Одна дочка взобралась на маленькую скамеечку, которая стояла в коридоре, под вешалкой, надела своему папе на шею новый тёплый шерстяной шарф.

Папа схватился за горло, закричал:

— Он колется!

— Ничего страшного, — сказала дочка. — От этого ещё никто не умирал. Зато не простудишься.

— Мне и так тепло.

— Хочешь опять с температурой лежать, как на прошлой неделе? Не капризничай. Колется — потерпишь.

— Он шею прокалывает. Не пойду в шарфе, — сказал папа и стянул шарф.

Дочка опять встала на скамеечку, снова надела шарф:

— Не пойдёшь в шарфе — значит, в отпуск с мамой в Ялту не поедешь. Мама поедет одна. Сама будет в море купаться. Без тебя. На пляже с ней будут чужие папы знакомиться, приглашать её на прогулки. А ты останешься дома. Весь отпуск просидишь, глядя в окно на дождливую погоду. Иди, на работу опоздаешь.

Папа вышел во двор, снял шарф, запихал в карман брюк. Шарф был длинный, в кармане не поместился, поэтому половина шарфа повисла, и кончик пополз за папой по асфальту. Дочка увидела в окошко, как папа уходит со двора, а шарф за ним тащится, позвонила папе на мобильный телефон.

— Ты зачем шарф снял?

— Я не снимал.

— Прекрати. Я в окошко всё вижу. Немедленно надень.

Папа надел шарф, вышел со двора, прошёл немножко по улице, завернул за угол и опять снял. Только снял — дочка опять позвонила.

— Надень шарф.

— Как ты узнала, что я снял? Откуда ты смотришь?

— На крыше сижу.

— Неправда. Ты шутишь.

— Я не шучу. Если сию минуту не наденешь шарф, ни в какую Ялту не поедешь. Прямо сейчас порву твой билет.

— Уже надеваю. Всё. Надел.

— Я тебе не верю. Сфотографируй себя и пошли мне эмэмэску.

Папа вытянул руку, выставил перед собой телефон с камерой, сделал снимок, послал дочке своё фото в шарфе. Только после этого догадался: раз дочка требует фотографию в доказательство, значит, ни на какой крыше не сидит и его не видит.

Папа снял шарф, стал засовывать его в карман пальто. Шарф влез, только карман сильно оттопырился. С оттопыренным карманом папа побежал к метро. На работу ему надо было ехать три станции. До метро оставалось уже несколько шагов, когда дочка снова позвонила.

— Ты опять снял шарф.

— Не снимал.

— Снял. Он у тебя в кармане пальто. Я чувствую.

— Неправда, — обиженным голосом соврал папа. — В кармане пальто у меня ничего нет. Вот, сама пощупай. Совершенно пустой карман.

А у входа в метро стояли милиционеры. Смотрели, чтобы никакие террористы не приносили в метро бомбы. Они увидели папин оттопыренный карман и услышали, как папа обманывает, что карман пустой. Это показалось милиционерам подозрительным.

— Что у вас в кармане? — остановили папу милиционеры. — Наверно, бомба?

— Нет у меня бомбы. У меня шарф в кармане пальто, — сказал папа.

— Ага! — услышала дочка по телефону. — Значит, шарф у тебя всё-таки в кармане?

— Итак, вы утверждаете, — шагнули к папе милиционеры, — что в кармане у вас шарф?

— Нет у меня в кармане шарфа, — соврал папа дочке.

— Да, в кармане у меня шарф, — сказал он правду милиционерам.

— Ты обманываешь, — рассердилась дочка, — шарф у тебя в кармане.

— Вы говорите неправду, — нахмурились милиционеры, — в кармане у вас бомба.

Папа совсем запутался и уже не знал, что кому отвечать.

— Шарфа нет, — сказал папа, — только бомба в кармане.

Милиционеры начали папу арестовывать. Папа не соглашался.

— С кем ты споришь? — спросила дочка по телефону.

— С милиционерами. Они меня в метро не пускают. Арестовывают. Думают: в кармане у меня бомба.

— А там у тебя шарф, — догадалась дочка.

— Да, — признался папа.

— Дай, пожалуйста, телефон милиционерам, — велела папе дочка.

— Насовсем? — огорчился папа.

— Дай на минуточку. Я всё улажу.

Дочка объяснила милиционерам, что в кармане у папы не бомба, а шарф и его надо не арестовывать, а пустить в метро.

— Не можем, — заявили милиционеры. — Мы уже доложили своему начальнику, что обнаружена бомба в виде шарфа.

— А я, — сказала дочка, — дружу с детьми вашего начальника, позвоню, пожалуюсь, что вы моего папу в метро не пускаете.

Милиционеры подумали, подумали и пустили папу в метро. А своему начальнику доложили, что шарф обезврежен.

Одни девочка посмотрела по телевизору балет, и ей так понравилось, что она задумала непременно воспитать из своей мамы балерину. Мама пришла с работы, дочка ей говорит:

— Идём поступать в балетную школу.

— Не хочу в балетную школу.

— Почему? Станешь балериной, будешь танцевать в театре на сцене, после спектакля тебе подарят белые розы.

— А меня возьмут? Я не слишком упитанная? — засомневалась мама.

— Ты упитанная. Но это потому, что работа у тебя сидячая. И кушаешь много мучного. Вот перестанешь питаться хлебом с булочками, начнёшь чаще вставать со своего рабочего места, бегать туда-сюда, делать физкультурные упражнения — быстро похудеешь. Станешь грациозная.

— Как же мне вставать? — удивилась мама. — Я только сидя работать могу. Если я брошу руль, начну бегать по троллейбусу туда-сюда, получится авария. Водителям троллейбусов ни в коем случае вставать нельзя.

— А на остановках? — говорит девочка. — По маршруту их двадцать штук. Вот тебе и двадцать упражнений. Давай, переодевайся во что-нибудь нарядное, пойдём в балетную школу. Там, как раз сегодня, новых учениц принимают.

Пришли в балетную школу. Преподаватели осмотрели маму с разных сторон, потом отвели девочку в сторонку, шепчут:

— Не хотим вашу маму огорчать, и вы тоже не обижайтесь, но из вашей мамы балерина не получится. В ней слишком много лишних килограммов.

Мама услышала, расстроилась. Побледнела, покраснела, закрыла лицо руками и выбежала из балетной школы. Чуть двери с петель не снесла.

— А если, — спрашивает девочка, — она без лишних килограммов придёт, тогда получится балерина?

— Нет. Чтобы стать балериной, нужны лёгкость, изящество, гибкость и балетный талант. Пусть лучше идёт на курсы водителей троллейбусов.

— Троллейбус, — говорит девочка, — мама и так водить умеет. Вы мне лучше скажите, ваша вечерняя балетная школа платная или бесплатная?

— Платная.

— Так в чём же дело? Я буду платить деньги, а вы учите мою маму танцевать балет.

А получится или не получится, это мы ещё посмотрим.

Преподаватели видят: девочка упорная, не отстанет. Но сразу сдаваться не стали, сопротивлялись ещё минут примерно пять.

Через пять минут девочка вышла из школы, отыскала маму, которая рыдала на ближайшей троллейбусной остановке, взяла её за руку:

— Пошли! Они передумали. Приняли тебя в балетную школу. Разглядели в тебе талант.

— Что же они во мне разглядели?

— А вот придём домой, глянешь на себя в зеркало, сама увидишь: ты просто создана для балета и больше ни для чего.

Стала мама учиться быть балериной. Первым делом девочка купила маме пуанты — мягкие балетные туфельки, у которых есть незаметные каблучки. Только не под пятками, как у нормальной обуви, а, наоборот, в носках туфелек, под пальцами ног. Чтобы упираться, когда прыгаешь.

— Главное в жизни — упорство, — говорила девочка маме. — Поэтому крепче упирайся ногами в пол, когда танцуешь. А быть балериной не трудно. Надо только выучить пять позиций ног и три позиции рук. Всё остальное приложится. Будешь правильно выворачивать ноги и подольше зависать в воздухе — успех тебе обеспечен.

Мама старалась. Пирожные и колбасу есть перестала. Обедала листиком салата и ломтиком яблока. Как птичка. Днём, на работе, тренируется: на каждой остановке вскакивает из-за руля, бегает по троллейбусу туда-сюда. Если пассажиров немного, даже через сиденья перепрыгивает. А после работы девочка ведёт её в балетную школу: изучать разные пируэты и другие танцевальные приёмы. Конечно, мама иногда уставала, зато преподаватели балетной школы не уставали удивляться, говорили:

— Как это мы не сразу заметили? Она же выдающийся балетный талант.

Очень скоро мама избавилась от лишних килограммов, стала изящная, как скрипка, гибкая, как бамбуковая удочка. И танцевала так хорошо, что её взяли на работу в самый большой театр.

Первый балет, в котором мама танцевала главную героиню, был конечно же про любовь. И про тореадора. Тореадоры — это такие отважные фехтовальщики, которые выходят со шпагой сражаться один на один с могучим быком.

На премьере балета мама была очаровательна. Отталкивалась от сцены большого театра, взлетала и надолго повисала в воздухе. Все ей бурно аплодировали. А папа девочки, который сидел рядом с дочкой в первом ряду и не сводил восхищённых глаз со своей танцующей жены, хлопал так, что у него даже заболели ладошки.

После спектакля мама, папа и девочка ехали домой на троллейбусе, потому что белые розы, которые подарили маме благодарные зрители, в обычной машине ни за что бы не поместились. Девочка всю дорогу держала маму за руку и, время от времени, задумчиво поглядывала на папу. Потом сказала:

— Папа, дома обязательно посмотри на себя в зеркало.

— А что? Я нос чем-то испачкал?

— Нет. Нос чистый. А вот приедем домой, глянешь на себя в зеркало, сам увидишь: ты просто создан для того, чтобы стать тореадором и больше никем. Хочешь выходить на арену со шпагой и участвовать в бое быков?

— Не хочу.

Но на следующей неделе девочка всё-таки повезла папу в Испанию. Устраивать его в школу тореадоров.

Одна дочка много раз напоминала своему папе, что на улице нельзя разговаривать с незнакомыми детьми. Особенно с незнакомыми маленькими девочками. Но папа всё время про это забывал. Однажды вечером папа возвращался с работы, к нему подошла незнакомая девочка, спросила, хочет ли папа пива.

— Хочу пива, — обрадовался папа.

Девочка взяла папу за руку, повела к себе домой. Дома она конечно же не дала папе никакого пива. Наоборот. Выпросила у папы на мороженое все деньги из карманов, а потом заставила его накачивать велосипед и чинить поломанные игрушки.

К счастью, дочка, которая всё это время ждала папу с работы, догадалась позвонить ему на мобильный телефон.

— Ты где? — спросила дочка.

— Не знаю, — ответил папа дрожащим голосом. — В какой-то комнате.

— Как ты туда попал?

— Заговорил с незнакомой девочкой, и она привела меня к себе домой.

— Спокойно, — сказала дочка, — не волнуйся. Эта девочка сейчас на тебя смотрит?

— Нет. Ушла за мороженым, а меня заперла одного. На ключ.

— Подойди к окну, — сказала дочка папе, — выгляни. Только осторожно. Может, ты на первом этаже, сможешь вылезти и убежать.

Папа выглянул, сказал:

— Не получится, очень высоко.

— Ладно. Ничего страшного. Сейчас другое придумаем.

Дочка, конечно, волновалась за папу, но чтобы успокоить его, говорила в телефон ровным, уверенным голосом.

— Теперь, — сказала она, — выйди из комнаты в коридор, постарайся найти входную дверь, посмотри, какой на ней замок. Знаешь, есть такие замки с колёсиками, открываются изнутри без ключа.

— Знаю, — сказал папа, — у нас дома такой замок.

Дочка слушала в телефон, как папа ищет входную дверь, и вдруг услышала какое-то пиканье. И звяканье. Сердце у дочки ёкнуло, она подумала: девочка с мороженым сама снаружи открывает замок ключом.

Но это оказалась не девочка. Пикал папин телефон, в котором почти разрядилась батарейка. Сердце дочки ещё сильней ёкнуло.

Если батарейка совсем разрядится, папа будет недоступен и уже никто ничем не сможет ему помочь.

— У нас мало времени, — сказала дочка папе. — Нашёл дверь?

— Нашёл.

— Видишь колёсико?

— Нет. Тут только ручка.

«Это плохо», — подумала дочка. Но папе сказала:

— Хорошо. Попробуй на эту ручку нажать. И потяни. Или толкни.

— Тянуть или толкать? — не понял папа.

— Сначала тяни. Не откроется — толкай.

Папа нажал, потянул, толкнул и шагнул в дверь.

— Где ты? — спросила дочка.

— Тут.

— Что ты видишь?

— Мыло. И душ.

— Уходи оттуда скорей! — закричала дочка. — Это не та дверь. Ищи другую.

Папа шёл по квартире, открывал все двери подряд, говорил дочке, что он видит. Сначала открыл дверь в спальню и дверцу в платяной шкаф, потом дверь в кухню и дверцу холодильника. Потом папа открыл дверцы кухонного шкафа. Там лежали на полках огромные тарелки и висели на гвоздиках острые как бритвы ножи. Большие и маленькие.

А девочка с мороженым уже шла обратно домой. Зашла в подъезд, нажала кнопку — вызвала лифт. К счастью, кабина лифта оказалась на самом верхнем этаже. Вздрогнула, загудела, неохотно тронулась с места и медленно поехала вниз. К девочке.

А папа всё никак не мог найти входную дверь. И вдруг нашёл свой шерстяной колючий шарф. Папа его сразу узнал. Шарф вместе с пальто висел на вешалке в коридоре. Девочка велела повесить их туда, когда привела папу к себе домой.

— Дверь, — сказала дочка по телефону, — должна быть где-то рядом с пальто. Осмотрись внимательно, и ты её обнаружишь.

Папа осмотрелся и обнаружил дверь.

— Видишь колёсико? — спросила дочка.

— Вижу.

— Поверни!

Папа повернул. Замок щёлкнул. Дверь распахнулась, папа схватил шарф, выскочил из квартиры девочки. Пальто забыл.

В ту же минуту на лестничную площадку приехал лифт. Из кабины вышла девочка с мороженым. Но папа с ней разминулся, помчался по ступенькам вниз, благополучно прибежал домой. К дочке. Без пальто, зато в шарфе. Целый и невредимый. И больше никогда не забывал, как опасно на улице разговаривать с незнакомыми детьми. Особенно с незнакомыми маленькими девочками.

У одних мамы и девочки нечаянно разбилось зеркало.

— Ой! — расстроилась мама. — Какая дурная примета.

— Пустяки, — успокоила её девочка. — В приметы не верь. Это предрассудки. Плохо, что у нас дома другого зеркала нет, а нам с тобой, как назло, причесаться надо. Обеим. И поскорей. Потому что мы уже опаздываем.

— А куда мы идём? — удивилась мама.

— Забыла? — огорчилась девочка. — Я же ещё позавчера рассказывала. Один мальчик пригласил меня поужинать. Я сказала, что приду с мамой, потому что мне не с кем её, то есть тебя, оставить.

— Я уже взрослая, — немного надула губы мама. — Давным-давно.

— Конечно, взрослая. И я, конечно, могла бы оставить тебя одну, но мне хочется, чтобы ты познакомилась с этим мальчиком, который меня пригласил. Он спрашивает, буду ли я с ним дружить, а я ещё ничего не решила. Может, отказаться? Мне очень важно, чтобы ты тоже на него посмотрела. И мы решим вместе.

— Ладно, — согласилась мама. — Я посмотрю. А куда мы идём ужинать? К мальчику домой?

— Нет. В «Макдоналдс».

— Что это такое?

— Так называется ресторан.

— Ура! — захлопала мама в ладоши. — Люблю ходить в ресторан. Там официанты, люстры, белые скатерти, оркестр. А в некоторых можно Даже потанцевать.

— Ну, — смутилась девочка, — это немножко другой ресторан. Давай причёсываться.

И тут обе вспомнили, что у них разбилось зеркало, а другого зеркала нет.

Надо было спешить, а они не знали, что делать. Не могла же девочка пойти на ужин растрёпанная, тем более привести с собой непричёсанную, взлохмаченную маму.

Пробовали причесаться, глядя вместо зеркала в чайник или в утюг. Не вышло. К счастью, девочка придумала способ без чайника. И даже без утюга.

— Мама, — сказала она, — ты у меня такая красивая. Бывает, вижу тебя, а кажется, смотрю сама на себя. В зеркало. Давай сядем напротив друг друга, возьмём расчёски, причешемся. Ты будешь смотреть на меня, я — на тебя. Мы с тобой так похожи.

Так они и сделали. Девочка, причёсываясь, смотрела на маму, а мама — на девочку. И у них всё получилось. Совсем неплохо. В «Макдоналдс» успели вовремя. Пришли обе очень красивые, с одинаковыми замечательными причёсками.

Мальчик встречал их у входа с небольшим букетом цветов. Мама сначала немножко расстроилась, шепнула девочке, что букет маленький, но когда сели за столик, увидела: если бы букет был большой, на столике осталось бы не так уж много места для еды. И мама подумала, что её девочке, пожалуй, достался довольно сообразительный мальчик.

Потом выбирали еду. Потом мальчик сходил, принёс на подносе много такого, чего мама никогда в жизни не пробовала. И хотя мама надеялась поужинать в ресторане устрицами с шампанским, гамбургер с кетчупом тоже оказался довольно не плох. А больше всего маме понравился сам мальчик, который хотел подружиться с её девочкой. Когда у мальчика посыпались на пол жареные куриные ножки, а сверху упал букет, и мальчик нагнулся за всем этим под стол, мама быстро сказала девочке на ушко:

— Он хороший. Не надо отказываться с ним дружить.

И девочка успела ответить маме на ушко:

— Рада, что он тебе тоже нравится.

Вечер прошёл чудесно. После ужина мальчик довёз их до дома на шикарном, бесшумно катившемся по вечернему городу троллейбусе. Это был какой-то очень романтичный троллейбус. Весь пол оказался усыпан белыми розовыми лепестками, и пахло в троллейбусе так, будто в нём только что везли сотню букетов свежих, только-только распустившихся роз. Мальчик купил маме и девочке троллейбусные билеты и подал руку, когда они выходили на остановке. Обеим.

Перед домом мальчик, прощаясь, сначала вежливо поцеловал в щёчку девочку, а потом поцеловал маму. Тоже в щёчку.

Мама и девочка пришли домой. Но спать легли не сразу. Сначала собирали осколки зеркала, потом долго сидели, разговаривали. О том о сём. Мама хотела сидеть ещё, но девочка напомнила, что маме завтра рано вставать на работу, повела маму укладываться спать.

— А почему, — спросила мама, уже в постели, — он меня тоже в щёчку поцеловал? Он нас из-за одинаковых причёсок случайно не перепутает?

— Надеюсь, не перепутает, — улыбнулась девочка. — И поцеловала маму в другую щёчку.

В один детский сад ходили способные, энергичные, предприимчивые дети. Однажды самая сообразительная рыжая девочка с кудрявыми волосами сказала:

— Не надоело вам целыми днями возить по полу машинки, пеленать кукол и маршировать на прогулках парами, держась за руки? Давайте займёмся бизнесом. Переделаем наш детский садик в банк. Быстро разбогатеем.

Дети согласились. Над дверью детского сада приделали табличку с крупными буквами: БАНК. Стали банкирами. И действительно очень быстро разбогатели.

Зарплату воспитательнице увеличили в сто раз. В детский сад приезжали на шикарных машинах с водителями. Своим папам и мамам ни в чём не отказывали. Что попросят, то и покупали. И давали карманные деньги.

Больше всех давала рыжая девочка с кудрявыми волосами. Она давала своим родителям столько карманных денег, что эти деньги у них даже в карманах не помещались. Вываливались на пол.

Сначала родители богатой девочки просто ходили, всюду сорили деньгами, но постепенно характеры у них начали портиться. Папа с каждым днём становился всё привередливей и привередливей, а мама — капризней и капризней. Оба перестали здороваться с людьми. Никому не говорили: спасибо, пожалуйста, извините, будьте добры. На своей работе больше не появлялись, сидели перед телевизором, ничего не делали. А если выходили из дома, тут же, немедленно начинали всем грубить. В ресторане грубили официантке, в поликлинике — врачу, в магазине — продавцу. В театре — билетёрше. В гостинице — горничной. В поезде — проводнице. В самолёте грубили стюардессе, а если удавалось добраться до кабины пилотов, умудрялись ещё и лётчикам нагрубить.

И нигде не соблюдали никаких правил. Нарушали все подряд. Даже дорогу переходили на красный свет. А если их спрашивали: «Зачем вы так делаете, на вас же сейчас кто-нибудь наедет?» — отвечали:

— Пусть только попробует! У него сразу начнутся крупные неприятности. Наша дочка знаете кто? Банкир. Сейчас как позвоним — она приедет на трёх машинах со своей охраной, быстро разберётся.

Рыжая девочка с кудрявыми волосами редко виделась с родителями, была очень занята в детском саду, то есть в банке, но иногда про них спрашивала. У охраны. И девочке рассказали, что характеры её папы и мамы сильно испортились.

— Надо с ними поговорить, — решила девочка. — Привезите их ко мне в банк.

И вот однажды утром папу и маму девочки привели в её кабинет.

— Что с вами? — спросила девочка. — Почему вы такими стали? Вы же всегда были хорошие, добрые, вежливые.

Мама отвернулась, заплакала. А папа сказал:

— Знаешь, почему мы всё время сердимся, на всех злимся и всем грубим? Потому что сами несчастные. Нам тебя не хватает.

— Меня? Не хватает? — удивилась девочка. — Мой тренер по плаванью в бассейне говорит: я даже немного поправилась. Думаете надо ещё потолстеть?

— Не надо толстеть, — вздохнул папа.

— И худеть тоже не надо, — всхлипнула мама. — Просто мы завтракать хотим.

— Пожалуйста, — говорит девочка. — Вас сейчас в самый лучший ресторан отвезут.

— При чём тут ресторан, — махнули руками папа и мама. — Мы с тобой завтракать хотим. Вместе. Каждый день. И обедать. И ужинать. И укладывать тебя спать. Хотим заботиться о твоём воспитании. Водить в зоопарк. К парикмахеру, если нужно.

— Парикмахер, — говорит девочка, — ко мне приезжает сам. Если нужно.

— А нам хочется тебя водить. Мы же твои папа и мама: Когда родители не могут заботиться о воспитании детей, им делается грустно. Они становятся несчастными.

— Давайте, — предложила девочка, — я вам другую, похожую на меня воспитанницу найму, тоже рыжую. А лучше пять. Нет. Семь рыжих воспитанниц. Будут к вам каждый день приходить, и вы сможете заботиться о них сколько душе угодно. Водите куда хотите. Я им такую зарплату назначу — бегом побегут. Хоть в зоопарк, хоть к парикмахеру, хоть к зубному врачу.

— Нам, — говорят родители, — никакие воспитанницы тебе не заменят. Ни рыжие, ни каштановые. Нам ты нужна.

— Папа, мама, у меня же бизнес. Банк. Если я по полдня с вами сидеть буду, я же гораздо меньше денег заработаю. Прибыль уменьшится. Вдвое.

— Тогда, — говорят папа с мамой, — получается совершенно безвыходное положение. Прости, дочка, но мы и дальше будем всем грубить. Не нарочно. Просто у нас всё время будет несчастное настроение. Ведь счастье за деньги не купишь.

Положение действительно сложилось совсем безвыходное, но эта история кончилась в конце концов хорошо. Рыжая девочка с кудрявыми волосами была всё-таки очень сообразительная, нашла выход. Пожертвовала половиной прибыли. Стала проводить время с папой и мамой, сделала их счастливыми. Девочка рассудила так:

— Чтоб мои папа и мама стали счастливыми, я откажусь от части прибыли, то есть от денег, которые были бы мои, если бы я от них не отказалась. И получится, что я эти деньги как будто заплатила. За счастье папы и мамы. Вот и выйдет, что я куплю им счастье за деньги. А говорят: счастье не купишь. Неправильно говорят.

Папа одного мальчика очень боялся темноты. Никогда не отворял дверь в тёмную комнату. Просил, чтобы сначала туда кто-то пошёл, включил свет, а потом уже заходил сам.

Открывать шкафы, ящики, даже маленькие коробочки папа тоже не решался. Говорил, что во всех закрытых шкафах, ящиках и маленьких коробочках слишком темно. Только холодильник открывать не боялся. Потому что там всегда загорается маленькая лампочка.

Мама, дедушка и бабушка мальчика темноты совсем не боялись, часто смеялись над папой, дразнили трусом, даже однажды попробовали втроём запихнуть его в тёмную кладовку. Хотели отучить от страха. Но папа вырвался и убежал. Мальчик, когда узнал про это, рассердился, попросил, чтобы они больше так никогда не делали.

Сам мальчик много раз пробовал объяснить папе, что в темноте нет ничего страшного и в неё спокойно можно входить. Но папа не соглашался, отказывался идти в темноту.

Однажды вечером мальчик присел рядом с папой:

— Давай поговорим про темноту. Ты, наверно, думаешь, что в темноте есть что-то опасное?

— Я не думаю, — сказал папа. — Просто боюсь.

— А ты подумай. Ну что может быть страшного в темноте?

— Ого, — говорит папа, — сколько всего! Даже не сосчитаешь. И то, и другое, и третье. Всё может быть. Такое, чего и не ждёшь.

— А если бы ты сам побывал в темноте и убедился, что там ничего опасного нет, ты бы меньше боялся?

— В темноту один не пойду, — твёрдо сказал папа.

— Пойдём вместе. Вдвоём. В спальню. Со мной тебе не будет страшно. Ты ведь уже большой, совсем взрослый папа. И я знаю: ты у меня очень смелый. Пойдём.

Мальчик долго уговаривал папу, и папа наконец согласился:

— Ладно. Только я всё время буду держать тебя за руку.

Папа с мальчиком взялись за руки, постояли немножко перед дверью в спальню, а потом быстро вошли в темноту и закрыли за собой дверь.

В темноте было очень темно. И что-то шуршало. Шелестело.

— Ты тут? — шёпотом спросил папа.

— Конечно, тут. Ты же держишь меня за руку.

— А что это так страшно шуршит?

— Занавеска. На окне. Ветер её шевелит, потому что окно открыто. Видишь, ничего страшного нет.

— Нет, не вижу, — прошептал папа. — Тут очень темно.

— А ты пощупай рукой. Сразу поймёшь: всё такое же, как при свете. Совсем не опасное.

Папа протянул пальцы в темноту, пощупал. И быстро отдёрнул руку.

— Ой! Тут что-то живое. Стоит.

— Не может здесь, в спальне, — спокойно сказал мальчик, — живое стоять. Включим свет — окажется никакое не живое.

— Лучше бы оказалось живое, — дрожащими губами прошептал папа. — Когда мёртвое в спальне стоит — ещё страшней.

— Да это, наверно, просто какой-нибудь стул. Не бойся. Пощупай ещё раз.

Папа пощупал.

— У стула, — зашептал папа, — ножки другие. Спинка твёрдая, гладкая. А тут всё мягкое, тёплое. И дышит. Это не стул.

