повернуто к зрителю анфас три четверти.

Вокруг него не маленький круглый нимб, в каком он обычно изображается. Скорее, Христос возносится, окруженный вращающимся вихрем, пронизанным золотистым сиянием. Это сияющее гало поблескивает в высоте капеллы. В цветовой гамме преобладали лимонная, белая и золотая краски, имеющие легкий красноватый оттенок.

Я всегда была уверена в том, что Микеланджело макал свои кисти в расплавленное золото украденных ацтекских идолов. Мне снова вспомнилась запись в дневнике Софии, сделанная в 1540 году: «Мы пожертвовали шесть сундуков золота Антонио, зная, что церковь намерена употребить его на позолоту Колосса. Микеланджело скоро приступит к созданию этой статуи, предназначенной стать надгробным памятником в усыпальнице святого Петра».

Пять веков назад кисть Микеланджело создавала этот ореол вокруг фигуры Христа, наделяя всю картину глубоким смыслом. Стоя там, я поняла, что только благодаря своему тонкому чутью великий мастер нашел подходящее применение украденной у мексиканцев красновато-золотой краске. Этот центральный золотистый ореол вносит в изображение «Суда» невероятное смятение, порождает ураган эмоций, вступая в противоречие со статичной картиной рая и ада, и будто угрожает втянуть в свой вихрь ангелов и вовлечь их в бездну, а чертей с грешниками — на небеса. Окружающее фигуру Христа священное пламя скорее подобно буддистскому молитвенному коловрату, чем сиянию; оно напоминает больше спиралевидный календарь ацтеков, символизирующий вечное движение, чем постоянный, замкнутый жизненный цикл католиков.

Микеланджело понимал, что хаос существует не только на земле, но даже в раю.

Люди вокруг нас плакали от восхищения и ужаса. С ними плакала и моя сестра, да, признаться, и у меня невольно слезы потекли по щекам. Эрик хранил глубокое молчание. Кто-то простирал к картине руки с выражением благоговейной радости и страха на лице.

— Фотографировать запрещено! — в очередной раз охрипшим голосом выкрикнул смотритель зала.

Толпа посетителей медленно продвигалась вперед.

— Пора уходить, — сказал Эрик. — Иоланда права — здесь мы ничего не найдем.

Я находилась под впечатлением от «Страшного суда», идя сумрачным коридором, потолок которого, насколько можно было судить, был украшен фреской на библейский сюжет о Давиде и Голиафе. Затем мы вышли на мощенную серым булыжником улицу, залитую ослепительным солнечным светом и тесную от множества паломников и туристов. После музеев Ватикана все направлялись к базилике Святого Петра.

Вскоре мы оказались перед этим чудесным памятником эпохи Возрождения. Собор Святого Петра представляет собой величественное сооружение из белого мрамора, отделанное позолотой, высокими бронзовыми порталами и колоссальными статуями святых. Перед ним находилась окруженная колоннадой знаменитая площадь Святого Петра, где по приказу Нерона предавали смерти христиан. Сейчас здесь среди несметных стай голубей возвышается египетский обелиск, увенчанный крестом.

— Лола, если папа умер здесь, я хочу знать, где он похоронен, — упрямо заявила Иоланда, когда мы оказались у этого монумента.

Я моргала и щурилась от ослепительно яркого солнца, отражающегося от белоснежного мрамора. Шедший рядом со мной Эрик внезапно остановился, и стая голубей почему-то испуганно вспорхнула и взлетела в небо. Он вытянул шею и со свистом втянул в себя воздух. На его лице, выражавшем такую нежность, когда он трогательно успокаивал Иоланду, снова обозначились напряженность и настороженность. Затем он снова быстро зашагал вперед.

— Эрик, в чем дело?

— Надеюсь, у меня галлюцинация.

— Где его могли похоронить? — ничего не заметив, спросила Иоланда, продолжая думать об отце. — Почему в свидетельстве не указано место его могилы?

Я не отвечала, глаза мои только освоились с ярким светом.

— Кто это? — вдруг спросила моя сестра.

Перед нами на беломраморных ступенях базилики сидел Марко Морено, скрестив под собой ноги на манер Будды. Черные глаза, черные волосы, белая рубашка. Задумчивое, усталое лицо.

Иоланда напряглась.

— Боже мой, это он! Он нисколько не изменился! Этого клоуна я узнала бы где угодно.

Марко поднял лицо к ослепительно синему небу, Эрик же еле сдерживал себя, а Иоланда бросилась прямо к нему. Но он смотрел мимо них, как будто вовсе их не замечал. Его взгляд был устремлен прямо на меня.

— Я так и знал, Лола, что вы догадаетесь, — сказал он.

Мы подошли к Марко, вблизи показавшемуся мне постаревшим и похудевшим. Вокруг глаз и губ появились новые морщины, синяк на лице превратился в багровую гематому.

— Что же вас так задержало?

Он вышел из своей позы лотоса и стал спускаться к южному порталу базилики, где с металлоискателями стояли швейцарские гвардейцы в красочных мундирах.

— Я ждал вас целую вечность, от открытия до закрытия музея. Давайте же закончим с этим.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, торопливо шагая за ним. — Что вы здесь делаете?

— Что делаю? Убиваю время, как какой-нибудь безнадежный влюбленный. Надеюсь, вы не держите на меня зла за ту несчастную ссору в Тоскане. А здесь осматриваю достопримечательности, дожидаюсь случая снова увидеть ваше милое личико и послушать вашу болтовню о былых баталиях и о моих предполагаемых способностях к научным изысканиям. — Тут он остановился и внимательно посмотрел на меня. — Господи, да вы ужасно выглядите!

— Это все из-за этих «яблок любви»! — проворчал Эрик. — Она чуть не умерла!

— Я же предупреждал, чтобы вы обращались с ними очень осторожно!

— Я помню.

И тут он ласково провел пальцем у меня под глазами.

— Ничего, все будет в порядке. Через два дня вы окончательно поправитесь.

— А ну идите-ка сюда! — Эрик схватил Марко за руку, но тот вырвался, будто рыба из сетей, и продолжил свой спуск по лестнице. — Сэр, я хочу с вами поговорить! Нам нужно переговорить с глазу на глаз!

— Нет, нет, только не сейчас! Мы начнем кричать, и эти опереточные стражники поднимут тревогу, и нас бросят в тюрьму за нарушение международного спокойствия, как авантюристов из Центральной Америки, имевших при себе древнеримские артефакты, не задокументированные должным образом. И к тому же замешанных в убийство Блазежа! Кроме того, я могу упомянуть вас в своем заявлении об угоне автомобиля. Кстати, вы меня крайне раздосадовали этой кражей.

— Насчет полиции он прав, — признала я. — Наша компания соответствует описанию, переданному по телевидению.

— Это же Марко Морено! — Иоланда решила включиться в дискуссию, когда мы застыли в длинной очереди перед металлодетектором. — Собственной персоной, да еще такой взрослый! Последний раз, когда я о вас слышала, вы пьянствовали в кабаках Парижа и Стокгольма. Тогда вы еще не убивали ночных сторожей! Вижу, вы всеми силами стремитесь соответствовать репутации своей семейки!

— Привет, Иоланда! Кажется, у вас насморк, дорогая?

— Скорее, это аллергическая реакция на исходящий от тебя смрад, свинья! Черт, давненько я его не ощущала! А вы здорово прославились после того, как сбежали из дома. Лола, посмотри на него! Думаешь, он обыкновенный мошенник, да? Так ты ошибаешься! Я все отлично помню. Перед тем как покинуть Гватемалу, вы, Марко, здорово продвинулись в своей военной карьере!

— Что ж, можно сказать и так.

— Хотя, по-моему, в тех донесениях многое было слегка преувеличено. Что вы сделали с теми фермерами?

— С какими фермерами? — спросила я.

— А где ваш приятель? — вмешался Эрик.

— Вы про Доменико? — спокойно уточнил Марко. — Мы с ним расстались. Точнее, я расторгнул с ним контракт. Он стал несколько… неуправляем. Ему очень хотелось поговорить с вами, Эрик. Он где-то здесь, последовал за мной из Сиены. Последние несколько дней он сидел вон там, у обелиска, и кормил птиц, надеясь, что я приведу его к вам. Мы как бы соревнуемся между собой в том, кто первым вас обнаружит. Кажется, он в глубокой депрессии. Но не стоит тратить на него время, у нас еще столько дел! Пойдемте же скорее…

— Я так и знала, — сказала я.

— Что? — тревожно взглянул на меня Эрик.

— Я видела Доменико, может, с полчаса назад, — зашептала я ему на ухо. — В толпе… перед… он стоял вон там… потом исчез. Я не была уверена, но теперь…

Эрик окинул внимательным взором суетливую толпу туристов и паломников.

— Вряд ли он станет нас избегать. Я пытался остановить его тогда, в долине.

— Марко, наши отцы давно скончались. Война завершилась. Возвращайтесь домой, — прервала нас Иоланда.

— А почему, собственно, вы так поступаете?

— Вы же знаете… Из-за моего отца и из-за того, что с ним произошло.

— Н-да. Если так, то вы должны понимать, что вам стоит держаться рядом со мной. — Он опять взглянул на меня и добавил: — Для этого есть несколько вполне серьезных причин.

Иоланда устремила на него пристальный взгляд.

— Я слушаю.

— Мне известно, где похоронен Томас.

— Вранье! — заявила я.

— Простите, но я точно знаю, где его могила.

— Где же? — потребовала ответа Иоланда.

— Я скажу, но только не сейчас! — Марко приложил палец к губам. — Не сейчас.

— Говорите же!

— Всему свое время. — Встав в конце очереди, он указал на собор. — Объясните мне, почему вам потребовалось столько времени, чтобы добраться сюда.

Я смущенно потерла лоб.

— Ну, дело в том, что… У нас возникло предположение, что речь идет о древних руинах. Не знаю почему, но в тот момент оно казалось довольно обоснованным.

— Господи, значит, вы ничего не знаете? — изумился он. — Насчет собора Святого Петра?

— Мы совсем недавно догадались, что нужно искать церковь, — призналась я.

— Что ж, хорошо. — Он сложил пальцы домиком. — В таком случае нам стоит заключить сделку. Я поделюсь с вами тем, что мне известно, если вы расскажете о ключах, уже найденных вами.

— Даже не надейтесь, — заявил Эрик.

— Не упрямьтесь.

— Я сегодня не совсем в себе, Марко. — Эрик стиснул пальцы с такой силой, что костяшки побелели. Видно было, что он едва сдерживается, чтобы не начать драку. — Честно вам признаюсь. Я совершенно не владею собой.

— Вы что, собираетесь снова меня избить? Хотя вы и даете волю своим первобытным инстинктам, я точно знаю, что вам страшно интересно узнать, что за карты у меня на руках. — Марко понизил голос. — Ну же, друзья! Загадка Антонио о «третьем городе» такая интригующая — тут и игра слов, и эпизоды библейской истории, и блестящая логика, но вместе с тем она удивительно проста! Вы действительно не хотите, чтобы я рассказал вам, что мне удалось разгадать?

— Нет, — помолчав, ответил Эрик. — То есть хотим, конечно, но все равно мне не терпится отправить вас ко всем чертям, хвастливый тупица!

— Слушайте, давай попросту выбьем из него сведения, — предложила Иоланда.

Должна признаться, что кулаки у меня так и чесались.

Марко попятился, пристально глядя на меня. Мы же продвинулись вместе с очередью ближе к швейцарским гвардейцам в пышных, каких-то маскарадных костюмах, стоящим около прохода, оборудованного металлодетектором.

— Да, я вижу, Лола, что вы этого хотите. А эта парочка еще не в курсе насчет того, что знаменитые преступники находятся прямо у них под носом, так что лучше прекратим ссориться и договоримся об объединении в одну команду. Так вот, речь идет о двух тайнах. Одна касается местонахождения золота, а вторая — это местонахождение могилы Томаса. И если я раскрою вам вторую, вы поможете мне раскрыть первую. А сюда я пришел, руководствуясь той же информацией, что и вы, то есть зная только условия загадки.

— Да, все верно. — Я шагнула к нему, как будто меня влекла некая невидимая сила. — Я тоже это помню.

— В Риме имеется всего один камень. — Не переставая говорить, он оказался рядом с гвардейцем, подтолкнувшим его к детектору. — Это известно каждому католику. Все дело в названии, в латинском названии! Хотя я, конечно, чистокровный индеец и истый атеист.

— Все дело в названии, — невольно повторил Эрик. — «Имя — это судьба».

— Собор Святого Петра, — проговорила я, еще ничего не понимая.

— Святого Петра — Петра! — Иоланда устремила взгляд на сияющий на фоне синего неба купол. Она стала вспоминать, как произносится это имя на итальянском и испанском языках. — Пьетро. Педро.

— Пьедра, — пробормотала я испанское название слова «камень».

И вдруг я вспомнила. Указание на нужную церковь все время было у нас перед глазами! «Камень» и «термы» не имели ничего общего с минеральными источниками Митраса в Остия-Антике, так же как невидимый город — с древнеримскими развалинами. Мне следовало догадаться! Ведь я же читала дневник Софии. Это кардинал Бородино, участник таинственного обряда наречения в термах Митраса, подсказал Антонио мысль использовать в загадке имя Петр. Незадолго перед тем как ведьмы ощутили на себе действие наркотика и обрели способность летать, кардинал слово в слово процитировал отрывок из Евангелия от Матфея, ставший, видимо, облюбованным нашим Медичи при составлении головоломки:

«— Дорогая моя, уж не являюсь ли я тем камнем, на котором вы возвели свою церковь? — осведомился кардинал.

— Ну, разве это не богохульство? — игриво спросила синьора Канова, супруга богатого купца.

— Это всего лишь каламбур, обыгрывающий имя кардинала, Пьетро, — заметил Антонио. — А я обожаю каламбуры.

— Нет, дурачок, я говорю о Библии, — возразила синьора Канова. — Мне рассказывали об этом еще в детстве. Насчет этого святого Петра! Как будто Христос говорил, что Петр подобен камню или что камень подобен Петру, словом, между ними много общего, я сейчас точно не помню…

— Это глава шестнадцатая из Матфея, — забормотал кардинал. — «…и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее»».

— Это библейская история создания католической церкви, — пояснил Эрик. — Из нее следует, что Христос назначил Петра первым папой.

— Точно! Глава 16 от Матфея. А на языках Средиземноморья здесь имеет место игра слов. Хотя, кажется, не на арамейском.

— На греческом Петр означает «камень», и по-латыни «камень»— это «петра». Камень Антонио и камень Христа — это Петр — собор Святого Петра. Это и есть наш «Камень».

— Боже, как же я не поняла этого раньше — это же совершенно ясно! — Моя сестра раскраснелась, проходя через порог, оборудованный металлодетектором.

За ней настала моя очередь, а потом и Эрика.

Пройдя через детектор, Марко вернулся назад и стал подниматься по мраморной лестнице, не спуская с меня внимательного взгляда.

— Неужели вам ничуть не интересно, что мы здесь найдем? — спросил он.

Он повернулся и направился к огромным колоннам собора, к массивным бронзовым дверям. Фигура его казалась хрупкой и невесомой на фоне этой внушительной архитектуры. Когда же он скрылся в дверях, мы переглянулись и бросились вдогонку.

Миновав мраморную колоннаду, мы вошли в громадные бронзовые двери собора с их жутковатыми барельефами, изображающими распятие Христа и сцены умерщвления плоти. Каблуки мои звонко постукивали по гладким овальным мозаичным панно, по которым верующие вступали в это святилище, созданное гением Микеланджело.

Собор Святого Петра — это сооружение циклопических масштабов из камня и золота. На куполе имеется oculus, то есть отверстие, сквозь которое в собор подобно сверкающим копьям падают лучи солнца. Игра света увеличивала и без того огромное пространство внутри собора, и идущий впереди нас Марко то попадал в черную тень и исчезал из вида, то возникал в потоке ослепительного света.

— Ты говоришь, золото Монтесумы имеет красноватый оттенок? — спросила Иоланда и задрала голову вверх.

Мы устремили взгляды на высокие своды, украшенные изящной лепниной и розами, сработанными из чистого золота с явно красноватым отливом. Однако помимо этих шедевров в соборе Святого Петра находилось еще одно неоценимое сокровище. Совсем рядом под толстым пуленепробиваемым пластиком высилась великолепная скульптурная композиция Микеланджело «Оплакивание Христа». Впереди сияла ограда алтаря, скорее напоминающая фасад сказочного дворца, покрытый сусальным золотом.

— Загадка велит искать термы, — напомнил Марко, когда мы присоединились к нему перед алтарем.

Подумав, я уточнила:

— Скорее, купель для крещения, это больше ассоциируется с церковью. Где здесь проводят обряд крещения?

— Должно быть, в баптистерии, — предположил Эрик.

— Постойте! — воскликнула Иоланда. — Вы неправильно действуете. Кто же так ищет? Вы бегаете туда-сюда, как перепуганные куры!

