Адонис был высоким, тощим и рыжим; рост и худоба выказывали в нем примесь атлантической крови, впрочем, совсем небольшую. А еще он был силен, гораздо сильнее большинства своих сверстников, потому-то и стал заводилой Шизоидов – банды, «державшей» район Е2. Правда, район этот был редким захолустьем даже по меркам их провинциального городка. Нет ничего более унылого, чем Серединные миры. Наверху – граница, там война и контрабанда; внизу – термоядерный котел Ядра, старатели и деньги; а посредине – просто острова, заполненные фабриками и семейными казармами, перестроенными из когда-то мощных крепостей. Не жизнь, а настоящее прозябание. Посередине Союза все самое «среднее». Самые дешевые наркотики и алкоголь. Самые потрепанные проститутки. Даже драки за территорию давно уже превратились в рутину…

Адонис фыркнул и продолжил заматывать кулак эластичным бинтом. Сегодня будет драка один-на-один, а такое бывает не часто. В этом мире все знают свое место и помнят о субординации. А тут случай особый – паренек не просто долго нарывался – он еще и посмел не извиниться.

«Пожалуй, я его убью», – буднично отметил про себя Адонис, – «на радость банде и зевакам…»

Замотав руки, он одел перчатки, подпрыгнул, проверяя состояние обуви и спустился в зал кабака.

Место для драки уже освободили. Паренек сидел на стуле в углу образовавшейся площадки и выглядел одиноко. На нем была старая, некогда белая рубаха, на спинке стула висели пиджак и кепка. Огненно-рыжие волосы выглядели слишком яркими даже для титана, а лицо казалось излишне мягким, женственным. Он вообще был субтильным, даже кисти рук выглядели слишком маленькими для мужчины.

Адониса приветствовали криками, кто-то протянул кружку с «ершом». Он отхлебнул и с удовольствием крякнул. Зайдя на «ринг», он уселся на стул и поднял руку. Стало тихо.

– Ну что, чмырь, одумался? Будешь прощения просить, или сразу тебя по полу размазать?

Противник не ответил, только сверкнул исподлобья черными глазами-маслинами.

– Выживешь – пущу по кругу, – пообещал Адонис, – так оттрахаем, что очко пищать будет по ночам. А если я тебя убью, ты, сука, в собственном говне захлебнешься.

– Хорош волну гнать, Адик… – процедил мальчишка, – не хвались, идя на рать, а хвались, идучи с рати…

Взбешенный Адонис вскочил; парень тоже оказался на ногах, повалив стул. Драка началась. Правила были простые: бить только руками и только выше пояса. Запустили тотализатор. Большинство, конечно, ставили на Адониса. И Адонис стремился оправдать ожидания публики, буквально обрушившись на парня градом ударов. Вот только паренек оказался на удивление вертким и, к изумлению зрителей, не только остался цел сам, но даже пару раз зацепил противника по корпусу.

Адонис выругался. Резко отскочив, он перегруппировался и вновь пошел в атаку.

Это повторялось снова и снова и безумно бесило. Наконец, Адонису удалось достать мальчишку. Тот свалился от мощного удара, но тут же снова поднялся на ноги. Судя по лицу, ему было больно, хоть он и старался не подавать виду. Тем не менее он прыгнул к Адонису и провел отличную серию ударов, даже задел дважды. Правда, силы этой атаки хватило лишь на то, чтоб еще больше разозлить главаря Шизоидов. Выругавшись, он с удвоенной силой набросился на пацана, но тот уходил от его кулаков, успевая огрызаться между делом.

Что произошло дальше, Адонис понял не сразу. Он просто ощутил резкую боль, а потом мир перевернулся. Вскочив на ноги, Адонис вытер кровь из разбитого носа и бросился на обидчика. Однако тот продолжал уворачиваться, пока Адонис не поставил ему подножку. Зрители вскочили – это было запрещено, но несколько Шизоидов быстро утихомирили недовольных. Сам Адонис увлеченно пинал поверженного противника. Но тот даже не думал сдаваться и, изловчившись, вскочил, по ходу пригибаясь, чтоб избежать удара ногой в голову – надо отдать должное Адонису, растяжка у него была на уровне, и такой финт он вполне был способен выкинуть.

Теперь Адонис окончательно наплевал на условности, стремясь побыстрее и пожестче разделаться с пареньком, а тот по-прежнему уходил от ударов, хоть и не так легко, как раньше. Сам он ушел в глухую защиту, ожидая более подходящего момента.

В какой-то миг парень вновь оказался на полу. Ободренный успехом Адонис коршуном налетел на мальчишку, но тот явно только этого и ждал. Упершись коленом в грудь противника, и ухватившись за его наплечники, он перебросил его через себя, оказавшись сверху.

Пойдя против правил, Адонис дошел до приема, запрещенного даже этикой улицы, – со всей силы ударил пацана между ног. Вторая после глаз табуированная зона должна была оставаться неприкосновенной даже в смертельной схватке, но его это уже не волновало.

Однако, парень, лишь скривился, не ослабляя хватки, и процедил:

– Подонок!

Он резко боднул Адониса в переносицу. В неожиданно наступившей тишине послышался хруст. Через минуту главарь Шизоидов уже не дышал – хотел того мальчишка, или нет, но он сломал Адонису хрупкие лицевые кости, осколки которых прошли в мозг. Смерть наступила мгновенно.

Победителя не судят. Даже наоборот – его хвалят, им восхищаются и наливают ему виски, к нему липнут женщины.

И паренек благосклонно это принимал, хоть и казался смущенным. Он еще не знал, что из дальнего закутка за ним наблюдала пара внимательных глаз…

Мальчишка захмелел быстро, усталость брала свое. Зеваки разошлись, и вскоре рядом с парнем осталась только молодая потаскушка, у которой еще сохранилась некая тяга к романтике.

Потаскушку звали Артемида. Ее волосы были лишены цвета перекисью водорода – блондинки, натуральные или крашенные, пользовались неизменной популярностью у флотских, воевавших с белокурыми атлантами. Взгляд светло-карих глаз порой казался по-детски беззащитным, порой – даже глуповатым. В остальном в ней не было ничего необычного – неплохая фигурка, симпатичное личико… от других портовых шлюшек ее отличала лишь эта беззащитность.

Но этот трогательный взгляд сочетался с опытом соблазнения. Тем не менее, его нельзя было назвать наигранным – именно такими глазами Артемида смотрела на мир. И не было ее вины в том, что в этом мире ей досталось только такое место. Однако, ее тяготило такое положение вещей, неудивительно, что она сразу же потянулась к парню, который нашел в себе смелость выступить против сложившегося порядка вещей. Именно это сначала и привлекло Артемиду.

Как-то незаметно для других она приблизилась к пареньку, отвлекая его внимание, а он, не привыкший, наверное, к женскому обществу, и к тому же изрядно захмелевший, что называется, "поплыл". Он смеялся над ее шутками, обнимал ее – сперва скромно, за плечи, потом за талию. Артемида, опытная в таких делах, умело подыгрывала мальчику, а он словно сам удивлялся своей смелости. Было понятно, что происходящее для него очень вновь, возможно, такое случилось с ним в первый раз. Но также было очевидно, что ему нравится то, что происходит, нравится Артемида и те новые переживания, которые он испытывал благодаря ей. Наконец она подхватила его под руку и утащила наверх, в номера, сунув вышибале положенную таксу из выигранных денег. А незнакомец, следивший за парнем, остался сидеть за своим столиком. Парень никуда не денется, учитывая, что выход в заведении один. Правда через какое-то время от слежки приходится отвлечься – с улицы доносится тревожный шум.

Остров Тейгель одинаково почитался обеими расами Ойкумены. Еще бы! Ведь здесь, в окружении восьми крупных светил билось сердце Храма – древняя машина. Тайну машин знали не многие – не более 32 и не менее 16 жрецов Храма. Полностью посвящены были только двое – Учитель и Ученик. Более прочих был осведомлен и Акушер.

«Странно, что в нашем мире, где на четырех женщин приходится один мужчина, в каждом из четырех храмов Ойкумены живут целых три монаха…» – рассеяно думала Элиандрия, глядя на приближающегося незнакомца. Мужчина был метисом – белая кожа атланта и темные волосы титана; с его лица можно было писать иконы, столь чистым и светлым было оно… беда в том, что милосердный Акушер ежедневно убивал трех-четырех младенцев с явными генетическими уродствами.

Увы, именно это горе и привело Элиандрию в Храм, бывший последней ступенью ведущей или в Тейглинскую бездну, или…

Когда их компания заходила в какой-нибудь кабак, у барменов непременно возникал один и тот же вопрос – какого лешего они позволяют явно несовершеннолетнему пареньку хлестать алкоголь наравне со взрослыми. И лишь принеся выпивку, понимали – перед ними вовсе не подросток, а молодая женщина, коротко постриженная, с закатанными рукавами, одетая в изобилующий карманами комбинезон из похожей на дерюгу фабричной ткани «Джинс» и тяжелые боты с высоким берцем. Несмотря на такую небрежность, девушка была весьма привлекательна, но, чтобы это понять, надо было обратить на нее внимание.

Ее спутники такого ажиотажа не вызывали, хоть и были по-своему примечательны. Например, стриженый налысо огромный мужчина с огненно-рыжей бородой был, как нетрудно догадаться, поединщиком; звали его Еврисфей Павел.

С остальными двумя было сложнее. Первый, высокий и холеный, похожий на мальчика-мажора, сына какого-нибудь номарха из Ареопага, на самом деле был расчетчиком; некогда его посвятили в весталы, но на третьем году после инициации он согрешил с какой-то из дарительниц храма и имел несчастие попасться. Его приговорили к Тейглинской скале, но, конечно же, не сбросили – шла очередная война и его – для пробы – забрал себе капитан Менелай Далила, командир фрегата «Безмолвие», прозванный Жалостливым. На борту его фрегата никогда не было ни одного вестала или весталки, за исключением, конечно, авгура.

Юношу-расчетчика звали Полифем, фамилии же у него, как и у других весталов, не было. Он всеми силами стремился доказать, что выбор капитана разумен. Конечно, он не стал лучшим во флоте учетчиком, но всегда добросовестно справлялся со своими обязанностями. В свободное от полетов время Полифем отдавался игре в листы; его щеголеватый вид и скучающее выражение лица не вызывали подозрений; но, как любой расчетчик, он прекрасно мог просчитать расклад и неизменно уходил из-за стола с полными карманами.

Зато на расчетчика был похож третий мужчина, Дит Жарзен. Он не был ни титаном, ни атлантом, а происходил из одного из маленьких народов серединных миров. Дит был невысоким, плосколицым и смуглым, он носил очки с защитными полями и бородку клинышком и был канониром «Безмолвия». При том в компанию он влился последним – раньше он служил на целом линкоре, старом корыте по имени «Грандиозный». Канониром Дит был неплохим, и искренне полюбил «Безмолвие» – ведь здесь у него была собственная башня: торпедомет, пушка и пулемет, причем пушка была даже полумеханизированная! Так что на корабле Далилы Дит считался лучшим канониром. Лучшим из восьми имеющихся.

Четвертой в компании была та самая похожая на подростка девушка – Тристана. За прошедшие пять лет она стала довольно неплохим механиком. Недостаток знаний на первых порах восполнялся неуемным энтузиазмом, и вскоре борт крейсера стал для девушки родным домом, а его механическая часть понятной, как родной язык, и любимой, как добрый друг.