— Тогда это, наверно, мама, — говорит мальчик. — Прокралась тихонько в спальню и спряталась в темноте. Чтобы тебя в шутку напугать.

— Маму, — возразил папа, — я на ощупь хорошо знаю. Это не она.

— Может, бабушка? — предположил мальчик.

— Бабушку я, конечно, хуже знаю, чем маму. Но думаю, это тоже не она. И на дедушку не похоже. У дедушки голова лысая, без усов. А тут и усы есть, и на голове волосы. Это кто-то совсем чужой у нас в спальне стоит. Давай лучше свет включим, а то страшно в темноте чужие усы щупать.

Включили свет. Оказалось, действительно, стоит посередине спальни живой, усатый, совершенно чужой человек. И смотрит вытаращенными глазами.

Мальчик даже попятился. От неожиданности. А папа — нет. Папа ведь только темноты пугался, при свете отважный был. Когда светло — никого не боялся. Ни усатых, ни тех, которые без усов.

— Вы кто такой? — спросил усача мальчик. — Как сюда попали и что тут делаете?

Но оказалось, папе это совсем не интересно. Не разбираясь, папа схватил чужого усача за шиворот, поднял в воздух. Рубашка усача задралась, и на волосатом животе обнажились синие буквы татуировки: «Не забуду дочь родную». Но папа не стал читать про дочь усача. Просто поднёс его к окну, выставил наружу и разжал пальцы. Усач полетел вниз. Правда, летел не долго, окно спальни было на первом этаже.

На следующий же день папа пригласил мастеров, и они вставили во все окна квартиры решётки. Для безопасности. Но бояться темноты папа, к сожалению, так и не перестал. Наоборот. Ещё сильней убедился, что в каждой темноте может оказаться что-нибудь неожиданное.

Папе одного мальчика дали ключ, чтобы он мог возвращаться домой, когда никого нет. Раньше папе ключ не давали, боялись потеряет. А теперь доверили.

— Ты понимаешь, что такое ключ? — спросил мальчик.

— Железка, — сказал папа. — Двери открывать.

Мальчик покачал головой:

— Ключ не просто железка. Догадываешься, что будет, если ты его потеряешь?

— Ты рассердишься?

— Да. Но это не главное. Представь себе: к нашей двери подходит плохой чужой человек, у которого нет ключа от нашего дома. Что он сделает?

— Сломает дверь?

— Дверь прочная. Начнёт ломать — на шум прибегут соседи с милицией. Нет. Он позвонит или постучится. Я спрошу «Кто там?». Он услышит: ребёнок дома — убежит. А если ты окажешься дома, один, ты ведь знаешь: дверь чужим открывать нельзя.

— Я не открою.

— Правильно. А теперь представь, что у этого плохого чужого есть ключ от нашего дома.

— Он, — ужаснулся папа, — откроет дверь. Придёт сюда.

— Да. Ключ, который тебе дали, это возможность в любое время войти к нам без спроса. Поэтому терять ключ ни в коем случае нельзя. Чужой найдёт. Войдёт, когда нас нет дома, унесёт наши лучшие вещи. Мои игрушки, твои пиджаки, мамины платья, наш компьютер. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнул папа. — А если он войдёт, когда мы дома, мы ему ничего не дадим.

— Когда мы дома, — нахмурился мальчик, — это ещё хуже. Он может прийти ночью, когда мы спим. И если окажется маньяк, разрежет нас на маленькие кусочки.

— Мы не проснёмся? — удивился папа. — Не почувствуем? Будет не больно?

— Проснёмся. Но будет уже поздно.

— Тогда, — быстро решил папа, — пусть лучше твои игрушки возьмёт. И мои пиджаки с компьютером. А мамины платья он, наверно, не заберёт. Разве маньяки носят платья?

— Носят, — сказал мальчик. — Довольно часто. Теперь понимаешь, почему этот ключ надо беречь как зеницу ока?

— Синицу чего?

— Не синицу, а зеницу. Ока. Так глаз называется. Короче говоря, вот тебе ключ, смотри, не потеряй. И никому не давай.

Папа привязал ключ к верёвочке, надел на шею, пришёл на работу.

Председатель совета директоров фирмы, в которой папа работал, выглянул из своего кабинета, увидел верёвочку у папы на шее, спрашивает:

— Это у вас что?

— Ключ.

— Нашли где-нибудь?

— Нет. От моего дома ключ. Чтобы я мог сам дверь открывать.

— Здорово. Дайте поносить.

— Нельзя. Мне сказали: никому не давать.

— Ну, дайте, пожалуйста. Я отдам. Только до обеденного перерыва поношу. Пусть наши сотрудники думают, что мне тоже ключ от дома доверяют.

— А вы не маньяк? Мамины платья не носите?

— Конечно нет. Вы же видите, я в нормальном костюме.

Папа дал. Председатель совета директоров полдня ходил гордый, и все ему завидовали. В середине обеденного перерыва папа потребовал ключ назад. Тоже немножко погордился: сидел и небрежно крутил над головой верёвочку с ключом. Потом надел на шею, спустился в кафе, которое было напротив работы. Решил купить горячий бутерброд или треугольник пиццы — пожевать. В кафе стояла небольшая очередь. Перед папой оказался ребёнок школьного возраста. В красной кепочке. Он внимательно посмотрел на верёвочку с ключом у папы на шее. Когда папа возвращался на работу с бутербродом, школьник его догнал.

— Как хорошо, что я вас встретил! Я с вашим ребёнком в одном классе учусь.

— С моим мальчиком? — обрадовался папа.

— Да. С мальчиком. Тут такое дело: ваш мальчик ключ от дома потерял. Войти не может. А ему в туалет надо. По маленькому. Уже терпеть трудно. Просил меня побежать к вам на работу, попросить ключ. Вы ведь свой не потеряли?

— Нет. Вот он. На верёвочке.

— Давайте быстрей сюда. Я вашему мальчику отнесу.

Папа поскорей снял с шеи ключ, отдал ребёнку школьного возраста.

— Кстати, — обернулся школьник, убегая, — напомните ваш адрес. Какая там улица, номер дома, квартира?

Тут папе кцк будто что-то подсказало в голове: «Скажи неправильный». И папа вместо адреса: улица Синицына, дом три, квартира восемь, сказал: улица Зеницына, дом восемь, квартира три.

Вечером, когда папа рассказывал дома историю с ключом, туалетом и красной кепочкой, мальчик сначала сурово хмурился, а потом удивился, даже похвалил папу, сказал:

— А ты, оказывается, не так прост. Жулика обманул. Хитёр. Молодчага.

Папа одной девочки возвращался с работы мимо старой песочницы, в которой сидела малышня со своими совочками. Малыши заметили папу, окликнули:

— Эй, взрослый, иди сюда.

Папа хотел притвориться, будто не слышит, но самый крупный, круглоголовый малыш, сказал:

— Ха-ха. Струсил. Как девчонка.

Папа вернулся. Подошёл.

— Хочешь совочком в лоб? — поинтересовался круглоголовый.

— Нет, — ответил папа, — не хочу.

Малышня засмеялась.

— С работы идёшь? — спросили папу. — Да.

— Зарплату несёшь?

— Сегодня, — честно сказал папа, — не давали.

— А ну выверни карманы, докажи.

— Не выверну.

— Конечно, не вывернешь, потому что врёшь.

— Не вру, — обиделся папа и вывернул карманы, доказал свою честность.

Из одного выпала конфета. Утром, когда папа уходил на работу, её заботливо положила туда девочка.

— Ещё конфеты есть? — спросил круглоголовый.

— Нет, — честно сказал папа. — Вот, карманы вывернуты.

— А дома?

— Дома есть. В буфете. В вазочке лежат.

Круглоголовый малыш дожевал папину конфету, подмигнул незаметно остальным:

— Помните, когда у меня дома конфеты были, я взял без спроса, вынес во двор, друзей угостил.

— Да, да, — подтвердили остальные, — ты смелый.

— А тебе, — глянул на папу круглоголовый, — слабо взять без спроса, нам вынести? Забоишься?

Папа промолчал.

— Слабо! Сразу видно, что ему слабо, — презрительно протянул другой малыш, не такой круглоголовый.

— Ничего не слабо, — тихо сказал папа. — Захочу и возьму. Вынесу.

— Ну, неси.

Папа пошёл домой. Открыл буфет, стал перекладывать конфеты из вазочки в карман.

— Папа, что ты делаешь? — удивилась девочка, входя в комнату.

— Конфет хочу. А что, нельзя?

— Пожалуйста. Ешь на здоровье. В карман зачем?

— На потом.

Папа набрал в карманы конфет, спустился к песочнице.

— Ты глянь, принёс! — удивились малыши и похвалили папу за смелость.

— Значит, ты не трус? — спросил круглоголовый.

— Нет. Да. Не трус. Я смелый, — похвастался папа.

— А если мы тебе пистолет дадим, — усмехнулся другой, не такой круглоголовый, — не струсишь вон тех бабушек на скамейке облить? Из водяного пистолета?

Папа посмотрел на скамейку. Ему не хотелось обливать бабушек, но ещё больше папе не хотелось считаться трусом.

— Да ты не робей, — ткнул папу совочком круглоголовый, — бабушки сами просили. Жарко, говорят, облейте нас, дети, водой.

— Из пистолета, — добавил другой, не такой круглоголовый. И хихикнул.

— Давайте. Оболью, — решительно сказал папа.

Папе дали пистолет. Он пошёл к скамейке. Наставил пистолет на бабушек. Прицелился. Выстрелил, пустил струю веером. По бабушкам. Бабушки всполошились. Заголосили. Одна, та, что была моложе, ухитрилась закрыться газетой. Остальные мокли так, без газет.

Вдруг рядом с папой затормозили сразу несколько велосипедов. Папу схватили за руки. Отобрали водяной пистолет.

— Это что такое? — закричали третьеклассники, внуки бабушек. — Хулиганство! Позор!

— Я его знаю, — обрадовался один бабушкин внук. — Он нашей одноклассницы папа. Давайте его к ней отведём, расскажем, чем он тут занимается.

Папа хотел объяснить, что бабушки сами просили, нет обернулся, увидел пустую песочницу и промолчал. Понял, что его обманули. Бросили одного.

На следующий день был выходной. Папе не надо было идти на работу.

В этот день девочка обещала папе сюрприз, сказала, что они вдвоём пойдут в одно восхитительное место. Но они никуда не пошли. Папа сидел дома наказанный. Смотрел в окно на веселящуюся в песочнице малышню и думал, что теперь, возвращаясь с работы, будет ходить домой другой дорогой.

Одни дети, мальчик и девочка, неустанно заботились о своём папе, часто старались ему хоть чем-нибудь помочь. Папа кричал, вырывался, пробовал куда-нибудь убежать, но дети всё равно догоняли и помогали.

— Я хочу сам. Дайте, я сам сделаю, — умолял папа.

— У тебя не получится, — говорил мальчик.

— Вот научишься, — добавляла девочка, — тогда пожалуйста.

— А сейчас давай вместе, — предлагали дети и всё делали сами. Без папы. Вместо него.

Хочет папа маму обрадовать, её любимые цветы в горшочках на окошке полить, возьмёт лейку и, нечаянно, прольёт одну капельку на подоконник. Девочка тут же подбежит с тряпкой, капельку вытрет, лейку отнимет, все горшочки сама польёт.

Собирается папа на работу, сидит в прихожей на маленькой скамеечке, пыхтит, туфли зашнуровывает. А шнурки путаются, не сразу в дырочки лезут. Только-только начинает получаться, а мальчик уже туг как тут: присел на корточки, быстро-быстро обе туфли зашнуровал.

Папа работал председателем совета директоров одной крупной фирмы. Фирма занималась выращиванием разноцветных тюльпанов и роз. Когда тюльпаны и розы вырастали, фирма отправляла их в цветочные магазины, чтобы покупатели могли приобрести красивый букет. Себе или в подарок.

Составит папа какой-нибудь приказ, распоряжение подчинённым сотрудникам фирмы, например, чтоб они луковицы тюльпанов в Голландии купили, а мальчик говорит:

— Дай-ка я посмотрю твой приказ. Нет. Такой приказ никуда не годится. Луковицы надо не в Голландии покупать, а на базаре у одной бабушки. Давай вместе другой приказ напишем.

Сядут мальчик с девочкой, папин приказ перечеркнут, напишут свой, новый, и велят папе подписываться.

— Не буду подписываться. Это не я писал.

— Какая разница? Мы же твои дети. Немножко тебе помогли. Ты же не хочешь, чтобы из-за твоих необдуманных приказов вся фирма разорилась и большинство сотрудников оказались безработными. Они тебя за это по головке не погладят.

Папа посопит, посопит и подпишет. Но однажды отказался. Дети хотели, чтоб фирма больше красных роз выращивала, з папа упорствовал, хотел, чтобы больше выращивалось белых. И не так уж всё это важно было. Просто папе стало обидно, что ему не дают делать по-своему. Ничего не доверяют.

— Неправда. Мы тебе доверяем, — сказали дети. — И ты это прекрасно знаешь. Вот недавно ключ от дома вручили. Чтобы ты сам мог открывать дверь. Доверили. Несмотря на то что ты запросто можешь его потерять.

— Ага, — говорит папа. — Я этот ключ полгода у вас выпрашивал. Уже у всех наших сотрудников давным-давно ключи были. А у меня нет. Все надо мной смеялись. И потом, вы мне только от одного замка ключ дали, а у нас на двери их два.

— Ну и что? Мы на два замка запираем, только когда уходим, а если кто-то дома, дверь всего на один замок заперта. И ты сам всегда можешь её отпереть. Пожалуйста.

— Эх! — махнул папа рукой. — Ничего вы не понимаете!

— Не дерзи, — сказал мальчик. — Не смей грубить детям. Быстро подписывай приказ про красные розы и отправляйся спать. Завтра понесёшь приказ на работу.

— Не понесу. Я этот вопрос вынесу на совет директоров. Завтра же.

— Пожалуйста. А мы придём на ваш совет и всем объясним, что ты ошибаешься, неправильные приказы пишешь. Скажем: напрасно вы его председателем совета директоров выбрали. Это для папы слишком большая ответственность. Надо его уборщицей выбрать. Чтоб он на работу не с приказами, а с веником приходил.

— Не надо, — всхлипнул папа, — я подпишу.

— Вот и хорошо, — погладила папу по головке девочка. — Молодец. Правильно. Мы же как лучше хотим. И кстати, если у тебя завтра совет директоров, будь добр, надень сверху на костюм мамин фартук.

— Зачем? — испугался папа.

— А помнишь, в каком виде ты после прошлого совета пришёл? У вас же там, на столе, бутерброды с сёмгой, чашечки с кофе стоят. И вы, в перерывах, этим друг в друга кидаетесь. Пёстрый фартук возьми, который весь в бантиках.

— Не возьму, — твёрдо сказал папа. — Мамин фартук почти что платье. В маминых платьях одни маньяки ходят. Не надену.

— Какие маньяки? Что за выдумки? Тебе же нравится твой новый костюм. Хочешь его окончательно испортить?

Дети поцеловали папу, пожелали ему спокойной ночи, напомнили, чтобы он перед сном обязательно вымыл ноги. Папа побрёл спать, а дети вздохнули и сказали друг другу, что когда-нибудь папа обязательно поймёт, они всегда хотели ему только добра, и будет им за всё благодарен.

У одной дочки папа просил машину.

— Зачем тебе? — удивлялась дочка. — Сам говоришь, на метро добираться гораздо быстрей. Всюду пробки. Автомобилей на улицах полным-полно. Разве не так?

— Так, — соглашался папа. — А машину от этого ещё сильней хочется.

— Давай я тебе игрушечную машинку куплю. Маленькую.

— Нет. Купи большую машину. Я ведь уже большой.

— Большая дорого стоит, — вздохнула дочка.

— А ты всё равно купи.

— Куплю, — погладила папу по голове дочка. — Обязательно. Только придётся немножко подождать. Нет у нас с тобой сейчас таких денег.

— А какие есть? Я место одно знаю. За углом. Обменный пункт называется. Можно те, какие есть, поменять нате, какие нужны, чтоб машину покупать. Показать место?

— Спасибо, папа, не надо. Ты мне лучше скажи, какая у тебя зарплата.

Папа сказал. Дочка вздохнула.

— Придётся нам, — решила дочка, — деньги взаймы брать.

— Где возьмём? — встрепенулся папа.

— Брать деньги, — сказала дочка, — надо там, где они есть. В банке.

— В какой пойдём? — вскочил папа.

Поблизости было два банка. Один взрослый, другой детский. Взрослые повесили табличку «Банк» на музей изобразительных искусств, и музей стал изображать банк. А дети переделали в банк свой детский сад. Повесили на него такую же табличку. Папа с дочкой посовещались, приняли решение: дочке идти в детский банк, а папе во взрослый.

Во взрослом банке было очень красиво. Всюду стояли мраморные скульптуры, колонны, и висели старинные картины в толстых бревенчатых рамах.

— Дадите мне денег взаймы? — спросил папа.

— А вы вернёте? — заинтересовались взрослые банкиры.

— Подождите минуточку, мне надо посоветоваться, — попросил папа и позвонил дочке по телефону.

— Они, — сообщил папа дочке, — спрашивают: верну я их деньги или не верну. Что говорить: правду или неправду?

— Говори правду, — посоветовала дочка. — Всегда надо говорить правду. Неправду не надо говорить никогда.

Папа сказал правду.

— Ладно, — говорят взрослые банкиры. — Вот вам бумага. Она называется бланк. Пишите заявление.

— А что писать?

— Изложите свою просьбу денег. И банк вам даст.

— Деньги? — обрадовался папа.

— Нет. Ответ. Отрицательный. В нём будет написано: «В вашей просьбе отказано с уважением».

Папа написал заявление, получил отрицательный ответ, пошёл домой. А папина дочка сидела в детском банке, разговаривала с рыжей кудрявой сообразительной девочкой-банкиршей. Вокруг на полках лежали игрушки, куклы, разноцветные мячики, а на полу стояли в два ряда деревянные лошадки.

— Денег взаймы дашь? — спросила папина дочка рыжую девочку.

— А тебе очень нужно?

— Очень. Папа машину просит.

— Какую?

— Сейчас спрошу.

Дочка позвонила папе по телефону:

— Ты какую машину хочешь?

— Жёлтую. С четырьмя колёсами.

— Хорошо, — сказала рыжая девочка папиной дочке, — пойдёшь по коридору, откроешь вторую дверь слева. Там, в комнате, стоят горшки с пачками денег. Возьмёшь два горшка. Только смотри, не забудь: когда вырастешь, начнёшь получать зарплаты — вернёшь в банк на один горшок больше. Не два, а три.

— Полные?

— Это уж как получится.

В одно прекрасное утро просыпается папа, дочка ему говорит:

— Выгляни в окно. Видишь, во дворе новая жёлтая машина стоит — это твоя.

— Спасибо, — обрадовался папа, хотел сразу бежать вниз, но дочка сказала:

— Сначала надо умыться, почистить зубы, позавтракать, надеть брюки, рубашку, побриться и не забыть положить в карман водительские права. Где твои водительские права?

— В картонной коробке.

— В какой коробке?

— В той, где паспорт.

— А паспорт где?

— Тоже в коробке. В той, в которой водительские права.

Наконец водительские права нашлись. Папа положил их в карман, спустился во двор, нажал новенькую кнопку на новеньком пульте, отключил автомобильную сигнализацию, открыл дверцу, отпустил стояночный тормоз, достал из багажника буксирный трос. Дочка увидела в окно, как папа с машиной возится, позвонила ему на мобильный телефон.

— Что ты копаешься, не едешь? По телевизору говорят: пробки. Никуда добраться не успеешь.

— А я и не собираюсь никуда добираться, — сказал папа и привязал красный буксирный трос к жёлтой машине. — Я её по двору за собой тянуть буду. На верёвочке.

В субботу одной девочке неожиданно пришлось наказать своего папу за то, что он вчера во дворе обстрелял бабушек из водяного пистолета. Такого хулиганства девочка от своего тихого, скромного отца никак не ожидала.

— Папа, — сказала девочка, — ты понимаешь, что очень жестоко со старушками поступил?

— Я не поступал. Просто водой стрельнул. И всё. Один раз.

— Хорошенький раз. Семь бабушек наповал облил.

— Не семь. Только шесть. Одна газетой укрылась.

«Что же теперь будет? — размышляла девочка. — Сегодня он бабушек из пистолета облил, завтра милиционеров поливать начнёт. Сначала рядовых, потом лейтенантов, потом полковников. Так он и до милицейских генералов дойдёт».

— О чём ты думал, — возмущённо спросила девочка, — когда струю в бабушек пускал?

— Я, — честно сказал папа, — думал: попаду или не попаду. Вдруг промажу.

«Нет, — решила девочка, — сам он не остановится. Возьмёт и обольёт самого главного милиционера — министра внутренних дел. Другие министры под руку попадутся — их тоже обольёт. Министра образования, министра здравоохранения, министра обороны. А заодно и премьер-министра. С ног до головы. Кончится тем, что папа сунет в карман водяной пистолет, пойдёт в Кремль. Обливать президента. Всего этого допускать нельзя. Надо остановить его прямо сейчас, пока ещё есть надежда, что папа может исправиться».

Наказанный папа тосковал у окна, девочка смотрела на него и думала, что вообще-то папино наказание совсем некстати. На столе лежат очень дорогие билеты в самый большой театр. Два билета на балет достались девочке случайно. Как раз в субботу она собиралась устроить папе сюрприз: пойти вместе с ним смотреть балет, и вот теперь папа сидит наказанный, а билеты пропадают, потому что нельзя же вести на балет человека, который совершил хулиганский поступок и никакого балета не заслужил. Но если человек раскаивается, то это, конечно, уже совсем другое дело.

— Ты раскаиваешься? — спросила девочка папу.

— В чём?

— В бабушках. Понимаешь, что это насилие, которого с бабушками допускать нельзя? Старушки могли простудиться.

— А зачем они про них сказали, что им жарко, что они сами просят? А сами убежали.

— Что ты выдумываешь? Разве бабушки просили тебя их обливать? Говори честно, просили или не просили?

— Не просили.

— Ну вот. Наконец-то решил говорить правду. Это хороший признак. Значит, ты уже начал раскаиваться. Начал?

— А зачем они мои леденцы взяли? И все сгрызли.

— Опять враньё. Громоздишь ложь на ложь, — вздохнула девочка. — Бабушки не грызут леденцов. У них для этого зубы не приспособлены. Если ты меня уважаешь, немедленно, сейчас же говори правду. Грызли бабушки твои леденцы?

— Не грызли.

— Молодец, — обрадовалась девочка. Ей было приятно, что она так быстро сумела добиться от папы правды. Ещё немного усилий, и можно будет простить папу, отправиться вместе с ним в театр на балет. Девочке очень хотелось увидеть, как танцует новая восхитительная балерина, про которую все говорили, что она раньше весила сто килограммов и была водителем троллейбуса.

Но папа, хоть он и встал на путь исправления — начал иногда говорить правду, — всё-таки пока не очень раскаивался, прощения не просил. А главное, вины своей не признавал вовсе. Надо было срочно что-то предпринимать. Чтоб не опоздать на балет.

— Почему ты боишься честно признать свою вину?

— Я не боюсь.

— А знаешь ли ты, — взволнованным голосом спросила девочка, — в чём настоящая, главная мужская смелость? Знаешь в чём?

Папа очень заинтересовался.

— Думаешь, главная смелость, — продолжала девочка, — в том, чтобы брать без спроса конфеты, в бабушек из пистолетов водой пулять? Нет, дружок. Не в этом главная смелость.

— А в чём? — спросил папа.

— Настоящая храбрость, отвага, мужество в умении отвечать за свои поступки. В признании: «Я виноват. Наказывайте меня». Потом раскаешься, попросишь прощения, скажешь: «Я больше не буду».

Папа разочарованно отвернулся.

— Я смелый, — сказал папа. — И честный. А все дразнят: «Трус. Врёшь, тебе слабо». Всегда дразнили. Когда маленький был — тоже. Девчонкой обзывали. Балетницей. Кричали: «Куколка, балетница, воображуля, сплетница». Я из-за этого прозвища Балетница на всю жизнь балет возненавидел. Смотреть не могу. Тошно.

В глазах у девочки что-то мелькнуло.

— Значит, не хочешь признать вину? Не станешь просить прощения? Хорошо же. Будешь наказан. Ты у меня это наказание надолго запомнишь. Собирайся немедленно, мы идём в театр. На балет.

Папа одной девочки вечно заводил себе неподходящих знакомых. То с ворами познакомится, то с террористами. И встречается с ними, встречается. Каждый день.

— Папа, — огорчалась девочка, — неужели нельзя с приличными взрослыми встречаться? Зачем ты всё время с преступниками знакомишься?

— Мне с ними интересно.

— Странные у тебя интересы. Посмотри, сколько хороших, скромных, прилично одетых взрослых по улицам ходит, а ты себе в знакомые обязательно какого-нибудь бандита, с татуировкой на животе, найдёшь. И где ты их только откапываешь?

— Места знаю, — говорил папа и продолжал интересоваться всякими злоумышленниками.

Вот наловит папа где-нибудь воров, приведёт к себе на работу и возится с ними, возится.

— Давайте, — говорит им, — играть, как будто вы честные граждане.

— Уходи, — злятся воры, — не хотим с тобой играть. Ты милиционер. Мы с милиционерами не играем.

Папа девочки работал милиционером. У него даже звание было: генерал-лейтенант милиции. Маме девочки папина работа не нравилась. Она воров терпеть не могла.

— Если уж ты работаешь милиционером, — говорила мама мужу, — так хоть бы взятки домой приносил. А ты не носишь. Не берёшь их, что ли?

Взятки папа, конечно, брал. Он много раз слышал, что все милиционеры взятки берут, не хотел, чтоб на работе над ним смеялись. Хотел быть, как все. Но взятки эти были папе совсем не нужны, и каждый раз, возвращаясь домой с работы, папа по дороге выбрасывал их в какой-нибудь мусорный бак. А мама на него за это сердилась. Ела его поедом. Говорила:

— Тоже мне — милиционер. Взятку до дома донести не можешь.

Папа огорчался, грустил. Часто сидел вечерами на кухне перед полным стаканом коричневого чая. Угрюмый.

Девочка к нему подойдёт:

— Опять с мамой поссорился?

— Опять.

— И воры твои играть с тобой не хотят?

— Не хотят. И террористы тоже не хотят. Недавно поймали одного. С бомбой. Не признался. «Это у меня, — говорит, — не бомба, а шарф». Пришлось отпустить.

— А ты, — гладит папу по голове девочка, — других бы каких-нибудь друзей себе завёл. Честных. Образованных. Играл бы с ними в умственные игры. И тебе хорошо, и маму обрадуешь. Плюнь на этих воров с террористами.

— Не могу я на них плевать, — вздыхает папа. — Жалко мне их. Они же не виноваты, что злодеями стали, у них так жизнь сложилась, их собственные дети испортили. Вот у бандита с татуировкой на животе дочка — самая настоящая бандитка. Каждый день своему отцу плохие примеры показывала. Он сначала хороший был. Вежливый. А она с раннего детства в детском саду всех била, совочки отнимала, ведёрки опрокидывала. Потом стала мороженое у детей на улице отбирать. Мороженое очень любила. Просто какая-то страсть у неё к этому мороженому. А заодно, вместе с мороженым, если увидит игрушки у детей, тоже отбирает. Мороженое съест, а игрушку домой принесёт. Отец спрашивает:

— Эта красивая кукла откуда взялась?

