Генри, штат Канзас, — жаркий городок. Хотя бывает и холодным. И в нем настолько тихо, что временами можно услышать, как жужжит муха, бьющаяся в витрину запертой антикварной лавки на главной улице. Никто уже и не помнит, чья это лавка. Но чья бы она ни была, стоит лишь заглянуть туда, прижавшись, подобно мухе, лбом к стеклу, как становится понятно, что внутри нет ничего, кроме обширной коллекции каких-то колес. Как уже говорилось, Генри — город спокойный. Правда, на главной улице пару раз бывали смерчи. Когда ветер дует, то кажется, что ничто не в силах его остановить. Но стоит ему стихнуть, и уже кажется, что он никогда больше не вернется.

В Генри есть автовокзал, но только не на главной улице, а кварталом дальше на север. Отцы города не одобряли лишнего движения в центре. Пятнадцать лет назад смерч лишил автовокзал трети крыши. А летом того же года чья-то самодельная ракета довершила начатое, дотла спалив уборные. Все это так и не было восстановлено, однако городской совет следил за тем, чтобы раз в два года здание было заново покрашено в неизменный бледно-голубой цвет. На этом автовокзале нет даже граффити. Вандалам пришлось бы проехать добрых двадцать миль, чтобы достать баллончики краски.

Время от времени в город приползает ленивый автобус и устраивается около здания цвета морской волны с дырявой крышей и обугленными туалетами. Но Генри всегда рад видеть гостей — такая радость перепадает ему не часто.

В день, когда начинается наша история, все, казалось, предвещало прибытие автобуса. Семья Уиллисов ожидала приезда племянника, стоя в нетерпении на краю тротуара.

Миссис Уиллис никак не удавалось достичь такого же самообладания и спокойствия, с каким держался город. Она была взволнована до глубины души и нервничала. Энергично переступая с ноги на ногу, она спускалась и снова поднималась на тротуар. Казалось, она ждет, что этот автобус увезет ее во времена детства, где она смогла бы беззаботно прыгать через резинку во дворе школы. В день приезда племянника она намеревалась надеть свое самое лучшее платье. Для нее это было делом принципа, потому что так поступила бы ее мама. Но миссис Уиллис, к несчастью, не имела ни малейшего представления ни о том, какое из ее платьев лучшее, ни даже о том, как вообще приступить к процессу отбора. А может быть, у нее и вовсе не было лучшего платья.

Поэтому на ней были все те же тренировочные штаны и футболка, в которых она закатывала банки на кухне. Но даже несмотря на поблекший бирюзовый цвет своих штанов, выглядела она хорошо. Лицо ее, разрумянившееся от кухонного жара, было веселым, а волосы, обычно собранные в пучок на затылке, на этот раз были распущены. Если бы в этот день вы подошли к ней так же близко, как ее племянник, когда он обнимался с ней, то почувствовали бы сильный запах персиков. Миссис Уиллис была женщиной среднего роста и комплекции. Друзья звали ее Дотти, муж — Дотс, а для всех остальных она была миссис Уиллис.

Дотти нравилась людям. Они считали ее интересной — определение, которым редко награждали ее мужа. Мистера Уиллиса за глаза называли тощим, имея в виду не столько его телосложение, сколько общее впечатление от него. Однако Дотти видела в нем гораздо больше. Она его любила. А Фрэнк Уиллис, судя по всему, ничему, кроме этого, не придавал большого значения.

Вдалеке что-то сверкнуло. Миссис Уиллис прекратила свои переступания и отошла от края тротуара. Это был автобус. Она ткнула Фрэнка локтем и показала ему пальцем на приближающуюся точку. Фрэнк, похоже, не придал этому большого значения.

Генри, который ехал в автобусе, не имел совершенно ничего общего с городом в штате Канзас. Это был самый обыкновенный мальчик двенадцати лет. В автобусе из Бостона он с черепашьей скоростью двигался навстречу своим дяде и тете, которых видел в последний раз, когда ему было четыре года. Не сказать, чтобы он находился в предвкушении предстоящей встречи с тетей Дотти и дядей Фрэнком. Но это вовсе не потому, что они ему не нравились. Просто жизнь научила его никогда ничего не загадывать наперед.

Окатив ожидавших волной металлического ворчания, автобус остановился. Генри распрощался с разговорчивой старушкой и вышел в переднюю дверь, окунувшись в удушливое облако выхлопов бензина. Автобус дернулся и откатился. Облако исчезло, и Генри обнаружил себя уже в чьих-то мягких объятиях, а запах бензина сменил аромат персиков. Вдруг тетя отпрянула от него, все еще держа за плечи, улыбка ее померкла, и она вмиг стала очень серьезной.

— Нам очень жаль твоих родителей, — произнесла она, так пристально глядя на него, что Генри не мог отвести глаз. — Но мы очень рады, что ты теперь с нами. Твои кузины будут страшно рады тебя видеть.

Кто-то по-отечески похлопал его по плечу, и Генри поднял глаза.

— Мда, — сказал дядя Фрэнк. Но смотрел он не на Генри. Его глаза следили за автобусом, который уже выезжал с другого конца города.

— Грузовик вон там, — добавил он, указав направление кивком.

Затем дядя Фрэнк взял спортивную сумку Генри, а тетя Дотти, обнимая Генри одной рукой за плечи, повела его к машине. Пикап был старым. Лет двадцать назад это, видимо, был «форд». Кто-то отдал его в городскую школу, где он какое-то время служил материалом для уроков труда. А дядя Фрэнк прикупил его на ежегодной благотворительной распродаже. Машина имела тот грязный оттенок коричневого, какой обычно встречается на дне обмелевших прудов — царстве пиявок и не слишком притязательных лягушек. Больших колес нужного размера, о которых так мечтали дети, в школе, разумеется, не нашлось. Так что кузов просто подняли на рессорах, насколько это позволил учитель. Все вместе это производило эффект потрясающей неуклюжести.

Сумка Генри полетела в кузов хромоногого железного коня.

— Залезай, — сказал дядя Фрэнк, показав на борт кузова. — Он не отвалится. Просто вставай на колесо и залезай. Я тебя подсажу.

Генри на секунду замешкался, балансируя на колесе и стараясь перебросить ногу через борт. Подоспевший в этот момент дядя Фрэнк подтолкнул племянника сзади, и Генри шлепнулся в кузов.

Никогда еще Генри не доводилось ездить в кузове грузовика. Он-то всегда считал, что это незаконно. Только однажды, во время одной из поездок с родителями — это был тур по маршруту юго-западных поселенцев, — он увидел проезжавшую мимо фуру, кузов которой был набит полевыми рабочими. Он тогда отчаянно им позавидовал, так как сам был пристегнут ремнями на заднем сиденье «вольво». Однако через пару миль он, к своему удивлению, обнаружил, что отнюдь не все девятилетние мальчики ездят пристегнутыми. Этот урок ему преподал вставший рядом на светофоре школьный автобус.

Теперь, сидя в кузове пикапа, Генри уселся на одну из колесных ниш и приготовился к грядущим духовным переживаниям. Двигатель завелся, дядя Фрэнк выжал упорно сопротивлявшееся сцепление, издавшее при этом металлический визг, и Генри, соскользнув со своего насеста, плюхнулся на дно кузова, потому что Генри, штат Канзас, вдруг закружился и взревел ветром в волосах. Проехав один квартал, грузовик взбрыкнул и резко повернул направо. Генри опрокинуло на спину, и он растянулся на дне кузова, для устойчивости упираясь руками в борта. Двумя кварталами дальше грузовик резко подпрыгнул, и в колесные арки громко застучал гравий, как будто кто-то палил из автомата. Генри лежал на спине и смотрел, как позади грузовика в воздух поднимается большущий хвост пыли. Одновременно он не забывал думать о том, как бы не ушибить голову, когда колесо машины попадало в очередную яму. Наконец дядя Фрэнк затормозил. При этом он так сильно выжал ручной тормоз, что Генри кубарем полетел в сторону кабины. Осторожно приподнявшись на четвереньки, он увидел бледно-голубой дом, который показался ему смутно знакомым. Тетя Дотти широко улыбалась мальчику в боковое зеркало и показывала пальцем в сторону дома.

Представший перед Генри дом можно было бы назвать большим, если бы не выглядывавший из-за него неуклюжий и еще больших размеров амбар. На газоне перед домом развалился, видимо, чем-то недовольный белый в пятнах кот. Ряд старых витражных окон образовывал первый этаж дома. На втором этаже окна были поменьше, и одно большое круглое окно венчало фасад, разместившись под самым карнизом крыши. На крыльце под длинной вереницей позеленевших от времени ветряных колокольчиков стояли три девочки и пристально глядели на Генри.

Генри никак не мог заснуть. Пока он чистил зубы, тетя Дотти постелила ему постель, а дядя Фрэнк затолкал в большое круглое окно испарительный охладитель из подвала. Генри никогда раньше не видел испарительного охладителя, однако предположил, что это примерно то же самое, что кондиционер. Вроде тех, что висят под окнами на стенах гостиниц. Разве что этот был внутри, завернутый в старый комбинезон, и угрожающе кренился в одну сторону.

Комната Генри вмещала в себя кровать, на которой он лежал, подставку, как будто предназначенную для искусственной пальмы, но сейчас увенчанную лампой, и комод с тремя ящиками. Двери были открыты. Генри хотел добиться от охладителя максимального эффекта.

Свет был выключен, потому что никакого толку от него все равно не было. Единственным, на чем в этой крохотной комнатке мог остановиться взгляд, был плакат на потолке, но на него Генри уже давно успел насмотреться. Дядя Фрэнк сказал, что этот плакат принадлежал ему в молодости. На нем была изображена баскетбольная сборная университета Канзаса. По крайней мере, одна из них, и, на взгляд Генри, отнюдь не самая лучшая. Ни один из ребят не отличался атлетическим сложением.

Из-за луны на чердаке было даже светлее с выключенным светом, чем с лампой. Луна висела очень низко, и ее свет проникал сквозь оконное стекло, мягко разливался по полу и серебрил стены. Генри смотрел на это буйство серебра, пока у него не заслезились глаза, но даже тогда он не заморгал. Ему совсем не хотелось спать, так что и моргать не получалось. Он лежал и гадал, удастся ли ему этим летом поиграть в бейсбол. Сначала надо будет научиться бросать. Главное, чтобы никто не увидел, как он будет это делать.

А еще Генри надеялся, что с его родителями все будет хорошо и они вернутся. Однако в глубине души он думал, что было бы неплохо, если бы вернулись они когда-нибудь поближе к концу лета. Ну, или когда закончится бейсбольный сезон.

Он думал о бейсболе, о дядином пикапе и о том, чем же все-таки пахла его тетя, когда он ее обнимал, как вдруг что-то глухо ударило в стену над его головой. Генри не успел даже сообразить, как от удивления подскочил на кровати и снова мягко на нее приземлился. Он, все так же не моргая, постарался заставить себя дышать ровно.

— Наверное, птица, — сказал он вслух. — Сова или летучая мышь. Или еще что-нибудь в этом роде.

Генри попытался заставить себя закрыть глаза и никак не мог понять, как они снова умудряются открыться. Что бы ни стучало в стену там снаружи, теперь оно начало скрестись. Но Генри не мог быть уверен. Или все-таки мог. Что-то снова глухо ударило за стеной, не так громко, но точно по-настоящему.

Генри сел и постарался успокоиться и дышать ровно, в то же время представляя себе огромных летучих мышей, взбирающихся на крышу, и бегающих внутри стен крыс. Эти звуки ничем не отличаются от тысяч других звуков, которые обычно слышны по ночам, твердил он себе. Повернуться на бок и игнорировать их. Но вместо этого Генри вылез из постели и направился к лестнице. Он собирался пойти в ванную, включить кран и слить воду в унитазе, чтобы нормальные звуки прочистили его голову.

Оставив позади залитый лунным светом чердак, он спускался, словно в нору, а ступеньки визжали при каждом его шаге.

Кто-то оставил свет в ванной не выключенным. Из-под двери выбивалась, освещая ковер, светлая полоска. Дойдя до двери, Генри взялся за ручку и замер. Наверное, внутри кто-то есть. Кто оставит включенным свет и затем закроет дверь?

Генри не любил стучать и ненавидел переговоры через дверь. Поэтому он отошел в сторонку, собравшись сесть на ступеньку и подождать. Но не успел он сделать и шага, как ручка двери повернулась. У Генри перехватило дыхание, он отпрянул к лестнице и затаился в тени.

На площадку вышел старик. Он был невысокого роста, на голове у него красовалась большая лысина, обрамленная по сторонам жидкими седыми волосами. Длинные твидовые штаны были подвернуты до щиколоток. Поверх грязной белой футболки был накинут пурпурный атласный халат.

Человек громко фыркнул и направился на другой конец площадки к комнате дедушки, по дороге стирая полотенцем с шеи и лица пену для бритья. Длинные полы халата волочились за ним по полу, как шлейф за свадебным платьем. Прежде чем открыть дверь, он обернулся и посмотрел через плечо. Его глубокие темные глаза остановились на Генри.

Генри спал долго и проснулся, потому что уже не мог больше спать. Хватит. Он выбрался из кровати, натянул на себя джинсы и футболку, а затем ватными после сна ногами по крутым ступенькам проделал путь вниз. И обнаружил, что тетя уже на кухне.

— Генри, — поприветствовала она его и широко улыбнулась. Она все еще занималась консервированием. Она была в бледно-зеленом переднике, волосы у нее на висках растрепались, а лицо было красным, как спелый помидор. На плите что-то бурлило в огромных размеров черной кастрюле. — А мы уж собирались посылать за тобой поисково-спасательную бригаду, — засмеялась она и включила хитроумное устройство, принявшееся измельчать сморщенные яблоки. Генри уставился на длинную колбаску из шкурок, яблочных внутренностей и какой-то мерзости, выходившей из измельчителя. Дотти взглянула на него и снова рассмеялась. — Генри Йорк, ты часом не на мои яблоки так презрительно смотришь? Червяки добавляют блюду пикантности. Так. Думаю, когда ты выйдешь из спячки, тебе надо будет поесть. Овсяные хлопья на полке прямо за тобой. Миска на столе. Молоко в холодильнике.

— Спасибо, — сказал Генри и принялся собирать себе завтрак. Генри привык к обезжиренному молоку, которое выглядело даже как будто голубоватым. Это же было больше похоже на сметану. Оно было густым, белым и обволакивало овсянку пленкой так, что Генри буквально чувствовал, как она прилипает к его языку. Язык, однако же, не был против.

Дотти выбросила миску отжатых яблочных остатков в мусор и повернулась к Генри.

— Итак, Генри Йорк, — начала она, — когда закончишь, можешь сполоснуть за собой тарелку. А потом, если ты, конечно, не захочешь залезть обратно в постель и проспать до следующего приема пищи, можешь пойти в амбар. Твой дядя хочет поговорить с тобой с глазу на глаз. Девочки уехали в город на день рождения.

Она вытерла руки о передник и вернулась к работе.

Облизывая зубы, Генри вышел из кухни и, пробравшись через груды ботинок в прихожей, оказался на заднем крыльце. Вниз по холму к подножию амбара тянулась заросшая лужайка. А за амбаром, прерываемые лишь ирригационными канавками и редкими проселочными дорогами, простирались ровные, соединявшиеся на горизонте с небом поля.

Генри стоял и бессмысленно смотрел на пейзаж. В другое время такой вид, наверное, захватил бы его и он бы любовался тем, как все плоско и пусто и какое же огромное пространство можно окинуть единым взглядом. Но вместо этого он рылся в словно заплесневевшем после сна мозгу, стараясь привести в порядок свои мысли, которые казались покрытыми пленкой так же, как зубы и язык.

Генри рассеянно спустился к амбару. Открыть дверь оказалось задачей не из простых. Это была большая раздвижная дверь, и у него никак не получалось отпереть тугой засов. Когда же ему все-таки удалось его откинуть, перед ним возникла новая проблема. Массивная обшитая деревом створка на проржавевших полозьях никак не хотела сдвинуться с места. Наконец, приложив немало усилий, он все-таки откатил ее и зашел внутрь, слишком заинтересованный содержимым амбара, чтобы заметить, что перепачкал руки ржавчиной. По обеим сторонам тянулись дощатые стойла, а с перекладин свисали три велосипеда и газонокосилка.

— Генри, это ты там внизу? — донесся откуда-то сверху, с потолка, голос дяди Фрэнка. — Забирайся сюда. Там, в конце, есть лестница.

Генри нашел прибитую прямо к стене приставную лестницу. Наступив на нижнюю ступеньку — сухую грязную доску — он обреченно посмотрел вверх на потолочные балки, в которые лестница упиралась двумя пролетами выше. До этого момента самым высоким подъемом в его жизни была лесенка на второй ярус его кровати.

— Эй, Генри! — громко крикнул дядя.

— Уже поднимаюсь, дядя Фрэнк.

— На самый верх. Я на чердаке.

Генри начал подъем. Если бы он упал, то от его падения, верно, поднялось бы огромное облако пыли. Интересно, а услышал бы это дядя Фрэнк? Сколько бы ему пришлось тут пролежать? И как бы это выглядело оттуда сверху, с чердака? Генри вздрогнул от этой мысли.

Поравнявшись со вторым пролетом, он огляделся. Пол украшали розовые нарисованные мелом облака, а рядом с ними он увидел разметку для игры в классики. Снова сосредоточив все внимание на подъеме, Генри быстро преодолел последнюю пару ступенек и просунул голову в дыру в полу чердака.

— Здорово, Генри, — поприветствовал его дядя Фрэнк. Он сидел за письменным столом, заваленным всякой всячиной. — Ну как, понравилось карабкаться сюда?

— Еще бы, — сказал Генри, переводя дух. Он проделал остаток пути и встал наконец на пол чердака.

Фрэнк улыбнулся.

— Она идет еще дальше, наверх, к курятнику. Полезай, если интересно. Там есть маленькая дверца, которую надо откинуть. А еще там есть выступ — на нем обычно сидят голуби. Только будь осторожен. Если они недавно там побывали, пол может быть скользким. Это, наверное, самое высокое место во всем Канзасе, если, конечно, не считать другие амбары и элеваторы. Тут в округе есть несколько довольно больших.

— Элеваторов? — переспросил Генри, глядя в сторону курятника. — Это где хранят зерно?

— Совершенно верно, — ответил дядя Фрэнк. — А сейчас, Генри, я хочу кое-что тебе рассказать. Твоя тетя пока не знает, и я, быть может, еще какое-то время не буду ей рассказывать. Но мне просто необходимо открыть кому-нибудь мой секрет, вот поэтому я и позвал тебя.

— И в чем же дело? — Генри оторвал взгляд от курятника и посмотрел на дядю. Рядом с Фрэнком на старом серванте с кучей дверок и ящичков стоял компьютер. Монитор располагался по центру, а все оставшееся свободное место было завалено разными безделушками, фигурками и маленькими вазочками, а также инструментами. В одной кучке Генри разглядел ручку от топора и миниатюрный канадский флаг, а в другой — половину модели корабля.

Фрэнк откинулся в кресле и пожевал губами.

— У меня есть интернет-магазин. Через него я продаю разные вещи людям со всего мира. Занимаюсь этим уже около двух месяцев и сегодня наконец напал на золотую жилу. — Он засмеялся. — Я только что продал два перекати-поля за пятнадцать сотен долларов.

— Кто же заплатил столько за перекати-поле? — изумился Генри. — Это же куча денег.

Фрэнк ухмыльнулся и заложил руки за голову.

— Да, целая куча. Я был бы счастлив, получи я десятку баксов за оба. Но какие-то японские бизнесмены так разгорячились из-за этих штук. Они делали все новые и новые ставки, и каждый предлагал больше другого. И теперь, как видишь, я богатый человек. Это же по семьсот пятьдесят долларов за каждую катающуюся по земле высохшую круглую колючку.

— Ух ты, — сказал Генри. — А вы, правда, думаете, что они заплатят?

— Конечно, заплатят. — Он выпрямился на своем стуле и наклонился к Генри. — Ты случайно ничем не занят? Как насчет съездить в город, съесть по мороженому и подобрать наши деньги? Сбегай скажи своей тете, что мы уезжаем. Я скоро буду, только отправлю своему новому клиенту и-мэйл.

Когда в Канзас пришел день, его свет пробрался в большое круглое окно чердака, скользнул по охладителю и растянулся на старом полу и стенах. Одна из дверок в комнату Генри в конце чердака была открыта, и свет забрался в нее, прогнав тени и осветив свисавшую с кровати босую ногу. Генри снова заснул с включенным светом. Только на этот раз он не столько заснул, сколько провалился в кровать, когда сон окончательно его одолел.

«Ты падаешь», — прошептал свет, и Генри дернулся, распахнув ногой вторую дверцу, и сел на кровати. Он покосился на полосу дневного света, а затем посмотрел на стену позади. Штукатурка оставалась еще в углах под потолком и под кроватью над полом, но довольно большой кусок стены вокруг ручек-компасов был очищен. Стена там целиком состояла из небольших дверок шкафов и шкафчиков.

Генри встал и направился к лестнице. Кажется, у него были проблемы. Вся комната была завалена кусками штукатурки и пылью, которая к тому же пристала к его рукам. Он чувствовал ее вкус во рту, она забилась в нос и глаза, отчего они чесались. И уже совсем рассвело. Наверняка все уже встали, и ему трудно будет скрыть, чем он тут занимался. Особенно если он спустится вниз, выглядя как какая-то окаменелость от покрывавшей его гипсовой пыли.

Генри остановился около лестницы и прислушался. В гостиной тикали часы, но в остальном было тихо. Он встал на верхнюю ступеньку. Она взвизгнула, но не слишком громко. С облегчением выдохнув, он поставил ногу на следующую ступеньку. Он ожидал скрипа, треска или хруста. Но чего он точно не ожидал, так это острого куска штукатурки.

Подскочив, он пяткой зацепился за ступеньку. Другая нога соскользнула, и Генри приземлился на плечо, ушибся головой и скатился вниз, подняв облако серой пыли. Он судорожно схватил ртом воздух, будучи уверенным, что он уже мертв или, по крайней мере, парализован. Однако он все-таки мог чувствовать, как трясутся у него пальцы. Поэтому он вскочил и быстро влетел в ванную.

Генриетта и тетя Дотти, единственные, кого разбудил произведенный Генри грохот, выглянули из своих комнат. Они увидели лишь облако пыли, до сих пор висевшее над чердачной лестницей и потихоньку оседавшее на зеленый ковер. Включился душ.

— Давай в постель, Генриетта, — сказала Дотти. — Нужно выдать твоему кузену часы. — Она зевнула, и обе поплелись обратно в свои комнаты.

Генри стоял под душем и глядел на образовавшуюся под ним песчаную отмель. Он принялся ворочать ее ногами, пока наконец весь песок не убрался в слив. Закончив с душем, он схватил под мышку свою перепачканную одежду и засеменил к себе наверх, обернутый полотенцем.

Встав в дверях, он окинул комнату оценивающим взглядом. Кровать была почти полностью погребена под слоем из кусков штукатурки разной величины. Пол выглядел как нечто среднее между пляжем и покрытой гравием дорогой. Пыль была повсюду: на лампах, стенах, на внутренних сторонах дверей и даже на полу снаружи. Генри совершенно не представлял, как будет убирать весь этот беспорядок. Но в данный момент это его не интересовало — он смотрел на стену.

Поначалу, когда он только обнаружил вторую дверь, то подумал, что это какой-то встроенный шкаф. Но эта вторая дверь была из очень бледного, почти белого дерева. Она была совсем не похожа на первую. Генри не знал, что это за сорт древесины, и в тот момент никто в Канзасе не смог бы ему в этом помочь. Только два человека во всем мире смогли бы опознать древесину, из которой была сделана дверца. Первый жил в дрянной квартире в бедном районе Орландо. Он бы узнал эту древесину и попытался найти себе выпить чего-нибудь покрепче, потому что всегда хотел верить в то, что большей части его детства никогда не было.