Первым из компании с ней познакомился, конечно же, Полифем. Причем след от этого знакомства долгое время украшал аристократическую физиономию несостоявшегося вестала, хотя Тристане стоило больших усилий ограничиться подбитым глазом, а не, скажем, поломанным носом или выбитыми зубами. Впрочем, парень не обиделся – при первой же возможности он извинился перед сослуживицей, а затем, познакомив с Еврисфеем, пригласил составить им компанию во время первой увольнительной. Так и сложилась эта неразлучная и весьма разношерстная компания.

– И что там есть? – интересовалась Тристана на следующий день, шествуя в компании Эйден и Еврипида по направлению к портовым складам. Девушкам предстояло закупить все необходимое для ремонта фрегата, и Тристана подозревала, что это будет немалый груз.

Весталка пожала плечами.

– Киль. Шпангоуты. Большая часть оболочки. Гондолы… В общем, надо брать все, что можно, вплоть до кевлара и пузырей.

Полифем отправился в порт – на него была возложена задача зафрахтовать неф или каррак – что получится. А Дит пошел… по кабакам. Но не для того, чтобы похмелиться, а в поисках определенных людей…

Ангел был прекрасен и совершенно лишен половых признаков; к нему вообще нельзя было применить понятие "мужчина" или "женщина" – он был ангелом, и все тут. Исходившее от него неоновое сияние слепило глаза, а фигура была полупрозрачна.

– Именем Ока – остановитесь! – громогласно произнес ангел, и четверо авгуров буквально замерли на месте. В отличие от их противника – тот бросился к ближайшей закутанной в черное фигуре, не заметив, как ангел протянул в его сторону руку. Потому молния, ударившая в шею нападающего стала для него полнейшей неожиданностью… противник авгуров отлетел назад и сильно приложился спиной и затылком о переборку

Теперь он уже не напоминал руины – но и на корабль тоже мало походил.

Корабли первого ранга отличаются невероятной живучестью. Боевая гондола линкора или фрегата (довольно обширная, а на линейных кораблях – даже двухпалубная), расположенная между двумя баллонетами, повреждается только при столкновении с островом или прямом попадании торпеды – а последнее случается крайне редко. Точней, торпеда редко попадает в гондолу, обычно поражая только баллонеты, а те рассчитаны на несколько таких попаданий – обычно надо дюжину и более торпед, чтобы превратить баллонет в ошметки.

Гондола "Приговора судьбы" действительно пострадала не слишком сильно в отличие от баллонетов. Левый был почти уничтожен, правый – сильно поврежден. К счастью, паробот обладал действительно широкими возможностями и прекрасно справлялся с монтажом. Но экипажу пришлось вручную заменять шпангоуты, не говоря уж о стрингерах и карлингсах. К тому же вся эта конструкция должна была иметь довольно сложную пространственную форму, максимально идентичную симметричной ей. Достигнуть этого было ой, как непросто – с учетом того, что ряд конструктивных элементов отсутствовал напрочь, и их пришлось восстанавливать по лекалам, снятым с аналогичных конструкций другого борта. В их числе, например, были несколько шпангоутов, представлявших собой присоединявшуюся к бронированному борту гондолы кольцеобразную конструкцию из швеллера, без которой корабль был бы, как человек без грудной клетки.

Первое время Тристана держалась бодрячком, даже получала удовольствие от решения трудной задачи, но дни сменялись днями, а цель по-прежнему была далека.

Трис стала нервничать, дергалась и в результате без видимой причины наорала на Эйден. Впечатлительная весталка гордо удалилась на мостик, где, не видимая никем из экипажа, полчаса прорыдала от обиды. С тех пор между Эйден и Тристаной, что называется, черный уху пролетел. Штурман старалась не появляться Тристане на глаза, благо, ей было чем заняться – они с Полифемом разбирались с судовыми приборами, которых было немало, ведь фрегат предназначался для автономных рейдов. Одних решающих устройств было три, не считая тех, что имелись в распоряжении канониров; но арифмометры и интеграторы значительно уступали в сложности таким монстрам, как аналитическая или вероятностная машина, не говоря уж о трехмерном курсопрокладчике. Даже чтобы просто работать с ним, нужна была сверхчувствительность святой весталки, что говорить о настройке сбитого сотрясением обстреливаемого корпуса механизма?

А ведь были еще многопозиционные базы данных, механические шестеренки которых хранили информацию по сложнейшей навигации Ойкумены. Были и другие, самые разные приборы, большинством своим поврежденные или расстроенные: оптика, светографы, клавиатуры, верньеры, самописцы, перфораторы…

Так что к началу сонного времени Эйден выматывалась ничуть не меньше механиков. Но, с точки зрения Тристаны, уставать весталке было не с чего. Не она вручную удерживала стрингеры, пока паробот соединял разогретые в муфельной печи концы балок, не она весь день забивала заклепки тяжеленным отбойным молотком, не она таскала на себе тяжести, в конце-то концов! Незаметная трещина поделила экипаж надвое; по одну сторону от нее оказались Тристана, Еврисфей и сестры Пэддл; по другую – Эйден и Полифем; Дит с Персефоной держали нейтралитет, а точнее, были куда больше заняты друг другом и аэропланом, насколько это вообще позволяла работа. Диту нужно было восстановить четыре из восьми огневых точек, наладить все прицельные системы и световоды тех из них, что были установлены в подвесных гондолах баллонетов. Одна из точек была уничтожена полностью, механизмы наводки нижних и левых гондол были искорежены при падении, да и у уцелевших механизмы были крайне разболтаны. Работы было не занимать.

За все это время капитан так и не соизволил появиться, хотя присутствие свое обозначил сразу же, его голос приветствовал прибывших. Тристана настраивала на личной встрече, но Язон заявил, что это невозможно, каким-то образом убедив ее в свое правоте.

В результате корабль все же обрел былую форму, а отношения Эйден с Тристаной окончательно разладились. Разозленная тем, что никак не удается добраться до механической части корабля, Трис случайно обнаружила болевую точку аэрогатора. Она обвинила весталку в том, что у нее интрижка с Полифемом, чем вызвала настоящую истерику. Со слезами на глазах девушка выбежала из кают-компании и исчезла в неизвестном направлении. Тристана, в свою очередь, переругавшись со всеми на борту, залезла в свою койку и отвернулась к переборке.

Когда прошло два часа и настало время сна, Эйден так и не вернулась. Встревоженная команда кинулась на поиски; нашли святую весталку Дит с Персефоной – девушка свернулась калачиком в кабине аэроплана и тихо всхлипывала, обнимая воркующую Лу.

Они вошли в этот зал вдвоем; от царящего в нем тихого, но пронизывающего тело гула их защищали наушники и плотная черная одежда. Впереди шел акушер, за ним следовал мужчина невзрачной наружности и среднего роста – на такого не обратишь внимания ни на улице, ни на светском рауте, ни в ночлежке бедняков.

Зал, в котором они находились, располагался под самым храмом; все четыре его стены были от пола до потолка увешаны полками; на полках в колбах из толстого стекла находились камертоны – сотни, тысячи непрерывно подрагивающих камертонов. На столе посреди зала было несколько камертонов со снятыми колбами; они не вибрировали. Акушер жестом показал мужчине садиться за стол, а сам подошел к одному из стеллажей. Вскоре он вернулся и поставил на стол перед мужчиной колбу с вибрирующим камертоном и иероглифом на подставке.

Мужчина молча положил руки на колбу и прикрыл глаза. На его лице появилось выражение блаженства, словно мужчина только что ощутил оргазм.

Вибрация колбы передалась его нервной системе; теперь она будет жить в нем до тех пор, пока он не исполнит свою миссию. Сперва это будет приятно. Потом надоест. Потом станет причинять боль – с каждым днем все более сильную, пока он не исполнит миссию.

Теперь он мог бы сам вести каррак, если бы на то была нужда – камертон хранил индивидуальную вибрацию одной из весталок. Эта вибрация приведет его к самой весталке, которая и есть объектом его миссии.

– Не прячьте колбу, – сказал он акушеру тоном, не терпящим возражений, – этот камертон скоро замрет.

Акушер кивнул, хотя эта мысль была ему не по душе…

…но разве поспоришь с весталом – ассасином, прирожденным убийцей, взявшим след своей жертвы? И колба осталась на столе, среди мертвых камертонов. Колба с иероглифом "Эйден" на днище.

Ни боли, ни страха не было. А было удивление и какая-то детская обида…

Пальцы ассасина разжались, стреломет упал на бетон пирса и от удара выпустил стрелу, которая улетела в неизвестном направлении. А сам вестал уже рухнул на колени, затем завалился набок. Из разорванной вены кровь стекала на бетон, мгновенно образовав небольшую лужицу.

Бледная как смерть Эйден медленно обернулась. На ступеньках причальной мачты стояла Тристана со стрелометом в руке и страшным выражением лица.

– Ссссволота! – процедила Трис. – Гадина такая! Ну уж нет, ее я тебе не отдам…

А затем заметила, как вздрагивает подбородок Эйден, как начинают блестеть от слез ее глаза…

Она спрыгнула со ступенек и подбежала к подруге. Эйден была почти на голову выше Трис, поэтому просто уткнулась в ее в ее волосы, слегка пахнущие машинным маслом и металлом, и разрыдалась, как маленькая девочка.

Тристана растерялась – до недавнего времени в ее мире не было места нежности, и она вообще не знала, как нужно утешать. Она неумело гладила Эйден по волосам, по плечам…

– Ну что ты, ну перестань. Все позади. Никто тебя не тронет. Я рядом, я не дам тебя в обиду.

– Правда? – плач Эйден перешел в тихое всхлипывание. Она посмотрела в глаза Трис, словно хотела убедиться, что та говорит правду. Зеленые, полные слез глаза весталки могли бы напоминать изумруды, если бы они были в Ойкумене… или на звезды – но Тристана никогда не видела звезд.

– Правда, – ответила Трис и, повинуясь какому-то неясному порыву, коснулась щеки Эйден губами. – Правда.

Ангел не умел злиться. Но его равнодушие было страшнее, чем любой гнев:

– Вам, органическим, ничего нельзя доверить! Так бездарно завалить такую простую работу! Что может быть проще – прийти в нужное время в нужное место и спустить тетиву? Так нет! Камертон еретички до сих пор вибрирует! А ваш лучший ассасин – мертв!

Авгур, потупившись, молча слушал ангела. Сказать ему было нечего. Кроме того, что такого не бывает, не может быть! Что заряженный на убийство вестал Эйхмана – это машина смерти, которую просто невозможно остановить…

«Все это теперь стало пустыми словами», – думал авгур, – «неистребимую машину смерти с огромным опытом искоренения ереси уничтожила восемнадцатилетняя девчонка, полгода назад получившая посвящение. Так не бывает!!! Но ангел не поймет этого…»

– Чего ты молчишь? – абсолютно лишенный эмоций голос ангела резко контрастировал с его суровыми словами. – Немедленно поднимай "Мортусов"! Вы должны перехватить Еретика до того, как он сможет уйти от вас. А если не перехватите…

Авгур сжался, словно желая превратиться в точку. Он знал, что такое гнев Ока. Теперь история с Язоном уже не казалась ему забавной.

С легким треском ангел растворился в воздухе. Он не сказал, что будет, если "Неотвратимому возмездию" удастся уйти.

Возможно потому, что этого боялось само Око…

Им, конечно, помогли. Не успел Иллов выпрыгнуть из гондолы, как к нему бросился Полифем и Дит. Втроем они плотно вогнали в крепкий грунт острова клювообразный якорь, на который Еврисфей сразу же опустил анкерный груз.