Отмахнувшись от нее, Марко направился к выходу и свернул в заполненное людьми помещение, примыкающее к нефу. Мы с группой туристов последовали за ним.

— Вот она! — воскликнула я.

В центре баптистерия, украшенного великолепной мозаикой и ликами святых, находилась крестильная купель — чашеобразная ванна из красного порфира, установленная на резном постаменте. Его бронзовую поверхность покрывал цветочный орнамент, не очень-то типичный для декоративной стилистики Ренессанса.

— Ну вот что вы тут толкаетесь? — с явным раздражением в голосе обратился Эрик к Марко.

— Здесь, кажется, достаточно места для всех, — огрызнулся тот и, повернувшись ко мне, спросил: — Что мы, собственно, ищем?

Эрик еще раз толкнул его.

— Господи, да уйдите же!

— А чего вы такой враждебный?

— Это он серьезно спрашивает?

— Послушайте, перестаньте шуметь, — потребовала я.

— Идея! Почему бы нам с вами не заключить временное перемирие?

— Ага, перемирие, — мрачно усмехнулся Эрик. — Это с убийцей-то?

— Сожалею, но должен напомнить, что вы более виноваты в смерти Блазежа, чем я в убийстве сторожей. Но к чему считаться? Вы не можете не понимать, что наша охота за сокровищем ничего не даст, если мы будем постоянно наскакивать друг на друга.

— Боже упаси от такого партнера!

— Пора бы вам уже понять, что я ничего не замышляю против Лолы.

— Но я просто не желаю, чтобы вы здесь торчали!

— Тем не менее я останусь.

— Оставь его наконец в покое! — вмешалась Иоланда. — У меня к нему еще есть одно дельце.

— Вот видите.

— Действительно, нам нужно договориться, — заявила я. — По-моему, перемирие — неплохая идея.

— Ну разве женщины не восхитительны! — язвительно заметил Марко.

Эрик скривился, как будто раскусил лимон. Видно было, что в нем борются противоречивые чувства.

— Тогда хоть отойдите от меня, — потребовал он.

— Как вам будет угодно.

Марко галантно поклонился и отошел в сторону.

— Кажется, мы попались, — оглянувшись назад, заметила Иоланда. — Мы привлекаем к себе внимание.

Вокруг нас оживленно переговаривались туристы.

— Что эта компания затевает?

— Да позовите же полицию!

— Этого еще не хватало! — перепугалась я. — Уходим. Все равно здесь нечего больше делать.

(Позднее я узнала, что порфировая купель была установлена в соборе в XVII веке вместо той, которую упоминал в своей загадке Антонио.)

Иоланда присвистнула и подняла взгляд на потолок.

— Дай мне время осмотреться. Здесь весь этот антиквариат свален в кучу, прямо как на толкучке. После завершения постройки собора чего только не свозили сюда со всех концов света. Но держу пари, что здесь не обошлось без хотя бы парочки педантов, все-таки собравших особые ценности в одном месте, чтобы за ними можно было присматривать.

Иоланда покинула баптистерий и медленно двинулась по собору, незаметно касаясь рукой скульптур и отделанных драгоценными камнями рам картин с изображениями святых. Наконец она вышла к непосредственно соседствующему с собором Музею ценных коллекций, состоящему из десяти залов.

Вдоль стен были установлены витрины с самыми уникальными экспонатами папской сокровищницы. Вокруг них толпились экскурсанты, внимательно их осматривая.

Напустив на себя важный вид, Иоланда заставляла расступиться этих не в меру многочисленных любителей древностей. Она вела себя столь убедительно, что никто и не смел возразить. Мы же, как свита, следовали за ней через эти кладовые драгоценностей и наконец остановились в четвертом зале. Здесь она принялась осматривать витрину, содержащую золотой ковчег с фрагментами «подлинного креста, на котором был распят Христос», золотой ключ от дверей собора Святого Петра и серебряный потир для освященного вина. Марко терпеливо ждал в центре зала, Эрик же чаще посматривал на него, чем на экспонаты.

И вдруг я увидела, что он вздрогнул.

Мы с Иоландой поспешили подойти к витрине, привлекшей его внимание.

В ней были разложены маленькие вещицы, которые никак нельзя было назвать примечательными по сравнению с остальными экспонатами. Так, рядом с крошечной фигуркой льва сиял небольшой кельтский крест, высеченный из изумруда. Еще там были сосновая шишка из хрусталя, маленькое изваяние сфинкса, вырезанное из окаменелого дерева.

И среди этих милых мелочей оказался и он, наш медальон.

Это круглое массивное изделие из красноватого золота покоилось на маленькой подставке. Искусный орнамент из роз и листьев папоротника скрывал букву, изображенную на нем.

Тесня друг друга, мы склонились над витриной.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Марко, вставший около меня. — Что вы там видите?

Я молчала. Сначала мы с Эриком нашли букву «L», затем «P». Я во все глаза уставилась на третий знак, около пяти столетий ожидавший, когда его прочтут.

Проследив за моим взглядом, и Марко увидел этот, третий, ключ.

— Что это? — задыхаясь от волнения, прошептал Марко.

— Буква «U», — восхищенно ответила Иоланда.

— Итак, медальон мы нашли, — резюмировал Эрик. — Теперь нужно сообразить, какое слово образуют эти буквы.

Прервав обсуждение, Иоланда вывела нас из сокровищницы в ризницу, а оттуда в сияющий золотом центральный неф собора.

— Ну так что это все означает? — требовательно спросил Марко.

— Вы получите ответ после того, как я узнаю, где похоронен мой отец, — твердо заявила Иоланда.

— А если я скажу вам, что, его, так сказать, могила находится в Венеции? И что я отведу вас прямо к ней, когда мы прибудем в тот славный город?

Она остановилась.

— Что вы хотите сказать? Как понимать это ваше «так сказать»?

— Иоланда, я же говорила тебе…

Я оборвала себя на полуслове, потому что не могла говорить при Марко про человека с татуировкой.

— Нет, пусть он ответит, — не отставала Иоланда.

— Сейчас я вам ничего не скажу, — на ходу бросил ей Марко.

Мы вышли вслед за ним из собора.

— Марко, я знаю, почему вы занимаетесь этими розысками, — заметила Иоланда. — Это даже не из-за золота, способного, конечно, любому вскружить голову.

Он улыбнулся:

— Ваша сестра решила точно так же. Она утверждает, что я ищу золото, потому что мне нравится ломать голову над сложными вопросами, что просто у меня к этому склонность.

— А не потому ли, что вы бесконечно одиноки?

Было видно, что это предположение привело его в замешательство. Во всяком случае, он предпочел промолчать.

— Вы меня слышали. Я же вижу, что вы очень одиноки, и очень вам сочувствую. Вы всегда были игрушкой судьбы, доведшей вас до того, что вы, сын всесильного полковника Морено, слоняетесь по миру за компанию с родственниками Томаса де ла Росы, потому что вам невыносимо тяжело оставаться наедине с самим собой, невольно вспоминая обо всех своих преступлениях. Да к тому же и друзей-то у вас нет.

Марко принужденно рассмеялся:

— Покорно благодарю вас за диагноз.

— Иоланда, оставь его, — сухо заметил Эрик. — Давайте сосредоточимся на деле.

— Что ж, вы правы. — Лицо Марко исказилось кривой усмешкой. — Все верно. Я пристал к вашей команде по разгадыванию кроссвордов исключительно из-за терзающего меня эдипова комплекса и остро переживаемого одиночества.

— Что вполне соответствует истине, — еле слышно заключила моя сестра.

Марко быстро сменил тон.

— Но может, вы хотя бы сейчас перестанете меня оскорблять? Перед нами возникла куда более серьезная проблема. Как видите, он явился.

Он указал нам на человека, стоящего у обелиска в центре площади.

— Кто явился? — спросила Иоланда.

— Собственно, это и есть мой бывший друг. Я же сказал, что он пришел сюда следом за мной и подстерегает вас.

У подножия обелиска стоял Доменико, сильно похудевший и погруженный в глубокую печаль. Его волосы были всклокочены, костюм измят. Он медленно доставал из бумажного пакета семена и бросал их стаям прожорливых голубей. Этот бандит казался безобидным любителем птиц, сломленным, бездомным бродягой, до такой степени жалким, что какой-то турист в черной куртке и красной бейсболке остановился и бросил ему монету.

— А кто это? — спросила Иоланда, моргая глазами и щурясь, как будто у нее была близорукость.

— Это Доменико. Вряд ли вы с ним встречались. Боюсь, он совсем расклеился, — сказал Марко. — Непросто будет помешать ему прострелить вам голову, Эрик, как он обычно делает… Однажды в Хемстеде я стал свидетелем кошмарной сцены, когда он вовсю разошелся. Но не бойтесь, я заблаговременно забрал у него пистолет…

— А знаешь, Лола, я вдруг почувствовал, что мне до черта надоели эти типы, — прервал его Эрик тем же бесцветным отчужденным голосом, каким говорил в склепе.

— Эрик, успокойся!

— Я совершенно спокоен, и голова у меня ясная. Я говорил тебе, что нам лучше не выходить из квартиры. Я предвидел это. И теперь я вижу, что просто обязан положить конец всему этому! Пусть Марко оставит нас в покое, потому что Доменико совершенно не нужно это чертово перемирие!

— Помолчи, дай мне подумать.

— Гомара! — вмешалась Иоланда. — Ты опять побледнел и дрожишь! Не поддавайся своим звериным инстинктам.

— Но, Иоланда, он опять угрожает тем, кто мне дороже всего на свете! — трясущимися губами выговорил Эрик. — Я не могу допустить, чтобы он третировал вас.

— Эрик, сейчас же возьми себя в руки!

— Я хочу обратиться к гвардейцам, — настаивала я.

— Ни черта они нам не помогут! — возразил Марко. — Они просто арестуют нас и отправят в тюрьму. И вы, Иоланда, так ничего и не узнаете про своего отца.

Но я все-таки сбежала по лестнице и направилась к двум гвардейцам в опереточном одеянии при головных уборах с султанчиками из перьев. Они стояли метрах в двадцати левее обелиска, образуя маленький островок в волнующемся море голубей. Доменико продолжал кормить эту ненасытную ораву.

— Синьоры! — обратилась я к ним.

Гвардейцы обернулись. Один был маленького роста, синеглазый. Второй — высокий и худощавый.

— Да, синьора?

Я указала на Доменико и сказала по-итальянски:

— Этот человек угрожает нам.

Они внимательно посмотрели на светловолосого бандита, в этот момент целовавшего в клювик голубя.

— Этот?!

— Да. Он угрожал убить меня и моих друзей. Вы обязаны нам помочь.

— Когда это произошло?

— Два дня назад.

Снова смерив взглядом Доменико, гвардеец спросил с явным сомнением в голосе:

— Вы ничего не напутали? Вы же видите, он совершенно безобиден, все время кормит голубей, мы обратили на него внимание еще два дня. Он похож на святого Франциска Ассизского.

— А на самом деле этот ваш безобидный человек — наемный убийца. Он смертельно ненавидит моего друга за… — «За убийство своего кореша посредством отравленного изумруда в подземной усыпальнице Медичи во Флоренции. А еще за то, что он угнал его автомобиль», — пронеслось у меня в голове, и я стала запинаться: — Это… то есть он такое творил… Э-э… понимаете, стрелял… Вы должны его арестовать и допросить…

— Кого арестовать? — Они завертели головами. — Вашего друга?

— Нет, нет! Что вы! Не моего друга. А вот этого блондина — святого Франциска Ассизского.

Они недоуменно уставились на меня.

— Эй, Лола! — услышала я издали окрик сестры. — Лола, хватит уже!

Верзила в перьях указал на меня своему коллеге:

— Карло, где я мог видеть эту девушку?

— Не знаю, — ответил синеглазый.

— Точно, видел. Нам же передали факс с ее приметами. Рост пять футов два дюйма, волосы темные, хрупкого сложения, индейский тип лица…

Иоланда бежала ко мне через площадь. Стоявший на лестнице Марко, видимо, уговаривал Эрика уйти.

— Ну да, это точно она, — подтвердил Верзила. — Это о ней сообщали в том донесении о происшествии в Сиене…

— Или где-то в усыпальнице Медичи…

Гвардейцы еще не заметили Эрика, и я поняла, что допустила непростительную ошибку. В худшем случае меня задержат, но не помешают схватке Доменико и Эрика.

— Позвольте мне объяснить. Понимаете, я хочу сделать заявление, прошу у вас помощи…

Верзилу же продолжали мучить смутные сомнения на мой счет.

— Мадам, разве вы не та леди, о которой оповещали по телевидению?

— Вы меня не слушаете…

Марко тащил Эрика куда-то в сторону, но тот специально остановился около обелиска, чтобы его увидел Доменико.

— Ну, вы уже разобрались? — Иоланда остановилась рядом со мной, предостерегая меня своей выразительной мимикой.

Я бросила ей по-испански:

— Я здорово влипла, помоги выбраться.

Иоланда схватила меня за плечи и стала оттаскивать от гвардейцев.

— Привет, ребята. Не обращайте внимания на мою сестру, она у меня со странностями!

— Позвольте взглянуть на ваши паспорта.

Мы стали пятиться от них, спиной наталкиваясь на туристов.

— Уходим! — крикнула я Эрику, оглянувшись назад.

— Карло, задержи ее!

— Мэм!

Иоланда толкнула меня и Эрика вперед, по-прежнему улыбаясь и смущенно бормоча «до скорого». Но когда гвардейцы двинулись за нами, она кинула взгляд на стаю голубей и издала странный щелкающий звук, потом подпрыгнула и затопала ногами:

— Кыш-ш! Кыш-ш!

Голуби испуганно захлопали крыльями и с оглушительным шумом стали взлетать, некоторые даже на лету задевали мои волосы острыми коготками, и на какое-то время скрыли нас от гвардейцев.

— Смываемся, Лола!

— За ними! Держи их!

— Вам куда, мадам?

Спустя двадцать минут Иоланда, Эрик и я стояли в очереди за билетами в одном из залов железнодорожного вокзала Рима. Над нами изгибались арки из серебристого металла, напоминающие человеческие ребра, внизу блестел черный мраморный пол. Скупое оформление вокзала оживляли две высокие темно-зеленые пальмы, касавшиеся своими длинными заостренными листьями ребристого свода.

В пронизанном солнечным светом зале мы выглядели жалкими оборванцами. Моя сестра отчасти изменила свой внешний вид тем, что сняла свою широкополую шляпу и взлохматила волосы так, что они спускались ей на глаза. Достав из рюкзака свидетельство о смерти Томаса, она снова погрузилась в его изучение. Я глубоко надвинула капюшон куртки, но в отражении окна кассы отлично видела, что мое скуластое лицо никуда не делось. Подумать только, Эрик убил человека! Еще одного! Я знала, что Доменико очень тосковал по Блазежу, что у него была попросту некая форма психического расстройства. Эрик, тоже понимавший это, стоял между нами с застывшей в глазах болью, его плотно сжатые побелевшие губы походили на шрам.

Не знаю, как выглядел Марко, поскольку его я не видела. После перестрелки и нашего панического бегства с площади Святого Петра я потеряла его из виду. Может, он вовсе и не думал встречаться с нами в Венеции, как обещал, стоя над еще не остывшим телом своего друга. Но я была в таком возбужденном состоянии, что мне казалось, будто он следит за нами, прячась в толпе.

— Мадам! Алло! Куда вы желаете ехать?

Билетерша вопросительно смотрела на меня своими миндалевидными глазами из окошка кассы.

Эрик потупил голову, будто рассматривая невидимую другим надпись на полу, подобно тому, как, согласно библейскому сказанию, вавилонский правитель Балтазар читал начертанные на стене слова. Я хорошо представляла себе, что за послание виделось бедному Эрику. Надо признаться, меня тоже беспокоили сообщения, возникавшие на дисплее моего мобильника, но я, не читая, убирала их с экрана. Иоланда стиснула документ, косвенно извещающий о смерти Томаса.

— Ты знаешь, куда мы направляемся? — спросила она, выразительно скосив глаза на свидетельство.

— Пусть решает Эрик, — без особого энтузиазма предложила я. — Я бы вернулась домой. Если бы мы могли достать билеты на самолет…

Иоланда оттащила нас в сторону и тихо зашептала, чтобы не слышала кассирша:

— В Венеции нас не станут искать. А в аэропорту спрашивают паспорта, там мы наверняка попадемся. И воспользоваться автомобилем мы не можем, потому что вы узнали его, а значит, полиция знает его номер…

— А если нас станут искать в поезде? Эрик не в таком состоянии, чтобы и дальше бегать и скрываться…

— Я в достаточно хорошей форме, чтобы убраться отсюда ко всем чертям, — подал Эрик слабый, безжизненный голос. Выглядел он при этом настолько мертвенно-бледным, что его просто трудно было узнать. — Во всяком случае, пока.