— Это, — говорит дочка, — добыча. Теперь у нас дома много таких кукол будет. Сколько захочу. А тебе, папочка, что принести?

— Мне, — смущается отец, — новый мобильный телефон хочется.

— Принесу.

На следующий день приносит дочка отцу телефон, а у самой все руки в крови. По локоть.

— Поранилась? — испугался отец. — Сейчас йод достану.

— Не надо йода. Это я у одного взрослого телефон попросила, а он давать не хотел. Пока не отдавал, весь об мои ногти исцарапался.

— Так это чужая кровь? — ещё больше испугался отец.

— Ха-ха, — смеётся над отцом дочка. — Чужой крови испугался. Чужая кровь — это пустяки. Её даже йодом мазать не надо, как свою. Смыл водой из-под крана и порядок.

— Вот так, — говорит генерал-лейтенант милиции своей девочке, — эта дочка-бандитка постепенно отца своего к преступлениям и пристрастила. Правда, мороженое он не полюбил, но преступником стал. Вместе с дочкой. Начал с ней по ночам в парках гулять, людей грабить. И сделал себе татуировку на животе: «Не забуду дочь родную».

— Хорошо, — сказала девочка, — что ты мне эту историю рассказал. Теперь понимаю, почему ты со своими ворами возишься. Уговариваешь их с тобой во что-нибудь поиграть.

— Я, — говорит папа, — надеюсь, они когда-нибудь согласятся. И станут честными гражданами.

— Ты, — поцеловала папу девочка, — хороший человек. Добрый. Настоящий офицер милиции. Только очень наивный. Романтик. Но я тебя всё равно уважаю. И с мамой обязательно поговорю. Скажу, чтоб не ела тебя поедом, не заставляла взятки домой носить. Обойдёмся как-нибудь без взяток. Сама-то она в налоговой инспекции служит, там тоже, говорят, все взятки берут, а мама уж какой год налоговым инспектором работает, а ни одной взятки домой так и не принесла. Чего ж она от тебя требует?

Родители одного мальчика вечно с кем-нибудь на что-нибудь спорили. Только на что бы они ни спорили, в результате им всё равно доставались шишки, царапины и синяки. Однажды родители даже с крыши упали. Оба. Мама на спор, а папа просто так, за компанию. Пришлось их в гипс забинтовывать, в больницу класть. На полтора месяца. Вот лежат папа и мама в больнице, выздоравливают. Мальчик приходит их навещать в больничную палату, спрашивает:

— Что вам принести?

— Принеси нам, — просит мама, — апельсины с яблоками. А то нас тут в больнице только одной мягкой кашей кормят.

— Хорошо, — обещает мальчик, — завтра же принесу.

Родители обрадовались. Переглянулись.

— Спорим, — предлагает мама папе, — когда медсестра уколы нам делать придёт, ты в неё яблоком не попадёшь, а я апельсином попаду.

— Спорим, — соглашается папа. — А кидать когда? Когда только дверь откроет или когда уже укалывает?

— Нет, — испугался мальчик, — если вы такие споры устраиваете, я вам ни яблок, ни апельсинов не принесу.

— А дыни с арбузами, — спрашивает мама, — принесёшь?

— Нет.

— Жаль, — огорчился папа. — С арбузом я бы у мамы сразу спор выиграл.

— Папа, — спрашивает сын, — а зачем ты на крышу лез?

— К маме, — говорит папа. — Увидел, как она там прыгает, забрался. А что? Ей можно, мне нельзя?

— А ты, мама, — удивляется мальчик, — ты же взрослая интеллигентная женщина, у тебя два высших гуманитарных образования, ты-то как на крышу попала? Почему там оказалась?

— Ну, я, — говорит мама, — шла мимо песочницы, а в ней сидит один наглый такой круглоголовый малыш, дошкольник. И дразнится: «Спорим, вам, тётя, слабо на крышу залезть. И попрыгать там на одной ножке». — «Спорим, — говорю, — не слабо». Залезла и попрыгала.

— А что он тебе проспорил? — спрашивает папа.

— Кто?

— Дошкольник. На что вы с ним спорили?

— Да мы, — вздохнула мама, — договориться не успели. Я сразу полезла.

— Надо было заранее договариваться, — покачал головой папа. — Я вот в прошлую пятницу в «Макдоналдсе» с одним школьником в красной кепочке на десять гамбургеров поспорил. Что за минуту десять гамбургеров съем.

— Съел? Выиграл? — заинтересовалась мама.

— Почти. Девять съел, а на десятый у него денег не хватило. Так он, бессовестный, ещё и требовал, чтоб я ему обратно деньги вернул. Мы, говорит, не на девять спорили, а на десять.

— Это же нечестно! — вскричала мама. — Какой жулик. — И стукнула гипсовой ногой по больничной тумбочке.

— Папа, мама, — говорит мальчик, — когда же вы угомонитесь? Когда поймёте, что нельзя с кем попало на что попало спорить? Это очень опасно. Даже не знаю, что мне с вами делать.

— Ясно что, — говорит мама. — Судьёй будешь. Арбитром. Скажешь, кто победил в нашем с папой споре.

— Про яблоки с медсёстрами? Ни за что.

— Нет, нет. Это другой спор. Я уже договорилась, чтоб, когда нас из больницы выпишут, гипс с ног не снимали. А доктор обещал ещё и костыли подарить. Мы с папой в гипсе на костылях домой поскачем. На спор. Кто быстрей.

— Я, конечно, — усмехнулся папа, — первый буду. Это как пить дать. Я вчера с самим доктором соревновался. По лестнице. Мы с ним в гипсе мчались. На костылях. На два этажа его обогнал.

— Как с доктором? — удивился мальчик. — Он что, тоже ноги сломал? В гипсе лежит?

— Да не лежит он, а прыгает, — объяснил папа. — И не сломанные у него ноги. Но он же тоже живой человек, ему тоже хочется. Попросил медсестёр наложить гипс. На здоровые ноги. На полчаса. Чтоб со мной посоревноваться. На два этажа отстал. С непривычки. Очень расстроился. Гипс снимать не стал. Так и пошагал домой, с костылями под мышкой. Я, говорит, на двенадцатом этаже живу, потренируюсь. Завтра всех вас запросто обгоню.

Возвращается мальчик из больницы домой, думает: «Взрослых нужно всё время в больничных палатах держать, с самого детства. Потому что, как только эти взрослые из больницы выйдут, тут же обратно в неё попадут. Взрослых из больниц выпускать — напрасный труд. Правильно говорят: чем больше дома взрослых, тем больше нужно бинтов в домашней аптечке. И йод домой из аптеки носить. Вёдрами».

У одной девочки мама не собиралась книжки читать. Отказывалась. За целый месяц только одну книжку в руках держала. Тоненькую. И то всего половину минуточки. Потому что девочка ей дала.

— Смотри, — сказала, — какая увлекательная история про колобок. Прочти.

Мама взяла книжку, поводила пальцем по первым буквам, отложила в сторону:

— Скучно.

— Как скучно? Ты до какого места прочла?

— До деда голодного. Как он хлеба просит.

— Где хлеба? — девочка заглянула в книжку. — Не хлеба. Дед просит бабку испечь колобок.

— Это одно и то же. Колобок — хлеб.

— Колобок не простой хлеб. Он разговаривает. Песенку поёт.

— Себя рекламирует? Ешьте меня, я сытный. Свежий и аппетитный. Сто раз такие рекламы по телевизору видела. Все песенки поют. И хлебы, и помидоры, и памперсы. Надоело.

— Колобок не реклама. Неужели тебе совсем не интересно, что с ним будет? Ты ведь не знаешь, чем кончится. Ни за что не догадаешься.

— Я, — говорит мама, — примерно представляю себе, чем обычно такие дела кончаются. Его съедят.

Девочка помолчала, подумала, что, хотя мама и отказывается книги читать, всё-таки она довольно сообразительная женщина. Особенно для своего возраста. Видимо, природный ум.

— Отчего ты так решила? — спросила девочка.

— Он еда. Еду едят.

— Допустим. Но ты же не знаешь, как его съедят.

— Ага, — обрадовалась мама, — значит, я правильно догадалась. Съедят. А как съедят — это уже не важно. Какая разница? Наверно, разрежут на ломтики, помажут маслом, сверху колбаску положат…

— Вот и не угадала.

— Ну, сыр. Или без ничего. Просто с маслом.

— Нет.

— Без масла?

— Я тебе не скажу. Прочти. Узнаешь.

— Не стану я из-за таких пустяков стараться. Буквы разглядывать. Без масла так без масла. Мне всё равно.

— И ты никогда не узнаешь, кто его съел.

— Это и так понятно. Дед. Он же бабку просил испечь.

— А вдруг у бабки муки не окажется?

Мама немного подумала:

— Если б муки не оказалось, тогда б и книжки никакой не было. Мука у бабки наверняка была. Наскребла немножко. Где-нибудь. Или в магазин сбегала. Потом испекла. И дед пообедал. Колобком.

— Нет. Деду колобок не достался.

Мама наморщила лоб, поразмышляла. Потом спросила:

— Эта бабка, она случайно не баба-яга?

— Нет.

— Я подумала: если она плохая, могла, конечно, испечь, а деду не дать. Сама и съела. Тайком. Ты уверена, что бабка не яга?

— Уверена.

— Значит, просто плохая, — размышляла мама вслух. — Или очень голодная. Если, допустим, дед уже позавтракал, а бабка ещё нет, тогда она съела и думает: «Ничего страшного, деду я другой колобок испеку».

— Ошибаешься. Бабке колобок тоже не достался.

— Не достался? — удивилась мама. — А, поняла. Они, наверно, его разделили. Пополам. И каждому досталось только по половинке.

— Он им целиком не достался. Весь. Ни кусочка. Ни деду, ни бабке. Оба остались без колобка.

— А он вообще был? — задумалась мама. — Может, я ещё раньше ошиблась и у бабки не оказалось муки? Колобок она не пекла. А вся книжка про то, что колобка никакого не было, и поэтому он никому не достался. Такая философская книга для слишком умных. Да? Угадала?

— Не угадала. Колобок был. Прочти книжку и всё узнаешь.

— Не хочу. Его, наверно, воры украли. Я про воров читать не люблю. Папа любит. Он же у нас милиционер. Генерал. Вот пусть сам и читает книжки про своих воров.

— Папа эту книжку давным-давно прочёл. Ещё когда лейтенантом был. Но я нарочно попрошу папу не рассказывать тебе, чем всё кончилось. Пока не прочтёшь, не узнаешь, что она с ним сделала.

— Она? С ним?

— Да. Она. С ним. С колобком. Так и не узнаешь, чем их отношения кончились. Его и её.

— Так это что, про любовь книжка?

— Не скажу. Прочти.

— Давай.

Мама села читать, прочла книжку от корки до корки. Три раза подряд. Так ей понравилось. Когда папа вернулся с работы, они вдвоём долго обсуждали прочитанное. Делились впечатлениями, спорили. Вечером, перед сном, мама сказала девочке:

— Потрясающая книжка. Очень увлекательная. Только мы с папой её совсем по-разному понимаем. Я уверена, что лиса осчастливила колобка. На всю жизнь. А наш папа почему-то говорит, что лиса сделала с колобком то же самое, что я с папой. Съела живьём.

Одна дочка часто предупреждала своего папу, чтобы он не открывал дверь кому попало. Особенно, если остаётся дома один.

— Сначала надо посмотреть в дверной глазок, увидеть, кто пришёл, только потом открывать. И по телефону тоже не стоит разговаривать с незнакомыми детьми, отвечать на их вопросы.

Однажды дочка спустилась во двор попрыгать с подружками через верёвочку, а папу оставила дома. В одиночестве. Вдруг папа услышал: звонит зелёный домашний телефон. Папа взял свой чёрный мобильный телефон, нажал кнопочку. Внизу, во дворе, у дочки запел её телефон. Розовый.

— Зелёный телефон звонит, — сообщил папа. — Взять трубку?

— Возьми.

Папа взял.

— Здравствуйте, — любезно сказал папе приятный детский голос какого-то мальчика.

Папа поздоровался.

— Вы, я слышу, взрослый. А нельзя ли позвать к телефону кого-нибудь из детей? — вежливо спросил голос мальчика в зелёной трубке.

— Никого нет, — ответил папа. — Дочка ушла.

Папа хотел рассказать, что дочка прыгает во дворе через верёвочку, но голос мальчика перебил папу.

— Знаю, знаю, куда она ушла. Я тоже туда иду. Мы с вашей дочкой договорились там встретиться.

— Подожди минуточку, — попросил мальчика папа, положил зелёную трубку на стол и в чёрный телефон сказал дочке: — Какой-то мальчик говорит, что скоро к тебе придёт.

— Хорошо, — обрадовалась дочка в свой розовый телефон. — Это, наверно, Петя из второго подъезда. Мы его давно ждём. Пусть выходит.

— Тебя Петей зовут? — спросил папа в зелёную трубку.

— Да. Меня Петей зовут, — соврал голос мальчика.

На самом деле это был никакой не Петя. Папе позвонил хитрый мальчик-жулик. Он раздобыл себе телефонный справочник с адресами и телефонами, звонил по разным номерам, узнавал, где остались дома взрослые без детей. Как только взрослый признавался, что детей дома нет, хитрый жулик тут же придумывал какое-нибудь жульничество. Приходил к этому взрослому домой, обижал его и уносил из квартиры что-нибудь самое ценное. Например, брал ключи от машины, садился в неё и уезжал на украденной машине навсегда.

— Ваша дочка, к которой я иду, — соврал жулик папе, — только что позвонила мне, попросила зайти к ней домой, принести одну очень нужную вещь. Скоро я к вам приду.

— Хорошо, — согласился папа. — Приходи. Адрес, конечно, знаешь?

— Конечно, знаю, — сказал мальчик-жулик и повесил трубку. Адрес он действительно знал, потому что у него был телефонный справочник с адресами.

— Твой знакомый Петя, — рассказал папа в свой чёрный телефон дочке, — скоро принесёт тебе какую-то нужную вещь.

— Наверно, книжку, которую почитать брал, — догадалась дочка. — Скажи ему: не нужна мне тут во дворе книжка. Я через верёвочку прыгаю. Пусть сам скорей приходит. Будет нам верёвочку крутить.

— Ладно, скажу, когда придёт.

Через двадцать минут раздался звонок в дверь. Папа взялся за колёсико на замке, но, к счастью, вспомнил, что сначала надо посмотреть в дверной глазок, кто пришёл, только потом открывать.

Папа посмотрел в глазок. Никого не увидел. И не открыл. Жулик опять позвонил.

— Кто там? — спросил папа.

— Петя пришёл, — откликнулся жулик. — Открывайте скорей.

— А я никого не вижу.

— Сейчас, — пообещал жулик, — вы меня увидите.

Но жулик не сдержал обещание. Папа очень внимательно глядел в дверной глазок. И никого не замечал. Только иногда мелькало перед дверным глазком что-то красное.

— Ну, — спросил жулик, — увидели? Теперь откроете?

— Нет. Не открою.

— Почему?

— За дверью никого нет.

— Но там же я, — обиделся жулик.

— А мне не видно.

— Вот же я, вот он, вот я! — кричал жулик, подпрыгивая. Он был маленького роста, прыгать почти не умел, поэтому папе показывалась иногда только верхушка красной кепочки, которая была на жулика надета.

Жулик прыгал, прыгал, прыгал, но папа никак не мог его рассмотреть. И не открывал дверь. Через час папа позвонил дочке:

— Твой Петя прыгать совсем не умеет.

— Не умеет, — согласилась дочка. — Поэтому никогда и не прыгает. Только верёвочку крутит.

— Он прыгает, — сказал папа. — У нас за дверью. Но у него не получается. Я его не вижу.

— Кто прыгает? — удивилась дочка. — Петя рядом со мной стоит. Верёвочку крутит. Там у тебя не Петя. Папа, ни в коем случае не открывай дверь. Я сейчас милицию вызову.

Девочка вызвала милицию со своего розового телефона. Приехали милиционеры, побежали по лестнице вверх задерживать жулика. И сразу же задержали. Жулик в красной кепочке не смог убежать. Он бы даже и уползти не смог, так у него ноги устали. От подпрыгиваний.

Папа одного мальчика и одной девочки пошёл на войну. Мальчик с девочкой не хотели его отпускать, но папа кричал, что так не честно, что всех других пап всегда отпускают. И дети не стали спорить:

— Ладно, иди.

Папа пошёл. А у мальчика и девочки осталось неприятное предчувствие. Вот сидят они дома, ждут папу с войны и думают: «Не надо было его отпускать. Ничем хорошим это не кончится».

Вдруг слышат за окном крик, шум, возмущённые возгласы. Выбежали во двор, а там собралась крупная толпа соседских детей. В середине толпы стоят какие-то чужие дети, держат за рукав их папу, спрашивают, чей это папа и где он живёт.

Соседские дети увидели мальчика с девочкой, кричат:

— Идите сюда, тут дети врагов вашего папу привели.

— А, — говорят дети врагов, — так это ваш папа?

— Наш. А что такое?

— Вот. Полюбуйтесь на его художества. Как он наших пап изукрасил. На них теперь ни одного живого места нет.

И действительно, на папах, которых чужие дети с собой привели, не так уж много невредимых мест осталось. Всюду ссадины, царапины от пуль, а один вообще еле на ногах держится, потому что ему осколком гранаты каблук от ботинка оторвало.

Папа мальчика и девочки тоже, конечно, не в лучшем виде. Стоит весь взъерошенный, ни на кого не смотрит и землю ногой ковыряет. Потому что не знает, что ему теперь будет.

— Имейте в виду, — говорят мальчику и девочке дети врагов. — Если вы своего папу унять не можете, мы сами меры примем.

Девочка сразу на всякий случай взяла папу за руку, а мальчик говорит:

— Прежде чем меры принимать, давайте сначала разберёмся. Кто вам сказал, что это наш папа во всём виноват?

— Нам, — говорят дети врагов, — наши папы сказали. Мы своим папам верим.

— Мы, — говорит девочка, — своему папе тоже верим. И сейчас у него спросим, как дело было.

— Пожалуйста. Спрашивайте. Послушаем, как он будет всё отрицать. Только имейте в виду, мы сами своими глазами видели, как он в наших пап гранатами кидался.

— Это правда? — спрашивает мальчик. — Ты кидался гранатами?

— Вот видите, — говорят дети врагов. — Молчит. Даже не отрицает.

— Как же ты мог? — огорчилась девочка.

— Так у нас, — всхлипнул папа, — война была. А они враги.

— Ну и что, что враги? Если враги, так уже и не люди, что ли? Это надо до такого додуматься — гранаты в людей кидать!

— Я же не нарочно. Я их просто победить хотел. А они первые начали не сдаваться.

— Кто начал? — ахнули вражеские папы. — Мы начали? Да он сам первый начал. Мы бежим, а он: «Врагу не сдаюсь! Врагу не сдаюсь!» И гранатами кидается.

— Вот видите, — говорят дети врагов. — Наши папы от него бежали, а он — гранатами.

— Не бежали мы от него, — обиделись вражеские папы. — Мы наоборот. Шли. Бегом.

— Что-то мы ничего не поняли, — говорят мальчик и девочка. — Как это вы бегом шли? Куда шли?

— В атаку шли. На него.

— Ах вот оно что! — говорят дети врагов своим папам. — Ну, ну, дальше рассказывайте.

— Бежим, ведём огонь из всех видов вооружения. Обошли с флангов. А он не сдаваться начал. И гранаты кидал.

— Вот теперь, — говорит мальчик детям врагов, — мне почти всё понятно. Только одно непонятно. Зачем ваши папы на нашего папу в атаку шли?

— Как «зачем»? — удивились вражеские папы. — Мы же враги. У нас война. На войне всегда в атаку ходят. Не верите — сами у своего папы спросите.

— Нуда, — говорит папа мальчика и девочки. — Это правильно. Ты, сын, уже не маленький. Да и тебе, дочка, пора бы запомнить. Я вам сколько раз говорил: без атаки на войне победы над врагом не бывает. Если бы их дети не прибежали, я бы их обязательно победил.

— Ты — нас? — возмутились вражеские папы. — Ага! Сейчас! Это мы бы тебя победили!

Тут дети врагов извинились перед мальчиком и девочкой, крепко взяли своих пап за руки и повели домой. Быстрым шагом. Все вражеские папы шли более или менее спокойно, только тот, который был с оторванным каблуком, всё время оглядывался, показывал язык и обидно грозился кулаком.

Папа мальчика и девочки тоже хотел было напоследок крикнуть врагам что-нибудь очень обидное, но его тоже домой увели. За ухо. И с тех пор уже никогда ни на какую войну больше не пускали.

Одна девочка должна была всё время сидеть дома с мамой, потому что мама не соглашалась ходить на работу. Девочка хотела играть с детьми, бегать, прыгать. Но не могла. Надо было целый день оставаться дома с взрослой мамой.

Девочка уговаривала маму пойти на работу, объясняла, что там хорошо:

— Познакомишься с другими взрослыми сотрудниками. Появятся новые подружки. Можно будет делиться с ними разными впечатлениями.

Мама отвечала, что делиться она ни с кем не собирается и ни на какую работу не пойдёт. Дома ей спокойно и уютно, а на работе станет скучно и страшно.

— Нет, — говорила девочка, — на работе весело. Там окажется добрый начальник или начальница. Дадут интересные, совсем не трудные задания. Выполнишь — тебя за это похвалят.

— Не надо, — отвечала мама. — Не пойду. Лучше я не хвалёная буду, зато с тобой и дома.

— А ещё, — рассказывала девочка, — на работе бывает обеденный перерыв. Но кушать никто не заставляет. В перерыв можно сходить в близкий магазин, купить себе какую-нибудь кофточку. Или туфельки. Вернёшься на работу, сотрудники скажут: «Как вам идёт!», а сотрудницы будут завидовать, спрашивать: «Где вы это купили?»

Но мама всё равно отказывалась. Очень решительно. Девочка любила маму, не хотела её заставлять. Каждый раз, уложив маму спать, девочка думала, что же делать. Если просто привести маму на работу, оставить там и уйти, мама начнёт плакать, кричать, бегать по кабинетам, искать девочку. Маме будет казаться, что девочка её бросила. Отдала навсегда каким-то чужим, взрослым людям.

Однажды после обеда девочка сказала:

— Тут недалеко есть очень красивая работа. Давай сходим вместе. Не на весь день, на минуточку. Только посмотрим и сразу уйдём.

Мама не стала возражать. Девочка взяла её за руку, привела на работу. Работа была заперта, но они нажали кнопку, и дверь открыла добрая уборщица в пёстреньком фартуке и с веником.

— Заходите, заходите, — улыбнулась уборщица. — Добро пожаловать. Сейчас начальницу позовём.

Вышла начальница, отвела маму с девочкой в просторную комнату. Там за столами сидели взрослые. Мамы и папы. Они что-то писали, считали, и сразу было видно, что им очень интересно.

— Хотите немножко поработать? — спросила начальница.

Мама кивнула. Начальница посадила маму за свободный стол, дала ей работу. Девочка пристроилась в сторонке на большом стуле, наблюдала за мамой. Но мама её даже не замечала. Работала не покладая рук. Начальница подошла, заглянула в мамину работу, осталась довольна.

— Давайте, — предложила она маме, — отпустим вашу девочку погулять. А через часик она за вами зайдёт. Вы как раз справитесь.

Через час девочка пришла за мамой, но оказалось, мама уже давно справилась, ей дали новую работу. Ещё интересней.

Когда рабочий день кончился, мама не захотела уходить, просилась дальше работать. Начальница похвалила маму, но сказала:

— Сейчас надо идти домой, на работу приходите завтра.

На следующее утро девочка разбудила маму пораньше:

— Пойдём на работу.

— Не хочу. Я уже поработала.

— Тебе не понравилось?

— Понравилось.

— Вот и хорошо. Пойдём.

— Не пойдём. Хорошенького понемножку.

— Почему?

— Потому. Вдруг мне в туалет захочется? Не смогу до дома терпеть.

— Зачем терпеть? На работе есть туалет. Ты же видела.

— Видела. На нём буква «М». Я думала, он для мам, а туда папы ходят.

Девочка объяснила маме, что «М» — значит мужской. А для мам на работе другой туалет, с буквой «Ж» — женский.

Мама немного помолчала.

— Ладно. Пойдём на работу. Когда-нибудь в следующий раз. В будущем году.

— А я, — сказала девочка, — думала, ты сегодня возьмёшь на работу свою любимую красную пудреницу. Покажешь начальнице, другим мамам. Они, наверно, такой красной никогда не видели.

— Где моя пудреница? — вскочила мама, стала быстро собираться на работу.

Через месяц мама уже ходила на работу сама, без девочки. И возвращалась весёлая. Девочка тоже была довольна. Играла с другими детьми. Бегала и прыгала.

У одних детей папа был старше мамы. На целых два года. Мама сердилась:

— Почему папе можно по двору бегать, с вами в футбол играть в одних трусах, а мне нельзя?

Дети отвечали:

— Папа старше тебя на целых два года.

— А когда мы на поезд опаздывали, — возмущалась мама, — папе дали большой красивый новый чемодан нести, а мне только одну старую маленькую сумочку.

— Так папа и старше тебя на целых два года.

— Помните, — обижалась мама, — мяч у вас залетел. На крышу. Папу просили достать. Он за мячом лез. Меня даже не попросили.

— Папа старше на целых два года.

Если мама дулась на то, что папе покупают длинные кроссовки, а ей короткие, она слышала в ответ:

— Но ты же на целых два года младше папы.

В конце концов мама эти два года возненавидела.

— Почему всё время два года? — огорчалась мама. — И в позапрошлом году была на два младше, и в прошлом тоже. Мы с папой давно вместе живём. Столько лет прошло, а я всегда младше. Опять. И каждый раз на два года? Когда это кончится? Скоро я его догоню?

— Никогда. Папа всегда старше будет.

— Почему?

— Потому что он родился раньше тебя. Тебя ещё не было, а он уже был.

— Целых два года был? Это не честно. Папа жил: брился, завтракал, ходил на работу, получал зарплату. Покупал себе чипсы, которые он любит, хрустел. Смотрел футбол по телевизору. С пивом. И всё без меня. А я была неизвестно где. Значит, вы целых два года жили с одним папой. И без меня, своей мамы, даже не скучали.

— Нет, всё было не так.

— А как?

— По-другому. Не могли мы скучать.

— Неужели вы, — ужаснулась мама, — совсем-совсем не скучали? Ни капельки?

— Мы не скучали, потому что сами ещё не родились. Папа один жил.

— Тогда, — немного утешалась мама, — ему, наверно, довольно грустно было. Без нас всех.

Дети объяснили маме, что да, наверно, папа, когда родился, действительно грустил без жены и детей. Возможно поэтому, как рассказывала бабушка, v\ орал круглые сутки без перерыва. Но могли быть и другие причины. Потому что в первые два года папе доставалось не так уж много развлечений. Приходилось довольно часто лежать в мокрых пелёнках. К телевизору не подпускали. Чипсов никто не давал. Тем более — пива. Не очень-то весёлая жизнь. Завидовать особенно нечему.