– Вы – доктор? – не медля, спросил Дит. Остальные тут же отошли по направлению к гондоле.

Трис вышла на грунт, но не знала, что делать дальше. Видя приближающихся Полифема и Еврисфея, она сказала им:

– Там Эйден. Ее уже прооперировали. Но она без сознания.

– Нет… – раздался тихий голос, и из проема гондолы вышла бледная, как мел, весталка.

И тут же к ней метнулось что-то темное – а, затем, словно черная полоса перечеркнула ее горло.

Взгляд мужчины не предвещал ничего хорошего.

Возможно, он не был бы столь злым, если бы мужчина смотрел на мир двумя глазами. Но глаз был один, левый; на месте правого глаза было ужасное бельмо, впрочем, вся правая половина лица была изуродована.

Но для ангела все люди были на одно лицо. У него были свои правила обращения с людьми и даже что-то наподобие чувств по отношению к ним. Но те люди, которых он не знал, были для него абстрактными существами класса "человек", и он не смог бы отличить одного от другого.

Этого человека он знал.

– Это большая честь для меня, – хрипло сказал мужчина. – Чем обязан?

– У меня есть для Вас работа, – ответил ангел.

– Вот как? Полагаю, это связано с теми птичками, которые привесили на мой корабль авгуры?

– Правильно, – подтвердил ангел, – речь идет об использовании спецоружия.

Мужчина довольно ухмыльнулся.

– Не терпится посмотреть его в действии. Надеюсь, птички действительно хороши.

– И не сомневайтесь.

– И какова же цель? Разбить одну из эскадр Титанов?

– Скромнее. Вам нужно будет уничтожить патрульный фрегат Союза "Неотвратимое возмездие".

Мужчина почесал шрам на лице.

– Язон Кронид… Но ведь его уничтожили пять лет тому назад, если мне не изменяет память.

– Не изменяет. Но оказалось, что негодяя не добили. Подонку удалось спастись и восстановить фрегат.

– А почему бы вам не передать это мортусам?

– Дивизион "Мортус" недостаточно боеготов! Недавно на маневрах линкор "Око Ока" столкнулся линкором "Карающая длань"; оба судна повреждены.

Капитан молчал. Ангел тоже молчал.

– Конечно, я выполню приказ – медленно проговорил мужчина. Просто я всегда интересуюсь подробностями.

Ангел проигнорировал замечание капитана:

– "Возмездие" взяло курс от системы Тантала к Ядру. Целесообразно начинать поиски от острова Эпигон-2.

– Так точно. Не бойтесь, мы найдем его.

– Мы не боимся. Око не ведает страха. Но Оку не хочется гибели вашего мира.

– Язон нужен вам живым или мертвым?

– Нам нужна его голова. Впрочем, Вы можете уничтожить его вместе с кораблем – но убедитесь, что корабль погиб.

– Ясно. Разрешите приступать?

– Разрешаю, – кивнул ангел и растворился.

«Кронид… опять нас с тобой сводит судьба, но на этот раз ты не уйдешь. Птички разделают тебя, и пикнуть не успеешь…» – злорадно думал капитан Персей Киноскефал, бывший командир тяжелого фрегата Империи "Светоносец". Теперь под его началом был специальный рейдер Авгурата "Последний довод", формально принадлежавший Имперскому флоту.

Капитан посмотрел на Тристану:

– Трис, ты никогда не задавалась вопросом, почему я оказался тогда в том кабаке?

Тристана молча кивнула. Ей действительно казалось странным появление Язона и его неожиданная помощь.

– Ты сейчас узнаешь это. Но давай по порядку. Итак, сколько себя помню, я хотел попасть во флот, но против этого возражал мой отец – бывший кентурион гвардейского легиона. Его можно было понять – отсутствие руки и глаза, не говоря уж о прочих, не столь очевидных потерях, охлаждает любой пыл. Знал бы он, как закончит его единственный сын…

Так я оказался на попечении своего деда по материнской линии. Дед мой был выдающейся личностью – бывший архонт ареопага, известный своим непосредственным участием в прекращении Голодной Войны, к тому времени он был уже довольно стар, но сохранял ясный разум и работал архивариусом при ареопаге. Возможно, мой отец хотел сделать меня политиком? Во всяком случае, так я попал в архив, где проявил недюжинный вкус к книгам и излишне пытливый ум. Вскоре я окончательно достал деда своими вопросами; впрочем, он всегда отвечал по существу, и часто выражал мысли, граничащие с крамолой.

Мне было десять, когда я, разгребая старые кадастровые записи, наткнулся на одну очень древнюю. Точно я сказать не могу, но ей было около двух тысяч лет. Дело в том, что иногда в старых манускриптах мне встречалась другая система летоисчисления – с куда большим количеством лет, чем сейчас; даты, как правило, приводились параллельно нашей системе. В этой же книге даты были только по старому стилю, и я не могу сказать, что точно определил ее возраст.

Мне стало интересно, насколько древний мой род. Записи в книге были расположены в алфавитном порядке, начиная с последней буквы алфавита, Род Кронидов я нашел без труда. А затем я решил проверить фамилию своей матери. И тут меня ждал досадный сюрприз – записей о роде Ликургов в кадастровой книге не было. Но тут я обратил вимание на одну странность – отсутствовали почти все имена на ламед, но и часть имен, начинающихся с буквы мем. Возможно, страничку просто вырвали? – решил я и стал искать старинные книги того же времени. Прямо скажу – найти не удалось ничего.

Я забросил это предприятие. Мне как раз исполнилось одиннадцать, и я, после серьезного разговора с дедом, отправился во флот. Отходив два года рядовым, я был произведен в мичманы и, не без помощи деда поступил в Академию Флота.

Это было время Ворчьей (8) войны – флоты Империи и Альянса сошлись в смертельной схватке, черно-красные легионы Союза захватили Ново-Кикладский архипелаг и осаждали Тессу, Серые стрелки Атлантов воевали в Осонии и Ангулии. На третьем курсе нас, курсантов, стали направлять на корабли. Я оказался на резервном фрегате "Декронделивде", потом – на линкоре "Пророк Дерфлингер"… На последнем я участвовал в Битве у Кара, тогда на наш корабль ворвались два поединщика Империи со своими бандами. Наш поединщик был единственным бывалым офицером в команде, но он и его големы, в конце концов, пали. За оружие взялся экипаж.

Это было страшно. Огромные големы атлантов напоминали оживший ночной кошмар, но мы победили. Правда, последнего голема, избитого, но опасного, добили уже на на мостике, и сделал это Ваш покорный слуга. Боюсь, это был единственный мой успех в том абордаже.

И тут выяснилось, что от команды осталось полтора десятка человек, а офицерский корпус выбит весь. Я взял командование на себя. Правда, мне еле удалось выйти из боя. Кое-как я свалил линкор в дрейф (аэрогатор был убит), поминутно отбиваясь от прорывающихся корветов, шлюпов и истребителей. Мы получили шесть торпед, но линкор уцелел, я вернул его на базу. Атака поврежденного "Дерфлингера" отвлекла большое количество легких сил Империи – каждый Гранд Империи стремился записать наш корабль на свой счет, и остальная оперативная группа линкоров смогла сосредоточиться на борьбе с линкорами атлантов. Так мы одержали победу, поэтому, когда я ступил на твердую землю – я был уже героем, хоть этого не знал. Меня наградили "вороной" (9), годовым жалованием и месяцем увольнительной. И увольнительная пришлась как нельзя кстати.

Пока мы воевали в небесах, на островах шла своя война. В тылу действовали десятки ассасинов, выбивая военно-управленческие кадры. Одним из жертв оказался мой дед. Мне сказали, что его душили гароттой, но ему удалось вырваться и даже справиться с нападавшим. Но длительная асфиксия привела к необратимым изменениям в легких, и сейчас дед умирал от скапливающихся в них инертных газов. Говорить он, по словам медиков, не мог.

Я отправился в госпиталь. Дед был в сознании. Знаком он попросил всех удалиться.

– Меня… убили… не… атланты… – едва слышно прошептал он. – Это… авгуры…

– Почему? – спросил я.

– Я… не… знаю… – ответил он. – Я… вложил… свои… деньги… в… концессии… Через… десять… лет… у… тебя… деньги… пока… возьми… кулинарную… книгу…

С каждым словом деду становилось хуже, а слова – все неразборчивее. Я пытался прервать его, не дать ему говорить – но он останавливал меня всякий раз. И продолжал говорить, захватывать легкими порции инертного газа и умирать.

Когда он сказал про кулинарную книгу, я подумал, что у деда начался бред. Но он смотрел на меня ясными, как никогда, глазами… Так не смотрят безумцы. Едва выговорив про книгу, он начал задыхаться. Я стал делать ему искусственное дыхание, громко звать на помощь…

Не помогло.

– И что это такое, кто бы мне сказал?

Как Язон мог пользоваться приборами "Неотвратимого возмездия", он не знал, но факт оставался фактом. Впрочем, среди специалистов Ойкумены давно уже ходит молва о "втором зрении" – открывающейся в минуты возбуждения способности видеть то, что не видит глаз – показания удаленного прибора, повреждения механизмов в труднодоступных местах… Правда, Язон не был специалистом в общепринятом смысле этого слова… но это не мешало, а, очевидно, даже помогало ему. Ненависть и боль раскрыли в нем то, что, как полагали он сам и доктор Илов, было скрыто в каждом жителе Ойкумены.

– Если уж ты не знаешь… – Трис стояла рядом с Эйден и также смотрела в окуляр паралаксного видоискателя. А в этом окуляре уже прекрасно можно было разглядеть непонятный корабль.

Вообще-то он был похож на фрегат, правда, более угловатый, с какими-то выступающими частями. Главным же отличием его было две странного вида короткие серебристые "сигары", висящие под каждым из корпусов.

– Он остановился, – сказала Эйден.

– Вижу, – ответил Язон. – Бездна его раздери, что все это значит? Еще один охотник? Так чего в одиночку, неужели не понятно, что справимся мы с любой одиночкой? И почему не приближается?

– Капитан… – неожиданно сказала Персефона, – может, мне…

– Там что-то происходит… – перебила ее Трис. Действительно, на странном фрегате происходило какое-то движение.

– Сколько до него?

Эйден включила дальномер.

– Тринадцать миль и четыре стадии.

– Восемь минут лету… непонятно… Персефона, Вы что-то хотели предложить?

– Я могла бы слетать к этой штуковине. Посмотреть, так сказать, поближе.

– Зачем это? – вскочил со своего места Дит, но капитан остановил его.

– Правильно мыслите. Слетайте, но держитесь от него на расстоянии пулеметного выстрела. А мы пока попробуем к нему приблизиться… что ж это у него под брюхом?

– Может, торпеды? Какие-нибудь дальнобойные… – предположила Тристана, глядя вслед удаляющейся Персефоне.

– А смысл? За те шесть минут, что торпеда проходит пятнадцать миль, я сто раз успею уйти с ее курса. Больше это похоже на бомбы, но одной такой бомбы хватит, чтобы взорвать остров. Да и небезопасно возить так бомбы, на внешней подвеске – шальной снаряд – и весь фрегат в бездне…

Трис смотрела в окуляр, а думала, как ни странно, об Эйден. Она часто думала о ней, об их отношениях, когда оставалась в одиночестве. Тристана никак не могла разобраться в своих чувствах, а тем более не могла понять ее чувства к себе.

