Через три года после описанных событий пассажирский состав тяжело штурмовал подъем в горах Западной Виргинии, направляясь к Чарлстону. Городов с таким названием в Соединенных Штатах более полудюжины. В отличие от порта в Южной Каролине, где затонул «Хаусатоник», здесь сплошные шахты, вагонетки, открытые разрезы, отвалы руды и прочие признаки угольного промышленного бума.

Паровозный дым стлался вдоль колеи, периодически шкодливо цеплял стекла обоих вагонов, наполняя их характерным запахом всех железных дорог мира. Немногочисленные пассажиры, большей частью дремавшие на жестких деревянных скамьях, сносили это неудобство стоически. Многие из них помнили времена, когда единственным средством транспорта внутри материка служили медлительные повозки, а любое серьезное путешествие растягивалось на месяцы, проведенные в ожидании нападения индейцев и просто залетных бандитов.

Том Вашингтон рассматривал зимние пейзажи, мысленно прощаясь с Америкой. Пусть его корни в Африке, а здесь до сих пор линчуют негров, наплевав на поправки к Конституции, он считает американский юг своей родиной. В Луизиане могила матери. Беспутный белый отец, о котором мама категорически отказалась говорить, где-то тоже неподалеку, если не погиб в армии конфедератов. Непонятная Россия ничем не привлекательна, кроме одного — туда едет и зовет с собой сэр Алекс, единственный друг.

Напротив пары бывших моряков федерального флота сидела на редкость колоритная троица. Худой и высокий мужчина лет тридцати в ковбойской шляпе, грязном шейном платке, кожаной куртке и штанах с бахромой по боковым швам был окружен двумя молодцами с выражением горилл. Ближний к окну примат, невысокий, полноватый и часто промакивающий лысину, несмотря на нежаркую погоду, одной рукой был прикован к ковбою. Тот, что у прохода, сидел неподвижно, изредка кидая косой взгляд на среднего пассажира.

Отсутствие звездочек, грубая одежда привычных к большой дороге людей и характерный профессиональный взгляд выдавали в них хедхантеров — охотников за головами, отлавливавших дичь, за которую власти городов и штатов назначали награду. Небритая физиономия ковбоя с фингалом под глазом замечательно подходила к плакату со словом «разыскивается» и суммой вознаграждения в тысячу долларов. К тому же у охотников имелись «кольты» и винчестер, а парень в стетсоне выглядел голым без оружия.

Он же первым прервал молчание, хотя остальных мужчин совершенно не тянуло на разговоры.

— О'кей, парни. Вы с флота Соединенных Штатов.

— Нет, белый. Форму купили на распродаже, — продемонстрировал Том свой сварливый характер.

— Тебя не спросили, уголек. Думаешь, вам права в Конституции написали, сразу вякать можешь?

Толстяк дернул за цепь.

— Заткнись, Малыш Джон. У тебя единственное право — на веревке болтаться. Завтра ты его получишь.

— То — завтра. А сегодня я полноправный гражданин Соединенных Штатов.

— А пару лет назад был гражданином Конфедерации? — спросил Берг, услышав тягучие южные нотки. — Откуда?

— По-разному. Тиксас, Флорида, Луизиана, Миссисипи.

— И там ты тоже в розыске, — поддакнул конвоир.

— Куда податься герою войны после демобилизации? Не к синим же.

— Где ж ты нагеройствовал? — полюбопытствовал Александр.

— На флоте, — с вызовом заявил бандит, показывая своим видом: ну и ввалили же мы вам. В действительности дело обстояло наоборот.

— На каком? Плавал между почтовыми каретами и банками?

— Обижаете, сэр. Броненосец «Вирджиния», наводчик девятидюймового орудия левого борта.

Русский впервые почувствовал прилив интереса.

— И до какого времени пришлось нести службу?

— Известно. До мая 1862 года. — Ковбой закинул ногу на ногу. — Мы в марте накостыляли вашим у Хэмптон-Роудс, двух затопили, двух забили до смерти. «Вирджиния» стала на ремонт в Норфолке. До сих пор, наверно, стоит. А в армии генерала Ли мне не понравилось. Сухопутные крысы ничего не смыслят в настоящей артиллерии.