— А быть младше, — говорили маме дети, — не так уж и плохо. Есть свои преимущества.

— Какие?

— Разные. Например, младшим всегда уделяется гораздо больше внимания, их чаще балуют. А у старших, наоборот, больше обязанностей. Иногда старшие даже не могут пойти в какое-нибудь интересное место, вынуждены остаться дома и сидеть с младшими.

— Вы что, — насторожилась мама, — заставляете папу со мной сидеть?

— Нет, нет. Ему самому нравится. Он с удовольствием. Добровольно готов о тебе заботиться. Рад тебя защищать, если что. Старшие и должны защищать младших.

— А ещё, — спросила мама, — что старшие младшим должны?

— Старшие обязаны младшим во всём помогать. Если младшим трудно. Вот папа помог тебе вчера посуду домыть?

— Помог, — согласилась мама. — Домыл последнюю тарелку.

— Кроме того, — сообщили маме дети, — старшие должны уступать младшим всё самое лучшее.

— Правда?

— Правда.

— Буду знать.

— Помнишь, когда вам с папой новые телефоны купили, тебе понравился красный с блёстками, и папа тебе его уступил. Себе взял простой, чёрный.

— Помню, — кивнула мама. — Папа его у меня выхватил.

— А когда мы в отпуске на пляже торт ели, тот, который сначала в песок уронили, папа тебе уступил самый красивый кусок с розочкой. А себе почти сразу согласился взять без розочки, с одним кремом.

— Ага, — вспомнила мама. — Папа тогда ещё зубами скрежетал. Скрипел. От жадности.

— Ничем я не скрипел и не скрежетал, — обиделся папа, который с самого начала внимательно слушал разговор мамы с детьми. — Это просто песок на зубах хрустел. Обыкновенный песок из торта.

Одни дети каждый раз, уходя из дома, прятали спички от родителей. В какое-нибудь новое место. Но родители быстро эти спички находили. И тут же устраивали увлекательную игру. В пожар.

Возвращаются дети домой, а из окон опять дым валит. Что-нибудь обязательно горит. Или занавеска на кухне, или матрас в спальне, или диван в гостиной. Если не пиджаки в шкафу, то документы в ящике письменного стола. Иногда игрушки в детской, иногда тапочки в прихожей, иногда сухая мочалка в ванной, а иногда просто пол в коридоре.

— Папа, мама, — каждый раз возмущались дети, погасив огонь и проветрив комнаты от дыма, — неужели нельзя поиграть во что-нибудь другое? Почему обязательно в пожар? Столько есть замечательных игр! Развивающих и обучающих.

— Да мы пробовали, — вздыхали родители. — Не выходит. С этими спичками всегда так. Во что с ними ни играй, всё равно получается одно и то же. Пожар.

— Зачем же спичками играть? Полным-полно игрушек в доме. Играйте в них. А спички — не игрушка.

— В том-то и дело, — говорят родители. — Мы же не дети. Мы уже взрослые. Нам не интересно в игрушки играть. Спички — совсем другое дело. Не игрушка. Вот мы в них и играем.

Однажды дети собрались уйти из дома на целый день. Оделись, причесались, стали ходить по комнатам, размышлять, куда им на этот раз прятать спички.

— Надо в какое-нибудь неожиданное место положить. Например, в холодильник.

— В холодильник неделю назад клали. Папа сразу нашёл.

— Тогда в коробку с инструментами. Ту, в которой гаечные ключи с винтиками лежат.

— В инструменты тоже уже прятали. Мама за пять минут отыскала.

— Давайте в чей-нибудь зимний ботинок сунем. Сейчас лето, они всё равно без дела на антресолях лежат.

— Зимние ботинки нигде уже не лежат. Ещё весной сгорели.

— А если в стеклянную вазу с цветами?

— Там же вода. Промокнут спички.

— А мы в непромокаемый пакет завернём. Завяжем крепко и под цветы опустим, на самое дно.

— Не получится. Стекло прозрачное, вода тоже. Увидят и выудят.

— Что же делать?

— А вы, — подсказывают детям родители, которые, оказывается, крались за ними сзади и подслушивали, — вы положите спички в сахарницу. Сверху сахарным песком засыпьте. И разровняйте. Тогда мы, может быть, и не найдём.

Пришлось детям, чтоб родители не подслушивали и не подглядывали, как спички прячут, сначала завязать папе и маме глаза, потом заткнуть уши и только после этого выбирать место, куда прятать спичечный коробок.

Долго выбирали, но в конце концов выбрали. Очень неожиданное место.

— В таком месте, — решили дети, — даже нашим родителям не придёт в голову искать.

Спрятали спички, развязали папе и маме глаза, вынули у них вату из ушей и стали прощаться:

— До свидания. Мы уходим. Постарайтесь вести себя прилично.

— Постараемся, — говорят родители. — Всего хорошего. Раз, два, три, четыре, пять — мы идём искать.

— А может, всё-таки во что-нибудь другое поиграете, не в пожар?

— Ладно, — согласились родители, — если спичек не найдём, поиграем во что-нибудь другое.

Вечером идут дети домой, смотрят издалека. Что такое? Дым из окон вроде бы не валит. Сначала дети обрадовались:

— Прекрасно! Наверно, они спичек не нашли — поиграли во что-нибудь другое.

Но потом сказали друг другу:

— Нет, нет, подождём радоваться. Подойдём ближе, посмотрим. Да, дыма нет. Уже отсюда видно. Но может, и дома тоже нет? Ни дыма, ни дома. Сгорел дотла.

Подошли ближе. Стоит дом. Без дыма. Вместо дыма из всех окон вода льётся. Струями. Из дверей тоже. Ручьём. На мокром крыльце, как на капитанском мостике корабля, стоят папа с мамой. Оба мокрые. С ног до головы.

— Ага! — обрадовались дети. — На этот раз не нашли спички? Пришлось в другую игру играть? Не в пожар. Сейчас угадаем, в какую игру вы играли. В кораблекрушение? В наводнение?

— Почему вы решили, что мы не нашли спички? — удивились родители. — Нашли. В пожар играли.

— А наводнение откуда взялось?

— В наводнение, — говорят родители, — мы уже потом играли. С пожарными. Наводнение — дело обычное. Довольно часто бывает после пожара. Если пожарные успевают вовремя. На пожар.

Одна девочка поглядела на свою маму:

— Что на тебе надето?

— Платье.

— Как ты могла это надеть? Во-первых, тебе не идёт, во-вторых, такие уже не носят.

В-третьих, оно какое-то бесстыжее. Лучше уж совсем без ничего ходить. Голышом. И то приличней будет.

— Да? — огорчилась мама. — А я думала, оно хорошее.

— Это вообще не платье, какая-то чепуха зелёная. Ерунда с цветочками.

Девочка взяла маму за руку:

— Идём, купим тебе новое.

Пришли в магазин. Набрали целую охапку платьев, принесли в примерочную кабинку. Мама стала мерить. Первое надела, пуговки застегнула:

— Ну как?

— Нет, — поморщилась девочка. — Не годится. Фасон не тот.

Мама померила второе, третье, четвёртое, пятое, шестое, седьмое. Ни одно девочке не понравилось:

— В эти платья только коров наряжать. Чтобы ворон ими пугать. На огороде. Идём в другой магазин.

Вдруг видит девочка: на вешалке в кабинке, под мереными платьями, ещё одно немереное висит. Изумрудное. С белыми лилиями.

— Погоди-ка! Примерь вот это.

Мама надела — в самый раз.

— Вот это, я понимаю, платье! — говорит девочка. — И вполне приличное. Очень тебе идёт! Давай его купим.

— Давай, — согласилась мама. — Если тебе нравится.

— Конечно, нравится. Где-то я точно такое недавно видела. Кажется, в самом лучшем журнале французской моды. Или по телевизору. На одной английской принцессе. Интересно, сколько оно стоит?

Стали искать на платье ярлычок с ценой, не нашли.

— Безобразие! — возмутилась девочка. — На весь магазин одно стоящее платье, и то без ценника.

— Ценник был, — услышала и откликнулась продавщица снаружи кабинки. — Наверно, вы его сами оторвали и уронили. Когда мерили. Посмотрите на полу. Он валяется.

— Нет тут, на полу, — отвечает девочка, — никакого ценника. Скажите словами, сколько оно стоит?

— Я, — обиделась продавщица, — сквозь кабинки подглядывать не умею. Про какое платье вы спрашиваете? Несите его сюда — посмотрю.

Мама стала расстёгивать пуговки.

— Не снимай, — остановила её девочка. — Иди в нём. Цену узнаем — заплатим. В новом платье домой пойдёшь. Ты в нём такая красивая.

— А вдруг оно слишком дорого стоит?

— Что значит — слишком? За такое платье, сколько бы оно ни стоило, любые деньги отдать не жалко. Хоть миллион!

— Но ведь у нас, — удивилась мама, — нет миллиона.

— Нет, — согласилась девочка. — Но если бы он был, мы бы его не пожалели. Такое платье упускать нельзя. Такие платья раз в жизни попадаются. Мы его обязательно купим.

— А денег у нас хватит?

— Сейчас посмотрю, сколько у нас с собой. — Девочка сунула руку в карман. — Ой! Только три рубля. Мелочью. Мы бумажные деньги на столе дома забыли. Ну, ничего. Я за ними сбегаю.

— Что же вы не выходите? — спросила продавщица, которая соскучилась ждать, когда покупатели вынесут ей бесценное платье. — Выходите. Через пять минут магазин закрывается.

— Всё! — ахнула девочка. — Не успели! Придётся мне деньги завтра с утра нести. А ты, — зашептала она маме, — спрячься тут, в кабинке. Стереги платье. Ни на минуточку не снимай — его немедленно купят. Присядь тихонько на корточки и ночуй.

— А я, — откликнулась продавщица, — всё слышу. И никому не позволю в кабинках на корточках ночевать. Это запрещается. Немедленно выходите. Отдавайте платье.

Пришлось выходить. Продавщица посмотрела на маму, на девочку:

— Вы каким платьем интересуетесь?

— Этим, которое на маму мою надето. Сколько оно стоит?

— Это платье, — говорит продавщица, — можете без денег забрать. Бесплатно. Просто так. Идите домой, чтобы я вас больше не видела.

— Спасибо, — обрадовалась мама.

— А почему? — удивилась девочка. — Потому что сегодня скидка такая большая? Рекламная акция?

— Нет, — говорит продавщица, — не потому. Потому что это то самое платье, в котором мама твоя в магазин и пришла. Её платье.

По дороге домой девочка любовалась мамой, думала: «Как же нам всё-таки повезло. Такое великолепное платье, и досталось совсем недорого. Буквально даром».

Один третьеклассник шёл к другу однокласснику домой, в шахматы играть, а ему, неожиданно, на макушку сверху — плюх, плюх. Плюнули. Два раза. И спорят:

— Попало!

— Не попало!

— Нет. Попало.

— Нет. Не попало.

Третьеклассник поднял голову, видит: из открытого окна две любознательные физиономии выглядывают — родители одноклассника. Папа и мама. Интересуются: поражена цель или не поражена.

Третьеклассник, конечно, не стал кричать, возмущаться на улице, поднялся в квартиру одноклассника, говорит:

— Ты бы всё-таки как-то больше внимания родителям своим уделял, что ли.

— Да я только и делаю, что внимание им уделяю. Надоело уже воспитывать. А что такое?

— Совсем они у тебя докатились. До ручки дошли. Преступили все границы дозволенного поведения.

— Ну, это, — говорит одноклассник, — ты, пожалуй, преувеличиваешь. Не все границы преступили. Только некоторые. Ещё много осталось. Но в чём-то ты прав. Давно уже замечаю: мои родители часто плюют на правила общественного поведения.

— Бери выше. Они у тебя уже не на правила общественного поведения плюют. Прохожим на головы.

— Каким прохожим?

— Уличным.

— Кто тебе такое сказал? Не может быть. Это, очевидно, какая-то ошибка.

— Я сам очевидец. В меня они плюнули. Два раза. И оба раза попали. Вот. Сам посмотри.

Третьеклассник наклонил голову макушкой вперёд, показал другу оба места преступления.

— Папа, мама! — закричал одноклассник. — А ну, идите сюда!

Пришли преступники. Стоят в дверях, с ноги на ногу переминаются.

— Как это понимать? — спрашивает одноклассник. — Почему вы совершили такой циничный поступок.

— Это не циничный поступок, — говорит папа. — Это эксперимент. Научный опыт.

— Ах вот оно что, — обернулся одноклассник к третьекласснику. — Слышишь, оказывается, это пока были только эксперименты и опыты. Главное ещё впереди. Объясните, пожалуйста, папа и мама, зачем вы это сделали? Человеку на голову плюнули. Два раза.

— Видишь ли, — говорят родители, — всё-таки ты ещё в третьем классе учишься, а мы уже взрослые образованные люди. Военные инженеры-конструкторы с высшим техническим образованием. Тебе трудно будет понять наши объяснения.

— Ничего, — говорит одноклассник. — Я постараюсь. Рассказывайте.

— Да мы тут, — начала рассказывать мама, — баллистическую траекторию рассчитываем. По формуле. И теоретически, если из одного и того же места, с одинаковой скоростью кому-то на голову плевать, то попадание должно быть всегда в одну точку.

— А на практике, — закончил папа, — так никогда не бывает. Попадания получаются хоть и в одну голову, но в разные места. Понимаешь, какое несоответствие между теорией и практикой и какой из этого следует вывод?

— Понимаю, — говорит одноклассник. — Вывод такой: оба сейчас же отправитесь в угол и простоите там до самого вечера.

Папа с мамой переглянулись.

— За что?

— За наплевательское отношение к гражданскому населению. Такие варварские эксперименты и опыты на людях устраивать — это ещё хуже, чем просто так прохожим на головы плевать. Кстати, я ведь правильно понимаю, что проводил эксперимент, то есть плевался из одной точки и с одинаковой скоростью, кто-то один из вас? А второй — только наблюдал и делал научные выводы. Верно?

Папа с мамой снова переглянулись.

— Так вот. Плеватель, в отличие от наблюдателя, не просто простоит в углу до самого вечера, а ещё и на целую неделю останется без телевизора, компьютера, кофе и сигарет. Кто в человеческую голову плевал? Признавайтесь немедленно.

Папа с мамой в третий раз переглянулись.

— Я плевала, — говорит мама.

— Это я, — говорит папа, — я плевал.

— Вместе, что ли, плевались? — не понял одноклассник. — По очереди?

— Нет, только я, — сказала мама и заслонила папу грудью.

— Нет, только я, — сказал папа и заслонил грудью маму.

Так они и заслоняли один другого, пока их обоих не расставили по углам.

Когда, заставив папу и маму извиниться перед заплёванным третьеклассником, одноклассник вышел проводить друга до троллейбусной остановки, третьеклассник восхищённо вздохнул:

— Потрясающие у тебя родители. Так защищают друг дружку. Каждый старается всю вину на себя взять, только бы другого выручить, от неприятностей оградить. Какие благородные самоотверженные люди!

У одной девочки мама совсем плохо ела. Возится, возится со своей котлетой. Уже и папа всё съел, и бабушка. Даже у дедушки тарелка чистая, а мама всё сидит, ковыряется.

— Тебе что, — спрашивает девочка, — невкусно?

— Вкусно.

— Так в чём же дело? Ты ведь уже совсем взрослая, на работу ходишь. Неужели мне тебя с ложечки кормить?

— Не надо меня с ложечки кормить, — говорит мама. — Сама съем. Просто не могу быстро.

— Все могут, а ты нет. Почему не можешь?

— Быстро в меня не лезет.

— А ты, — предлагает девочка, — представь себе, что в лесу сидишь, вокруг волки. Хотят котлету твою отнять. И надо быстробыстро всё есть. А то волки отнимут.

— Какие волки? — удивилась мама.

— Голодные.

— Ладно. Сейчас попробую.

Девочка вышла на минуту из комнаты, возвращается — мама плачет.

— Ты чего? — кинулась к маме девочка. — Волков испугалась? Страшно?

— Нет. Жалко.

— Котлету? — обрадовалась девочка.

— Волков. Они голодные. Несчастные. Можно я с ними поделюсь?

Наконец мама одолела котлету, пошла куда-то по своим взрослым делам. А девочка села к телефону, стала обзванивать подруг, выяснять, как они со своими мамами справляются, какими способами закладывают в них еду. Девочке надавали кучу советов.

— Главное, — советовала одна подружка, — нагулять аппетит. Моя, пока не набегается по магазинам, за стол не сядет. Но если её хорошенько погонять туда-сюда: в булочную, прачечную, на рынок, да если ещё на обратном пути лифт сломался и она с сумками в обеих руках на пятый этаж — тут уж можно не беспокоиться. Что перед ней ни поставь — всё умнёт. За милую душу.

— Я, — делилась опытом другая подружка, — недавно маму свою кашей кормила. Съешь, говорю, ложечку за дедушку, а то он захворает, в больницу сляжет. Съела. Ещё, говорю, ложечку за бабушку, чтоб у неё голова не болела, когда погода меняется. Съела. Теперь за папу нашего ложечку. И ещё одну за папу. И ещё. Она три ложки за папу проглотила, губы сжала. Хватит, говорит, больше не хочу. А тебе, спрашиваю, киноактёр какой-нибудь нравится? Да, кивает, Джонни Депп. Тогда давай пару ложечек за Джонни Деппа. Она раз, раз, раз — всю тарелку доела.

Третья подружка учила девочку так:

— Не хочет? Не надо. Не уговаривай. Наоборот. Совсем не корми. Всю еду спрячь. На холодильник замок приделай, чтоб не брала без спросу. Поголодает денька три-четыре, сама руку протянет, попросит. Дайте, скажет, хоть хлебушка кусочек, хоть корочку.

Этот способ девочке не понравился, она решила попробовать другой, который четвёртая подружка подсказала. Вечером наварила пельменей. Целую кастрюлю. Посадила маму за стол ужинать. Положила на тарелку перед мамой всего три штучки. Три маленьких пельмешка.

— Видишь, как мало я тебе положила? Чуть-чуть.

— Вижу.

— Только чтоб на этот раз никаких несчастных волков. Ни с кем делиться не будем. Обещаешь всё сама доесть?

— Обещаю.

— Твёрдо обещаешь?

— Твёрдо.

Мама ест, а девочка её отвлекает:

— Ой, смотри, какие птички в окошке полетели!

И как только мама к окошку отвернётся, на птичек смотреть, девочка быстро кладёт в мамину тарелку новый пельмень.

Мама жуёт, старается — надо же обещание выполнять. А доесть никак не может. Наконец за окошком стемнело, птичек не видно стало, и девочка поняла, что больше подкладывать пельмени не получится.

Мама сидит с полным ртом, глаза выпучила, дышит носом, а на тарелке всё ещё остался один пельмень.

— А это кто за тебя доедать будет? — спрашивает девочка.

— Нм, нм, нм, — отказывается мама. — В меня не поместится.

— Ты же обещала!

Мама как вскочит, как кинется бежать. Девочка наколола последний пельмень на вилку и за ней…

— Стой, доешь!

Мама в туалет забежала, заперлась. Девочка стучит в дверь:

— Сию минуту открой! Доешь!

А из-за двери какие-то дивные звуки доносятся: блюм, блюм. Девочка прислушалась, поняла: это пельмени из мамы выпрыгивают. Назад возвращаются. Не поместились.

Одни папа и мама только и ждали, когда дети уйдут из дома. Дети за дверь — родители тут же подбегают друг к дружке.

— Как думаешь, успеем? — спрашивает мама.

— Попробуем, — говорит папа. — Если получится.

— С чего начнём?

— Может, пожар?

— Да ну его. Надоел. Скукотища. Вечно одно и то же. Сначала не разгорается. Потом дым глаза щиплет, а потом — уже пожарные приехали. Шутки у них не смешные. Вода холодная.

— Можно, — говорит папа, — горячую воду пустить. С паром. Душ из ванны вынем, на пол кинем. Если крепкая струя — как змея прыгать будет. Хочешь посмотреть?

— Да видела я. Сто раз. На змею совсем не похоже. Только на червяка.

— Тогда, — предлагает папа, — давай пальцы в электрическую розетку сунем. Посмотрим, что получится.

— Пальцы не влезут. Гвозди надо.

— Идём гвозди искать.

Родители пошли искать гвозди, нашли молоток.

— Жалко, — говорит мама, — гвоздей нет. Мы бы их сейчас раз, раз и в паркет позабивали.

— А я, — вспомнил папа, — знаю, где гвозди взять.

— Большие?

— Только мелкие.

— Ладно, пусть хоть какие. А где?

— В детских ботинках. Подошвы оторвёшь, а там гвоздики, гвоздики, гвоздики. По всему кругу.

Побежали в прихожую. Нет ботинок. Дети с собой унесли. Надели на ноги. Пришлось отрывать подошву от тапочки, но там гвоздей не нашлось. Только немножко клея. И тот — сухой.

— Знаю, — говорит мама, — где мокрый есть.

Оказалось: целая бутылка.

— Что клеить будем?

— Давай к моему платью твои брюки приклеивать. А сверху шапку. Получится скафандр.

Склеили скафандр. Померили. Велик. Обоим. Укоротили ножницами. Теперь мал.

— Глупостями мы с тобой занимаемся, — говорит мама, — зря время тратим. Пошли, аптечку откроем. Будем лекарства пробовать. Там их навалом. Сколько хочешь. Некоторые кисленькие-кисленькие.

Но папа сказал, что лекарства — не еда. От них, как от конфет, аппетит уменьшается. Лекарства лучше на закуску оставить, на сладкое. Сначала надо обыкновенной еды поесть.

Мама открыла холодильник:

— Я буду всё вынимать, а ты по полу раскладывай. Потом выберем, что вкусней.

Сели на пол. Обедать. На первое: котлеты с кексом, на второе: ветчина с сёмгой, на третье хотели попробовать винегрет, но он рассыпался. По полу. Собрали горстями, сложили обратно в миску, есть не стали. Закусили кетчупом и ломтиками ананасов из банки.

— Скользкие штучки, — сказал папа про ананасы. — Пальцами не подцепишь. Ложка, наверно, нужна.

Мама открыла ящик с ложками.

— Вот куда они спички от нас спрятали. А спички нам вовсе и не нужны.

— Смотри, — говорит папа, — тут, в ящике, ещё и ножи.

— Ого, — пощупала мама, — какие острые! В доктора поиграем?

— Друг с другом? — обрадовался папа.

— Нет, с диваном. Сделаем ему операцию. Будем пружины скрипучие удалять.

— Чур, я хирург! — первый крикнул папа. — А ты медсестра!

— Какая же я сестра, если я мама? Я буду хирург.

Стали отнимать друг у друга ножи. Боролись, пыхтели. Никто не победил. Помирились. Честно поделили хирургический инструмент, пошли лечить диван.

— Давай сначала на подушке потренируемся.

Усыпили подушку духами, прооперировали, удалили перья. И пух. Осталась одна наволочка. Умерла подушка. Решили похоронить. С почестями. В кадке с пальмой. Согнали пальму с насиженного места, отложили в сторонку. Попрощались с покойной наволочкой, опустили её в свежую могилу.

— А чем засыпать будем?

— В ванной целая коробка стирального порошка.

Притащили, засыпали, слепили могильный холмик. Не понравилось. Передумали. Выкопали покойницу обратно, уложили в гробик из шахматной доски. Похоронили заново. Из фигур сделали много памятников. Красиво.

— Кончил дело, — сказала мама, — гуляй смело. Пошли лекарства пробовать.

— Идём. Теперь, после обеда, аппетит не испортится.

Только выбрали самые заманчивые таблетки, а тут и дети вбежали. С криками.

— Эх! — говорят родители. — Не успели. Ну, ничего. Не вечно же они будут дома сидеть. Уйдут. Никуда не денутся. А мы в следующий раз с самого интересного начнём.

Один папа сказал детям, что идёт на работу, а сам надел свою новую зимнюю куртку, взял свои шикарные хоккейные коньки, которые дети ему на день рождения подарили, и пошёл на замёрзшую речку, тренироваться. У папы на работе генеральный директор решил собрать хоккейную команду, чтобы состязаться с другими, конкурирующими предприятиями и всех побеждать в конкурентной борьбе.

Тренировались до самого вечера. Вечером папа вернулся домой с коньками под мышкой. Дети спрашивают:

— Где твоя куртка?

— Я, — говорит папа, — её… ну это… как оно называется… — А сам думает: «Кто его знает, где она теперь. Может, по реке плывёт. Подо льдом. Потому что в проруби утонула. А может, в небе летит. Если её лётчик какой-нибудь подобрал или пассажир».

— Папа, — опять интересуются дети. — Ты куда куртку свою новую дел?

На самом деле папа, когда играл в хоккей, распарился, даже жарко стало. Он куртку снял, на снег положил. И быстрее всех стал по льду носиться. Семь шайб забил. Очень повысил конкурентоспособность родного предприятия. Потом стемнело, все домой пошли, и про куртку свою папа вспомнил только на половине дороги. Вернулся. А её нигде нет.

— Может, объяснишь, — в третий раз спрашивают дети, — что с твоей курткой случилось?

— Приняли, — говорит папа.

— Кого приняли? Куда?

— Куртку. Включили в список.

— В какой список?

— Вещей, которые у нас на работе собирали. В помощь.

— Какая помощь? Кому?

— Целому ряду стран. Вы разве не слышали? По телевизору сообщали, какая там засуха. Беда. Катастрофа. Пол-Африки засохло. И целому ряду африканских стран требуется экономическая помощь. Весь мир собирает. У нас на работе тоже. Кто чем может помочь. Зонтики, палатки, лекарства, продукты разные, вещи. Я куртку отдал.

— Молодец, — говорят дети. — Умница.

— Так я и думал, — обрадовался папа, — что ругать не станете.

— За что же тебя ругать? Наоборот. Мы тобой гордимся. Помог экономике целого ряда попавших в беду стран. Похвальный поступок.

Тут маму с работы привели.

— А я, — похвастался папа, — совершил сегодня похвальный поступок. Куртку свою новую зимнюю пожертвовал. Отдал засохшим странам.

— Подумаешь! — пожала плечами мама. — Не вижу чего-то особенного. Она тебе, наверно, мала была. Тесновата. Ты и подумал: всё равно весна скоро.

— Ничего не мала была, — обиделся папа. — Даже немножко на вырост. Знаешь, как жалко было? А всё равно отдал. На помощь.

— Ну и что! — говорит мама. — Я тоже сегодня человеку помогла. Отдала свой кусок пиццы. На работе, в обеденный перерыв, мы пиццу заказали на всех, и у Стеллы Ильиничны, бухгалтерши, доля её на пол… как шлёпнется. Начинкой вниз прилепилась. А экономист наш Степан Филиппович, вечно он где не надо топчется, тут же и наступил. Я говорю: «Стелла Ильинична, вот, берите мой кусок. Берите, берите!» Она так благодарила.

— Сравнила! — возмутился папа. — То новая куртка, а то пицца. И всего один кусок. За куртку знаешь, как ругать могли? А за кусок пиццы что скажут? Отдала и отдала. В пицце ничего похвального нет.

