Ливень, пронёсшийся над городом прошлой ночью, давно утихомирился, но свинцовые тучи не желали уходить. Они висели над городом мрачными столпами, глядя вниз с невообразимой высоты. А внизу город приходил в себя после ночного омовения, и капли дождя сверкали на листьях, тянущихся к невидимому солнцу.

Трава под ногами была мокрой и скользкой. Приходилось ходить очень осторожно – каждый шаг был чреват падением на сырую землю. Но девушка, которая шла вперёд по узкой тропинке, заросшей травой, не боялась упасть. Что значило падение? Ровно ничего – мягкий шлепок, потом можно подняться, посмеяться над собственной неуклюжестью и идти дальше. Девушка боялась другого. Она боялась опоздать. Поэтому её шаги были скорыми и лёгкими.

Туман клубился вокруг неё, как верный воздыхатель, обволакивая плечи, лицо, мягко касаясь шеи. У девушки были короткие прямые чёрные волосы. Одежда незамысловата – белый свитер, впрочем, кое-где уже обрамлённый серыми пятнами грязи, и красноватые брюки. Слева от неё плескалось озеро, тоже невидимое за туманом. Она знала, что озеро называется Толука, как знала и то, что город, куда она идёт, носит название Сайлент Хилл. Это был небольшой курортный городишко – она жила тут, будучи совсем маленькой. И вся её семья жила. Больше она ничего не знала. В голове стучала одна назойливая мысль – поздно, поздно, я опоздала… Куда опоздала и что в этом такого страшного, она объяснить не могла. Но шаги её от этого медленнее не становились.

Наконец тропинка оторвалась от линии берега. Шум воды остался за спиной. Это обнадёжило девушку. Кто знает, может, ещё не всё потеряно, может, она успеет… Ей захотелось броситься бегом, но она удержала себя от этой глупой затеи. Вот – тропинка вьётся лианой, тут и там на ней блестят маленькие лужицы. Туман не давал разглядеть, куда она ведёт. Девушка надеялась, что шагать придётся не очень далеко. Долгой прогулки она не выдержит, она и сейчас на пределе. Время как солнечный зайчик, утекающий меж пальцев.

Впереди показалась решетчатая ограда, и девушка остановилась. Она провела ладонью по лбу; на пальцах осели капельки пота, хотя утро было довольно прохладное, особенно вблизи озера.

– Кладбище, – прошептала она с разочарованием. Конечно же – тропинка упиралась в кладбищенскую ограду, как она только забыла, ведь бывала же здесь раньше. Она немного поколебалась у ворот ограды, потом всё же прошла в ту сторону. Ржавые петли чуть слышно скрипнули.

Могилы были низенькими и невзрачными. Они располагались неаккуратными серыми рядами на лужайке, как фишки, расставленные неумелым игроком. Девушка подошла к одному из надгробий наугад и прочитала выгравированную надпись. Имя, ничего не значащее этим холодным утром. От гранитной плиты сбоку откололся большой кусок, поэтому могила имела форму уродливого скошенного треугольника. Девушка почувствовала смутное отвращение, будто перед ней валяется что-то большое и дурно пахнущее. Она прошла к центру кладбища, туда, где ряды могил плотнели. Ветер поглаживал бесстрастные мёртвые камни, пролетая между ними невидимым шалуном. Тучи нехотя двинулись с места.

Девушка присела у могилы, которая располагалась в самой сердцевине кладбища. Почему-то на этом надгробии не было имени – наверное, табличка с именем просто отвалилась. Она пошарила взглядом по земле, но таблички не было видно. Ей в голову пришла совершенно глупая мысль – что на самом деле никакой таблички не было, и у человека, покоящегося шестью футами ниже, нет имени. Конечно, это не так. Может, надгробие временное, и потому имя пока не написали. Маловероятно, но возможно.

Она провела рукой по шершавой поверхности камня и закрыла глаза. Трудно было сказать, глядя на неё, о чём она думает в этот момент. На её губах постепенно стало вырисовываться нечто вроде слабой улыбки. Улыбка у неё была приятной и буквально преображала не очень приметное лицо – но долго она на губах не задержалась. Улыбка исчезла в тот же миг, когда за спиной внезапно, нарушая хрупкий мир и покой, раздался мужской голос:

– Извините, я…

Девушка вскочила; её лицо было перекошено неприкрытым страхом. Она панически обернулась и встретилась взглядами с человеком, который появился за её спиной. Это был молодой человек лет тридцати, со светлыми волосами и одетый в нелепую зелёную куртку не по сезону. Он дружелюбно улыбнулся ей. Человек был совсем не страшен, но девушка пришла в себя не сразу.

– Я… извините… – пролепетала она, и взгляд её, недоверчивый и испуганный, метался по лицу собеседника. – Изв… извините…

– Простите, я вовсе не хотел напугать вас, – человек примирительно вскинул ладони. – Знаете, я тут заблудился, и…

– Заблудились? – девушка переспросила с явным сомнением. Она всё ещё держалась на почтительном расстоянии от мужчины в потёртой куртке.

– Да, – кивнул он, смущённо потирая одну руку о другую. – Я ехал в Сайлент Хилл на машине, но дорогу перекрыли, и поэтому решил пройтись пешком. Это правильная дорога?

– Правильная, – тон девушки, наконец-то, приобрёл более-менее спокойный оттенок. Теперь она смотрела на собеседника даже с какой-то заинтересованностью. – Сквозь туман плохо видно, но в город ведёт только одна дорога.

Человек кивнул:

– Спасибо.

Он начал отворачиваться, чтобы уйти, но девушка вдруг окликнула его:

– Подождите…

– Да?

Человек был рад, что его остановили. Он тоже чувствовал себя неловко, как и она, стоя под остывающим матовым небом в окружении могильных камней.

– Не думаю, что вам стоит идти туда, – девушка тщательно подбирала слова, но они всё равно выходили с трудом. – Этот город, Сайлент Хилл… с ним что-то не так.

Она с горечью осознавала, что выглядит полной дурой, говоря такое, но молчать не могла. Она должна была предупредить странного человека в зелёной куртке. Тот немного помолчал, потом спросил:

– Это может быть опасным?

– Может быть, – она искренне обрадовалась, что он внял её словам. – Этот туман какой-то странный… вы не чувствуете?

Мужчина настороженно огляделся. Ветер гонял клубы тумана туда-сюда, заставляя их перетекать с места на место. Капли воды, распыленные в воздухе, мягко блестели, переливаясь на лету. Туман действительно был необычный – слишком плотный, слишком белый, слишком влажный.

– Хорошо, – сказал он. – Я понял.

И отвернулся от неё во второй раз.

Он не поверил. Девушку охватило отчаяние.

– Я не лгу! – почти выкрикнула она ему в спину. Мужчина не вздрогнул, не побежал. Он остановился, обернулся и посмотрел прямо на её лицо, и она увидела, какие у него мешки под глазами, и какой измождённый вид:

– Я верю тебе. Но мне всё равно, опасно там или нет.

Он сделал шаг обратно к ней, глядя куда-то вдаль, на горизонт, где свистел ветер. Возможно, искал там что-то успокаивающее, но белесая дымка ограничивала видимость пятью короткими шагами. Девушка осторожно спросила:

– Почему?

– Я кое-кого ищу, – мужчина продолжал отводить от неё взгляд, будто боялся или стеснялся. – Кого-то очень важного для меня.

Девушке вдруг показалось, что у него задрожала нижняя губа.

– Я бы всё отдал, лишь бы встретиться с ней…

– Я тоже ищу, – призналась девушка после недолгого молчания. – Ищу свою маму… то есть мать, – встрепенулась она, увидев, как кивнул мужчина. – Мы давно с ней не виделись. Я ещё хотела найти здесь отца и брата, но их нет…

Она увидела, как взгляд собеседника стал отрешённым, и чуточку обиженно бросила:

– Хотя, наверное, тебе всё равно.

– Нет-нет, – человек протестующе поднял руку. – Мне не всё равно. Надеюсь, тебе удастся найти их.

«Врёт», – презрительно подумала девушка. И он это тоже понял. Тяжело вздохнул и сказал:

– Ладно, я пойду… Будь осторожна.

– Ты тоже, – напутствовала она. Потом стояла и смотрела, как мужчина, не оглядываясь, идёт к противоположному концу кладбища. Вскоре он перестал быть виден – его сокрыл туман. Девушка услышала, как вновь скрипнули ворота ограды, на этот раз с другой стороны. Она присела и снова уставилась на безымянную могилу, но улыбка не вернулась на её уста.