— И ты поменял девятидюймовый калибр на сорок пятый, — догадался Берг. — Выходит, ты — наш союзничек, грабил тылы южан, помогая федеральной армии?

— Не без этого, — гордо заявил канонир.

— После войны начал пакостить севернее: на Великих равнинах и на Восточном побережье, — хмыкнул горилла. — Партизан, мать твою.

— Что же делать? — ковбой развел руками, цепь звякнула. — После войны на Юге бедно. Надо восстановить справедливость. А вы, сэр, где нашивки заработали?

— На забитом насмерть «Мониторе», который не получил ни одной пробоины. Вы героически смылись, не прорвав блокаду.

— Ни хрена гребаного не понимаю, — ковбой почесал щетину. — Я лично положил вам три ядра ровно под ватерлинию. Стреляли и болванками, и разрывными. Не думайте, сэр, Малыш Джон зря не хвастает. Все же интересно — почему?

— Нет никакой загадки. Видел, какой низкий у «Монитора» надводный борт? Меньше двух футов. Как плотик. Он весь такой. Подводная часть гораздо уже надводной. Твои ядра проходили через несколько ярдов воды. Если и достигали обшивки, то вежливым стуком в дверь, а не таранным ударом.

— Черт! Получается, вода — лучшая броня. Бесплатная, и ее везде завались.

— Не совсем, — Берг с усмешкой посмотрел на уголовного теоретика судостроения. — В России в сороковых годах взрывали подводные заряды в пяти-семи футах от деревянных судов. Их разносило в щепки. Вода бережет от ядра. Ударную волну от пороха проводит. Коварная, брат, стихия.

— Не о том заботишься, Малыш, — хохотнул толстый конвоир. — Думай, что завтра Святому Петру скажешь.

— А, ему говори, не говори, все одно дорога в ад. Про пушки и корабли с ним языком не зацепишься.

— Скажи, Джон, — наклонился к нему Александр. — Если бы тебя не списали на берег, ходил бы до сих пор или все же переметнулся к бандитам?

— Честно — не знаю. Да и грабитель из меня никакой. Лишь раз подфартила удача, и то я здесь, — ковбой показал на соседей. — Лучше бы с кораблем отправился на дно. Говорят, с пузырями душа прямиком уходит к Богу.

— Тогда запасай пузыри, — угрюмо рявкнул доселе молчавший охотник. — Завтра понадобятся.

Тем временем поезд одолел подъем. Справа показалась отвесная стена в каких-то полутора ярдах от окон, слева сравнительно ровный кусок. Состав не успел набрать ход, как словно из-под земли к рельсам выскочила дюжина всадников.

В вагоне закричали: «Индейцы!» Том беспокойно глянул в окно. Черных туземцы обычно отпускают с миром, считая их жертвами белого произвола и обдирая до нитки. Увы, большинство всадников выглядело примерно как Малыш Джон, а не краснокожие герои Фенимора Купера.

Передние грабители умчались в голову состава. Несколько пуль продырявило вагон, посыпалось стекло. Толстый хантер охнул, осел мешком, уронив голову.

Ковбой глянул на труп и без малейшего уважения ткнул его в бок.

— Ты у Святого Петра раньше меня будешь, парень, замолви словечко.

Затем оценивающе осмотрел всадников.

— Якорь мне в зад, если это не мальчики Делтона Лэнга.

— Тебе виднее, — Берг вытащил «кольт» и взвел курок.

— Твою мать! Они свидетелей не оставляют. Слышь, кэп, не дадим сухопутным крысам нас поджарить?

С ошеломляющей скоростью Малыш выдернул револьвер из кобуры мертвого и дважды выстрелил, оттягивая курок свободной от цепи рукой. Две ближайшие лошади остались без седоков.

— Не балуй! Брось ствол, — дуло винчестера уперлось в ковбойскую шляпу.

— А то что? Сдашь в Чарльстоне мою отстреленную башку?

— За нее не меньше дадут. Что вы делаете, сэр?!