Вторым человеком была пожилая женщина, жившая во Франции. Вернувшись после окончания Первой мировой войны домой, ее муж привез с собой несколько очень странных историй и небольшой побег в жестяной чашке. Он рассказал ей, что это за побег и как звали человека, который дал его. Она запомнила это навсегда. Дерево это растет у нее на заднем дворе, приземистое и сильное. Муж, прежде чем умереть много лет назад, сделал ей ящик для драгоценностей из вырванной бурей ветки.

Генри не знал этих людей. Он просто смотрел на маленькую деревянную дверку из бледной древесины с отделанной серебром замочной скважиной и водил по ней пальцами, не в состоянии прочитать историю, которую хранило в себе дерево.

— Что же ты такое? — спросил он вслух.

Генри продолжил соскабливать штукатурку и освобождать двери, пока не насчитал тридцать пять штук. Не было никаких сомнений, что их там было гораздо больше. По большей части двери были деревянными, но отличались размерами, цветом и структурой древесины. Отличались они и формой. Некоторые из них были гладкими, некоторые имели такой замысловатый резной рисунок, что вычистить кусочки штукатурки из его изгибов и щелей было просто невозможно. На одних были круглые ручки, на других — изогнутые рукоятки, третьи сдвигались по рельсам, а местами на дверцах виднелись штуки, которых Генри никогда раньше не видел. А на одной дверце вообще ничего не было. Генри нажимал, тянул и даже легонько стучал. Он проделал это с каждой дверкой, но все без толку. И каждый раз, поняв, что ничего не получается, он снова возвращался к обдиранию стены, все больше и больше затупляя только что заточенный нож.

На большом пальце руки у Генри теперь красовался внушительный волдырь от постоянного придерживания лезвия. А на костяшках обеих рук была содрана кожа.

Прокравшись на цыпочках через завалы мусора на полу, Генри вытащил из битком набитого комода несколько вещей и натянул их на себя. Потом он спустился на кухню за веником и совком. По дороге он мельком взглянул на часы, висевшие в гостиной, и понял, почему еще никто не встал. Он смел всю пыль и мусор с пола в своей комнате и снаружи на чердаке и в очередной раз свалил все на свое одеяло. Затем он протер стены, лампу, комод и тумбочку. Но как он ни старался, все равно оставалось много пыли, настолько мелкой, что веник лишь поднимал ее в воздух.

В конце концов Генри сдался и бросил попытки собрать мелкую пыль. Он перевесил старый баскетбольный плакат на стену за кроватью, но тот закрыл лишь часть того, что Генри успел расковырять. Раздумывая, где бы взять еще плакатов, он схватил одеяло за углы, чтобы оттащить к стене амбара.

Он поволок свой импровизированный мешок к лестнице и начал рывками стаскивать вниз со ступеньки на ступеньку. Оказалось, он недооценил, какой тяжелой может оказаться его ноша. Спустившись таким образом только до четвертой ступеньки, он уже успел вспотеть, а из одеяла при каждом движении вихрем вылетала пыль и липла к коже. Когда Генри наконец добрался до низу, у него болело все тело, и он присел в прихожей, чтобы перевести дыхание и обуться.

Когда он все-таки добрался до амбара, он обернулся посмотреть в сторону дома. Через всю лужайку за ним тянулся след от мешка, который он тащил за собой. Не заметить полосу примятой травы было невозможно, но с этим ничего уже было не поделать. Потом Генри взглянул на маленькую кучку строительного мусора, которую он вывалил здесь ночью, и оценил, насколько больше оказалась вторая партия. Нечего было и думать свалить все здесь — надо было отойти от дома подальше.

Вместо того чтобы волочь мешок через еще более высокие заросли, начинавшиеся за амбаром и тянувшиеся до самых полей, Генри напрягся, взвалил узел на плечо и, пошатываясь, двинулся вперед. Он понятия не имел, насколько далеко ему надо отойти, но точно знал, что долго он такую тяжесть нести просто не сможет. Поэтому он решил идти вперед, сколько хватит сил, и бросить все там, где остановится.

Трава обвивалась вокруг щиколоток и мешала идти, но скоро высокие заросли закончились, и Генри увидел прямо у себя под ногами старую оросительную канаву. Он тут же сбросил с плеча мешок, схватил одеяло за два угла и вытряхнул из него плоды ночного расковыривания стены. Мусор скатился по склону берега и бултыхнулся в стоячую воду. Генри сел. Он был мокрым от пота и теперь, сидя неподвижно, чувствовал, что ему становится холодно от легкого утреннего ветерка. Он откинулся на спину и прилег в волнующуюся на ветру траву. Ему стало тепло. Солнечные лучи играли на верхушках колосков, а висящие на них зерна, казалось, были полны подлой решимости заполонить собой землю.

Усталость, выбравшись из болевших костей, разлилась по телу, и Генри незаметно уснул.

Если бы водомерки могли видеть, что делалось на берегу, какая-нибудь из них обязательно заметила бы торчащие у канавы ноги Генри. Более того, у такой дальнозоркой водомерки был бы несравненно лучший вид на дядю Фрэнка. Он сидел рядом с Генри на берегу, свесив ноги. В правой руке он держал деревянную бейсбольную биту, а левой шарил по земле в поисках валявшихся на ней кусочков штукатурки. Нашаривая такой кусочек, он мягко подбрасывал его в воздух и либо отправлял на другой берег, либо промахивался и кусочек падал вниз и скатывался в воду. Изредка он поглядывал на лицо Генри. Он узнал от Дотти, что Генри сегодня встал ни свет ни заря и как он начал свой день на лестнице. От Фрэнка требовалось найти мальчика, что он, собственно, и сделал.

Фрэнк Уиллис был человеком вдумчивым, что бы там ни казалось со стороны. Сидя на берегу и подбрасывая кусочки штукатурки, он думал. Большинство людей, населявших Генри, штат Канзас, — тех, что считали его тощим, — предположили бы, что его помыслы были ограничены тем, что находилось прямо перед ним. Он думал о своем племяннике, сказали бы они, об испачканном одеяле и кусочках штукатурки, рассыпанных по берегу и лежавших кучей на дне канавы.

Разумеется, Фрэнк все это заметил. Но это лишь направило его мысль к другому такому же лету. Это было лето, в которое его самого впервые занесло в Генри, штат Канзас. Занесло раз и навсегда. Он был всего лишь годом или двумя старше, чем сейчас его племянник, и тоже торчал у этой же самой канавы за тем же самым амбаром. Он окинул взглядом раскинувшийся перед ним пейзаж и спокойное небо и изумился тому, в каком все-таки месте ему было суждено оказаться.

Генри заворочался во сне, и его нога сползла немного ниже к воде.

— Генри, — сказал Фрэнк. — Просыпайся, парень. — Он потянулся к нему и потряс за плечо.

Генри вздрогнул, проснулся и, моргая, уставился на дядю. Дядя Фрэнк зажимал между пальцами небольшой кусочек штукатурки и улыбался. Потом он подбросил его в вверх и размахнулся битой, но промазал.

— Мучают дурные сны? — спросил он. — Не похоже, чтобы они были тебе по вкусу, поэтому я тебя разбудил.

Генри все смотрел на дядю, а тот в это время поднял с земли еще один кусочек и на этот раз запустил его при помощи биты далеко в поле на другом берегу.

— Ага, — ответил он. — Не то чтобы дурные. Скорее странные.

— Нравится тебе тут, рядом с полями? — спросил Фрэнк.

Генри кивнул.

— И мне, — сказал Фрэнк. — Настраивает на нужный лад, когда хочешь подумать. — Фрэнк окинул его взглядом. — Знаешь, Генри, я тут приобрел немного жизненного опыта с тех пор, как мы говорили об этих перекати-поле. — Он поднял брови. — Я было думал, что японский бизнесмен уже готов расстаться со своими денежками. Да не тут-то было. Оказывается, уверенным в таких вещах можно быть, только если ты родом из Техаса.

— Как это?

— Ну, всего через час или два после закрытия моего аукциона на сайт завалился какой-то парень, предлагая «Настоящие техасские перекати-поле». Он приложил к объявлению сертификат подлинности и небольшую, обрамленную рамочкой фотографию с этой штукой там, где он ее нашел. Мои покупатели дали задний ход и купили товар у него.

— Мне жаль, дядя Фрэнк. — Генри глянул на одеяло и штукатурку, но потом быстро перевел взгляд на дядю. — Что вы теперь будете делать со всеми этими перекати-поле, которые лежат в амбаре?

— Отпущу на волю, — вздохнул Фрэнк. — В конце концов они дикие и не рождены для неволи. У меня просто сердце разрывается, как вижу их в клетке. — Три ровных кусочка взлетели в воздух. И только при ударе по последнему Фрэнк промахнулся.

— Нам надо отвезти их обратно? — спросил Генри. — К водосточной трубе?

— He-а. Я просто брошу их во дворе. А остальное, как обычно, сделает ветер. И они будут катиться, пока мир продолжает быть таким, какой есть. И закатятся в какую-нибудь трубу.

Опираясь на биту. Фрэнк встал на ноги. Генри последовал его примеру.

— А может быть, они немного покатаются на свободе, — сказал Фрэнк. — Хотелось бы думать, что они что-нибудь увидят и где-нибудь побывают, пока наконец не осядут. — Он повернулся и посмотрел в лицо Генри. — А нам с тобой предстоит насыщенный день, так что лучше не засиживаться и пойти уже отсюда.

— А что нам надо сделать? — спросил Генри.

— Вчера вечером я немного заточил твой нож, но надо бы еще немного над ним поработать. — Фрэнк взял биту. — И я вытащил вот это из амбара, чтобы мы могли немного поиграть в бейсбол. — Он двинулся через высокую траву. — И не забудь свое одеяло, — сказал он через плечо. — Наверное, надо его встряхнуть, а то на нем многовато песка.

Генри встряхнул одеяло и нервной походкой пошел за дядей Фрэнком в сторону амбара.

— Слышал, ты утром свалился с лестницы, — сказал дядя. — Выглядишь ты, правда, не таким уж потрепанным. Я тоже однажды с нее упал. Только в отличие от тебя я сломал ключицу.

— Да уж, — сказал Генри. — Было рано. А я думал, что снова проспал.

— Насчет этого можешь не беспокоиться, — сказал дядя Фрэнк. — Мальчикам надо спать летом. Не знаю, что там еще об этом думают, но им надо расти. Правда, Дотс говорит, что мне надо бы достать тебе в комнату часы. Не думаю, что в амбаре что-нибудь найдется. По крайней мере из работающего. Посмотрим, напомнит ли она об этом.

Фрэнк принялся насвистывать, затем оглянулся посмотреть, достаточно ли далеко шел позади него Генри, и убедившись в этом, размахнулся битой по траве. Они проходили мимо амбара.

— Дядя Фрэнк, а у вас есть еще старые плакаты? — спросил Генри. Он старался, чтобы его голос не звучал виновато. — В смысле, в амбаре. Я бы хотел повесить еще парочку в своей комнате.

Фрэнк пытался на ходу достать нижней губой до носа.

— Не уверен. Но я, конечно, погляжу. — Он остановился у задней двери. — Давай-ка начнем с твоего ножа. А после обеда немного попрактикуемся с битой. Так, где твой нож? Ты должно быть уже забрал его, я оставил его на столе на кухне.

— Ага, он в моей комнате. Сейчас я вам его принесу. — Генри оббежал дядю, скинул в прихожей ботинки и взобрался по лестнице вверх на два пролета. Очутившись у себя в комнате, он бросил одеяло на кровать и запихнул под него грязную одежду, в которой он всю ночь трудился над стеной. Потом он схватил с комода нож и поспешил обратно вниз. Он нашел дядю Фрэнка сидящим за обеденным столом на кухне.

— Не вижу причин, почему бы мальчику не побегать, — проговорил он. — Он просто обрадовался, что ему сейчас заточат нож. — Он раскатывал старую скатерть. Из гостиной появилась тетя Дотти. Она улыбалась.

— Берегись, Генри. После того как он над ним поработает, от ножа может мало что остаться. К тому же ему не слишком удаются прямые линии, — сказала она и улетучилась из кухни прежде, чем Фрэнк успел что-нибудь ответить.

— Заточу как надо! — прокричал он ей уже вслед. — Не понимаю, на что это она все время жалуется. Ну-ка, выкладывай его, Генри. — Генри отдал нож, и Фрэнк его осмотрел.

— Скажу честно, — сказал он, — уж и не знаю, зачем я вообще его тебе купил.

У Генри екнуло сердце. Он был уверен, что в голову дяди должны были закрасться какие-то подозрения по поводу одеяла и штукатурки, и вот теперь уж беды не миновать.

— Он просто никуда не годится, — продолжал Фрэнк. — Лезвие уже успело совсем затупиться, и кончик обломился. Я, конечно, могу его для тебя еще раз заточить, но тебе все равно нужен будет новый. Ты пока иди поделай чего-нибудь. Я тебя позову, когда закончу.

— Твои кузины играют в амбаре, если тебе это интересно, — сказала Дотти из глубины гостиной, прорезав голосом наполнившееся скрежетом пространство.

— Спасибо! — крикнул Генри в ответ. Но вместо амбара он пошел к себе наверх и нашел там Генриетту, стоявшую на коленях на его кровати и рассматривавшую стену. Ее волосы были собраны в пучок на затылке.

— Как видишь, я сняла плакат, — сказала она. — Надеюсь, ты не против. — Она взглянула на него и широко улыбнулась. Без своих пышных кудрей она выглядела как-то по-другому. Как будто даже казалась меньше. Генри смотрел, как она коснулась обеими руками стены и провела ими по скоплению дверей.

— Для чего они? — спросила она.

— Наверное, чтобы что-то за ними хранить, — сказал Генри. — В смысле, что-то удивительное, — добавил он.

Генри плюхнулся рядом с ней на кровать, и оба они уставились на маленькие дверцы шкафчиков.

— Как думаешь, сколько их там еще? — спросила Генриетта.

— Готов поспорить, ими покрыта вся стена, — сказал Генри.

— А ты все их пытался открыть? — Она потянулась и подергала ручку.

Генри кивнул.

— Да, все. Я угробил свой нож, всю ночь счищая штукатурку. Так что этой ночью уже не получится им воспользоваться. Твой отец взялся снова его заточить. Он точно что-то заподозрит, если завтра нож опять окажется тупым.

Генриетта посмотрела на него.

— Там в подвале валяются какие-то старые инструменты, и еще больше их в амбаре. Спорим, среди них найдется стамеска. Я могу посмотреть.

— Было бы здорово, — сказал Генри. — Этой ночью я целую вечность очищал эту стену и постоянно беспокоился, что могу поцарапать дверцы. Надеюсь, мы их не испортим.

— Мне больше всего нравится вон та белая, — показав пальцем, сказала Генриетта. — Она выглядит самой счастливой. Некоторые другие как будто не хотят быть здесь, но этой белой, кажется, тут неплохо.

— Что ты имеешь в виду? — Генри приподнялся и сел прямо. — Она, конечно, выглядит опрятно, но как она может выглядеть счастливее других? Не думаю, что дверь можно назвать счастливой.

— Ладно, а грустной можно? Вот эта маленькая металлическая кажется довольно грустной, — она снова показала пальцем. Это была самая маленькая дверка из тех, что Генри успел очистить. Она была не больше четырех дюймов в ширину, с замочной скважиной на левой стороне. Металлическая поверхность вся была исполосована бороздками, в которых до сих пор виднелись кусочки штукатурки. Внизу была встроена небольшая металлическая панель.

— Не скажу, что она выглядит грустно, — сказал Генри. — Кто знает, сколько она проторчала внутри этой стены. Скорее она рада снова увидеть свет.

— Не думаю, что ей хочется быть на нашем чердаке, — сказала Генриетта. — Она выглядит так, словно должна находиться совсем в другом месте. Как думаешь, из чего сделана ее черная часть? — Она наклонилась и провела по ней ногтем. — Кажется, это пластик.

— Что? — Генри тоже нагнулся и потрогал вставку пальцем. — Ведь пластик появился не так давно, правда? — Он царапнул и почувствовал, как что-то собирается у него под ногтем. — Надо же, — произнес он и снова выпрямился.

— Что? Что такое? — Генриетта схватила его за палец и начала рассматривать.

— Я думаю, это краска, — сказал Генри, вытаскивая из под ногтя черные катышки. Он снова посмотрел на черную панель. — Это должно быть стекло, которое кто-то закрасил.

— Серьезно? — Генриетта принялась обеими руками царапать панельку. — Мы сможем посмотреть, что там внутри, посветив фонариком.

— Генри! — донесся до них, одолев два пролета лестницы, голос тети Дотти. — Твой обед готов. Давай спускайся. И ты Генриетта, если ты тоже там.

Генриетта быстро выпрямилась.

— А если мы притворимся, что ничего не слышали? — спросил Генри.

— Не выйдет. Тогда она поднимется за нами. Пойдем. Мы можем закончить с этим позже. — Генриетта встала и подняла Генри на ноги.

— Ге-е-нри!

— Идем, мам! — закричала Генриетта, и оба загрохотали вниз по ступенькам. Вдруг Генриетта остановилась, и Генри натолкнулся на нее. Она наклонилась и подняла со ступеньки кусочек штукатурки. Осмотрев другие ступеньки, она взглянула на Генри и нахмурилась.

— Мама заметит, — сказала она.

Когда они подошли к столу, Анастасия и Пенелопа уже ели. Между ними сидел дядя Фрэнк и обрабатывал нож Генри точильным камнем. На другой стороне стола стояли две тарелки запеченного сыра и два стакана молока.

— Генриетта, чем вы там занимались? — спросила Анастасия, не прожевав. — Я думала, ты сказала, что выйдешь поиграть.

— Я собиралась, — сказала Генриетта, пока они с Генри занимали свои места, — но встретила Генри, и мы заболтались.

— О чем? — спросила Анастасия. — О Зике Джонсоне?

Она повертела в руках кусок запеченного сыра, растягивая его между двумя тостами.

Генриетта гневно взглянула на Анастасию.

— Ты ведешь себя некрасиво, — сказала Пенелопа.

— Нет, не веду, — сказала Анастасия. — Она сказала, что вернется, и я просто захотела узнать, о чем они говорили. Вы обе всегда говорите о Зике.

— Девочки, — сказал дядя Фрэнк, — не думаю, что это имеет значение. Вы все сможете поиграть и после обеда.

Генри посмотрел на Генриетту. Она сидела, стиснув зубы. Пенелопа покраснела.

— Мы разговаривали о потерянных дверях, и тайных городах, и о том, как их отыскать, — сказал Генри и откусил кусок от сэндвича.

— Забавно, — сказала Пенелопа. — Я как-то нашла потайную дверь в ванной.

— То, что ты нашла, — сказала тетя Дотти, входя из кухни с сэндвичем для Фрэнка, — было лишь кучкой мышиных отходов.

— Это не все, Генри, — сказала Пенелопа. — Мышиные какашки и банный коврик. Ну знаешь, такая резиновая штука с круглыми присосками снизу.

— И что же ты сделала? — спросил Генри.

— Поставила мышеловки и снова закрыла, — ответил за нее дядя Фрэнк.

— Могу тебе показать, если хочешь, — предложила Пенелопа. — Если папа разрешит мне снова ее вскрыть.

— Ни за что! — взревела Дотти из кухни. — Не желаю, чтобы вы снова испортили там краску. И вообще, у нас есть дверь поважнее. Пусть твой дядя покажет тебе ее, Генри. Ее-то открыть будет потруднее, чем панель в ванной. — Она вошла в комнату, вытирая сковородку сухой тряпкой. — Фрэнк, я тут столкнулась вчера с Глэдис и Билли. Знаешь, что он мне сказал?

Девочки разом умолкли. Фрэнк не поднимал глаз.

— Привет? — спросил он, продолжая затирать нож Генри. Дотти шлепнула его тряпкой.

— Да, это он тоже сказал. И она сказала. Но содержательная часть разговора началась с его вопроса: «Фрэнк вообще откроет когда-нибудь эту дверь?» И знаешь, что сказала я? Я сказала… Ты к этому готов, Фрэнк? Я сказала: «Нет».

— Мда, — сказал Фрэнк. Он поднес нож к губам и потрогал лезвие языком. — Какая ты у меня честная. Я ценю твою заботу о моем чувстве собственного достоинства.

— А потом я сказала, что позвоню ему и мы договоримся, чтобы он пришел и открыл ее сам. И я собираюсь сдержать обещание, Фрэнк. — Она скрестила руки, так что сковородка оказалась у одного бедра, а тряпка — у другого.

— Дотс, ты прекрасная жена, и я это ценю. Я открою эту дверь, и ты сможешь великолепно разместиться в скрывающейся за ней комнате. И Билли Мортенсен не имеет к этому никакого отношения. Он бросил бейсбольную команду в плей-офф чемпионата штата, и ты это знаешь. — Фрэнк мельком взглянул на нее. — Я рассматриваю его только как элемент общества. И ни за что не потерплю оказаться у него в долгу.

— Мы можем заплатить вперед, — сказала Дотти и скрылась в кухне.

Комнату заполнили чавканье жареным сыром и скрежет ножа по точильному камню. Наконец Фрэнк отложил нож в сторону, съел в два укуса свой сэндвич и осушил стакан молока. Затем он поднялся и уперся руками в бока.

— Женщины и дети — за ограждения! — закричал он так, что девочки подскочили на месте, а Генри замер с открытым ртом. — Бейте в барабан медленно и не вопрошайте, по ком звонит колокол, ибо ответ вас не обрадует. — Он взметнул кулак в небо. — Два года провели мои черные корабли перед Троей, но сегодня ее врата откроются силой моей руки.

Дотти рассмеялась на кухне. Фрэнк посмотрел на своего племянника.

— Генри, бейсбол подождет до завтра. Сегодня мы грабим города. Дотс! Сходи за моими инструментами! Долой французов! Вперед, снова в пролом, заткнем стену телами трусов! Вперед! Вперед! Давай, отбивающий!

Фрэнк опустил кулак на стол, разлив при этом молоко Анастасии, а потом принял позу с поднятыми кверху руками и прижатым к груди подбородком. Девочки одобрительно зашумели и принялись аплодировать. Тетя Дотти вернулась в гостиную, держа в руках небольшой металлический ящик с инструментами.

— Ты хорошо меня знаешь, жена. Я-то думал, они в подвале.

— Они и были. Тебе бы преподавать словесность, Фрэнк.

— Что вы будете делать? — спросил Генри.

— Мы построим деревянного коня, засунем тебя внутрь и предложим его в дар, — ответил Фрэнк.

— Сжигай мосты, когда их достигаешь, — сказала Дотти. Она улыбнулась Фрэнку, собрала со стола грязную посуду и удалилась на кухню.

— А нам можно посмотреть? — спросила Генриетта.

— Вы, — сказал дядя Фрэнк, — можете пойти поиграть в амбаре, саду или канавах, или где-нибудь еще подальше от места действия. Идем, Генри.

Они пошли наверх, и Генри слышал, как девочки ныли и протестовали. Дойдя до места, они обошли всю площадку, пока не уткнулись в очень старую деревянную дверь дедушкиной комнаты. Фрэнк разложил свои инструменты.

— Этот день настал, Генри, я это чувствую. Никогда не говорил твоей тете, но там внутри лежит моя любимая книга. Я читал ее твоему дедушке перед тем, как его не стало. Ее уже давно следовало бы вернуть в библиотеку. Было бы неплохо снова иметь возможность взять оттуда что-нибудь еще.

Генри сидел на полу на площадке второго этажа и смотрел, как дядя Фрэнк возится с дверной ручкой.

— Дело пошло, — сказал дядя Фрэнк и потянул ручку на себя. Она хрустнула и осталась у него руке.