Чем-то она его напугала. Да так, что этот человек убежал чуть ли не бегом. Тяжело было это осознавать, но это так. Он испугался вовсе не её слов о городе, а её саму. Как и тот водитель, который наотрез отказался везти её до линии города, ограничившись тремя милями. Анжела Ороско, персональный антимагнит. Девушка горько усмехнулась, встала и посмотрела назад, туда, где над оградой покачивались выцветающие кроны.

– Мама… – прошептала она едва слышно.

Когда Анжела ступила на потрескавшийся асфальт пригородной улицы, день уже приблизился к своему апофеозу. Солнца не было, но краски вокруг стали ярче, насыщеннее, даже туман выглядел теперь не тусклой ватой, а чем-то живым, с самостоятельным дыханием. В воздухе стало теплее.

Она посмотрела на узкую улицу, которая тянулась вдаль. Ни одного человека. Ни одной машины. Все ушли… Она знала, что так город и будет выглядеть. Мёртвый приют, покинутый своим содержимым. Как кокон, который остаётся лежать и сохнуть, когда гусеница вылезает из него.

Всё изменилось. Анжела пошла вперёд, оглядываясь по сторонам. Теперь она не спешила… что-то внутри неё оборвалось, когда она увидела эти дома с разбитыми стёклами, эти почерневшие машины, припаркованные на обочине. Большинство машин покрылись пылью – их просто забыли. Поставили на ручник и забыли.

Сайлент Хилл. Город её детства. Сонное такое поселение, которое ничему не удивлялось и вечно находилось в блаженной полудреме. И так от рассвета до заката – машины лениво ползли по улицам, люди не менее лениво ходили из дома на работу и обратно. Когда она жила здесь, в городе ещё не настали золотые деньки – о Сайлент Хилле как туристическом диве не знал никто. И вот теперь…

Куда я иду?

Вопрос сформировался внезапно, когда Анжела посмотрела на чёрное окно закрытой прачечной. Окно было зарешечено и зашторено тёмной тканью.

Действительно, куда она идёт? То, что она жила когда-то в этом городе, ничего не означает. Бабочка не может впорхнуть обратно в кокон, который некогда лелеял её. Особенно если этот кокон превратился в камень.

Лазурный ручей, подсказала память. Вперёд по этой дороге… потом налево, вдоль берега… не так уж далеко. Апартаменты с возвышенным названием «Лазурный ручей», первый этаж, квартира сто девять. Первые четыре года своей жизни Анжела провела в этих стенах, пока они всей семьёй не уехали из города.

Но ведь там сейчас, наверное, живут другие люди. Глупо было бы…

Штора на окне прачечной всколыхнулась, словно от дуновения ветра, и Анжела вдруг поняла, что она не права. Никто там не живёт. Квартира сто девять пуста и заброшена, как и весь город. Если она вернётся в свой родной дом, никто не станет её выгонять.

Так почему бы…

Она выпрямила плечи и быстро зашагала вперёд. Странная прачечная осталась позади. Солнце, прячущееся от города, поднималось всё выше, но в воздухе уже не становилось теплее.

Гамбургер оказался тягучим и невкусным, как резина. Анжела съела от силы только половину, потом встала и выбросила остаток в мусор. Впрочем, гамбургер едва ли был виноват. Скорее всего у неё самой не было аппетита до такой степени, что еда застревала в горле.

Она сидела в кафе «У Большого Джея», в пустом пыльном заведении, которое ещё старалось сохранить остатки порядка. Время текло необычно быстро – когда Анжела только пришла в город, стояло утро, пока она добиралась до «Лазурного ручья», о котором сейчас старалась не вспоминать, уже настал полдень, а теперь по вновь изменившейся окраске тумана она догадалась, что солнце начинает клониться в сторону запада.

Пока Анжела шла обратно, петляя по улицам, она успела вконец измотаться. Болели ноги. Ей нужен был отдых, и «Большой Джей» с дружелюбно распахнутыми дверями обещал подарить ей хотя бы несколько минут спокойствия. Она зашла в кафе и отыскала в холодильнике груду продуктов – правда, здесь не было тока и еда начала подтаивать, но электричество исчезло явно недавно. Анжела была уверена, что немного голодна, пока не сделала попытку прожевать гамбургер.

Она сидела и смотрела сквозь потрескавшееся стекло на улицу. После недавнего кошмарного потрясения мысли были вялыми и текли нарочито медленно. Она думала, что ей делать дальше. Сайлент Хилл обманул её. Мамы здесь не было, и сейчас она в полной мере понимала, насколько наивной была её надежда. Оставалось только уйти из покинутого города (интересно всё-таки, что здесь такого случилось) и… вернуться домой?

Она пришла в ужас. Домой? Вернуться домой, признав своё поражение, приползти на коленях, как подбитая собака?

А куда ещё? Скоро наступит вечер, потом ночь, а ей даже негде ночевать. Она не позаботилась о том, чтобы захватить с собой достаточно денег, не говоря уже о других, не менее необходимых вещах. Спрашивается, зачем тогда она собирала вещи? Всё равно ведь ничего не взяла.

Отсюда не так далеко… вернуться по тропинке вдоль озера на главную дорогу, проголосовать… Кто-нибудь её подбросит.

Господи, что он сделает? Как я смогу посмотреть ему в глаза?

Анжела взглянула на свои руки с налипшим на пальцы кетчупом от гамбургера и принялась неистово вытирать пальцы о скатерть. Этим и должно было всё окончиться, верно? Бунт должен быть подавлен.

Скатерть испачкалась. Теперь на грязной белой ткани краснели багровые пятна, как… кровь. Анжела порывисто вскочила с места. Да что же это такое? Кровь на ноже, кровь здесь, кровь на руке Джеймса…

Уйти. Быстро, сейчас же уйти.

Она хлопнула дверью заведения. Холодный туман проник под одежду, пронизал её насквозь. Анжела зябко поёжилась и пошла на восток. Асфальт гулко стучал под ногами. Она сознательно заставляла себя не думать ни о прошлом, ни о будущем. Просто иди вперёд, и дорога куда-нибудь приведёт.

Далеко она не ушла…

С виду это был самый обычный перекрёсток. Зелёная табличка у кромки дороги гласила, что здесь пролегает Улица им. Мартина. Когда Анжела переходила дорогу, её слух вдруг уловил слабый звук слева.

Она остановилась. Она обернулась. Глаза её расширились.

Звук повторился – нежный, хрустальный, тающий в пене тумана. Он доносился из глубин Улицы им. Мартина. Анжела не спутала бы этот кристальный перезвон ни с чем другим. Но ему не было места здесь, в этом городе без людей, посреди промокших от вчерашнего дождя мостовых.

Звук упрямо зазвучал снова. Кажется, на сей раз чуть дальше. Он отдалялся, а Анжела стояла на месте и ничего не делала.

– Подожди! – закричала она и побежала вперёд, забыв обо всём. – Подожди!

И дома начали мчаться мимо неё, а дразнящий звук проникал в самое сердце, убегая вперёд, играя с ней и её измученным разумом.

В Сайлент Хилле было много церквей. Помнится, отец ворчал, что местные будто помешались на Боге. Церковь была в Старом Городе, церковь была на западном побережье озера, но семья Ороско признавала для себя только один храм веры – Церковь Святой Стеллы. Она располагалась недалеко от их дома в «Лазурном ручье», и людей там обычно бывало немного – уж во всяком случае, не те толпы странных личностей, которые иногда собирались в церкви в Старом Городе. По праздникам все они – Рон, мама, отец, Анжела – ходили туда на службу, и в этих же стенах она была крещена.

Поэтому у неё не возникло никаких сомнений, куда направиться. Половину дороги Анжела прошла в сладостном предвкушении, со счастливой улыбкой на губах, но потом ею стала овладевать тревога. Пустые улицы и брошенные дома навевали мрачные мысли. Глупость, кричали они, кривясь стёклами своих окон, какая глупость! Нет тут никого, уж мы-то знаем! В ответ Анжела цеплялась кончиками пальцев за листок бумаги, который стал её самым дорогим сокровищем, и убеждалась, что он никуда не пропал.

Но дома брали своё. С каждым шагом её уверенность угасала, и в конце пути она почти разочаровалась в успехе мероприятия. Город мёртв, а бумага с загадочным посланием, лежащая в кармане, не более чем шутка Всевышнего. Очень жестокая шутка.

Из тумана стали вырисовываться контуры большого здания с золочёным куполом. Церковь Святой Стеллы. Тоже обветшала и состарилась вместе с городом, но по сравнению с её домом сохранилась неплохо. Если бы только не разбитые окна…

Анжела взобралась вверх по белокаменным ступенькам. Дверь церкви казалась огромной и готовой раздавить её своим великолепием. То, что находилось за ней, могло подарить Анжеле счастье или бросить в пучину горького разочарования. Она поколебалась, но потом последний раз взглянула на листок и вошла. Когда дверь на пружине захлопнулась за спиной и она оказалась в сизом полумраке, в голове резануло, как хлыстом, болезненное воспоминание: Он ищет тебя. Он хочет тебя вернуть. Не дай ему сделать это.