Берг обошел конвоира, не сводя с него черный глаз «кольта».

— До Чарльстона нужно доехать живыми. Пока вокруг бандиты, нам нужен его револьвер.

— Вы не понимаете, что это за тип, сэр!

От окна раздался еще один выстрел. Малыш перебил пулей цепь и начал деловито переправлять патроны охранника в свой карман.

Воодушевленные попаданиями ковбоя остальные мужчины в вагоне тоже начали постреливать в окно. Поезд меж тем стал заметно сбавлять ход. Кто-то из налетчиков проник к машинисту.

Заметив потери, бандиты открыли частый огонь по вагону. Ковбой трижды выстрелил, укрываясь от пуль за мертвым толстяком. Роль щита выполнил и владелец винчестера. Берг подхватил его оружие и кинулся за мулатом, который сполз вниз, змеей скользнув по проходу в сторону передней двери.

Поезд стал. Пара моряков с погибшего корвета выскочила к скале. Чтобы не светиться перед бандитами, они стали за колесной парой.

— Что будем делать, сэр? Я хороший механик, но стрелок так себе.

— Пока молчи и гляди в сторону локомотива. Думаю, наш новый дружок о себе заявит.

— Вы обо мне? — Малыш Джон вынырнул из-под днища вагона, прислонился к скале, откинул барабан и перезарядил револьвер. — Лихих парней осталось штук семь или восемь, но злые какие-то.

В вагонах застучали выстрелы. Скорее всего, там добивают раненых.

— У ребят появилось занятие: грабить. Пока они в деле, я двигаю к задней площадке. Буду признателен, сэр, если вы пригнетесь и обойдете паровоз. Снаружи наверняка кто-то остался на коне, а у вас винчестер.

Берг и Вашингтон тронулись вперед, стараясь как можно тише ступать по щебенке. Когда поравнялись с кабиной, увидели мертвых машиниста и кочегара.

— Сэр, давайте я трону состав? Часть бандитов отвлечется.

— На нас? Ты смелый, даже слишком. Ладно, действуй.

Том за считаные секунды разобрался в рычагах «маленькой» и «несерьезной» машины. Паровоз зашипел, грохнул сцепным устройством и медленно тронулся к Чарльстону. Чуть высунувшись с левой стороны, Берг увидел, как из вагонов вылетели двое, один выстрелил, второй прыгнул на лошадь. Не имея опыта в стрелковых играх на опережение, Александр аккуратно прицелился и влепил пулю в стрелка, дернул скобу вниз и выстрелил во всадника. В этот миг локомотив тряхнуло на стыке, свинец улетел в молоко. К счастью, промазал и всадник, оставив зловещую метку в дюйме над головой Берга, третья пуля которого попала в лошадь.

— Сэр! Давайте отцепим тендер и свалим.

— Сможешь на ходу? Сцепное, тормозное, водяная магистраль.

— Жить захочешь — и не такое получится!

Следующая пуля прилетела откуда-то сверху над угольным бункером. Александр рывком втащил в будку механика.

— Не высовывайся. Кто-то поверх тендера бьет. Я прикрою, кидай уголь.

Состав разогнался до добрых пятнадцати миль в час. Со стороны вагонов раздалась пара выстрелов, но в кабину машиниста больше никто не палил. Берг снова осторожно высунулся и глянул назад. С задней площадки выпрыгнула в сторону человеческая фигурка. Прыгун подхватил слетевшую ковбойскую шляпу и поймал под уздцы лошадь.

К ночи поезд прибыл в Чарльстон. Не искушая судьбу, пара моряков вошла в вагон только после парней шерифа. В обоих вагонах пахло кровью, щедро разлитой по полу. Берг и Вашингтон нашли свои вещи, до которых грабители не успели добраться. Александр попытался опустить веки хедхантеру, невольно прикрывшему его своим телом от пули, но они уже застыли. Мертвые глаза уставились в потолок в вечном удивлении: почему к Богу отправился конвоир, а не бандит. Малыша, естественно, след простыл.