— А это что за штырь? — спросил Генри.

— Это, Генри, штырь, который проходит сквозь дверь и на котором, собственно, держатся с двух сторон ручки. — Дядя Фрэнк посмотрел на племянника и повел бровями. — Теперь мы будем с ними понапористее, чем прежде. Эта дверь ждала целых два года. Она была очень упряма. — Он положил большой палец на конец торчащего из двери стержня и надавил. Стержень задвигался, поупирался, но все же вдавился внутрь двери. Когда он скрылся за старыми латунными накладками у основании ручки, дядя Фрэнк применил отвертку и протолкнул его дальше. Генри услышал, как что-то стукнулось об пол по другую сторону от двери.

— Это выпала ручка с той стороны, — пояснил дядя Фрэнк. — И мы не заберем ее, пока не откроем дверь. Я тебе вот что скажу, Генри. Сегодня я собираюсь пойти на то, чему так противился все эти два года. Если дверь не захочет открываться по-хорошему, я ее вышибу. Конечно, это хорошая старая дверь, таких в округе немного осталось. И я бы не хотел ее выламывать, потому что может треснуть косяк.

— Думаете, удастся ее открыть? — спросил Генри.

— Нет, — сказал Фрэнк. — Но я не хочу возвращаться вниз с тяжестью на сердце. Поэтому я сначала немного поковыряюсь во внутренностях замка и только потом применю грубую силу.

Ковыряние в замке растянулось на сорок пять минут. Накладки были сняты. Все, до чего Фрэнк мог дотянуться, было разобрано. Отвертка вертелась в его руках и наносила замку все новые уколы. В конце концов дядя Фрэнк встал и уперся руками в поясницу. Он немного отклонился назад и покачался из стороны в сторону. Кот продефилировал мимо Генри и потерся об его ногу.

— Ну что ж, начнем, да простит меня Бог, — Фрэнк поднял правую ногу и сильно ударил прямо в то место, где прежде была ручка. Внизу вскрикнули.

— Открылась? — воскликнула Дотти.

— Тише, женщина! — закричал Фрэнк в ответ. — Всему свое время. — Он снова ударил, но дверь не шелохнулась, а только издала невероятный звук, словно огромный деревянный барабан.

Фрэнк отошел назад, насколько позволяла площадка, и, сделав пять быстрых шагов, прыгнул на дверь. Его тело впечаталось в нее, а затем сползло и сгрудилось на полу. Кот, наблюдавший за действием из угла, решил удалиться. Генри промолчал. Он всеми силами старался сохранить молчание, но не выдержал и засмеялся. Фрэнк рассмеялся вслед за ним, однако быстро прекратил.

— Ее просто необходимо открыть, — сказал он. — Я даже дубовых дверей таких прочных не видел. А эта еловая.

— Еловая? Ель, она ведь как сосна? — спросил Генри. — Я думал, сосна непрочная?

— Так и есть. Ель немного от нее отличается, но не настолько же. — Фрэнк повнимательнее рассмотрел материал двери. — Выглядит как ель. Разве что немного странная структура, но тем не менее это ель. Осторожно, Генри! Сейчас я снова попробую расшибиться. Если не выйдет, придется принять радикальные меры.

Генри отскочил подальше.

— Видел как-то в фильме, — сказал дядя Фрэнк. Он покачался на месте с мысков на пятки, потом сделал четыре шага и прыгнул. В прыжке он отклонился назад и вытянул вперед ноги. Врезавшись таким образом в дверь, он плашмя повалился назад и больно приземлился на спину с поднятыми вверх ногами. Дышал он прерывисто.

— Дядя Фрэнк, с вами все в порядке? — спросил Генри. — Может, мне привести тетю Дотти?

— Нет, — прохрипел дядя Фрэнк. — Просто дыхание. Сбил. — Он медленно приподнялся и сел, потом встал. — Жди здесь. Я сейчас буду. Придется пойти на небольшую хитрость. — Он приложил палец к губам, а затем потащился вниз.

Через мгновение до Генри донесся тетин голос:

— Фрэнк, что ты делаешь?

— Просто решил прихватить еще инструментов. Сейчас буду.

— Как продвигается?

— Неплохо.

Генри услышал, как хлопнула задняя дверь. Он остался наедине со своими мыслями. Да еще с котом, который снова появился на лестничной площадке и теперь умывался на противоположной от Генри стороне. Они посмотрели друг на друга: кот — на Генри и Генри — на кота.

— Извини за все, что я до этого сделал, — сказал Генри. Кот смерил его взглядом и снова вернулся к вылизыванию своей шерсти.

Пять минут просидел Генри на зеленом ковре. В итоге у него начало заканчиваться терпение, и он поднялся, чтобы пойти к себе в комнату. Ровно в этот момент на лестнице словно из ниоткуда вырос дядя Фрэнк с топором в руке. Топор был весь покрыт ржавчиной с редкими пятнами красной краски, но лезвие выглядело острым. Генри задал себе вопрос, когда же дядя последний раз им пользовался. Или он точил его по расписанию, как ножи тети Дотти?

Дядя Фрэнк схватился за ручку топора и рассмеялся.

— Вот так, Генри. Это уже не игрушки.

Генри убрался с дороги, и дядя Фрэнк приблизился к двери. Он поискал за воротом и выловил оттуда черный шнурок. На шнурке болталось серебряное кольцо. Фрэнк быстро его поцеловал и засунул обратно под рубашку. Он повернулся, его правая рука скользнула вверх по рукоятке, а левой он схватил ее нижнюю часть. Затем он попереминался с ноги на ногу и размял шею. Генри понял, что хотя дядя Фрэнк давненько уже не брался за топор, но было время, когда он пользовался им постоянно и с великим удовольствием.

Фрэнк размахнулся, и его правая рука сползла вниз по рукоятке, так что обе руки оказались вместе.

Генри стоял, прислонившись к ограде, и смотрел, как ребята играют в бейсбол. Он испытывал смешанные чувства. С одной стороны, ему было комфортно: с тех пор, как он приехал, он уже успел поглотить три стандартные колы и сейчас был занят стаканом безалкогольного корневого пива. Газировки он до этого никогда не пробовал. Только изредка ему попадалась на глаза реклама, о которой отец говорил, что она грубая и капиталистическая. Однако кола ему очень понравилась. Но радость его омрачало некоторое беспокойство: баюкая стакан с напитком, он смотрел бейсбол.

Все взрослые были во дворе. Они стояли у решеток для барбекю или расставляли кастрюли, бумажные тарелки и хлипкие одноразовые пластиковые приборы. Его кузины давно исчезли где-то в палисаднике. А мальчики побежали на пустырь за домом, где стоял какой-то старый фундамент, играть в бейсбол. У них хватало меткости, чтобы отбивать мячи в сторону от дома — к старым потрепанным деревьям и улице, за которой из тени ржавой водонапорной башни глядел заброшенный склад. Мяч ни разу не долетел до улицы. Они падали на землю в пасть непомерным зарослям травы, да там и оставались.

Генри поглядывал на ребят с беспокойством. Однако беспокойство его было вызвано совсем не тем, что его не берут играть. Его не волновало и то, что они могут постесняться пригласить в игру новенького. Он, как раз таки наоборот, беспокоился, что они могут его позвать. Но пока что никто ни о чем его не просил. Так что Генри просто прислонился к изгороди, стараясь не привлекать внимания, и попивал свой напиток, поглядывая одновременно на других ребят, как они бегали, бросали, ловили и старались отбить.

— Эй, у тебя рука болит? — спросил голос откуда-то из-за спины. Генри обернулся и увидел дядю Фрэнка.

— Рука? — спросил Генри.

— Ну, ты не играешь с остальными. Я и подумал — наверное, кисть или локоть.

— Нет, просто не очень хочется, — Генри отхлебнул из стакана.

— Подумаешь. Мне не очень хочется делать почти все, что я делаю, — сказал Фрэнк. — Сейчас схожу возьму что-нибудь попить и приду посмотреть на твою игру.

С этими словами Фрэнк исчез за изгородью, и Генри снова повернулся к полю. Перед ним стоял высокий мальчик в кепке с белыми разводами от пота и потрепанным козырьком.

— Ты — Генри? — спросил он.

— Ага, — ответил Генри.

— Я — Зик Джонсон, — сказал он. — Играешь?

— Не особо, — сказал Генри.

— А хочешь? — Зик кивнул в сторону поля.

В обычной ситуации Генри соврал бы. Но вместо этого он удивил сам себя.

— Я перчатку забыл, — сказал он Зику.

— Возьми мою, — предложил Зик. — Будем играть напротив.

— Я левша.

— Я тоже.

Генри затаил дыхание.

— Ладно, — сказал он и огляделся в поисках, куда бы пристроить стакан. Но Зик выхватил его у него из рук и поставил прямо на изгородь. Они пошли на покрытую чахлой травой самодельную площадку. У Генри то перехватывало дыхание, то холодело внутри. Остальные ребята поздоровались с ним кто кивком, кто приветствием. Затем Зик представил его, дал свою перчатку и отправил на правую половину площадки.

Дядя Фрэнк стоял, опершись об изгородь, и наблюдал за ребятами, потягивая пиво. Человек покрупнее подошел и прислонился к изгороди рядом с ним.

— Привет, Фрэнк! — произнес он. — Дотти сказала, что ты хотел поговорить со мной насчет проблем с дверью.

Фрэнк глянул на говорившего. Это был высокий и на вид довольно сильный мужчина. Его мясистое лицо улыбалось из-под желтой кепки с нарисованной над козырьком бетономешалкой.

— Привет, Билли, — сказал Фрэнк. — Дотти прям так и сказала?

— Как давно ее у тебя заклинило? — спросил Билли.

Фрэнк уставился в поле, сделал большой глоток пива и поморщился.

— Два года назад, — сказал он наконец. — Я пытался сегодня ее прорубить. Даже бензопилой пробовал, но она лишь пол испортила. А двери хоть бы что — уперлась и все тут.

— Ну что ж, — произнес Билли. — Хочешь, чтобы я взглянул?

Оба мужчины постояли в молчании, наблюдая, как маленький мальчик потерял равновесие, размахивая битой.

— Ему бы надо держать биту подальше от ручки, — сказал Фрэнк.

Билл кивнул и сплюнул.

— А глаза у него смотрят куда угодно, только не на мяч.

Фрэнк встал и глубоко вздохнул.

— Ладно, Билли. Мне нужно, чтобы ты взглянул прямо сейчас. И скажи Дотти, что я ответил «нет». Не знаю, когда я смогу с тобой рассчитаться. Деньги все у нее, так что могут пройти месяцы, прежде чем я стяну немного.

Билли кивнул. Команда Генри как раз готовилась отбивать, когда оба мужчины поставили свои напитки на изгородь рядом со стаканом Генри и пошли искать грузовик Билли.

Нога была облечена в серую штанину. Она перемещалась из стороны в сторону, шаркала и наконец замерла. Свист замедлился и прекратился. Толстая, покрытая темными волосами рука протиснулась в ящик и положила длинный конверт рядом с лежавшей там открыткой. Затем нога двинулась дальше, судя по щелчку каблуков, всего на шаг. Однако, тем не менее, скрылась из виду.

Генри даже не задался вопросом, а не спит ли он. Он был слишком удивлен. Вместо этого он, еле дыша, вглядывался в неизвестное желтое пространство. Он все еще слышал насвистывание, то еле-еле, словно издалека, то ближе и отчетливей. Он слышал, как щелкали по полу каблуки ботинок. Ноги, судя по всему, ходили туда-сюда, но увидел он их еще только раз. Это желтое место не было чем-то, что бы в обычной ситуации его заинтриговало, а уж чья-то нога в брючине — и подавно. Однако все это он видел через дверь маленького ящичка, который, как он знал, находился во внешней стене дома, выходившей к амбару и тянувшимся до самого горизонта полям. Это обстоятельство делало все увиденное гораздо интереснее. Генри довольно долго продолжал так смотреть на, в общем, ничего особенного не представлявшее собой нечто, которого тем не менее, не должно было там быть.

Известно, что если мальчик находит паука, который не двигается, он, как правило, прекращает его рассматривать. И если тот упорно продолжает оставаться неподвижным, мальчик обязательно ткнет его палкой, даже если паук кажется опасным. Просто чтобы посмотреть, что произойдет. Генри пребывал в похожей ситуации. Он смотрел на нечто гораздо более удивительное, чем большинство людей вообще могут себе представить. Но между тем ничего не происходило.

У Генри, разумеется, не было под рукой палки. И камня не было. Поэтому он просто засунул руку в ящик и вытолкнул обратно длинный конверт. Он услышал, как конверт упал на пол на другой стороне. Свист прекратился. Секунду желтое пространство пребывало в тишине, а затем ботинки зацокали по направлению к ящику. Генри увидел часть брючины. Нога, скрытая под тканью, согнулась. Перед глазами Генри рука проделала путь вниз к полу и обратно. На обратном пути рука держала тот самый конверт.

— Гмм, — произнес неизвестный голос, и Генри задержал дыхание, потому что в проеме показалось лицо человека, и он смотрел прямо на него. Лицо мужчины было вытянутым и худым, с длинными, даже слишком, серыми усами. Он все всматривался внутрь ящика, пока его рука водворяла конверт на прежнее место. Затем неизвестный поднялся и в очередной раз принялся что-то насвистывать, а ноги зацокали неизвестно куда. Генри вздохнул с облегчением.

Довольно скоро он устал сидеть сгорбившись, прижавшись лицом к дверце шкафа. Он попробовал подвинуться, затем переместился с коленей на корточки, но шея все равно оставалась изогнутой, а спина ныла. Поэтому в конце концов он затолкал простыню из плакатов подальше в угол и сполз с кровати на пол, прислонился спиной к противоположной стене, а ноги положил под кровать. Теперь небольшой прямоугольник желтого света был прямо перед ним. Но смотрел он на него недолго, потому что теперь, устроившись наконец удобно, он сразу же уснул.

Когда он проснулся, его правая щека покоилась на плече, шея затекла, а свет исчез. Он попытался встать, ударился коленом о низ кровати, застонал, теперь уже аккуратно заполз на кровать и нащупал маленькую дверцу. Найдя ее, Генри вытащил оттуда открытку и конверт и бросил их на кровать. Затем сел и уставился в темноту, задумавшись, что же делать дальше. Он засунул руку в маленький почтовый ящик и ощупал его изнутри. Он был всего около фута в глубину, и его рука легко дотянулась до другого конца, который был открыт. Тут в голове Генри возникла идея. Свободной рукой он нашарил задвижку двери с ветром и деревьями. Она легко открылась, и дверца распахнулась, впустив в комнату запах земли. Эта дверь была как раз над почтовой: их разделяла лишь тонкая полоска дерева.

Не вынимая правой руки из почтового ящика, Генри повернулся и запустил левую в шкаф с деревьями. Он придвинулся как можно ближе к стене, пока не почувствовал, что обе его руки высовываются с другой стороны шкафов. Тогда, прижавшись подбородком к стене, он пошарил руками. Его правая рука свободно болталась в воздухе, тогда как под левой он чувствовал что-то мягкое и влажное. Его руки были в двух совершенно разных местах, но его сознание точно понимало, что они обязаны соприкоснуться за стеной. Настроившись залезть еще дальше в почтовый ящик, Генри согнул руку и пошарил с обратной стороны так высоко, как только смог. И нащупал пальцами конверт — он нашел еще одну почтовую ячейку. Затем пошарил по сторонам и нашел еще.

Генри вытянул руки из шкафов и потер ладони. Противоположная сторона почтового ящика, очевидно, была ячейкой в стене где-то на почте. А внешняя сторона была в его комнате. Задняя сторона другой дверцы шкафа находилась где-то в лесу или в месте, где есть деревья. Внешняя — опять-таки была в его спальне. Левая рука наткнулась на мох и грязь где-то, где только что прошел дождь. Правая — побывала в почтовом отделении, ощупывая чужие письма. А его тело все время оставалось в спальне.

Генри довольно долго сидел в темноте, прокручивая в голове мысли, которые вели в никуда, и задавая себе вопросы, ответов на которые у него не было. В конце концов он заснул, вдыхая воздух из какого-то иного места, попадавший в комнату через дверцу в стене. Он спал, оставив обе дверцы открытыми, и видел сны.

Генри стоял босиком в каком-то чрезвычайно зеленом месте, зарываясь пальцами ног в густой влажный мох. Вокруг него были деревья, огромные деревья. Это был лес, но деревья стояли довольно редко, как минимум в нескольких десятках метров друг от друга. Над ним куполом смыкались переплетенные ветви. Они выходили из гладких прямых стволов, похожих на башни, которые, казалось, долго дожидались момента, чтобы выстрелить ветвями высоко в небо.

Генри стоял на пологом склоне, казавшемся почти плоским в том месте, где был он. Но ниже по склону были видны верхушки деревьев. Это, а также холодный воздух, убедили Генри в том, что он на горе. Он обернулся и посмотрел на поднимавшийся вверх за его спиной склон, на устеленную мхом землю и стволы огромных деревьев. И тут обнаружил, что он идет. Он не отвечал ни за свои движения, ни за то, на что смотрел, — он просто следовал своему сну. При каждом его шаге между пальцев ног из мха выступали капельки воды, и он чувствовал, как прохладный воздух заполняет его легкие. Ему хотелось остановиться и провести рукой по гладкой коре деревьев, обхватить руками огромное древесное брюхо. Но вместо этого он шел дальше и вскоре обнаружил, что стоит на опушке леса. Вокруг него была только трава, а вверху — небо. Склон поднимался еще немного выше, и там, где он заканчивался, на верхушке горы, лежала большая прямоугольная каменная плита с закругленными углами.

Генри увидел, как его рука потянулась к плите. Когда-то этот камень был гладким, но мох и время сделали его поверхность неровной. Генри обошел кругом, не отрывая руки от каменной поверхности. По другую сторону плиты росло последнее дерево.

Это дерево было гораздо шире, чем те, что росли на склоне горы, и не такое высокое. Нижние ветви были толщиной, как и у большинства виденных им прежде деревьев. Это дерево было старым и выглядело так, словно уже умирало. В нижней части ствола у земли зияла большая расщелина, и внутри нее перемешались земля и гниль. Ветер здесь, на вершине горы, был сильнее и дул непрерывно сквозь переплетение старых ветвей.

Тогда Генри увидел собаку, черную и очень большую. Она бросилась к древнему дереву и попыталась головой залезть в расщелину ствола, при этом царапая лапами кору. Затем отскочила от дерева, подбежала к каменной плите и принялась скрести землю у ее основания. Когда она наконец отвлеклась от этого занятия, то замерла в нерешительности, раздувая ноздри и уставившись на Генри или на то место, где он стоял. Собака была действительно большая, вроде мастиффа или дога. Буквально в два прыжка она оказалась уже рядом с ним. Ее голова, казалось, была не меньше его грудной клетки. Собака присела и снова побежала к дереву.

Все это было совершенно бессмысленно. Генри чувствовал, что является частью этого места, холма и что он знает эту собаку. Его спящее сознание искало и пыталось ухватить какие-то старые воспоминания, но не нашло ничего, что могло бы удержать.

Вдруг собака повернулась к нему и произнесла мягким женским голосом:

— Не думаю, что стоит ему рассказывать. Это отнюдь не важные новости, и в любом случае сейчас это ничего не решит.

Сон медленно закружился, так что Генри уже не видел дерева, но камень был все еще перед его глазами.

— Они же его родители. Почему я должен держать в тайне что-то, связанное с его родителями? — произнес другой голос.

— Это не тайна. Просто не стоит, — сказала собака.

— Я знаю больше, чем он, и все равно не вижу, зачем нужно так поступать.

— Ну, ты всегда будешь знать больше, чем он.

— О чем это ты?

— Фрэнк, они же даже не его родители. Ты и об этом собираешься ему рассказать?

Генри открыл глаза. Он лежал на своей постели, окруженный темнотой комнаты. Голоса звучали приглушенно, и он едва мог их различить.

— Если собираешься рассказать, подожди хотя бы до утра. Разбудив его сейчас, лучше ты этим не сделаешь. — Повисла тишина, а затем Фрэнк пробормотал что-то, чего Генри не расслышал.

— Ты ничего не чувствуешь? — спросила Дотти. — Воздух какой-то свежий.

— Нет, — сказал Фрэнк. — Не чувствую. По мне, воздух как воздух.

— Ладно, — ответила Дотти. — Тогда пошли спать. — Генри услышал звук шагов и понял, что Фрэнк стоял прямо за дверью в комнату. Дотти вроде бы по-прежнему была наверху лестницы. Затем послышался скрип, и это значило, что оба они направились вниз.

Все это казалось Генри странным, но в данную минуту он в первую очередь почувствовал огромное облегчение от того, что дядя Фрэнк все-таки не зашел в его комнату. Генри сел на край кровати и закрыл двери шкафов, затем включил лампу и повесил на место простыню из плакатов. Закончив, он свернулся в изголовье кровати и снова выключил свет.

Сон уже успел частично улетучиться из его головы, но он еще помнил, как разговаривала собака и о чем она говорила. Еще он помнил, что где-то ходил, и помнил, что сказали его дядя и тетя.

Его родители на самом деле не были его родителями.

Генри почувствовал почти что облегчение. Он по-прежнему надеялся, что с ними все будет в порядке. Но он бы не возражал, чтобы они вернулись к нему, когда он будет уже достаточно взрослым, чтобы пойти в колледж. Разумеется, если их это устроит.

— Но почему их только девяносто восемь? — спросила Генриетта. — Мне казалось, мы насчитали девяносто девять.

Генри оторвался от дневника и покусал губы.

— Кажется, дверь с замками-компасами не пронумерована.

Генриетта наклонилась поближе.

— А что там говорится про эти двери? Есть что-нибудь о том, как в них войти?

— Не думаю, — ответил Генри.

— Но что там написано?

— Например, о какой? Их там девяносто восемь.

— Ну, например, про почтовый ящик.

Генри пробежался глазами по схеме и обнаружил небольшой прямоугольник примерно в том месте, где, как он помнил, должна находиться дверца почтового ящика. Она была помечена числом 77. Затем он пробежался по списку с описаниями и нашел нужное. Рядом с номером были через дробь написаны три слова.

— «Почта/Бизантамум/Когда?» — прочитал он.

— Не понимаю, что это значит, — сказала Генриетта. — А ты?

— Ну «почта», очевидно, обозначает почту. Бизантамум — это место. Это было в одном из писем. — Он взглянул на Генриетту. — Я оставил письма на кровати.

— Я их принесу, — ответила она и выскочила из комнаты. Продолжая рассматривать схему, Генри слышал, как Генриетта шумно взбегает по лестнице.

Вскоре она снова показалась в дверях, тяжело дыша и держа в руке письма.

— То бредовое письмо адресовано владыке семьдесят седьмого ящика, — сказала она. — Прочитай, что там написано про черный.

Но вместо этого Генри посмотрел на дверь, что была над почтовым ящиком. Та, из которой шел дождь, промочивший ему постель. Ее номер был 56. Описание под номером 56 гласило: «Содружество/Бадонский Холм/Тот же». Генри протянул руку, и Генриетта сунула ему письма. В самом верху напечатанного на машинке письма было указано, что оно было доставлено с «Островного Холма Бадонского Ордена». Генри вздрогнул. Должно быть, пока он спал, кто-то с другой стороны бросил это письмо ему на кровать.

— Так что там про черный шкафчик? — не отставала Генриетта. Генри нашел его в нижнем ряду. Или ему показалось, что нашел. Он не помнил, каким точно по счету от края он был. Затем Генри нашел описание под номером 8.

— «Эндор», — произнес он. — Это все, что тут про него есть. Звучит не слишком приятно.

— Оно и не должно звучать приятно, — возразила Генриетта. — Просто увлекательно. Как думаешь, что бы это могло значить?