– Мама? – позвала она. – Мама, ты… вы здесь? Рон!

Молчание. На пол падал свет, искажённый разноцветными стеклами на окнах. Но он не способен был бороться с нависающей внутри темнотой. И темнота приветливо ухмыльнулась ей в лицо: Вот мы и встретились снова, Анжела. Тогда, в «Лазурном ручье», я не смогла тебя одолеть… но теперь, будь уверена.

– Мама? – в голове Анжелы прорвался всхлип. Пусто, холодно. Всё обман, как всегда. Из церкви вынесли всё, что можно: картины, алтарь, образ Христа во всю стену… даже ряды деревянных скамей выломали и унесли куда-то в другое место. Теперь здесь были лишь четыре голые стены и грязный пыльный пол. Церковь Святой Стеллы была давно закрыта.

Анжела скомкала листок в руке. В висках стучало. Она с надеждой обвела взглядом стены, словно ожидая, что здесь вот-вот всё преобразуется, засияет и нальётся соком. Прошла секунда, ещё одна, ещё пять… минута.

Они будут ждать тебя в церкви.

Рон никогда не обманывал. И мама никогда её не обманула бы. Но этот тёмный человек за забором – запросто. Ведь она даже не знала его. Он мог поступить с ней как угодно жестоко.

– Он обманул меня, – вслух сказала Анжела и выронила листок.

– Энжи?

Она судорожно обернулась к тому месту, откуда раздался голос. Она отказывалась верить. Воображение может стать твоим злейшим врагом, если дать ей волю…

В сумраке за стойкой кафедры стоял человек. В первую секунду Анжела не узнала его – и в этот страшный миг ей показалось, что человек весь соткан из частиц тьмы, как и тот, кто принёс ей послание… но это было только потому, что до угла не долетал свет из окна. Человек не был сплошной чернотой. На нём было лицо. Бледное, болезненно-худое, но такое знакомое лицо…

– Рон! – вскрикнула Анжела и сделала шаг в сторону кафедры. У неё закружилась голова, и она испугалась, что потеряет сознание. А когда очнётся, никакого Рона уже не будет.

Ноги её подкосились, и тогда Рон вышел из-за кафедры и поймал её за плечи, чтобы не дать упасть. Она почувствовала его твёрдые пальцы у себя на плечах, и перед глазами прояснилось.

– Я ждал тебя, – сказал Рон. Голос у него был мягкий, чуть хриплый. Хриплым он был с детства; не помогали ни травяные настойки, ни ежедневное глотание мёда. – Я ждал, что ты придёшь, Энжи.

Она посмотрела на его повзрослевшее лицо, на умные карие глаза и каштановые волосы, и заплакала.

Отель был большим и очень красивым. Он словно сошёл с картин старинных художников, что запечатлевали на полотне спокойные и безмятежные дни, которые сейчас потеряны навсегда. Величественное трехэтажное здание, спокойно дремлющее у самого берега, отрешённое от городской суеты. Анжела с детским восторгом смотрела на тяжёлые дубовые ставни, балконы и мраморный фонтан у входа, из которого ключом била прозрачная вода.

Над входом висела резная вывеска: Отель «Вид на озеро». Она покрылась налётом забвения, но от этого не потеряла своего очарования. Анжела медленно вдохнула влажный приозёрный воздух, пропитанный мягким запахом хвои.

– Чудесное место, – только и смогла сказать она. Рон лишь пожал плечами.

– На каком этаже мама?

– На втором. Там светлее, и потом… В-общем, увидишь.

Анжеле не понравились слова брата, но она промолчала и последовала за ним к парадному входу. Правда открылась ей немедленно.

Когда она перешагнула через порог, ей показалось, что она снова попала в коридор «Лазурного ручья». Насколько отель был красив снаружи, настолько он оказался жутким изнутри. Темнота властвовала в обширном коридоре. Она засасывала её в себя, увлекала внутрь, не давая опомниться. Когда Рон закрыл дверь, отрезая лучи света, Анжела поняла, что сейчас вновь останется одна в темноте. Она судорожно вцепилась в тёплую руку брата. Тот осторожно приобнял её за плечи:

– Тс-сс… Не бойся. Идём.

Они пошли вперёд. В воздухе, кроме привкуса пыли, был ещё какой-то неприятный чёрствый оттенок. Запах был знаком Анжеле, но она не могла вспомнить, откуда именно. Всё ностальгическое волшебство отеля рассыпалось в мгновение ока, как карточный домик. Вот почему Рон остался безразличен к внешней красоте отеля, подумала Анжела. Он просто знал.

Паркет под ногами мягко пружинил. Дойдя до середины коридора, Анжела понемногу начала различать двери ресторанов и бильярдных. Но сориентироваться как следует не успела – Рон подвёл её к большой двустворчатой двери. За ней располагалось фойе. Здесь было светлее, чем в коридоре. Лучи белого света из окна ровно освещали широкую лестницу, ведущую наверх. Анжела облегчённо вздохнула и с благодарностью посмотрела на брата.

Стойка швейцара со звонком пустовала уже много дней. Посредине холла стоял большой музыкальный автомат – отголосок старых времён. Анжела подумала, что, если запустить автомат, то он начнёт проигрывать ту самую неземную музыку детства. Ей стало не по себе.

– Он сломан, – сказал Рон, перехватив её взгляд. – Я попытался включить его, когда выходил, но музыки не было.

Ну и слава Богу, умиротворённо подумала Анжела. Почувствовав себя в безопасности, она выпустила руку брата из ладони и ступила на лестницу. Воздух вокруг мерно пульсировал с каждым их шагом. Наверху, на площадке второго этажа, темнота снова перехватывала инициативу, продолжая свою бесконечную битву со светом. Как мама могла согласиться остаться одна в таком месте?

– Сюда…

Длинный ряд дверей по обе стороны тянулся вперёд, и окно сияло белым матовым квадратом далеко в конце коридора. Анжела пожалела, что поспешила выпустить руку брата, но заставила себя шагнуть вперёд. Слева сверкнула золочёная табличка с номером. Уверенность вернулась к ней, и она быстро пошла по коридору.

– Энжи, подожди.

Она обернулась. На лице её читалось недоумение. Она рвалась всей душой к маме, самому дорогому человеку, о встрече с которой мечтала каждую ночь… а их было тысячи. Тысячи ночей, галлоны слёз, пропитавших подушку. Теперь мечта была к исполнению, близка, как никогда. Мама была за одной из дверей с номерками… ждала её. Анжела не могла больше терпеть, и смотрела на Рона со смесью досады и нетерпения.

– Понимаешь, я должен тебе сказать, – Рон беспомощно развёл руками. – Ты помнишь маму такой, какой она была в день разлуки… И наверняка надеешься увидеть её в таком же виде. Но она сильно сдала за последние годы, и порой я сам её не узнаю… Просто хочу, чтобы ты знала, о’кей?

– Конечно, – Анжела кивнула, подумав про себя: Мама всегда будет мамой, как бы ни изменилась. – Какой здесь номер?

Рон прошёл вперёд и остановился у номера 207. Он оглянулся, посмотрел на её лицо и улыбнулся:

– Готова?

– Да, – Анжела снова нервно теребила свитер; верный признак крайней взволнованности. – Я готова, Рон.

Он торжественно повернул ручку двери. По его лицу пробежала тень.

– Что за чёрт? – Рон с остервенением дёрнул дверь на себя, попытался нажать на упрямую ручку ещё раз, потерпел неудачу. Дверь была заперта. Он растерянно оглянулся на ни живую ни мёртвую сестру и вытер со лба внезапно проступивший пот.

– Не понимаю, в чём дело…

Анжела отрешённо ждала. Кровь остановилась в венах, повисла внутри мёртвым грузом. Свет дальнего окна слепил глаза.

Рон неистово забарабанил ладонью по глухой двери:

– Мама? Мам, ты здесь? Это мы. Открой дверь!

Номер 207 безразлично смотрел им в лицо золочёной табличкой.

– Её нет, – Рон в недоумении отошёл от двери и повернулся к Анжеле; лицо превратилось в нечёткое белое пятно.

Её нет.

Что-то тяжело перевернулось внутри неё, и она, сама не ожидая, вдруг громко завизжала:

– Что значит «её нет»? Куда ты её дел?! Рон, слышишь, открой эту чёртову дверь!