Моряки переночевали в трактире «Одноглазый буйвол». Утром, когда до поезда к Нью-Йорку оставалось часа полтора, в зал ввалился человек в длинном плаще и низко надвинутой широкополой шляпе. Окинув завтракающих быстрым взглядом, он направился к столику Берга и Вашингтона, без спросу оседлав стул.

— Хорошо, когда в городе единственное приличное место. Значит, приличных людей можно найти именно в нем.

— И тебе доброе утро, Малыш. Не слишком рискуешь? Твоя рожица прямо у дверей налеплена. За две тысячи баксов я не прочь тебя сдать.

Услышав угрозу, Джон повернулся к мулату.

— Привет, уголек. И извини за… уголька. Это же ты вчера состав стронул? Не офицерское дело, простите, кэп. Макаки запрыгали, засуетились, я их добил. Двое наружу выскочили. Самый умный на тендер полез. Я ему влепил прямо в зад, он так и свалился на рельсы. Так что спасибо, черный брат.

— Нет проблем, белая тля.

Берг заметил, что стрелок избавился от остатков кандалов.

— Скажи, парень, мог ведь запросто к ним переметнуться. Сам-то на виселицу ехал.

Ковбой сунул цигарку в угол щетинистого рта и чиркнул спичкой.

— Верите, кэп, так бы и сделал. Но вы мне душу разбередили. И охотнику ствол к башке приложили. Выходит, спасли меня, а потом я вас с угольком.

— О'кей. Дальше-то что делать намерен?

— Хрен его знает. Ищут везде. Уезжать надо далеко и надолго. Вы там про какую-то Россию говорили?

— Мы как раз туда собрались.

— Здорово. А что такое Россия?

— Государство. Куда больше, чем Соединенные Штаты.

— Не верю! Простите, кэп. Страны всякие, что не в Америке, для меня вроде как сказка. Услышать могу, а поверить — если только сам увижу.

Берг глянул испытующе.

— Так в чем дело? Поехали. На службу морскую там иностранцев берут, уважают. Иной раз — пуще, чем своих.

— Снова здорово. Только здесь одно дело не решено, жаль оставить.

— Ну, тогда счастливо. Будешь в России — заходи.

— Не торопитесь, — Малыш воровато глянул в сторону. — Дело верное, но в одиночку не поднять.

— Давно я банков не грабил, — ухмыльнулся Том.

— Никого грабить не надо, — уголовник хлопнул грязной лапой по столешнице. — Для того свои спецы есть. Все, что надо, награблено четыре года назад. Про золото Конфедерации слышали?

— Оно на каждом шагу, где ни копни, — механик отхлебнул бурду, имитирующую кофе. — Как это конфедераты продули, с таким-то богатством?

Бергу стал неинтересен дальнейший разговор. Байки про клады развалившегося союза муссируются года с шестьдесят четвертого или пятого.

— Там немного. Три сундука фунтов по сорок каждый. Милях в семнадцати от Монтгомери, Алабама. Золото предназначалось для отправки во Францию через Новый Орлеан.

— Секретная карта на пергаменте, начертанная кровью. Тебе вручил ее хромой Одноглазый Билл перед смертью.

— Нe-а. Брат рассказывал. Он был среди тех, кто конфедератов грабил, пока я служил на флоте.

— Где ж его остальные подельники? — ухмыльнулся Берг. — Небось, давно выкопали золото.

— Умерли все. Поссорились они. Брат хорошо стрелял. Семейное у нас. Ну и… короче, умерли эти остальные. Потом меня к свободной жизни приобщил. Место показал, но настрого запретил трогать, пока война. Это запас на потом. А мы перебивались по мелочи, чисто на жизнь. Кто ж знал, что Майк закончит в холерном бараке.

— Похоже, сам ты в эту историю веришь. Что нам с Томом хочешь предложить?

Малыш указательным пальцем поддел шляпу, открыв лоб с грязными спутанными волосами, снова внимательно осмотрел собеседников, словно впервые увидел их.

— На троих. Потом поможете мне с золотом выбраться в вашу Россию.

— А если в Алабаме пустышка, беленький?

— Тогда, уголек, твой хозяин сдаст меня местному шерифу за две тысячи баксов.