И он стал тереть голову, словно стараясь этим массажем привести свои мысли в порядок.

И в этот момент прямо за Иоландой в толпе промелькнуло нечто, вызвавшее у меня такое ощущение, как будто из-за кустов на меня пристально смотрит лиса. Потом неприметная фигура в темной рубашке исчезла в привокзальной толчее.

Мы могли, конечно, выбрать какое-нибудь не столь отдаленное и вполне уютное местечко, где более или менее благополучно могут скрываться от назойливого внимания Интерпола не совсем раскаявшиеся преступники. Но, будто подталкиваемые какой-то демонической силой, мы выбрали четвертый город нашего оборотня, где надеялись обрести убежище, узнать о судьбе моего отца, а еще найти последнюю букву незаконченного, хотя уже понятного слова, загаданного Антонио:

Я вытащила из кармана пачку цветастых евро и просунула их в окошко.

— Три билета на Венецию, пожалуйста, — решительно сказала я.

Мы мчались мимо зеленых полей и изредка встречавшихся деревенек. Томас де ла Роса снял свою красную бейсболку и заменил ее черным стетсоном с залихватски заломленными полями.

Я покачала головой:

— Нет, лучше я буду называть вас…

Он весело усмехнулся.

— Кажется, вы представляете, как я могла бы вас назвать! И эти слова отнюдь не были бы анаграммой.

Он (Сэм Сото-Релада — Томас де ла Роса) сцепил пальцы за головой.

— Ты была не первой женщиной, задавшей мне столько проблем. Но все равно я очень рад, что ты не привела сюда Ио, потому что тогда у нас здесь состоялась бы милая встреча родственников и весь этот состав взлетел бы на воздух! Хотя и ты вовсе не такая тихоня, как я думал. Я сужу по твоим последним сообщениям. Ну, выкладывай! Тебе нужно научиться сдерживать свой темперамент, Лола. Впрочем, думаю, это не так-то просто, ведь ты наполовину Санчес.

Его длинные черные волосы свисали за плечами, и я видела татуировку из красно-синих змей, обвивших его шею. Золотые серьги в форме колец ярко сверкали на фоне его кирпично-красной кожи, улыбка обнажала ослепительно белые зубы. Он поднял руку — большую, широкую ладонь с длинными красивыми пальцами — и небрежно взмахнул ею, как будто отгонял надоедливую собаку, когда протянул слово «Санчес». Я вспомнила, как в Сиене, на Пьяцца-дель-Кампо эта самая рука слегка сжала мои пальцы. И еще мне вдруг вспомнился благообразный ученый с очками в серебряной оправе, с бронзовой лупой, говоривший на языке образованного итальянца, бестолково бродивший по трапезной во дворце Медичи-Риккарди и каким-то образом стащивший у Марко пистолет.

— Значит, это были вы во Флоренции. Во дворце…

— Конечно. Не мог же я допустить, чтобы этот подлец Морено пустил пулю в мою ненаглядную девочку.

«Ненаглядная». Так меня называл Эрик.

— Не называйте меня так. Никогда не называйте!

— Почему же ты плачешь?

— Потому что все пропало.

— А что случилось?

— Не знаю. Эрик… Он… он стрелял в человека.

— Боже мой, прекрати! Слышишь? Возьми себя в руки. — На какое-то мгновение он впал в бешенство. — Ты еще не выбралась из леса и не понимаешь настоящий смысл слова «пропало». И прежде всего ты должна думать о Морено.

Я кое-как овладела своими эмоциями и вытерла слезы.

— Так вот почему вы появились. Из-за Марко.

— Я здесь из-за тебя…

— Почему же он вас не узнал? Там, во дворце? И это вы были в Риме, в красной бейсболке?

— Он не узнал меня по той же причине, что и ты. Потому что я этого не хотел. Признаюсь, я допустил небольшую оплошность в Сиене, когда ты едва не разбила мне голову чем-то вроде подсвечника. — При этом воспоминании его злость или страх испарились и их место заняла легкая усмешка. — Но все это забылось, когда я увидел, как ты здорово соображаешь. Я говорю про мозаику с волчицей — к которой подвел тебя я, не забудь! Я понял это, ознакомившись с загадкой. Но черт возьми, ты разгадала ее, дитя мое, а тогда я еще не был в тебе уверен!

— Постойте. Ведь это вы нашли в прошлом году в джунглях «Королеву нефритов» еще до того, как мама добралась до этой пещеры… Так вот почему там было все разрыто…

— Разумеется. Я как раз собирался вылезти со своей находкой на свет божий, как вдруг появились эти подонки, и мне пришлось уносить ноги, чтобы сохранить свой инвентарь в рабочем состоянии, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Хотя мне было приятно прочитать в газетах, что потом до этой пещеры добралась твоя матушка и навела там, так сказать, полный порядок… Правда, говорят, она попала в какую-то передрягу…

— Почему же вы всем лгали?

— Потому что мертвый человек не опасен для своей семьи. Дружки Марко собирались нагрянуть к Иоланде, чтобы я отведал своего собственного самогона, как говорим мы в джунглях. А дальше на очереди была бы ты. Я и подумал, что если им станет известно о моей смерти, они успокоятся.

— И вы ошиблись, Томас.

И опять его лицо почти утратило выражение, свойственное лихому олмекскому парню.

— Я знаю. Все оказалось напрасным. Причем из-за этого сынка Морено, Марко! Здесь, в Европе, он был тихим и мирным алкоголиком, пока не узнал о гибели своего отца. Он тут же примчался в Гватемалу. Принимая во внимание то, что безумный Эстрада превратил в месиво тело его отца, можно удивляться, что этот маменькин сынок не тронулся. Дело в том, что у мальчишки заработали мозги и он решил, что обязан отомстить мне за своего двоюродного братца, защитить доброе имя отца этого негодяя, полковника Морено, и все в этом роде. Мне ничего не оставалось, как перестать скрываться и заставить его заинтересоваться тобой…

— Под видом Сото-Релады…

— Верно. Я появился в образе скупщика краденого и подбросил ему письмо Медичи, которое я разыскивал четырнадцать лет. Это я рассказал ему о тебе и о твоем уме и сообразительности. О том, что ты сможешь помочь ему найти золото и вообще весьма пригодишься, однако предупредил, что если он тронет кого-нибудь из твоих родственников, то ты и пальцем не шевельнешь.

— Но вы хотели, чтобы я узнала о вас, и поэтому составили эту анаграмму.

— И подбросил тебе еще сотню наводок, когда мы во Флоренции говорили по мобильнику, — а это было непросто, скажу я тебе. Потому что мне приходилось все время следить за этими дебилами, приятелями Марко, и носиться между всеми вами, как шарик от пинг-понга, заметая след.

Я еле сдерживала свое негодование.

— Лучше бы мне не слышать всего этого!

— Погоди, успокойся! Я хочу предупредить тебя. Ты должна держаться подальше от Марко. Прямо начиная с сегодняшнего дня. И не подпускай его к Иоланде и к своему дружку. Он и без того выглядит так, будто его выдернули из могилы. Но о причинах я сейчас говорить не хочу, просто я знаю, что это создаст для вас проблемы. А у тебя есть дела поважнее.

— Марко. Он наверняка сейчас едет за нами.

— Верно, и для меня это отнюдь не секрет. — Томас обернулся и усмехнулся. — Он там, в пятом вагоне. Я все время присматриваю за ним отсюда. — Я посмотрела на стеклянную раздвижную дверь, отделявшую вагоны друг от друга. — Потому что он невменяемый. Поняла? Насколько я могу судить, в отношении его ты вела себя как настоящая женщина, он вскружил тебе голову, и ты подумала, что не такой уж он плохой, верно? Нет, Лола, ему ничего не стоит убрать тебя. Хотя сейчас он и выглядит таким несчастным и жалким щенком, совершенно одиноким и все такое. Не давай себя провести.

— Благодарю, у меня есть свое собственное мнение.

— Я говорю серьезно — будь осторожна. Я наблюдаю за ним. Этому парню уже невозможно помочь. Он впал в глубокую депрессию и два дня назад пытался покончить с собой. Мне эти признаки хорошо знакомы. Но к сожалению, он этого не сделал.

— Господи!

— Мужчины из семейки Морено недолго сохраняют свою любезность и обходительность. Вскоре, как только игра развернется вовсю, он станет совершенно другим, настоящим негодяем. Вот почему, когда дело касается Марко Морено, я готов нарушить одну из десяти заповедей.

— Но почему вы оказались в поезде?

— Потому что хочу быть уверенным в том, что ты нашла это золото и при этом осталась живой и невредимой. — Его лицо приняло выражение озабоченности. — Иначе говоря: я очень любопытный. Мне хотелось узнать, как ты справилась с этой игрой. Хотелось самому это видеть.

— Что видеть?

— Правда ли то, что сказала о тебе Хуана.

— А что она сказала?

Он пристально вглядывался в меня.

— Что ты — моя дочь.

При слове «дочь» я ощутила необыкновенное смятение.

— Вы считаете, что мама вас обманула? — с надеждой спросила я.

— Нет, конечно, нет! Я хотел сказать, что ты и в самом деле пошла в меня. То есть что ты яблочко, недалеко упавшее от яблони. Думаешь, у меня не было любовных историй с женщинами, бегавшими за мной со своими отпрысками и требовавшими, чтобы я признал в них своих детей? Черт побери! Некогда мне было с ними возиться, да и по характеру я не такой деликатный и вежливый, как городской дружок Хуаны, что вырастил тебя. Только не думай, я вовсе не хочу его обидеть. Потому что такой парень, как я… Черт! Словом, какой из меня отец! Как видишь, я не способен быть нежным папулей. Лучше бы мы с Хуаной никогда не встречались.

— Я про вас многое знаю, — сказала я. — И про ваши испытания — мне рассказывала про них Иоланда. Когда ей было двенадцать, в джунглях…

— А думаешь, почему она стала такой смелой и выносливой? Только такая женщина и может выжить на этой смердящей свалке, какой стала наша планета.

Поняв, что эта тема уведет нас в нежелательном направлении, я заговорила о другом:

— Говорят… Я читала, что вы… что де ла Роса умер здесь, в Венеции. Свидетельство о смерти выглядит достаточно убедительно.

Томас только улыбнулся:

— Я понимаю, что мне не следовало бы показываться. Так было бы лучше для Ио, да и для всех остальных. И можно было, слывя мертвым, спокойно присматривать издали за Иоландой, как это и делают покойники. И как же мне было хорошо без этих назойливых женщин! Но беда в том, что у всех наших родственников одна и та же проблема. Уж слишком они все любознательные да неуемные, вечно суют свой нос туда, куда не следует. Хотя ты наверняка уже слышала об этом. Твоя мать, должно быть, рассказывала тебе о семье…

Я промолчала, но мое лицо выдавало меня.

— А может, и нет. Скорее всего она не говорила об этом, жалея старину Мануэля. Очень хороший человек. Но все-таки жалко, что ты ничего не знаешь о своих предках. Тогда ты поняла бы, почему ты такая… такая странная.

Я затаила дыхание.

— Что вы хотите сказать?

— Что я хочу сказать? Посмотри-ка на себя. Ты же до мозга костей настоящая де ла Роса. Даже когда ты злишься, кричишь и фыркаешь, дорогая. Если хочешь, я расскажу тебе кое-что о нас. Покажу тебе, откуда у тебя такая натура. Что еще ты унаследовала помимо этого письма. Хочешь, малыш?

Я молчала.

— Вижу, что хочешь. Потому что ты, Лола, напоминаешь мне твоего деда. Своим пристрастием к книгам и тем, как два года назад ты очертя голову кинулась в джунгли. Так вот, твоего деда звали Хосе Диего де ла Роса. Он исходил всю Аргентину, разыскивая меч, принадлежавший, как он уверял, королю Артуру, а позднее унаследованный и спрятанный верной подругой Че Гевары. Он бродил по Патагонии с рюкзаком, тяжелым от секстантов, барометров и книг по истории, в поисках этого меча. «Я думаю, что меч лежит на дне лагуны Негра, мой мальчик, его туда забросили по приказу главарей революционно-партизанского движения, выражая тем самым свое презрение к нему», — поведал он мне, подсовывая одну из своих книг. Клянусь Иисусом, он был гением и пришел к правильному выводу, предположив, что меч находится на дне лагуны. Но не успел он хорошенько изучить меч, как был смертельно ранен шестью пулями, выпущенными каким-то недобитым перонистом. А еще… Девочка, уж не собираешься ли ты упасть в обморок? Ты хорошо себя чувствуешь?.. А еще была у тебя такая прабабка, по имени Иксалуо. Ноги у нее были кривыми, как у балаганного уродца, но это не помешало ей в начале XIX века отчаянно сражаться с испанцами за независимость Гондураса. Подсмотрев, как те изготовляют пороховую смесь, она смастерила самопальную мину и устроила взрыв в лагере неприятеля, унесший жизнь 80 солдат. Однако и сама она при этом погибла…

— Ну хватит уже! — воскликнула я, хотя его рассказ страшно заинтересовал меня. Мне очень хотелось узнать больше об этой необычной, неизвестной мне семье, словно сошедшей со страниц моих любимых книг. Я готова была не есть и не спать, а только слушать, как мой столь неординарный отец объясняет мне, как я стала такой, какая есть. Но я считала себя не вправе слушать его рассказы, потому что это было бы предательством по отношению к Мануэлю. — Прекратите!

Он небрежно откинулся назад.

— Ничего, Лола. Я расскажу, когда ты будешь к этому готова. — Затем более деловитым тоном добавил: — Все равно нам пора заканчивать этот разговор.

— Почему?

— Потому что ты должна кое-что сделать. Это насчет Марко. Я для того тебя и вызвал. Я все время слежу за ним, вижу, как он плачет и поигрывает пистолетом, прихваченным у парня, оставленного вами в луже крови в Риме. Ему кажется, что он больше не нравится тебе, Лолита! А он считает тебя единственной девушкой в этом огромном и ужасном мире, понимающей его, способной оценить его ум и посочувствовать ему в его тоске об отце. Но если я позволю ему размышлять слишком долго, он может свернуть не в ту сторону. То же самое произошло на войне с его папашей — жуткое зрелище! И мне не хочется толковать с ним, пока мы не удалимся подальше от этих не в меру предприимчивых ребятишек, коими полон поезд. Поэтому тебе придется пойти и успокоить его, что тебе так хорошо удается, если верить его болтовне. Наговори ему о том, что он будет загребать золото обеими руками, станет наконец маленьким Гитлером, признайся, слегка смущаясь, что ты считаешь его замечательным и никем не понятым авантюристом. И постарайся сделать это скорее, пока у него не начался припадок, потому что тогда мне придется плохо поступить по отношению к нему прямо на глазах у всех.

— Я не хочу, чтобы вы с ним что-нибудь сделали, — сказала я. — И не надо, чтобы он вас увидел.

— Как тебе известно, когда мне нужно, я умею становиться невидимкой.

Я в отчаянии схватилась за голову:

— И Иоланда…

— Насчет нее не беспокойся. Я позабочусь об Иоланде, она моя любимая девочка. Так же, как я позабочусь о тебе и твоей матери…

— Вы позаботитесь о маме и обо мне?

В его обещании почувствовалась угроза Мануэлю, и мне захотелось схватить Томаса за воротник, закричать, обвинить его в чем-нибудь, словом, сделать так, чтобы никогда больше его не видеть.

Но ничего подобного не произошло. В Сиене я читала его лицо, как книгу, и хотя раньше никогда не встречалась с ним, узнала с первого взгляда. Глядя на своеобразно красивое лицо этого человека, я вдруг поняла почему. Я узнала его потому, что увидела в нем себя. Я походила на этого изворотливого медоточивого разрушителя даже больше, чем Иоланда. С этим словоохотливым отцом, бросившим свою дочь, у меня было больше общего, чем с мамой.

Но на этот раз с меня было достаточно. Не проронив ни слова, я покинула Томаса де ла Росу и направилась в конец вагона.

— Будьте осторожными, мои дорогие, — донесся мне вслед его голос.

Я обернулась и увидела, что он уже быстро скользит по проходу между рядами кресел и его длинные волосы мотаются по спине. Он скрылся за дверью, в тамбуре вагона.

Он отлично поработал со мной, пролив яркий свет на природу моих странностей и напомнив, что Марко стремится стереть с лица земли малейшие доказательства существования нашего рода.

Я постаралась успокоиться и вошла в пятый вагон.

Но в нем не застала никакого ожидающего меня кровожадного бандита.

Томас дал мне неверную информацию, его опасения были из прошлого.

Я открыла двери и увидела сидящего в кресле человека с впалыми щеками, погруженного в глубокое раздумье, подобно какому-нибудь отшельнику.

Марко Морено медленно поднял взгляд своих синих глаз, нисколько не удивившись моему появлению.

— Несколько минут назад я вышвырнул пистолет из окна, — тихо сказал он. — Я стер с него отпечатки. Вашего друга никто не выследит. — Он помолчал. — Именно это я имел в виду, когда говорил, что помогу вам.