– Да-да, сейчас, – он даже не обиделся; лишь мельком взглянул на неё, и она увидела в его глазах панику. – Сейчас…

Прислонившись к двери, он закричал:

– Мама? Я ломаю дверь! Слышишь, мама?

Ответа не последовало. Рон чуть отошёл назад и бросился вперёд. Толстая дубовая дверь не шелохнулась, когда он соприкоснулся с ней плечом. Отель «Вид на озеро» не относился к дешёвым ночлёжкам с бумажными стенами. Здесь всё было рассчитано на комфорт, надёжность и долголетие. В том числе и двери. Рон кидался на дверь три раза, пока не стало ясно, что все попытки тщетны.

Анжела расплакалась. Отчаяние вернулось, захлестнув солёным приливом. Рон шагнул к ней, попытался обнять трясущимися руками, но она сделала шаг прочь. Он остановился.

– Ключ, – прерывисто сказал он. – Внизу у стойки швейцара. Запасной должен быть. Я схожу.

– Нет! – мгновенно забыв обо всех обидах, она вцепилась ему в рукав. – Возьми меня с собой! Не оставляй меня здесь одну! Рон, о Господи, как ты мог бросить её в таком месте?

– Пойдём, Энжи, – он бегом бросился к двери, не обращая внимания на её причитания. Анжела следовала за ним, не отставая ни на шаг. Коридор вытянулся в длину, и сколько бы они не бежали, дверь не хотела приближаться. Это игра, вдруг поняла Анжела, почувствовав жжение в диафрагме. Игра, которую ведёт тёмный человек. Он смотрит на них через линзы камер наблюдения и улыбается сейчас своей дьявольской улыбкой.

Но в конце концов дверь в фойе осталась позади, и Рон оступился на первой же ступеньке лестницы. Он упал на колени, вскочил и побежал дальше, мимоходом показав ей большой палец – не волнуйся, со мной всё в порядке.

Они ворвались в тесную каморку, располагавшуюся за стойкой швейцара, потревожив гнетущее молчание отеля. Звонок раздражённо дзинькнул, когда Рон открыл дверь сильным ударом плеча. Он принялся искать ключ к номеру на стенде с ключами, но это было нелегко – свет едва долетал сюда, и разглядеть мелкие циферки на брелках не было возможности.

– Чёрт, – выругался Рон, наугад хватая ключи один за другим. – Энжи, посмотри в ящике стола, может, там есть чем посветить.

Анжела сомневалась в этом, но покорно выдвинула ящик, опасливо наблюдая за пухлым металлическим звонком на столе. Чем-то он ей не нравился, с тех пор как она услышала его неприветливое дзиньканье…

К её удивлению, ящик был полон хлама. Будто в «Виде на озеро» стоял рабочий в день в самом разгаре. У Анжелы зарябило в глазах от обилия всевозможных карточек, бланков, степлеров и прочих канцелярских принадлежностей. Она нагнулась над ящиком и увидела тускло блестящий ключ, лежащий над всем хозяйством. Ключ – один-единственный. Она жадно схватилась за него, не давая провести её и исчезнуть миражом.

– Смотри…

На ключе была гравировка: Отель «Вид на озеро», ключ управляющего.

– Он открывает все двери, верно?

– Да, – Рон сжал ключ в руке. – Пойдём в номер.

Он быстро вышел из комнаты, и звонок снова издал короткую трель. Анжела озадаченно оглянулась – ей показалось, что звонок зазвенел чуть раньше, чем дверь коснулась косяка. Думать об этом не было времени, и она побежала за Роном. Фойе, смутная тень музыкального автомата справа, лестница. На этот раз Рон не упал, а коридор не пытался сыграть плохую шутку. Дверь 207 была по-прежнему заперта. Рону удалось вставить ключ в скважину с третьей попытки. Анжела не отрывая глаз следила, как дверь подаётся назад под рукой Рона, как в коридор проникает светлое лучистое сияние; она ещё надеялась, что всё обойдётся, молилась, чтобы мама была там, чтобы она безмятежно спала на кровати.

Но молитвы пропали напрасно. Мамы не было.

Огромное окно во всю стену, как экран кинотеатра. Тумбочка и мягкое кресло уютно примостились у заправленной кровати. На покрывале был след от лежавшего на нём человека. Вмятина на подушке выдавала, что несколько минут назад мама ещё была здесь. Но она ушла.

Рон рванулся в туалетную комнату. В последний момент он опомнился и для вида постучался в дверь, но когда никто не ответил, он влетел внутрь, едва не сорвав тонкую дверь с петель. Анжела услышала его разочарованный стон. Сама она так и осталась у входа, глядя на зыбкую белизну, простирающуюся за окном. В молочно-белом пространстве носились тёмные точки, сталкивающиеся друг с другом.

Поздно.

Эта свербящая мысль уже посещала её, когда она только входила в город, и мысль гнала её вперёд, вглубь туманных дебрей Сайлент Хилла. И вот снова… она вернулась.

За спиной хлопнула дверь; Рон вышел обратно в коридор.

– Мама! – закричал он во весь отель. – Мама! Где ты?

Всё напрасно, Рон. Ты потерял её. МЫ потеряли её.

– Мам! – вопил Рон, отказываясь верить в очевидное. – Ма…

Внезапно он осёкся, и Анжела резко обернулась. Брат глядел на неё остекленевшими глазами.

– Слышишь?

Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь!

Внизу в фойе… Кто-то неистово колотил по звонку, который располагался на стойке швейцара.

– Она там, – прошептал одними губами Рон и сорвался с места.

– Стой! – Анжела бросилась за братом, но не для того, чтобы догнать его; на этот раз она хотела удержать его, остановить. Где бы ни была мама, это не она с тупой бессмысленной яростью давила кнопку звонка на первом этаже. Неужели Рон не слышит нечто… невыразимо злое и торжественное в этой механической трели?.. Но он ничего не замечал, окрыленный пьянящей надеждой; казалось, ноги сами несут его вперёд. Он преодолел лестницу за несколько прыжков и замер в недоумении. У стойки никого не было. Тишина по-прежнему пульсировала в спокойном усыпляющем ритме, из открытого ящика стола на них пялились кипы документов… и больше ничего.

Впрочем, не совсем. Пока Рон с выражением лица обманутого ребёнка осматривал стенд, Анжела бросила взгляд на так не полюбившийся ей звонок. И увидела, что идеальный сверкающий полукруг чуть вмялся вовнутрь – с такой силой по нему били. Она думала, сказать об этом Рону или не стоит, когда он радостно воскликнул с азартом охотника, напавшего на след:

– Туда!

И вломился в комнату. За стендом с ключами была дверь, ведущая в служебное помещение. Анжела поняла, что он увидел, лишь когда подошла к стойке вплотную: дверь за стендом была приоткрыта и зияла полосой чёрной щели. Ни дать ни взять ловушка, взведённая для глупых мышат, завлечённых приманкой. Её охватила паника:

– Рон, не надо!

Фигура брата исчезла в проёме двери. Сейчас я услышу его крик, подумала Анжела. Крик – и хруст. И буду стоять, спрятавшись в тени стойки, пока Рон будет кричать о помощи.

Рон не закричал. Анжела слышала, как топот его ног вдруг стих, и в фойе опять стало невыносимо тихо. Она ждала, скрестив руки на груди, минуту, час, тысячелетие, и наконец воздух дрогнул, донеся до неё удивлённый тихий возглас:

– Что за чертовщина?

Она с усилием оторвала от паркета прилипшие ноги и пошла вперёд. Дверь была открыта. Рон стоял в двух шагах от неё и смотрел куда-то под ноги. Когда она подошла к нему, он оглянулся на неё с полной беспомощностью. Анжела опустила взгляд и увидела дыру. Дыра располагалась в центре маленькой прямоугольной комнаты с канцелярскими шкафами, прислонёнными к стенам. Абсолютно чёрная, донельзя правильная и бездонная, дыра завораживала, протягивая липкие чёрные нити, опоясывающие разум.

– Что думаешь? – спросил Рон, не отрывая взгляда от дыры. Голос был странным, почти механическим. Анжела попятилась назад от провала, чувствуя, что вот-вот у неё закружится голова:

– Уходим, Рон. Пожалуйста.

Рон выглядел искренне удивлённым:

– Как мы можем уйти? Там может быть мама, и…

Не дав ему договорить, Анжела схватила его за руку и потащила назад:

– Нет. Даже не смей об этом думать. Выйдем…

Он незаметно освободился от неё. Она только и почувствовала, что его пальцы выскальзывают из руки. Его голос продолжал парить в апатии:

– Может быть, это спуск в подвал. Энжи, нужно проверить. Вдруг маме стало плохо, и она спустилась…

– Нет там никакой мамы! – крикнула она во вспышке бешенства; Анжела даже сама испугалась собственной злости, но, ей-богу, Рон заслуживал того, раз намеревался лезть в самое пекло. – И никакого подвала нет! Рон, неужели ты не видишь, что это…

… дорога в ад! Она осеклась и прижала ладонь ко рту, чтобы не дать вырваться страшным словам.