— Я и сам могу тебя сдать.

— Здесь — да. На юге вонючего ниггера повесят рядом со мной. Поэтому говоришь хозяину «мастер» или «маета», как тамошние черные, и чистишь сапоги двум белым джентльменам.

— Соглашайтесь, босс, — повернулся к Бергу механик. — Клянусь, что лично вышибу мозги этому расисту, чучело сплавим за две косых.

— Лучше мне вот что скажи, мистер Джон. Сорок фунтов золота — целое состояние. Бежав из Штатов, ты можешь хорошо устроиться с такими деньгами. Что ты конкретно намерен сделать?

— Куплю судно, — без раздумий заявил уголовник. — Не думайте, не пиратское. Море — это… Да кому я рассказываю.

— Понятно. Нормальная мечта. Сейчас я тебе про свою расскажу, кратко. Только ради нее я могу изменить планы и ехать на юг.

Том изобразил на лице нечто вроде здорового скепсиса: я с вами, маета Алекс, но в вашу утопию не слишком верю. Берг, прекрасно знавший мнение мулата о его идеях, тем не менее продолжил.

— Я был свидетелем и другой битвы, когда затонул «Хаусатоник». Собственно, не сражение было, а один смертельный удар. Матросы на палубе заметили субмарину южан менее чем в ста ярдах от борта, экипаж был не в силах спасти корвет.

— Слышал. Гробовозка «Ханли» тоже утонула, — Джон раскурил следующую табачную скрутку. — В чем мечта?

— Сделать подводную лодку, которая сможет подходить незаметно и топить корабль безопасно для себя.

— Фантазии. Как вы себе это представляете?

— Развить идею Олститта. Слышали о его лодке? Он предложил раздельные двигатели — паровой для надводного хода и электрический для подводного.

— О лодке слышал, о ее боевых успехах — нет.

— Верно, ковбой. Она вступила в строй в 1863 году, когда ваш флот заперли блокадой. Ей просто не с кем было воевать. Да и недостатков у нее оказалось выше крыши. Главный — малая дальность подводного хода. Но опыт есть опыт. Я внимательно изучил все доступное. Вместо гальванических элементов для питания электромотора надеюсь установить свинцовые аккумуляторы Планте и Беккереля, заряжать их от динамо конструкции Уальда. Паровая машина пригодна для надводного хода, наполнения электрических батарей и привода нагнетателя. В том же 1863 году француз Брюн построил субмарину «Плонже», работающую на сжатом воздухе. Часть механизмов действительно проще сделать пневматическими, но пока о тонкостях рано. Главное — лодка будет в состоянии преодолевать сотни миль на поверхности и десятки миль под водой. Общая идея ясна?

— Ну, не знаю. Собираетесь добровольно утонуть и снова пробовать всплыть?

— Не тонуть, а идти под водой. От ответа уходишь, — в серо-стальных глазах Берга играл озорной огонек. — Соглашусь на твою авантюру, если и ты мою поддержишь.

— Мое предложение верное, а ваше… Не знаю, — ковбой вернул шляпу на место. — О'кей, сэр! Считайте — я в деле.

Когда поезд уносил на юг трех авантюристов, Том тихо спросил старшего товарища.

— Сэр, на кой дьявол он вам нужен в России?

— На месте поймешь. Малыш Джон — военный моряк единственного в мире флота, добившегося успешной атаки субмарины на надводный корабль. В России есть выражение, оно в переводе на английский звучит примерно так: местный уроженец не может быть пророком. Любое начинание от иностранного подданного воспринимается с большим уважением. Как же, Америка и Европа есть цивилизация, Русь остается медвежьим углом.

— Да, сэр. Трудно вам, русским.

— Парадокс в том, что я — прибалтийский немец. Но родился в России, поэтому карьеры пророка мне не видать, особенно со скандальным послужным списком. Так что Джон Рейнс станет моим рупором.