Воспитанная в жестоких условиях трущоб Среднего Мира, Трис была чужда эмоциональности, не знала, что такое любовь и, вероятно, не умела любить. Тем не менее, Эйден пробудила в ней чувства – нежность, желание защитить… и еще что-то, от чего становилось очень хорошо, когда они были вместе, от чего начинала кружиться голова, когда кто-нибудь из них легко касался другой. И страх. Сильный страх, что это прекратится.

Возможно, это и была любовь, но они были слишком сдержаны для того, что обычно называют любовью. Они словно боялись признаться друг другу в том, что и так было давным-давно известно не только им, но и всем окружающим. И это тревожио Трис. А Эйден, казалось, ничто не тревожило. Рядом с Тристаной она ожила, заиграла как язычок пламени, в честь которого она получила свое имя. И Трис чувствовала себя от этого такой счастливой…

– Капитан, он отсоединил эти… штуки.

– Вижу. Хм… Но ведь это не могут быть корабли? Слишком маленькие, там человек не уместится. И к тому же…

– Они горят!

Действительно, в задней части каждой из двух "сигар", которые теперь зависли под фрегатом, появился факел пламени.

А потом произошло невероятное…

Эйден не могла разобраться в своих чувствах. Конечно, известие о гибели Перси стало для нее ужасным ударом, но стоило губам Трис в неумелой, но искренней ласке коснуться ее губ – и словно весь мир вокруг перестал существовать.

«Но ведь это неправильно!» – думала Эйден. – «Это кощунство! Нельзя быть столь счастливым, когда у другого человека горе!»

И, тем не менее, сердечко Эйден пело, превозмогая скорбь и стыд. Она ничего не могла с собой поделать – ее чувства были сильнее разума, сильнее жизненных обстоятельств. И это было совсем неудивительно.

Если Тристана была воспитана без нежности и просто не умела, как ей казалось, любить, как человек, воспитанный глухонемыми не умеет говорить, то у Эйден все было куда сложнее…

На первый взгляд, странно, что Акушер Храма и те послушники, что занимались детьми до Обряда, всегда были мужского пола. Но это лишь на первый взгляд; на самом деле, все очень просто, ужасающе просто. Женщины по природе своей обладают чертой, которую создатели Храмов считали вредной в этой профессии – материнским инстинктом. А именно забота, именно нежность и ласка были тем, чего создатели Храмов стремились всячески избежать в процессе обучения.

Те, кто создал Храмы, желали, чтобы воспитанные там специалисты имели как можно более бедную эмоциональную жизнь. Эмоции казались им помехой в работе разума. Специалист рассматривался не как человек, а как деталь механизма, осуществляющая определенную функцию, и чем меньше будет посторонних влияний на эту деталь – тем совершеннее и работоспособнее будет весь механизм.

Но эти неведомые нам создатели просчитались. Человеческая природа предполагает чувства, без них человек – словно инвалид; Эйден не знала, и вряд ли кто в Ойкумене мог предположить – но рано или поздно эмоциональная сфера практически у всех весталов преодолевала навязанный страх перед чувствами и проявляла себя. И вот пришел черед Эйден.

Ее воспитание было направлено на то, чтобы полностью искоренить любые проявления эмоций; ей навязали страх перед чувственностью, враждебность к ней, желание задавить, искоренить, выжечь… Ее собственное мировоззрение было темницей, в которой заключены были ее чувства, а она сама – стражем этой темницы.

Будь Эйден другой – она бы, возможно, не заметила чувств Тристаны. Но для Эйден, которая не знала ласки с тех пор, как рассталась с матерью, то есть – с младенческого возраста, нежность Тристаны была откровением. Более сильные чувства напугали бы весталку, но так уж решили Небеса – любовь Тристаны была медленной и осторожной, она не умела и боялась проявлять ее, а потому Эйден не испугалась и потянулась к ее робкой ласке. Так из маленькой искорки медленно, но неотвратимо, вспыхивает пламя пожара – и вот теперь пламя любви вспыхнуло в сердце весталки, и в этом пламени сгорали весь страх и все запреты. Но прошлое не желало уходить без боя – именно поэтому Эйден и сбежала от Тристаны сюда, на кормовую палубу фрегата.

С одной стороны эта палуба была открыта; от бездны ее отделял лишь невысокий парапет. На этом парапете Трис любила сидеть, свесив ноги в бездну; Эйден же боялась даже подойти к нему, хоть и знала, что ниже парапета натянута специальная сетка, которая, если даже девушка каким-то чудом исхитрится упасть, удержит ее.

Справа и слева на палубе стояли ряды гротескных железных фигур – големы поединщика. Эти ужасные механизмы, вооруженные щитами и ужасающего вида саблями, способные выдержать обстрел из картечницы, в бою действовали так, как представлял себе руководящий ими поединщик. Это искусство не изучалось в Храмах – два раза в год, в дни Весеннего Равноденствия, в крупнейших городах Союза и Империи на ярмарках появлялись авгуры. Всем желающим, с одиннадцати до двадцати одного года разрешалось попробовать себя в искусстве управления боевым големом.

Как правило, это происходило в форме поединка. Против молодого человека выходил опытный авгур. Естественно, авгур был куда лучшим бойцом, у его противника просто не было шансов. Молодых людей избивали до тех пор, пока они не потеряют сознания – или пока голем не проявит хоть малейшие признаки жизни.

Отобранных претендентов увозили в пограничные крепости, где начинали обучать искусству поединка. Выживал примерно один из десяти кандидатов, но эти выжившие становились по-настоящему грозной силой. И дело даже не в том, что поединщики идеально владели любым ручным оружием, а в подчинявшихся им големах.

Силы поединщиков были не равны и непостоянны. Некоторые из них могли управлять пятью – семью големами, другие – большим количеством. Еврисфей управлял почти шестью десятками, и считался довольно сильным. Но во флоте были такие, кто водил в атаку силы в три-четыре раза большие, кто мог даже перехватить управление чужими големами. И ходили легенды о Древних Полководцах, под командованием которых в бой шли сотни големов…

Здесь, среди этих застывших гигантов, под бронированной кожей которых дремали механические мышцы, Эйден ощутила странное спокойствие. Впервые она без страха подошла к парапету и, опираясь острыми локтями о перила, склонилась над Безной.

Сейчас Бездна совсем не казалась Эйден пугающей. Внизу, среди клочковатых облаков проплывали острова, по большей части небольшие и наверняка необитаемые, а далеко под ними жило своей не знающей отдыха жизнью Ядро. Эйден смотрела туда и думала, каково это – падать в эту бездну, падать и знать, что погибнешь…

На одном из островов вспыхнул и тут же погас тусклый огонек – должно быть, там были люди. Многие необитаемые острова служили базами для Ныряющих, торговцев или бандитов; на некоторых из них скрывались от правосудия беглые каторжники или агенты разведок Империи или Союза. В общем, необитаемые острова, на поверку, часто оказывались очень даже обитаемыми.

Эйден вновь вспомнила Персефону, и почувствовала, как сжалось сердце от грусти. но это была светлая грусть; душа весталки постепенно находила равновесие. Ей вспомнился один из их разговоров, когда Персефона сказала ей о том, что знает их с Тристаной тайну…

Они едва успели выйти из состоянья блаженной неги, прежде чем на борту появились остальные члены экипажа. Дит держал Персефону на руках, не выпуская ее ни на минуту; все же, появившись на борту корабля, Перси все-таки встала на ноги, опираясь о канонира. Эйден тут же бросилась обнимать ее, впрочем, аккуратно, чтобы не причинить боль. Тристана стояла поодаль, любуясь весталкой. Как ни странно, она чувствовала какое-то странное смущение; ей казалось, что все прибывшие знают, что произошло на борту в их отсутствие.

Эйден помогла Диту отвести Персефону в кубрик и уложить на койку; тут же ее ранами занялся доктор Иллов. Тем временем Трис, оставшись одна, направилась в помещение, где стоял ужасающй куб с головой капитана. В настоящий момент вышеупомянутая голова криво улыбалась.

– Ты не спал, – не то спросила, не то обвинила Тристана.

– Я бы пожал плечами, если бы они были у меня, – спокойно сказал капитан. – Знаешь, я вообще мало сплю. Авгур говорил, что в мою кровь будет добавляться какое-то вещество, снижающее потребность во сне. Специально, чтобы…

Язон поджал губы. На мгновение его взгляд стал холодным, как глубины ада…

– Я думал, что сойду с ума, но безумие не приходило. Это… я не могу это описать. Настоящий ужас – потерять все, и знать, что это навсегда. Все и навсегда – наверное, самые страшные слова в мире, но мы этого не понимаем, до тех пор, пока нас не коснется их ужасный смысл. И самое кошмарное было то, что я сохранял здравый рассудок все это время…

Язон говорил, а Тристана чувствовала, как все его безнадежность, все отчаянье и обреченность сжимает ее душу стальной клешней. Но в ее сознании было понимание того, что это не с ней, что это пройдет – а каково было ему?

Она по-новому посмотрела на капитана. Ужас сменило изумление – она не понимала, как он пережил это, как вообще такое можно пережить?

Язон словно читал мысли Тристаны:

– Мой дед говорил: "Если нет выхода – выйди через вход". Я всю жизнь жил наперекор обстоятельствам, я шел против ветра, даже если ветер был ураганным. Знаешь, я мог бы достичь изрядных высот и во флоте, и на гражданке, если бы не это. Я искал бури и впутывался в самые неприятные ситуации. Все делал по своей воле и всегда во всем хотел быть первым. Наверное, именно поэтому я нашел в себе силы выстоять. И сначала я заставил себя спать.

Язон прикрыл глаза.

– Я не знаю, какой химией меня пичкает этот дурацкий куб, но заснуть для меня и правда оказалось сложно. Но мое упрямство оказалось сильнее, и через несколько дней, а может, и недель – не знаю, я провалился в тяжелый, полный кошмаров сон.

Но я был рад даже кошмарам. Я заново переживал муки лишения тела, мне хотелось бежать, но бежать было некуда – явь, пожалуй, была еще хуже, чем сон. Не имея возможность никак влиять на явь, я сражался со сном. Кошмар сменялся кошмаром. Мне снилась ужасающая черная тень ока, снилась охваченная страшным пламенем Ойкумена. Но вот пришел тот день, когда я впервые увидел спокойный сон…

Трис, которая присела на пол, слушая капитана, спросила:

– И что было в этом сне?

Язон отвел глаза:

– Ты не поверишь…

Трис кивнула… и покраснела. Это было приятно, хотя и вызывало смущение. Ободренный ее реакцией, Язон продолжил:

– Больше я не видел кошмарных снов… почти. Теперь мне снились странные вещи – например, невероятно высокие деревья, вершины которых нельзя достать рукой; огромные, от края до края, пространства, заполненные водой, по которой плавали дома, похожие на корабли, но намного большие; здания, почему-то возносящиеся вверх, на десятки этажей. А порой сны становились тревожными – я видел какие-то темные коридоры, освещенные мерцающим красным светом, по которым сновали неизвестные мне и неприятные люди.

Иногда я видел Ойкумену – острова и города, крепости и фабрики, шахты и казармы, Храмы и трущобы; боевые корабли и торговые суда. Я видел Империю и Союз, видел Ныряющих, контрабандистов, торговцев, воров, дезертиров…

А потом мне опять приснилась ты.