– Подожди здесь, – Рон сделал шаг к бездне. – Я спущусь, осмотрю. Всё будет хорошо. Вряд ли она такая глубокая…

– НЕТ!!! – Анжела из последних сил уцепилась за его пальто. – Рон, ты не бросишь меня одну! Слышишь – ты не посмеешь!

Рон обернулся, посмотрел на неё пустым взглядом. Взглядом, который объяснил Анжеле всё. Дыра одержала над его братом верх, ввергла в свою власть, и теперь он ничего не видел и не слышал, отрезанный от мира этим чёрным прямоугольником. Даже её. Анжела могла бы поспорить, что Рон в этот момент забыл даже о маме. Его безраздельная владычица сейчас лежала на полу комнаты, занимая пятьдесят квадратных футов, и горделиво ухмылялась проигравшей сестре своей жертвы.

Она отпустила брата и сделала шаг назад. Рон отвернулся от неё – медленным, ленивым движением. Присел около дыры, провёл ладонью по краю, там, где паркет обрывался над пропастью. Из дыры веяло холодным воздухом. Анжела уловила едва заметный запах серы, который она источала.

Как ты собираешься выбраться обратно, Рон? Об ЭТОМ-то ты подумал?

– Я сейчас вернусь, – Рон в последний раз смотрел в её сторону, не видя её. Он опустил ноги в провал, несколько секунд вглядывался в чернь, которая тянулась вниз, потом решительно оттолкнулся руками.

Анжела вскрикнула, когда брат с ужасающей скоростью исчез в дыре. Она ожидала, что паркет тотчас всколыхнётся и выровняется, заливая место, где была дыра. И Рон окажется навсегда замурованным под землёй…

Внизу раздался грузный удар о пол, и сразу вслед за этим Рон приглушённо вскрикнул. Голос его звучал удивительно близко – словно эта бездонная дыра была в глубину не более десятка футов.

– Энжи? Ты там?

Дрожа всем телом, Анжела наклонилась над дырой. Неестественная, нарисованная темнота скрывала всё, что находилось на дне. Рона не было видно.

– Я тебя вижу! – бодро закричал Рон снизу. – Прыгай, Энжи, здесь вовсе не глубоко. Правда, ни черта не видно. Похоже, склад или что-то в этом роде…

– Я боюсь, Рон, – пролепетала Анжела, встав на четвереньки у края. – Не спущусь…

– Да ладно тебе, Энжи. Вот, я даже вижу дверь выхода, и… боже!

Дыра вздулась и плеснула мокрой темнотой в лицо Анжелы, окрашивая мир в цвет дёгтя. Она подалась вперёд, забыв обо всём:

– Рон!

Молчание. Анжела увидела боковым зрением, как края дыры стали покрываться коростой инея. Но когда она повернула голову, иней исчез, как будто его и не было.

– Рон!!!

То, что она услышала в ответ, ввергло её в шок.

– Апельсины, – сказал Рон. Мгновением позже он взорвался смехом – громким и хриплым, смехом безумца, который собирается сброситься со скалы. Анжела почувствовала, как сердце в груди превратилось в льдинку.

Апельсины.

Кончай шутить, Рон. Это ни капельки не смешно.

– Рон, что с тобой? – отчаянно закричала она и начала медленно отползать от дыры, которая превратилась в ощерённую пасть неведомого монстра.

– Иди сюда, Энжи! – весело прокричал брат; одновременно с этим она услышала отвратительные чавкающие звуки, словно кто-то с неуёмным аппетитом поглощает те самые апельсины. – Иди сюда, и маму возьми с собой! Апельсины, Энжи. Много апельсинов – хватит на всех!

Дзинь! Дзинь! У стойки швейцара в двух шагах позади с упоением затрезвонил звонок. Анжела, уже приготовившаяся было выскочить в фойе, застыла на месте.

Отель оживал. Он торопливо сбрасывал с себя личину благородного старца, гнёздышка покрытых пылью воспоминаний… и принимал истинное обличье – лицо оплота ужаса, порождения белого тумана, из которого выходят неименуемые чудовища. Стены каморки заходили ходуном. Дыра растягивалась, искривлялась, как чудовищный рот, расплывшийся в торжествующей улыбке. Звонок бесился за тонкой фанерой двери; его визг впивался в мозг. Внизу в дыре Рон продолжал что-то твердить про апельсины и хлопать в ладони.

– Нет! – закричала Анжела, закрывая уши ладонями. – Нет!!!

Мир перевернулся. Она успела увидеть, как стены поворачиваются вокруг неё, отплясывая игривый танец смерти, а дыра стремительно вращается, размазываясь по сторонам, как капли чернил на бумаге. Она вскрикнула и попыталась отползти в сторону, за что-нибудь ухватиться. Но всё, чего она касалась, тут же рассыпалось в пыль – ручка двери, полки шкафов, даже стены. В какой-то момент она перестала ощущать под ногой опору – пол канул в небытие, превратился в сплошную чёрную дыру, и Анжела упала в неё. Канонада звонка превышала все допустимые пределы, а Рон из глубин космоса всё повторял в эйфорическом восторге, что их ждут апельсины, их много, эти апельсины, апельсины, апельсины…

Анжела.

«Отстань, – огрызнулась она, не желая выплывать из сладкой истомы. – Не сейчас. Ещё рано, я хочу спать…»

Анжела.

Голос настойчиво повторял и повторял её имя, медленно вытаскивая из пустоты. Анжела поморщилась, не открывая глаз. Она лежала на чём-то жёстком и холодном, причём в самой неудобной позе – на левом боку, раскидав руки по сторонам, закинув одну ногу за другую. Правая нога, которая оказалась внизу, нещадно гудела, выражая протест.

Анжела…

Голос пропал вдали, оставив её в одиночестве. Она нехотя открыла глаза. Ничего не изменилось. Вокруг была темнота, полная и бескомпромиссная. Что поднимай веки, что не поднимай – всё равно.

Где я?

Она приподнялась на локтях и огляделась. Страх ещё не пришёл, но по спине пробежал неприятный холодок. Анжела рывком села и провела трясущимися руками перед собой, как слепая. Пусто. Кромешная звенящая тьма.

Шаг за шагом, как киноплёнка, прокручиваемая обратно, она вспомнила своё падение в дыру, чудовищную трансформацию отеля, и Рона, который кричал: «Апельсины!». Калейдоскоп ужаса пронёсся через мозг мокрой вереницей. Почему-то пришла лихорадочная мысль: «Встать», словно это могло что-то изменить. Она поднялась сначала на колени, потом на ноги. Немного кружилась голова – наверное, от полного отсутствия понятия, где верх, где низ. Анжела зашаталась на месте и снова прощупала окружающее пространство, чтобы опереться обо что-нибудь, но ничего не нашла.

Вытянув руки вперёд, она сделала шаг. Под ногами захрустело разбитое стекло.

«Что это за место?»

Ещё один шаг. Анжела снова ни о чём не думала, просто шла вперёд. Наверное, такова защитная реакция психики, перегруженной пыткой впечатлениями. Так продолжалось, пока она не задела ногой что-то твёрдое. Тяжёлый предмет не шелохнулся, а вот Анжела вмиг потеряла равновесие и оказалась на полу. Чуть было не впечаталась лицом в пол, но успела инстинктивно выбросить руки. И не напрасно: битое стекло лежало везде, и мелкий осколок с готовностью впился ей в палец. При другом раскладе он мог бы проткнуть ей глаз.

Присев, Анжела осторожно обследовала предмет, на который наткнулась. Что-то продолговатое, деревянное и с острыми углами. Не успела в уголке сознания вспыхнуть мысль: «Гроб», как пальцы схватились за что-то круглое и мягкое. Первым порывом было бросить непонятную штуку прочь, но Анжела заставила себя обследовать её тщательней. Когда она поднесла упругий мяч к лицу и втянула воздух, нос уловил знакомый праздничный аромат. Апельсин – солнце в кармане, маленькое чудо. Они с Роном в детстве обожали их.

Апельсины! – вспомнила она, и пальцы непроизвольно разжались. Фрукт с шуршанием покатился по полу прочь от неё.

Рон должен быть где-то рядом. Он, наверное, увидел ящик с апельсинами и… что с ним тогда случилось? Он сошёл с ума? Как это иначе назвать? Этот истерический смех, поросячье хлопанье в ладоши…

– Рон, – тихо позвала Анжела, стараясь унять дрожь в голосе. – Ты здесь?