Спустя месяц по жидкой грязи, оставшейся после первых весенних дождей, тянулась крытая повозка, на передке которой сидели двое. Мулат в лохмотьях погонял пару тощих кляч, рядом на передке трясся монах в коричневом балахоне, накинув капюшон на голову. Представительный и хорошо одетый господин двигался впереди на неплохой каурой кобыле. До Монтгомери оставалось миль пять. Лучше преодолеть их до ночи. После войны в здешних местах неспокойно.

Берг никак не мог привыкнуть к коротким американским милям на суше. Видимые расстояния хотелось считать в кабельтовых, протяженность пути — в морских милях. Дома на Руси придется снова перенастраивать себя. Фунты легче, чем в Новом Свете. А еще пуды, золотники, сажени. Когда, наконец, человечество научится мерить длину, объем и вес единообразно?[1]

Группа из пяти всадников, неторопливо скачущих навстречу, насторожила. Александр проверил, удобно ли выходит «кольт» из кобуры. Понятно, что основная огневая мощь маленького отряда — Малыш Джон. Но пятеро на открытом месте и для него много.

Когда до встречных незнакомцев оставалось ярдов сорок, Том натянул вожжи. Берг принял влево, освобождая сектор обстрела.

Передний наездник, самый тучный из группы, носил форму лейтенанта северян. Двое были в серых конфедератских мундирах, а последняя пара напоминала прикид самого Малыша, когда его конвоировали в поезде. У всех винчестеры или винтовки Генри, четверо подняли их, лейтенант вскинул ладонь, призывая остановиться.

Военная форма вряд ли кого-то смогла ввести в заблуждение. Бандиты — они и в Африке бандиты. В Алабаме тоже.

— Что в повозке? — вместо «здрасьте» спросил главный, придерживая кобылу.

— Добрый вечер, сэр. Там гроб с телом моего брата, Витуса Берга. Матушка Христа ради просит перевезти его на родину.

Монах при упоминании о покойнике перекрестился. Потом правая рука спряталась под сутану. «Ставлю сотню, он там не четки перебирает», — подумал Берг.

— Койот, проверь. И монаха заодно.

Бандит в сером мундире подъехал к повозке со стороны служителя Господа и скинул капюшон с его головы. Худой мужчина, стриженный под горшок и с круглой выбритой макушкой, глянул на грабителя грустным взором.

— Не доверяя божьему человеку, выражаешь неверие во Всевышнего, сын мой. Покайся.

Всадник, на которого не слишком подействовало увещевание, зло усмехнулся, закинул винтовку за спину и полез под тент. С этого мига время словно уплотнилось.

Берг, с напряжением ждавший начала выступления Малыша, сиганул вбок с лошади. Винчестерная пуля пробила седло. За долю секунды, пока стрелок дергал вниз скобу для перезарядки, моряк успел выстрелить в него из-под конского брюха.

Джонни царил в своей стихии. Он не пытался разыгрывать ковбойских сцен на тему: у кого раньше рука дрогнет на пути к кобуре. Выбрав момент, когда внимание разделилось на Берга и повозку, Малыш взвел курок под рясой и открыл огонь прямо через нее. Двое оставшихся рядом с лейтенантом получили по дырке в груди, не успев даже повернуть стволы в сторону «монаха». Третью пулю он всадил в лейтенанта, четвертой добил подранка, подстреленного Алексом. Том с четырех футов не промазал в спину бандиту, вцепившемуся в гроб.

Берг с огорчением обнаружил, что изгваздал в грязи сапоги и брюки.

— Малыш! Твоя идея с мертвяком не слишком удалась.

— Да, сэр Алекс, — согласился тот, обыскивая замершее в повозке тело. — Есть мысль получше.

Новая выдумка прошла проверку у станционных властей Монтгомери, которых тоже заинтересовало содержимое гроба. Начальник станции скептически осмотрел тучного покойника в офицерском мундире, глаз которого успела облюбовать зеленая муха.

— Я его где-то видел. Бьюсь об заклад — на плакате «разыскивается».

— Возможно, сэр, — вежливо кивнул Берг. — Брат не отличался законопослушанием. Но перед самой смертью он обратился к Богу с молитвой. Теперь у него есть шанс на спасение, да, отец Родерик?