— Ну и пожалуйста, — обиделась мама. — Ходи теперь в своей старой куртке. В рваной.

— Если её, — говорит папа, — в некоторых местах слегка зашить, нормальная получится курточка.

— Вот и зашивай сам, — сказала мама. — Будет ещё один похвальный поступок. Бери иголку и начинай. Я зашивать не стану.

Мама ушла спать и двери спальни закрыла. Пришлось папе укладываться на диване в гостиной. Утром он натянул старую куртку, стал искать коньки, которые вчера оставил в прихожей. Опять собирался вместо работы тренироваться в хоккей. Искал, искал, искал, нигде не нашёл.

— Где мои коньки?

— А мы, — говорят дети, — подумали, что для экономической помощи целому ряду африканских стран одной зимней куртки будет, пожалуй, недостаточно. И отдали туда же твои новые хоккейные коньки. Включили в список.

Одному мальчику сказали по радио, что спать полезно. Особенно если ложишься вовремя. А мальчик любил родителей, старался принести им пользу. Поэтому стал требовать, чтобы папа и мама каждый вечер вовремя ложились спать.

— Не хотим спать, — обижались родители. — Хотим телевизор смотреть, чай пить, про что-нибудь разговаривать.

— Никаких разговоров, — твёрдым, спокойным голосом говорил мальчик. — Идите, посмотрите на часы. Стрелки показывают: пора ложиться.

Родители шли, смотрели, прибегали возмущённые:

— Неправда. Ничего такого стрелки не показывают. На часах просто десять часов пятнадцать минут. И всё.

— Это и значит, что время укладываться. Марш в постель.

— Не пойду в постель. Не хочу, — отказывалась мама.

— И я не хочу, и я не пойду, — повторял за мамой папа, который обычно всегда поддерживал жену и во всём с ней соглашался. — Что мы там делать будем?

— Засыпать. Чтобы завтра утром проснуться бодрыми и энергичными.

— Мы и теперь, — кричала мама, — энергичные!

И в доказательство начинала прыгать на диване, взлетая причёской почти до самого потолка. Папа присоединялся. У него не получалось прыгать так высоко, но всё равно было видно: он тоже бодрый и энергичный.

— Не сводите соседей с ума, — просил мальчик. — Они уже обращались. В милицию.

— Когда с ума сводишься, — хихикала мама, продолжая подпрыгивать, — надо не в милицию обращаться. В сумасшедший дом.

— Да, да, да, — подпрыгивая рядом, повторял папа. — Надо в дом.

Мальчик начинал сердиться всерьёз.

— Немедленно прекратите это безумие.

— Хорошо, — согласилась мама. — Прекратим сводить соседей. Если разрешишь нам один раз сыграть в шахматы. Это очень тихая игра. Соседи ничего не узнают.

— У вас есть десять минут, — вздохнул мальчик. — И сразу после этого — в постель.

Но шахматная партия затянулась. Мама дол го-дол го думала над каждым ходом. Зато папа ходил сразу, не задумываясь. У него был первый шахматный разряд.

— Ты что делаешь? — шипела мама на папу. — Что вытворяешь? Думай дольше. Длинней.

— Что тут думать? — удивился папа. — Через два хода тебе мат.

— Я тебе покажу — мат, — зашептала мама. — В постель захотел? Сразу после мата окажешься в постели. Под одеялом.

— Что же делать? — одумался папа.

— Ходи неправильно.

Папа пошёл королём через всю доску.

— Так король не ходит, — заметил мальчик, который, поглядывая на часы, нетерпеливо ждал окончания партии.

— Он король! — возразила мама. — Как хочет, так и ходит. Куда хочет, туда идёт.

Но мальчик не дал втянуть себя в бессмысленную политическую дискуссию про самодержавие.

— Завтра доиграете. Вы и так на полтора часа опоздали.

— Куда опоздали?

— В постель. Сны смотреть.

— Там что, сеансы? Как в кинотеатре? — заинтересовался папа.

— Да, — сказал мальчик. — Сеансы снов. Кто опаздывает, пропускает начало и всё самое интересное. А потом ему уже ничего не понятно.

— Неправда, — мама дёрнула папу за рукав. — Не верь.

Но папа поверил, отпихнул маму:

— Всегда ты так. Сама не смотришь и мне не даёшь. Я пошёл.

— Кто первый умоется, — сказал мальчик, — почистит зубы и окажется в постели, тот посмотрит новый разноцветный художественный сон про волшебные приключения. А кто окажется второй, тому покажут старый чёрно-белый учебный сон про то, как невкусно есть немытые фрукты. И овощи.

Папа уже почти дошёл до ванной, но мама опередила его, первая схватила зубную щётку. Правда, в спальне, когда раздевались, папа её опять обошёл, даже немножко вырвался вперёд. Раньше справился. Но когда надевали пижамы, мама сделала невероятный рывок и догнала папу. Наверстала упущенное. В постель нырнули одновременно. С двух сторон.

И накрылись одеялом.

Мальчик зашёл в спальню поцеловать папу и маму на ночь, пожелать им интересных снов.

— Правда будет сеанс? Ты не обманываешь?

— Правда. Потом расскажете мне содержание. Спокойной ночи.

Папа и мама закрыли глаза. Мальчик вышел из родительской спальни, тоже отправился спать. Через полтора часа его разбудили громкие жизнерадостные голоса.

— А?! Где?! Кто тут? — мальчик подскочил, увидел, что на его кровати сидят папа и мама. В пижамах.

— Это мы, — весело сказала мама и доброжелательно улыбнулась. — Мы вернулись.

— Ага, — кивнул папа. — Сеанс кончился. Хотим тебе содержание рассказать.

Одной маме дети купили к зиме новое пальто, а она его не полюбила.

— Не буду, — говорит, — вашу синюю гадость носить. Где моё старое, белое, хорошее?

— Да оно, — говорят дети, — уже давно не белое. Серое. В крапинку. С пятнами. И рукава обтрёпаны. Бахрома на бахроме.

— Ну и пусть, — говорит мама. — Пусть в крапинку. Пусть на бахроме. Куда его дели?

— Выкинули. На помойку.

— Пойдём заберём назад. Чтоб не украли.

— Нет его там. Мы ещё весной выкинули. Его моль съела.

— Неправда. Пальто нельзя есть. Оно тряпочное.

— Вот именно. Тряпочное. Давно как тряпка стало. А моль тряпки и ест.

— Какая моль?

— Бабочки такие, в шкафу летают. Одежду едят.

— Бабочки в лесу. На природе цветы нюхают. Летом. В шкафах зимой не бывают.

— Ещё как бывают. Если с ними не бороться. Давай, надевай новое пальто и пошли гулять. На природу.

— Не пойду.

Мама походила по комнате, подумала, подошла к детям, спрашивает:

— Шоколадки они едят?

— Кто?

— Моли.

— Не едят.

— Потому что им вредно?

— Да.

— А чем с молями борются? Шоколадками?

— Нет. Против моли таблетки есть. Моль от них пропадает.

Мама ещё походила, ещё подумала.

— Где в шкафу вода?

— Какая вода? Откуда в шкафу вода? Зачем задавать бессмысленные вопросы? Ты же прекрасно знаешь: вода в кране. В шкафу никакой воды нет.

— А чем они запивают?

— Кто? Что?

— Моль. Таблетки.

Дети показали маме таблетки от моли. Даже дали одну подержать. Но мама всё равно не поверила. Не смогла себе представить, как это бабочка глотает такую большую таблетку. Да ещё без воды.

Гулять в новом синем пальто мама так и не согласилась. Вечером, когда пришёл с работы папа, мама подвела его к шкафу, зашептала:

— Они обманывают. Наши дети. Дедом Морозом пугают, Бабой-ягой, бабочками в шкафу. Всегда врут. Всё время.

— Не всё время, — покачал головой папа. — Да, говорят неправду. Но не всегда. И Дедом Морозом не пугают. Наоборот. Дед подарки носит. Бабой-ягой запугивают. Но её нет. Она не водится.

— А бабочки-людоеды? Ой, не людоеды. Пальтоеды. Моли. В шкафу водятся?

— Не знаю. Хочешь, посмотрим?

— Лучше не надо, — сказала мама. — Моли одежду едят. Могут нас искусать. Нечаянно.

— А мы, — предложил папа, — давай одежду снимем. Кусать будет нечего. Нас и не искусают.

Папа и мама сняли с себя всю одежду, взяли на всякий случай сачки, которыми их дети летом ловили бабочек, и распахнули шкаф.

Никто оттуда не вылетел. Моли не было. Вместо моли на самом видном месте висело старое белое мамино пальто. То самое, про которое дети говорили, что оно выкинуто на помойку.

Мама быстро сунула руку в левый карман пальто и сразу нащупала там шоколадку без обёртки.

— Тут моя шоколадка, — обрадовалась мама. — Так я и знала, что тут. Узнаёшь её?

Шоколадка из кармана была помятая, подтаявшая и немножко грязная. Но целая. Не укушенная.

— Нет, — сказал папа. — Не узнаю. Они без обёрток все на одно лицо. Одинаковые.

— Это та самая, которую ты мне ещё весной подарил. На Восьмое марта. Хочешь, теперь разделим её и съедим? Пополам.

Папа и мама честно поделили шоколадку и съели её всю. Детям не оставили ни кусочка. Потому что дети слишком часто обманывают родителей. Почти всё время врут.

Одни дети не забрали вовремя маму с работы. Мама сначала не очень расстраивалась, что за ней не приходят. Только иногда поднимала голову, поглядывала на дверь. За всеми сотрудниками приходили их дети, уводили своих пап и мам домой. То один, то другой взрослый, услышав знакомый детский голос, вскакивали из-за своих рабочих столов, бежали одеваться.

Пришёл худенький мальчик в очках за экономистом Степаном Филипповичем, подождал, пока его худенький папа закончит какие-то вычисления на компьютере. Мама смотрела, как Степан Филиппович не торопится домой, думала, что если бы это за ней уже пришли, она бы не стала ничего вычислять — сразу бы подбежала.

Наконец Степан Филиппович выключил компьютер, не спеша пошёл к своему мальчику и по дороге нечаянно наступил маме на ногу. Было не очень больно, но очень обидно. Мама даже чуть не заплакала.

Когда сотрудников стало совсем мало, мама начала нервничать, стала прислушиваться. Но знакомые голоса её детей всё не раз давались и не раздавались. Приходили за другими папами и мамами. А за ней никто не приходил и не приходил. И тут мама вспомнила про чашку. Целая, белая, ещё не разбитая чашка с молоком включилась у мамы в голове, как лампочка.

Вот уже только пять сотрудников на работе осталось. Потом только четыре: мамина начальница, бухгалтерша Стелла Ильинична, уборщица, в пёстром фартуке с веником, и мама.

Мамина начальница, старшая научная сотрудница, заметила, что мама нервничает, подошла, постаралась утешить:

— Не переживайте, за вами обязательно придут. Уже скоро.

— Не приду^ — Мама посмотрела на начальницу полными слёз глазами. — Они, наверно, решили совсем за мной не приходить.

— Ну что вы! — погладила маму по плечу начальница. — Они же ваши родные дети. Как вам такое могло в голову прийти?

— Я, — сказала мама, — сегодня утром очень плохо себя вела. Вставать не хотела. Капризничала. Чашку с молоком разбила.

— Глупости, — возмутилась начальница. — Немедленно выкиньте эту чашку из головы. Даже представить себе не могу, чтобы из-за такого маленького пустяка дети отказались от матери, не пришли за ней на работу. Подумаешь — чашка с молоком. Надеюсь, она у вас не последняя?

— Да, — вздохнула мама, — конечно. Чашки другие есть. Дома много чашек. Но я же нарочно. Локтем со стола столкнула. Видела, что упадёт, а всё равно локоть двигала.

Начальница помолчала. Потом сказала:

— Я уверена: они уже давно вас простили. Вообще не помнят про эту чашку. Наверно, просто дома какие-нибудь дела. Или в детском саду задержали. Это бывает.

Начальница хотела ещё что-то сказать, но за ней пришли. Она последний раз погладила маму по плечу, убежала одеваться.

И за бухгалтершей Стеллой Ильиничной тоже пришли. Плотненькая запыхавшаяся девочка поцеловала свою маму-бухгалтершу, дала ей булочку. Маме, за которой не пришли, тоже хотелось булочку. Но никто ей булочку не приносил.

«Стелла Ильинична, дайте мне, пожалуйста, кусочек булочки, — хотела сказать мама бухгалтерше, — помните, как наша начальница вам свою пиццу отдала, теперь вы мне булочку дайте». Но мама не успела. Сначала постеснялась, а потом было поздно. Стела Ильинична, плотненькая девочка и булочка уже ушли. Остались уборщица и мама.

— Ничего, — сказала уборщица. — Я ещё долго буду тут убирать. А потом за мной мой мальчик придёт. Если что — мы вас к себе домой заберём. А завтра утром приведём обратно на работу.

Мама заплакала. У неё почему-то вдруг ужасно заболела нога, наверно, вспомнила, как на неё наступили.

А в это время дети мамы, мальчик и девочка, спокойно возвращались домой. Одновременно подошли к подъезду с разных сторон, спрашивают друг друга:

— А мама где?

— Как где? Разве ты её с работы не забирал?

— Нет. Я думал: ты приведёшь. Как обычно.

— Кошмар! Ещё час назад забирать надо было.

— Бежим скорей.

И они помчались на мамину работу. Вбежали. Кинулись к маме:

— Бедная! Как ты тут? Я думал, она тебя домой приведёт.

— А я думала — он. Прости нас, мамочка! Это больше никогда не повторится. Теперь всегда будем заранее договариваться!

У мальчика оказалась с собой колбаса, у девочки — булочки. Получились бутерброды, только без масла. Но это было не важно. Мама шла домой между мальчиком и девочкой. Посерединке. И все трое думали, что самое страшное уже позади.

Папа одной девочки очень боялся потеряться.

— Не бойся, — говорила девочка. — Выучи наш адрес. Потеряешься, тебя приведут домой.

— Кто?

— Тот, кому скажешь адрес.

— Не буду учить, — отказывался папа. — Не хочу, чтобы он, тот, кому адрес скажу, меня домой вёл. Хочу всегда с тобой домой приходить. Вместе.

На улице папа крепко вцеплялся в руку девочки, ни на секунду пальцы не разжимал. Когда в кафе или магазине девочке надо было взять что-нибудь двумя руками, папа соглашался разжать пальцы, отпустить руку, но тут же хватался за платье дочки. Не отходил от неё ни на шаг.

— Не глупи, — сердилась девочка. — Вдруг мне надо будет на минуточку в женский туалет? Ты что, со мной пойдёшь?

— А можно?

— Конечно нет. Папам в женские туалеты нельзя. Тебя оттуда вытолкают.

— А если я, — с надеждой спрашивал папа, — глаза зажмурю. Крепко-крепко. Тогда можно?

Девочка не знала, как избавить папу от страха потеряться, посоветовалась с одним знакомым мальчиком. Мальчик был смелый, думал, что все тоже должны быть смелые, как он.

— Бояться стыдно, — сказал мальчик. — Надо его отучить. Устрой так, чтобы он потерялся. А потом нашёлся. Пусть узнает, что это не так уж страшно.

— Как я такое устрою?

— Спрячься где-нибудь. Потом выйди.

На следующий день девочка привела папу в магазин, сказала:

— Сейчас пойду в примерочную кабинку, платье мерить. Оттуда я никуда не денусь, ты не потеряешься. Стой спокойно возле кабинки и жди.

— А давай, — попросил папа, — я буду с тобой через стенку разговаривать.

— Нет. Когда девочки платья меряют, их отвлекать нельзя.

Продавщица взглянула на платье, которое несла в кабинку девочка:

— Возьми другое. Это будет тебе велико.

— Посмотрим, — сказала девочка и ушла в кабинку.

Папа остался снаружи. В кабинке стенки доходили не до самого низа. Девочка осторожно, вместе с платьем, пролезла сквозь щель у пола в соседнюю кабинку, оттуда ещё в одну и ещё в одну. Вылезла из-под крайней кабинки, незаметно подошла к продавщице, сказала тихо:

— Вот ваше платье. Оно велико.

— Я же говорила.

— Вы были правы. Простите, у меня просьба. Там, возле кабинки, мой папа. Станет меня искать, скажите: она уехала на троллейбусе. Только, пожалуйста, не удивляйтесь. Так надо.

— А я и не удивляюсь, — спокойно сказала продавщица. — У нас в магазине не такое бывало.

Девочка спряталась в соседней булочной, стала ждать, когда папа начнёт «теряться». Чтоб сразу его «найти». Папа ждал, ждал, ждал, стал стучаться в кабинку.

— Не стучите, — сказала продавщица. — Там никого нет.

— Откуда знаете? — удивился папа. — Сквозь стенки смотрите?

— Знаю, и всё.

Папа открыл дверцу, увидел пустое место, ахнул:

— Где моя девочка?

— Вышла из магазина, села в троллейбус, уехала.

Папа выскочил на улицу, заметил какой-то уезжающий троллейбус, погнался за ним. Девочка этого совершенно не ожидала. Побежала за папой, но догнать его не смогла.

До поздней ночи папа гонялся по городу за троллейбусами, искал дочку. А девочка искала его в совершенно других местах. Ночью папа оказался на железнодорожном вокзале, подумал: «Адреса я своего не выучил да и домой не хочу. Меня дочка бросила. Уехала на троллейбусе. Сяду в ночной поезд, тоже уеду. Из этого города. Навсегда». Купил билет, зашёл в вагон, помчался далеко на восток. Устроился там работать нефтяником. Начал жить один.

Девочка долго искала папу, всех спрашивала: не видели ли. Ей помогал знакомый мальчик. Переживал, что дал девочке такой неподходящий совет. Папу они не нашли. Выросли. Стали взрослыми. Поженились. Родили детей. Девочка часто, со слезами на глазах, рассказывала детям, как её папа, их дедушка, потерялся. Дети слушали, слушали, потом сказали:

— Мама, не хнычь, сходи на телевидение. Там есть передача: помогает искать пропавших людей. Покажи дедушкину фотографию. Вдруг найдётся.

Девочка, которая теперь стала мамой, пошла. Показала. И её папа нашёлся. Вернулся в город, обнял дочку, простил её. Заодно простил и мальчика, который теперь стал мужем его взрослой девочки и папой его внуков. Внукам дедушка понравился. Внуки дедушке тоже. Стали жить вместе. Часто ходили гулять по городу всей семьёй: дети, папа, мама и дедушка. Только дети во время прогулок, на всякий случай, крепко держали взрослых за руки. Всех троих. Чтобы больше никто не потерялся.

У одних мальчика и девочки папа с мамой жили дружно, никогда не ссорились, только не хотели брать друг с друга пример. А мальчик и девочка их всё время друг дружке в пример ставили.

Сядут за стол вчетвером чай пить с вишнёвым вареньем, девочка говорит папе:

— Посмотри, как мама аккуратно ягодки ест. Каждую берёт ложечкой, косточки на блюдечко складывает. Горочкой. А ты? Хватаешь пальцами, вишенки скачут под стол, весь перемазался. Неужели не можешь, как мама?

Папа поглядит исподлобья на маму и, незаметно, — щёлк. Стрельнет в неё косточкой.

Выйдут гулять, всей семьёй, мальчик выговаривает маме:

— Почему другие взрослые ходят по-человечески, с достоинством, а ты обязательно должна подпрыгивать? То на правой ножке, то на левой. Хуже козы. Иди спокойно, без выкрутасов. Как папа. Он же не подскакивает на каждом шагу.

Мама улучит момент — подставит папе ножку. Чтоб споткнулся.

Заходят в магазин. Мальчик хватает папу за руку:

— Опять мы должны за тебя краснеть. Стоишь, у всех на глазах в носу ковыряешься. По щекам размазал.

— У меня насморк.

— Насморк не причина. Погляди на маму: у неё всегда носовой платок под рукой. На всякий случай.

Мама тут же задирает нос. От гордости. А папа втихомолку показывает ей язык.

В театре девочка шепчет маме на ухо:

— Разве можно во время спектакля на весь зал разговаривать, вопросы кричать? Папа же не орёт. Сидит спокойно рядом с тобой, смотрит на сцену. Ему тоже непонятно, почему у актёра, который зайчика играет, такая большая борода. Он тоже не знал, даже не думал, что бывают зайцы с бородой. А почему бы и нет? Раз бывают усатые, должны встречаться и с бородой. Наверно, так в пьесе написано. Смотри и молчи. Веди себя культурно, бери с папы пример.

Мама как пихнёт папу локтем. Изо всех сил. Чтоб знал.

— Вот, — показывает девочка папе тетрадку, в которую мама полезные кулинарные рецепты записывает. — Видишь, какой аккуратный почерк? И название каждого блюда с большой буквы: «Торт с морской травой», «Пирожное из репы». А у тебя в записной книжке что творится? Кляксы, помарки, всё перечёркнуто. Почему телефон Антонины Андреевны на букву «Б» записан? У неё что, фамилия на букву «Б»?

— Нет. Фамилия на другую букву. Антонину я на букву «Б» записал, потому что она бессовестная. Заняла триста рублей до получки и уже третий месяц не отдаёт.

— А телефон налоговой инспекции почему на букву «3»?

— Потому что они там как звери.

— Глупости. Просто они выполняют свою работу. А тебе надо быть более дисциплинированным и ответственным. Таким, как мама.

Каждый день мальчик и девочка предлагали папе брать пример с мамы, а маме с папы. Родители обижались друг на дружку всё сильней и сильней. По две недели друг с другом не разговаривали. Или ссорились.

— Ты, — говорила мама, — нарочно стараешься. Хочешь казаться лучше всех. Паинькой прикидываешься. Мне назло.

— Это ты, — отвечал папа, — сама из кожи лезешь, чтоб тебя хвалили, расхваливали. А меня ругали. Заставляли примеры с тебя брать.

— Нет, ты. Притворяешься. Подлизываешься, чтобы любимчиком оказаться. Смотреть на тебя не хочу. Уходи.

— Сама уходи. Надоела.

— Ты надоел. Не собираюсь больше с тобой жить.

— Это я не собираюсь. Давай разводиться.

— Давай.

Родители мальчика и девочки решили развестись и жить отдельно друг от друга. Поделили имущество со скандалом. Разменяли квартиру. Разъехались в разные дома. Детей тоже поделили. Папе достался мальчик, а маме — девочка.

Когда они приехали в разные дома, мальчик сказал:

— Плохо ты, папа, вещи наши собирал. Запихнул в чемоданы и сумки. Измял, скомкал. Вот мама, я видел, упаковала всё в одинаковые картонные коробки. Мама молодец.

А девочка сказала маме:

— Напрасно ты наши вещи смешала. Платья сунула в коробку с кастрюлями, кремы для лица к моим игрушкам положила. Вот папа — умница, он, я заметила, всё отдельно сложил, в разные чемоданы.

Потом мальчик и девочка сели к разным компьютерам, вышли в Интернет, договорились каждый вечер сообщать друг другу, что папа и мама сделали хорошее. Не для того, чтоб их хвалить, а чтобы ставить в пример друг другу. Папу маме. А маму папе.

У одного маленького, буквально только что родившегося мальчика сразу же начались большие проблемы в семье. Ребёнок не смог найти с родителями общий язык. Мальчик честно старался понять папу и маму, но они просто не давали ему такой возможности. Вместо нормальных человеческих слов говорили что-то невразумительное:

— Агу, агу, агу. Агусеньки.

— Ути-пути, ути-пути, ути-путеньки.

Мама берёт на ручки, щебечет:

— Чики, чуки, чики, чуки. Чоки, чаки, чоки, чаки.

Папа наклоняется к кроватке, булькает:

— Були, були, були. Були, були, були.

Мальчик думает: «Что за дела? На каком языке они разговаривают?»

Родители опять: «Сюси, сюси. Пуси, пуси».

Папа щекочет пятку: «Тыки, тыки, тык».

Мама тычет соску: «Чмоки, чмоки, чмок».

«На норвежский не похоже, — пытается сообразить ребёнок. — На китайский — тоже. Может, португальский?»

А родители не унимаются, хлопают у него перед носом в ладоши и хором:

— Трататушки. Тратата, Трататушки. Тратата.

«Плохо дело, — размышляет малыш. — Если так дальше пойдёт, я же вообще никогда не заговорю. Где я родился? Как страна называется? Какой язык изучать?»

Стемнело. Мальчик думает: «Может, колыбельную песенку споют, с нормальным человеческим текстом. Услышу слова. Разберусь».

Но нет. Опять:

Ребёнок пытался объясняться с папой и мамой жестами, но и жестов родители совершенно не понимали. Он показывает ножкой на бутылочку, пытается дать понять, что хочет пить — отец несёт погремушку. Тарахтит над самым ухом, вместо того чтобы просто напоить. И мама, которой мальчик, размахивая коленками, старается растолковать, что пора менять памперсы, тоже никак не может сообразить, чего от неё хотят.

Бедный малыш всё перепробовал: шевелил пальцами, используя язык глухонемых, выстукивал пяткой точки и тире азбуки Морзе, изображал сигналы уличных регулировщиков. Даже показывал папе с мамой секретные знаки, которые применяют во время спецопераций военные десантники, чтобы передавать друг другу приказы командиров. Ничего не помогало.

Родители не понимали своего ребёнка, а мальчик совершенно не мог понять их. Просто какой-то конфликт поколений. Полное непонимание.

И что самое обидное, мальчик, наблюдая за жизнью своей семьи, прекрасно видел, что родители на каждом шагу совершают массу ошибок, действуют совершенно неправильно. Иногда, даже довольно часто, себе же во вред. Если бы у них было взаимопонимание, мальчик мог бы помочь папе и маме. Он бы подсказал им верные решения в сложных жизненных ситуациях. Например, посоветовал бы, где и как найти друзей. Предложил бы заняться спортом. Правильно питаться и по мере возможности вести здоровый образ жизни.

При этом малыш вовсе не собирался злоупотреблять своим авторитетом. Он бы ни в коем случае не стал ограничивать свободу родителей жёсткими рамками запретов и правил. Вообще ничего бы им не запрещал. Относился бы к ним, как к равным себе. Уважал бы в них самостоятельные личности. Терпеливо объяснял бы папе и маме, в чём они не правы. И пусть не с первого, даже не со второго и не с третьего, но с какого-нибудь двести восемьдесят шестого раза они бы послушались.

Но взаимопонимания не было, и мальчик чувствовал себя совершенно беспомощным. Ничем не мог родителям помочь.

Это чувство беспомощности беспокоило ребёнка, лишало его сна, и по ночам мальчик орал так, что жильцы с нижних этажей прибегали посмотреть на диковинное животное, которое, как им казалось, каждую ночь мучают бессердечные соседи с верхнего этажа.

А что делать, если родители не понимают по-хорошему? Понимают, только когда на них орёшь.

Однажды утром папа и мама распеленали младенца, положили на спинку и уже собирались в очередной раз с ним поагукать, но тут малыш вдруг, сам для себя неожиданно, как пустит вверх фонтанчик. Обоих родителей облил.

— Вот это да! — восхищённо ахнула мама.