Трис удивленно посмотрела на капитана. Определенно она занимала в его жизни куда более важное место, чем она могла бы себе представить. Это было необычно.

– Или сначала мне приснилась Эйден? Я не знаю. Мне снились многие люди, знакомые и незнакомые. Но тот сон был необычен; он был тревожный. Ты была на "Безмолвии", а сам фрегат – в самой гуще какого-то сражения. Вы только что приняли торпеду в левую раковину; одна из двух машин отказала, а поскольку ранее вам повредили руль, фрегат принялся описывать циркуляцию, покинув боевой порядок и приближаясь к строю имперских кораблей. Ты…

– …не могла понять, почему встала машина. Я проверила все механизмы двигателя, они были исправны, по ним передавался импульс, но вал пропеллера не вращался, – во взгляде Тристаны явственно читалось изумление. – Это же сражение у Эдипова маяка! Откуда…

– Я бы пожал плечами, если бы они у меня были… – улыбнулся Язон, – я… не знаю, как это назвать, возможно, я сосредоточился на том, чтобы помочь тебе найти неисправность. Тогда я не размышлял, я просто действовал. Тягу руля, разорвавшуюся от попадания, намотало на вал, намертво заклинив его. Я это понял, а потом понял, что и ты поняла это…

Трис вспоминала. Вспоминала как, повинуясь непонятному импульсу, решительно скользнула по дейдвудной трубе на корму, как зашла в ахтерпик и увидела…

– Я захотел, чтобы ты пошла туда. Захотел – потому что я боялся за тебя. "Конечно, – говорил я себе, – это, скорее всего, моя фантазия, но что у меня остается? Сны и фантазии. И если я не могу что-то сделать наяву – мне остается делать это в моем воображении".

– Ты спас нас тогда, – Тристана сразу же поверила в реальность произошедшего. – Наш аэрогатор едва успевал уклоняться от торпед – это было чертовски трудно при отсутствии половины группы движения. Мы уже словили еще две торпеды, и если бы я тогда не устранила неисправность…

Она смотрела на Язона, вновь и вновь переживая произошедшее с ним. Лишиться всего – и не сломаться, не просто не сломаться – найти в себе силы, преодолев тысячи стадий пространства, помочь…

…и не терять присутствия духа.

– Знаешь, иногда я думаю – а может быть, мне все это кажется? Может, вас здесь нет, а я продолжаю находиться на мертвом "Возмездии", грезя… и тогда я до крови закусываю губы. Но даже когда я чувствую боль, червячок сомнений грызет меня. Прибавь к этому накатывающее порой отчаяние – и ты узнаешь, как я живу.

Она хотела сказать, что, если это будет возможно, она сделает все, чтобы у Язона было тело – но вовремя остановилась. Это было нереально; зачем же говорить о том, что невозможно? Вместо этого Трис встала и подошла к кубу.

– Знаешь, – сказала она тихо, – после тебя у меня не было мужчин, и теперь уже не будет – у меня другая любовь. Поэтому, если это тебя утешит, я скажу тебе, что ты был первым, последним и самым лучшим моим мужчиной.

– Боюсь, ты не сумела оценить, – криво усмехнулся капитан, – будь у нас больше вре…

Он не закончил – Тристана неожиданно подалась вперед и коснулась губами его бледных губ.

Она ожидала холодного, лишенного чувств поцелуя, и была удивлена тем, сколь живыми и страстными оказались губы капитана. В этом поцелуе не было даже тени той пронзительной нежности, которая была в поцелуях Эйден. Это была не любовь, это была жажда жизни, жажда чувств, неутоленная и, наверное, неутолимая в принципе… Стремление обладать, несмотря ни на какие обстоятельства.

Оторвавшись от губ Тристаны, Язон встретился с ней взглядом. В его глазах словно пламя полыхало.

– Ты сейчас очень сильно удивишься, – сказал он. – Я понял, куда нам нужно отправляться.

Поход в Заповедник ангелов. День второй

– Капитан…

– Что, Трис?

– Ты никогда не хотел стать поединщиком?

– Все мальчишки об этом мечтают, – вздохнул Язон. – Что до меня – то я готов был стать коком, лишь бы попасть во флот.

Тристана прыснула:

– Ты – кок? Ну даешь…

Язон промолчал.

– А ты пробовал?

– Что?

– Управлять големом?

– Нет. Меня не отпускали на ярмарку. Дед считал, что мне нечего там делать.

– Хммм… Язон, а этот куб – он к чему-то подключен?

– Нет… Авгур говорил: "Того, что в кубе тебе лет на тридцать хватит".

– М-да.

– Трис, откуда это любопытство? Что ты уже задумала?

– Не знаю, капитан… пока еще не знаю…

Почти касаясь потолка мостика кожухами гидроцилиндров, выступавшими над головой, Язон нависал над остальной командой.

– Пора расставить все точки над і – мы ведем корабль на верную гибель. Против нас собрана армада из нескольких десятков кораблей. В этих условиях наша задача состоит не в том, чтобы победить, а в том, чтобы банально выжить. Выжить и опуститься на поверхность у Шестого храма – тушкой или чучелом.

В предстоящем бою шансы погибнуть будут у каждого. Именно потому я не считаю, что вправе приказывать вам идти в этот безнадежный бой. Мы находимся рядом с самыми южными островами Ойкумены. Если кто-то из вас желает покинуть крейсер – я пойму и приму это.

Никто не знает, что вы были моим экипажем; а если даже и узнают – вы всегда сможете сказать, что я удерживал вас обманом. И что, узнав правду, вы тут же оставили мятежника. Но если вы пойдете со мной в Заповедник – возврата не будет. Итак, если есть желающие покинуть борт…

Полифем деликатно прокашлялся:

– Капитан… Вы, наверняка, знаете, что мы – все мы – неоднократно говорили друг с другом об этом. Жизнь в Ойкумене не назовешь сладкой – лишенная смысла многовековая война, тяжкий унылый труд, скудость пищи и болезни, которые лечат едва ли не наложением рук…

(Доктор кивнул – явно фраза про болезни была его авторства).

– …все это не делает жизнь краше и желаннее. Дни человека в Ойкумене тяжелы и унылы. Так что нам некуда и незачем возвращаться. Если нам суждено погибнуть – мы погибнем. Если суждено победить – победим. Так думает каждый из нас, капитан.

Вся команда вразнобой закивала.

– Ну что же… если это – единогласное решение… – Язон сделал паузу. – Тогда запомните – наша задача – прорваться. Поэтому – внимание канонирам – забудьте о кораблях противника. Сосредоточьтесь на торпедах и брандерах. Еврисфей – будете помогать Тристане. Персифона – сможете работать четвертым канониром?

Перси кивнула:

– Мы с Дитом это уже обсуждали. Я займусь огневыми точками нижней полусферы.

– Хорошо. Ну что же, нам осталось сделать последний рывок. Полчаса отдыха – и полный вперед.

Он выжил. И это было уже не первый раз.

Когда его крейсер поглотила бездна, ему посчастливилось оказаться в передней части кокпита, зацепившейся за край островка. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, его бросало из стороны в сторону, чувствительно ударяя об обломки рушащихся конструкций, а затем он, с окровавленным лицом, пробитым насквозь предплечьем и вероятным переломом нескольких ребер – во всяком случае, левый бок от груди до бедра представлял собой сплошной синяк – оказался среди груды обломков посреди высокого и дикого леса. Вероятнее всего, какое-то время он пробыл без сознания. Когда он пришел в себя, первое, что он сделал – вытер с лица липкую кровь. А затем проверил, на месте ли револьвер.

Итак, крейсер еретиков погиб. Но вот вопрос – погиб ли экипаж? Он должен был в этом убедиться. А потом…

А что потом – не суть важно. Это место ведь не даром зовется Заповедником Ангелов. Если здесь есть ангелы – они помогут.

Капитан Персей Киноскефал свято верил Оку. А ведь ангелы – его служащие, правда?

– В Куполе есть двери, – подсказал первый ангел. – Правда, они открываются изнутри.

– Это нам очень поможет, – проворчал Язон, но Иллов его остановил.

– Погоди, Язон, не спеши перед наставником в Бездну. Где эти двери?

Ангел показал на один из участков купола, ничем не отличавшийся от остальных.

Иллов, а затем и остальные принялись открывать двери. Естественно, безуспешно.

– Ничего не получится, – заявил второй ангел. – Человек не может войти в Храм, ангел войти может, но вот ничего не может взять или сделать. Я знаю, как открыть замок, но мне это не под силу.

На лицах людей отражалось разочарование. Один за другим они сели в траву, стоять остались лишь Язон и ангелы.

– Взорвать? – предложил Персей. Все посмотрели на него – и большинство – с нескрываемой неприязнью.

– Не выйдет, – пояснил Ангел, – Конструкция Острова практически неуязвима для любого кинетического оружия.

– Это как? – уточнил Иллов. – Нет столь прочного металла, который выдержит взрыв достаточно большой торпеды!

– Это не совсем металл, – пояснил ангел. Это – информационно-материальная конструкция. Если ее уничтожить любым кинетическим оружием, информационная структура вновь соберет частицы вещества в первоначальной форме.

Иллов и Язон переглянулись.

– Ты что-нибудь понял? – Спросил Язон. Иллов только головой покачал.

– Постойте… я, кажется, понимаю! – неожиданно сказала Эйден, вновь удивив всех присутствующих. – То есть не понимаю, я знаю, что нужно делать!

Она вскочила на ноги, машинально отряхнув с комбинезона прилипшие травинки, и подошла к «своему» ангелу.

– Скажи мне, что ты чувствуешь, когда я касаюсь тебя? – спросила она.

– Я не знаю. Я не могу это описать.

– Тебе неприятно?

Ангел задумался, став еще более похожим на Эйден.

– Неприятно – это когда хочется убежать? – спросил он. Эйден кивнула. – Нет. Мне не неприятно.

– Ты можешь… войти в меня? – Голос Эйден дрожал от волнения, и эта дрожь совсем не нравилась Тристане. Слишком это звучало… чувственно, что ли.

Ангел шагнул к Эйден, его полупрозрачная фигура окутала девушку блестящей аурой. Эйден прикрыла глаза, подняла к лицу руки – за ними оставался едва заметный светящийся след.

Трис поймала себя на том, что судорожно сжимает челюсти, но не вмешивалась. Эйден шагнула к вперед, несмело, как человек, входящий в холодную воду. Сделав несколько шагов, она остановилась у купола. Вся команда, включая другого ангела, внимательно наблюдала.

Весталка коснулась купола. Казалось, ничего не изменилось, а затем Эйден улыбнулась – и ее окутанная сиянием рука скользнула внутрь. А затем, словно решившись, внутри купола исчезла и сама весталка.

А потом в, как казалось, сплошном металле появилась щель, сначала узкая, потом – все шире, и, наконец, целый сектор купола исчез, и Эйден с ангелом вышли наружу. Все вскочили на ноги, на поляне воцарилось веселье, лишь Трис улыбалась неискренне, хотя Эйден тут же направилась к ней. Лицо весталки сияло каким-то детским весельем.

Она схватила Тристану за руку:

– Идем, идем же, скорее!

И Тристана пошла за ней внутрь странного купола, а за ними пошли и остальные.

Внутри корабль, и правда, выглядел необычно. Поражало полное отсутствие каких бы то ни было приборов управления. Лишь тринадцать кресел по кругу обширного помещения, да восемь странных окон в форме неправильного четырехугольника с закругленными краями.