Я села напротив него и долго молчала. Глядя на его измученное лицо, я снова подумала, как он мог допустить убийство сторожей, пыталась догадаться, что имела в виду Иоланда, рассказывая про каких-то гватемальских крестьян. Я ничего этого не забыла, напротив. И все-таки понимала, что передо мной сидит человек, глубоко переживающий совершенные им или с его попустительства преступления, точно так же, как находящийся в шести вагонах от него Эрик переживал тяжелый кризис, поразивший его добрую душу. Марко познавал болезненный урок, ему становилось ясно, что он может стать другим.

Он посмотрел на меня, уныло кивнул и уставился в окно на проносящиеся мимо голубые огни. В данный момент мы понимали друг друга без слов.

— Что же мне с вами делать? — наконец спросила я.

— Не знаю.

Марко похлопал меня по ладони, задержав на ней свою руку. Когда же я мягко высвободилась, он снова устремил взгляд в окно.

— Но я знаю, Лола, что она вам понравится.

— Кто?

Он улыбнулся, как будто был влюблен в меня, и кивнул на разворачивающийся за окном вид:

— Не кто, а что! Добро пожаловать в Венецию!

Итак, мы приехали. Уже виднелась водная гладь, кобальтово-синяя и сияющая, как топаз. Дальше, как будто плывя над лагуной, высились дворцы с сияющими куполами и шпилями. Знаменитые венецианские голуби темными точками кружились в вышине над площадью Святого Марка, над светлыми обелисками, увенчанными золотыми крылатыми львами, эмблемой этого города, куда мы прибыли в поисках убежища.

Сердце мое дрогнуло при виде Четвертого города.

Я смотрела на совершенно разбитого Марко Морено. Дела Роса сказал, что хочет оказаться с Марко один на один, вдали от людей, чтобы отомстить ему за все преступления клана Морено. Но я решила, что больше никто никого не убьет.

По внутренней трансляции объявили о прибытии в Венецию.

Я отправила сообщение маме:

Затем обратилась к Марко:

— Идемте.

— Куда? Вы пойдете со мной одна?

— Нет.

Я взяла Марко за руку и чуть ли не насильно потащила его за собой через вагоны, хлопая дверьми. Томаса я не заметила, но не сомневалась, что он нас видел. Судя по мелькающим за окнами пейзажам, мы почти прибыли на место.

— Конечная станция — Венеция! — донеслось из громкоговорителя.

Еще одна дверь открылась и захлопнулась за нами.

Эрик и Иоланда сонно уставились на нас, остальные пассажиры, уже встав с кресел, доставали с верхних полок свой багаж.

Эрик взглянул на Марко из-под припухших век.

— Он ехал с нами? — пробормотал он.

— Да, — подтвердила я.

— Хорошо, что я об этом узнал, пока еще не совсем пришел в себя, — заметил он Марко. — Надеюсь, эта заторможенность еще продлится, мне по душе такое состояние.

— Взгляните на себя, — сказал Марко. — По-моему, с вас достаточно.

— Мне нужно было убить вас еще во Флоренции. — Эрик отвернулся. — Но теперь мне уже не хочется.

— Да, вы для этого не подходите.

— Где мой отец? — придя в себя, обратилась к нему с вопросом Иоланда. — Где он похоронен?

Я торопливо собирала вещи и поглядывала на дверь вагона, опасаясь увидеть полицейских. За окном моторные лодки разрезали отливающую металлическим блеском поверхность лагуны, вздымая волны, и старинные здания будто покачивались на них, как в мираже. Состав дернулся и замер.

— Не задерживайтесь, нам надо уходить! Скорее, — торопила я своих спутников.

Мы очутились в какой-то огромной пещере, залитой красновато-золотистым светом.

Таким, во всяком случае, в первое мгновение показался мне собор, когда мы, наконец отделившись от длинной очереди, медленно продвигающейся к центральному входу в него сквозь систему металлодетекторов, прошли под четверкой сверкающих бронзой лошадей, установленных над высоким порталом: внутри все, вплоть до сводов, мерцало и переливалось красновато-золотым сиянием, словно Неопалимая купина.

Во внутреннем убранстве собора, возведенного в 828 году, а с 1094 года являющегося репозитарием мощей святого Марка, совершенно особое место занимают розовато-золотистые мозаичные панно на библейские сюжеты. Под этим волшебным небосводом бродили туристы, и я видела, как в религиозном экстазе женщины воздевали руки к золотому сиянию, подобно тому как евангелические христиане молились с закрытыми глазами и с поднятыми вверх ладонями. Ошеломленная льющимся отовсюду красновато-золотистым светом, потрясенная до глубины души, я старалась разобраться в вихре впечатлений и видений, нахлынувших на мою бедную голову. Тут были и красная попона на волке с ярко-красным брюхом, и серебристо-желтые мозаики Откровения Иоанна Богослова, и Девятый круг ада ацтеков, где, как верили мексиканцы, они могли путешествовать со своим знаменитым золотом, привязав его к спине, если бы вынесли это путешествие, то есть пока их золото не было использовано для украшения этой западноевропейской церкви, как писала София: «Мы по-прежнему платим за покровительство дожа. Оно стоило нам еще шестнадцати сундуков золота, пошедшего на восстановление в первоначальной красоте созданных в XI! веке базилики и кафедрального собора на острове Торчелло».

Меня вернул к действительности голос отца. Он быстро шагал по сияющему золотом нефу к трансепту и алтарю, быстро говоря на ходу:

— Как я уже сказал, в конце XI века мощи святого Марка были перевезены из Константинополя в эту базилику. Жители Венеции реагировали на водворение у них святых мощей бурным восторгом, выразившимся в богатом оформлении интерьера собора. Поэтому здесь столько символов апостольской веры, сколько можно было купить, точнее, украсть, часто в виде картин и языческих скульптур вроде этой квадриги, то есть группы из четырех коней, символизирующей священные элементы и времена года. После того как они оказались в христианской Европе, они были соответствующим образом канонизированы. Посмотрите вон туда: Христос восседает на радуге, поддерживаемой четырьмя ангелами, олицетворяющими четырех апостолов, но на деле это же сирены язычников. А во внешнем оформлении собора имеется скульптурная группа из порфира, изображающая четырех византийцев, превратившихся здесь в апостолов-евангелистов — в Матфея, Марка, Иоанна и Луку. И все должно было доказывать верующим христианам, что, мол, теперь мощи святого Марка, одного из четырех апостолов, действительно находятся здесь, у нас, он безмятежно будет почивать во славе до тех пор, пока не вострубит глас Божий. Это и есть тот самый «Святой с Востока», способный, по словам Антонио, привести нас к последней подсказке, если только мы не погибнем в процессе поиска — во исполнение его угрозы.

Мануэль провел нас сквозь воротца в Золотом алтаре, украшенном тысячами драгоценных камней с эмалевыми миниатюрами образов святых, и дальше в главный алтарь, где толпилось множество посетителей. Испуганные решительным видом моей матери и Иоланды, они расступились. Отец, указывая вниз, на массивный саркофаг изумрудного мрамора с огромным висячим замком, стоявший перед богатым алтарем, заметил:

— Здесь то, что мы ищем.

— Это же урна, — взволнованно сказала мама. — Саркофаг.

— Правильно. — Мануэль опять озабоченно огляделся. — Это реликварий мощей святого Марка.

— Значит, здесь и находится наш ключ? — спросил Марко.

— Неужели нам придется проникнуть в ковчег?! — с ужасом спросила я.

— Он строго охраняется. — Эрик указал на торчащих там и тут сонных сторожей. — А замок размером с мое бедро. Его можно взломать, когда никого не будет поблизости.

Иоланда сдвинула на лоб свой стетсон.

— Я могу это сделать прямо сейчас, только дайте мне отвертку.

Мама заговорщически кивнула:

— А ты, Лола, притворись, что у тебя приступ.

— Какой? Сумасшествия или эпилепсии?

— Сумасшествия.

— Ну, тогда это сделаю я, — заявил Марко. — Я сейчас в таком состоянии, что и без приступа могу извергать пену…

— Нет, нет, ребята! — прервал нас Мануэль. — Ключ вовсе не здесь. Во всяком случае, надеюсь, что не здесь. Известно, что в 1968 году мощи Марка торжественно и с извинениями вернули в Египет. Если Антонио спрятал что-нибудь в этом ковчеге, это давно бы обнаружили и забрали.

— Тогда где же он? — хором спросили мы.

— Я и сам об этом думаю, он должен быть где-то здесь, просто я не могу вспомнить… Ага! Отлично, идите за мной. — Мануэль вернулся в центральный неф. — Я обо всем догадался, когда Лола читала нам тот отрывок из дневника, и я связал его с загадкой.

Он вернулся к входу в собор, затем свернул в узкий проход к лестнице, отгороженной стойкой, за которой продавал билеты служитель со слишком уж проницательным взглядом.

Купив билеты и получив сдачу, Мануэль попросил у меня дневник Софии.

— Я думаю, что Лола права, утверждая, что Антонио руководствовался дневником своей жены. Посмотри, как София описывает призрака, говорящего ей о скором переселении в другой мир: «Черная блестящая лошадь». Дальше, вот здесь, она говорит про бронзовые изваяния четверки лошадей, когда-то украшавших дворец Нерона и символизировавших его тираническую власть; отмечая, что «теперь же, к неописуемому восторгу венецианцев, они представляют квадригу Господа».

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Отсюда можно было попасть на лоджию с установленными на ней великолепными бронзовыми статуями лошадей, которыми мы любовались с площади. В самом же помещении расположился музей с различными артефактами и скульптурами.

— После всего этого, — продолжал Мануэль, войдя в музей и проходя мимо распятия и витринами с рукописными нотами, — я начал размышлять о самой загадке:

Он остановился перед квадригой бронзовых скакунов, установленной на мраморном постаменте у дальней стены зала, — точной копией той, что находилась на фасаде. Высотой в семь футов, лошади были изображены в стремительном галопе, с раздувающимися ноздрями и развевающимися гривами. Рядом висела табличка, сообщающая, что это подлинная скульптурная группа, вывезенная из Византии во время Четвертого крестового похода, тогда как украшающие балкон кони являются современной копией.

— Ну, теперь вы понимаете, что я имел в виду? — спросил Мануэль, подняв руку к статуям. — Это же совершенно ясно!

— А нам ровным счетом ничего не понятно! — дружно заявили мы.

Вдруг мама захохотала и, подхватив меня, стремительно закружилась со мной, так что ее волосы разметались во все стороны.

— Единственное, о чем я думала в связи с этими конями, так это что в эпоху Просвещения их считали проклятыми. Но ты угадал, Мануэль! Я знала, что должна же быть причина, по которой мне с тобой по-прежнему безумно интересно!

— Этих причин несколько, дорогая, — улыбнулся он. — Итак, как говорит София, эти кони принадлежали Нерону. Но во время крестовых походов их перевезли в Венецию в качестве одного из символов христианства, вот почему Антонио называет их «изменниками поневоле», которые горько ржут. Вспомните, как христианская церковь использовала в своих целях языческих богов и подчеркивала священное число «четыре» — эти статуи лошадей стали олицетворять апостолов Матфея, Марка, Иоанна и Луку. Их перенесли сюда с лоджии всего десять лет назад и тогда же заменили копиями. Значит, одна из этих лошадей в глазах современников Ренессанса означала Марка. Он и был в символическом смысле «Святым с Востока».

В этот момент лицо охваченного бурным возбуждением отца, пристально разглядывавшего лошадей, приняло странное выражение.

— Следовательно, ключ, который мы ищем, должен быть здесь. Когда прочтешь загадку в этом свете, она становится совершенно ясной. Должно быть, четвертый медальон спрятан в одном из этих коней, хотя наверняка Антонио устроил там какую-нибудь каверзную ловушку, чтобы она заколола, застрелила или взорвала нас ко всем чертям!

Сделав свое заявление, Мануэль умолк и дал нам время осмыслить его, а сам прижал к сердцу дрожащие руки и прерывисто вздохнул.

Стоя в плотной группе туристов, мы рассматривали великолепную квадригу. Поражало тонкое искусство скульптура, изобразившего лошадей в стремительном беге, — под лоснящейся бронзовой шкурой видны были вздувшиеся от напряжения артерии и вены, казалось, из оскаленной пасти вот-вот вырвется облачко пара от тяжелого дыхания.

Наконец Мануэль немного успокоился и, поманив нас за собой, приблизился к скульптурной группе.

— Восхитительная работа! Просто чудо, что их не переплавили на пушки во время крестовых походов.

— Да, или во время наполеоновских войн. — Мама вынула из сумки путеводитель. — Впрочем, Наполеон со своим уважением к древней истории никогда бы их не уничтожил. Он подражал великим древнеримским императорам, даже кровавому Нерону.

Иоланда сдвинула назад широкополую шляпу, чтобы лучше рассмотреть лошадь с левой стороны.

— Как ты думаешь, где он мог спрятать свой ключ? Скорее всего в брюхе одной из лошадей.

Марко похлопал по выступающим ребрам скакуна.

— Вы хотите сказать, что придется резать статую электропилой? Тогда это следует делать позже, после закрытия. Я вполне могу сюда проникнуть и…

— Что за дикая мысль! — воскликнул Мануэль.

— Зато как эффективно! — возразила Иоланда.

Оглянувшись, я увидела, что туристы смотрят на нас удивленно и даже настороженно.

— На карту поставлено золото Монтесумы! — вкрадчиво напомнил Марко.

— Да, золото, пошедшее на украшение этого собора, — заметила Иоланда. — Выкраденное преступниками золото! Посмотрите на розоватый оттенок этого золота, и вы поймете, что именно о нем писала София.

— Да, это избавило бы нас от многих проблем, — пробормотала мама и спохватилась: — Боже, что я несу! Иоланда, как тебе не стыдно! И вам, Марко!

— Сама загадка, — повернулся ко мне Эрик, — подсказывает, как достать этот ключ.

— Правильно! Но еще я хотела спросить, почему в эпоху Просвещения этих коней считали проклятыми? — спросила я.

— Иоланда, о чем только ты думаешь?! Резать эти древние статуи электропилой! Твоему отцу такое и в голову бы не пришло! — не слушая меня, продолжала возмущаться мама.

Сестра погладила ожерелье из голубого нефрита.

— Слава Богу, он тебя не слышит!

— Только не будем сейчас о нем! — взмолилась я. — Мама, что ты там говорила насчет проклятия этих лошадей?

— Ах да. — У мамы в руках была книга Дороти У. Сэйер «Экстраординарные способы убийства в Венеции». — Эта квадрига приобрела дурную славу после того, как в XVIII столетии подверглась очередному похищению. Я говорила о Наполеоне? Так вот, в 1797 году он вторгся в Венецию, приказал снять с собора эту четверку скакунов и установить их в Тюильри. Но когда солдаты несли статуи к французскому кораблю, произошло нечто ужасное… Вот, я вам прочту:

Мы все уставились на оскаленные пасти лошадей.

— «В Четвертом есть Святой с Востока. Изменник поневоле, он горько ржет, как лошадь. Когда-то он принадлежал Нерону. Внемли ему — свое узришь в нем Провидение!» — одновременно процитировали мы с Эриком.

— Говорящее животное?! — недоверчиво усмехнулся Марко.

— «Внемли ему». Медальон должен быть в глубине его пасти, — резонно предположила мама.

— Отец, ты у меня просто потрясающе умный!

— Нельзя упускать из виду, что эти лошади наверняка подвергались реставрации, их просвечивали рентгеном, разбирали на детали, а потом вновь собрали…

— И не один раз, — добавил Эрик.

— Но любой серьезный и ответственный реставратор собрал бы статую такой, какой она была первоначально…

— Ну ладно, перестаньте кричать. Люди уже смотрят на нас как на ненормальных! — заметила мама.

— А которая из них числится под буквой «А»? — спросила Иоланда.

Я покачала головой:

— Понятия не имею.

Сестра резонерски заметила:

— Должно быть, ключ давно пропал.

— И там может оказаться еще один дротик, — предостерег Эрик.

— Или остатки яда, — предположил Мануэль.

Пока мы толковали, Марко отделился от нашей группы и наклонился над стеклянным барьером, окружающим лошадей. Перешагнув его, он вскочил на мраморный пьедестал и тут же засунул руку в раскрытую пасть третьего коня, так что мы и очнуться не успели.

— Ничего, — сказал Марко, оглядываясь на меня и шаря рукой в зияющем отверстии. Хотя мы хором предостерегали его, он перешел к четвертой лошади, ощупал ее пасть и опять покачал головой. — И здесь ничего!

Сзади нас полукругом столпились туристы.

— Что здесь происходит? Почему они так бесцеремонно себя ведут? Я думал, здесь ничего нельзя трогать!