— Ну, — говорит папа сыну, — ты и наглец. — Как же я теперь на работу в таком виде поеду?

— Ничего, — улыбнулась мама, — высохнет по дороге.

— фу, — выдохнул с облегчением мальчик.

«Ну вот, — подумал он. — Наконец-то всё выяснилось. Оказывается, я в России. А что? Вполне приличная страна. Если, конечно, не обращать внимания на некоторые проблемы с демократией. Зато язык замечательный. Великий и могучий. Надо будет постараться освоить его как можно скорей. Надеюсь, годика за два-три справлюсь».

Папа одних детей мечтал на свой день рождения получить попугаев в клетке. Дети обещали:

— Будешь себя хорошо вести — подарим.

Папа очень старался, но получилось у него не очень. Перед самым днём рождения, поздно вечером, уже после ужина, папа поссорился за столом с мамой, и они оба облили друг друга клубничным вареньем. Из литровой банки. С ног до головы. Точнее: с ушей до колен. Дети рассердились, сказали:

— Наказаны оба. Попугаи отменяются. И никакого дня рождения не будет.

— Не честно! — закричал папа. — Попугаи мои! День рождения мой! А она, — папа ткнул пальцем в маму, — как всегда, опять безнаказанная.

— У мамы, — хлопнули ладошками по столу дети, — дня рождения тоже не будет.

— Ну да! — сказал папа. — У неё ещё не скоро. У неё через полгода. Её двадцать раз простить успеют. А у меня вот-вот. Почти сейчас. Мой день рождения уже через сорок минут начинается. В ноль-ноль. Я без попугаев — пусть она тоже без чего-нибудь останется. Прямо теперь.

— Мама на два года тебя младше. Значит, ты должен быть умней.

— Кому это я должен? — возмутился папа. — Не собираюсь я быть умней. Пусть она сама умней будет. И при чём тут ум, если она первая вареньем обливается. Значит, по-вашему, умные должны все в клубнике сидеть и без попугаев, а глупые пускай чистенькие и безнаказанные ходят, да?

— Я не глупая, — сказала мама. — Я тоже, как все умные, в клубнике сижу.

Дети стали стирать с родителей варенье и послали их переодеваться в чистую одежду, потому что к ним с минуты на минуту должны были прийти поздние гости: соседские дети.

Мама дала стереть с себя клубнику, пошла переодеваться, а папа — нет. Сказал, что останется в варенье и, если маму прямо сейчас не накажут, чего-нибудь не лишат, то он будет кричать всё время, не переставая. Всегда.

— Что ты будешь кричать? — удивились дети.

— Ничего. Просто буду. Один звук. Без слов.

— Зачем?

— Потому что я возмущённый, не кричать не могу.

— А почему сейчас не кричишь?

— Жду.

— Чего ждёшь?

— Когда гости придут. Чтоб вам стыднее было.

Пришли гости. Папа закричал. В это время вернулась мама, сухая, переодетая в чистое платье, гладко причёсанная. А папа стоял посреди кухни, весь в варенье, с открытым ртом, и кричал звук.

— Просто удивительно, — сказали гости, — какие у вас разные родители. Даже не верится, что из них могла получиться такая дружная семейная пара.

— А мы не пара, — перестал кричать папа. — Мы с мамой скоро, наверно, разводиться будем. У нас склока.

— Как интересно, — говорят гости. — Расскажите подробней про вашу склоку.

Дети-хозяева не хотели, чтоб папа описывал гостям семейные склоки, но остановить его не смогли. От варенья папа оказался ужасно скользкий, вывернулся из детских рук, вскочил на холодильник. Там детям было его не достать.

— Вот она, — показал папа с холодильника пальцем на маму, — жизнь мою загубила. Только на каких-то два несчастных года младше и уже самое хорошее забирает. Всё ей отдавай. Красивый телефон — ей. Лучший кусок песочного торта — ей. Всё — ей, ей, ей. А теперь я из-за неё навсегда без попугаев остался. А она безнаказанная. Ей всё нипочём.

— Дорогие гости, — говорят дети-хозяева соседским детям, — может, вы домой пойдёте? Чтобы мы тут сами могли в семейной склоке разобраться. Нам теперь как-то не до гостей. Сами видите, что творится. Идите домой.

— Мы бы пошли, — говорят гости, — только вы сначала заберите из нашей квартиры вашу вещь. Ту, которую вы сегодня у нас спрятали. Мы из-за вашей вещи даже свет включить не можем. Она орёт и орёт.

— Вы, — предлагают хозяева, — нашу вещь тряпочкой пока замотайте. Она и замолчит. А мы заберём. Вот только папу своего хорошенько накажем.

— Вы бы, — вздохнули гости, — лучше на маму внимание обратили. Она у вас плачет.

Мама действительно рыдала. Очень горько.

— Бедная мамочка, — кинулись к ней дети, — мы папу очень строго накажем.

— Не наказывайте его, пожалуйста, — попросила сквозь слёзы мама. — Я не для того плачу. Наоборот. Мне его жалко. Он же мой единственный муж, я его люблю сильно. Сама не пойму, почему так получается: чем сильнее кого-то любишь, тем больше на него злишься. И всё время облить хочется. Вареньем. Он про попугаев мечтал, мечтал, а из-за меня без них остался.

— Ну, всё, всё, — вытирают мамины слёзы дети, — успокойся, сейчас что-нибудь придумаем.

— Вы теперь, — всхлипнула мама, — меня тоже чего-нибудь лишите, чтоб папе не так обидно было. Вот я завтра с утра хотела в парикмахерскую идти. К папиному дню рождения причёску делать и маникюр. Пусть я не пойду. Давайте лишим меня парикмахерской.

— Нет, — говорят дети. — Лучше сделаем. Вас обоих простим. В честь папиного дня рождения. Ты, мама, не плачь. А у тебя, папа, уже семь минут день рождения идёт. Слезай с холодильника. Будем тебя поздравлять. А вы, гости, несите, пожалуйста, сюда наш подарок папе: клетку с попугаями.

Один мальчик не разрешал своим взрослым родителям смотреть по телевизору детские фильмы и передачи. Боялся, что в его папе и маме проснётся какой-нибудь нездоровый интерес.

— Эти детские передачи, наверно, очень интересные, — говорили друг другу папа и мама. — Вот нам и не разрешают их смотреть. Нарочно всё интересное запрещают.

Чтоб родители случайно, когда мальчик уйдёт, не посмотрели что-нибудь слишком детское, мальчик прятал пульт от телевизора. Клал его в шкаф со своими игрушками. Однажды мальчика не было дома, папа и мама нашли пульт, стали смотреть детские передачи.

— Ух, ты, — удивился папа, — никогда такого не видел. Что это они делают?

— А я видела, — сказала мама. — И знала, что такое бывает.

— Обманываешь, — не поверил папа. — Ничего ты не знала.

— Знала, знала.

— Ну, тогда скажи, как эти круглые штуки называются, которые у них подпрыгивают? Вот и не знаешь.

— Вот и знаю. Это мячики. Если такой мячик об землю стукнуть — высоко подскочит, а просто кинешь — катится. Дети ими часто играют.

Папа посмотрел на маму с уважением. Оказывается, действительно знает.

Вдруг детская передача на самом интересном месте кончилась. На экран выскочили толстые белые трусы.

— Это ещё что? — отшатнулся от телевизора папа.

— Реклама. Памперсы. Самая модная детская одежда. Взрослым их ни за что не купят.

— Почему они такие толстые, эти трусы? Надувные, что ли? На них же сверху брюки надевать тесно!

— Это, — говорит мама, — для того, чтобы дети могли в туалет не ходить. Никогда.

— Придумываешь. Как можно туда никогда не ходить? Иногда обязательно приходится.

— Вот и нет. Детской жизни не знаешь. С такими трусами им никакие туалеты не страшны. Надел — когда хочешь что надо делаешь. А тебе сухо.

— Ух, какие дети хитренькие! — поразился папа. — Неплохо устроились.

— Давай на другой канал переключим, может, тоже что-нибудь детское показывают.

Переключили. Атам мультик. Детский-детский. Про что-то синее и красное.

— Зачем же, — спрашивает папа, — этот синий с ушами того красного червяка обнимает?

— Не обнимает, — объяснила мама, — а душит. Это называется убийство.

— Убийство, — не поверил папа, — когда из ружья. В зайчика.

— Неправильно. Из ружья — охота. Ещё бывает война. Она из автомата, пистолета и пушки. А если руками давят, тогда убийство.

— Ага, — говорит папа, — так вот чем, оказывается, дети занимаются, когда остаются одни, после того как взрослые на работу уходят. Такие мультики смотрят.

Папа с мамой ещё много чего успели поглядеть, пока мальчика не было. А когда услышали, что ключ в дверях поворачивается, быстро телевизор выключили, пульт сунули на место, в игрушки. И сидят за столом как ни в чём не бывало. На мальчика смотрят. Мальчик спрашивает:

— Вы что, натворили что-нибудь?

— Нет.

— Какие-то у вас странные лица. Без меня не ссорились?

— Не ссорились.

— А мне показалось, у вас драка была. Открываю дверь, слышу дикие вопли, удары. Стеклянным по железному.

— Так это же… — начал папа, но мама ему под столом на ногу наступила.

— Ну что, — спросил мальчик, — вы, наверное, телевизор хотите посмотреть? Сейчас как раз ваша взрослая передача начинается.

Папа с мамой переглянулись. Мальчик сходил за пультом, пощёлкал кнопками, включил родителям взрослую вечернюю передачу. В телевизоре скромная, аккуратно причёсанная девочка с честными глазами рассказывала взрослым, что такое детский сад.

— Детский сад, — улыбалась девочка, — только называется садом. Никаких деревьев там нет. Детский сад — это не сад, а огород. В нём растёт капуста. Та самая, в которой дети находят своих родителей. Каждое утро дети приходят в детский сад-огород, окучивают капусту тяпками, поливают её лейками. Трудолюбиво работают до самого вечера и возвращаются к родителям усталые. Поэтому нельзя просить детей, чтобы они помогали папам и мамам дома.

— А я, — сказала мама, — знаю, что дети в детском саду играют. В игры.

— Кто тебе такое сказал? — смутился мальчик.

— Расскажи нам про игры, — попросил папа. — Что это такое?

— Игры, — медленно начал мальчик, стараясь аккуратно подбирать нужные слова. — Игры и всё, что к ним относится, — это естественная сторона жизни каждого ребёнка, связанная с получением удовольствия. Понятно?

— Нет. Непонятно. Чем оно связанное? Верёвками?

— Ну вот что, — вскочил мальчик. — На сегодня разговоров хватит. Поговорим про это в следующий раз. И вообще… Есть вещи, о которых вам, в вашем возрасте, знать уже поздно.

Папа одного мальчика умел выдувать крупные пузыри из жвачки. Мальчик его сам научил. У папы здорово получалось. Как-то пришли к мальчику на день рождения дети. Друзья со двора, из класса. Веселились за столом. Газировку пили. Бутерброды ели. С пирожными. Играли в разные игры. Потом одна толстая девочка спрашивает:

— Правда, у папы твоего — талант? Пузыри выдувает — не хуже любого ребёнка.

— Да, — говорит мальчик. — Он у меня умница.

— А что ты его от нас прячешь? Покажи.

Остальные гости тоже зашумели:

— Правильно. Давай. Зови папу. Хотим посмотреть.

— Папа, — позвал мальчик. — Иди сюда.

Папа заглянул в комнату, пробрался между детей, подошёл к мальчику.

— Вот он у меня какой! — похвастался мальчик и повернул папу лицом к гостям.

— Просто прелесть! — сказала толстая девочка, забралась на стул, ухватила папу за левую щёку и ущипнула. Не очень больно.

Другая, худенькая, девочка хотела ущипнуть папу за другую щёку, но папа увернулся. Девочка не обиделась:

— Какой милый папа. Наверно, зарплата у него большая-большая.

— Не очень, — улыбнулся мальчик. — Зарплата у нас средняя. Но не плохая.

Папа покраснел.

— Вот тебе жвачка, — сказали папе. — Ну-ка выдуй пузырь, чтоб мы все ахнули.

— Нет, — говорит папа. — Мне сейчас не хочется.

— Что значит — не хочется, если тебя просят.

— Да он, — засмеялась толстая девочка, — наверно, стесняется. Скромничает. Не очень-то у тебя бойкий папа.

— Бойкий, бойкий, — говорит мальчик. — Сейчас выдует.

— Наверно, — подмигнул гостям другой мальчик, в очках, — твой папа просто боится, что не получится.

— Как это: не получится! — подмигнула мальчику в очках худенькая девочка. — У такого замечательного папы обязательно получится.

Все гости стали уговаривать папу не бояться. Показать, какие он может выдувать крупные пузыри.

— А я не боюсь, — сказал папа, взял жвачку и начал жевать.

Пока он жевал, худенькая девочка заспорила с толстой, чей подарок имениннику лучше. Все про папу забыли. Папа не знал: выдувать пузырь или пока не выдувать. Стоял с полным ртом, ждал, когда на него посмотрят.

Наконец мальчик в очках закричал:

— Хватит спорить. Обратите внимание. Тут папа нашего именинника жаждет нам таланты свои показывать!

Папа хотел сказать, что не жаждет, что они сами просили, но во рту было много жвачки, и папа промолчал.

— Давай! Дуй! — захлопали гости в ладоши.

Папа подул. Пузырь получился не очень большой. Быстро лопнул, забрызгал папины щеки.

Гости перестали хлопать, сказали:

— Ничего страшного, всякое в жизни бывает.

Мальчик предложил ещё разок попробовать, но девочки замахали руками:

— Хватит, не надо, пусть лучше стихотворение расскажет или песню споёт.

— Какое расскажем стихотворение? — спросили девочки папу.

— Никакое! — буркнул папа.

— Ого, какие мы сердитые! — удивилась толстая девочка.

— Интересно, кем же он у тебя стать собирается? — спросила именинника худенькая девочка.

— Хочет быть пилотом первого класса, — сказал мальчик.

— Лётчиком, значит? Молодец. Мечтатель! — похвалил папу другой мальчик, в очках.

— А возьмут ли, — усмехнулась толстая девочка, — такого сердитого папу в лётчики?

— Я, — тихо сказал папа, — давно лётчик. Пилот второго класса. На международных авиалиниях. Скоро буду пилотом первого класса.

— Конечно, скоро, — согласился мальчик в очках и хотел потрепать папу по правой щеке, но передумал, решил не пачкать пальцы жвачкой.

— Не стоит печалиться, — пожалела папу худенькая девочка. — Второй класс — это тоже почётно.

— Ну да, всё-таки не третий, — хихикнула толстая девочка и предложила папе бутерброд.

Папа поблагодарил, отказался.

— Ладно, — сказал мальчик, — не хочешь бутерброд, тогда попрощайся со всеми, иди, займись своими делами.

Вечером, когда гости уже разошлись, мальчик зашёл к папе в комнату поцеловать перед сном и заметил у папы на глазах слёзы.

— Ну вот, — огорчился мальчик, — так и знал, что из-за пузыря расстроишься. Глупо переживать каждую свою неудачу. Не по-мужски. Плюнь, забудь! Договорились? Всё. Повернись на бочок и спи.

У одной мамы было две маленьких девочки. Старшая и младшая. Когда им хотелось поиграть в дочки-матери, сёстры брали электрический фонарик, всех своих кукол и лезли под стол. А мама ходила вокруг, просила:

— Возьмите меня под стол. К вам. Тоже хочу в дочки-матери. Я умею.

— Нет, — отказывала из-под стола старшая сестра. — Ты уже большая, тут не поместишься.

— Помещусь. На живот лягу.

— Что за вздор, — сердилась под столом младшая девочка, — ты же испачкаешься. Платье испортишь.

— Не испорчу. Там пропылесосено. Можно, залезу?

— Нельзя, — запрещали сёстры. — Лучше иди готовь ужин.

— Уже приготовила. Ваши любимые блинчики. С творогом.

— Тогда одежду какую-нибудь постирай. Или погладь.

— Всё постирала. Давно погладила. Даже утюг, и тот почти остыл. Почему нельзя с вами в дочки-матери поиграть?

— Потому что у тебя куклы нет.

— А я какую-нибудь вашу куклу возьму.

— Наши заняты. Всех спать уложили. У них тихий час.

— Давайте разбудим, — попросила мама.

— Как разбудим?!

— Тихонько, — неуверенно предложила мама. — Только одну куколку. Пупса. Того, который давно уже без ноги.

— Ты, мама, думай, что говоришь, — возмутилась старшая сестра.

— Совести нет, — поддержала старшую сестру младшая. — Ребёнок и так совсем старенький, да ещё без ноги. Неужели нам из-за твоих прихотей малыша будить? Лишать тихого часа. Разве ты, мама, не слышала, какой он полезный, тихий час?

— Слышала.

— Зачем же предлагаешь?

— Поиграть хочется.

— Тебе игра, а нам детскому здоровью вредить! — рассердилась младшая девочка. — Не разбудим.

— Ой! — ахнула под столом старшая сестра. — Ну вот! Доигрались!

— Что там? Что? — испугалась мама.

— Пупс заболел! Вот что. Плачет.

— Простите, пожалуйста. Я же не нарочно! — всплеснула руками мама.

— Ну всё! — крикнула из-под стола младшая девочка. — Теперь все куклы плачут. Все заболели!

— Отчего заболели? — побледнела мама.

— От Пупса заразились.

— Какая у них болезнь?

— Эпидемия.

— Температуру померить надо, — быстро подсказала мама. — И приложить компресс.

— Ну конечно, сами бы мы ни за что не догадались.

— А ещё, — вспомнила мама, — доктора позвать. Доктор придёт, чик-чик — и всех вылечил.

— Мама, — высунулись из-под стола обе сестры сразу, — ты когда последний раз в дочки-матери играла?

— Когда маленькая была.

— Оно и видно. Никто так уже не делает. Теперь не доктора, быструю неотложную помощь вызывают. Платную. И ждут. Иди, мама, не путайся под руками, только мешаешь.

Мама вздохнула, ушла на кухню. Там она сидела, беспокоилась, справятся ли её девочки с нежданной бедой, спасут ли несчастных, внезапно захворавших кукол.

Вечером, когда озабоченные сёстры, выбрав свободную минуту, забежали на кухню наскоро поужинать блинчиками, мама взволнованно спросила:

— Как они там? Легче стало?

— Не стало. Хуже сделалось, — нахмурилась старшая сестра. — Боимся, ещё хуже станет.

— Гораздо, гораздо хуже, — покивала головой младшая девочка. — Опасаемся самого худшего. Наверно, придётся всю ночь не спать. Под столом сидеть. Ухаживать за больными.

— Ложитесь, — сказала мама, — если что, я вас сразу, в ту же секунду, немедленно разбужу.

Папа вернулся с работы очень поздно, обе сестры уже давным-давно спали. Мама открыла ему, обрадовалась:

— Наконец-то. Выйди, пожалуйста, за дверь, постучи, я спрошу, кто там, скажешь: «Доктор».

Папа вышел, постучал, сказал, что он доктор. Мама открыла дверь, повела доктора под стол. Они залезли к больным куклам, включили фонарик. Мама светила, а доктор — чик-чик, чик-чик — лечил кукол. Одну за другой.

Утром сёстры вскочили с постелей, босиком, без тапочек побежали под стол. Осмотрели кукол и облегчённо вздохнули:

— Выздоровели. Поправились. Какое счастье! Просто какие-то чудеса!

Их куклы, все до одной, были совершенно здоровы. Будто и не болели никакой эпидемией. Действительно, просто какие-то чудеса.

Папа одной девочки работал директором школы. На работу собирался вовремя, приносил неплохую зарплату. Девочка была за своего папу спокойна. Думала: всё у него в школе хорошо. И вдруг телефонный звонок.

— Здравствуйте, с вами говорит секретарша вашего папы. У меня к вам очень неприятный разговор.

— Что он натворил? — испугалась девочка.

— В последнее время, — вздохнула папина секретарша, — с ним ну просто нет сладу. Стал совершенно неуправляем. Совсем перестал работать в кабинете. Не в состоянии ни на чем сосредоточиться. Руководит слабо. Невнимателен. Буквально все учителя на него жалуются. Регулярно опаздывает. Неопрятен. Брюки мятые.

— Как же так? — растерялась девочка. — А из дома выходит вовремя. Глаженый.

— И вообще, ваш папа постоянно грубит. На замечания огрызается. Ты ему слово — он тебе десять. Сегодня вхожу в кабинет, кладу на стол расписание уроков — даже не замечает. Так увлёкся. Причём совершенно посторонними делами, не имеющими к учебному процессу никакого отношения. Положил на колени книжку и незаметно читает её под столом.

— Книжку? — ахнула девочка. — Какую книжку?

— Наверно, какую-то фантастику. Я, конечно, отобрала, сделала ему замечание. Как можно, спрашиваю, в кабинете посторонними глупостями заниматься? Время на чепуху тратить? Для кого я тут стараюсь? Из кожи вон лезу. Расписания приношу. Так он мне, знаете что?

— Что? — затаила дыхание девочка.

— Вы, говорит, Марья Ивановна, за это деньги от государства получаете. Представляете, государство вспомнил. Каков наглец!

— Извините, Марья Ивановна, — тихо сказала девочка, — но мой папа не наглец. Он наверняка уже жалеет о своём поступке.

— Сомневаюсь. Кстати, вы хоть раз заглядывали в его ежедневник? Видели, какие там записи учителя для вас оставляют? — И Марья Ивановна холодно попрощалась.

Папа вернулся из школы голодный, сразу заглянул в холодильник. Но девочка сказала:

— Будь добр, покажи, пожалуйста, свой ежедневник.

— Какой ежедневник? — заморгал папа. — А он, кажется, это… потерялся.

Но девочка велела открыть кожаный портфель, с которым папа ходил на работу, и ежедневник быстро нашёлся. На каждой странице красовались разноцветные записи учителей. Географичка жаловалась: «Пинал глобус. Помял Австралию». Учитель физкультуры писал: «Бодался в спортзале. С козлом. Сломал козла». Физик жаловался: «Жестоко обращался с первоклассниками. Бросался в потолок. Ими». Учительница обществоведения негодовала: «Пугал пятиклассников. Будущим». Учительница пения сообщала: «Притворялся глухим. Делал вид, что ещё и немой». Учительница английского языка возмущалась: «Списывал с забора. С ошибками. Не знает правописания английских глупостей». На предпоследней странице мелким почерком было написано: «Разбил сердце учительнице биологии». А поперёк последней — самым крупным: «Вёл себя вызывающе. Отнимал деньги».

— Папа, — сказала девочка. — Как же так? Может, объяснишь своё безобразное поведение? Зачем ты Австралию помял?

— Да я, — говорит папа, — нечаянно. Она в коридоре валялась. На полу. Я думал, это надувной мяч с материками. Не знал, что у них глобус укатился.

— Козла тоже нечаянно забодал?

— Нет. Козёл просто сломался. Его одна девочка боялась, я хотел показать, что он не страшный.

— Первоклассниками в потолок? Кидался?

— Они сами просились. Им нравится.

— А пятиклассников чем пугал? Каким будущим?

— Ничем я их не пугал. Просто рассказал, что они в шестом классе проходить будут.

— Глухонемым притворялся?

— Так она же хочет, чтобы я с ними в хоре пел «Летите, голуби, летите»!

— А с забора что списывал?

— Не знаю. Я французский учил. Списал, просил англичанку перевести. Не хочет.

— Учительницу биологии зачем обидел, сердце разбил?

— Это не я. Это один шестиклассник. Мы с ним пособия из кабинета биологии выносили, он и уронил. А она на меня думает.

— Ну, а деньги у кого отнимал?

— В министерство образования на приём ходил. Чтоб школу отремонтировали. Вот министр и наябедничал.

Папа взял у дочки свой ежедневник и вдруг… порвал и выкинул. В мусор.

— Что ты сделал? — ужаснулась девочка.

— Эх! — сказал папа. — Придираются они ко мне. Все. А хуже всех Марья Ивановна. Книжку отобрала. На самом интересном месте. Я, дочка, в школу ходить больше не хочу. Брошу я школу.

— Как это — бросишь?

— А так. Ну её. Сколько можно в школу ходить? Учился — десять лет ходил. Теперь директор — опять хожу. Надоело.

И как папа сказал, так и сделал. В школу больше не пошёл. Устроился на работу директором зоопарка. И был счастлив. До самого конца своих дней.

Папу одного мальчика часто обижали на работе. Мальчик давно замечал: папа у него растёт тихий, скромный и, как бы это сказать, немножко в себе неуверенный. Да, честно говоря, не очень-то и растёт. Совсем такой небольшого роста папа. Но хороший.

А тут пришлось папе перейти на новую работу, и стал он возвращаться домой то с царапиной на носу, то с коленкой ободранной. То вообще без единой пуговицы придёт.

Мальчик спрашивает:

— Что случилось?

Папа молчит, не признаётся. Однажды встал утром:

— На работу сегодня не пойду. У меня температура.

Померили — нормальная.

— Давай, — говорит мальчик. — Не тяни. Выкладывай всё, с самого начала.

Не выдержал папа, расплакался, рассказал, как сослуживцы его на работе «достают». Чуть ли не всем коллективом. Или бумаги важные на папином рабочем столе перемешают, запутают, или каких-нибудь вирусов в его служебный компьютер напустят, а нужные файлы сотрут. Или скажут:

— Беги скорей в бухгалтерию. Зарплату дают.

Папа пойдёт, а в бухгалтерии над ним только посмеются, потому что до зарплаты ещё как до небес: недели две, а то и все три.

Иногда просто в коридоре незаметно ножку подставят. Или в туалете, когда не видит никто, подойдут впятером, надают по шее. А за что? Папа же им ничего плохого не делает. Невзлюбили его, и всё. Может, ему теперь на работу лучше совсем не ходить?

— Значит, так! — нахмурился мальчик. — Больше тебя не тронут. Я с ними разберусь!

Папа сразу перестал всхлипывать, поглядел на мальчика с надеждой.

— Сегодня же, — говорит мальчик, — позвоню вашему генеральному директору и всё ему…

Папа опять заплакал. Оказывается, как раз вчера сам генеральный директор, вместе со своей секретаршей, подстерегли папу после совещания, в приёмной. Сначала водой газированной облили, потом натолкали за шиворот какого-то недоеденного печенья.

— Так ты, — огорчился мальчик, — взял бы да и дал им отпор. Видел я вашего директора, не такой уж крепыш. Ниже тебя ростом.

— Ага! — говорит папа. — Зато секретарша у него знаешь, какая дылда здоровенная. Как шкаф.

— Ладно. Кто у вас там, на работе, самый мускулистый?

— Охранник наш. Рамзан Алибекович.

— Попробуй с ним подружиться. Он в обиду не даст. Заступится. Завтра на работу пойдёшь, проси, чтоб мама тебе не один вкусный бутерброд с собой сделала, а два. И угостишь Рамзана Алибековича.

На следующий день приходит папа домой с синяком под глазом.

— Кто тебя так?

— Рамзан Алибекович. Я ему — бутерброд. Он съел. Потом говорит: «Давай второй. А то в глаз дам!» И дал.