— Помолимся за упокой его души, сын мой, — прогудело из-под коричневой хламиды.

Тяжеленный ящик с тушей бандита и ста двадцатью фунтами золота перекочевал из повозки в железнодорожный вагон.

— Клянусь печенью моей бабушки, сэр Алекс, — прошептал Том, едва переводя дух. — Почему не выбрали ублюдка поменьше?

— Тогда на фоне его худых ребер вес золота был бы еще заметнее.

В полупустом пароходе до Бреста Берг лично обрил голову Малышу начисто.

— Теперь волосы отрастут равномерно. Никто не заметит твою тонзуру, святой отец.

Ковбой придирчиво осмотрел облысевший череп и горестно заключил:

— А пока я буду напоминать беглеца из тифозного барака.

К началу июня французское судно доставило путешественников в Питер.

— Добро пожаловать, господа, в город моей юности, — торжественно провозгласил Александр, когда на горизонте показался лес мачт от Васильевского до Канонерского островов. — Надеюсь, родина примет меня если и не с распростертыми объятиями, то хоть бы не пинком под зад.

Мама! Единственная в мире женщина, которая не предаст, не отвернется, будет ждать всегда. Даже уйдя за порог вечности, взирает на непутевого сына с небес, мучаясь от невозможности напутствовать, накормить или хотя бы ночью подоткнуть одеяло.

— Саша!..

Увядшая вдова, пережившая мужа в шестидесятом и проводившая в море обоих сыновей, плакала на широкой груди младшего сына, не веря своему счастью. Он смущался и терзался угрызениями совести, что писал редко, не вспоминал часто и лишь ныне сподобился приехать.

Пережив первый тайфун материнской радости, Берг представил спутников:

— Мои коллеги и боевые товарищи, мичман Джон Рейнс и старшина Томас Вашингтон.

Мария Генриховна радостно привечала обоих, сдержав удивление при виде редкого в Питере темнокожего или, как их здесь называли, арапа. Гости изрядно оробели. Несмотря на добытое в Алабаме богатство, частично привезенное с собой, частью осевшее в сейфах Нью-Йоркского банка, они смущались роскошеством особняка, смотревшего фасадом в темную воду Екатерининского канала неподалеку от Театрального моста. Алекс всегда рассказывал о себе неохотно. О родовитом прошлом семьи никогда не упоминал, лишь вскользь обронил, что отец был адмиралом и брат служит на флоте.

Прежние связи отца и стали отправной точкой в поиске единомышленников. Александр осторожно расспросил маму, кто из старых знакомых в фаворе у властей и на дистанции доступности.

— Как же, из отцовских Федор Петрович не забывать изволят, — мгновенно сориентировалась опытная родственница морских офицеров. — На Рождество и день ангела всенепременно поздравляют. Ныне в науках начальник, с великим князем накоротке.

— Федор Петрович — это адмирал Литке? С которым отец на «Новой Земле» по северным морям ходил?

— Он самый. Высочайшим повелением в графское достоинство возведен. — Мария Генриховна отхлебнула чаю. — Что ж твои гости, Сашенька, скромничают?

— Простые парни, матушка. Извиняйте их, к питерским гостиным непривычные.

Мысль начать с прославленного географа оказалась правильной. Крайне занятый по службе полный адмирал, президент Академии наук, вице-президент Русского географического общества, обладатель других столь же обременительных постов Фридрих Бенжамин фон Литке откликнулся немедленно, как только получил письмо от сына старого друга. Он принял Берга и Рейнса в кабинете академии на Кадетской набережной, близ Стрелки Васильевского острова.

— Рад вас видеть, Александр Маврикиевич.[2] Возмужали, батюшку вашего напоминаете, с которым в Николаеве много раз встречаться пришлось. Жаль, конечно, что ваша карьера не сложилась. Михайлов — как есть форменный мерзавец. Ваш благородный уход его не спас. Утонул, стервец, в Балтике в пятьдесят восьмом или пятьдесят девятом. Стало быть, конфуз исчерпан. Добро пожаловать домой, капитан Берг!