— Ничего, — опять сказал Марко, переходя к первому коню в ряду — великолепному, покрытому зеленоватой патиной животному угрюмого вида с отважно разинутой пастью. Он осторожно вложил пальцы в его бронзовую пасть. — Что-то… что-то есть! Вот только дальше рука не пролезает. Здесь какая-то цепь. Похоже, она крепится к пружине… но, кажется, больше ничего. Я тяну за нее. — Он засмеялся. — Как видите, я жив и здоров!

— Постойте! — Иоланда перелезла через ограждение и вскарабкалась на постамент.

Она просунула тонкую руку в щель между крупными зубами коня. Потом, морщась, стала проталкивать ее глубже.

— Я что-то нащупала, — сообщила она. — Лола, это цепь. Она уходит вниз, в горло, мимо какого-то рычага.

— Осторожно!

— Вот она!

Внутри длинной бронзовой шеи животного что-то гулко зазвенело, наверное, маленький арбалет, и сестра вытащила длинную цепь из тяжелых звеньев красноватого золота. В брюхе лошади послышался металлический лязг.

Иоланда продолжала вытягивать эту цепь, а позади нас туристы волновались и шумели, как стая голубей на площади Святого Марка.

В черной пасти что-то блеснуло. Затем раздался звук, похожий на звон монеты, упавшей в колодец.

Сестра осторожно вытянула прикрепленный к концу цепи красновато-золотой медальон.

— Смотрите! Смотрите!

И хотя стоявшие за нами туристы зашумели, будто хор в греческой трагедии, мы окружили ее и стали жадно всматриваться в изящную резьбу на медальоне.

— Лола! — прошептала Иоланда. — У нас были буквы U, P, L, а это — буква O?

— Да.

— Это означает «лупо», то есть «волк»! — выговорили все, кроме меня.

Видимо, повинуясь инстинкту, Марко сказал:

— Переверните его.

Иоланда перевернула медальон обратной стороной, и мы прочли выгравированную вдоль его окружности надпись:

— Я знаю этот собор! — воскликнула мама.

— Он находится на одном из островов, — хором отозвались мой отец и Марко, — и называется он Торчелло!

— Значит, нам понадобится лодка, — деловито подытожил Эрик.

И тут Иоланда вздрогнула, как кошка, на которую брызнули водой. Она резко откинула назад голову, и кровь мгновенно отлила от ее лица. Я испугалась, что на нее подействовал яд, оказавшийся на цепи или на медальоне.

Но потом я проследила за ее взглядом, устремленным на толпу. Среди посетителей виднелась темная, как тень, фигура в примечательной черной шляпе с широкими полями.

Это был Томас.

Да, да! В самой гуще толпы стоял Томас де ла Роса в черной куртке и в своем стетсоне. Взгляд его черных глаз, устремленный на старшую дочь, был исполнен невыразимой печали. Томас возник из небытия, и мне привиделось в этом что-то ужасное, чего я не могла осознать. Наверное, мне следовало бы проверить, не повернуты ли назад его ступни.

Он перевел взгляд на Марко, пристально изучающего медальон. Затем Томас опять взглянул на Иоланду и на меня и жестом руки велел нам молчать.

— Иоланда, милая, что с тобой? — спросил Мануэль.

— Что случилось? Тебе плохо? — встревожился Эрик. — Боже, ты отравилась!

— Сядь, — приказала ей мама. — Принесите ей воды.

— Не надо, все в порядке, — вновь обретя дар речи, проговорила Иоланда. — Это… это от возбуждения.

Я оглянулась, но Томаса уже не было. Марко неловко шагнул в сторону, по-прежнему крепко вцепившись в медальон с его цепью.

— Мне кажется, нам пора уходить, — сказала Иоланда.

Там, где только что материализовался Томас, возник офицер охраны с бульдожьей физиономией. Он с трудом протискивался сквозь толпу, очевидно, собираясь сурово потолковать с нами по поводу нашего способа ознакомления с ценными произведениями искусства.

— Да, да, очень хорошая мысль, — подхватил Эрик.

— Мы слишком увлеклись осмотром, — заключил Марко.

— Короче, уносите ноги, — распорядилась мама. — Разделитесь на группы. Сейчас не время попадаться полиции.

— Встретимся на улице, — бросил на ходу отец.

Марко выпустил из рук цепочку, и, быстро замешавшись в толпе, все поспешили в разные стороны.

То есть все, кроме меня, проталкивавшейся следом за сестрой.

— Иоланда! Иоланда!

— Скорее, а то мы отсюда не выберемся!

— Ты кого-то увидела?

— Никого. — Ее лицо покраснело, губы плотно сжались, как будто она едва удерживалась от рыданий.

— Послушай, он следит за нами еще из Рима, хочет добраться до Марко, потому что боится, как бы тот нас не обидел.

Не замедляя шага, сестра покачала головой:

— Поразительно — его волнует, что нас может обидеть Марко…

— Ио, нам нужно поговорить о…

— О чем?

— Ни о чем, а о ком! О Томасе!

Расталкивая паломников, она горько и сердито улыбнулась:

— Не к добру, Лола, дурно говорить о покойниках, разве ты не знаешь? Это очень опасно — вызывать призрак бродяги только потому, что он бросил тебя в джунглях, когда из-за этой войны ты и без того выросла ненормальной.

— Что ты надумала?

По ее лицу текли слезы.

— Ну, я говорила тебе, что мне до черта надоела вся эта обезьянья охота в джунглях? Оказывается, нет, не надоела! Вот черт! Запиши меня снова в свои свадебные игры, Лола! Потому что я настоящая обезьяна, хотя и не знала этого. Но хотя я настолько тупая, что просто удивительно, почему у меня еще не вырос хвост, я все равно должна доиграть эту комедию, прежде чем набью ему физиономию! И пусть он сам расскажет твоим родителям всю правду, потому что я не собираюсь быть его посредником! И ты имей в виду — если ты скажешь что-нибудь маме, когда рядом Марко, я просто взорвусь! Ты спрашиваешь, что я надумала? Я сделаю то, что должна. То есть доставлю тебя на Торчелло, где ты полюбуешься на этого «неудачника». — Она подтолкнула меня вперед. — Пробирайся сюда.

Высоко вверху над нами лучился неестественным светом небесный свод купола, напоминая сказочное видение, когда я, извиняясь и толкаясь, протискивалась в толпе, оставляя позади роскошный интерьер собора.

Наша лодка стремительно скользила по черным, отливающим свинцовым блеском волнам. Плавсредство, должное доставить нас к острову Торчелло, было не из тех изящных гондол, что грациозно покачиваются у набережной: мы находились на белой моторке, нанятой у какого-то рыбака благодаря умению заговаривать зубы, в одинаковой мере свойственному моей сестре и Марко.

Иоланда держала курс к дальней оконечности косы, образующей лагуну. Ее напряженный ковбойский силуэт терял свои резкие очертания по мере того, как становилось все темнее. Не знаю, что творилось у нее на душе, так как за все это время она не произнесла и десяти слов.

Я находилась на корме, а все остальные сгрудились на носу; выглядывающая из-за облаков луна освещала их фигуры призрачным светом.

Я осторожно приблизилась к Марко и Эрику, стоявшим на некотором расстоянии друг от друга и в темноте меня не видевшим.

— Я знаю, о чем вы думаете, — услышала я тихий голос Эрика.

— О деньгах? — спросил Марко.

— О Лоле.

— И о ней тоже.

— Советую вам о ней не думать. Вы не стали лучше по сравнению с тем, каким были во Флоренции.

— А я советую вам надеяться, что это не так.

Эрик промолчал.

— Дело в том, что я уже и сам не знаю, что мне делать. Золото? Что ж, оно никогда не помешает, верно? — продолжал Марко. — Но может, мне лучше пожелать полковнику, моему отцу, покоиться с миром и забыть о мести? Черт, просто не знаю. Понимаете, вы мне даже нравитесь, Гомара. Вы страшно впечатлительный и чувствительный человек и страдаете от этого. Должен вам сказать, дружише, у вас очень плохой вид после того, как… Впрочем, вы и сами знаете.

— Я совершил ошибку, — едва слышно произнес Эрик. — Хотел бы я… Я мог бы… Я не знаю, мог бы он…

— Не изводите себя сомнениями, Доменико непременно напал бы на вас, а потом на нее. И хотя мне эта история не доставила удовольствия, но вы поступили совершенно правильно. И к тому же… со временем вы поймете, что свои преступления всегда можно оправдать сотнями благовидных предлогов, и тогда вам станет гораздо легче. Я сам могу служить веским тому доказательством! Но к чему вы вгоняете себя в депрессию? Вы теряете под собой почву, приятель! Уж не думаете ли вы совершить что-нибудь в высшей степени безрассудное?

— Безрассудство — это ваш конек.

— Я только хочу сказать, что оно того не стоит. — Марко вздохнул. — Послушайтесь моего совета: забудьте о Доменико. Оставайтесь в настоящем — ведь оно необыкновенно, замечательно! Кто знает, что нас ждет?..

— Марко, — окликнула я, и оба быстро обернулись.

— Вы меня испугали, я даже не слышал, как вы подкрались…

— Я хочу вас спросить…

— Вы подслушивали…

— Скажите, что бы вы сделали, если бы выяснилось, что Томас жив?

— Лола, перестань! Умоляю тебя, довольно об этом! — попытался остановить меня Эрик.

— Жив? — весь передернувшись, переспросил Марко. — Но ведь он умер.

— Ответьте мне.

Пока Марко обдумывал ответ, я стояла рядом с Эриком, ощущая исходившее от него тепло. Марко ошибался насчет того, что Эрик теряет под собой почву: он был тверд как скала. Я поклялась себе, что завтра утром первым делом найму ему адвокатов, увезу отсюда, выйду за него замуж и сделаю все, чтобы он жил счастливо и беззаботно.

— Что бы я сделал, если бы оказалось, что де ла Роса жив? — повторил обращенный к нему вопрос Марко. — Наверное, что-нибудь ужасное. К счастью, нам не суждено это узнать. Эта, с позволения сказать, роза увяла и никогда не расцветет вновь. И я собираюсь взять передышку от садоводства и заняться развитием своих… Как вы тогда сказали? Ах да! Своих способностей к научным изысканиям! Потому что все участники давней вражды навсегда ушли из жизни, верно? Даже де ла Роса. Сейчас вы уже знаете об этом, правда, Лола? Я имею в виду, что Томас умер здесь и покоится где-то в этой лагуне.

— Я читала документы, обнаруженные нами в вашем рюкзаке.

— Да… я так и думал. Вам давно нужно было знать, что Томас набил себе карманы камнями и утонул. Проигравший неудачник! Я узнал об этом в Сиене. И мне прислали доказательство его смерти — вы видели свидетельство. Полицейские не нашли его тело, поэтому место его захоронения не указано. Но он не пропал без вести. Здесь нет ни тайны, ни загадки… — С угрюмым лицом Марко указал на лагуну: — Он утонул именно здесь, в этих водах. Так что примите мои соболезнования. А себя я не жалею. Так-то вот.

— От кого вы получили свидетельство о его смерти?

— От перекупщика краденого Сото-Релады, того самого, который доставил мне письмо Антонио.

— Мы прибыли. Мы уже у острова. Смотрите! — вдруг раздался напряженный голос Иоланды.

Сестра указывала вдаль. Сквозь туман над водой едва просматривалась равнина с невысокими холмами. За пристанью не видно было никаких строений, только черный как смоль пустынный остров, будто съежившийся от тишины, царившей над лагуной. Где-то в глубине его должна была находиться церковь.

Марко ушел в себя и смотрел на черную воду, словно наблюдал за тем, как тонет в ней де ла Роса. Но хотя мрачная атмосфера острова не способствовала дальнейшему разговору, мой мозг продолжал работать с удвоенной энергией.

Вопрос: Двое хотят убить друг друга. Как этому помешать?

Ответ: Указать им третьего врага.

А кто это мог быть? Антонио Беато Калиостро Медичи, точнее — его головоломка.

Я должна разгадать ее раньше Марко и Томаса. Мануэль правильно предостерегал нас от поспешности в решении загадки. Я и сама чувствовала, что мы что-то упускаем из виду, не говоря уже о загадочном «неудачнике» в соборе Санта-Мария-Ассунта. Для того чтобы найти на Торчелло золото, нам нужно было каким-то образом использовать слово, составленное из букв, выгравированных на четырех медальонах. Мы считали, что теперь нам известно это слово. Но разве стал бы Антонио нагромождать столько проблем, чтобы в результате получилось такое простое слово, как «Лупо» — «Волк», то есть его всем известное прозвище? Ситуация походила бы на анекдот, где дурак на требование назвать пароль отвечает словом «Пароль». Но Антонио был далеко не дурак. Я просто обязана была разгадать его последний и, возможно, самый каверзный и опасный трюк. А затем направить свои детективные способности на то, чтобы заставить Марко и Томаса забыть о давней вражде.

Заключительная подсказка определенно таилась в четырех установленных нами буквах.

— U — O — L — P, — бормотала я про себя. — LUPO. OPUL. ULPO. LOPU. «Nomen atque Omen».

Иоланда привязала лодку к пристани и, порывшись в огромной сумке Мануэля, достала фонарик. Мы ступили на погруженный во мрак берег, на который высаживались римские легионеры, а в средние века участники крестовых походов. Нашу маленькую экспедицию возглавляли мои родители, Марко брел сзади. Лихорадочно размышляя, я не разбирала, куда иду, тем более что все равно ничего не было видно.

— Держись рядом со мной, малыш, а то потеряешься, — велел мне Эрик.

Мы долго шли по тропинке, а вокруг благоухали розы и бергамот. Впереди клубился густой туман. Вдалеке над колючими зарослями возвышался купол собора Санта-Мария-Ассунта.

Сокровище Антонио маячило перед нами в образе этой церкви, чьи побелевшие от ночной росы кирпичные арки окон, как незрячие очи, безучастно смотрели на нас из темноты.

Мы шли к собору по узкой заросшей травой тропинке. Беспрестанно цеплявшиеся за наши ноги колючки и шипы наводили на мысли о костлявой руке смерти. Собор высился темной громадой, на фоне которой светлели пятна окон. Над увенчивающим купол распятием сиял ущербный диск луны, заливая все вокруг призрачным серебристым светом. Астрологи эпохи Ренессанса считали очень опасной эту фазу луны в середине лета, язычники называли ее «Луна богини Иштар». Ей в жертву приносились особые чашечковидные цветы, чтобы отпугнуть призраков, которых она могла вызвать.

Я старательно смотрела под ноги, но на песчаной почве не видела ничего похожего на эти волшебные растения, способные оградить нас от человека, который наверняка скрывался в темноте где-нибудь поблизости.

В серебристом сиянии луны мои родственники хранили полное молчание и упорно шагали вперед, будто их тянул за собой луч фонаря в руке Иоланды. Мы проходили по маленькой, казалось, вымершей деревушке. Отсутствие сторожей на улочке стало понятно, когда сестра направила свет на собор Санта-Мария-Ассунта и мы увидели ее массивные двери.

— Дайте-ка взглянуть, — сказал Марко.

Он нагнулся и стал ощупывать украшенные резьбой массивные деревянные двери собора.

Иоланда присела рядом с ним.

— Замка нет, — сообщил он результат обследования.

— Здесь нам не пройти, — тихо ответила она. — Черт, не хотелось бы мне здесь долго торчать, вдруг на нас наткнется какой-нибудь идиот и поднимет тревогу.

— А может, нам вовсе и не нужно проникать внутрь, — предположила я.

Иоланда согласилась:

— Действительно, Антонио мог назвать «неудачником» просто какого-нибудь человека, жившего здесь. Что там написано на медальоне? «Чтобы найти мой Желтый металл, надави на Неудачника в соборе Санта-Мария-Ассунта». Наверное, Козимо должен был допросить этого человека — оказать на него давление, — а для этого встретиться с ним у церкви.

— Нет, нас что-то ожидает внутри, а не снаружи, — уверенно сказал Эрик.

Мама вопросительно взглянула на него:

— Откуда вы знаете?

— Просто я уже понял, что он задумал. Антонио сам хотел убить Козимо, только сам, а не поручать осуществление своего возмездия какому-то посреднику. Он был сумасшедшим, но его безумие было такого рода, когда у людей развивается иное представление о мире.

— Что ты хочешь этим сказать?

Марко с видимым облегчением ответил:

— Он хочет сказать, что Антонио после смерти Софии вроде как свихнулся. Когда он все понял, познал истину. Понял, что надежды нет! Он понял, что люди — те же животные, что все мы однажды умрем, что мы не в силах влиять на ход жизни, что ничто в этом мире не является постоянным и неизменным, кроме нашего слабой и жалкой личности.

— И даже она изменяется, — уточнил Эрик.

— Да, верно, и это очень прискорбно, — ответил мой отец. — Но потому-то Вселенная и рождает дочерей и таких необыкновенных женщин, как Хуана, чтобы утешить человека перед лицом неизбежного конца жизни и…

— Отложим метафизику на потом, — резко оборвала его мама. — Вы знаете, Эрик, я тоже уверена, что в церкви есть что-то очень важное. Мы обязательно должны попасть в нее. Послушай, Мануэль, ты помнишь Бейцзин?