— Наверное, это место. Бадонский Холм — место. Это там, откуда в комнату попали червяки, и дождь, и второе письмо. Значит, и Эндор — тоже место. Видимо, по другую сторону шкафов находятся разные места.

— Как ты думаешь, мы сможем в них попасть?

— Нет.

— Почему?

— Мы слишком большие.

Генриетта поразмыслила над этим и сказала:

— Но должен же быть какой-нибудь способ сжаться и пролезть.

— Вряд ли.

— А что там говорилось про тот, другой шкаф? — спросила Генриетта.

— Там написано: «Почта/Бизантамум/Когда?».

— Бизантамум звучит как-то цветочно, — сказала она. — Было бы здорово, если бы там оказалось много цветов.

— Это почта.

— Да, а как насчет того, что снаружи почты? Если сможешь попасть в почтовое отделение, то сможешь и выйти наружу. Так вот интересно, что там? Где ты окажешься?

Об этом Генри как-то не думал. Он, насколько это вообще возможно, свыкся с мыслью, что двери в его комнате ведут в разные места. Однако он представлял их так, как люди обычно представляют потайные комнаты. В итоге он воображал Бадонский Холм как место с деревьями, а Бизантамум — как желтое почтовое отделение. Ему даже в голову не приходило, что эти места могут в свою очередь вести куда-то еще и что там могут быть звезды, люди и дыхание ветра.

— Ты думаешь, там могут быть целые новые миры? — спросил он.

Генриетта ничуть не удивилась такому вопросу.

— Я думала об этом, — сказала она. — Некоторые, может, и могли бы оказаться таковыми. Но не думаю, что это так.

— Почему?

— Просто кажется, что они слишком близко.

— А-а, — произнес Генри.

Генриетта продолжала читать, свесившись над его плечом.

— Смотри, — сказала она и показала на запись в дневнике. — Тут написано «Аризона». Я была в Аризоне, и это совсем не другой мир.

Генри посмотрел, куда она показывала. Она была права: под номером 17 действительно было написано «Аризона».

— Что это за дверь? — спросил Генри, и оба принялись изучать схему в поисках цифры 17. Нужная дверь обнаружилась слева, четвертой от пола. Они пробежались глазами по списку, чтобы посмотреть, не встретится ли им еще какое-нибудь знакомое название, но все остальные оказались ничего не значащими словами. «Аксум» как будто напомнил Генри о чем-то, но он не знал, о чем.

Закончив читать список, Генри закрыл дневник и сел на дедушкину кровать.

— Что такое? — спросила Генриетта. Она присела рядом, забрала у него книгу и открыла на первой странице.

Генри вздохнул.

— Зря мы это делаем.

— Ты говоришь, как Пенелопа, — сказала Генриетта осуждающе.

— Послушай, — сказал ей Генри. — Кто-то, может быть, дедушка, спрятал эти шкафы. В них есть что-то нехорошее, и особенно в том черном. Нам надо либо рассказать обо всем твоему папе, чтобы он в этом разбирался, либо оставить ключ от комнаты где-нибудь на видном месте, чтобы он сам его нашел.

— Ты испугался, — заявила Генриетта. Она не смотрела на него.

— И что? Мы получили уже два письма, и оба довольно недружелюбные.

— Хнычущий ребенок? — сказала Генриетта. — Не беспокойся, не так уж это и страшно. Для маленьких детей бояться — нормально.

Генри бросил на нее недовольный взгляд.

— Я старше и больше, чем ты.

Генриетта засмеялась и вздернула подбородок.

— Зато я не боюсь.

— Да брось, — фыркнул Генри. — В эту комнату ты зайти боялась.

— Это не то же самое, — ответила она. — Тем более я все-таки не струсила и зашла и даже готова согласиться, что тут кто-то был.

Генри не прерывал ее, поэтому она продолжила.

— Уверена, что если ты постараешься, то у тебя найдется столько же храбрости, сколько у девочки, которая младше и меньше тебя. Давай просто разузнаем побольше про эти шкафы и тогда уже решим, рассказывать или нет об этом папе. Ладно?

— Ладно, — сказал Генри. Больше сказать ему было нечего.

Генриетта оглядела комнату и кровать, на которой они сидели.

— Только давай не будем тут засиживаться, — сказала она, — и лучше пойдем к тебе наверх.

Генри сгреб письма, они поднялись и поспешили к двери. Генриетта несла дневник.

Генри вытащил ключ и сунул его в карман. Затем он закрыл дверь, схватив ее сначала за торец, а затем просунув палец в отверстие, где прежде была ручка.

— Закрой ее на ключ, чтобы она случайно не открылась, — сказала Генриетта. Генри попробовал толкнуть. Дверь не открылась.

— Она уже заперта, — и оба, стараясь не оглядываться, взбежали по лестнице и шлепнулись на все еще влажную кровать в комнатушке Генри.

Довольно долго они сидели и сверяли номера и описания из дневника с дверьми в стене, но в конце концов запутались. Тогда Генриетта написала на маленьких клочках бумаги, которые она повыдергивала из старой школьной тетрадки, номера всех шкафов. Потом она начала клейкой лентой приклеивать их на двери, при этом стараясь не наступить в «недоразумение», которое Генри оставил на полу. Когда они были где-то на полпути к окончанию работы, она повалилась на кровать и объявила, что устала.

— Я могу пока расклеивать вместо тебя, — сказал Генри.

— Нет, — заявила Генриетта. — Я не это имела в виду. Сейчас я хочу закончить глазеть на эти шкафы. Я хочу пройти в один из них.

— Это невозможно.

— Уверена, что это можно как-нибудь сделать. Зачем бы они тогда были нужны дедушке?

— Только он наглухо замазал их штукатуркой.

Генриетта не слушала.

— Хотелось бы заглянуть в черный. Хотя ты бы мог и пролезть.

— Ага, — Генри листал дневник. По большей части там были лишь многочисленные записи про текстуру древесины, ветер и ужасно много зарисовок и описаний дома. Это разочаровывало. За исключением двух страниц, посвященных шкафам, ничего полезного в дневнике он не нашел.

— Я пролезу туда, — сказала она и поднялась.

Генри сделал вид, что не слышит ее. Он знал, что она пойдет прямо к черному шкафу, поэтому продолжал перелистывать страницы и тупо вглядываться в старческий почерк. Однако Генриетта его удивила: сперва она подошла к шкафу, в котором был Бадонский Холм. Она не попросила его помочь с тугой задвижкой. Та открылась, лишь когда Генриетта налегла на нее всем весом. Дверь распахнулась, и, даже невзирая на то, что он туда не смотрел, Генри почувствовал, как воздух в комнате приятно переменился. Генриетта тоже ощутила это.

— Хотела бы я, чтобы моя комната так пахла, — сказала она и, приникнув к шкафу, глубоко вдохнула в себя свежий воздух. Затем она запустила туда руку и пошарила ею по другую сторону.

Генри было известно, что она там найдет то же, что и он, — мягкую и немного влажную землю и мох.

Несколько секунд она оставалась в таком положении, а потом вытащила руку и улыбнулась.

— Я почутвовала тепло солнца на руке, — сказала она и повернулась обратно к шкафу. — Кажется, я знаю, как нам заглянуть по ту сторону.

— Как же? — сказал Генри. Теперь он больше не смотрел в дневник.

— Там не темно, просто солнечный свет почему-то не проникает к нам. Думаю, нам нужен перископ.

Генри засмеялся.

— Перископ? — спросил он. — Где же нам его взять?

— В амбаре. Мама с папой подарили его мне на прошлый день рождения. Его сделал папа. Сейчас принесу.

Она ушла, оставив Генри. Он сидел на кровати и смотрел на дверь, ведущую на Бадонский Холм. Но в таком положении он оставался недолго и вскоре уже обшаривал рукой внутренности шкафа. Он отодвинул в сторону древесную крошку и нескольких жуков и затем запустил руку так глубоко в шкаф, как только мог. Сверху как будто ничего не было. Он нащупал только шероховатые подгнившие поверхности по сторонам и землю снизу. Как вдруг он почувствовал солнце на тыльной стороне ладони. Он отошел от стены и задумался. С перископом могло получиться. Он бросил взгляд на черную дверь. Если перископ сработает здесь, то Генриетта точно захочет посмотреть и в нее, и тогда ему снова будет плохо. Зеленое полотенце все еще лежало на полу, отмечая место его первого конфуза.

Он толкнул полотенце ногой. Потом все-таки нагнулся, вытер им пол и, выскочив из комнаты, побежал вниз, держа полотенце на вытянутых руках и дыша ртом. Он бросил его в раковину на кухне и, прополоскав водой, пошел обратно, прихватив с собой полные пригоршни бумажных полотенец. Он вытер все начисто, по крайней мере насколько это соответствует представлениям мальчиков о чистоте, и пошел в ванную на втором этаже. Там он попытался спустить в унитаз всю бумагу за один раз. Постояв и посмотрев, как унитаз безуспешно пытается справиться со всем тем, что он в него забросил, Генри услышал, как Генриетта поднимается наверх. Посмотрев еще раз на унитаз, Генри мысленно пожал плечами, ибо считал, что уж тут он ничего поделать не может, и пошел обратно к себе.

Еще из дверей своей комнаты он увидел, что Генриетта уже приступила к запихиванию перископа в раскрытый шкаф с Бадонским Холмом. Ей пришлось с этим повозиться, но в итоге перископ скользнул внутрь и остался торчать из двери под небольшим углом. Генриетта издала победный клич и захлопала в ладоши.

— Генри, выключи свет, я хочу посмотреть, проходит ли через него свет.

Генри проскользнул между стеной и кроватью к лампе, но свет не выключил.

— В какую сторону он смотрит? — спросил он.

— В смысле?

— В смысле, твой перископ смотрит в небо, в землю или вбок? Прямо наружу он смотреть не может.

Генриетта непонимающе посмотрела на него.

— Почему это?

— Я думаю, он уткнулся в землю.

Генри оказался прав. Дядя Фрэнк собрал свой перископ из куска старой трубы и зеркал от мотоцикла. К концу трубы была приделана смотровая коробочка, которую Генриетта повернула окошком вверх, чтобы было удобнее смотреть. Труба от нее уходила внутрь шкафа, и на другом ее конце, который Генри с Генриеттой видеть не могли, была другая коробочка, смотревшая в противоположную сторону относительно первой, то есть прямо в землю.

Генриетта склонилась над смотровым окошком и посмотрела.

— Там что-то есть! — сказала она. — Все зеленое.

— Наверное, трава, — сказал Генри.

Генриетта оторвалась от перископа.

— Как же нам посмотреть наружу? — спросила она.

— Наверное, надо снять коробочку с другого конца.

— Сломать?

— Нет, просто снять, чтобы мы смогли увидеть то, что прямо впереди. Если что, всегда можно надеть ее обратно.

Генриетта вытянула трубу из шкафа и передала Генри.

— Только осторожно. Не хочу, чтобы папа думал, что я ее сломала.

— Он в любом случае ничего не заметит. — Генри схватил трубу и потянул на себя коробочку с одного конца. Ему пришлось изрядно попотеть и повертеть ее, прежде чем он освободил конец трубы.

— К счастью, он ее не приклеил, — произнес Генри. — Ее несложно будет поставить обратно.

На этот раз Генри сам попытался затолкать трубу в шкаф, но из этого ничего не вышло, потому что в его руках другой конец всегда во что-то утыкался. Наконец Генриетта забрала у него перископ и протолкнула его сама.

— Теперь выключи свет, — сказала она. Генри сделал, как она просила, и еще закрыл двери. Тут у них обоих перехватило дыхание, потому что из смотрового отверстия перископа прямо в потолок бил широкий пучок света, подсвечивая витающую в воздухе пыль.

— Там свет, — прошептала Генриетта.

— Посмотри, — сказал Генри. Генриетта медленно наклонилась к смотровой коробочке и, поморгав немного, заглянула туда. Через секунду она отпрянула от нее. Ее глаза слезились.

— Что ты там увидела? — спросил Генри.

— Траву, высокие деревья и небо, а потом я нечаянно направила трубу прямо на солнце. Еще там была большая скала. Давай снова наденем коробочку на тот конец. Я хочу посмотреть по сторонам.

— Дай сначала мне тоже посмотреть.

То, что увидел Генри, было зеленым и перевернутым вверх ногами. Около конца смотровой трубы мягко колыхалась на ветру высокая зеленая трава. А за ней виделась поросшая мхом поверхность, судя по всему, большого камня. Еще дальше были верхушки каких-то очень высоких деревьев. Генри опустил свой конец перископа до упора вниз, и обзор в смотровом окошке сместился вверх. Деревья были покрыты листвой, но большую часть видимого пространства занимало невероятное голубое небо. И на этом голубом небе виднелось единственное облачко.

Генри немного приподнял смотровую коробочку и попытался рассмотреть камень. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать его. А после он увидел нечто, в чем опознал скелет, прислоненный к левой части камня. Повернутый вверх череп покоился, привалившись к каменной стене. Нижнюю его часть покрывал пятнистый черно-желтый мох. Было плохо видно, но Генри разглядел вытянутый профиль черепа, глазницы и верхний ряд зубов с большими клыками. Первой мыслью было — волк. Затем — собака, и наконец — черная собака. Генри резко выпрямился.

Большая часть сна давно вылетела у него из головы, но мысль о черной собаке вернула все назад: перед его глазами пробежали воспоминания о том, как он поднимался по склону, о деревьях и о камне.

— Мы смотрим из расщелины старого дерева, — сказал он.

— Как это? — спросила Генриетта. — Что ты имеешь в виду?

— Это место мне приснилось, — сказал Генри. И он рассказал ей свой сон с самого начала и до конца. — Сейчас мы смотрим из расщелины старого дерева, которую царапала большая черная собака.

На мгновение Генриетта замерла в молчании. Генри тоже не двигался, не зная что и думать.

— Давай посмотрим в Эндор, — заявила вдруг Генриетта.

— Что-о?

— Черная дверь. Давай теперь посмотрим, что за ней.

Генри отрицательно помотал головой.

— Я не хочу. Мне снова станет плохо.

— Нет, не станет, — сказала Генриетта. — Тебе же про нее ничего плохого не снилось, а? Ой, и надо, наверное, вытереть то место, куда тебя стошнило. Не хочется поскользнуться на полотенце в темноте.

— Я уже прибрал, — сказал Генри. — Пока ты ходила в амбар. И кажется, я засорил туалет бумажными полотенцами.

— Вода вышла из берегов?

— Пока я был там, вроде не разлилось.

Генриетта засмеялась.

— И ты просто оставил все как есть?

— Ну да.

— Там справа около унитаза стоит вантуз. Ну что, смотрим в черную дверь?

— Не хочу.

— Хорошо. Иди тогда посиди пока снаружи на чердаке, а я посмотрю. — Генриетта придвинулась к стене. — Или спустись и прочисть унитаз. Ты прям хуже Пенни. Ей никогда ничего не любопытно.

Генри ничего не ответил и встал. Все, что вертелось у него на языке, прозвучало бы по-детски. Он действительно боялся этой черной двери и думал, что это правильно. Однако его смущал тот факт, что его стошнило. А из-за Генриетты он чувствовал себя по-дурацки. Поэтому он просто распахнул двери, вышел, лишь оскорбленно фыркнув, и отправился прочищать туалет. Двери за собой он плотно прикрыл, надеясь, что, может, в темноте Генриетта все-таки немного испугается.

Генри никогда не пользовался вантузом. Конечно, вещей, которыми он пользовался, вообще было немного, но он читал о разных приспособлениях и инструментах в скучных книгах, которые дарил ему отец на дни рождения и Рождество. Поэтому он знал, как устроен спускной механизм в сливном бачке и как осуществляется фильтрация воды. Но о вантузах он не читал ничего.

Тот вантуз, которым он теперь пытался воспользоваться, приводил его в замешательство. Его черный резиновый наконечник каким-то образом держался в вывернутом состоянии. Но Генри не слишком долго размышлял над устройством этого прибора и, пару раз похлюпав вантузом в сливном отверстии и спустив воду, даже не заметил, насколько унитаз был близок к тому, чтобы выйти из берегов.

Генри злился на Генриетту и на себя самого. Ну, почему его обязательно должно тошнить, когда он испуган? И зачем он падает в обморок? Генриетта раздражала его тем, что вела себя глупо. Эта дверь, очевидно, не была хорошей. И кроме того, он злился на себя за то, что оставил Генриетту там одну, пока она смотрит в дверь, относительно которой Генри был уверен, что она дурная. Ему не стоило ей этого позволять. Он ведь старше.

Внезапно вода в унитазе забулькала и слилась, издавая чавкающие звуки. Генри обратил внимание на унитаз и, чтобы удостовериться, что засор окончательно прочистился, спустил воду еще раз. Затем, даже не взглянув, что произойдет, он поставил вантуз на место рядом с унитазом и пошел наверх.

Генри был занят тем, что подбирал слова для того, чтобы объясниться с Генриеттой, когда, коснувшись ручки двери, почувствовал, что она холодная. Он быстро распахнул дверь и вступил в темноту комнаты. Путь ему преграждала кровать.

— Генриетта, — позвал он. Холод в комнате давил на него, а кожа покрылась мурашками. В животе все сжалось, ноги подкашивались. Он вскочил на кровать и бросился к лампе, свалил ее, но все же нашарил небольшой выключатель и зажег свет.

Генриетта лежала лицом вниз между кроватью и стеной. Ее левая рука по самое плечо была внутри черного шкафа.

Не обращая внимания на рвотные позывы, Генри бросился на пол, схватил Генриетту за плечи и попытался оттащить от стены. Но у него ничего не вышло.

Встав над ней на четвереньки, он склонился и засунул руку в шкаф. Сглотнув комок, он повел рукой по ее окоченевшей коже от локтя к кисти. Он почувствовал момент, когда его рука оказалась по ту сторону шкафа, потому что кожа Генриетты была уже не просто окоченевшей, а ледяной.

Касаясь ее пальцами, он продвигался вдоль ее руки, как вдруг нащупал еще чью-то руку, стиснувшую запястье Генриетты. За какую-то долю секунды эта рука отпустила Генриетту и схватила Генри.

Генри завопил, попытался подпрыгнуть и как-то не так согнул локоть внутри шкафа. Он дергал руку, пытаясь вырваться, но его прижало к стене, и он ударился головой о ручку какой-то другой двери. Пасть шкафа изрыгала потоки каких-то громких непонятных слов, а вокруг становилось все холоднее. Генри корчился, не в силах выдохнуть. Его легкие разрывались, зубы стучали, он дергался и бился, тщетно пытаясь вырваться. И даже несмотря на это напряжение, он чувствовал, как все внутри сжимается от подступающей тошноты. Вдруг пальцы, сжимавшие его запястье, скользнули вверх и через рукав рубашки ухватили его за предплечье. Генри уперся обоими коленями в стену и потянул руку на себя. Рукав рубашки съехал вниз, и в месте с ним съехала чужая рука, так что ее захват теперь приходился на его запястье.

Генри даже не успел осмыслить то, что произошло дальше. Он и раньше проделывал такое на детской площадке. Его тогда за это высмеяли. Он быстро втянул руку в рукав. Чужая рука попыталась снова схватить его, но он уже сбрасывал с себя рубашку. Как только он вытащил руку из рукава, он присел, нагнул голову и освободился от рубашки, которая тут же исчезла внутри шкафа, и повалился на пол. Прежде чем он успел высвободить руку Генриетты, ее тело скользнуло по полу и придвинулось к стене. Генри повернулся, перегнулся через кровать и схватил с тумбочки свой нож с разболтанным лезвием.

На этот раз, распластавшись на полу рядом с Генриеттой, он правой рукой схватил ее за плечо, а левой, плотно придерживая лезвие большим пальцем, полез в шкаф. Дотянувшись примерно до того места, где шкаф заканчивался, Генри остановился и глубоко вдохнул. Затем он сделал резкий выпад ножом. Лезвие вонзилось во что-то твердое, словно кость, но соскользнуло и, закрывшись, прищемило его собственные пальцы. На другом конце кто-то пронзительно вскрикнул, и Генри почувствовал, что рука Генриетты свободна. Бросив нож, он выдернул руку из шкафа и оттащил Генриетту подальше от стены. Затем бросил золотую цепочку обратно в шкаф, с силой захлопнул черную дверь и сел рядом, тяжело дыша и упираясь в нее обеими ногами.

Генриетта лежала неподвижно. Генри осмотрел свои пальцы. Три из них были в крови, и кровь капала с них на пол. Он задрожал, вновь почувствовав, насколько же в комнате холодно, особенно теперь, когда он был без рубашки, и собрался было проверить, что с Генриеттой. Но вместо этого еще долго сидел, прижимая ногами дверь Эндора. Когда же прошло достаточно времени и Генри удостоверился, что кто бы это ни был, он либо не может открыть дверь с той стороны, либо не пытается, он успокоился и только тогда бросился посмотреть, все ли в порядке с Генриеттой. Она едва ли не храпела. Он потряс ее за плечо.

— Генриетта, — позвал он. Она повернула к нему голову, но не проснулась. — Генриетта, — сказал он громче и потряс ее сильнее.

Тут что-то отвлекло его внимание, и он взглянул наверх. На кровати неподвижным белым изваянием, лишь помахивая серым хвостом, сидел кот Блэйк и внимательно смотрел на Генри.

— Ты это видел? — спросил Генри. Кот посмотрел на черную дверь, затем спрыгнул вниз и лизнул Генриетту в лицо своим шершавым языком. Она открыла глаза и попыталась сесть. Генри помог ей.

— Как ты? — спросил он.

Генриетта зевнула.

— Где твоя рубашка?

— Ее затянуло в черный шкаф, так что теперь она в Эндоре, если я правильно запомнил название.

— Ты затолкал ее в шкаф?

— Нет.

— Что это у тебя с рукой?

— Ты ничего не помнишь? — спросил Генри.

— Ты прочищал унитаз.

— А потом?

— А! — Генриетта сдвинула брови и осмотрелась. — Я заглянула в черный шкаф.

— И?

— И уронила туда фонарик.

— Фонарик? Ты пользовалась фонариком?

— Я примотала его клейкой лентой к линейке и засунула туда вместе с перископом.

— Ты что, совсем глупая?

Генриетта бросила на него недовольный взгляд.

— Нехорошо так говорить.

— Потому что ты глупая! — Генри встал и переступил с ноги на ногу. Затем ткнул в нее пальцем. — Ты просто тупая! Зачем это тебе понадобилось?

— Дай-ка подумать, — сказала Генриетта ядовито. — Ах да. Там было темно, и я хотела хоть что-нибудь разглядеть. Разве не для этого люди пользуются фонариками?

Генри не мог остановиться:

— И поэтому ты просто взяла и засунула фонарь в какое-то неизвестное дурное место, и он туда провалился.

— Да, так я и сделала. Потому что не испугалась и не убежала, как ты. Может, я и девочка, но ты ведешь себя гораздо более по-девчачьи, чем я.

Генри фыркнул.

— К тому же это был мой любимый фонарик, — продолжила Генриетта. — Так что, когда он упал, я полезла туда рукой, чтобы его достать. Как думаешь, мы сможем его оттуда вернуть?

— Нет! — закричал Генри. — Нет, нет и нет! — Он даже подпрыгнул на месте. — Нет! Ты что, не помнишь, как тебя схватили? Когда я поднялся, ты лежала без сознания лицом в пол, а твоя рука была по самое плечо в шкафу, и чтобы ее высвободить мне пришлось порезать кого-то ножом. Нет!

Генриетта улыбнулась, вскинув брови.

— Серьезно? — сказала она. — Знаешь, если по ту сторону и есть кто-то, не похоже, чтобы он мог нам как-то оттуда навредить. Ты просто порезался.

Теперь Генри был просто в бешенстве. Он ударил кулаком в стену, пнул кровать и огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было швырнуть.