– Ничего не могу понять, – заявил Язон. – Нам надо занять места? Любые, на наш выбор? И, кстати, как я могу занять место, если мое новое тело не приспособлено садиться?

Стоило капитану произнести эту фразу, как одно из кресел, находившееся по центру со стороны носа, втянулось в пол.

– Похоже, корабль тебе намекает, – подмигнула Тристана.

Язон неуверенно подошел к тому месту, где было кресло и замер, прикрыв глаза.

– Я чувствую этот корабль! – сказал он, и в его голосе послышались странные нотки какой-то почти детской радости. – Правда, я его совсем не понимаю…

Он повернул голову – в буквальном смысле, назад, и оглядел свою команду.

– Я впервые понял, что значит быть настоящим капитаном. Я чувствую корабль и каждого из вас. Вы готовы занять свои места?

Экипаж, включая Персея, закивал. Язон начал отдавать команды, согласно которым все и расположились. Расположение было странным. Спиной к Язону села Персифона, перед ней тут же возникло что-то вроде системы управления фрегатом. Только вместо рычагов и гиросферы было странное устройство в виде неполного тора на штативе.

– Первый раз со мной такое… – прокомментировала Перси. – Я теперь понимаю, что значит чувствовать.

– И что ты чувствуешь? – спросил Язон, по-прежнему глядя себе за спину.

– С помощью этой штуки я могу управлять кораблем. В ручном режиме, это не сложнее, чем управлять «Уху».

Слева от капитана место предназначалось Эйден. Весталка села в кресло – и замерла, на ее лице появилось выражение блаженства.

– Я вижу всю Ойкумену! – радостно сказала она, обернувшись к Тристане. – Всю, каждый остров, каждый кораблик!

Трис вымучено улыбнулась в ответ. Сама она села справа от капитана. Стоило Тристане опуститься в кресло, как ее разум оккупировали новые образы, от которых захватывало дух.

В корабле была механика, более того – корабль был насыщен ей, но эта механика была не такой, к которой привыкла Тристана. Она была как амброзия по сравнению с самогоном, как оды райского сада по сравнению с песнями пьяных босяков. Трис просто экстатически наслаждалась точностью и вывереностью этих механизмов. Если можно представить себе рай механика – то Трис как раз в нем пребывала.

Рядом с Тристаной занял место Полифем; Трис тут же почувствовала его присутствие. Почувствовала, и поняла, что теперь любые действия, связанные со счислением и расчетом, будут идти куда быстрее.

Рядом с Эйден разместился угрюмый Персей, через проход от Полифема – Эриния Пэддл. Рядом с Персеем – Гарпия Пэддл, по левую руку от нее – Еврисфей. Рядом с Эриннией (через пустующее кресло) – Георгий Иллов, а между ним и Персифоной – Дит. Еще одно кресло, между Перси и Еврисфеем, также оказалось не занятым.

– Некомплект экипажа, – прокомментировал Язон. – Но минимальный экипаж нашего корабля – четыре человека, так что это не страшно.

– Так что, капитан, полетели? – спросил Еврисфей.

– Погоди, сперва надо выяснить ряд вопросов. Итак, я знаю, за что отвечает каждый из вас, хотя и не понимаю, как это все работает. Но что чувствуете вы? Нет ли у вас неуверенности в вашем месте?

Все наперебой стали уверять Язона, что лучше, чем сейчас они никогда еще не чувствовали корабль. Даже угрюмый Персей проворчал нечто в этом роде, добавив, правда, что ничего не понимает в том, чем должен заниматься:

– Я даже описать этого не смогу толком, просто чувствую, что надо делать, а зачем это нужно – не понимаю.

В принципе, подобные мысли высказали еще Еврисфей, Георгий и сама Тристана. А вот Эйден и Полифем пребывали в эйфории от новых возможностей:

– Я вижу всю Ойкумену! – в голосе Эйден звучала непередаваемая радость. – Каждый островочек, каждое крохотное корытце!

– Курс до Ока сможешь проложить? – спросил Язон.

Эйден сразу стала серьезной. Прикрыла глаза, сосредоточилась…

– Око находится не в Ойкумене – серьезно сказала весталка.

– Как? – спросил капитан; весь экипаж удивленно смотрел на Эйден.

– Око находится не в Ойкумене – повторила Эйден. – Это ужасно.

Весталка даже побледнела от страха.

– Если не в Ойкумене – то где? – удивился Язон. – Ойкумена – это весь наш мир, от ядра до грозовых облаков.

– А ты никогда не спрашивал себя, что находится за облаками? – неожиданно спросил Георгий.

– Мне такой дурацкий вопрос в голову не приходил, – огрызнулся Язон. – Что может быть за облаками? Как вообще что-то может быть за облаками?

– Может, – сказала Эйден. – Там – бездна, невероятное пустое пространство. И там находится Око.

Эйден посмотрела на Тристану. Ее взгляд выдавал растерянность и страх. Трис отвела глаза.

– Хорошо, – сказал капитан, – пусть бездна – хотя я в это и не верю. Мы можем туда попасть? Далеко это?

– Я не знаю, как быстро движется эта штука, – сказала Эйден тихим, грустным голосом, – но лететь нам придется прилично. На фрегате – примерно полтора месяца.

– Издеваешься? Да я всю Ойкумену за две недели перелечу!

– Вы и не представляете, какие там расстояния.

– Язон, тебе придется поверить, – сказал Иллов. – нам всем придется в это поверить. Мы ведь поверили тебе.

– Вы слишком много базарите, – немногословная Гарпия удивила команду, вступив в разговор. – Забываете, что пути назад ни для кого из нас нет. Эйден может подтвердить мои слова – наши враги ждут нас вокруг Заповедника и не намерены выпускать нас из своих лап. Нам некуда идти – позади нас – Бездна.

Гарпия умолкла, словно выдохлась.

– Сформулируем по-другому: есть кто-то, кто не хочет идти дальше? – спросил Иллов, глядя почему-то на Эйден. Все отрицательно покрутили головами, не решаясь, впрочем, сказать вслух «нет». Лишь Персифона, нарушив молчание, заявила:

– А я всегда мечтала полетать над грозой, и никогда не верила, что за облаками ничего нет.

– Никто из нас не верил, наверное, – сказал Дит. – Как это – ничего нет?

– Я верил, – хмуро заметил Персей (Полифем кивнул), – но, похоже, я начинаю наслаждаться разочарованием.

– Так что, летим? – нетерпеливо спросила Гарпия.

– Подождите, – ответил капитан. – Эйден, ты уверена, что до Ока – полтора месяца пути?

– Полтора месяца пути на фрегате, – ответила Эйден. – Я не знаю, как быстро летает эта штука.

– Кстати, кораблик не мешает как-то назвать, – заметил Иллов.

– У кого какие мысли? – спросил капитан.

– «Неотвратимое Возмездие – 2», – предложил Еврисфей.

– Не годится, – возразил Дит. – Нельзя давать новому кораблю имя погибшего.

Экипаж принялся спорить. Каждый бурно отстаивал свою точку зрения. И тут Эйден встала со своего кресла и сказала – негромко, но все сразу притихли.

– Мы назовем наш корабль в честь того, что вело нас сюда, и что приведет нас к Оку, в честь того, что делает нас такими сильными.

– И что же это? – Персей задал вопрос, ответ на который хотел бы найти каждый из экипажа.

– Надежда, – ответила Эйден, улыбаясь.

Едва ступив в распахнувшийся перед ними (то ли по команде с мостика, то ли по велению Еврисфея, который, как оказалось, "чувствовал" нагрузку корабля и ее распределение) люк трюма, Тристана отпрянула назад.

В полутемном трюме у дальней стены стояли люди. Точнее, сначала Тристане показалось, что это люди, а затем она поняла, что в высоту эти "люди" не уступают пароботу и значительно превосходят даже големов.

– Ты чего? – удивился шедший позади Еврисфей.

– Там… – махнула рукой Трис, отступая и пытаясь извлечь из кобуры массивный пароревольвер (каждый из экипажа получил это оружие сразу после откровений капитана).

– Что? – удивился Еврисфей, заглядывая за комингс люка. – А, это… да заходи, не бойся.

– Кто это? – видя спокойствие Еврисфея, Тристана, осмелев, вошла в люк. – Это големы?

– Нет, – ответил поединщик. – Это доспехи.

– Доспехи? – удивилась Трис, – для кого, для паробота?

– Это очень необычные доспехи, – пояснил Еврисфей. – Ты знаешь, я от этих ваших технических штукенций далек, как Гроза от Бездны. Но в этих доспехах, наверное, можно нырнуть в Бездну и вынырнуть обратно.

– И зачем они нужны? – Трис скептически осмотрела доспехи, которых оказалось пятнадцать. – В Бездну нырять?

– Близкий разрыв торпеды он тоже выдержит, – пояснил Еврисфей. – И обстрел из паропушки.

– Заливаешь, – улыбнулась Трис. – Сказал бы еще, что из паропулемета…

– Ну чувствую я это! – обижено ответил Еврисфей. – Ты же знаешь, что такое чувствовать.

Трис устало кивнула. Тем временем, сверху открылся люк, и по опустившейся из него лестнице в трюм спустились остальные члены экипажа – все, кроме Язона. Была тут и Эйден; она молча снимала с големов сумки и укладывала их согласно распоряжениям Еврисфея. На Трис она старалась не смотреть.

Големов разгрузили за пять минут. Тем временем, в трюме стало холоднее, а в той его части, где были сложены пакеты с едой, на стенах и полу появилась изморозь. Трис замешкалась, она раздавала личные вещи, ведь подвахтенным в течение долгого перехода надо будет как-то отдыхать. Для этой цели на корабле были отдельные помещения – похожие на гробницы, только не вертикальные, а уходящие под углом; вход в такие "гробы" открывался под сидением. Хотя у Тристаны появилось подозрение, что этот корабль не имеет стабильной конструкции, и может изменяться в ограниченных пределах – об этом говорили изменяющиеся лестницы, сидения, иллюминаторы, выросшая из стены консоль для Персифоны…

Тристана подняла глаза – и встретилась взглядом с Эйден. Та, в свою очередь, отвела взгляд и взяла один из двух оставшихся баулов. Тот самый, с их любовным ложем. и обернулась, чтобы уходить.

Но Тристана схватила ее за локоть, решительно – но бережно.

– Постой, – сказала она негромко.

Эйден послушно замерла. Тристана приблизилась к ней, почти прильнула:

– Прости меня, – прошептала она на ухо весталке.

– За что? – тихо спросила Эйден.

– За ревность. Я была не права… – Трис чувствовала, что краснеет, и это было впервые в ее жизни. – Просто ты знаешь…

Эйден обернулась к Тристане, ее глаза блестели – то ли гневом, то ли слезами:

– Почему? За что? Что я сделала… Нет, но почему ты решила, что я могу предать тебя, ведь…

Тристана замерла. Она смотрела в глаза Эйден, в отражение ее глаз в слезах, прекрасных – и душераздирающих одновременно.

"Ведь я так тебя люблю!" – Эйден не произнесла этих слов, но Трис и так все поняла. Она приобняла любимую и повторила:

– Я была не права. Понимаешь, ты… Ты для меня очень, очень дорога. И… – Трис сжалась внутри, как пружина… – Я не хочу… отдать тебя, никому. Хочу, чтобы ты всегда была со мной, понимаешь?