— Бейцзин…

— Когда мы втайне вывезли ольмекские тотемы.

— Ах это! Ты про Запретный город. Ах, ребята, у Хуаны есть просто блестящая теория о праматерике Пангеа и о генетических связях китайцев с древними предками колумбийцев. Да, в Китае был этот дворец…

— В Запретном городе? — задала наводящий вопрос Иоланда.

— Он раскодировал семьдесят два замка, и все с помощью тайных слов времен династии Цин. Так я узнала, что Мануэль является лучшим в мире взломщиком крепостей, — старалась перекричать всех мама, тогда как я всеми силами пыталась разгадать последнюю и самую важную часть головоломки, наверняка тщательно зашифрованную Антонио. — Но хватит болтать! — заявила мама. — Приступим к делу. А вы, Лола и Эрик, остаетесь сторожить.

Они свернули за угол, а я и Эрик остались на посту, пристально вглядываясь в тропинку, на которой могли появиться какие-нибудь недоброжелатели. Вскоре нам стало не по себе и мы тесно прижались друг к другу. Не сообразив достать фонарики из своих рюкзаков, мы до рези в глазах вглядывались в темноту, где среди кустов шевелились пугающие тени.

Так прошло довольно много времени. Я упорно пыталась проникнуть в смысл писем Антонио, стараясь не обращать внимания на шум, производимый моими родственниками за собором.

В первом письме, адресованном Козимо, Антонио писал: «Я действительно обладаю несметным богатством, за которое в Теночтитлане продал свою душу и которое тщательно скрывал все эти годы. Я оставляю его тебе. Однако я завещаю тебе свой Желтый металл с одним условием…» «Рядом с тобой я становлюсь еще смелее!» — заверяла София мужа накануне их побега из Рима. И еще я вспомнила несколько цитат: «Мой нрав — завистливый и ревнивый», «Ты неосмотрительно обнародовал мое Тайное Имя… Люди называют тебя Лупо, но я знаю, кто ты такой. Никогда больше ты не переступишь порога моего дома, Версипеллис!»

«Как твое имя?» — спросил Антонио у раба в Тимбукту, убив его отца.

Мои размышления прервал шум, донесшийся уже из самой церкви, — какой-то грохот, приглушенные голоса.

— Они проникли внутрь, — уверенно заявил Эрик.

Я на мгновение прикрыла глаза. Я чувствовала, что нащупала разгадку тайны Антонио. Воспоминания о его письмах и дневнике Софии навели меня на одну мысль.

Но меня отвлек внезапно усилившийся ветер, пригибавший верхушки высоких сосен и несший с собой необыкновенный, какой-то потусторонний холод. По черной гуще зарослей скользил неверный свет луны, казалось, что в его отблесках шевельнулась чья-то рука и голова странных очертаний, как будто один из кустов чудесным образом ожил.

— Ты тоже считаешь, что тени выявляют психическое состояние человека, подобно тесту Роршаха? — подавленно прошептал мне на ухо Эрик.

Порыв ветра взметнул мои волосы.

— Какой еще тест Роршаха?

— Ну, согласно ему предметы и образы, возникающие перед тобой в темноте, — это игра воображения, пробуждающая из глубин сознания видения всяких ужасов или призраков. В Средние века верили, что в полнолуние дьявол устраивает свои игрища. Говорили, что если человек, совершивший какое-нибудь преступление, видел приближающегося к нему из темноты черного человека, значит, к нему явился дух того, кого он убил, или сам Вельзевул, пришедший утащить его в ад. И сегодня ночью…

— Послушай меня, Эрик! Ты не убийца. Ты вынужден был стрелять в Доменико, чтобы защитить нас… У него был пистолет… Он обезумел…

— Но сегодня я могу сказать, что все это не пустые россказни…

— Эрик, ты видишь там что-то?

— Да, потому что я схожу с ума!

Я забарабанила в дверь:

— Впустите нас, впустите скорее!

— Подожди, — донесся из-за толстых дверей приглушенный голос Иоланды.

Она распахнула их как раз в тот момент, когда нас чуть не сшиб с ног мощный порыв ветра. Слепящий луч фонарика заставил меня и Эрика зажмуриться.

— Эрик думает, что увидел кого-то в зарослях, — прошептала я сестре, схватившейся за шляпу, едва не унесенную ветром.

— Скорее входите! Господи, ну и погодка!

Никак не отреагировав на мои слова, она едва удерживала тяжелую дверь, которую рвал из рук разбушевавшийся ветер, чуть ли не до земли сгибавший деревья, будто в ужасе размахивавшие ветвями. На внутренней стороне двери имелся огромный металлический засов, отполированный до блеска. Сестра с силой опустила его, и в странном сверкающем помещении этот лязг отозвался жутковатым эхом.

Я вытащила из рюкзака свой фонарик и повела им вокруг. Его луч прорезал темноту, и я различила фигуры родителей и Марко. Их освещал не только мой фонарик, но и какой-то золотистый свет.

Подняв голову, мы увидели поразительное произведение искусства XII столетия — мозаичное панно из тысяч квадратиков красноватого золота на тему Страшного суда, каким он представлялся неизвестному художнику. Обреченные на муки грешники выглядели такими жалкими и беззащитными в охватившем их пламени, а ангелы размахивали дощечками с записанными на них грехами перед мрачными лицами демонов.

Мозаика производила весьма угнетающее и нездоровое впечатление, и я сразу поняла, что именно сюда и хотел Антонио привести своего племянника.

Он намеревался показать Козимо: «Вот куда ты попадешь, если не справишься с моим последним заданием».

Мы стояли перед золотисто-красными вратами ада.

Луч фонарика Иоланды выхватывал из темноты обезображенные муками тела и лица грешников, ввергнутых в ад. Все стены церкви покрывали сияюшие золотом мозаики с изображением мук, специально задуманных сатаной для преступивших одну из священных заповедей. На противоположной стене высвечивалась картина Страшного суда. В изображаемом на ней нижнем круге ада в клубах пара от кипящей воды и в рвущемся ввысь пламени виднелись нагие тела грешников, мечущихся от невыносимой боли; в одном углу была изображена груда черепов с выглядывающими из пустых глазниц изумрудными головками змей, а на самом верху, в небесах парил светлый Христос в окружении ангелов с сияющими нимбами.

— Неужели один из них и есть тот самый «Неудачник»? — спросила мама, вынужденная кричать, чтобы перекрыть шум бури.

— Как вам удаюсь пробраться сюда? — спросил Эрик моего отца.

— Очень легко. За апсидой собора находятся практически открытые складские помещения. Так что ничего не пришлось ломать.

— Что значит — «практически открытые»?

— Старик набрал на висячем замке какую-то комбинацию из цифр, приложив к нему ухо и вслушиваясь в раздававшиеся при этом щелчки, — пояснил Марко. — Это надо было видеть.

— Просто у меня очень тонкий слух, — скромно признал Мануэль. — К тому же нам уже приходилось иметь дело с очень сложными системами охраны.

Иоланда продолжала водить лучом по мозаике, но на лице Христа пятно света заплясало.

— Вы дрожите от страха? — спросил Марко.

— Нет, просто здесь очень холодно.

Я накинула на плечи Иоланды свой кардиган. Тем временем Мануэль расстегнул молнию на своей огромной сумке.

— Мне нужны еще кое-какое снаряжение и фонари.

Иоланда посветила ему. В сумке оказались свернутые альпинистские канаты, пузырьки йода и еще какие-то лекарства, компас, прорезиненный костюм от укусов змей и несколько мощных фонарей.

— Он хочет быть наготове, — объяснила мама. — Здесь хватит фонарей на всех.

Марко щелкнул, и широкий яркий луч фонаря упал на его лицо снизу, придав ему страшный и неестественный вид.

— Что ж, приступим к поискам золота! — проговорил он охрипшим голосом, не очень-то мне понравившимся.

Ему никто не ответил. В моем разыгравшемся воображении вдруг всплыли ошеломляющие снимки из газет, запечатлевшие груды истощенных трупов гватемальцев. Мне почудилось, как будто они уносятся вверх вместе с грешниками, изображенными средневековым художником. Гражданская война унесла много жизней. И, думаю, все мы вспомнили про месть, которую Марко обещал обрушить на нашу семью, когда мы медленно и боязливо двинулись вперед в полной тишине, нарушаемой лишь яростным воем ветра.

Интуиция подсказывала, что нам следует торопиться. Мне казалось, что я слышу сбивчивое повествование Антонио о его приключениях в Мексике и Тимбукту: «Я взглянул на своего раба и увидел, что на него упал единственный луч бледной Луны, проникший сквозь облака. Он поднял лицо к небу и из трусливого раба превратился в дракона Кетцалькоатля, огласив окрестности пронзительным криком…

— Нет, господин, вы — моя полная противоположность. — Он сделал левой рукой странный знак. — Я бедный алхимик, а вы — моя противоположность. Вы зверь, таких, как вы, итальянцы называют Лупо, то есть Волк…»

Шесть лучей фонариков прорезали мрак, упали на крыло ангела, осветили фрагмент текста на латыни. Мама направила свет на возвышение в конце нефа, которое я еще не заметила. Луч фонаря Эрика последовал за маминым. Затем к ним присоединились наши лучи.

Мы видели вырванные из тьмы фигуры людей — святых, судя по надписям, — и под этой группой различили нечто вроде алтаря.

Затем наши лучи соединились и осветили всю картину. Перед нами находилась центральная апсида церкви, ее алтарный выступ. Это пространство занимал небольшой амфитеатр, образованный поставленными полукругом каменными скамьями, в центре его помещалось кресло епископа. Оно стояло на каменном полу, а за ним находилась стена, покрытая мозаикой. Стены апсиды были покрыты изображением святой Марии в голубом одеянии с младенцем на руках, а ниже виднелись фигуры стоящих двенадцати апостолов, по шесть с каждой стороны полукруглой апсиды. Прямо под апостолами и над креслом епископа сияло квадратное мозаичное панно с портретом бородатого человека в остроконечном головном уборе с Библией в руке. Черными буквами было начертано по-латыни его имя — Eliodorus.

Позднее я узнала, что это был святой Гелиодор, близкий друг святого Иеронима, бывшего когда-то епископом Алтино и святым покровителем Торчелло.

Но в тот момент меня не интересовало, кто этот святой. Я видела только шесть апостолов справа и шесть — слева. Следовательно, он был тринадцатым.

В представлении христиан Иуда был тринадцатым из приглашенных на Тайную вечерю, равно как и в гадальных картах Таро Софии (карта с этой цифрой предсказала ее смерть), и именно тринадцатый человек является основной фигурой — он проклят.

— Вот он, наш Неудачник, — указала я.

За окном в который раз ослепительно сверкнула молния. Пока остальные испуганно восклицали, я передана свой фонарик Эрику и медленно приблизилась к апсиде и к креслу епископа. Поднявшись по стертым ступеням, я встала на него и оказалась лицом к лицу с поблескивающим портретом святого Гелиодора.

«Нажми на Неудачника в соборе Санта-Мария-Ассунта».

Я осторожно приложила руки к панно. Мозаика была очень тонкой и искусной работы и производила впечатление сравнительно недавней, но я не позволила этой мысли отвлечь себя, а бережно надавила на панно, чтобы не повредить фон из золотистых кусочков. Потом нажала сильнее.

Панно слегка ушло в стену, за которой послышался громкий металлический скрежет и стук.

Мои родные и Марко не могли стоять на месте от возбуждения, а я взглянула вниз, себе под ноги.

— Здесь, внизу! Посветите вниз! — закричала я.

Пять лучей света упали на пол и соединились в одном ярком пятне.

В полукруглом каменном полу под креслом епископа открылся люк в черную преисподнюю подвала.

Снаружи разразилась настоящая буря. Ветер то жалобно стонал, то злобно завывал, окна поминутно освещались слепящей молнией. От этих попеременных вспышек света казалось, что сияющие золотом фигуры апостолов вздрагивают, кружатся в бешеной пляске. Всполохи ослепительного света реяли над моим отцом, двигавшимся судорожными рывками, как в немом кино, привязывая альпинистский канат к ограде алтаря и опуская его конец в зияющую бездну подвала.

Мы стояли вокруг пролома в полу, направляя в его бездонную утробу свет, который терялся в темноте. Я видела поблескивание золота, искры серебра. Слышала быстрый бег, какое-то шуршание.

Как будто подчиняясь внутренней потребности, мы обменялись взглядами. Освещенные снизу лица моих родственников и Марко казались искаженными и страшными, испещренными перемежающимися черными и золотыми полосами, с невероятно прекрасными чертами. Но никто из нас не промолвил и слова, пока я не засунула фонарик за пояс и не схватилась за свободный конец каната.

— Нет, нет, остановись!

— Я пойду первой!

— Господи, Лола, не валяй дурака!

— Мы должны посмотреть, что там находится, пока кто-нибудь…

Я стала спускаться вниз.

Спуск оказался гораздо более долгим, чем я ожидала. По мере того как я, перебирая руками толстую веревку, продвигалась вниз, становилось все темнее. Я старалась не смотреть в уходящую вниз черноту, предпочитая посматривать наверх, где скрещивались лучи фонариков и мелькал дрожащий блеск молний. До меня доносились голоса, дающие мне советы.

Наконец я коснулась дна, мягкой наносной почвы.

Я включила фонарик.

В церковной крипте находились остатки имущества Антонио Медичи. Затхлый сырой воздух позволил сохраниться лишь небольшой части его знаменитой коллекции.

Пол застилали изъеденные крысами клочки арабских ковров, сплетенных из синих и золотых нитей, их яркие краски скрадывал толстый слой пыли. Справа от меня стоял шаткий стул, когда-то обтянутый бархатом, на котором висели обрывки ярко-зеленой ткани, расшитой золотистыми снежинками или цветами, — скорее всего это были остатки роскошного наряда, носимого когда-то Антонио. «Вышитый камзол, что на его двойнике в гоццолевском “Шествии магов”» — как писала София в своем дневнике. Я повернулась налево и увидела древнее ложе, чье чрево кишело крысами. Они бросились врассыпную в затянутые паутиной углы, у которых стояли полусгнившие деревянные статуи с толстыми злыми лицами и обвислыми грудями. Это были боги изобилия, подобные тем, что я видела в Мали и в Ботсване. На стенах, отделанных панелями красного дерева, висела изъеденная плесенью картина Рафаэля «Мадонна» и еще одна, при ближайшем рассмотрении кисти Боттичелли, изображавшая женщину в объятиях возлюбленного. Большая часть этих полотен превратилась в покрытый паутиной прах, как и книги. Ах, эти книги, бесценные книги, которые Антонио забирал с собой, в спешке покидая то Флоренцию, то Сиену, то Рим! Среди сгнивших и обгрызенных крысами фолиантов в переплетах из телячьей кожи могли быть легендарные «Пророчества Сафо» или «Священное повествование о Башебе», но теперь плесень затянула их своим серым покровом, и они свернулись в комок, как погибший зародыш.

В этом сказочном убежище только один предмет избежал губительного влияния времени.

Как только участники нашей экспедиции один за другим соскользнули вниз, я направила свет на необычный предмет в центре подвала: массивный железный сундук. По высоте он был вполовину моего роста, а шириной — в три фута. Искусный мастер покрыл всю его поверхность замысловатыми исламскими письменами, придав обычному металлу качества настоящего шедевра. Но на крышке сундука мы обнаружили странную пластину с семью рядами медных кнопок, каждая из которых была помечена готической буквой.

— Прямо сейф с кодовым замком, — усмехнулся Эрик, подходя ближе и освещая рисунок.

— Да уж, — сказал Марко. — Он явно из сундуков, снабженных взрывающимся устройством. Доктор Риккарди рассказывала нам с Лолой о таких хитроумных вещах. Весь род Медичи славился пристрастием к таким сундукам, в которых они хранили свое богатство. Несколько таких сундуков-сейфов изготовил для них Бенвенуто Челлини…

— Я тоже о них читала, — сказала мама. — Они были ужасно опасными. Те, кто пытался их вскрыть, погибали от огня или стрел…

— А я вспомнил историю об одном флорентийском воре, которому отрубило голову хитроумным гидравлическим прессом, когда он попытался проникнуть в сокровищницу Медичи, — заметил мой отец.

Марко продолжил:

— Риккарди сказала, что, когда Антонио жил в Тоскане, у него было два таких сундука. Она изучала их и даже написала о них книгу, прямо уши мне прожужжала об устройстве подобных сокровищниц. Я тогда не очень ее слушал, запомнил только, что сундуки снабжены тайным кодом. Нужно нажать…

— Смотрите, это буквы латинского алфавита, — сказала я.

— Всего двадцать шесть кнопок, — подтвердила мама. — Только буквы очень трудно разобрать.

— Потому что они написаны готическим шрифтом, — сказала Иоланда.