А кот все это время сидел рядом с Генриеттой и бесстрастно за ним наблюдал. Генри чуть не наговорил лишнего, но в голове у него был хаос, и он никак не мог подобрать нужных слов. Он стоял, тяжело дыша, пока наконец не успокоился немного и снова не обрел дар речи.

— Я запрещаю тебе заходить в мою комнату, — сказал он. — Я запрещаю тебе смотреть на мои шкафы. Запрещаю тебе открывать их или говорить о них со мной. Запрещаю!

— Вряд ли я смогу их открыть, если меня не будет в твоей комнате, — сказала Генриетта. Она встала и взяла на руки кота. — Ты просто валяешь дурака.

Она переползла через кровать к двери и без лишних слов вышла и спустилась вниз.

Генри плюхнулся на кровать, и все, что успело накипеть за это время, начало потихоньку его отпускать. Он принялся рассказывать самому себе историю о том, какой он справедливый, добрый и понимающий; о том, как он был прав и насколько уместен был тон его слов; об абсолютно невежественной девочке, которая ничего не понимает. Потом по какой-то причине в рассказ вклинился инцидент, когда Генри вытолкнул конверт в совершенно незнакомое место, просто чтобы подсмотреть, что произойдет. В общую канву рассказа этот эпизод не вписывался, поэтому Генри попытался его проигнорировать. Однако просто так замять такое было трудно, и он попытался объяснить это самому себе. Это ведь совсем другое дело. Почтовое отделение очевидно не было опасным. Оно же было желтым. Я просто хотел посмотреть, что сделает почтальон. А фонарик был глупостью. Я не светил фонариком в почтовое отделение. И я бы чувствовал себя виноватым. Я всегда чувствую себя виноватым, когда кто-то огорчается. А ей даже было все равно, что я, возможно, спас ей жизнь. Она не знала. Она была без сознания. А, замолчи уже.

Генри поднялся на ноги, нашел новую рубашку и приказал себе обо всем этом забыть. Спускаясь вниз, он нарочно насвистывал. Генриетта сидела за столом в гостиной и ела сэндвич.

— Твой в холодильнике, — сказала она.

— Спасибо, — отозвался Генри и пошел за сэндвичем. — Хочешь пить? — спросил он уже из кухни.

— Давай.

Генри вернулся в гостиную со своим сэндвичем и двумя стаканами молока и тоже сел за стол.

— Извини, что я была такой глупой, — сказала Генриетта. Она убрала за ухо выбившуюся прядь, но на Генри не посмотрела.

— А ты извини, что я назвал тебя глупой, — ответил он.

— Я не специально уронила фонарик, — голос Генриетты был очень тихим.

Генри откусил кусок от своего сэндвича.

— Глупо было вообще его доставать.

— Я же извинилась, — пробормотала Генриетта. — Ты бы сделал так же, если бы не был напуган.

Генри снова начал злиться на нее, но остановил себя.

— Если бы я так сделал, это не было бы меньшей глупостью.

— А ты бы сделал, — сказала Генриетта, подняв наконец на него взгляд.

Генри шмыгнул носом и медленно проговорил:

— Я не собирался смотреть в черный шкаф.

Генриетта снова уставилась в свою тарелку.

— Но если бы захотел, ты бы воспользовался фонариком.

— Но я бы не стал запихивать его внутрь, — сказал Генри.

Какое-то время оба продолжали есть в тишине.

— Извини, что я была такой глупой, — еще раз сказала Генриетта.

Генри глубоко вдохнул:

— Извини, что я разозлился и обозвал тебя глупой.

— Тебе бы надо смыть кровь. Это как-то гадко, есть вот так, — Генриетта показала на его порезанную руку.

Генри пожал плечами. У него были как минимум две причины не мыть руку. Во-первых, его пальцы не так уж сильно болели, но он опасался, что процесс мытья может оказаться болезненным. А во-вторых, каждый раз, когда он смотрел на свою окровавленную руку, он чувствовал себя словно на десять лет старше.

— Мы можем закончить приклеивать названия на двери после того, как поедим, — сказала Генриетта.

— Нет, — отрезал Генри.

Генриетта посмотрела на него, недоумевая.

— Что ты хочешь этим сказать? Я же извинилась.

Генри уставился на сэндвич.

— Я знаю. Но я все равно не хочу этим заниматься. Не хочу, чтобы случилось что-нибудь плохое. Мы больше не будем пытаться их открыть.

— Но я еще даже не видела почтового отделения, — сказала Генриетта. — А Бадонский Холм? Это же хорошие места.

Генри обдумал ее слова.

— Ладно, — сказал он. — Вечером приходи в мою комнату посмотреть на желтую комнату в Бизантамуме. Но не раньше вечера, и будешь меня слушаться. — Он посмотрел на нее пристально. — Будешь делать то, что я скажу, даже если тебе не хочется.

Теперь пришла очередь Генриетты обдумать предложение.

— Ладно, — согласилась она.

— Вот и хорошо, — сказал Генри в стакан и сделал долгий глоток молока. Поставив стакан на стол, он добавил: — Никогда больше не открывай черный шкаф.

Генриетта промолчала.

Первую половину дня Генри потратил на то, чтобы наклеить на неотмеченные шкафы бумажные ярлыки. Само собой, Генриетта хотела подняться к нему, но с той же очевидностью она не хотела спрашивать на это разрешения у Генри. Она должна была прийти вечером, и это все-таки было довольно скоро. Генри не знал, где была Генриетта и чем занималась. Да его это и не волновало. Ключ от комнаты дедушки лежал у него в кармане, и это значило, что она не ввяжется ни в какие новые неприятности. Наверное, она сидит в своей комнате, думал Генри, скучает и злится. Или злится и скучает.

И он был прав.

Временами, припоминая произошедшее, он содрогался и тер свое все еще холодное запястье или прикладывал к губам порезанные пальцы. Он странно себя чувствовал. Никогда раньше он не испытывал такого прилива адреналина, как этим утром. И теперь, когда все произошедшее оставило лишь холодные воспоминания, эти вздрагивания быстро перешли в постоянную дрожь, а руки и ноги стали ватными.

Наконец Генри взял себя в руки и встал. Он чувствовал, что ему пора выбраться из этой комнатушки, из этого дома куда-нибудь на солнце. Ключи от почтового ящика и комнаты дедушки, дневник, два непонятных письма и открытку он положил в ящик с носками. Он хотел было сказать Генриетте, куда идет, но, в нерешительности помявшись пару секунд на площадке, быстро двинулся дальше. Она и сама может догадаться.

Генри пошел в город и остановился перед домом Зика. Затем, следуя указаниям его мамы, направился к полю, где Зик с друзьями играл в бейсбол. Генри присоединился к ним без малейшего страха. Солнце светило ему в спину и согревало шею. Дрожь прошла.

В целом Генри неплохо отбивал и был обычным полевым игроком. И играл он с самыми обычными ребятами. Большинству из них было лень делать все как надо, и лишь немногие показывали достойную технику как на позиции питчера, так и в поле. В числе этих немногих был Зик. Но он уже давно свыкся с окружавшим его равнодушием: с тем, что мяч постоянно вылетал в аут, со свечками, перебросами и ошибками.

Генри на удивление хорошо сконцентрировался на игре. Особенно учитывая, что спал он рядом со стеной, полной волшебных шкафов. Бейсбол был для него таким же волшебным, как и зеленая, поросшая мхом гора со старыми деревьями. Но что важнее, бейсбол был для него тем волшебством, которое он мог впустить в себя и о котором мог говорить смеясь. В то время как магия шкафов совершенно необязательно была чем-то хорошим, запах кожаной перчатки, пота и пыли, болтовня и беготня по вытоптанной траве ничем другим оказаться просто не могли.

Генри играл до тех пор, пока не забеспокоился, не приехали ли уже его дядя с тетей и не интересуются ли они, где он пропадает. Тогда он со всеми распрощался и побрел по обшарпанным улицам города Генри, штат Канзас, по направлению к дому Уиллисов. Он впервые шел по городу один и чувствовал вкус свободы, такой же бодрящий, как вкус мятной пластинки, которую он жевал.

— Погоди, — окликнул его Зик и свистнул вдогонку. Генри оглянулся и увидел, как Зик бежит трусцой, чтобы его нагнать.

— Привет, — сказал Зик.

— Привет, — сказал Генри.

Зик скинул с плеча биту и сдвинул кепку на затылок.

— Хорошо, что ты к нам выбрался, — сказал он. — Мы играем почти каждый день. Приходи еще.

— Конечно, — сказал Генри. — Но я не то чтобы очень хорош.

Зик пожал плечами.

— Ну, не скажи. Ты видишь мяч, читаешь игру. Большинство ребят пригибают головы, а ты — нет.

Генри посмотрел себе под ноги.

— Ты три раза выбил меня из игры.

Зик засмеялся.

— Это потому что ты на каждую муху замахиваешься, а за быстрыми мячами не поспеваешь. Пропускай все, что летит мимо зоны страйка, замахивайся не так сильно, и все будет в порядке. — Он собрался уходить. — Завтра будешь? — спросил он, оглянувшись.

Генри кивнул.

— Конечно.

— Я за тобой зайду. Немного потренирую тебя перед игрой, поучу отбивать. — Зик забросил конец биты себе на плечо и, насвистывая, двинулся прочь.

Провожая его взглядом, Генри думал, что вряд ли он правильно понял, при чем тут мухи. Но спрашивать он бы не стал. Он знал, что понял бы все и так, если бы слушал внимательнее. Это, должно быть, что-то очевидное.

Он пошел своей дорогой и через пару минут был уже на улице, где стоял дом Уиллисов. По правую руку был Генри, штат Канзас, по левую — простирались бесконечные поля. А где-то в полумиле впереди, в тени нависающего над ним амбара, виднелся дом. Вдруг в голове разом всплыли воспоминания о его комнате и стене со шкафами. Генри взглянул на свои руки — он успел позабыть про порезанные пальцы.

Еще до того, как открылась дверь, Генри услышал скрип ступенек. Генриетта вбежала вкомнату. Она улыбалась.

— Генри, я узнала! Я узнала, как открыть другие шкафы. Ой, и Блэйк тут. Не знала, что он тебе нравится, — прошептала она самым громким шепотом, на который была способна.

Генри открыл рот, чтобы ответить, но Генриетта не дала ему этой возможности.

— Я все разузнала! — Она подпрыгнула на месте. — То есть сейчас я узнала только часть, но узнаю больше, когда больше прочитаю.

— Ты читала дедушкин дневник? — спросил Генри.

— И да, и нет. Я нашла еще один. Он был под подушкой.

— Что? — Генри сделал большие глаза. — Ты ходила в его спальню? Но как?

Генриетта улыбнулась:

— При помощи ключа, разумеется. Я поднялась к тебе. Ты спал. Света в почтовом ящике не было, поэтому я взяла ключ и дневник.

— Что? — в очередной раз воскликнул Генри. — Зачем ты это сделала?

— Ну, я знала, что если бы ты не спал, то не разрешил бы мне. — Она захихикала. — Да и не похоже, чтобы ты хотел их спрятать. Не в ящике для носков, по крайней мере. Анастасия всегда первым делом заглядывает в него. Никто не прячет вещи в ящик для носков, если только не хочет, чтобы их нашли.

— Генриетта…

— Ну, послушай меня.

Генри встал и приложил палец к губам.

— Так, — прошептала Генриетта. — Слушай. В дневнике написано только про шкафы. Там сказано, что пять из них не закрываются. Мы пока открыли только три, и один из них закрывается на ключ. Так что есть еще три. И там написано что-то про то, как проходить в них. Я так и знала, что это возможно, только пока еще не совсем понимаю как.

Она бросила первый дневник на кровать, раскрыла второй, ею найденный, и ткнула пальцем в длинный список.

— Видишь? Это как-то связано с замками-компасами. Для каждой двери есть своя комбинация, и если ты наберешь ее на этих замках, можно пройти внутрь.

— Но это же не уменьшит тебя.

Генриетта опять засмеялась.

— Должно. Или шкаф должен увеличиться. Ладно, давай пока откроем оставшиеся три шкафа. Ой! — Она опустилась на колени на кровать Генри и осмотрела стену со шкафами. — В почтовом ящике горит свет.

— Ага.

Генриетта взглянула на Генри.

— А ты туда смотрел снова?

— Нет, Генриетта. Послушай теперь ты меня хоть пару секунд. — Генри сделал глубокий вдох и описал все, что произошло с ним по вине больной кошки.

Генриетта в удивлении запрокинула голову.

— А ты уверен, что не спал?

— Да, я спал. Но когда проснулся, на мне были кошки.

— Это было очень любезно со стороны Блэйка, — сказала Генриетта. — Ты же знаешь, что он тебя недолюбливает, — она оглядела стену. — Они могут открывать двери с другой стороны? Но как?

— Ну, черная не закрывается никакой щеколдой. Я ее припер кроватью.

— А откуда ты узнал, что та кошка была больна?

— У нее были язвы и проплешины.

— Фу, — она сморщила нос. — Это отвратительно.

— Точно, — согласился Генри. — Думаю, она пыталась добраться до моего лица, но не могу сказать с уверенностью.

Генриетта завертела головой.

— Все, не надо мне больше об этом рассказывать. Просто не отодвигай от нее кровать и никогда больше не открывай.

Генри почувствовал, что у него краснеют уши.

— В каком смысле не открывай? Это ты все время хочешь ее открыть.

— Она открылась сама? — спросила Генриетта. — Ты не открывал ее первым?

Генри помедлил.

— Ну, да. Открыл и нашел там свой нож. Я забрал его и снова ее закрыл. — Он промолчал обо всем, что касалось шнурка и колокольчика.

— Вот видишь! — сказала Генриетта. — Кто бы ни был по другую сторону, он положил нож, чтобы проверить, откроешь ли ты ее снова. Поэтому больше не открывай. А теперь давай попробуем найти остальные незапертые двери.

Генри шлепнулся на кровать, стараясь не выходить из себя.

— Может, ты сначала хочешь посмотреть в почтовый ящик? — спросил он.

— Конечно.

Она вприпрыжку подошла к маленькой дверце, а Генри в это время вытащил из тумбочки ключ и отпер ее. Генриетта довольно долго просидела, всматриваясь внутрь, но ноги промелькнули с той стороны лишь однажды.

— Это здорово, но давай посмотрим и остальные, — Генриетта окинула взглядом стену, всматриваясь в номера, которые сама же наклеила на дверцы. — Это номера 24, 49 и 3. Гляди, 24 и 49 прямо тут, рядом друг с дружкой, а номер 3 — в другом конце. Хотелось бы, чтобы они все шли по порядку. Интересно, почему это не так?

Генри уже рассматривал шкафчик под номером 24. Его название было «Клив», а дверца была сделана из твердой темной древесины. Ни задвижки, ни замочной скважины нигде видно не было.

— А в книге написано, как его открыть? — спросил он. — На двери ничего нет.

— Попробуй ударить ее.

Генри стукнул по двери кулаком, но ничего не произошло. Он пошарил вдоль края. Справа он нащупал небольшие петли, а верху — паз, в котором все еще были кусочки штукатурки. Он вычистил их оттуда и потянул дверь на себя.

Подняв облако пыли, дверь с треском распахнулась. Шкафчик выглядел пустым, только в темноте не видно было задней стенки.

— Ничего, — сказал Генри.

— Пошарь внутри.

Генри хотел было съязвить, однако не стал и, засунув руку шкаф, пошарил внутри.

— Я нащупал заднюю стенку, только она никуда не двигается.

— Надави на нее. — Генриетта встала на кровать рядом с ним и заглянула внутрь.

— Ты на меня дышишь, — сказал Генри.

— И что?

— Пахнет ужасно.

— И что? — снова сказала Генриетта.

Генри надавил на заднюю часть шкафа, и ему показалось, что она сдвинулась. Тогда он поднапрягся и нажал, что было силы. Кровать начала отъезжать от стены.

Внезапно дно шкафа поддалось, и Генри по инерции впечатался носом в стену. Его рука оказалась по другую сторону, и, сжав пальцы, он почувствовал в кулаке пригоршню волос. А голова, которой эти волосы принадлежали, дергалась и орала. Генри разжал пальцы и отпрыгнул от стены.

Генриетта сидела на кровати и дрожала.

— Генри, закрой его! Быстро!

Генри потянулся к шкафу.

— Нет, другой, — сказала Генриетта. — Вон там. Что-то только что высунулось из него и схватило меня за волосы.

Генри осмотрел стену. Два шкафа были открыты: номер 24 он только что обследовал, но номер 49, немного выше и правее первого, тоже был открыт.

— Вот черт, — сказал Генри и засмеялся.

— Над чем ты смеешься? Закрой его! — И Генриетта встала, чтобы сделать это самой. Генри снова запустил руку в номер 24 — она вышла из номера 49 и схватила Генриетту за лицо. Она задохнулась от крика и захлопнула дверку шкафа, прищемив ему руку. Генри вскрикнул и повалился на кровать, прижавшись губами к прищемленным костяшкам пальцев и неудержимо хохоча. Генриетта смотрела на него сверху вниз, упершись руками в бока.

— Почему ты смеешься?

Генри попытался ответить, но задохнулся от смеха.

— Это что, была твоя рука? — спросила она. — Если так, то это совсем не смешно.

— Да, моя, — сказал он, усаживаясь ровно и ухмыляясь. — Ну, правда же, смешно. Ты бы видела свое лицо.

— Надеюсь, я тебе хорошенько прищемила руку.

— Не слишком.

Генриетта повернулась к стене:

— Интересно, как это работает?

— Думаю, эти два шкафа как-то связаны, — сказал Генри. — Все, что проходит в один, выходит из другого.

Заставив свое лицо принять более-менее серьезное выражение, он просунул в шкаф левую руку. Большая ее часть высунулась из верхнего шкафа, и Генри потрогал свое лицо, затем взглянул украдкой на Генриетту. Расставив пальцы, он потянулся к ней рукой.

— Оно идет, — произнес он.

— Прекрати.

— Оно идет! — сказал Генри и пошевелил пальцами.

— Прекрати! — крикнула Генриетта и шлепнула его по руке. Но теперь она тоже улыбалась. — Это правда жутковато.

— Давай сделаем это с Блэйком, — предложил Генри.

— Не будь грубым с котом.

— Это не грубость, просто будет забавно.

Блэйк уже давно переместился с кровати и теперь сидел под дверью.

— Иди сюда, Блэйк, — позвал Генри. Он спрыгнул с кровати и подхватил кота на руки. — Хочешь стать волшебным? — И он запустил его в шкаф, который был пониже.

— Только не заставляй, если он не захочет.

Однако Блэйк не возражал. Шкаф совсем не казался ему чем-то необычным. Он зашел внутрь, и почти сразу же его голова показалась в верхнем шкафу, в то время как хвост торчал из нижнего. Казалось, он нашел как раз подходящую ему точку обзора. Он повертел головой, затем лег и принялся вылизывать лапку.

— Ему там нравится, — сказала Генриетта.

— Разумеется, нравится. Это же просто умора, — сказал Генри. — Что у нас там дальше? Номер 2?

— Номер 3. Это на противоположном конце стены, в углу.

Они оставили удовлетворенного разделенного на две части Блэйка и вскарабкались к двери номер 3. Наклеенная на нее бумажка гласила «Мистра». Эта дверца была меньше большинства остальных и гораздо темнее, но не черная. Она казалась грязной. Генри задумался, как бы ее очистить. Генриетта же, не вдаваясь в раздумья, поплевала на поверхность дверцы, подхватила с пола одну из рубашек Генри и начала тереть.

— Надо бы тебе отнести грязную одежду в стирку, а то мама сама за ней придет, — сказала она, не прекращая тереть дверь его рубашкой.

— Я отношу постоянно, — сказал Генри. — И потом забираю обратно.

Генриетта подняла брови:

— А полотенца?

— В смысле?

— Полотенца ты вниз относил?

Генри кивнул:

— Да, однажды.

— Мама собирается завтра стирать полотенца. Ой, смотри.

Генри и без того уже заметил, что вдоль края двери проявился серебряный орнамент. Орнамент шел по кругу, словно стягиваясь к центру веточками. А в самой середине двери располагался маленький, не больше пятидесятицентовой монетки, кружок.

— Твой нож у тебя? — спросила Генриетта. — Ты ведь вынул его из черного шкафа?

— Ну да.

— Где он? — спросила Генриетта, взглянув на него.

— Зачем тебе? — спросил ее Генри.

— Нужен.

— Для чего?

— Просто дай его мне, — Генриетта снова повернулась к нему спиной и занялась дверью.

— Ладно. — Генри перелез через кровать, нашел на полу нож и принес его Генриетте. Она поддела лезвием гладкий металлический кружок, и он отскочил. Под ним было металлическое кольцо. Она просунула в него палец и потянула.

— Это же ящик, — сказала она. Это и вправду был ящик. Он выехал из стены, и они оба отодвинулись назад. Генриетта вытянула ящик из стены целиком, поставила на пол и нагнулась, чтобы посмотреть в открывшуюся дыру. Там было слишком темно, чтобы что-то разглядеть, поэтому она пошарила внутри рукой и сощурила глаза.

— Там что-то есть? — спросил Генри.

— Думаю, там немного теплее. Больше, кажется, ничего.

— А что в ящике?

Они заглянули вместе. Там была старая изорванная тряпка, несколько практически превратившихся в пыль мышиных экскрементов, небольшие кости с кусочками серой кожи, два жука и муха.

— Ну, это скучновато, — сказала она. — Что теперь будем делать?

— Пойдем спать? — спросил Генри.

— Нет. Нам надо попробовать замки-компасы. — Она подошла к краю кровати и, прежде чем поискать глазами дневник, покрутила одну из ручек. Затем подняла тот, что лежал на одеяле, и положила обратно. — Ты куда-то убрал другой?

— Нет, он был у тебя.

— Я знаю, что он был у меня, но ты его не брал?

Генри фыркнул.

— С чего бы я стал его брать?

— Не знаю. Так ты брал его или нет?

— Нет.

Что-то стукнуло под ними этажом ниже, и оба ребенка замерли на месте.

— О, нет, — прошептала Генриетта.

— Что такое?

— Кажется, папа проснулся.

— Может, ему просто надо в туалет, — сказал Генри.

Генриетта взглянула на него и нервно ухмыльнулась:

— Только я оставила комнату дедушки открытой.

— Что?

— И свет не выключила.

— Почему?

— Потому что я была так взволнована из-за дневника, что сразу помчалась к тебе.

— Ну, тогда поспеши. Беги туда, выключи свет и закрой дверь, — посоветовал Генри. — А если папа тебя поймает, расскажи ему всю правду.

Генриетта взлетела с кровати и на цыпочках выскочила из комнаты. Генри слушал, как она шлепала ногами по ступенькам, в любую секунду ожидая услышать голос Фрэнка. Снизу послышались еще звуки, и Блэйк выбежал из комнаты. Генри встал и принялся рассматривать ручки-компасы. Он повертел их, поворачивая по очереди и стараясь в то же время смотреть на все шкафы сразу, чтобы узнать, не произойдет ли чего.

Но ничего не происходило. Двери оставались неподвижными, и этажом ниже тоже было тихо. Ни скрипов, ни голосов — вообще никаких звуков. Он подождал и, когда понял, что прошло уже слишком много времени, вдруг заволновался.

Он очень осторожно спустился и, оказавшись внизу лестницы, прислушался. Но так как ничего не услышал, то ступил на площадку. Блэйк исчез, дверь в комнату дедушки была открыта, и там все еще горел свет. Генри медленно пересек площадку, прошел мимо комнат девочек и их родителей, затем мимо ванной. Он переступил через беспорядок, оставленный Фрэнком на полу, и заглянул в дедушкину комнату.