Тишина. Она поднесла руки к лицу и ущипнула себя за щёку, чтобы убедиться, что не спит. Щека отозвалась болью.

– Рон! – громче окликнула она, уже не пытаясь совладать с собой. – Чёрт возьми, Рон, куда ты делся?

Брат не ответил. Анжела обхватила колени руками и придвинулась вплотную к ящику. Приём, действенный со времён детства – просто закрой глаза, и тебя никто не тронет. Она сидела так долго, чувствуя, как её со всех сторон обступают злобно усмехающиеся тени.

В этом городе очень легко было потерять чувство времени. Анжела вновь ощутила это на себе, начисто заблудившись в дебрях секунд и минут. Сначала в глубине мозга маячило удивление – почему лестница не заканчивается, какой был смысл делать её такой длинной? Но по мере того, как она уходила глубже под землю, удивление размывалось, переходя в покорное безразличие. Единственная забота – вовремя зажигать новые спички, чтобы не остаться в темноте. В какой-то момент Анжела с нарастающим страхом увидела, что количество спичек в коробке сильно уменьшилось – почти вдвое. На какую чудовищную длину простиралась эта лестница? По расчётам Анжелы, с такими темпами она давно должна был оказаться под водами озера Толука. Но каменные своды оставались сухими…

Наконец в тусклом пламени впереди показалась ржавая дверь. Дверь темницы, из которой по ночам вылезают скелеты в истлевшем саване, клацающие кандалами. Анжела в нерешительности остановилась. Но выбора не было. Подняться обратно по этой бесконечной лестнице ей не хватило бы сил.

– Это музей, – напомнила она себе и открыла дверь. Как всегда – с замиранием сердца. Она не переставала верить в чудо: вот она открывает очередную дверь, а за ней взрываются разноцветные фейерверки, звучит музыка, и мама с Роном ждут её, взявшись за руки.

За дверью была тюрьма. Отсыревшая, с поломанной кирпичной кладкой стен. И… дверь напротив была приоткрыта. Кто-то здесь проходил. Жёлтый свет не привиделся ей.

Она пошла к двери, не смотря по сторонам. Просто муляж, беспрестанно твердила она про себя. Зрелище для приезжих. Не более того…

Едва она вошла в длинный коридор тюремного блока, где-то впереди грохнул выстрел. Эхо прокатилось по сводам, сотрясая их в болезненном экстазе. С потолка что-то посыпалось.

– Рон? – выдохнула Анжела. Постояла, напряжённо прислушалась, но в тюрьме после секундного потрясения опять воцарился вековой покой.

Почему Рон выстрелил? И чем? У него пистолета не было… Анжела вдруг засомневалась, действительно ли следует она за своим братом. Ведь человек с фонарём мог быть кем угодно…

Нет, это он. Я чувствую. Анжела пошла дальше, стряхивая липкие, ненужные мысли. Она страшилась думать, что ошиблась и следует за очередной иллюзией. Лучше просто идти, а там… видно будет.

На стенах висели мрачные, жестокие картины, изображающие пытки и казни, которые проводились в своё время в этих застенках. Сколько бы стараться не смотреть, картины с посаженными на кол и повешенными узниками всё равно притягивали взгляд, как магнит. Художник явно переусердствовал, стараясь, чтобы картины выглядели как живые… Анжела дрогнула, увидев в конце галереи очередную фантасмагорию на тему огня – на этот раз узник, сжигаемый на костре. Перекошенное лицо, объятые пламенем волосы. Это что… женщина?

Спичка обожгла ей палец. Анжела ойкнула и выпустила обугленный колышек из рук. Не переставая гореть, спичка кувыркнулась в воздухе, шлёпнулась о сырой пол. Раздался влажный треск. Она пошла дальше, на ходу зажигая следующий колышек. Пламя спички встало необычно ровно, пылающий жар исходил волнами, опаляя ресницы.

В конце коридора была дыра. Большая, чёрная, перенёсшаяся из отеля.

– Нет, – хрипло прошептала Анжела и попятилась назад. – Это мне кажется. Этого не может быть…

Она отвернулась, закрыла глаза, посчитала до пяти и снова взглянула на конец коридора. Дыра никуда не делась – она упрямо лежала на месте, поглотившаяся брата и готовая поглотить её саму.

– Изыди! – закричала Анжела; огонь в её пальцах пустился в пляс. – Исчезни!

… чезни! – громогласно вторил коридор… зни! – согласились решетчатые двери камер. Дыра проигнорировала их дружный возглас. Иди ко мне, Энжи. Я есть правда. Иди ко мне, и узнаешь правду. Ты ведь хочешь узнать правду?

Пламя вновь лизнуло онемевшие пальцы. Анжела опустила взгляд и увидела, как полупрозрачная оранжевая субстанция плещется у ногтей. В нос ударил едва уловимый запах горелого. Спичка вновь вывернулась, перекувыркнулась, как её предшественница, и упала на пол. Но не погасла. Рядом с ногами Анжелы тотчас вспыхнули языки пламени, словно заплесневелая каменная кладка была насквозь пропитана бензином.

Она непроизвольно сделала шаг назад, к дыре. Огонь взорвался, словно пороховая бочка, прыгнул на потолок и стены с ловкостью ягуара. Мгновение – и тюремный коридор уже полыхал, выплёвывая ей в лицо горячий воздух. Горели стены, горел потолок, горел пол. Горел камень. Пламя медленно подступало, вытесняя Анжелу к дыре.

Чувствуя, как от жары нестерпимо жжёт лицо и руки, а носки ботинок начинают плавиться, Анжела держалась до последнего момента, чтобы не отдать себя страшной темноте. Мелькнула безумная мысль, что можно как-то прорваться сквозь стену огня, убежать… но в памяти тотчас воскрес образ картины: человек, закопченный дочерна. Не хотелось бы ей становиться такой. Не хотелось…

Нога зависла над пропастью, а огонь поднимал голову, подпитываясь неизвестной силой. По щеке Анжелы покатилась слеза отчаяния, и жар огня тут же высушил её. Анжела глубоко вдохнула и сделала шаг в бездну. Огонь разочарованно заревел. Падая вниз, она поняла: он объявил ей войну. Как и темнота. Её здесь никто не любил.

Она сидела на чём-то мокром и холодном. Именно сидела – опустив голову меж колен, схватившись ладонями за стучащие виски. Вокруг опять клубилась темнота. Она подняла голову, чувствуя, как мир раскалывается на чёрные кусочки от режущей боли в мозгу. Вспомнила о спичках, залезла в карман. Коробок тоже был мокрым – Анжела упала прямо в воду. Предчувствуя необратимое, Анжела несколько раз чиркнула сырым колышком о соскоблившуюся серу. Когда спичка сломалась в руке с тихим возмущённым треском, она швырнула коробок в сторону. Раздался плеск.

Темнота здесь была иной, чем наверху. Она была гуще, тяжелее и отдавала противной вязкостью – казалось, можно взять нож и резать её, как желе. Анжела слепо прокладывала себе путь в этой липкой субстанции, и каждый шаг давался всё тяжелее. Это уже не были мирные покои Исторического общества. Это не были даже ржавые своды старой тюрьмы. Анжела сомневалась, что это место вообще есть на карте Сайлент Хилла. Извилистые горные катакомбы, по которым можно блуждать тысячелетиями, так и не увидев солнечного света. Анжела всё шла и шла, куда-то поворачивала, спотыкалась и падала на четвереньки, чувствуя, как ледяная вода обжигает пальцы. Потом она вставала и бесцельно шла дальше. Где-то через четверть часа до неё дошло, что она пропала. Ей никогда не выбраться из плена этой кромешной мглы, не вернуться к Рону и маме. Остаётся только идти, ходить кругами, пока не кончатся силы… а уж тогда с облегчением закрыть глаза и встретить неизбежное.

Впереди замаячил свет.

Это мираж, подумала Анжела, отворачиваясь от слепящего сияния, очередной обман. Нет тут ничего. Она побрела назад, наталкиваясь на стены, напоминающие грот, но всё-таки не выдержала и оглянулась. Свет остался на месте. Он исходил из электрического фонаря, который висел над толстой деревянной дверью. Она пошла к свету, вытянув руки вперёд, как слепая. Ещё шаг – и свет растворится крупицами тьмы. Она ждала. Свет расширялся, становился ярче. Анжела уже могла видеть трещины на запыленной поверхности лампы.