— Как и на медальонах, — пробормотал Марко, вытаскивая из заднего кармана брюк два медальона. — Я захватил их с собой.

Но никто из нас не взглянул на блестящие диски. Мама и Иоланда одновременно задрали головы к отверстию, которое то резко освещалось при блеске молнии, то погружалось в темноту. Над нами затопали чьи-то шаги. Затем невидимый нам человек изрек хриплое проклятие, выразив им свое восхищение при обнаружении хода в подвал.

В пятне света я увидела настороженное лицо мамы.

— Кто это?

— Это пришел он, — грустно сказала я.

Марко взглянул вверх и выругался.

— Сторож?

Эрик и мой отец обернулись.

Человек начал спускаться в подземелье.

Сначала на фоне грозового неба, освещаемого вспышками молний, он показался огромной черной птицей, но когда мы направили на него свои фонари, оказалось, что крылья на его плечах представляли собой полиэтиленовую пленку, закрывавшую от дождя рюкзак.

Томас де ла Роса спускался по канату, и эти черные крылья взлетали за его плечами и широкополым стетсоном, образуя некое подобие черного нимба вокруг его головы. Он скользил вниз, как Аполлон, бог огня, бог из машины, когда-то вылетавший на сцену в древнегреческой трагедии, чтобы волшебным образом разрешить все конфликты. Но он отнюдь не был ангелом, посланным на помощь людям.

— Мне надоело смотреть, как вы шляетесь вместе с Марко, — с явным недовольством заявил он, опустив на землю свое грузное тело. Поля шляпы загнулись вверх, открыв его кирпично-красное лицо с тонким носом и сверкающими черными глазами. — Как я мог скрываться, когда вы сдружились с этим Морено?! Вы что, самоубийцы? А ты, Ио, чему я тебя учил? Этот парень — известный негодяй, мясник, убийца! У него к этому врожденный талант. Да когда он был еще сопливым юнцом и обыкновенным рядовым, он сам зарезал охотничьим ножом несколько крестьян, да еще связанных! Каков подлец!

Мы все молчали как громом пораженные. У Иоланды сердце замерло, как в тот раз, когда она увидела его в базилике Святого Марка. У мамы от потрясения голова резко дернулась и откинулась назад. Отец согнулся пополам, как будто ему ударили в солнечное сплетение.

Марко с окаменевшим лицом застыл в сидячем положении перед сундуком, как будто не веря своим глазам. Медальоны выпали из его ослабевшей руки и покатились по земляному полу.

— Узнаешь меня, Марко? — произнес Томас не свойственным ему низким баритоном, а высоким, напоминающим чириканье птицы, писклявым голосом, каким говорил сеньор Сото-Релада.

Марко молчал.

— Я вижу, что узнал, — снова своим голосом заговорил Томас. — Ах, какой ты податливый парень! Мне только и потребовалось переодеться в торговца подержанными автомобилями и всучить тебе эту головоломку. И что же? Вскоре я узнаю, что оба твои телохранителя погибли, а ты очертя голову гоняешься за сокровищами!

— Да, в уме вам не откажешь… — еле слышно выдохнул Марко.

— Уж не дурак, это верно. И как ты думаешь, что я с тобой сделаю?

— Думаю, Томас, мы оба готовы исполнить свой долг, — после долгой паузы храбро заявил Марко.

Я взглянула на валявшиеся в пыли медальоны. Они упали, как мне показалось, в определенном порядке:

И передо мной забрезжил ответ, который я так упорно искала.

Слово-призрак словно плясало в промежутке между двумя буквами, почти в полной своей завершенности. Это было уже виденное мной слово, имя, которое я едва помнила.

Я повернула голову к бархатному креслу, на спинке которого болтались зеленые лохмотья ветхой, когда-то баснословно богатой одежды, расшитой золотом. Я уже видела этот роскошный камзол с искусной вышивкой — давным-давно его носил благородный Медичи. Внезапно вспомнив все, я увидела лицо человека из XVI столетия.

Это лицо вызвало в памяти фрагменты текстов, несколько раз прочитанных мной, и я словно услышала голоса Козимо, Раба и Софии.

«Глупец — это знак или Смертного Конца, или Нового Начала.

«Темнокожие кудесники горели, как соломенные чучела… за исключением посеревшего от ужаса сына Колдуна…

«Вы — моя противоположность, господин, моя оборотная сторона. Вы — Волк…»

«Я был поражен его умными речами…»

«Этот кафтан на его двойнике…

«Как твое имя?

«Опул из Тимбукту».

Я нашла отгадку!

— Я знаю кодовое слово! — объявила я.

Никто не посмотрел на меня, кроме Томаса.

— Это не Лупо, — объяснила я. — Лупо — это обман, хитрый трюк. Я догадалась. Слово, которое я уже знаю, — единственный способ вскрыть сундук. Но я назову его только при одном условии — вы пообещаете, что никто никого не убьет. Вы оба должны в этом поклясться!

Томас покачал головой и сплюнул.

— Лола, если бы в тебе не проявилось бешеное упорство, присущее клану де ла Роса, я бы не оставался рядом с тобой и пяти минут!

Я торжествующе хлопнула себя по бедрам. Ай да Лола, ай да молодец — сообразила, разгадала эту проклятую головоломку, закончила расследование, проявила свое искусство детектива, а, как кто-то заметил, искусство, или типа того, спасет мир!

Правда, в следующие несколько минут мне пришлось усвоить горький урок, что на деле сила искусства не всевластна.

Марко взглянул на меня, и я не могла бы сказать, смотрел он на меня с ненавистью или с любовью.

— Марко!

Он отвернулся и нажал на крышке сундука несколько планок.

Раздался взрыв.

Эрик схватил и швырнул меня на землю. Мои родители свалились на пол под взметнувшимся столбом дыма. Иоланда и Томас упали на четвереньки, как пауки, сброшенные с паутины. Оставаясь в этом положении, оба сохраняли полное спокойствие среди взрывов пороха и беспорядочно метавшихся по подземелью лучей фонарей.

Я не поняла, что случилось, пока не увидела на земле испачканные кровью свинцовые стрелы, только тогда я догадалась, что кровь капает откуда-то сверху.

— Марко, Марко!

Я выглянула из-под закрывшего меня своим телом Эрика и ужаснулась. Марко полз вверх по канату, раскачиваясь и истекая кровью. Его руки не были задеты острыми стрелами, вылетевшими из сундука, но на бедрах виднелись огромные раны, а штанина на левой ноге вся пропиталась кровью. Сила, которую он продемонстрировал нам во флорентийской усыпальнице, позволила ему влезть под потолок. Он карабкался к отверстию, крича от боли. Вскоре он исчез наверху. Я слышала, как он побежал к выходу, припадая, судя по звуку, на одну ногу.

— Ты… Ты! — обрушилась вдруг на Томаса мама. — Я искала тебя в джунглях… Чуть не погибла там… Ты разбил мне сердце, негодяй, подлец…

— Но мы все равно вместе, Хуана! — отчаянно кричал Мануэль. — Мы вместе — ты, я и Лола! Он ничего нам не сделает! Я любил тебя целых тридцать лет! Он ничего не значит!

Томас по-прежнему смотрел на меня.

— Покажи нам, Лола, что ты обнаружила.

Эрик скатился с меня и закрыл лицо ладонями. Лицо Иоланды под широкими полями шляпы было белым как снег.

— Марко…

— С ним я потом поговорю. А ты покажи нам, что там есть, — повторил Томас.

Я вскочила на ноги. Я не знаю, о чем говорили мои родители. Не знаю, кто и где находился. Через некоторое время я обнаружу у себя на руках кровь, не свою, чужую. Охваченная ужасом, я поднимусь из этого окровавленного убежища и стану искать Марко. Я увижу закапанный кровью пол в алтаре и в нефе и пойму, что эти капли ведут к Марко, который сквозь бурю пробирается к берегу. Но сейчас я находилась во власти сильного потрясения и крайнего любопытства, а потому, забыв обо всем, я стремительно подбежала к сундуку. Я нажала четыре буквы, которые составляли имя неизвестного умельца и гения эпохи Ренессанса: Опул.

Тяжелая железная крышка со скрипом откинулась. Внутри сундука лежали всего две вещи: цепи раба, помеченные гербом Медичи, и лист бумаги.

Я подняла тяжелые цепи и протянула их родителям. Затем взяла краткое послание и стала читать вслух:

— Так, значит, все эти письма писал не Антонио, а его раб! — воскликнула я, сотрясаясь от сильной дрожи. — Раб по имени Опул… Ну, Опул, тот африканский алхимик… Как вы не понимаете?! Это же ужасно! Имя. «Как твое имя?» Вот что спросил Антонио у мавра в Африке, после того как убил его отца в алхимической лаборатории. «Опул из Тимбукту». Это слово-перевертыш: в одну сторону читается Лупо, а наоборот — Опул. «Ты — моя противоположность». Тогда, в Мексике, этот раб действительно поменялся местами с Антонио Медичи, во время драки из-за золота. Вероятно, он воспользовался суматохой, захватил корабль Антонио и взял в плен своего хозяина. Письмо действительно было фальшивкой, но в другом смысле! Настоящий Антонио был темнокожим. Вот почему он мог позировать для портрета мавра Бальтазара и получил имя Lupo Tetro, то есть Черного Волка, а не Мрачного, как мы считали. А Опул был светлокожим — поэтому ему так долго удавалось жить под чужим именем, в чем ему помогали и золотая маска, скрывающая лицо Антонио, и миф об оборотне, который мы считали его болезнью, Состоянием. А еще игра на предубеждении итальянцев к цветным…

— Версипеллис, — пробормотал Эрик. — Значит, Козимо назвал его меняющим шкуру, потому что он превратился из чернокожего в белого. Мы этого не поняли, когда читали дневник Софии.

— Да. Но золото, книги друидов — все это пропало. «Желтый металл», завещаемый Козимо, представлял на деле лишь его признание в обмане. Признание в том, что он жил под видом знатного итальянца, что промотал все сокровища, украденные у ацтеков и полученные от работорговли. Признание в том, что он был трусом. Во всяком случае, до дня его смерти, когда он уничтожил множество флорентийцев этой, как ее… нефтью, потому что считал их виновными в убийстве своего отца, алхимика, которого он не посмел защитить. Вот почему он считает себя трусом, «желтым». Желтым был его характер, а не металл, не золото. Бедняга, несчастный человек! Все золото, остававшееся у него после платы за покровительство и защиту, он расплавил в попытке найти универсальное лекарство, чтобы жить с Софией, любившей его, именно его. Чтобы вылечить свою болезнь… Ой! — В моем мозгу вдруг возникло лицо Марко. — Мы должны отправиться на поиски Марко! Нужно скорей идти, больше здесь нет ничего интересного. Никакого сокровища, кроме этих двух медальонов. Остальное было… — Тогда я не знала, как это назвать, потом я нашла определение: «алхимизировано».

— Говоришь, никакого сокровища? — поразительно спокойно спросил Томас.

— Вы имеете в виду золото ацтеков? Да, здесь нет ничего ценного.

— Не могу с этим согласиться, — возразил он. — Потому что разрази меня гром, но я совершил ошибку, столько времени скрываясь от тебя, Лола. — Де ла Роса смотрел на меня сверху вниз своими страшными и вместе с тем прекрасными глазами, как будто он был суперменом, обладающим рентгеновским взглядом или гипнотической властью. — Я думал, что ты на меня не похожа, что Хуана изгнала из тебя все, что ты могла от меня унаследовать. Но теперь понимаю, что это было невозможно. Потому что ты — моя истинная дочь. Ты вся в меня, моя малышка, отчаянная дочь индейцев, которые взрывали испанцев, правнучка человека, отправившегося в пампасы на поиски меча короля Артура, Экскалибура, на самый край земли. Ты — моя драгоценность, мое сокровище! Ты восхитительна! Лола де ла Роса! Ты отрада для моих старых глаз!

— Ах! — вырвалось у меня.

И вдруг все сразу словно очнулись.

Медленно подняв руки, Иоланда сняла свой стетсон и смяла его в руках.

— Что ты наделал?! — обрушилась она на отца. — Ты что придумал?! Что ты со мной сделал?!

— Привет, Ио, — невозмутимо обратился к ней Томас. — Моя крутая девочка, мое любимое дитя номер один!

Перекрывая их голоса, мама кричала что-то возмутительное и непристойное.

Но тут Эрик воскликнул в недоумении:

— Лола! Твое лицо!

Со мной что-то произошло, понимаете, и прямо в этот момент. То, чего я никак не ожидала и что было ужасно в своем роде.

Возможно, я шла к этому всю свою жизнь, зачитываясь своими любимыми книгами. Может быть, с любовью собранная коллекция книг об отчаянных бродягах, об антигероях каким-то образом повлияла на мой внутренний мир. Но когда я смотрела в сверкающие черные глаза Томаса и слушала, как он уверял меня в том, что я его дочка, его девочка, истинная правнучка давно утерянной и вновь обретенной семьи, я изменилась. И все это увидели.

Хуже всего мне стало, когда я подняла голову и увидела застывшее на лице Мануэля выражение потрясения.

— О! — только и смог он произнести.

Он опустил взгляд, потому что читал в моей душе.

Во мне проснулась безмерная, щемящая сердце, безумная дочерняя любовь к Томасу де ла Росе.

После случившейся со мной метаморфозы прошли два невероятно трудных дня.

Рано утром 11 июня я и Эрик сидели на полу собора Святого Марка в Венеции. Мы оказались здесь первыми. Если не придавать слишком большого значения ночному сну — а такого греха за нами не числилось, — можно уловить несколько минут уединения даже в самом крупном и посещаемом западноевропейском соборе. Целых два дня мы почти не спали и сходили с ума, очнувшись от наших грез. С тех пор как, к нашему несчастью, мы унаследовали древнее проклятие Волка, на наши взбудораженные головы обрушивались одним за другим удары истории, как всеобщей, так и личной.

После того как я восхищенно взирала на своего родного отца, смертельно ранившего нас с Иоландой стрелой Купидона — в отличие от действительно отравленных стрел, — мы все выскочили из крипты Санта-Мария-Ассунты и оказались во власти бури, разбушевавшейся над Торчелло. Мы добрались по кровавым следам до пустынного берега, где обнаружили пропажу лодки. Мы не знали, удалось ли Марко сбежать или он утонул в этих бурных водах, в которых отражалась дрожащая луна. Чуть дальше виднелись очертания шхуны Томаса, снесенной течением. В общем, наша измученная компания вынуждена была вернуться в церковь и провести бессонную ночь под мозаиками с грешниками и адским огнем.

Следующее утро застало нас на обратном пути в Венецию. Лодку вел рыбак с таким добродушным лицом, что оно полностью опровергло репутацию венецианцев как не очень гостеприимных людей. Затем мы добрели до весьма симпатичного отеля со старомодной хозяйкой, накормившей нас беллини и тюрбо, на которые мы набросились, как голодные шакалы, после чего сонно уставились на сверкающие лазурные воды канала. Поскольку Эрик не хотел, чтобы мои родители узнали о Доменико и Блазеже, мы с Иоландой умолчали о них, повествуя о наших приключениях. Однако вместо того чтобы перечислять наши утраты — любовь, верность, латиноамериканское наследие, золотые календари ацтеков и священные книги друидов, а также наши победы — историческая разгадка головоломки и удачное прочтение криптографических писем, — мы с безумным волнением смотрели на Томаса де ла Росу, воскресшего из мертвых подобно библейскому Лазарю. Он без конца пил, как кит, и с веселой улыбкой рассказывал нам о похождениях моего прадеда. Мануэль бледнел, мама краснела. Иоланда жестоко ругала его, шевеля посеревшими губами, хотя руки ее сами собой тянулись к нему и с необузданным восторгом гладили по лицу. А что касается меня… Из самозабвенного состояния, возникшего при внезапно вспыхнувшей запретной любви к Томасу, меня вывел страх за Эрика. Придя в себя, я увидела, как каждым своим словом и жестом де ла Роса вселяет смятение в съежившегося Мануэля и мою мать. Казалось, этот возникший из небытия человек обладал способностью излучать сатанинскую харизму.

И лишь мой возлюбленный не вписывался в двусмысленный итог нашей экспедиции.

Эрик пребывал в состоянии крайней подавленности и почти ничего не ел. Слушая рассказ Томаса о розысках легендарного меча в Южной Америке, он вначале с горечью бормотал, что король Артур был отъявленным негодяем, а вовсе не героем и что для людей Экскалибур был настоящим бедствием, но в дальнейшем хранил угнетенное молчание. Даже в моменты самой ожесточенной перепалки моих родных он смотрел на нас с мягкой отстраненностью человека, утратившего память.

Я поняла, что нам необходимо как можно быстрее решить наши проблемы с законом и вернуть моего жениха в покой и уют родного дома. Но Эрик оказался не готов к этому.

— Нам нужно вернуться в собор Святого Марка, почтить память древних предков ацтеков, — предложил накануне Эрик. — Перед тем как мы явимся в полицию и все расскажем.