Дверь была наполовину приоткрыта, так что он мог видеть лишь часть комнаты. Он подкрался ближе и медленно, дюйм за дюймом, просунул голову в приоткрытую дверь. Никого. Некоторые книги валялись на полу — это могло объяснить тот шум, который они услышали. Генри зашел в комнату целиком, и тут его взгляду открылось нечто, значение чего он понял слишком хорошо, гораздо лучше, чем хотелось бы.

Дверь шкафа, стоявшего рядом с дедушкиным книжным шкафом, была открыта. Дверной проем был небольшим, однако вполне достаточным, чтобы в него мог пролезть человек. Свет из комнаты, казалось, не проникал внутрь шкафа, а прямо перед ним на полу лежали ботинок и половина очков. Они явно принадлежали не Генриетте.

Генри знал, что это должен был быть за шкаф, и внезапно он понял, как кто-то мог жить в доме незамеченным. Ему следовало сейчас же пойти и разбудить дядю Фрэнка, отдать ему дневники и ключи и извиниться.

Но вместо этого он встал на четвереньки, глубоко вдохнул и полез в шкаф.

Генри зажмурился в ожидании, что когда он откроет глаза, то окажется уже в другом месте. Однако он лишь уткнулся головой в заднюю стенку шкафа. Выбравшись обратно, он сел на пол и растерянно почесал голову.

Он сидел на полу в комнате дедушки, была ночь, и Генриетта исчезла. Генри рассматривал валявшийся на полу ботинок и сломанные очки в золотой оправе. Это был уже совсем не тот Генри, что две недели назад. Он ни разу не попытался убедить себя, что Генриетта пошла вниз на кухню или в ванную. Он точно знал, что она прошла сквозь шкаф и что с ней туда ушел кто-то еще. Возможно, это был тот человек, которого он видел. И может быть, он забрал ее силой.

Генри был встревожен. Сердце рвалось у него из груди. Он беспокоился, что не сможет вовремя выяснить, как последовать в шкаф за Генриеттой, и она может пострадать. Еще он боялся, что он вообще не сможет ее вернуть до того, как проснутся ее родители. Он встал на четвереньки и снова полез в шкаф, но не обнаружил там ничего, кроме странного запаха и твердой задней стенки. Он вылез наружу и принялся дергать за корешки книг, стоявших в книжном шкафу, надеясь, что одна из них запустит механизм и проход снова откроется. Но ничего не вышло. Он потрогал и подергал каждую вещь вокруг шкафа, каждый кусочек дерева, который казался ему странным, но ничего так и не произошло.

Тогда Генри развернулся и пошел к двери. Он не хотел уходить из комнаты, но ему надо было найти дневник, который читала Генриетта. Как можно тише он прокрался в свою комнату. Оказавшись там, он сбросил с кровати старый дневник, перерыл одеяло, отбросил в сторону простыню из плакатов и наконец заглянул под кровать. Дневник лежал там раскрытый, корешком вверх. Некоторые страницы смялись. Он схватил его, даже не заглянув внутрь, и побежал вниз. Усевшись на пол рядом со шкафом в комнате дедушки, он открыл первую страницу. Вначале он с большим трудом разбирал рукописный текст, но через несколько строчек приспособился и начал читать настолько быстро, насколько мог.

Генри перевернул страницу, взглянул на нее, в нетерпении перескочил глазами куда-то в ее середину и продолжил читать.

Генри встал и подошел к кровати. Под ней лежала смотанная в кучу бурая веревка, один конец которой был привязан к ножке кровати. Сев на край, он перелистал книгу к концу и нашел страницу, которую ему показывала Генриетта — список шкафов, рядом с каждым из которых была указана комбинация ручек-компасов. Генри перелистнул на пару страниц назад.

Генри поперхнулся и перечитал строчку заново. Вот он, в скобках, вписанный на скорую руку комментарий. Его глаза еще раз пробежались по словам и поспешили дальше, надеясь встретить какое-нибудь пояснение.

Генри продолжал сидеть неподвижно. Он так и не нашел ответов на вопросы, роившиеся в его голове, однако он узнал механизм действия шкафов. И хотя он не представлял, как это функционирует и почему, он был уверен, что это сработает.

Было уже очень поздно, а он хотел прочитать оба дневника от корки до корки. Он хотел точно узнать, кто он и откуда. Но Генриетта исчезла. Времени на чтение не оставалось.

Генри уже знал, что будет делать дальше. Он пойдет наверх и попробует угадать, в какой из шкафов попала Генриетта. А потом он проползет в небольшую дверцу в комнате своего покойного дедушки. Быть может, он попадет домой и даже не узнает об этом. А может быть, в какое-нибудь место похуже Эндора.

Выходя из дедушкиной комнаты, он почувствовал себя странно. Дверь он не закрыл, потому что ключ остался у Генриетты. Свет он тоже не выключил, потому что ему не хотелось возвращаться в темную комнату. Поднявшись к себе, он сел на кровать и уставился на замки-компасы. Если он правильно понял то, что написано в дневнике, то от того, какую комбинацию он на них выставит, зависит то, в какой шкаф или место он попадет, когда проползет через больший шкаф этажом ниже. Перед тем как они услышали стуки внизу, Генриетта повернула ручку, то есть та комбинация впустила что-то сюда. Потом Генриетта пошла вниз, чтобы выключить свет и закрыть дверь в дедушкину комнату. И что бы там ни было, оно, должно быть, забрало ее с собой через шкаф.

— Или она сама пошла за ним, — прошептал он вслух.

А после того как она ушла, Генри, пока ждал, снова повернул ручки. Вот почему проход оказался закрыт.

Его подбородок начал клониться к груди, и он почувствовал напряжение в челюсти. Глаза слегка увлажнились, затем закрылись, и он протяжно зевнул. Он не устал и уж точно не чувствовал скуку. Он был весь на нервах, как никогда прежде. И он снова зевнул. Он сделал несколько медленных глубоких вдохов, но этого оказалось недостаточно. Его продолжали мучить зевки, руки были холодными, и в спине покалывало. Хорошо, что он по крайней мере не терял голову и его не тошнило. Пока.

Он встал посмотреть на замки-компасы, в душе надеясь, что комбинация шкафа, в который попала Генриетта, окажется достаточно близко к той, что была выставлена на ручках теперь. Он посмотрел на странные знаки вокруг ручек, затем посмотрел в дедушкин дневник. Генри нашел комбинацию, отстоящую на четыре знака от левой ручки и на два знака от правой. Он посмотрел на номер шкафа и нашел его на стене. Это оказалась выглядящая вполне нормально коричневая дверца. На бумажном ярлычке было написано «Темпор».

Прежде чем выставить комбинацию, Генри удостоверился, что его нож при нем. Затем достал из-за кровати свой рюкзак и положил в него оба дневника. Просунув руки в лямки, он повернулся к замкам-компасам.

Вздохнув, Генри повернул ручки.

В комнате дедушки он прикрыл дверь и всмотрелся во все еще открытый шкаф. Затем подошел к кровати и вытащил веревку. Он знал, что она привязана к ножке кровати, поэтому просто взялся за свободный конец и выключил свет.

Постояв немного в темноте, чтобы дать глазам привыкнуть, Генри опустился перед маленьким шкафом на четвереньки. В одной руке он держал нож, в другой — веревку. С рюкзаком на спине он не проходил в отверстие, поэтому он перевесил рюкзак на живот и протиснулся внутрь.

Его окружало громкое тиканье. Пахло горящим деревом.

Генри продвинулся дальше, и тиканье сделалось громче. Теперь он мог видеть комнату, но свет от камина отражался в чем-то прямо перед ним.

Он был за стеклом.

Генри надавил на него и почувствовал, как оно прогнулось. Он попытался посмотреть вверх, но был так плотно стиснут, что почти не мог пошевелиться. Поэтому он просто приподнял голову. Сверху ничего не было, и Генри прижал подбородок к стеклу и постарался поджать под себя ноги. Пространства для маневра оказалось маловато, и он поднял голову еще выше, чтобы получше вытянуться вверх. Тиканье теперь было очень громким, хотя Генри и не придавал этому большого значения.

Вдруг он ударился головой обо что-то тяжелое. А что-то еще врезалось ему сбоку в затылок. Он вскрикнул и попытался снова опуститься вниз, но лишь еще раз ударился головой. Тут все небольшое пространство заполнилось грохотом и боем: что-то наверху раскачивалось и гремело, словно колокола бились друг о друга.

«Я внутри часов», — подумал Генри.

В комнате началось какое-то движение. Кто-то встал напротив огня. Генри застыл. Шаги приблизились к нему. Генри услышал голос по ту сторону стекла. Голос мальчика.

— Что ты там делаешь? — спросил он.

— Эмм… — произнес Генри и попытался перенести вес с ноги на ногу.

— Почему ты в часах?

Генри закряхтел.

— Я застрял.

— А где же другая часть тебя?

— Тоже застряла.

Мальчик засмеялся.

— Как ты туда попал? И как ты вообще там поместился?

— Как видишь, не поместился. — Генри услышал щелчок, и прижимавшееся к его лицу стекло отодвинулось. Он уперся локтями и вывалился на пол, а затем посмотрел снизу вверх на худощавого белолицего мальчика. Первым, что бросилось ему в глаза, были его губы, а потом он заметил, что штаны на нем натянуты почти до груди, а штанины едва доходят до середины голени.

— Хорошо, что в них всегда оставляют ключи, — сказал мальчик. — А то ты так бы и остался запертым внутри. Как ты туда попал?

Генри обернулся и посмотрел на часы. Это были напольные часы, большие, но не огромные. Маятник уже и не помнил, как ударил Генри, и преспокойно ходил туда-сюда, как ему и полагается. Гири продолжали раскачиваться и ударяться друг о друга.

— Я пришел с другой стороны, — сказал Генри.

— Там секретная комната?

— Нет. Я, в общем, не очень понимаю, как это работает.

— Тоннель?

— Нет. Просто задняя часть часов соединяется с другим местом.

— Это что, волшебство?

Генри не слушал его. Он оглядывал комнату. Перед ним был широкий из гладкого камня камин, низкая изогнутая кушетка и расставленные перед ней похожего вида стулья. Одна из стен выглядела так, словно вся была сплошное окно, но закрытая тяжелыми пурпурными шторами.

— Сейчас ночь? — спросил Генри, присаживаясь.

— Нет, — ответил мальчик. — Просто зима.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне нельзя открывать шторы. Они сохраняют тепло в комнате. Я здесь целый день сижу. Обычно мне не разрешают выходить.

— Кто не разрешает?

— Ну, в основном Анабель. Хотя она приносит мне поесть. В большинстве случаев. Когда вырасту, я ее уволю.

— А девочка тут не проходила? — спросил Генри. Ответ он знал уже заранее.

— Через часы?

— Ага.

— Сегодня?

— Да.

— В общем, скажи ты «вчера», это ничего бы не изменило. Насколько мне известно, ты первый, кто пришел сюда из часов.

Генри цокнул языком и огляделся.

— Готов поспорить, что тут побывал мой дедушка.

— Он был волшебником?

— Нет. Я не знаю, кем он был. В его дневниках это место называется Темпор.

— Мы называем его Хатчинс.

Генри снова взглянул на мальчика.

— Мне пора. Я должен найти свою кузину. Я не знаю, куда она пошла.

— Могла она пройти через часы?

Генри оглядел маленькую комнату, заполненную часами.

— Вряд ли. Как бы то ни было, мне пора идти. — Он подошел к часам и заглянул внутрь. На дне лежала веревка.

— Как тебя зовут? — спросил мальчик.

Генри не оглянулся.

— Генри, — ответил он.

— А меня Ричард. А фамилия у тебя какая?

Генри на секунду задумался над этим.

— Йорк, — сказал он наконец.

— Генри Йорк? Твой отец случайно не адмирал?

— Нет, — сказал Генри. — Я не знаю, кто мой отец.

— Ой, — Ричард подошел ближе. — А мой отец умер. Вот почему остальным приходится обо мне заботиться.

— Сожалею.

— А моя мама сбежала, — мальчик наклонился и заглянул в часы. — Моя фамилия Лидс, правда, я собираюсь ее сменить.

— Сожалею, — снова сказал Генри. — Мне правда надо идти.

— Понятно.

Генри опустился на четвереньки и заполз внутрь часов. Задней стенки не было. Генри двинулся в нее, но уперся головой и не смог пройти. Он сел и сделал глубокий вдох, чтобы не запаниковать. Ричард наблюдал за ним и видел, как Генри пошарил левой рукой внутри часов, нашел конец веревки и с ее помощью нащупал путь сквозь заднюю стенку. С его стороны это выглядело так, словно Генри прошел сквозь твердое дерево. Сначала там исчезли его плечи, но рюкзак, казалось, за что-то зацепился. Тогда Генри плотнее прижался к полу, и рюкзак исчез, а следом за ним исчезли и его ноги, а затем и веревка.

Генри взбежал по лестнице на чердак, больше уже не пытаясь избежать скрипа старых ступенек. Он вытащил из рюкзака дневник и бросил его на кровать перед замками-компасами.

— В этот раз надо быстрее, — прошептал он про себя, перелистывая журнал к концу в поисках страницы с комбинациями. Найдя ее, он пробежал по ней взглядом, посматривая при этом на замки-компасы. Ближайшая комбинация относилась к еще одной маленькой дверце, сделанной из более темной древесины, чем дверь в Темпор. На листочке, приклеенном к ней, почерком Генриетты было написано «Карнасус».

Генри выставил на замках комбинацию и побежал вниз. На спине у него болтался рюкзак, а в руке он держал нож. Он аккуратно прикрыл дверь, чтобы, не дай бог, не захлопнуть ее за собой: ему не слишком хотелось оставаться запертым в комнате.

— Ты ведь должна была взять его с собой, Генриетта! — Где-то на краю сознания пошевелился панический страх, но Генри пытался отогнать его при помощи злости. — Да, — сказал он себе, — взять с собой после того, как украла его из моего ящика. Ящики для носков пока еще не состоят в общем пользовании.

Снова нервничая и делая длинные напряженные вдохи и выдохи, он пошел прямо к шкафу, схватил конец веревки и пополз внутрь, не заметив, что дверца открыта, хотя он в последний раз прикрыл ее за собой.

Он совершенно не представлял, куда он лезет, поэтому продвигался медленно, пристально всматриваясь вперед, не покажется ли чего в пределах видимости. Этим чем-то оказался холодный каменный пол. По обе стороны стояли каменные стены, а над головой смыкался деревянный арочный свод. Свод, с которого впереди ниспадала тяжелая черная портьера, ограничивающая пространство с третьей стороны. Генри приподнялся на колени и огляделся: все пространство было по размеру не больше чулана. Между стенами было немногим больше четырех футов, а от портьеры до задней стены — около шести. Свет сочился в комнату через щели под и над портьерой. Это был холодный белый свет, но достаточно яркий.

Генри встал, подошел к портьере и постарался выглянуть из-за нее. Сладки занавеси плотно прилегали к стенам с обеих сторон. Генри оттянул конец с одной стороны, чего было достаточно, чтобы взглянуть наружу одним глазком.

Он увидел луну. Поначалу он вообще не увидел ничего, кроме луны, чей большой белый круглый лик заполнял собой окно, проделанное высоко в стене. Конечно же Генри не знал, что это окно, на самом деле больше похожее на колодец для света, было построено, чтобы единственный раз в году в полночь проливать свет на черную портьеру перед ним. И он, по крайней мере в тот момент, не осознавал, что лунный свет освещал только черную занавесь, и почти ничего, кроме нее. Он просто оттянул ее пошире и оглядел комнату.

Вдруг по зале прокатился громкий звук гонга, так что у Генри завибрировали все кости. Что-то врезалось в него сзади, он подскочил, наступил на свою собственную ногу, запутался и вывалился из-за портьеры на пол. Нож он выронил.

— Этот путь, — произнес старческий голос, — был закрыт долгие годы.

Вокруг все еще затихало эхо гонга. Генри не вставал. Он огляделся, пытаясь определить, откуда исходил голос. В то же время он шарил руками по каменному полу в поисках своего ножа.

— Назови себя, — сказал голос.

Генри не ответил. Его рука сомкнулась на рукоятке ножа. Повернувшись в сторону, откуда исходил голос, он оттолкнулся от земли и поднялся на ноги. В руке он крепко сжимал свое маленькое орудие защиты.

— Назови себя, — голос повторил вопрос.

На этот раз Генри ответил.

— Я не могу, — сказал он.

Старческий голос разразился смехом и произнес еще несколько слов, которых Генри не понял. От этих звуков у Генри закипела кровь и загорелись щеки.

Внезапно комната словно пробудилась. Вдоль стен вспыхнули огнем факелы и подносы.

Генри моргнул. Комната имела форму овала. С одной стороны ступеньки вели вниз в зал. С другой стоял черный отшлифованный квадратный помост. В нем не было ни одного изгиба, только прямые линии и углы. На нем, высеченный из того же камня, возвышался трон с прямоугольными поручнями и без спинки. Измятая куча ткани восседала на нем.

Тут и там в стенах комнаты были арки, наподобие той, через которую пришел Генри, тоже занавешенные черными портьерами. В интервалах между этими нишами находились подставки, словно предназначенные для искусственных пальм, но вместо этого на них были подносы с огнем.

— Если ты предпочитаешь придираться к словам, — произнес голос, — тогда скажи, как тебя называют другие?

— Йорк, — сказал Генри.

— Эта комната не для лжи. — Куча ткани на пьедестале приняла форму: расправилась, выросла и подалась вперед. На Генри смотрел обернутый в черную ткань старик с длинной белой бородой, которая росла из конца подбородка и за которой виднелась плотная шея. За исключением головы, он был небольшим. Его взгляд был устремлен Генри в лицо.

— Твое имя не Йорк, — сказал он мягко.

Генри помялся с ноги на ногу.

— Мой отец Филипп Луис Йорк, — сказал он.

— Твоего отца никогда не звали Йорк. Я видел его здесь прежде. Никто иной не приходил непрошеным. — Левой рукой человек сжимал деревянный посох. Правая его рука свешивалась через поручень кресла в чашу. Он поднял оттуда нечто белое и шевелящееся, зажатое между его пальцев. Затем положил это себе в рот и улыбнулся.

Генри сжал кулаки.

— Вы забрали мою кузину? Я ищу ее.

Старик засмеялся.

— Она потерялась? Или ты потерялся? Она придет тебя искать? Или это будет твой отец? Как так получилось, что ты нашел этот путь?

— Я не знаю, что это за путь, — сказал Генри. — Их очень много.

Старик указал посохом на Генри.

— Ты не знаешь о многих путях. Ты не можешь этого знать. Ты слишком молод. Магия просто уничтожила бы тебя.

— Я знаю, — сказал Генри и порылся в памяти, стараясь припомнить список из дедушкиного дневника. — Я знаю путь в Темпор. Я был там этой ночью. Я знаю пути… в Мистру, к Бадонскому Холму и в Бизантамум. Я знаю путь в Аризону. — Человек еще больше наклонился вперед. Он прикрыл глаза.

Генри продолжил, надеясь, что незнакомец не заметит разницы.

— И еще в Бостон, Флориду, Канзас, Вермонт, Мексику, Африку и Нью-Йорк.

Человек все еще смотрел на него холодно и невыразительно.

— Я знаю путь в Эндор, — сказал Генри и заметил, как удивление отобразилось на лице старика.

— Твой отец рассказал тебе обо всем этом?

— Мой дед написал о них.

— Скажи мне, как называется это место? Я не думаю, что это известно многим.

— Карнасус, — сказал Генри.

Старик долго сидел неподвижно, прежде чем снова заговорить:

— Где же твой дед написал обо всех этих вещах?

— В книге, которая у меня есть, — сказал Генри. — Дома, — соврал он.

— Где твой дом?

Генри не хотелось снова называть Канзас.

— Генри, — сказал он.

— Генри?

— Это место называется Генри.

— И ты пришел сюда из Генри. Сколько времени это заняло у тебя?

— Немного. И мне пора обратно. Мне все еще нужно найти свою кузину.

Старик откинулся назад, снова достал что-то из чаши и медленно прожевал.

— Я не ожидал, что ты придешь. Я считал, несмотря на древние слова, что проход утерян и никогда уже не откроется. У меня есть и другие, которых мне достаточно. Но теперь, когда явился ты, я не могу позволить тебе уйти.

— Мне нужно найти свою кузину.

— Здесь ее нет.

Генри отступил назад к черной портьере.

— Двери могут быть закрыты с обеих сторон, — сказал его таинственный собеседник. — Ты не найдешь ее открытой.

Генри отодвинул портьеру. Прямо за ней стоял Ричард. Он выглядел напуганным.

— Прости, я тебя толкнул, — прошептал он.

Генри просто не знал, что на это сказать. Он намеревался быстро нырнуть в проход, а потом скорее добежать до замков-компасов прежде, чем за ним кто-нибудь последует. Но он не мог оставить Ричарда тут. Он посмотрел на пол и увидел веревку.

— Сейчас же иди назад, — сказал он и задвинул портьеру.

— Путь закрыт? — спросил старик. — Тебе будет позволено уйти после того, как мы еще немного поговорим о твоей книге. Я не задержу тебя здесь надолго. Я не желаю возвращения твоего отца. — Он засмеялся. — Странно, что я знал не обо всех его сыновьях. Разумеется, иметь всего шестерых должно было стать для него огорчением. Я должен был догадаться, что будет и седьмой.

— Я единственный в семье, — сказал Генри. Однако теперь он уже не был так уверен. Особенно после того, что он прочитал. Он услышал шаги и обернулся. Два человека поднимались к нему по ступеням, у обоих в руках были посохи. Генри раскрыл свой нож и плотно ухватил за рукоятку, прижав лезвие пальцем. Они приближались к нему, вытянув вперед руки, и начали петь низкими голосами.

Генри ощутил тяжесть внутри, словно его окатило волной неги. Они подошли еще ближе и повторили свои действия. На этот раз тяжесть ощущалась еще сильнее, но словно бы проходила сквозь него. Они остановились перед ним, и один вытащил из своего одеяния длинный нож и принялся водить им по воздуху, что-то бормоча. Другой дотронулся до Генри.

Генри резко взмахнул своим маленьким ножом. Оба неизвестных отпрянули в стороны. Человек с ножом споткнулся и упал. Второго Генри ударил в голову, но скорее кулаком, чем ножом. Затем он влетел за портьеру и был рад увидеть, что Ричарда там нет. Он упал на четвереньки и пополз настолько быстро, насколько мог, обратно в комнату дедушки, держась одной рукой за веревку. Оказавшись там, он выкатился на пол, выдернул веревку из шкафа и захлопнул дверцу. Ричард стоял позади него, раскрыв рот.

— Не шуми, — сказал Генри и передал ему нож. — Не позволяй никому пройти сюда. Я сейчас буду.

Генри на цыпочках выбежал из комнаты и помчался наверх. Поставив замки-компасы на пустую комбинацию, он так же на цыпочках быстро спустился вниз. Ричард ждал его, белый как полотно.

— Чья-то рука распахнула дверь, но я ударил ее. — Ричард показал на шкаф. — И снова закрыл дверь.

Генри присел на корточки, медленно раскрыл шкаф и заглянул внутрь. Рядом с задней стенкой сама по себе лежала кисть. Руки не было.

— Только не это, — произнес Генри.

— Что такое? — спросил Ричард и нагнулся, чтобы посмотреть.

Генри сделал глубокий вдох.

— Я отрезал ему кисть.

— Как?

— Когда переключил шкаф.

Ричард взглянул на него.

— И что ты с ней собираешься делать?

Генри на мгновение задумался.

— Думаю, надо ее вернуть.

— Ну, это ведь не твоя вина.

— Я знаю, — сказал Генри, — но мне не нравится перспектива закапывать ее на заднем дворе или что-нибудь в этом духе. Может быть, они смогут приделать ее на место. Слушай. Ты сиди здесь, а я пойду и снова открою шкаф. Он будет открытым всего пару секунд. Как только ты увидишь, что задняя стенка шкафа исчезла, протолкни ногой эту штуку на ту сторону. Ладно? У тебя будет только пара секунд, так что не мешкай.