— Ну что ж, — задумался мальчик, — придётся нам кое к кому за помощью обращаться. Другого выхода не вижу. Учится в нашем третьем классе один мой приятель. С детского сада на карате ходит. Приёмы знает. Вообще в таких делах разбирается. Приглашу его на пару чашек чаю, пускай тебя, папа, кое-чему научит.

Вечером приходит к ним домой одноклассник мальчика. С виду не так чтобы здоровяк, но жилистый. Положил аккуратно в прихожей свой школьный ранец, руки помыл, чаю выпил. Потом осмотрел папу со всех сторон и говорит мальчику:

— Приёмы покажу. Подходящие. К разным случаям. Только приёмов одних мало. Нужно ещё особенное выражение глаз. Такое, знаешь, чтоб смотришь на них — и всё им сразу понятно становится. Всё, всё. Ты, пожалуй, пойди, оставь нас один на один. Мы с папой твоим немножко потренируемся. Нет ли у вас дома случайно каких-нибудь боксёрских перчаток?

— Есть, — говорит мальчик. — В кладовке лежат.

Утром папа отправился на работу. Охранник увидел его, обрадовался:

— А! Бутерброды приехали! Сколько у нас сегодня? Два или четыре?

Поглядел папа на охранника. Внимательно поглядел. Моргнул Рамзан Алибекович. Раза три моргнул. Пожал плечами:

— Мне вообще-то доктора не советуют увлекаться бутербродами. Доброе утро, уважаемый. Проходите, пожалуйста.

Идёт папа дальше по коридору. А впереди генеральный директор со своей дылдой-секретаршей. Стоят, усмехаются. Загородили проход, смотрят, что папа делать будет.

Папа идёт себе, не сбавляя шагу, прямо на них. И тоже смотрит. Посторонились секретарша с директором. Даже немножко к стенкам прижались. Потому что по выражению папиных глаз сразу поняли: приёмы, которые папа теперь знает, он даже и не собирается применять. Пока.

Папа одной школьницы очень любил пятёрки, часто просил, чтобы девочка их приносила. А школьница очень любила своего единственного отца, ни в чём не могла ему отказать.

Вот идёт девочка с ранцем из школы, а папа давно уже её поджидает. С нетерпением. Тянет из ранца дневник.

— Сколько сегодня пятёрок? Две штуки? Почему только две?

— Там, в тетрадке по арифметике, ещё одна за домашнюю работу, — устало вздыхает школьница.

— Значит, всего три штуки. А почему только три?

Девочка видит: у папы на глазах слёзы. Так ему этих пятёрок хочется. И обещает:

— Не огорчайся, папочка. Завтра ещё принесу.

Одноклассницы много раз говорили девочке:

— Балуешь ты своего отца, балуешь. Носишь и носишь ему пятёрки. А он у тебя новые и новые клянчит. Не жалеешь себя, подруга. Оглянись вокруг. Другие школьницы и погулять успевают, и кино интересное посмотреть. А ты над учебниками с утра до вечера киснешь, пятёрки зарабатываешь.

Но девочка отвечала:

— Я у папы одна, братьев и сестёр нет. Если не я, кто ему принесёт пятёрочку? Никто не принесёт.

— Подруга, — говорили одноклассницы, — ты о будущем подумай своей головой. Сейчас в третьем классе учишься — и то трудно, а что будет, когда в седьмой перейдёшь? Там знаешь, сколько уроков? И физика, и химия, и биология, и ещё что-нибудь. Чтоб по всем этим предметам пятёрки носить, придётся тебе круглые сутки глаза от учебников не отрывать.

— Ничего, — вздыхала школьница, — постараюсь. Больше предметов — больше пятёрок.

А папа школьницы уже так привык к бесконечным пятёркам, которые ему носят, что постепенно становился всё привередливей и привередливей. Дочка ему пятёрку по чтению, а он недоволен, нос воротит:

— По чтению вчера была. Хочу по труду и по английскому языку. Когда принесёшь? И вообще, — говорит, — мало ты пятёрок носить стала. Вот у нас на работе, в аэропорту, один лётчик, пилот второго класса. Помнишь, я рассказывал, какие он пузыри из жвачки выдувает? Так вот, этому лётчику по семь штук пятёрок приносят. За один день. Он хвастается, а мне и ответить нечего. Только молчу.

— Папа, опомнись, у твоего пилота, сам говорил, пятеро детей. И все учатся. А я одна надрываюсь.

Однажды папа побывал в школе на родительском собрании и там случайно узнал: у его дочки, оказывается, две четвёрки в четверти и даже одна тройка. По физкультуре. Девочка не смогла перепрыгнуть через козла. Очень его испугалась.

Узнав про козла, папа устроил безобразную истерику. Прямо в школьном коридоре. Кинулся на пол, катался по паркету, визжал, как девчонка:

— Исправь тройку, исправь! Прямо сейчас исправь! На пятёрку! Иди, прыгай! Прыгай, прыгай, прыгай через козла!

Девочка не знала, куда деваться от стыда. Все одноклассники её жалели, отворачивались. Даже директор школы, уж на что ко всему привычный педагог, и тот не выдержал, схватился за голову, убежал в свой кабинет.

Когда вернулись домой из школы, девочка сказала:

— Папа, я так больше не могу. Давай договоримся о каком-то разумном количестве пятёрок, которые я буду тебе приносить. Допустим, три пятёрки в неделю. Ну, хорошо, четыре. Но не больше.

Папа не согласился. Ушёл в угол, отвернулся лицом к стене, сгорбился.

— Давай поговорим откровенно, — подошла девочка. — Эти пятёрки, которые ты всё время выпрашиваешь, они ведь не даром, не просто так достаются! Думаешь, в школе их всем подряд раздают? За каждую пятёрку от меня ого сколько знаний требуют.

Папа молчит. Ничего не отвечает.

— Ты же видишь, я стараюсь. Допоздна над учебниками сижу, тетрадки исписываю. Знаю, что у тебя на работе есть сотрудники, которым дети гораздо больше пятёрок приносят. Понимаю, тебе обидно. Но что поделаешь. Ещё лучше учиться у меня не получается.

Папа вздохнул, глянул на дочку исподлобья. Кажется, что-то понял.

— Ты не огорчайся, — говорит девочка. — Вот пойдёшь сам учиться, сам будешь пятёрки домой носить. Ещё и меня ими радовать.

— Я же взрослый, — нахмурился папа. — Кто меня второй раз обратно в школу примет? Никто.

— Зачем опять в школу? Для взрослых другие места есть. Институт, университет, академия гражданской авиации. Вот где пятёрки. Только ходи — получай. Ты сейчас в аэропорту грузчиком работаешь, самолёты чемоданами нагружаешь, а сможешь выучиться на авиадиспетчера. Будешь своим знакомым пилотам разных классов посадки разрешать. Или не разрешать. Скажешь: «Красиво летаете. Полетайте ещё немножко. Посадочная полоса пока занята. По ней чемоданы везут».

Папа улыбнулся, обнял дочку, и они помирились. Правда, учиться на авиадиспетчера папа, к сожалению, так и не пошёл. Передумал. И напрасно. Зато он перестал требовать от девочки бесчисленного количества пятёрок. Умерил свои желания. Немножко ограничил себя в пятёрках.

В одну школу пришли взрослые. На общее родительское собрание. Сидят тихо, переговариваются шёпотом. А собрание не начинается и не начинается. Задерживается.

— Что вы сидите? — говорит родителям школьный охранник. — Ваше собрание директор школы должен был проводить, а его уже нет.

— Домой ушёл?

— Уволился. Пошёл директором зоопарка работать.

Родители обрадовались, что директора больше нет, никакого собрания не будет, стали громко переговариваться, вскакивать со своих мест, бегать по школе, кидаться друг в друга учебными пособиями из кабинетов биологии и физики. Учителя сначала стеснялись участвовать в безобразиях, сидели в учительской. Только иногда высовывали на секундочку головы в коридор, обратно прятались. Потом осмелели. По пояс высунулись. Учитель ОБЖ схватил их сзади за юбки, брюки, кричит:

— Куда? Идите назад. Там никакой дисциплиной даже не пахнет. Я вам сейчас лучше про основы безопасности жизнедеятельности расскажу.

Но учительница английского языка сказала ему несколько иностранных слов, и он сразу отпустил юбку, рукой махнул:

— Делайте, что хотите. Я в бесчинствах не участвую.

— А я участвую! — крикнула учительница химии. — Меня эта жизнедеятельность в учительской совсем достала. Идёмте ко мне, в кабинет химии, всех до одного научу бомбы делать.

— Ядерные заряды? — обрадовался физик.

— Простые. Нормальные.

— Нормальные бомбы — это отстой. Пошли лучше в футбол играть. Будем переводить потенциальную энергию в кинетическую.

Учителя выбежали гурьбой из учительской, присоединились к родителям, затеяли в школьном вестибюле игру в футбол. Глобусом. Поставили завуча на ворота. Охранник забил ему двенадцать голов. Завуч была многодетная мать, глобус ни разу не поймала. Этот школьный глобус и так был помятый. Вся Австралия продавлена. А тут совсем развалился. По меридианам. На ломтики. Учительница географии огорчилась, чуть не заплакала. Но учительница биологии быстро её утешила, сказала:

— Ничего, мне тоже сердце недавно разбили.

Учительница литературы спрашивает:

— Где учитель физкультуры? Почему с нами не играет? Опять считает себя умней всех?

— Он, — говорит физик, — футбол не любит. Ему баскетбол нравится.

— Тогда, — решили остальные учителя, — идёмте к нему в спортзал, пусть нам из подсобки баскетбольные мячи вынесет. Сыграем в баскетбол. С родителями.

Пришли в спортзал, а там родители первоклассников через учителя физкультуры прыгают. Они сначала через козла хотели, но учитель физкультуры им объяснил:

— Козёл сломан. Наш бывший директор забодал. Прыгайте через меня.

Учительница английского языка тоже захотела через учителя физкультуры попрыгать, но родители её не пустили.

— Ждите, — сказали, — своей живой очереди.

— Ах, так, — говорит англичанка, — я в своей же собственной школе должна ещё и очередь отстоять, чтобы через своего же коллегу-учителя только один раз прыгнуть. — И крикнула по-английски: — Бей родителей. Спасай школу!

— Наших бьют! — откликнулись родители, сгруппировались, построились фалангой, как учил Александр Македонский.

Учителя тоже в строй стали. Свиньёй. Как тевтонские псы-рыцари. И стали готовиться к решительной битве.

— Это хорошо, — говорят родители, — что сейчас битва будет. Наконец-то отомстим псам-учителям за всё, что они нам в дневниках наших детей написали.

— Мы тоже, — радуются учителя, — давно собирались вам отомстить. Вы нарочно столько детей родили. Чтоб нам, учителям, в школе житья не было.

Но тут, откуда-то с потолка, раздался железный, нечеловеческий голос:

— Внимание! Это не учебная тревога. Нарушены правила распорядка. Утечка дисциплины. Дисциплина падает. Всем покинуть школу!

— Не обращайте внимания, — говорит учительница биологии. — Это учитель ОБЖ в школьный радиоузел пробрался. Пугает. Мы в полной безопасности. И без дисциплины как-нибудь проживём.

Но тут в спортивный зал вошёл школьник. Шестиклассник. Довольно крепкий мальчик. Родители с учителями сразу смешались, расступились, к шведским стенкам попятились.

— Ох, — схватилась за грудь учительница биологии. — Это он. Тот самый, который сердце моё разбил.

Учителя и родители думали, в школе детей нет, а оказывается, один школьник был. Остался после уроков в классе, сидел, делал домашние задания, чтобы потом, дома, больше свободного времени осталось. Книги по внеклассному чтению читать. Шестиклассник увлёкся учёбой, не слышал шума, но голос учителя ОБЖ услышал. Пришёл в спортзал.

— Даю вам ровно десять минут, — сказал шестиклассник, — на то, чтобы привести школьные помещения в порядок и разойтись по домам.

Учителя с родителями сразу послушались. Сделали, как велел шестиклассник. Убрали школу и разошлись. Все, кроме учителя ОБЖ. И в пустой школе гулко пророкотал его нечеловеческий голос из радиоузла:

— Дисциплина восстанавливается, повышается, повышается… Уровень дисциплины в норме.

Одному мальчику мама родила новенького брата. Мальчик обрадовался, встретил маму из роддома с букетом цветов:

— Спасибо, мама, ты замечательного братика родила.

Папа сначала тоже радовался. Привёз маму с маленьким младенцем домой, полдня ходил довольный. Особенно папе понравилось, когда ему дали ребёнка на руки. Подержать. Папа держал крепко, ни разу не уронил.

Но к вечеру папино настроение стало портиться. День явно не удался. Папа пригласил маму в кино, она сказала:

— Прости, сегодня не смогу. Надо маленького кормить. В следующий раз сходим.

Папа хотел смотреть по телевизору футбол, мальчик попросил сделать совсем тихо.

— Ребёнок спит.

В конце концов папе это всё надоело. Папа сказал:

— Ну ладно. От этого крошечного одни неприятности. Он всю маму испортил. Раньше она мне бутерброды вкусные делала. И с сыром, и с колбасой, даже с котлетами. Обнимала. А теперь только его по комнате и носит. Укачивает, не обращает на меня никакого внимания. Я так не согласен. Хватит. Несите его обратно. В роддом.

— Не понесём, — обиделась мама. — Я старалась, рожала, а ты не ценишь. Лучше сам в роддом уходи.

Папа притих. Через час подходит к мальчику, спрашивает:

— Болезнями новорождённые дети болеют?

— Болеют, — говорит мальчик. — А ты почему спрашиваешь?

— Просто интересно. Какие болезни самые опасные? Простуды?

— Разные бывают болезни. К счастью, теперь доктора многие опасные болезни уже научились лечить.

— А какие ещё не научились? — спрашивает папа. На мальчика не смотрит, отводит глаза в сторону. — Есть такие болезни, от которых младенцы недолго мучаются?

— Как тебе не стыдно про такое думать, — огорчился мальчик. — Это же мой родной брат, твой сын. Посмотри, какой он маленький, беспомощный. Разве тебе не хочется его защищать?

Идея папе понравилась. Он достал из кладовки свои старые боксёрские перчатки, надел, объявил, что спать сегодня ляжет возле входных дверей, на коврике, чтобы защитить младенца, когда кто-нибудь нападёт. Но мальчик объяснил, что сегодня вряд ли кто-нибудь нападёт, поэтому перчатки лучше снять, а лечь надо на своё обычное место.

Папа лёг с мамой, но ночью ребёнок, который спал рядом, в кроватке, часто плакал, и папа не выспался. Встал сердитый.

Утром мальчик отвёл папу на работу, а мама осталась дома с маленьким. Папа сидел на работе, ему было неприятно представлять себе, как мама, дома, этого маленького всё время целует и обнимает.

«Я, — думал папа, — работаю, обеспечиваю семью, выношу мусор, выбиваю ковёр, даже недавно помогал пол пылесосить, а мама всё равно любит этого нового больше, чем меня. А что он умеет делать лучше, чем я? Ничего. Только пйсать и какать».

Вечером мальчик сказал маме:

— Давай я за ребёнком часок послежу, а ты хоть чуточку с папой побудь. Видишь, какой он грустный и огорчённый.

Мама села с папой пить чай, и папа начал рассказывать потрясающую историю, как сегодня у них на работе генеральный директор поссорился со своей дылдой-секретаршей. Они даже сцепились немножко, и секретарша директора в сейф затолкала. Заперла. А сама в отпуск ушла. Генеральный директор злился в сейфе, звал на помощь сотрудников, а они в сейф к нему войти не могли. Оказалось, никто, кроме дылды-секретарши, секретного кода не знает. А она в отпуске. К счастью, обнаружилось, что их охранник Рамзан Алибекович очень хорошо умеет такие сейфы открывать. Без всякого секретного кода.

Папа рассказывал увлечённо, мама внимательно слушала, ахала, но на самом интересном месте, когда охранник Рамзан Алибекович уже сейф открыл, а дылда-секретарша, которая как раз из отпуска вернулась, охранника тоже в сейф впихнула и вместе с генеральным директором опять заперла, мама не дослушала, убежала. Потому что ребёнок заплакал. Папа очень обиделся.

Мальчик сел рядом с папой, попросил его рассказать историю про сейф с самого начала. Каждый день мальчик старался как-нибудь поддержать папу, за что-нибудь его похвалить, чтоб папе не казалось, что он уже никому не нужен.

— Мы с мамой, — говорил мальчик, — очень благодарны тебе за то, что ты нас так хорошо обеспечиваешь. Если бы ты не приносил домой зарплату, нам бы всем было просто нечего есть. Вся семья страдала бы от голода.

Папе было приятно. Он даже покраснел от удовольствия. Но потом вздохнул:

— Вы бы с мамой страдали от голода, младенец — нет. Мама его молоком из себя кормит.

Однажды, когда мальчик попросил папу помочь маме купать малыша, папа вдруг обрадовался, сказал:

— У него уже мускулы появляются. Он ведь когда-нибудь большим вырастет, крупным будет, как я? Да? Пожалуйста, пусть ему до тех пор никто приёмы бокса, самозащиты и ближнего боя не показывает. Хочу его сам, как только он взрослым станет, всему этому научить.

Дети одних родителей веселились во дворе. Начались летние каникулы, поэтому детям целых три месяца не надо было делать уроки. Не было задано никаких домашних работ. А у мамы и папы этих веселящихся во дворе детей домашние работы были.

Мама не склонялась над тетрадкой в клеточку, не выводила, старательно высунув язык, надоевшие школьные слова: «Домашняя работа». Задание по математике надо было выполнить устно.

— До зарплаты семнадцать дней, — бормотала мама, задумчиво вглядываясь в толстый календарь и худенькую стопку денег. — Спрашивается, как распределить оставшуюся сумму, чтобы хватило семье из четырёх человек? Семнадцать разделить на четыре, нет, четыре умножить на семнадцать — это будет…

В комнату заглянул папа, мокрый по пояс и с гаечным ключом в руке.

— Можешь принести калькулятор? — попросила мама.

— Не могу, — сварливо сказал папа. — Домашняя работа не получается. Вот послушай. Из кухонного крана каждую минуту вытекает много воды. Как скоро вода польётся на пол, если известно, что раковина ещё вчера засорилась?

— У… — протянула мама. — Это уже алгебра с иксами. Мы такого никогда не проходили.

Задачу про зарплату мама так и не осилила. Решила пока отложить математику, заняться домашней работой по химии. Для этого пришлось сначала идти в магазин «Бытовая химия». Но когда мама вернулась из магазина с химическим средством для мытья посуды, выяснилось, что папа до сих пор не справился со своей домашней работой про кухонную раковину и она всё ещё засорена.

— Ты почему, — позвала папу мама, — домашнюю работу по труду не делаешь? Заканчивай скорей, а то у меня в засорённой раковине домашняя работа по химии не получится.

Папа пришёл в кухню с какой-то книгой в руке.

— Ты что, — спросила мама, — собираешься домашнюю работу по чтению делать?

— Нет. Это телефонный справочник. Соседям позвонить хочу. Спрошу, нет ли у них нормального гаечного ключа. Наш вообще ничего не развинчивает.

— Сходи, спроси пешком, — предложила мама, — заодно и домашнее задание по физкультуре выполнишь.

— Вряд ли, — говорит папа, — выполню. Сегодня столько задано, столько задано. С утра выполняю, чувствую, до самой ночи не справлюсь. С раковиной придётся пока потерпеть.

— Тогда я домашнюю работу по биологии делать буду.

Мама взяла курицу, разрезала пополам, стала вынимать из неё разные жизненные органы.

— Между прочим, — сказал папа, — раковина — это не по труду домашняя работа, а по технологии. Очень трудный предмет.

— Да, — вздохнула мама, — по технологии ты всегда отставал.

— Это потому, что мне больше гуманитарные предметы нравятся. Окружающий мир, ИЗО. Меня разные яркие краски вдохновляют.

— Если тебя яркие краски вдохновляют, — предложила мама, — иди нашу машину помой. Чтоб опять стала зелёного цвета. А то она после вчерашней грязи совсем серая.

— Завтра помою, — отмахнулся папа. — Мне сегодня ещё немецкий язык делать надо. Пятнадцать страниц текста перевести. И вставить пропущенные слова. Партнёры из Гамбурга новый договор о сотрудничестве прислали.

— Ого, как много, — посочувствовала мама. — А мне по английскому языку совсем немножко задано. И устно. Только в Бостон позвонить тётю Соню с днём рождения поздравить.

Пока мама обсуждала с папой задания по иностранным языкам, она выполнила домашнюю работу по биологии, положила изученную курицу в электрическую духовку и нажала кнопочку. Во всём доме сразу вырубился свет. Перегорели пробки. Пришлось взяться за домашнюю работу по физике.

— Не помнишь, — спросил папа, — у нас дома какой ток в проводах: постоянный или переменный?

— Ток, наверно, переменный, — задумалась мама. — Потому что постоянного в мире вообще ничего не бывает. Всё течёт, всё изменяется.

— Ты это брось, — сказал папа. — По философии нам сегодня, слава богу, ничего не задано. Давай физику делать.

Но домашнюю работу по физике папа с мамой выполнить не успели. На улице стемнело, дети вернулись домой.

— Что, опять домашние работы не сделаны? — возмутились дети.

— Мы старались, — стала оправдываться мама.

— Видим, как вы старались. Курица сырая, посуда немытая, а вы без электричества сидите. И на полу лужи.

— Потому что ключ не развинчивает, — пожаловался папа. — К соседям идти надо.

— Почему, у соседей всё развинчивается, — рассердились дети, — а у вас никогда ничего не развинчивается? Другие взрослые давным-давно домашние работы выполнили, куда-нибудь в ресторан пошли, в гости. А вы, лодыри несчастные, всё на последнюю минуту оставляете. Глаза бы наши на вас не смотрели. Если через сорок минут все домашние работы выполнены не будут — пеняйте на себя.

Дети ушли в глубину квартиры играть в темноте в прятки, а папа с мамой остались делать домашние работы и пенять на себя.

Папа одного мальчика забыл жениться на его маме. Сначала папа собирался жениться, потом заигрался на компьютере и совсем забыл. А мама ему не напомнила, потому что была очень застенчивая. Не умела выговаривать букву «эр» и от этого часто стеснялась.

Когда мальчик немного подрос, он придумал, как научить маму говорить букву «эр».

— Мама, — объяснил мальчик, — буква «эр» хорошо получается сразу после буквы «же». Это не трудно. Совсем легко. Ты, главное, не смущайся. Повторяй слова: «Жрец, жрал, жратву. Жрец жрал жратву». Выражение, конечно, грубоватое, звучит дико. Но ради буквы «эр» стоит попробовать.

Мама начала всем рассказывать про голодного жреца, и у неё быстро получилось. Когда мама стала выговаривать букву «эр», мальчик спросил:

— Кто это у нас на стенке в рамочке висит? Мой папа, да?

— Правильно, — сказала мама.

— Кем папа работает?

— Программистом.

— Что программирует?

— Компьютерные игры.

Мальчик пришёл к папе на работу и сразу его узнал. По фотографии в рамочке. Папа, вцепившись в мышку, сидел за компьютером и подстреливал на экране каких-то несимпатичных монстров. Одного за другим.

— Здравствуй! — сказал мальчик.

— Ага! — кивнул папа и подстрелил ещё одного монстра.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Ладно, — согласился папа, быстро-быстро нажимая на компьютерной клавиатуре какие-то кнопки.

— Это серьёзный разговор.

— Говори. Мне слышно.

Мальчик начал говорить, но тут из глубины экрана выползла новая толпа монстров, и стало ясно, что папа его совсем не слушает.

— Может, ты, — начал терять терпение мальчик, — оторвёшься от игры и повернёшься ко мне?

— Сейчас, — взмолился папа, не отводя глаз от экрана. — Только этот уровень пройду. Тут такое место — сохраниться нельзя.

Мальчик вздохнул и вышел из комнаты, в которой папа работал. Но когда он снова зашёл, папа попросил ещё пятнадцать минут. Потом ещё десять.

Наконец папа прошёл последний уровень, закончил игру и только тогда в первый раз посмотрел на мальчика.

— Ой, — удивился папа, — мальчик… Откуда ты, мальчик, взялся?

— Послушай, — мальчик положил папе руку на плечо, — я скажу тебе что-то очень важное… Ты мой папа.

— Здорово! — обрадовался папа. — Что будем делать сегодня?

— Хочешь, сходим в кафе-мороженое, — предложил мальчик, — или в зоопарк?

Они сидели в кафе, потом вместе бродили по зоопарку. Посмотрели обезьян и узнали друг про друга много интересного. Мальчик сказал папе, что на будущий год пойдёт в первый класс, а папа рассказал мальчику, как сам в школе озорничал, когда там учился. И ещё много чего рассказал.

— Ты, — говорил папа мальчику, — если хочешь, каждый день ко мне на работу приходи. Научу тебя компьютерные игры программировать. Это так классно. Просто здорово.

— Спасибо, — соглашался мальчик. — Обязательно приду.

Потом папа провожал мальчика домой и вдруг как-то притих, замолчал, будто хотел о чём-то спросить, но не решался.

— Ты, наверно, хочешь мне что-то сказать? — заглянул мальчик папе в глаза.

— Ага! — кивнул папа. — Хочу. Посоветоваться. Как думаешь, что интересней: программировать компьютерные игры или в них играть? Мне и то, и другое нравится.

— Мне тоже, — сказал мальчик.

И папа обрадовался, что у него с сыном такие одинаковые мнения. Когда, у самого дома, они уже почти попрощались, мальчик спросил:

— Папа, ты ничего не забыл?

— Не знаю, — задумался папа. — Я что-то забыл?

— Может, попробуешь сам вспомнить? — вздохнул мальчик.

Папа закрыл глаза, сжал кулаки, поднатужился… но так ничего и не вспомнил.

— Не получается. Что я забыл?

— Ты забыл жениться на моей маме.

Папа охнул, хлопнул себя по лбу, закричал:

— Конечно! Как я мог?! Теперь она никогда уже меня не простит и не согласится выйти за меня замуж!

Но мама простила. И согласилась. Они поженились и на следующий год вместе повели мальчика в школу. В первый класс. Мама несла портфель, а папа — букет.

Одним детям не с кем было оставить дома папу.

— Возьми его с собой в школу, — предложила девочка старшему брату.

— Сегодня не могу, — сказал мальчик. — Первый урок арифметика. Представляешь, что он устроит в классе. Мы как раз таблицу умножения изучаем. Папа её наизусть знает. Кто-нибудь задаст вопрос, папа начнёт учительнице подсказывать, выкрикивать ответы. Меня с ним в два счёта из класса выставят. Лучше ты бери его с собой в детский сад.

Пришлось девочке согласиться.

— Только давай сразу договоримся, — сказала она папе, — ты там не будешь никому мешать. В детском саду нельзя кричать, громко разговаривать, бегать, хватать без спроса игрушки, опрокидывать горшки.

— Если там ничего нельзя, — удивился папа, — зачем ты туда ходишь?

— Я тебе потом объясню, — вздохнула девочка. — А пока, если хочешь, чтобы я взяла тебя с собой, обещай вести себя прилично. Или оставайся дома. Один.

— Ладно, — сказал папа. — Обещаю.

В детском саду девочка усадила папу на маленький стульчик, положила перед ним на маленьком столике детский журнал.