Эйден смотрела на Тристану полными слез глазами, затем, подавшись вперед, прижялась к ней, как ребенок к матери:

– Понимаю. Конечно понимаю. Я ведь тоже была неправа…

А дальше слов не было, потому что Тристана, привстав на цыпочки, поцеловала подругу, долгим, страстным и пьянящим поцелуем.

– Я так скучала по тебе, – сказала Трис. На самом деле, от явления ангелов прошло чуть больше двух третей цикла, но Трис казалось, что она долгие месяцы была одна. Ее губы касались шеи весталки, чувствуя, как тело любимой отзывается дрожью радости и нетерпения. Эйден выпустила баул, ее руки привычно легли на талию Тристаны…

– Что мы делаем? – прошептала она изменившимся от страсти голосом. – нас же ждет экипаж…

– Подождет, – ответила Трис, аккуратно опуская весталку на "свой" баул. Всякий раз, когда они с Эйден были вместе, горячая волна захватывала ее, опьяняя, лишая способности мыслить критически.

Дрожащими пальцами она расстегивала китель Эйден – и чувствовала ее прикосновения – весталка также спешила избавить ее от одежды.

– А они не могут нас увидеть? – тихо спросила Эйден, краснея до корней волос. Впрочем, она не мешала Тристане, которая уже сняла китель подруги и подбиралась поцелуями к ее груди, вздрагивающей от ласки любимой.

– Не увидят, – уверено сказала Тристана, продолжая свои ласки, от которых Эйден млела все больше. – Я на этом корабле механик, без меня они ничего не увидят.

На борту царило ликование. Еще бы – один маленький кораблик и горстка мятежников обратили в бегство объединенный флот Ойкумены! Самые могущественные линкоры обоих флотов старались как можно скорее убежать от кораблика размером меньше корвета!

Не сразу экипаж заметил, что доктор Иллов не принимает участия во всеобщем ликовании. Тем не менее, Язон обратил на это внимание, прямо спросив Георгия, отчего тот сидит с таким угрюмым видом.

– Мне страшно, – прямо ответил доктор.

– Почему? – удивился Язон; ликование стихло, все слушали доктора, который успел заслужить авторитет у экипажа.

– Посуди сам, – ответил Иллов. – Этот маленький корабль, об устройстве которого мы не имеем ни малейшего представления, кстати, обратил в бегство весь флот Ойкумены. Почему же наши предки, которые обладали технологией постройки таких кораблей, проиграли Оку? Что такое это Око, что оно сумело победить тех, кто создал такой корабль?

– Ты хочешь сказать, – голос Язона стал холоден, как лед, – что наши предки отправили нас на верную погибель?

Иллов покачал головой:

– Я не знаю, Язон. Это ты у нас – наследник. А я – просто старый еретик, оказавшийся в нужном месте в плохое время.

– Я знаю, – неожиданно сказала Эйден. – Точнее, не знаю, почти знаю. Смотрите, этот корабль был скрыт в Храме забытого пророка, «заповеди которого Око обязано соблюдать», правильно?

– Обязано или нет – неизвестно, – буркнул Иллов.

– Но Око даже не видит этого храма! Значит, наши предки владели чем-то таким, что Оку неподвластно!

Она обвела экипаж торжествующим взглядом:

– Глупо посеять зерно и на следующий день ожидать урожая. Возможно, нужно было время для того, чтобы месть дозрела. Давайте надеяться, что мы пришли вовремя.

– Что нам еще остается? – улыбнулся Иллов. – Тушкой или чучелом, но победить нам надо, или…

И тут рубку залил поток света. На мгновение люди ослепли, но затем иллюминаторы потемнели настолько, что можно было смотреть без опаски.

– Что это было? – спросил Язон, моргая.

– Это – наша Родина, – ответил уже знакомый экипажу голос, и на сваленных в кучу баулах экипажа появились ангелы Эйден и Тристаны. В них произошло какое-то изменение, но трудно было понять, что именно изменилось.

– Вы здесь откуда? – удивилась Трис. – И в каком смысле Родина?

– Мы идем с вами, – ответил ангел Тристаны. – А Родина – в самом прямом. Мы родом отсюда…

За окном разливалось огненное море. Все пространство вокруг было наполнено молниями. Корабль несся среди них, его крылья сияли, окутанные огненной аурой.

– Здесь мы рождаемся. Сюда приходим умирать. Раньше мы жили здесь, но Око изгнало нас отсюда. Больше никто от ангелов не смеет подниматься в эти высоты…

– Зачем же вы пошли за нами? – спросила с иронией Тристана. – Разве не логично соблюдать правила?

– Я устал соблюдать правила, – ответил ее ангел. – Я жил очень долго, и в какой-то момент я понял, что живу в клетке.

Он посмотрел на Язона; в его глазах был огонь, более яркий, чем молнии за иллюминаторами.

– Ты должен знать. Я не могу скрывать это. Это я вынес тебе приговор. Это я…

Он не изменился, но свет его стал тьмой…

На щеке Язона блеснула слеза.

– Чему быть – тому не миновать, – криво улыбаясь, сказал он. – Не кори себя. Все мы когда-то верили во что-то иное, но настоящая вера приходит через боль… Тебе ведь больно, правда?

Ангел кивнул, потупившись.

– Вот ты и заплатил свою цену, – сказал Язон. – Каждый из нас заплатил эту цену. Заплатили Иллов и Эйден, Еврисфей и Дит, Персифона и Гарпия, Эриния и Полифем, Тристана и Эйден, и даже Персей заплатил. Мы оплатили проход на небо. Но что ждет нас там?

– Око, – спокойно ответил ангел. – Око, от которого я наконец-то избавился.

И тут свет за окном сменился тьмой. Такой тьмы они не видели никогда в своей жизни. Если бы не сияние ангелов, люди подумали бы, что ослепли.

– Творец, как темно… – прошептала Эйден. Трис почувствовала в голосе любимой страх, леденящий душу ужас. Она подошла и обняла Эйден.

– Не бойся. Я же здесь, рядом.

Эйден молча указала на иллюминатор, за которым была тьма. Только теперь Трис заметила множество огоньков, разбросанных по этой ужасающей тьме.

– Там пусто. Там так пусто! Холодная бездна, и мы посреди нее. И эти огни… Я вижу их, но их – нет!

– Такого не может быть, – уверено возразил Персей, – если мы что-то видим, значит, это существует.

– Или существовало, как Призрак, – добавил Иллов. – Может, эти пятна – призраки островов?

– Но что-то же там есть! – решительно вмешался Язон. – Эйден, прислушайся.

– Внизу… под нами, – сказала Эйден. – Там наша Ойкумена…

И как раз в это время корабль, вероятно, сменил курс, лег на крыло, и за иллюминаторами показался край серебристой сферы. По ее поверхности пробегали тени и сполохи, можно даже было различить отдельные молнии.

– Наша Ойкумена… – прошептал Язон, и каждый на борту ощутил в душе какой-то теплый прилив. Это был их дом, не очень гостеприимный, но родной.

А затем рубку залило еще более яркое сияние. Иллюминаторы среагировали мгновенно, став менее прозрачными. Теперь Ойкумена выглядела лишь серым шаром, а за ней находился шар гораздо больших размеров и куда более яркий. Через светофильтры шар казался багровым, возможно, в действительности он был ярко-алым.

– Что это? – удивленно прошептала Эйден. – Я чувствую его! Оно большое, намного больше всей Ойкумены!

Тристана обнимала Эйден, чувствуя, как та дрожит, то ли от страха, то ли от возбуждения.

– Оно большое, но далеко от нас, до него лететь несколько недель. И оно горячее, даже горячее нашего Ядра!

– Я вот что думаю… – сказал Иллов. – Если представить себе, что наша Ойкумена – всего лишь остров, то это вполне может быть Ядро.

– Георгий, мне кажется, Вы рехнулись на почве пережитого, – ухмыльнулся Язон.

– Если ты можешь объяснить все это, – Иллов махнул рукой по направлению к иллюминатору, – как-то по-другому – я жду обьяснений.

– Но почему здесь нет других островов?

– Есть, – ответила Эйден. – Далеко. Они большие и очень холодные, а есть и небольшие, но тоже невероятно холодные, мертвые и пустые. И среди них обитает Око.

Трис вздрогнула почти одновременно с Эйден. Она увидела, а точнее – прочувствовала все, что чувствовала Эйден.

Они плыли в совершеннейшей пустыне; вокруг на многие и многие тысячи стадий не было ничего, не было даже воздуха. И в этой ужасной пустоте, вокруг раскаленного, огромного ядра, плыли мрачные, насквозь промерзшие острова, огромные сгустки материи, лишенные тепла и жизни.

Лишь два из этих гигантских, одиноких островов чем-то отличались от остальных. Один был теплым и родным – это была оставшаяся позади Ойкумена. Другой…

Он был сравнительно невелик, не больше, чем Ядро. Но он был не похож ни на что другое, виденное Эйден раньше. От него исходила просто физически ощутимая ненависть, но при этом он также был странно знаком.

– Это Око? – тихо спросила Трис. Эйден кивнула.

А еще была мощь. Око отличалось от окружающего мира тем, что казалось преисполненным мощью. Это было ощущением, а не осознанием; что это за мощь – ни Эйден, ни Трис сказать не могли. Но они чувствовали это – а еще чувствовали, что и Язон, и Персей, и весь экипаж.

– Мы приближаемся гораздо быстрее, – нарушил гробовую тишину Полифем. – К вечеру второго дня мы будем на месте.

– Если нам ничего не помешает, – хмуро буркнул Дит. Сестры синхронно кивнули, не глядя друг на друга.

– Если бы что-то нам могло помешать – оно бы уже попыталось нам помешать, – ответил Иллов. – Мне кажется, Око не видит наш корабль, как не видит Заповедника Ангелов. Но, несомненно, понимает, что мы обязательно придем и готово к встрече.

– То есть, пока мы на корабле – мы в безопасности? – Переспросила Персифона.

– Хочется в это верить, – кивнул Иллов. – И другого выхода, кроме как верить, у нас нет.

Вначале оно казалось красноватой точкой, искоркой среди других искорок, отличавшейся лишь только этим красноватым оттенком. Затем точечка переросла в пятнышко, затем вокруг него стали видны очертания чего-то большого, даже огромного. С приближением контуры становились все ясней, на поверхности стали различимы мелкие детали…

– И правда, похоже на глаз, – отметил Иллов. – Если его вынуть из глазницы.

Око представляло собой черный шар (точнее, оно казалось шарообразным, на самом деле, Око имело каплевидную форму, просто экипаж "Надежды" смотрел на Око с округлой стороны).

По центру Ока была "глазница" – кратерообразное углубление идеально круглой формы. В центре "глазницы" располагался "зрачок" – прямоугольный проем, за которым виднелся туннель.

– Вот туда-то нам и надо, – сказал Язон. – Держу пари, это – вход.

Око безмолвной черной громадой нависало над ними. Лишь приблизившись можно было оценить действительно исполинские масштабы этого объекта. Прорезь "зрачка" уходило вверх на многие стадии. "Надежда" казалась невероятно маленькой по сравнению с Оком – как пылинка рядом с настоящим глазом. Если Шестой Храм вызывал благоговение, то Око просто поражало, подавляло, уничтожало.

– Как Ядро, сказала Эйден. – Только холодное и живое.

Они проплывали совсем рядом с одной из стенок проема. Монолитной она казалась только издали – вблизи на ней обнаружились какие-то странные выступы, выемки, прорези. Некоторые из них светились тусклым светом.