— Погоди. Эй, погоди! Ты уверен? — спросил Ричард.

— Да. Приготовься. — Генри снова вышел из комнаты и проскрипел по ступенькам к себе наверх. Это точно должно было кого-нибудь разбудить, но в данный момент это его не волновало. Оказавшись перед шкафами, он вздохнул и снова выставил ручки на Карнасус. Досчитав до двух, он опять повернул их и пошел вниз. Криков он не услышал, так что, кажется, все прошло нормально.

— Это было отвратительно, — сказал Ричард.

— Получилось?

— Да, только ты отрезал кончик моего ботинка. — Генри посмотрел на его туфлю из мягкой кожи. Самый кончик был отрезан так, что линия отреза проходила в каких-то миллиметрах от большого пальца. Он снова поднял глаза на Ричарда.

— Зачем ты пошел за мной? Тебе надо вернуться.

— Почему?

— Потому что ты не можешь здесь остаться.

— Почему не могу?

— Ну, — сказал Генри, — хотя бы потому, что никто здесь не знает, что я могу перемещаться в другие места, а еще пропала моя кузина, и мне надо ее найти до окончания ночи. Она может быть в большой беде, а если и нет, нам все равно достанется.

— Я помогу тебе в ее поисках. — Ричард нервно подергал себя за толстую нижнюю губу.

Генри покачал головой:

— Тебе надо вернуться.

— Я не понимаю почему, — сказал Ричард. Он подошел к кровати и сел. — Кто здесь спит?

— Никто тебя сюда не приглашал, — сказал Генри.

— А тебя никто не приглашал в мои часы. Я ведь мог тебя в них оставить. Так кто тут спит?

— Это была комната моего дедушки. — Генри скрестил руки на груди. — Он умер, и сейчас здесь никто не спит.

— Тогда я могу здесь остаться. — Ричард улыбнулся. — Тебе не обязательно рассказывать своим родителям.

— Это дом моих дяди и тети.

— Значит, можешь не рассказывать им.

— Нет, — сказал Генри.

Ричард фыркнул.

— Ладно, разреши мне по крайней мере помочь тебе найти твою кузину, — сказал он. — А под утро я уйду.

Генри уставился на одутловатое лицо мальчика.

— Не стоит меня уговаривать, — сказал Ричард. — Я все равно останусь, что бы ты ни говорил.

Генри тяжело вздохнул.

— Ладно, — он ткнул пальцем в худощавого мальчишку. — Но ты будешь делать то, что я скажу.

— Хорошо, — сказал Ричард и широко улыбнулся. Генри не понравились его зубы.

— Ладно. Тогда пойдем, — сказал Генри. — Нам надо подняться наверх и выбрать следующее место. Только тихо. Все остальные спят. И не закрывай дверь. — Генри вышел из комнаты и, не оглядываясь, пошел наверх. Он услышал, как Ричард споткнулся обо что-то на растерзанном ковре, но оставил это без внимания. В комнате он вытащил из рюкзака дневник и принялся искать следующую подходящую комбинацию и, когда нашел, едва не засмеялся. Он ожидал найти Генриетту там. И если она действительно там, то он знал, что вернуть ее будет проблематично. Он собирался повести Ричарда на Бадонский Холм.

Генри выставил нужную комбинацию и попросил Ричарда не задавать вопросов, не трогать двери и не создавать столько шума при ходьбе.

Ричард очень старался не задавать вопросов, когда они стояли в странной спальне и когда он смотрел, как Генри заползает в шкаф. Он сделал все очень хорошо, хотя пополз следом за Генри гораздо ближе, чем тот просил, постоянно трогая его за ноги, чтобы убедиться, что они все еще перед ним.

Добравшись до задней стенки шкафа, Генри ощутил, что поднимается наверх. Сначала он почувствовал под пальцами землю, а затем траву. Потянув за собой веревку, он протиснулся наружу и вылез из дерева на свежий воздух. Он увидел необъятное небо, которое было как будто ниже, чем то, что он видел прежде в своей жизни. Он оглянулся на дерево и подумал, что, хотя ствол был довольно толстым, трещина не выглядела достаточно большой, чтобы в нее можно было пролезть. Затем он увидел, как оттуда показалась голова Ричарда, который тут же усиленно заморгал. И Генри залился смехом. Он действительно был на Бадонском Холме. Ярко светило низкое солнце, и бриз поднимал волны колыхающейся травы, которые разбивались о края серого камня, пряча кости, которые, как было известно Генри, там лежали. Тут что-то подпрыгнуло и вскочило на булыжник прямо напротив солнца, так что Генри пришлось прищурится, чтобы разглядеть.

— Блэйк! — крикнул он и засмеялся еще громче. — Ричард, она здесь. Она обязана тут быть. Идем!

Ричард все еще моргал от яркого света, но все же видел кота, небо, траву и верхушки огромных, покачивающихся на ветру деревьев. Это было так красиво. Он был младше Генри, и ему не хотелось расплакаться перед ним. Он встал и закрыл глаза.

— Мне тут нравится, — произнес он.

Генри уже стоял на каменной глыбе, держа на руках Блэйка. Ричард попытался взобраться туда же, но у него не получилось. Генри подал ему руку и помог залезть.

Потом они оба встали и, окинув взглядом лес, принялись вглядываться вдаль.

— Это гораздо больше похоже на гору, чем я думал, — сказал Генри. — И еще этот странный запах.

Блэйк спрыгнул с его рук на камень, а затем на землю.

— Это море, — сказал Ричард и показал пальцем на голубую полоску под самым горизонтом, почти скрытую за верхушками деревьев. — Я однажды уже чувствовал этот запах. Видишь там воду? Мы очень высоко. Это остров?

— Не знаю, — сказал Генри. — Но нам пора идти. Генриетта может рассчитывать только на нас.

Генри слез с каменной глыбы и тут же чуть не упал, споткнувшись о кота. Блэйк сидел у его ног, тупо уставившись на него. Затем он побежал, насколько Блэйк вообще мог бегать, к дереву и нырнул в расщелину. Но тут же вылез оттуда и снова подошел и уставился на Генри. А затем опять побежал к расщелине.

— Кажется, кот хочет вернуться, — сказал Ричард.

— Мы скоро вернемся, Блэйк. Но сначала нам надо найти Генриетту. — Генри развернулся и начал спускаться по склону к старой разбитой стене. Ричард пошел за ним. Блэйк обогнал их, запрыгнул на руины стены и, выгнув спину, зашипел на Генри.

— Блэйк, прекрати! — сказал Генри. Он схватился рукой за край стены, чтобы перепрыгнуть, но тут же быстро ее отдернул, потому что из нее уже текла кровь. Блэйк сел и притих, но на тыльной стороне ладони Генри уже красовались четыре глубокие царапины от его когтей. — Блэйк! — завопил Генри. — Брысь! Иди домой или делай что хочешь, но нам надо найти Генриетту, — он прижал царапины к губам.

Ричард неуверенно подошел к Генри.

— Может, ее здесь нет, — произнес он.

— Раз кот здесь, то и она должна быть здесь, — сказал Генри. — Вполне очевидно.

— А мог кот попасть сюда вслед за нами? — спросил Ричард.

Генри вздохнул. Ему нельзя было злиться. Потому что разочарование в любую минуту могло перерасти в отчаяние. Ричард мог быть прав, и если он прав, то они могли уже никогда не найти Генриетту. Он повернулся к Блэйку.

— Лучше бы ты был собакой, — сказал он. — Где Генриетта? — он посвистел. — Ищи Генриетту!

Блэйк был оскорблен таким обращением, но все же спрыгнул со стены и не спеша пошел, держа хвост трубой, обратно в сторону дерева.

Генри втянул в себя столько бадонского воздуха, сколько мог, и прислушался к бризу, шелестевшему бесчисленными листьями. Движение воздуха было легким и едва заметным, но, касаясь листьев, этот легкий бриз создавал сильный и продолжительный шум, подобный шуму водопада. Генри чувствовал дуновение ветра на своем лице, чувствовал запах мха, мягкой земли и солнечного света. Его тело трепетало от чего-то непонятного. Волшебство? Воспоминания? Он не мог задержать взгляд на какой-нибудь одной точке. Его глаза словно пытались ухватить какое-то неуловимое движение. Они пытались уловить движение ветра.

«Вот где мне бы хотелось быть, — подумал Генри. — Почему ты не можешь быть здесь, Генриетта? Почему я уверен, что ты сейчас в каком-то ужасном месте?»

Генри повернулся и увидел, как тощие ноги Ричарда исчезли в расщелине дерева. Блэйка уже не было. Генри снова вздохнул и поплелся к дереву, шаркая пальцами ног по земле.

Генриетта сбежала вниз по чердачной лестнице, но отца на площадке не обнаружила. В щели под дверью ванной комнаты света не было. Дверь в комнату дедушки по-прежнему была открыта, и там все еще горел свет. Либо он что-то уронил в спальне, но еще не вышел; либо он что-то уронил в спальне и вообще не собирается оттуда выходить; либо он вышел, увидел, что в комнате дедушки горит свет, и зашел внутрь, чтобы найти всему этому объяснение.

Генриетта на цыпочках подбежала к приоткрытой двери, заглянула и увидела, как отец исчез из поля видимости. У нее екнуло сердце: она поняла, что все ее надежды на то, чтобы и дальше заходить в комнату дедушки и хранить его дневник и ключ, только что пропали навсегда. Но Генриетта была храброй девочкой, так что она взяла себя в руки и приготовилась к неизбежному объяснению. Расправив плечи и натянув на себя улыбку, Генриетта вошла в комнату.

Она раскрыла рот, но сказать ничего не успела, так и оставшись стоять с открытым ртом. Перед собой она увидела спину маленького, старого, если верить свисавшим над ушами седым волосам, лысеющего человека. И пиджак на нем был такой, какой обычно носят старики: коричневый в клеточку, а на локтях — плохо пришитые заплатки. Он стоял около книжного шкафа, перебирая корешки старинных книг и бормоча что-то себе под нос.

Не существует какого-то определенного протокола, которого следует придерживаться маленьким девочкам, когда они обнаруживают маленького старого человека, копошащегося в и так уже достаточно таинственной комнате. Так что Генриетта сделала все возможное в подобной ситуации.

— Прошу прощения, — произнесла она тихо.

Старичок обернулся, уронив на пол несколько книг. У него было лицо, казавшееся слишком маленьким по сравнению с его головой, а у левого глаза он держал стекло из сломанных очков. Секунду он смотрел на Генриетту, и она постаралась ему улыбнуться. Затем он бросился на пол, да так быстро, что Генриетта раньше и не подозревала, что такое возможно. Она начала расспрашивать, все ли с ним в порядке, но он открыл дверцу в основании книжного шкафа и полез внутрь.

— Эй, подождите, — сказала она ему вслед. — Я просто хочу с вами поговорить.

Она подскочила к нему и ухватила за ногу. Он лягнул ее в живот, оставив у нее в руках ботинок. Генриетта жестко приземлилась на пол, хватая ртом воздух, а нога человека исчезла в шкафу.

Генриетта замешкалась. Еще один волшебный шкаф, да еще в комнате ее дедушки. Этот старик. Ее шанс получить ответы на вопросы только что от нее уполз. Она опустилась на колени на пол и на ощупь полезла в темноту. Когда ее ноги уже исчезали в шкафу, в комнату вошел Блэйк. Он гораздо больше Генриетты знал о том, насколько рискованно было то, что он собирался сделать, но его кошачий ум не намерен был давать этому критическую оценку. Поэтому он побежал прямо к шкафу со скоростью, которую развивали разве что местные койоты, а Дотти и подумать не могла, что он был на такое способен. Только что он мог видеть ноги Генриетты, а через мгновение их уже не было. Деревянная стенка шкафа встала на место и сейчас же снова исчезла. Блэйк ворвался в темноту и почувствовал, что земля под ним поднимается вверх, пока не выскочил на залитую солнцем высокую траву. Ему не было нужды осматриваться, чтобы понять, что Генриетты здесь нет. Он развернулся и попытался пролезть обратно в трещину в старом дереве и затем в шкаф.

Но путь за ним закрылся.

Блэйк был здравомыслящим котом, поэтому не стал терять время на ненужные волнения. Он просто не знал, как это. Поэтому он подошел к камню, запрыгнул на него и растянулся в лучах солнца.

Окажись на месте Фрэнка кто-нибудь другой, он непременно начал бы задавать Ричарду разные вопросы. Он, наверное, поинтересовался бы у мальчика, кто он такой и как здесь оказался. Но Фрэнк был не из тех, кто задает лишние вопросы. Он сразу подошел к шкафу, опустился перед ним на четвереньки, заглянул внутрь и остановился перед задней стенкой. Он слушал странные чавкающие звуки, сопровождаемые содроганием воздуха, и не мигая смотрел прямо перед собой, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Там, где должна была быть задняя стенка шкафа, теперь была мерцающая поверхность, словно задняя стенка была на месте, но в то же время ее там не было. Темнота чередовалась со вспышками света.

Фрэнк вылез из шкафа, встал и вышел из комнаты, даже не взглянув на Ричарда. Он сразу пошел к чердачной лестнице и медленно поднялся вверх.

Двери в комнату Генри были открыты, и Фрэнк заглянул туда. На полу валялось скомканное одеяло и склеенные вместе в одну большую простыню плакаты. А на стене не было штукатурки — только дверцы шкафов, такие, какими Фрэнк их помнил.

На кровати Генри сидела Анастасия. Когда Фрэнк вошел в комнату, она повернулась к нему.

— Папа! Генри ободрал всю стену, но только посмотри, что он нашел! Ты когда-нибудь такое видел? Не знаешь, как они открываются? — Она снова повернулась к стене и повертела одну из ручек-компасов. — Кажется, для этого надо знать шифр.

— Не трогай это, Анастасия! Быстро слезай с кровати. — Несмотря на то что ей нечасто доводилось такое слышать, Анастасия сразу заметила серьезность в тоне отца. Она отпустила ручку и быстро соскочила с кровати.

— Где Генри? — спросил Фрэнк.

— Не знаю. Мы и Генриетту найти не можем. Они оба не спали ночью, но Пенни не разрешала мне встать до тех пор, пока не стало светло. Она сейчас пошла искать их в амбар. А это кто? — Анастасия показала пальцем куда-то ему за спину. Фрэнк обернулся и обнаружил, что Ричард стоит прямо за ним и тоже заглядывает в комнату.

— Как тебя зовут? — спросил Фрэнк.

— Ричард Лидс, — ответил Ричард.

— Анастасия, мне нужно, чтобы ты сейчас сосредоточилась, — сказал Фрэнк. — Ты помнишь, как были расположены эти ручки перед тем, как ты их покрутила?

Анастасия замотала головой.

— Я что-то сделала не так? — спросила она. — Я что-нибудь натворила?

Фрэнк улыбнулся.

— Иди вниз. Нам с Ричардом надо поговорить. Если найдете Генри с Генриеттой, скажите мне, ладно?

Анастасия сбежала по лестнице, а Фрэнк взял Ричарда за плечо и завел его в комнатку Генри. Ричард нервно перебирал пальцы, а затем принялся теребить губу. Фрэнк был все еще в пижаме, а волосы на его голове стояли дыбом. В таком виде они оба уселись на кровать Генри.

— Рассказывай, что произошло, — начал Фрэнк.

— Генри попал в мой дом через напольные часы, а потом я последовал за ним, но он об этом не знал. Потом мы искали Генриетту, но так и не нашли, хотя нашли кота. Мы побывали в самых разных местах. Генри сказал, что он проверит еще одно, прежде чем будить дядю Фрэнка. Но в этот раз я остался. Вы — дядя Фрэнк?

Фрэнк кивнул. Мгновение он сидел неподвижно, переваривая информацию, которую получил от Ричарда.

— Ричард, а где ты живешь?

— Хатчинс, — сказал Ричард.

Фрэнк наморщил лоб.

— А где находится Хатчинс?

— Это в Британии, — сказал Ричард. — А мы сейчас в Британии?

Фрэнк отрицательно покачал головой.

— Нет, мы сейчас в Канзасе. А какой сейчас в Хатчинсе год?

— Тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Правление королевы Аскью.

— Не та Британия, — Фрэнк вздохнул. — Я подозревал что-то в этом роде. Ричард, ты устал?

— Да.

— Можешь тут немного поспать пока. Я скоро вернусь, и, возможно, мне придется тебя разбудить.

На этих словах Фрэнк вышел из комнаты, а Ричард плюхнулся лицом вниз на кровать Генри и уснул еще до того, как Фрэнк добрался до низа лестницы.

На площадке второго этажа стояла Дотти в халате. Она стояла, скрестив руки на груди, со всклокоченными волосами, и по ее глазам было видно, что она взволнована.

— Фрэнк, что тут происходит? — спросила она. — Комната открыта.

Фрэнк остановился и набрал воздуха в грудь.

— Генри ушел в один из шкафов. Генриетта тоже пропала. Она была первой, а Генри, судя по всему, отправился на ее поиски.

Дотти прислонилась к стене и медленно соскользнула на пол. Она прижала ладонь ко рту, затем закрыла руками глаза.

— Прости меня, дорогая, — сказал Фрэнк. — Мне нужно было вмешаться. Я просто не хотел его ограничивать.

Дотти сидела без единого движения.

— Дотс, там наверху мальчик, которого Генри привел с собой из одного из шкафов. Пока он спит, но вскоре ему надо будет чем-нибудь подкрепиться.

Дотти встала и посмотрела Фрэнку прямо в глаза.

— Ты ведь пойдешь их искать?

— Я не вижу другого выхода.

— Ты знаешь, в какой из шкафов они попали?

— Нет. Когда я поднялся наверх, Анастасия возилась с ручками. Так что мне придется гадать. Это может занять много времени.

Дотти стиснула зубы.

— Фрэнк, твой дом здесь, ты же знаешь. Помни об этом.

Фрэнк ничего на это не ответил. Дотти повернулась к нему спиной и пошла обратно в их комнату.

В комнате дедушки Фрэнк поднял сломанные очки и сел на пол. Вытянув из шкафа остаток веревки, он увидел ее обрезанный конец. Он пошарил рукой внутри и убедился, что задняя стенка теперь твердая. Минутку поразмыслив, он поднялся и снова пошел на чердак. Ричард храпел.

Вначале Фрэнк осматривал комнату, стараясь не шуметь, но после нескольких особенно громких скрипов и шуршания смятыми плакатами он убедился, что разбудить Ричарда будет не так-то просто. Теперь уже не таясь, он осмотрел стену шкафов, затем нагнулся и увидел, что ножка кровати придвинута к черной дверце.

Снова спустившись вниз, он нашел Дотти уже за столом в гостиной. Она сидела, все так же прикрывая рот рукой, но не плакала. И Фрэнк знал, что плакать она не станет. В углу комнаты, прислонившись к стене, стояла Анастасия и смотрела на маму. Она пыталась узнать у нее, что случилось, но Дотти ее не слушала. Поэтому Анастасия просто ждала в углу. Когда же в комнату вошел Фрэнк, Дотти подняла на него глаза.

— Генри? — спросила Анастасия. — Генриетта с ним?

— Я не знаю, — ответил Фрэнк.

— Фрэнк, — обратилась к нему Дотти, — с ними все будет в порядке? В смысле, на самом деле. Скажи, ты думаешь, что сможешь их найти?

Фрэнк провел рукой по волосам и надул щеки.

— Честно говоря, Дотс, мне нужно немного везения. Я уверен, что смогу их отыскать, если у меня будет достаточно времени. А это зависит от их смекалки и от того, с чем они там столкнутся. Весь вопрос в том, куда они попали: где-то найти их не составит проблем, а где-то — будет трудно.

Фрэнк присел рядом с Дотти и положил руки на стол.

— Анастасия, — обратился он к дочери, — сбегай позови сестру. Сейчас мама вам все объяснит, насколько это возможно.

Анастасия не двинулась.

— Иди, — сказал Фрэнк. И она пошла. — А теперь, — обратился он к Дотти, — мне пора начинать. Не разрешай девочкам подниматься наверх одним. Если ты думаешь, что вам лучше пока оставить дом, я вас только поддержу.

— Ты должен им все рассказать.

— У меня нет на это времени. Чем скорее я начну, тем лучше. — Фрэнк поцеловал жену в лоб и встал. Он услышал, как дверь сзади распахнулась, и тут же в комнату влетели Пенелопа и Анастасия.

— Мне надо найти ваших сестру и кузена, — сказал Фрэнк. — Ваша мать попробует вам объяснить, что происходит. Когда она закончит, будьте добры делать все, как она велит. — Сказав это, он развернулся и вышел.

Некоторое время Анастасия и Пенелопа сидели тихо и смотрели на маму. А она смотрела на них.

— Что ты хочешь нам рассказать? — спросила Пенелопа.

— Даже не знаю, — сказала Дотти. — Я не уверена.

— Ты расскажешь, куда пропали Генри с Генриеттой? — спросила Анастасия.

— Я сама не знаю. Как раз это сейчас и пытается выяснить ваш отец.

Все снова замолчали. Наконец Дотти глубоко вдохнула и заговорила.

— Кажется, ваш отец теперь надолго занят, так что я попробую вам рассказать обо всем. — Она приподнялась, заправила пряди волос за уши и оперлась о стол. — Я расскажу вам все, что знаю сама.

Девочки приготовились слушать, но Дотти снова замолчала. Девочки задержали дыхание, надеясь, что она не передумает рассказывать. Тогда Дотти начала свой рассказ.

— В то время мне было столько же лет, сколько тебе, Пенелопа. Однажды летом я шла домой. Занятия в школе только начались. Генри в то время был более многолюдным, чем теперь, и, казалось, все его жители без памяти любили бейсбол. В городе было много мальчишек. Все они состояли в бейсбольных командах, которых в то время тоже было много. Они даже создали что-то вроде бейсбольной лиги. У каждой команды было свое домашнее поле, которое им выделял кто-нибудь из местных фермеров. Одно из таких полей было прямо за нашим домом.

Дотти сжала и разжала пальцы. Ее взгляд был направлен куда-то мимо дочерей: она словно смотрела сквозь года, перебирая в памяти лето за летом.

— В тот день, — продолжала она, — придя домой, я увидела, что мой отец стоит на лужайке перед домом и наблюдает за игрой. Рядом с ним стоял какой-то мальчик. Меня совсем не прельщала перспектива знакомиться с ним, так что я прокралась на задний двор и зашла в дом через заднюю дверь. В тот же день этот мальчик появился у нас за обеденным столом, но со мной он не заговаривал. Он был старше, худой, с темными волосами, веселой улыбкой и удивительными вечно смеющимися глазами. Я никогда до этого не видела, чтобы мальчик сидел так прямо. И чтобы смотрел на окружающих так, словно видит их насквозь. Таким был этот мальчик. И кроме того, он совсем не боялся папы. Твоя тетя Урсула все время с ним флиртовала. Мы с мамой молчали, а папа все расписывал нам, какой же у парня замечательный удар. На большом пальце у него было кольцо — большая серебряная печатка, которую используют, чтобы ставить печать на воске. Урсула за время обеда, наверное, раз двадцать попросила его показать ее. На следующий день, когда я возвращалась из школы, этот мальчик уже играл с ребятами в парке, и я остановилась посмотреть. Удар у него и правда был что надо. А днем позже я встретила его в школе. Вскоре о нем говорил уже весь город, включая взрослых. Но все разговоры обычно сводились к бейсболу и к тому, как этот мальчик поможет бейсбольной команде нашей школы. Тогда же пожилая чета Уиллисов пригласила его жить с ними.

— Что? — спросила Пенелопа. — Серьезно? Так вот почему…

Дотти улыбнулась.