Она коснулась шершавой поверхности двери. Совсем как настоящая. За дверью что-то гудело… будто работает какой-то большой механический агрегат, поднимающий и опускающий тяжёлые чугунные гири. Анжела прильнула ухом к двери, пытаясь понять, что это. Звук не нравился ей, скрёб по обнажённым нервам. Что-то плохое…

Лампа мигнула. Когда Анжела посмотрела на неё, она мигнула ещё три раза с явным нетерпением. Заходи. Я не буду вечно тут светить, пока ты топчешься у входа. Ей вдруг захотелось сжать этот горячий источник лживого света в кулак и с хрустом раздавить, прожигая ладонь.

– Все вы заодно, – сказала она с горечью. – Все вы хотите, чтобы мне было плохо… разве не так?

Лампа взорвалась. Анжела вскрикнула и успела поднести руку к лицу, чтобы защититься от града взбесившихся осколков. Несколько частиц стекла больно впились в щёку. Крови не было – осколки были слишком мелкими, но ей показалось, будто в неё выстрелили из ружья. Она принялась с остервенением растирать щёку, чтобы извлечь застрявшие осколки. Вот теперь кровь появилась – она шла мелкими густыми каплями, которые тут же размазывались по всему лицу. В мгновенной темноте забрезжили зелёные электрические разряды на патроне от лампы – как бестелесные духи, посланцы близкой смерти. Забыв о боли, Анжела в панике схватилась за ручку двери и потянула к себе. Дверь открывалась нарочито медленно, с грозной торжественностью. Рдяный жаркий свет сиял за ней, заливая тесную закрытую комнату. Анжела увидела картонные ящики, скученные в углу, и простой цветной телевизор на деревянной тумбочке ручной работы. На стенах комнаты были круглые отверстия, по которым с механическим гулом сновали взад-вперёд металлические поршни странной формы. В комнате стояла невыносимая жара.

Не отрывая взгляда от тумбочки с телевизором, Анжела прошла к середине комнаты. Эта тумбочка… Этот телевизор… Их не могло здесь быть. Они стояли в гостиной её дома – прямо напротив дивана, где вчера вечером она боролась со сном, ожидая отца. Она смотрела викторину «Риск» – ответы на любые вопросы. Старый кинескоп, грозящий вот-вот перегореть, покрывал изображение бурей помех. Теперь телевизор смотрел на Анжелу серым бельмом мёртвого экрана, не желая ответить ни на один из вопросов.

Только приблизившись на расстояние фута к тумбочке, Анжела увидела, что на её поверхности и на экране телевизора осели красные следы пальцев. Пальцев, вымазанных в крови… И в самой середине вороха кровавых отпечатков лежала записка, простая и обыденная. Кровь проступала сквозь бумагу, делая синие чернила чёрными. Анжела так не осмелилась притронуться к ней – просто наклонилась, перебарывая тошноту, и прочитала:

Она шла по коридору, который кренился вниз. Её окружали странные звуки – неясный шёпот, чьи-то вздохи, шипение и клокот пламени. Было темно. Впрочем, чего ещё ждать в склепе… Она ведь в своей могиле, так? Да, именно – прыгнула в яму, вырытую для неё, но вместо узкого вместилища гроба оказалась в этом коридоре. Жара опять накаливалась, удушая тело, заточенное под одеждой. Анжеле в какой-то момент захотелось скинуть с себя всю одежду и пойти дальше голышом.

Длинный, длинный коридор – узкий и вытянутый, как её кошмар. В конце была дверь, и Анжела не удивилась, увидев, что она вся заляпана кровью, как и пол возле неё. Воздух марлей колыхался возле раскалённой двери, делая её зыбкой и ненастоящей. Кровь алела нарисованными потёками. Анжела протянула руку и потянула за ручку. Ладонь испачкалась в тёплой жидкости.

Когда заиграла музыка, она заплакала. Плакала навзрыд, не пытаясь сдержаться, в то время как восхитительный мотивчик носился в воздухе, касаясь её промокших щёк. Здесь было сумрачно, но стены освещались неведомым оранжевым светом, пропитывающим каждый атом. Руки тоже приобрели в этом сиянии кирпичный оттенок.

– Энжи.

Она не отозвалась. Музыкальная шкатулка продолжала играть, и брат позвал её ещё раз:

– Энжи… Я здесь.

Она подняла голову. Рон стоял в противоположном углу, откуда доносилась музыка. Она не увидела его сразу – опять же, в углу было темно… а может, брата там и не было, когда она вошла.

– Смотри, – сказал Рон. – Смотри, я нашёл её.

Он поднял с пола коричневый деревянный ящик, источающий магию. Бережно подержал в руках и протянул Анжеле:

– Прелесть, правда?

– Рон… – она всхлипнула и вытерла слёзы. – Как ты здесь оказался?

– Я помню, как она сломалась, – он будто и не слышал её. – Просто открыл однажды утром, и она не заиграла. Я отнёс отцу починить, но он сказал, что такое чинить нельзя… Вот и всё. Мы выбросили шкатулку.

Он подошёл к ней. Лицо было серьёзным и грустным, и Анжела вдруг увидела, что брат ни капельки не изменился со времён детства. Тот же Рон, который мечтал объездить все штаты, потом податься в другие страны. Тот же Рон, который беззлобно смеялся над её привычкой ложиться в кровать с плюшевым медвежонком.

– Не надо, Рон, – Анжела невольно отстранилась от его любящего взгляда. – Я всё знаю, но… не могу вспомнить. Я думала, ты ушёл… вы оба ушли. Это не так, правда? Вы умерли. Скажи, Рон. Скажи правду.

Он закрыл шкатулку. Музыка оборвалась, и в сердце сразу стало пусто.

– Да, – печально сказал он.

Слёзы снова хлынули ручьём, и остановить их не было никакой возможности. Анжела пошатнулась на месте, хотя давно знала, что так оно и есть; свет лизнул глаза огненным бичом.

– Как это… случилось?

– Не стоит, Энжи. Не стоит вспоминать… Просто уходи и забудь всё. Ты должна уйти – если не хочешь, чтобы этот город победил… Ну же, Энжи.

Он попытался обнять её, но Анжела откинула его руку резким движением.

– Нет, – отрезала она. – Я убила отца, Рон. Я убила его. Понимаешь?

– Энжи… – голос преисполнен боли.

– Уже поздно убегать. Скажи мне.

Рон отступил назад, вглядываясь в глаза сестры, в её остановившиеся зрачки, потом обречённо кивнул.

– Хорошо, – сказал он. В голосе не было жизни.

Когда до отеля оставалось четверть мили, пошёл долгожданный дождь. Анжела остановилась, подняла глаза к небу. Холодные капли упали ей на щёки. Дождь стремительно набирал силу – через минуту он уже хлестал, как из ведра. Плач небесный обрушился на город, отгоняя белесый туман. Анжела продолжала брести вдоль берега. Вода мгновенно пропитала всю одежду. Волосы слиплись, и она машинально заглатывала струи, которые стекали со лба в рот. Дождь ей нравился, поэтому она не стала ускорять шаг. В детстве она так любила дождь, могла часами слушать у окна, как капли барабанят по стеклу…

Отель возник внезапно, словно из ниоткуда. Когда Анжела смотрела на дорогу в последний раз, перед ней ещё простиралась полоса пустынного берега, а когда спустя минуту она снова посмотрела вперёд, путь уже загораживал отель. Не тот сожранный огнём голый остов, из которого она выходила, а прежнее, до боли спокойное обиталище воспоминаний. С водостока ручьём лилась дождевая вода. Отель был цел и невредим, сиял красками – хоть и потускневшими, но вполне различимыми. Анжела посмотрела на опустевший фонтан, на чернеющие окна второго этажа. Над горизонтом прокатился низкий раскат грома, и жёлтая вспышка на секунду осветила тёмные стёкла… но за ними ничего не было.

«Вид на озеро». Анжела прошла под вывеской, открыла парадную дверь. Коридор первого этажа встретил возвратившуюся угрюмым молчанием. Анжела начала было идти вперёд, но кое-что привлекло её внимание. Она всмотрелась в стенд для гостей справа от входа. Кажется, там раньше белел лист бумаги с картой отеля. Теперь её там не было. Она увидела обрывки бумаги на краях стенда и окончательно убедилась, что кто-то другой посещал отель после её ухода. Она была здесь не одна… Мама?

Анжела беззвучно простонала. Отель здесь, заброшенный, но целый. И мама тоже… Она ждёт её в своём номере. Осознание не принесло ей ни капли радости.

В холле по-прежнему было светло. Анжела боязливо обошла стороной блестящее пузо звонка и начала подниматься по лестнице. Когда она дошла до половины, дверь на втором этаже распахнулась. Анжела замерла, до скрипа сжав перила.

Момент истины.