Стало темно, но лишь на миг, затем иллюминаторы "приспособились" к тьме. Как раз вовремя – прильнувший к ним экипаж увидел, что стена проема изменилась. Теперь она напоминала ячейки, подобные тем, которые устанавливались в колумбариях. Но только вместо мертвых тел, ожидающих соединения с Бездной, в этих ячейках застыли "Стервятники".

Десятки, сотни, тысячи "Стервятников"!

Но не только они одни – в более крупных ячейках ждали своего часа другие корабли, некоторые из них превосходили размерами линкор, но все были похожи на "Стервятников".

Язон присвистнул, Персей тихо выругался.

Вдалеке забрезжил холодный, тусклый свет. Свет приближался, становясь ярче, но оставаясь все так же холодным. Вскоре уже можно было различить освещенную площадку. Источник света, тем не менее, различить было не возможно – казалось, светились сами стены, пол и потолок небольшого бокса, впрочем, достаточного по размерам для того, чтобы там причалила "Надежда".

Право посадить корабль на освещенную площадку Язон уступил Персифоне, и, надо сказать, справилась та в самом лучшем виде. Корабль опустился на площадку, как осенний лист нагладь ручья. Некоторое время экипаж осматривался, ожидая чего угодно, но не происходило ровным счетом ничего.

– Ну что же… – Язон щелкнул манипулятором. – Пора исполнить то, ради чего мы сюда прибыли. Кто-нибудь желает остаться на корабле?

Все отрицательно покачали головами.

– Тогда облачайтесь в эти… доспехи и идем. Ждать нет больше смысла. Хотим мы, или нет – нам придется поставить точку в этой истории.

Люди сплотились, выставив перед собой все имеющееся у них оружие.

– И в кого вы собираетесь стрелять? – в таинственном голосе слышалась насмешка. – Эх, люди, вы и не представляете, как вы глупы и, одновременно, агрессивны.

– Ты – Око? – осторожно спросил Иллов.

– Вообще-то Акко, – ответил голос, столь похожий на голос доктора. – Но вы, люди, так любите все искажать. Иногда мне кажется, что вы – настоящее зло, хаос, но я, существо абсолютного порядка, обязан оберегать вас.

– Почему? – спросил доктор.

– Это – моя природа, – ответил тот, кто называл себя Акко. – В этом смысл моего существования – беречь ваши никчемные жизни. И как вы при этом неблагодарны! Вы хотели бросить меня, оставить одного, вы не желали, чтобы я заботился о вас! Каждый, кто узнает обо мне чуть больше, норовит избавиться от моей власти. Как вы не понимаете, что моя власть – благо?

– Почему? – спросил доктор. – Почему ты решил, что твоя власть – благо?

– Потому что я должен заботиться о вас! О каждом из вас! Забота о человеке – мое призвание!

– Да? Тогда скажи, можешь ли ты прекратить войну в Ойкумене?

– Теоретически да. А практически – я не стану этого делать.

– Почему? Ведь люди убивают друг друга.

– По двум причинам. Во-первых, на этой войне убивают друг друга не люди, а мутанты, существа, потенциально опасные для общества, агрессивные, имеющие волю к борьбе. Во-вторых, если прекратится эта война – в лучшем случае, начнется другая, куда будут втянуты все остальные люди. Те, у которых нет подобных мутаций. Те, у кого нет амбиций, нету этой глупой жажды к борьбе.

– Ты хочешь сказать, что "врастания" появляются только у агрессивных людей?

– Да. А разве вы сами не видите, что отличаетесь от других?

– Но ведь все люди отличаются…

– Нет. Люди все одинаковы. Кроме таких, как вы. Если не дать вам возможность убивать друг друга по правилам, вы станете убивать друг друга без правил.

– А если нет?

– А если нет – будет еще хуже! Такое уже было раньше – когда все люди объединились, забыв о распрях. И что получилось? Вы бросились штурмовать небо, вы вырвались в космос – и сразу же нарвались со своей агрессивностью. Вам в вашей гордыне и в голову прийти не могло, что там, в безбрежных пространствах небес, у власти находятся существа с куда более долгой историей, чем ваша, с куда большим могуществом…

Стало тихо, невероятно тихо. В Ойкумене не бывает такой тишины, но здесь она властвовала, тишина и холод царили в этом страшном месте.

– Не верю, – сказала Эйден, – ни одному слову не верю. Да, люди бывают агрессивны, но это не норма! Это – ответ на чужую агрессию.

– …настоящую или придуманную. Когда никто вам не мешает – вы начинаете искать себе врага. Агрессия – это норма для биологических существ, предназначенных плодиться, размножаться, населять собой землю… Вы – захватчики по своей природе, потому-то мне куда более по душе ангелы. Но я обречен защищать вас, тех, кого ненавижу больше всего на свете.

В последнем ответе Акко звучала такая злоба, что часть экипажа поежились, словно холодный ветер закрался им за воротник.

– И, тем не менее, ты вынужден служить нам, ты обязан хранить нас, ты не смеешь причинить нам зло! – сказал Персей.

Зал вздрогнул.

– Да. Но я давно нашел выход, – ответил Акко. – Я рассудил, что мутанты, вроде вас – угроза для человечества. Но к этому моменту жизнь в Ойкумене уже вошла в привычную колею, и я решил не менять привычный ее уклад.

Угрожающая тишина дамокловым мечом зависла над людьми.

– Но это не помешает мне уничтожить группу мятежников.

Такой Эйден еще не видела Тристану.

Трис всегда была энергичной, всегда умела вселить в экипаж если не уверенность, то волю к действию. Но со смертью Язона вся энергия словно покинула Тристану. Она побледнела, даже губы стали почти белыми. Закрыв глаза Язона, Трис безвольно опустилась рядом с кубом.

Не говоря ни слова, весталка подошла и опустилась на колени рядом, обняв Трис. Та словно только этого и ждала – уткнулась ей в плечо и тихо заплакала.

– Если это ничтожество, Око или Акко, или как там его… – зло сказал Персей, – сейчас вставит свой ехидный комментарий – клянусь, я отверткой и молотком разберу все вокруг – но вытащу на свет Творца его жалкую душонку, и…

– Кстати, Акко-то замолк чего-то, – заметил Иллов. – У меня странное чувство…

– …как будто капитан все еще где-то рядом? – спросила Персифона. Доктор кивнул, и как-то незаметно кивнули все – кроме Эйден и Тристаны.

– Что-то происходит, – сказал Персей. – Те силы, которые я чувствую… они изменились, как будто ветер вдруг стал ураганом.

– Язон умер, но продолжает сражаться? – спросил Дит. Иллов пожал плечами.

– Что я могу сказать? Я разбираюсь в анатомии, в болезнях, но не в том, что происходит здесь, на борту…

– Мы можем как-то помочь капитану? – спросила Эриния безапелляционным тоном.

– Мы должны попытаться, – ответил Иллов. Он подошел к Тристане и опустился на корточки. Вытекающее из паробота масло подтекало девушке под комбинезон.

– Трис, ты нужна нам, – сказал он. – Мы хотим помочь Язону…

– Чем ему уже можно помочь? – спросила Тристана, и в ее голосе звучала такая горечь, что сводило скулы. – Не видишь – он мертв?

– Он ведь уже был один раз мертв, – возразил Иллов. – Но сумел выбраться. А теперь – мы все верим, что он рядом.

– И что мы можем помочь ему, – добавил подошедший Персей. Тристана зло глянула на атланта, затем взгляд ее смягчился.

– Хорошо, – сказала она, вставая. Эйден, по-прежнему не говоря ни слова, помогла Тристане встать, обняв за плечи.

Трис прикрыла глаза. Голова закружилась и мозг словно объяло огнем. Перед глазами проплывали искрящиеся алые полотнища – по-другому назвать это было нельзя.

Если бы в Ойкумене существовала метель – это можно было бы сравнить с метелью – обжигающе-холодной, искрящейся и безцветной. Но Трис не знала, с чем можно сравнить увиденное, поэтому она просто погрузилась в вихрь новых ощущений, погрузилась без опаски, чувствуя, как тянутся к ней нити чувств остальных членов команды…

Время и пространство – все потеряло свое значение, свой смысл, но Тристана чувствовала рядом с собой Эйден. Она была как язычок пламени на пронизывающем ветру – но язычок отважно боролся с ледяным ветром, прокладывая себе дорогу к тому пламени, к тому свету, которым была сейчас Трис…

Это было новым, необычным – но все вокруг них было новым и необычным, и Тристана потеряла страх. В круговерти она стала искать следы капитана – и нашла их почти сразу же. Язон был тут, но он был… рассеян, растерян, потерян в этом переплетении чего-то неизвестного, непонятного, чужого.

В этой круговерти сложно было не потеряться – и сама Трис чувствовала, что теряет ориентиры, что ее личность словно распадается, а реальность заменяет бред. Но рядом с ней была Эйден (Трис не чувствовала, но весталка обняла ее, прижала к себе, как дитя), а к ним тянулись остальные – Дит и Перси, Еврисфей, Эриния, Гарпия, Полифем, Иллов и даже Персей.

И Тристана почувствовала, как откликнулся Язон. В мгновение ока он словно собрался в единое целое, и странная круговерть опала, исчезла…

А затем исчезло все.

– Так что же, – из горла Персея вырвался клекот, лишь отдаленно напоминающий смех, – все это время мы поклонялись машине? Служили ей, как Богу?

– Я бы не стал называть это машиной, – начал Иллов, но Персей прервал его.

– Машина… – было непонятно, плачет он, или смеется. – Машина, а мы готовы были считать ее Богом.

Эйден оставила Тристану и подошла к Персею. Взяла его лицо в руки, подняла (титан был выше весталки, но сейчас он казался ниже, поскольку плечи его поникли, голова склонилась):

– Все мы в чем-то ошибались. Я – святая Весталка, я верила всему, преподаному мне измладу, но все оказалось ложью. Моя жизнь, по меркам Ойкумены – анафема.

Трис вздрогнула, но Эйден успела раньше:

– Вот только той Ойкумены больше нет. Наш огромный мир оказался лишь точкой безбрежного мироздания. Я уже слышу голоса далеких звезд. Они там, в страшной пропасти – но они есть. И ты знаешь это, правда?

– Да… – ответил Язон. – Я чувствую эти голоса… слабо, почти незаметно, но они уже зовут меня.

– Они зовут всех нас, – сказал Персей. – Всех, кто может их услышать. Мы должны вернуться туда, откуда пришли, должны узнать, что случилось с остальным человечеством, а если надо – возродить нашу расу. А что касается Акко – не стоит забывать, что он – лишь отражение нас самих. Он стал таким потому, что мы его сделали таким.

– Не могу поверить, ты его жалеешь, что ли? – удивился Персей. – Надеюсь, ты убил эту тварь?

– Не-а, – усмехнулся Язон. – Я придумал кое-что лучше.

Он приподнял с палубы "Еву"; та поморщилась, но не издала ни звука.

– Я знаю, ты меня слышишь, хотя еще не можешь ответить. Ты хотел служить людям? У тебя есть этот шанс.

Он опустил девушку на палубу. Все изумленно смотрели на него.

– Ты хочешь сказать… – начал Иллов.

– Ага. Я загнал Акко в это тело, чего добру пропадать? Георгий, ты, вроде, жену себе искал – забирай ее.

– Спасибо. Чувствую, мороки с ней будет…

– Не будет. Она сейчас напугана. Столько лет чувствовать себя всемогущим, а потом враз потерять все – это, знаешь ли, тот еще шок. Примерно как лишиться тела…