— Это «Весёлые картинки». Очень интересные. Полистай. А потом придумаем, чем тебе заняться.

— Мне, — заявил папа, заглянув в журнал, — такие картинки не нравятся. Хочу другие смотреть. Давай взрослый журнал. «Плейбой» найдётся?

— Нет. В детском саду взрослых журналов не бывает. Вот тебе фломастер, можешь пока раскрасить этого кота. А я скоро к тебе подойду.

Девочка поспешила к другим детям, которые учили воспитательницу играть в «Раз, два, три, морская фигура замри». У воспитательницы никак не получалось изобразить русалку — ноги не складывались в хвост. Пришлось заматывать их снятой с окна занавеской. Пока снимали занавеску, заматывали воспитательницу, девочка была очень занята, не могла уделить папе внимание, а когда освободилась, увидела, что папы на маленьком стульчике уже нет.

Папа быстро раскрасил кота, пририсовал ему автомат Калашникова и танк Т-90. Что делать с котом дальше, папа не знал, поэтому он выбрался из-за маленького столика и пошёл бродить по детскому саду.

В коридоре папе никто не встретился. Папа заглянул в первую попавшуюся комнату, увидел много кроваток. Но полежать ни на одной не удалось. Все кроватки оказались слишком короткими. В следующей комнате папа обнаружил много горшков. «Ага, — подумал папа. — Это те самые, которые нельзя опрокидывать». Он просто так, ради интереса, чтобы посмотреть, что получится, опрокинул несколько штук. Но ничего особенного не произошло. Все горшки оказались пустые.

В третьей попавшейся комнате младшая группа занималась лепкой. Дети лепили из пластилина фигурки животных.

— Кто взрослого привёл? — рассердился какой-то строгий ребёнок.

— Одна девочка из старшей группы, — ответили ему. — Не с кем было оставить.

— Ладно. Дадим ему пластилин. Пусть лепит. Только чтоб не приставал.

Папе дали пластилин, но фигурка животного у папы не получилась. Получилась фигурка овоща. Морковка. Папа понёс пластилиновую морковку на кухню. Там варился яблочный компот на обед для всего детского сада. Компот варила взрослая повариха, и они с папой тут же занялись любимым делом взрослых. Разговорами о политике. Оба друг с другом не соглашались. Разгорелся спор. Папа размахивал руками, повариха — поварёшками.

— Разделили, разрезали, — кричал папа, — великую страну, как вот эту курицу! И бросили в пучину рыночной экономики.

Чтобы наглядно объяснить свои непонятные слова, папа схватил курицу, из которой повариха собиралась делать куриные котлеты, и кинул в пучину кипящего компота.

— Зато теперь у страны есть демократия. Вся соль в демократии! — закричала повариха и в доказательство высыпала в компот целую пачку соли.

— Стране нужнее порядок, — возразил папа, схватил в охапку аккуратно, по порядку, расставленные на полке баночки с корицей, имбирём, кориандром, перцем и тоже покидал в компот.

— Нужнее всего свобода! — торжественно вскричала повариха. — Свобода — самое сладкое слово!

Повариха величественно, как факел, подняла над головой открытую банку сгущёнки и медленной толстой струёй вылила в компот. Когда дети прибежали на шум, в кухне творилось что-то невообразимое. Папа с поварихой, сцепившись в споре, катались по полу, усыпанному мукой и макаронами. Пришлось наказать обоих. Поставить их в разные углы. Но яблочный компот был безнадёжно испорчен. Впрочем, папа с этим не соглашался. Уверял, что компот испорчен не безнадёжно, а наоборот, очень надёжно.

Вечером девочка сказала брату:

— Всё. Больше я папу в детский сад с собой не возьму. Он там такое устроил. Бери его завтра ты. В школу.

— Никак не могу, — испугался мальчик. — Завтра первый урок история. Будем недавнее прошлое изучать. То самое, в котором папа участвовал. В молодости. Представляешь, что он в классе наговорит. Я же там просто сгорю на месте. От стыда. Нет, ты уж, пожалуйста, возьми его завтра опять с собой в детский сад.

Папа одного мальчика часто обижал тёть. Ни одну мимо не пропускал. Увидит какую-нибудь тётю, подбежит, за косички дёрнет. Если косичек нет — просто за волосы. Или ножку подставит, в лужу пихнёт.

— Разве можно тёть обижать? — удивлялся мальчик. — Они же слабее тебя.

— Не все, — возражал папа. — Некоторые, знаешь, какие крепкие. И крупные. Ни в какую лужу не затолкаешь.

— Зачем их в лужи заталкивать?

— А что с ними ещё делать? Футбол они смотреть не любят. Ни по телевизору, ни наяву. Пива пьют мало. На рыбалку их ничем не заманишь. Только ходят везде, как самые главные. И дразнятся. Надо им всем показать, где раки зимуют. Чтоб знали.

— Нельзя тётям раков показывать, — сердился мальчик. — Стыдно!

Но папе было не стыдно. Наоборот. Папа мальчика стеснялся поступать, как другие папы, которые уступали тётям места в автобусах и вежливо открывали перед ними двери комнат. Так делать папа стыдился. Обижать тёть — нет.

Многие тёти на улице уже узнавали папу издалека и, не дожидаясь, пока их обидят, быстро переходили на другую сторону. А на папиной работе, когда папа выходил из своего кабинета, все тёти-сотрудницы тут же бросали свои дела, бежали прятаться.

Однажды папа гулял с мальчиком, увидел какую-то тётю, погнался за ней.

— Стой! — крикнул мальчик. — Немедленно вернись. Стыдно обижать тёть!

— Совсем не стыдно, — откликнулся папа. — Нисколечко! — И побежал дальше.

Но мальчик его догнал, схватил за руку, не пустил.

— Мне за тебя стыдно. Не могу позволить тебе обижать тёть. Как ты можешь так поступать? Ты же любишь нашу маму.

— Маму? — удивился папа. — Конечно, люблю. Ну и что? При чём тут тёти?

— Мама — тоже тётя.

— Мама? — вытаращил папа глаза. — Наша мама? Тётя? Шутишь!

— Не шучу.

Потрясённый папа глядел на мальчика, морщил лоб, хлопал глазами.

— Вспомни платья, которые она надевает, — сказал мальчик. — Туфли на каблуках. Конечно, мама — тётя. В детстве была девочка, потом выросла, стала взрослой тётей, вышла за тебя замуж. Да ты приглядись к ней внимательней.

Папа не поверил. Когда вернулись домой, папа пришёл на кухню, начал смотреть, как мама в джинсах и фартуке увлечённо чистит картошку, моет посуду, готовит ужин. Потом пошёл к мальчику.

— Мама не тётя. Совсем не похожа. Ты обманывал?

— Нет. Я говорил правду. Сам увидишь.

— Когда увижу?

— Скоро. Сегодня. Вечером.

Когда настал вечер, мальчик сказал:

— Сейчас у нас будет не простой ужин. Праздничный. Зажжём свечи.

— Ура! — обрадовалась мама. — Люблю праздничные ужины. — И побежала переодеваться в нарядную одежду.

Папа хотел пойти подсмотреть, тётя мама или не тётя, но мальчик попросил его остаться в кухне, помочь накрыть на стол. Мальчик и папа поставили на скатерть чистые тарелки, выключили лампочку под потолком, зажгли длинные свечи в подсвечниках, стали ждать. Сначала мамы долго не было. И вот мама вошла.

Мама пришла красиво причёсанная, в туфлях на высоких каблуках, в удивительном платье.

Папа ахнул. Понял, что мальчик был прав.

На следующее утро мальчик провожал его на работу. Сначала папа шёл молча, потом спросил:

— Значит, другие тёти тоже бывают мамами, да?

— Да, — сказал мальчик. — Все тёти вырастают из девочек, выходят замуж за разных пап, могут стать чьими-то мамами. Нельзя обижать тёть. Вдруг бы кто-нибудь нашу маму обидел!

— Кто?! — подпрыгнул папа. — Пусть попробует! Таких раков покажу! Сразу узнает, где зимуют!

— Вот видишь, — улыбнулся мальчик.

Когда папа пришёл на работу, все тёти кинулись врассыпную. Попрятались. В укромных местах. Но папа их быстро нашёл. Всех до одной. И каждой дал честное слово, что больше никогда не будет обижать тёть.

Жила одна совсем маленькая девочка. Очень бедная. Не в смысле несчастная, а в том смысле, что имущества у неё было немного. Только два кусочка. Кусочек торта и кусочек шоколадки. Да и те крохотные. Всего на один укус. И вот пришло время девочке ложиться спать. Почистила она зубы, стала думать, как разделить своё имущество между родными людьми: мамой, папой и бабушкой. Если дать маме кусочек торта, а папе кусочек шоколадки, тогда бабушка останется без ничего. Если разделить торт и шоколад между мамой и бабушкой — папа окажется ни с чем. А если между бабушкой и папой, что же достанется маме?

Думала девочка, думала, так ничего и не придумала. Позвала всех троих и сказала:

— Я скоро усну. Хотелось бы, конечно, ещё с вами побыть, но что поделаешь? Пора. Оставляю вам троим всё, что у меня есть. Как хотите, так между собой и делите.

Сказала так девочка, легла, закрыла глаза и уснула. А папа, мама и бабушка постояли возле её кроватки, повздыхали, вышли из спальни на цыпочках, сели за стол, налили себе чаю, стали смотреть на кусочек торта и кусочек шоколадки.

— Знаете что, — предложил папа, — давайте сделаем так: я возьму себе кусочек торта, а про всё остальное можете решать без меня. Я вам полностью доверяю.

— Спасибо за доверие! — говорит бабушка. — Только я где-то слышала: настоящие мужчины довольно равнодушны к сладкому. Предпочитают что-нибудь более мужественное. Например, крепкий солёный огурец. А всё сладкое, вкусное великодушно отдают слабым и беззащитным женщинам пожилого возраста. Бабушкам.

— При чём тут возраст, — не согласилась мама. — Молодые женщины ещё слабей и беззащитней, чем пожилые. У них жизненного опыта меньше, а вкусного хочется больше. Сладкое надо молодым женщинам уступать. Мамам.

— Ну, хорошо, — вздохнул папа, — уговорили. Решено. Беру себе кусочек шоколадки, а торт делите сами. Не буду вмешиваться.

— Так не пойдёт, — хором возмутились мама и бабушка. — Хитренький какой.

— Раз он такой хитренький, — сказала бабушке мама, — давай ему совсем ничего не дадим. Между собой разделим. Мне торт, тебе шоколад. А ему фигу с маком. Согласна?

— Про фигу с маком, — говорит бабушка, — я согласна. А про всё остальное — нет. Давай, наоборот. Мне — торт. Тебе — шоколад.

— Торт, — говорит мама, — я по-любому беру себе. Не хочешь шоколада — не надо. Я и его съем. А вы с папой можете между собой фигу с маком делить. Пополам.

— Между прочим, — привстал папа и расправил плечи, — мужчина во все времена считался главой семьи. Мог, в случае чего, и кулаком по столу стукнуть. Потребовать. Если ему, чёрт побери, вместо шоколада и торта половину фиги с маком дают.

— Не поминайте чёрта, — обиделась бабушка. — Особенно к ночи. Накликаете. Не дай бог, явится. Нам нечистая сила ни к чему. И про кулак тоже не надо. Кулаком по столу — это не довод в семейном споре. Кулаком не переубедишь

— Это мы ещё посмотрим! — вскричал папа и положил свой крупный кулак на стол. Рядом с маленькими кусочками торта и шоколадки.

Мама с бабушкой внимательно посмотрели на папин кулак.

— Ладно! — крикнула мама. — Тогда и сковородка, чёрт побери, тоже весомый довод.

И мама сняла с крючка, положила на стол тяжёлую сковородку на длинной ручке.

— А веник! — закричала бабушка. — Веник тоже из виду упускать нельзя. Веником тоже получить можно. Прямо, чёрт побери, по лбу.

Бабушка хотела положить на стол веник, но передумала. Уж очень он был пыльный.

Мама, папа, бабушка спорили всё громче и громче. Не соглашались друг с другом. И всё чаще и чаще кричали: «Чёрт побери». Забыли, что поминать нечистую силу ни к чему. Особенно к ночи.

Вдруг… двери в соседнюю комнату распахнулись, из темноты выступила белая, закутанная, как мумия, фигура.

— Подымите мне веки: не вижу! — сказала фигура каким-то неживым, потусторонним, сонным голосом.

Все сидящие за столом ахнули:

— Накликали!

Мама с бабушкой всплеснули руками, папа чуть не упал со стула. Белая фигура шагнула к столу, сама подняла веки, открыла глаза.

Семья вздрогнула, узнала в белой, закутанной в простыню фигуре свою разбуженную девочку.

— Вы так шумели, — сказала девочка, — что я проснулась. Теперь с вами посижу, чаю попью, а заодно доем два мои кусочка: торта и шоколадки. Да не волнуйтесь вы так, зубы я ещё раз почищу. Потом. Обязательно.

К одной девочке, ученице третьего класса, пришёл в гости знакомый мальчик-одноклассник делать вместе уроки, а мама и папа девочки спрятались за дверью, хихикали и подсматривали в щёлку.

— Кто это, — спрашивает мальчик, — хихикает?

— Это, — смутилась девочка, — наверно, кошка. Мурлычет.

— Странная у тебя кошка. Так мурлычет, что очень на хихиканье похоже.

— Она, — говорит девочка, — наверно, хочет на моих хомяков поохотиться. А они в клетке. Ей не добраться. Вот она и размечталась. Не обращай внимания. Давай лучше географию делать.

Мальчик и девочка сели рядом, открыли учебник, а папа и мама за дверью сопят, толкают друг дружку локтями. И хихикают. Всё громче и громче.

— Нет, — говорит мальчик, — это, наверно, не только кошка. Это наверняка кто-то ещё. Их там, кажется, двое. Может, у тебя и собака есть?

— Нет у меня собаки. И кошки тоже нет. Извини, — вздохнула девочка, — не хотела я тебе говорить, но придётся признаться.

Папа с мамой притихли. Потихоньку отпихивают друг дружку. Каждому хочется удобней стать, чтоб в щёлку лучше смотрелось.

— У меня дома, — говорит девочка мальчику, — только хомячки в клетке живут и папа с мамой. Больше никто.

— Неужели, — удивился мальчик, — хомячки хихикать умеют!

— Не умеют. Это не хомячки хихикают. Это папа и мама. За дверью стоят, в щёлку подглядывают.

— А что они увидеть хотят?

— Мы, — кричат родители из-за двери, — хотим посмотреть, как вы вдвоём будете друг дружке в любви признаваться!

Мальчик покраснел, застеснялся, стал собираться домой.

— Погоди, — просит девочка, — не уходи. Я сейчас с ними поговорю.

Девочка вышла к родителям за дверь, сказала:

— Папа, мама, почему вы себя дико ведёте? Моих друзей распугиваете. Прошлый раз девочки из класса пришли, вы клетку открыли. Напустили полную комнату хомячков. Вы разве не знали, что некоторые девочки хомячков боятся?

— Конечно, знали, — говорит мама.

— Если б не знали, — хихикнул папа, — как бы мы догадались, что на девочек хомячков напускать надо?

— Кому надо? — удивилась девочка. — Зачем на девочек хомячков напускать?

— Чтобы посмотреть, — весело засмеялась мама, — как они в буфет карабкаются, на стенки взбегают.

— Ага, — радостно улыбнулся папа. — Ух, не забуду, как они по стенкам бежали. Не хомячки. Девочки из твоего класса. Очень увлекательное зрелище. Хотелось бы как-нибудь ещё разок посмотреть. Когда они к тебе опять в гости придут?

— Они больше никогда не придут. Если вы себя так вести будете, ко мне скоро вообще никто ходить не станет. Совсем окажусь без друзей. Вот мальчик тоже уходить собрался. Зачем вы нас дразните? Вы же знаете: я с ним дружу, ни в какой любви мы друг дружке признаваться не собираемся.

— Все так говорят, — покачала головой мама. — Дружим, дружим, а потом хоп — и начинают в любви признаваться.

— Ага, — кивнул папа. — Вот мы и подглядываем. Чтобы самое интересное место не пропустить.

— И когда вы признаетесь, — сказала мама, — мы с папой сразу закричим: «Тили-тили-тесто, жених и невеста»!

— Зачем?

— Так полагается. Это всегда кричат. Влюблённым. Друг в дружку.

— Мы не влюблённые, — рассердилась девочка. — Просто географию делаем. Вместе.

— Ничего, ничего, — говорит мама. — Скоро влюбитесь. Мы подождём.

— Ага, — согласился папа. — Подождём. Ждать не долго.

— Ошибаетесь, — сказала девочка. — Зря время теряете. Напрасно ждёте. Вы лучше пойдите телевизор включите, посмотрите какой-нибудь свой взрослый сериал. Там каждые три минуты кто-нибудь кому-нибудь в любви признаётся.

— А разве сейчас, — спросила мама, — в телевизоре взрослый сериал идёт? Про любовь?

— Всегда, — сказала девочка, — взрослый сериал про любовь идёт. По какому-нибудь каналу.

Родители побежали, включили телевизор, сели смотреть.

Мальчик и девочка делали вместе географию, а в соседней комнате папа с мамой каждые три минуты кричали в телевизор, как спортивные болельщики. Только не «Гол! Гол!» и не «Шайбу! Шайбу!», а «Тили-тили-тесто, жених и невеста! Тили-тили-тесто, жених и невеста!».

Мама одного мальчика собралась в большой супермаркет за покупками, а сын просит:

— Не ходи, мамочка. В этом супермаркете столько родителей заблудилось, некоторые даже и не нашлись. Совсем пропали. Лучше купи что-нибудь в ларьке напротив нашего дома.

— Нет, — говорит мама. — В ларьке ничего мне нужного нет. Одно ненужное продаётся. Пойду в супермаркет.

И пошла. Идёт с корзинкой мимо полок с продуктами, по сторонам смотрит. И то ей купить хочется, и это. Уже корзинка полна, тяжёлая стала, а мама всё берёт и берёт. И так забрела она в самую дремучую глубину магазина. А как обратную дорогу найти, к кассам выйти, — не знает. И спросить не у кого. Вокруг ни покупателей, ни продавцов. Кричит мама: «Ау! Ау!» Никто не откликается. Побежала в одну сторону, в другую. И заблудилась. Полки вокруг стоят высокие, длинные. Товары на них лежат незнакомые. Цены страшные.

Вдруг видит: дверь. «Служебное помещение. Покупателям входа нет».

Мама подумала-подумала, открыла и вошла. За дверью просторная комната. Посредине стол. На столе три тетрадки, три ручки и три учебника. Первый учебник по алгебре для пятого класса, второй учебник по геометрии для третьего класса, а третий по арифметике для первого. Мама взяла учебник для пятого класса, полистала, положила обратно на стол, потом открыла учебник для третьего класса и тоже положила на место. А когда взяла учебник для первого класса, вдруг услышала за спиной человеческий голос:

— Здравствуйте. Вы кто?

От неожиданности мама охнула, учебник случайно выпал из рук и одна страница порвалась. Мама обернулась, увидела перед собой небольшую девочку.

— Добрый день! — испуганно поздоровалась с девочкой мама. — я покупательница. А ты кто?

— Дочка владельца этого супермаркета. Как вы сюда попали?

— Заблудилась, — призналась мама. — Вижу: дверь.

— Напрасно, — встревоженно сказала девочка, — напрасно вы сюда вошли. Покупателям в служебное помещение входа нет.

— Мне вход и не нужен. Мне бы выход найти. Выведи меня, пожалуйста, через служебный выход, — попросила мама.

— Идёмте, — согласилась дочка владельца супермаркета, к чему-то прислушиваясь. — Только скорей, а то не успеем.

И только она это сказала, как тут же послышались громкие шаги. И оглушительные голоса.

Девочка побледнела.

— Уже идут. Не успеем. Прячьтесь скорей, а то вам несдобровать!

— Куда прятаться? Куда? — заметалась по комнате мама.

— Под стол.

Мама нырнула под стол, затаилась и увидела, как в комнату вошли шесть ног. В разных ботинках. Два ботинка были крупные, два средние, а два совсем маленькие.

Сначала к столу подошли крупные ботинки, потоптались, и толстый грубый голос прогудел:

— Кто брал мою тетрадку? Кто брал ручку?

— Никто не брал, — правдиво отвечала дочка владельца супермаркета.

Потом к столу подошли средние ботинки, средний голос прохрипел:

— Кто брал мою тетрадку? Кто брал ручку?

— Никто, — отвечала девочка.

Тогда к столу шагнули маленькие ботинки, и тонкий голосок заверещал так, что у мамы под столом даже в ушах зазвенело:

— Кто брал тетрадку? Кто ручку?

— Никто, — сказала девочка. — Честное слово, никто.

«Как хорошо, — подумала под столом мама, — что я не трогала эти тетрадки и ручки.

Какое счастье, что я к ним даже не прикасалась».

— А ты не обманываешь нас, сестра? — спросил грубый голос.

— Не обманываю.

— Никто на нашем столе ничего с места на место не перекладывал? — спросил средний голос.

— Не перекладывал.

— И никто не прячется под столом? — крикнул тонкий.

— Кто же там может быть? — притворно удивилась девочка. — Никого там нет. Садитесь, спокойно делайте уроки. Только сначала сходите, помойте руки. После школы.

— А кто брал мою алгебру и листал её?

— Кто брал мою геометрию и открыл её?

— Кто брал мою арифметику и порвал её?

Тут мама не стала ждать, когда её найдут под столом, выскочила, увернулась от шести растопыренных рук, выбежала из комнаты, помчалась по служебному коридору. К счастью, маме повезло: коридор вывел её прямо к служебному выходу из супермаркета, и мама вернулась домой, к сыну. А продукты купила в ларьке напротив своего дома.

Папа одной девочки жалел всех несчастных животных. Не мог пройти мимо. Увидит больное существо — в дом тащит. Чтоб вылечить. Даже червяка, лопатой раненного, склеить хотел. Канцелярским клеем. Вылеченный червяк от папы сбежал. Уполз в разные стороны. Но папа не огорчился. Подобрал на улице заблудившуюся таксу. Животное потеряло свою хозяйку, поэтому хворало нервным срывом. У собаки была глубокая депрессия с ярко выраженным отсутствием аппетита. Ничего не ела, кроме котлет.

Девочка возмущалась, сердилась на папу, заявляла, что не собирается неизвестно чьих такс котлетами лечить, но мама и бабушка с дедушкой оказались на папиной стороне. Встали на защиту таксы, кричали:

— Как ты можешь лишить страдающее животное лекарств?

Они не позволили ограничить таксу в котлетах, наоборот, ещё и свои котлеты ей отдавали. Тайком. Через месяц больная так выздоровела, что стала сама поперёк себя шире. А это с таксами редко бывает. Её даже родная хозяйка, когда нашлась, не сразу узнала.

После таксы папа лечил муравья. Это девочку вполне устраивало. Она терпела. Муравей был маленький, лечился в стеклянной банке с травой и почти не высовывался. Но когда больного пришли навестить друзья, да ещё всем муравейником, терпение у девочки лопнуло. Она не выдержала, потребовала немедленно выписать пациента из больницы, то есть из банки. Пришлось выздоравливающему муравью долечиваться дома. Под землёй.

Потом лечили орла, который неизвестно откуда залетел на балкон и отказался добровольно покинуть помещение. Чем птица больна, было неизвестно, но папа решил, что раз не улетает сама, значит, надо лечить. И начал лечение. Орёл сидел на балконе, как генерал в отдельной больничной палате. Вцепившись в перила, грозно поглядывал по сторонам. Всем своим видом показывал: если что — никаких поблажек медицинскому персоналу не будет. Девочка его очень боялась.

Котлетами орёл брезговал. Требовал мышей. Но о том, чтобы кормить больного живыми животными, не могло быть и речи. Папа немедленно отобрал бы у орла недоеденных мышей и начал их лечить. Вместе с орлом.

В конце концов орёл согласился на сырое мясо. Только чтоб обязательно свежее. С рынка. Когда больной наконец поправился и улетел, девочка долго ещё его вспоминала. С ужасом. Но иногда думала: «Хорошо, что орёл был не двуглавый. Всё-таки двуглавого орла в два раза трудней прокормить».

У папы лечились и другие неожиданные пациенты. Но самое неожиданное началось после того, как папа съездил в командировку. В Африку. Его командировали с работы, чтобы он помог армии одной воинственной африканской страны освоить зенитный комплекс «Игла», а папа, на обратном пути, подобрал где-то* в саванне и притащил домой больного жирафа.

В кабину лифта жираф не вошёл, вернее, вошёл только до половины, дальше не поместился. Пришлось им с папой подниматься на девятый этаж пешком. Девочка увидела их обоих в дверях, чуть в обморок не упала.

— Папа, папа, кого ты привёл?

— Жирафа. У него ангина. С осложнениями.

Девочка стоит, руки по швам опустила, не знает, что и сказать. А мама, бабушка с дедушкой прыгают в прихожей от радости, кричат:

— Ура! Ура! У нас дома жираф жить будет!

— Нет, — говорит девочка, — не будет. Только через мой труп. Завтра же отвезём его в ветеринарную клинику или в зоопарк. Пусть там лечат. А тебе, папа, я лучше хомячка принесу. У моей подруги Нади, помнишь девочку Надю из нашего класса, у неё как раз хомячки лишние получились. Хомячок лучше жирафа. Не спорь, папа. Гораздо лучше.

— Чем же хомячок лучше? — робко спрашивает папа.

— Размерами, — отвечает девочка, — размеры у него замечательные.

— Хорошо, — согласился папа. — Спасибо. Я же не против хомячка. Но жираф тоже пускай останется. Ему домашний постельный режим нужен.

— Нет, — замахала руками девочка. — Не получится. У твоего больного рост выше, чем у нас потолок.

— Так он же пока лежачим больным будет. А потом с верхними соседями договоримся. Люк к ним проделаем. Он туда высунется. Бу ду ходить кормить его на верхний этаж. А все остальное тут, у нас, будет.

— Нет уж, — испугалась девочка. — Лучше с нижними соседями договаривайся. Пусть уж он лучше сюда, к нам, через люк высовывается. Здесь кормить будем. А всё остальное — где-нибудь там. Внизу. У нижних соседей.

Жираф хрипел так, что не мог глотать ни таблетки, ни тёплое молоко. Проболел ангиной недели три, потом пошёл на поправку. Встал на ноги и тут же поцарапал уши об потолок.

Пока лечили уши, девочка к жирафу почти привыкла. А когда его, выздоровевшего, провожали в Африку, девочке было даже немного жаль расставаться. В аэропорту она на прощанье обняла жирафа, похлопала по крепкой шее. А потом вместе со всей семьёй долго махала вслед самолёту, на котором один её знакомый лётчик, пилот первого класса, обещал бесплатно доставить совершенно здоровое животное обратно в саванну.

По дороге из аэропорта домой папа подобрал на обочине больного ежа. У бедняги было ужасное расстройство желудка. Папа, мама, дедушка, бабушка бегали с тазиками, полотенцами, просто не знали, что делать. Зато девочка знала. Сказала:

— В таких случаях лучше всего помогает черничный кисель.