Из-за двери выбежала маленькая девочка – лет десяти, не больше. Одета была просто, но аккуратно, светлые волосы уложены в конский хвост. Анжелу она поначалу не заметила – куда-то бежала, на ходу вытирая о запястье сопли, выглядывающие из носа. Кажется, она плакала… Анжела облегчённо вздохнула и выпустила перила из рук.

Девочка прыгнула на лестницу, одним махом преодолела несколько ступенек и остановилась, увидев её. Наступило молчание. Обе изучали друг друга, и обе не знали, что говорить. Наконец Анжела тихо спросила:

– Что ты здесь делаешь, девочка?

– Не твоё дело, – огрызнулась она и шмыгнула носом. Губки дрожали. – Я… я ухожу.

Не переставая хныкать, она спустилась ещё на одну ступеньку, но на большее её не хватило. Она оглянулась, окинула Анжелу оценивающим взором, и – удивительно – на её личике появилось нечто вроде жалости.

– А ты что здесь делаешь?

– Я? – Анжела непонимающе моргнула; вопрос застал её врасплох. Девочка ждала ответа, очень серьёзно вглядываясь в её лицо влажными карими глазками. Нужно было что-то сказать, и Анжела выбрала правду:

– Я ищу свою маму.

– Она здесь?

– Наверное…

Девочка всхлипнула снова и привалилась к перилам.

– Тогда найди её быстрее. Иначе он её тоже убьёт…

Анжела похолодела. Холл вдруг стал черно-белым. Она вспомнила тёмного человека в конце сгоревшего коридора – человека, который знал всё, но не хотел говорить.

– Кто – он? Ты кого-то… видела?

– Он там, – девочка указала наверх. – Я боюсь его… Джеймс. Я знала, что он сделал это. Он убил… он убил Мэри…

– Джеймс, – повторила Анжела вслед за девочкой, как эхо. Имя снова показалось незнакомым. – Откуда ты это знаешь?

– Он сам мне это сказал, – девочка подозрительно посмотрела на неё. – Ты не думай, я не вру! Он сам…

– Я верю тебе, – успокоила её Анжела. – Я верю.

Так и знала…

Странное, болезненное ликование, начавшее было наполнять её, лопнуло, как воздушный шарик. Остался только пресный, безвкусный факт: человек в зелёной куртке пришёл в этот город, убив свою жену. Он тоже заплутал в тумане своих иллюзий, совсем как она сама. Слишком много совпадений…

Город призвал их обоих.

А что сделала ТЫ, девочка? За что ты здесь?

– Не ходи туда, – предупредила девочка, продолжая спускаться по лестнице. Видимо, Анжела перестала представлять для неё интерес. – Найди свою маму и уходи отсюда. Здесь страшно…

Она в последний раз посмотрела на Анжелу, надеясь услышать что-то в ответ. Но она молчала. Слова иссякли, как просыхает колодец жарким летом. Разочарованно засопев, девочка выбежала из холла, громко хлопнув дверью. Анжела осталась одна.

– Здесь страшно, – повторила она за девочкой спустя долгую минуту. – Как страшно…

Коридор второго этажа нисколько не изменился со вчерашнего дня. По-прежнему тёмный, грязный и отдающий ностальгическим очарованием. С каждым шагом ноги наливались свинцом, и когда Анжела добралась до номера 207, она уже едва отрывала пятки от пола. Золотистый номер снова отсвечивал в тусклом свете, невообразимо жуткий этим дождливым утром.

Она открыла дверь. В глаза ударил знакомый белоснежный свет. За окном снова плавали чёрные точки, хаотично перемешивающиеся друг с другом. Дождевые капли ударялись о стекло и оседали крупными потёками, размывая картину. В номере было тепло и уютно.

– Мама…

– Ты пришла.

Она лежала на кровати, постаревшая, волосы все поседели… но в её глазах мама не изменилась ни на йоту. Совсем как Рон. Дрожа всем телом, Анжела подошла к ней. Мама устало смотрела на нёе снизу вверх… Сколько ни пыталась Анжела найти в её глазах любовь и радость, ей это не удалось.

– Сядь, Анжела.

Она покорно опустилась на стул рядом с тумбочкой. Не так всё должно было быть, не так… В горле застрял комок, который невозможно проглотить. Она вдруг поняла, что тихо плачет.

– Мама, я так хотела найти тебя… Все эти годы…

– Зачем ты это сделала, Анжела?

Вот тут она зарыдала в голос, не смея припасть к груди матери, которая смотрела на него отчуждённо и осуждающе.

– Он сам виноват, мама. Ты же знаешь… Он заставлял меня. Он…

– Не надо.

Мама положила ладонь ей на руку. Ладонь была сухой и холодной. Анжела бережно сжала её в руках, но не почувствовала ответного тепла.

– Не надо оправдываться, Анжела.

– Да… – в слезах бесконечной благодарности, смешанной с облегчением.

– Просто скажи: зачем ты это сделала? Зачем?

Она подняла глаза на неё в замешательстве и ужасе.

– Но я же сказала… Он хотел…

Анжела запнулась; чёрные точки за окнами закружились быстрее, и она внезапно увидела в них некий сокровенный смысл – глубокий, страшный и нежеланный. Холод окатил её, как ледяной душ.

– Не может быть…

Она лихорадочно копалась в воспоминаниях прошлой ночи, выворачивала на пол содержимое полок и шкафов… но не могла найти то, что искала. Она в остервенении разбрасывала тусклые листочки памяти, отказываясь верить, разрывала их и впивалась жадным взглядом в картины, образы и слова… пока у неё не кончились силы и осознание невозможного не взглянуло ей в лицо.

– … не может…

Открыв рот, Анжела уставилась на маму, на её дряблое, морщинистое лицо, страстно желая, чтобы она что-то сказала, хоть что-то – то, что если не объяснит всё, то хотя бы отпугнёт подкрадывающуюся боль. Но мама молчала. Пляска чёрных точек за окном стала невыносимой.

– Что это значит? – закричала Анжела; на потолке колыхнулась большая хрустальная люстра. – Что это значит, мама?!

Твои воспоминания лгут.

– Но я же помнила, – она схватилась за голову и закрыла глаза, пытаясь остановить бурю, которая разгоралась внутри. – Я помнила, что он пришёл пьяный… потом я захотела уйти…

– Анжела.

Она не шелохнулась.

– Теперь ты поняла…

– Нет… – она замотала головой. – Нет, я не понимаю. Если он не пытался делать это, то зачем…

Зачем я убила отца?

Вопрос повис, не давая ей дышать. Боже, как это страшно – узнать, что всё, в чём ты была уверена минуту назад, рушится, как карточный домик, и обращается в пыль. Как страшно узнать, что чудовище, от которого ты прятался, есть ты сам. Как страшно заглянуть внутрь себя и увидеть там пустоту, отороченную кровью…

Она заплакала в который раз. Веки распухли и воспалились, не выдержав того количества влаги, что сочилась сквозь них. Она плакала, сидя у кровати мамы, и та по-прежнему не делала ничего, чтобы облегчить её страдания.

– Анжела, – позвала она спустя тысячелетие. – Анжела, послушай меня.

Она никак не отреагировала.

– Ты должна дойти. Дойти до конца.

– Куда? – глухо спросила она. Куда дальше? Теперь уже ничто не имеет значения… Она сумасшедшая, и пути в жизнь больше нет. Вот почему Рон не хотел, чтобы она встретилась с матерью. Берёг её до последнего…

Внезапно рука мамы поднялась и шлёпнула её по запястью. Анжела едва не вскрикнула.

– Не время идти назад, Анжела. Осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть…

– Это ты играла со мной? – спросила она сквозь пелену слёз. – Скажи, мама… это ты была тем тёмным человеком?

– Не говори ерунды, – в голосе мамы прозвучали железные струны, знакомые с пелёнок. – Иди до конца.

– Но, мама…

– Иди.

Когда мама стала такой жестокой? Анжела смотрела на женщину, лежащую на кровати, отказываясь верить, что это мама, её любимая мама, о которой она хранила бережную память все эти годы. Этот не терпящий возражений тон, эта глухота к её слёзам… Почему она продолжает её мучить?

Она поднялась со стула и неловко сделала шаг назад, едва не споткнувшись. Белый свет хлестал по нервам. Как во сне, она прошла к двери и взялась за золочёную ручку, когда голос мамы заставил её замереть:

– Бедная ты моя Анжела. Бедная…

Она повернулась, готовая броситься к ней, утонуть в объятиях.

– Мама…

– Только то, что мы заслуживаем, – ответила мама на все её невысказанные вопросы. – Только то, что мы заслуживаем. Иди, Анжела. Я буду тебя ждать.