— Нет, прежде всего мы наймем тебе адвоката. Кажется, мне тоже придется прибегнуть к его услугам. Настал момент смело разобраться с нашими проблемами. И постараться вовремя вернуться к свадьбе — ведь до нее осталось всего пять дней.

— Нет, дай мне еще пару дней. К тому же мы просто обязаны посетить собор. У нас только и осталось то золото, что было отпущено на восстановление собора.

— Эрик!

— Прошу тебя, Лола, не спорь.

Таким образом, мы провели наше последнее утро в Италии, сидя рядышком на полу и взявшись за руки. Мы молчали и очень долго смотрели вверх, на небеса, позолоченные украденным золотом.

Над нами парил центральный купол с фреской, изображающей вознесение Христа. Эта великолепная мозаика эпохи Ренессанса была собрана из маленьких круглых пластинок золота. Восседающий на радуге Христос будто плыл на фоне неба и звезд, окруженный четырьмя ангелами и сиренами. Ниже золотистые ветви деревьев с блестящими листьями создавали еще один ореол сияния, вокруг которого разместились фигуры волхвов и святых покровительниц Девы Марии, будто вовлеченных в это дивное священное кружение, обрамляющее магическую фразу на латыни в стиле «Властелина колец»: «FILIUSISTEDIICCIVESGALLILEI» — «Это сын Божий, Иисус, галилеяне».

Я с болью думала о душевном потрясении, пережитом Эриком за последние дни, как вдруг в собор проникли золотые лучи солнца и тепло скользнули по моему лицу как ощутимое благословение. И все мои страхи за Эрика, опасение оказаться в тюрьме мгновенно испарились. И какое имело значение, что мое временное умиротворение было лишь результатом расстройства сознания из-за стремления принять желаемое за действительное, следствием сильного стресса, следствием попавшей в организм белладонны с ее галлюциногенным действием и оптической иллюзией, порожденной исходящим отовсюду розоватым сиянием золота — бесценного наследия, силой отнятого у ацтеков и у всего мира?

Мне было все равно. Я смотрела на золото, и мой внутренний взор проникал в глубины истории. Вдруг я осознала, что сижу на полу, прислонившись к покрытой мозаикой стене, а лицо мое запрокинуто вверх, к высокому куполу. Я схватила Эрика и потянула к себе. Не знаю, заметил ли он, как я уносилась куда-то в экстазе. Так же, как и я не видела, что с ним творится. Я не могла сказать ему, что мной вновь овладевает то же состояние, которое нахлынуло на меня в пещере Софии, только на этот раз оно было еще более глубоким и ошеломляющим. Снадобье, вызывавшее у ведьм ощущение полета, продолжало действовать в моей крови, и на меня снизошло второе видение — видение моей жизни.

Долго и пристально я смотрела на искрящиеся золотом круги на сводах, и мне показалось, что они пришли в движение, стали вращаться. Это заставило меня вспомнить о фреске Микеланджело «Страшный суд», о золотистом ореоле вокруг фигуры Христа, создающем впечатление вихря, в своем водовороте грозящего поменять местами Ад и Рай, внести хаос в устоявшуюся систему религиозных представлений. И внезапно этот вихрь втянул меня в свою бешено вращающуюся воронку. Я перестала ощущать свое тело и едва успевала следить за стремительно проносящимися в голове образами и картинами. Я думала о золоте, расплавленном Антонио в пылу его надежд на всемогущую алхимию. Думала об ацтеках и о золотых статуях их богов с оскаленными клыками, вместо которых появились все эти позолоченные алтари христианских святых. Я вспомнила потрясенное лицо Эрика, когда я, пребывая на грани жизни и смерти от удушья, вдруг проследила мысленным взором всю его жизнь — от существования в утробе матери до смертного конца. И меня опять охватила глубочайшая любовь к нему. Я думала о полном хаосе в мире. О человеке, спустившемся в темноту подземелья на острове Торчелло. О матери, выбиравшейся из дебрей Центральной Америки с растрепанными сединами, окружающими ее лицо подобно сияющему ореолу богини луны Иштар, о том, что в ее сердце каким-то непостижимым образом уживается любовь к Мануэлю со страстной привязанностью к Томасу. Я думала о своих двух отцах. Думала об изречении «Nomen atque omen», об отчаянной надежде раба на то, что он всегда будет полной противоположностью жестокому Волку, что Лупо есть абсолютный перевертыш Опула; что, поставив под письмом озадачившую нас подпись «il Noioso Lupo Retto», он заставит задуматься читателя письма и догадаться, что за ней скрывается его признание: «Io Sono il Opul Tetro», то есть «Я черный и мрачный Опул». Я думала о том, какой рискованной оказалась игра слов сменившего обличье Глупца, потому что, заняв место Антонио, он, с одной стороны, начал жизнь заново, а с другой — перестал существовать как самостоятельная личность. Разве черный и мрачный Опул не доказал, что унаследовал от своего пленника жестокость и безумие, когда в сиенском сражении с помощью горючей смеси заживо сжигал флорентийцев?! Точно так же, как однажды Марко показал мне свое истинное лицо, искаженное злобой и ненавистью, и такое же зверское выражение в минуту крайней опасности я увидела на лице Эрика.

Нет, нет, люди сами не знают, что таится в их душе, и порой только зримое зло способно пробудить в них зверя. И я все смотрела вверх на сияющее небо, сотворенное из золота с такой сложной судьбой. Пристально всматриваясь в эти дивные мозаики на библейские сюжеты, покрывающие изнутри плафоны на высоком своде, я находила в них все меньше сходства со статичным изображением античного Рая. Напротив, они все больше напоминали пульсирующий, стремительно вращающийся ореол света на фреске Микеланджело, который, казалось, вот-вот сорвется со своей орбиты и изменит все вокруг. Золотые идолы ацтеков были расплавлены, принесены в жертву, чтобы создать эту Деву Марию и этого Христа. Но когда-нибудь погибнет и этот величественный собор. Вся Венеция провалится в трещину между разошедшимися тектоническими плитами на дно Адриатики, а потом возродится в виде диковинной китайской рыбы или в капле Индийского океана. И это будет повторяться бессчетное количество раз на протяжении многих столетий, но каждый раз она будет возрождаться в том или ином виде. С этой точки зрения не было никакой разницы между Ксалотлем, богом дождя ацтеков, и воскресшим Иисусом Христом, потому что у них общее происхождение. И не существовало различия между Монтесумой и Кортесом, которые, сами того не зная, были братьями. И я была создана из того же материала, что и Томас и Мануэль. И по существу, такого понятия, как фальшивка, подделка, не может существовать, потому что я могу превратиться в дочь де ла Росы или даже Сото-Релады, при этом оставаясь подлинной дочерью Альвареса.

Наконец-то я была в полном согласии и любви со всем миром, со всем нашим огромным миром, полным ненависти. В этом прозрении таилась ужасная опасность, ересь, угрожающая живущим на земле и нашей истории. Но из этого безумия можно создать многое, оно плодотворно. В жизни я не чувствовала себя такой счастливой.

— Эрик! Эрик!

Я повернулась к нему и увидела, что он плачет.

Крупные прозрачные слезы ручьем текли из его глаз и скатывались по щекам. Он плотно смежил веки, рот его скривился в мучительной гримасе. Он страдал из-за Доменико.

— Эрик! — снова позвала я.

Он только помотал головой. Я нагнулась и нежно его поцеловала.

— Эрик! Помнишь, что ты сказал доктору Риккарди?

Не глядя на меня, он опять покачал головой.

Меня охватил озноб.

— Эрик, давай поженимся! Наплевать на свадьбу, обойдемся без нее. Давай найдем какую-нибудь церковь, прямо сейчас. Как ты предлагал в Сиене. Найдем священника…

После длительной и гнетущей паузы он проговорил:

— Нет, свадьбы не будет. Я больше не могу.

В отчаянии я прижалась к нему. В собор стали заходить люди, но мне было все равно.

— Эрик, помнишь, ты сказал, что благодаря любви ты становишься лучше?

— Это не так. — Он повернулся и посмотрел на меня воспаленными глазами. — Но я очень хотел, Лола, чтобы она меня изменила. Потому что я люблю тебя, очень люблю! И я подчинился ей и дал превратить себя в кого угодно, в самого дурного, в ужасного человека! Что она и сделала!

Больше он ничего не сказал. Он встал, и мы направились к выходу, не смея смотреть друг на друга. Мы быстро миновали искрящиеся золотом стены и оказались на шумной площади.

Я очень хорошо запомнила конец этого дня. Вода в каналах излучала перламутровое сияние, как будто Опул-Антонио вышвырнул на дно лагуны все золото. Голуби черными точками кружили в небе, и их радужное оперение трепетными огоньками сияло в солнечном свете. Толпы усталых и потных туристов, как приговоренные, брели по стопам Казановы и Тициана. На все мои попытки заговорить с Эриком о браке он отвечал подавленным молчанием. Мы пересекли мост Вздохов, полюбовались на прихотливые тени, падающие на воду от Дворца дожей, где подлинный Антонио Медичи умер от голода в нищете и убожестве, зато в золотом шлеме, так надежно скрывавшем его лицо от посторонних.

К вечеру по каналам заскользили синие и красные гондолы, мужчины в полосатых рубашках исполняли звучные итальянские песни. Я и Эрик быстро поужинали с моими ни на минуту не умолкающими родственниками, после чего поднялись в наш номер и сразу улеглись на прохладные льняные простыни, чтобы как следует выспаться. Следующим днем нам предстояло решать наши проблемы с законом и готовиться к возвращению домой.

Утром меня разбудило яркое солнце. Эрика рядом не оказалось. Стенной шкаф, в котором висела одежда Эрика, опустел. Я не нашла никакой записки. Он оставил один-единственный, очень слабый след: ночная горничная видела, как в три часа ночи сеньор Гомара, выглядевший очень больным, покинул отель.

Так Эрик исчез.

Прошло четыре месяца. И вот я сижу на складном стуле в своем пустом и пропахшем книжной пылью «Красном льве».

Окна закрыты ставнями. Сейчас я была бы уже молодой женой, но я по-прежнему одинокая женщина, одетая в практичный дорожный костюм. Часть моих книг уже в коробках, остальные собраны в высокие стопки и ждут своей очереди. Осенний полумрак не могут разогнать даже мои лампы «тиффани», и наверняка в темных углах магазина затаились призраки.

В мире дела тоже обстоят не лучшим образом. Газеты по-прежнему пугают читателя броскими заголовками сенсационных заметок об обнаружении средневековых сборников молитв или о мексиканском празднике Масок Смерти.

Таким образом, теорию катастрофических превращений, преподанную мне Версипеллисом Опулом из Тимбукту и с такой экспрессией выраженную Микеланджело в его «Страшном суде», ожидает серьезное испытание.

Чудеса возможны. Раб может стать хозяином; один мазок кисти с нанесенной на нее золотой краской может превратить мир ацтеков в мир, обитаемый, например, итальянцами, а потом — наоборот. Ад может стать раем. Вот и я оказалась способной полюбить преданно, всем сердцем, как античные Антигона или Электра, такого злодея, как Томас де ла Роса.

Тем не менее жадный интерес к хаосу, так захвативший меня в соборе Святого Марка, сменился в моей душе стремлением к спокойной и уравновешенной жизни в духе XII века, к миру, созданному Толкиеном. Другими словами, я не хочу, чтобы люди умирали, не хочу никаких изменений! Разве только если все умершие восстанут из своих унылых могил, с восхищением посмотрят на солнце и засмеются над своим вечным и неизменным покоем.

И мне хотелось бы одного-единственного превращения. Дело в том, что рядом со мной нет Эрика. И я готова на все, чтобы он снова оказался дома, в моих объятиях.

Итак, в комнате темно, убраны книги и оставлены безнадежные мечтания. Два медальона из красноватого золота ацтеков, тайно вывезенные мной из Италии… (да, представьте себе, я увезла их как самый настоящий контрабандист, несмотря на возмущенные напоминания по телефону доктора Риккарди и целой группы юристов по борьбе с международной преступностью) и утратившие для меня свою притягательность книги убраны в сейф. Среди них притаился Конан Дойл, неразгаданный и непроданный. В соседней стопке слышится бормотание Жюля Верна, Кинга и легкий шепот Софии Медичи. За последние месяцы я нередко задумывалась, усвоены ли мной уроки этих авторов. И не пора ли мне забыть о всяких фантазиях. На фасаде магазина по-прежнему красуется вывеска с рычащим Красным Львом, он останется там еще на какое-то время. Кто знает, может, когда-нибудь я его уберу.

Я встала и подошла к сейфу. «Дракула» Брэма Стокера и книга сэра Сигурда Нуссбаума «Италия: Земля ликантропии» закрыты, как плотно сжатые губы.

Наверное, так и должно быть. Я еще не решила, стоит ли презирать полные абсурда истории о приключениях странствующего рыцаря, о боге огня Вулкане, об итальянских ведьмах, полтергейсте, драконах, древних идолах и угрюмых оборотнях…

Недавно до меня дошли слухи об одном уроженце Гватемалы, которого неделю назад видели на болотах в шотландских горах. Рассказывают, что его худое бледное лицо заросло бородой, что он избегает общения с людьми. Он ходит, опираясь на посох, в рюкзаке у него целая библиотека, в которой, помимо прочих книг, есть несколько биографий южноамериканского радикала Че Гевары. Остальные книги его библиотеки составляют древние средневековые тексты, в том числе повествования о друиде по имени Мерлин, сошедшем с ума в лесах, и еще о мече, разрезающем воздух со свистом, напоминающим трель соловья, когда им размахивают на поле битвы с язычниками.

— У меня есть знакомые, обитающие севернее Эдинбурга, — вчера вечером сообщил мне Томас де ла Роса. — Похоже, твой парень стал вором. Сначала он выкрал книги, подготовленные для продажи на аукционе Сотби, а потом проник в книгохранилище Британского музея и в библиотеку Тринити-колледжа. Он разыскивает меч Артура — тот самый, который, по слухам, держал в своих руках Че Гевара еще в пятидесятых годах. Но боюсь, его могут выследить Марко со своей сестрой, а должен сказать тебе, она настоящая мегера. Я поеду с тобой, чтобы быть уверенным, что тебя не стукнут кружкой по голове в каком-нибудь пабе, после чего ты придешь в себя с вытатуированным на попке «Юнион Джеком»[9].

— Дорогая, с тобой поеду я! — прервал его Мануэль с загоревшимися от волнения ушами.

— Нет, я поеду! — одновременно вскричали мама и Иоланда, держась настолько дальше от Томаса, насколько близко стояла я. Но в следующее мгновение властный голос мамы, привыкшей распоряжаться, заглушил даже басовитые вопли моей сестры. — Без меня она умрет в какой-нибудь канаве. Деточка, милая, и думать не смей обойтись без моей помощи… Лола, вспомни, что с тобой случилось в джунглях, в подземелье Сиены, в Риме… Да ты не умеешь сама и кроссовки зашнуровать, а собираешься ехать на острова без надежного проводника…

— Нет, я еду одна, — непреклонно заявила я.

Здесь, в темном углу моего почившего в бозе «Красного льва», я кладу на стол «Дракулу» и встаю. Мне нужно как можно скорее и незаметнее покинуть Лонг-Бич, чтобы мои родственники не настигли меня в Лондоне подобно неугомонным, хотя и болтливым фуриям и не помешали мне исполнить свое предназначение. Я выхожу из магазина, запираю его и удаляюсь, ни разу не оглянувшись назад. Одетая в плотные джинсы и кожаную куртку, я шагаю в полной темноте. В моем рюкзаке лишь самые необходимые вещи: редкое издание 1712 года «Ланселота из Лака», рукописная копия XVI века «Мабиогион», легендарный, покрытый пылью древности томик с «Дневниками Вивьен» и ксерокопии писем девушки, безответно влюбленной в Че Гевару. Думаю, Эрик выбрал бы именно эти книги: из самозабвенной любви к нему я тщательно изучила его читательские вкусы.

Несмотря на разочаровывающие неудачи, во мне еще жива робкая надежда на их помощь: фантазии, приключения и — слова, слова, слова… В них вся моя жизнь! Но даже если эти книги не помогут мне, даже если я останусь совсем одна, без языка и других средств общения, кроме моей любви и множества нравственных пороков, я все-таки заставлю этот непостижимый мир сказать мне, где находится Эрик. Быстрыми глазами я осмотрю проложенные в нем пограничные полосы, отыщу на рыхлой земле следы моего любимого. Острый слух поможет мне понять разноязыкую речь населяющих этот грустный мир народов, и я услышу наводящие ужас истории, содержание которых меняется с каждым рассказчиком. Эта суровая и бурная планета откроет мне смысл своего вечного движения, стоит мне приложить пальцы к азбуке Брайля. Любой текст, даже пробел в нем подскажет мне верный путь. Я найду Эрика Гомару и привезу его в родной дом.