— Погоди. Скоро все узнаешь. Прошло не меньше года, прежде чем я наконец-то с ним заговорила. Я снова возвращалась домой, когда он догнал меня и сказал, что ему нужна моя помощь, чтобы попасть к себе домой. Он сказал, что живет в каком-то другом городе, где никто не играет в бейсбол, и ему обязательно нужно туда вернуться. Мы остановились, и он попросил меня присесть, а затем рассказал необычную историю. В его семье была традиция, что мальчики, прежде чем занять подобающее место в своем городе, должны были на год покинуть родительский дом в поисках приключений. Два его брата отправились таким образом на войну и были убиты. Но его приключение было иного рода. Мой отец много раз бывал в их городе, но ходил только в библиотеку. И поначалу никто не обращал на него никакого внимания. Но затем оттуда начали исчезать какие-то, видимо, очень важные книги. Вашего дедушку изгнали из города, а мальчика направили проследить за ним. Он следовал за моим отцом всю дорогу от города через холмы и леса, пока наконец не пришел к спрятанной в горах долине. Там, окутанные виноградной лозой и укрытые кустарником, были руины древнего храма. Мальчик наблюдал за моим отцом издалека и видел, как тот направился прямо к дыре в разрушенной стене, ступил в нее и скрылся из виду. Мальчик остался ждать, но в конце концов не выдержал и последовал за ним. Когда он прошел в отверстие в стене, какая-то сила прижала его к земле, и он выполз уже в спальне моих родителей. Он быстро выбежал из дома и натолкнулся на моего отца, потягивающего лимонад, стоя на крыльце. Отец сразу его узнал, и мальчик спросил его, волшебник ли он и воровал ли он книги из библиотеки. Отец рассмеялся и сказал ему, что он совсем не вор, а исследователь. Затем он вывел его во двор и показал, как играют в бейсбол. Его год приключений оказался годом бейсбола здесь, в Генри.

Анастасия никак не могла дотерпеть до конца рассказа.

— Дедушка был волшебником? — спросила она. — По-настоящему?

Дотти вздохнула.

— Нет, не был. Но он нашел немного волшебства. Мальчик рассказал мне, что ваш дедушка мог сделать так, чтобы дверца в его комнате вела в разные места. И мальчику очень надо было найти способ, чтобы эта дверь привела его в родной город. Ваш дедушка сказал ему, что это невозможно. Старая стена на другой стороне обрушилась, и теперь проход был закрыт. Но мальчик ему не поверил и поэтому попросил меня помочь. Он зашел ко мне, когда родители были в гостях, а Урсула — у друзей, и мы пошли в спальню посмотреть на тот самый шкаф. Но он никуда не вел. Тогда я привела его в маленький кабинет моего отца, расположенный на чердаке. Сейчас там живет Генри. Двойные двери комнаты были закрыты, но мальчик распахнул их ударом ноги. Тогда мы зашли в папин кабинет и увидели много шкафов, а также книги, которые он собирал. Там же мы нашли его записи, в которых рассказывалось, что за место было за дверцей каждого шкафа, и объяснялось, как эти маленькие дверцы работают. В каждое из этих мест можно было попасть через шкаф в спальне этажом ниже.

Дотти замолчала и посмотрела в широко раскрытые глаза дочерей.

— Ни одно из названий не показалось мальчику знакомым. Поэтому мы выбирали места наугад и снова и снова проходили туда и обратно через шкаф в спальне, пока не попали наконец в очень… неприветливое место, откуда нас не хотели отпускать. Но потом туда пришел наш дедушка и каким-то образом убедил нас отпустить. Когда мы вернулись, он закрыл за нами проход. Он был страшно на нас зол. Он сказал, что все это время пытался отыскать другой путь в мир, откуда мальчик был родом, и что он обязательно поможет ему вернуться, когда найдет путь. Но он так и не смог его найти. Или, по крайней мере, сказал, что не может. В конце концов он перестал пользоваться шкафами, потому что странные вещи стали проникать через них с другой стороны и в его спальне, и в кабинете. Неприятные вещи. А в один прекрасный день он вообще перестал закрывать дверь своего кабинета, и когда мы туда заглянули, то увидели, что шкафов больше нет. Он покрыл всю стену слоем штукатурки, которая скрыла дверцы из виду.

А мальчик остался немного пожить в Генри и продолжал играть в бейсбол, потому что уже больше не мог вернуться домой.

Генри чихнул, подождал, чихнул еще раз и затем извернулся и придвинулся ближе к выходу из того места, чем бы оно ни было, в котором он застрял. По крайней мере, тут был свет.

Кто-то говорил. Мужской голос. Он громко закончил свою речь, и какие-то невидимые люди зааплодировали.

Когда заиграла музыка, Генри выглянул наружу и заморгал от неожиданности. Он видел все то же, что видела прежде Генриетта, разве что изменились танец и музыка. В глазах у него зарябило от вихря цветов. Его взгляд пробежался по стенам и остановился наверху. Там под высоким сводчатым потолком, поддерживаемые цепями, висели три огромных золотых канделябра, освещавших зал сотнями мерцающих огоньков пламени.

Его глаза заслезились, и Генри почувствовал, что внутри него назревает еще один чих, так что он прикрыл рот рукой, чтобы заглушить звук. Затем он поморгал и снова выглянул в искрящийся зал.

— Кто там? — голос принадлежал девочке. В окружавшем шуме Генри его едва расслышал. Он ничего не ответил, но придвинулся ближе к выходу и высунул голову наружу.

Внезапно окружающий мир сделался черным. Генри снова заморгал, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Через дыры в крыше в зал просачивалось немного лунного света, но самой крыши видно не было. Генри снова юркнул в шкаф, и его голову опять заполнили смех, музыка, свет и шум множества двигающихся в танце ног. Генри прищурился и вновь подался вперед, на этот раз держа голову ближе к верхней части дверного проема. Темнота.

— Кто там? — снова тот же голос, но на этот раз это был единственный звук, и ему вторило эхо, заполнив собой все огромное пространство зала.

— Генриетта? — отозвался Генри. — Это ты? Где ты?

Генриетта засмеялась.

— Генри? Я здесь, не очень далеко от тебя. Пол весь прогнил, и из-за того, что здесь темно, я тут несколько застряла. У тебя нет фонарика?

— Не-а, — сказал Генри. Он выбрался наружу целиком и повалился на пол. — Ричард, — сказал он в шкаф. — Ричард? Вылезай оттуда. То, что ты видишь, — всего лишь иллюзия.

Ричард не ответил.

— Кто такой Ричард? — спросила Генриетта.

Генри не ответил.

— Ричард? Ричард! Ну и ладно, без тебя только лучше будет.

Генри повернулся к Генриетте и обвел взглядом разрушенный зал. Он увидел несколько звезд, неясные очертания облаков и смог различить окна.

— Где именно ты находишься?

— Я у балкона.

— А где балкон? Это около окна? Я вижу только окна.

— Я постараюсь к тебе подойти, — сказала Генриетта. — Только не умолкай. Кажется, придется ползти на твой голос.

Генри сел, прислонившись спиной к комоду.

— Ты ведь в курсе, что ты полная идиотка?

— Дурак дурака видит издалека, — отозвалась Генриетта.

— Все, молчи, — сказал Генри. — И зачем тебе понадобилось залезать в этот шкаф, никому ничего не сказав? Я же понятия не имел, в какой из них ты ушла.

Звук треснувшего дерева эхом разнесся по залу. Ему вторило постукивание на нижнем ярусе.

— Ты в порядке? — спросил Генри. — Будь осторожнее.

— Все нормально, — сказала Генриетта. — Хотя это было близко. Знаешь, ты ведь был прав. Это был не сон. В дедушкиной комнате взаправду жил маленький человек. Это его я преследовала. И если тебе будет легче, я рада, что ты наконец пришел. Здесь уже становилось жутковато. Илай сказал, что все здесь было стерто с лица земли в одну ночь. Ту ночь, которую можно увидеть изнутри того шкафа, и теперь это место населяют призраки.

— Кто сказал?

— Илай. Тот маленький человек. Ты что, не слушаешь? Он сказал, что с наступлением темноты это место становится жутким.

Генри взглянул на черные очертания окон.

— Он был прав.

— Я встала на ноги, — сказала Генриетта. — Ты меня видишь?

— Нет.

Вдруг в зал хлынул свет. Генри вскрикнул и упал на бок.

— Что случилось? — спросила Генриетта. — Упс, кажется, мне снова надо ползти.

Генри снова сел и прикрыл глаза рукой, защищаясь от яркого света. Все три огромных канделябра, освещавших танец, который он видел изнутри шкафа, теперь также висели под потолком, полностью зажженные. Но комната оставалась все в том же упадке и разложении. А над двумя из канделябров даже не было потолка, так что совершенно непонятно было, на чем они висят. Генриетта ползла на четвереньках недалеко от стены. Она вытянула вперед руку и пошарила ею по полу, проверяя, нет ли там дыр. Затем аккуратно проползла вперед и повторила то же самое.

— Генриетта, — позвал Генри.

— А?

— Ты видишь?

Она засмеялась.

— Я думала, что со временем глаза привыкнут, но не вышло. Тут просто кромешная тьма.

— Я тебя вижу, — сказал Генри. — Я вижу все вокруг. Большие канделябры зажглись.

Генриетта остановилась. Она была шагах в сорока от него. Она повернула голову и посмотрела вокруг широко раскрытыми невидящими глазами.

— Я сейчас подойду к тебе, — сказал Генри. Он встал и осмотрел пол. Большие провалы были в основном в центре зала, но по пути от него до Генриетты было много маленьких дыр и трещин.

Генри пошел, с опаской обходя трещины и просевшие места в полу, стараясь держаться балок и опор. Генриетта продолжала ползти.

— Стой, — сказал ей Генри. — Просто подожди. Я уже на полпути к тебе.

В паре шагов от нее он миновал последний пролом и дотронулся до ее спины. Она поднялась, слепо отыскав его руки.

— Ладно, теперь я как бы вижу тебя, — сказала она. — По крайней мере, я вижу твой силуэт.

Генри огляделся, оценивая, как бы проще добраться обратно. Вдруг он что-то услышал. Скрипку. Всего пару нот. Затем вспышку смеха. Что-то прошелестело позади него.

Генри развернулся, чуть не сбив Генриетту с ног. И как раз вовремя, чтобы успеть увидеть темноволосую, ниже его ростом женщину в пламенно-рыжем свободном платье, которая проплыла мимо него, кружась в танце, обнимая плечи невидимого партнера. Ее глаза были прикрыты, и она смеялась.

Вокруг появлялось все больше и больше людей, танцевавших в основном поодиночке, но изредка и парами. Они танцевали, словно ничего кругом не замечая, и нарушали тишину зала шелестом ткани.

— Что происходит? — спросила Генриетта. — Кажется, я что-то слышала.

— Здесь танцуют люди, — прошептал Генри и вздрогнул. — Идем. Я хочу отсюда выбраться.

— Мне их жалко, — сказала Генриетта.

Генри старался смотреть одновременно и на пол, и на танцующих. Раз или два он столкнулся с кем-то. Он рассчитывал, что сможет пройти прямо сквозь видение, но в следующую секунду почувствовал удар, хоть и слабый, а танцор, отступив от него, продолжал кружиться в танце. Один даже сказал: «Пардон».

Генриетта ничего этого не видела. Она сжимала руку Генри и ставила ногу туда, где, как Генри говорил ей, был твердый пол. Она заметно нервничала. Когда до шкафа оставалось уже не более трети пути, зал наполнился почти до отказа, так что столкновений теперь было не избежать. Генри шел, выставив перед собой руку, и танцующие расступались, уступая им дорогу.

— Это что, ветер? — спросила Генриетта.

— Да, — сказал Генри. — Воздух пришел в движение.

Генри вел Генриетту перед собой, когда две двери в другом конце зала с шумом распахнулись.

Генриетта схватилась за него.

— Что это было? — прошептала она. — Что ты видишь?

Генри ничего не ответил. Он, как и большинство танцоров, замер на месте, уставившись туда, где через двери в зал вошел высокий человек в капюшоне, одетый в волчью шкуру. В руке он держал посох выше своего роста. Вслед за ним толпой хлынули сильно уступавшие ему ростом крупные люди.

В этот момент в зале поднялся страшный крик. Генриетта могла его слышать. Она вырвалась из рук Генри и закрыла уши. Генри словно прирос к месту и смотрел, чувствуя, как внутри него поднимается знакомая тошнота. Некоторые из вошедших вели на цепях тощих волков. По команде своего высокого предводители они разом спустили их, и волки бросились в толпу.

На кого-то волки набросились, но в основном они сгоняли танцоров в центр зала. Некоторые все еще танцевали в одиночестве, и волки либо их не видели, либо не могли тронуть. Когда людей согнали в центр зала, Генри помог Генриетте подняться на ноги. Что бы дальше ни произошло, он не хотел этого видеть. Зал заполняли крики и стенания, но Генри не обернулся. Генриетта продолжала кричать все время, пока Генри волок ее к стене, у которой стоял большой комод. Подняв глаза, чтобы осмотреть перед собой пол, Генри увидел человека, убегавшего от волка. Этот человек был высоким, совсем не таким, как все вокруг, и он бежал по направлению к комоду. Он оглянулся через плечо, и Генри моргнул от неожиданности, увидев его лицо. Оно было до удивления похоже на лицо его матери. Бегущий человек распахнул дверцу шкафа и нырнул в него. Волк успел схватить его за ногу.

Когда человек исчез, волк повернулся, продолжая рычать, и оглядел зал. Он смотрел прямо на Генри. Шерсть у него на загривке встала дыбом, и он обнажил клыки.

— Тишина! — Голос высокого человека в капюшоне возвысился над гамом толпы. Его крупного сложения приспешники принялись свистеть, и волки со всех концов зала вернулись к ним. Тот, что стоял перед Генри, поспешил к своему хозяину охранять толпу из нескольких сотен человек, собранную посреди танцевальной площадки. Один из маленьких танцоров отделился от группы и побежал к дверям. Два волка прыгнули ему на спину и повалили на пол. Снова поднялся крик.

— Тишина! — Голос высокого человека был громоподобен. На этот раз он сделал движение посохом, и одно из огромных окон взорвалось, осыпав толпу осколками стекла. — Долго вы при помощи своих символов и знаков сдерживали Королеву-ведьму! Но теперь Нимиана видит, что ваши символы исчезли. То же произойдет и с вами. Мы — Ведьмины псы, и она кормит нас на славу.

Генри старался не слушать. И не смотреть. Он дотащил Генриетту до стены и запихнул в шкаф.

— Быстрей! — крикнул он. Ему пришлось кричать, потому что вокруг опять поднялся страшный шум. — Закрой глаза и лезь!

Генриетта заползла внутрь, но ее ноги так и не исчезли из виду.

— У меня не получается! — крикнула она в ответ.

Генри протиснулся в шкаф рядом с ней.

— Ладно, тогда посторонись. Когда я уже почти пролезу, хватайся за мою ногу и лезь вслед за мной с закрытыми глазами.

Генри приподнялся, схватился за веревку и хотел уже втянуть себя внутрь. Но веревка просто осталась болтаться у него в руках. На другом конце он увидел ровный срез.

Они лежали в шкафу, а снаружи выли волки и билось стекло, люди кричали и смеялись. В конце концов голоса смолкли. Потолок рухнул и дерево загорелось.

Зик шел по улице. На голове у него покоилась бейсбольная перчатка, а в левой руке он держал деревянную биту. Правой он подбрасывал бейсбольный мяч. Он подбросил его на биту, дал отскочить и снова поймал в руку. Затем он подбросил мяч, почеканил его два раза на бите и снова поймал. Он увеличивал количество отскоков до тех пор, пока мяч не соскакивал в сторону, и тогда он ловил его на лету и начинал все сначала. На ходу его рекордом было тринадцать, стоя — двадцать два. Зик направлялся к дому Фрэнка и Дотти, чтобы забрать Генри. Было еще довольно рано, но он хотел хорошенько поупражняться в бросках и отбивании. И чтобы у него еще осталось время сводить Генри за город на заброшенную ферму Смитов. Он хотел успеть перед ежедневной игрой показать Генри стоявшую там в стойле старую машину и насквозь проржавевшие инструменты на чердаке.

Подойдя к переднему крыльцу, он остановился перед ступеньками. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, и мяч соскочил с биты в траву. Зик наклонился, подобрал мяч и поднялся на крыльцо. Он слышал, что в доме звонит телефон. Приоткрыв первую сетчатую дверь, он постучал. Затем открыл основную и заглянул в дом.

— Генри? Миссис Уиллис, Генри дома? — телефон продолжал звонить. Зик зашел внутрь и огляделся.

— Миссис Уиллис? — крикнул он снова. Но вместо миссис Уиллис он увидел прямо перед собой верную кошку, выскочившую на лестницу и остановившуюся на третьей ступеньке сверху. Зик опять позвал, но на этот раз громче: — Миссис Уиллис!

Телефон прекратил звонить, и Зик услышал какой-то звук, донесшийся со второго этажа. Он подошел к лестнице, встал на нижнюю ступеньку и прислушался. Кошка не шелохнулась.

— Ау! — крикнул он. Ему показалось, что он услышал, как одна из девочек крикнула ему что-то в ответ, но решил, что лучше ему будет немного обождать. Не станет же он сразу подниматься наверх. Он нагнулся, чтобы почесать кошку за ухом, но передумал, потому что на спине у нее была большая проплешина, опоясывавшая ее поперек туловища и покрытая гноящимися язвами. Зик даже удивился, как он не заметил этого сразу. Ошейника на кошке не было.

— Кажется, ты здесь непрошеный гость, — сказал он вслух. — Миссис Уиллис, наверное, отвела бы тебя к ветеринару, если бы он был у нас в городе. Но я не буду таким тактичным. — В ответ кошка зашипела, и Зик, отступив на шаг назад, ткнул ее битой.

— Ну как? — сказал он и ткнул снова. Кошка развернулась и хотела уже бежать наверх, но Зик битой опрокинул ее на бок и поволок извивавшееся животное вниз, прижимая биту к его животу. Оказавшись на полу, кошка быстро вскочила обратно на все четыре лапы и попыталась прошмыгнуть мимо Зика. Зик не позволил ей этого сделать, и ударами биты и ног оттеснил ее к входной двери. Затем он наклонился вперед, открыл внешнюю дверь и ногой выкинул кошку на крыльцо. Он отпустил закрепленную на пружинах внешнюю дверь, и она со стуком захлопнулась прямо перед носом у кошки, когда та уже подобралась, чтобы прыгнуть обратно в дом.

Зик ожидал, что кошка просто убежит, но вместо этого она встала на задние лапы, царапая передними сетку внешней двери, и уставилась на мальчика полными злобы глазами. Зик осмотрел царапины на икрах и голени, а затем снова подошел к лестнице.

— Ау, есть кто-нибудь? — крикнул он вверх. — Можно мне подняться? Генри дома?

На этот раз он услышал в ответ непонятно откуда исходивший голос, приглушенный, но довольно отчетливый.

— Не поднимайся!

— Это ты, Пэнни? — спросил Зик, но в этот момент снова зазвонил телефон. — Ладно, я подожду, — добавил он и присел на нижнюю ступеньку, слушая, как надрывается телефон. Но терпения ему хватило ненадолго. Как только телефон прекратил звонить, он снова встал. — Я поднимаюсь! — крикнул он. — Я пойду прямо к Генри.

— Не надо! — это был голос Анастасии.

— Почему? Генри у себя?

— Его нет! — на этот раз это был голос Пенелопы.

— Анастасия?

— Да?

— Где ваша мама?

— Она здесь, наверху.

— С вами все в порядке?

Ни Анастасия, ни Пенелопа не ответили. Затем одна из них закричала.

Зик тут же ринулся наверх.

У докторов местной больницы в тот день было много работы. На двух машинах «скорой помощи» прибыли сразу четыре пациента, все из одного дома. Фрэнсис Уиллис поступил с ножевым ранением в бок, сильным сотрясением мозга и частичным коллапсом легкого. Дороти Уиллис — с заражением крови, Генри Йорк — с ожогами нижней части лица и легкой травмой черепа, приведшей к сотрясению мозга, и Ричард Хатчинс — с открытым переломом запястья.

Пенелопа, Генриетта и Анастасия Уиллис, а также Изикиел Джонсон были опрошены в индивидуальном порядке. Все они рассказали одну и ту же историю, а беседовавший с ними помощник шерифа еще не раз пересказывал ее в последующие несколько недель. Слушатели ценили такие рассказы.

Фрэнк Уиллис, держа в руке нож, поскользнулся на верхней ступеньке лестницы и упал, прихватив с собой гостившего у них кузена из Англии. Упав, он ранил себя ножом, но, к счастью, не сломал ничего, кроме руки мальчика. Их падение переполошило всех домочадцев, включая Дотти, которая в это время жарила бекон. Она так и прибежала со сковородкой в руке. Но, увидев нож, торчащий из бока старины Фрэнка, она потеряла сознание. Генри, еще один их кузен, на свое несчастье попытался ее поймать, но лишь обжег лицо горячим маслом, да проломил затылок об дверную ручку. И все-таки Дотти хорошо сделала, что упала в обморок, потому что иначе врачи не узнали бы, что у нее было заражение крови.

Это была крупная кошка. Она привыкла питаться отбросами, объедками, которые ей выбрасывали под окно кухни, а изредка такими же перекормленными и ленивыми крысами. Точнее, это был кот, черный с белой мордочкой и белым хвостом. У него не было имени, на которое он бы откликался, но все-таки кто-то звал его. Кто-то требовал его, нуждался в нем.

Обычно он не рисковал подниматься наверх в комнату, где сидел старый человек. В комнату с зиявшими дверьми и лунными окнами. От вида этих дверей по его спине пробегали мурашки и холодели лапы. Но в этот раз он запрыгнул на лестницу и поскакал вверх, раскачивая тучным брюхом. Он прошел мимо распластанного наверху холодного тела молодого чародея, затем миновал еще два, а также лежавшее между ними тело собаки.

Когда он очутился в тронном зале, зов опьянил его, затуманив разум и чувства. Там, внутри закрытого толстой занавесью дверного прохода, перед молодым человеком, посыльным, который еще был на ногах, стояла женщина. На взгляд кота она была одновременно и молодой, и старой, и сильной, и слабой. Всевидящей, но нуждавшейся в его мудрости, его зрении. Он запрыгнул женщине на руки, и она уже была внутри него, его сознание слилось с ее. Затем его уже не было.

— Как твое имя? — обратилась она к человеку.

Молодой человек смотрел на нее, не отводя взгляда в сторону.

— Монмут, — ответил он. — А ваше?

Женщина засмеялась, заполнив каменный зал раскатами эха.

— Ты еще даже не обученный чародей, и ты смеешь меня об этом спрашивать? Я впитала в себя жизни твоих хозяев, которые лежат холодными телами позади тебя, и ты дерзнул спросить мое имя? — Она сделала шаг в его сторону.

— Да, дерзнул, — сказал он, почти не шелохнувшись.

Она подошла еще ближе, поглаживая тяжелую голову кота.

— Тогда разбуди своего немощного господина Карнасуса и скажи ему следующее, если только твой язык выдержит эти слова: Нимиана, грозная Королева Эндора, последняя из рода Ниака — та, чей голос разрушил чары Фиц-Феерена, вскипятил море, уничтожив силу Амрама, по чьей воле Мерлины покоятся в земле, — будучи скованной Мардохеем, сыном Амрама, избавилась от оков, как отец ее избавился от рода Амрама, и явилась, дабы узнать, помнит ли еще старик те клятвы, что дал в молодости. Новая добыча ожидает Ведьминых псов.

Благодарю Марка Б. за его воображение. Родных — за то, что слушали. Хитер — за то, что она есть. Джима Т. — за обтачивание, придание формы, шлифовку и, наконец, соединение воедино.