— Увы, ваше сиятельство. На флоте Соединенных Штатов дослужился лишь до старпома корвета.

— Жаль, решительно жаль. Мой сын Константин — уже капитан-лейтенант, хоть вас моложе. Чаю, далеко пойдет. И ваш старший брат не промах, каперанг он, коли память не подводит.

— Непременно желаю наверстать, Федор Петрович. Разрешите представить коллегу и недавнего противника — офицера флота Конфедерации Джона Рейнса.

— Как же, наслышан, — адмирал пожал руку ковбою. — Мало вас было, но дрались крепко. Не в претензии, что Россия северянам способствовала?

Берг перевел вопрос.

— Какие могут быть счеты после объединения двух Америк? Мы с Алексом сейчас — как братья.

— Замечательно! — отреагировал Литке, не дожидаясь перевода. — What is your business in our country?

Александр не ожидал такого. Понятно, что президент академии владеет французским, как все образованные люди, и родным немецким. Но английский язык в этой части света не распространен. Вдобавок затрещала по швам задумка представить Джона соавтором затеи с лодкой, озвучивая по-русски изобретения, якобы выстраданные вдвоем. Американец не подвел.

— Мой бизнес — построить в России субмарину. Мистер Алекс расскажет подробнее.

Пока Берг излагал суть своих замыслов, демонстрируя наброски, чертежи и газетные вырезки из принесенной с собой папки, ковбой рассматривал двух германцев, дивясь их схожести, несмотря на разницу в возрасте и положении. Адмирал, невысокий стареющий мужчина с бритым подбородком, у которого бакенбарды срослись с подусниками и легли на эполеты седыми густыми волнами, напоминал заслуженного породистого пса, которому уже не гонять дичь по лугам, а хозяин предоставил любимцу теплое место. Алекс значительно крупнее, примерно пять футов и десять дюймов. Темно-русые усы и небольшие баки коротко подстрижены по американской моде. В глазах неудовлетворенность. За годы в Новом Свете он ни на шаг не продвинулся по стезе, которую его окружение считает единственно правильной.

Общее для знакомых ковбою немцев — их сверхъестественная правильность. За месяцы, проведенные вместе, начиная с Чарльстона, Алекс ни разу не напивался, крайне редко сквернословил, не обсуждал бабьи прелести, не поднимался на второй этаж к красоткам из провинциальных кабаре. Он даже в карты не играл, посасывая неизменную трубку за кружкой пива, когда Джон спускал десятку-другую долларов. Не человек, а железный истукан.

Увидев Литке, американец понял, к чему стремился к концу жизни его компаньон — стать таким же русско-германским адмиралом, правильным, заслуженным, убеленным сединами. Надо полагать, отец Алекса адмирал Мориц Берг успешно с сей задачей справился, старший брат на полпути. Дьявол, а разве сама жизнь с ее удовольствиями не есть ценность?

Александра мало что могло взволновать. Он настолько бесстрастно приставил ствол к уху конвоира, что охотник за головами сразу уверовал — у моряка ничто не дрогнет сделать там лишнюю дырку. Самое большое огорчение Алекс выразил, сверзившись с лошади у Монтгомери, стреляя из-под ее брюха: он перепачкал костюм. Его лицо кривилось от брезгливости, когда в Нью-Йорке выковыривал золотые слитки из гроба с разложившимся трупом грабителя. При этом офицер и дворянин не переложил гнусную работу на мулата и безродного бродягу, падалью все трое провоняли наравне.

Несмотря на нарочитую правильность даже в мелочах, Берг лично подделал документы, произведя Джона задним числом в офицеры конфедеративного флота. Объяснил: в России сие непременно понадобится.

За время морских переходов до Бреста и до Питера русский немец приходил в хорошее настроение гораздо чаще. На борту судна он чувствовал себя в своей тарелке. Не поленился слазить в машинное. Часами сидел на баке, подставляя лицо ветру и заполняя трепещущие листики карандашными рисунками. На них — море, корабли, чайки, снова корабли.

Пока Джон предавался наблюдениям и воспоминаниям, ни слова не понимая из русского диалога, Александр закончил излагать свое видение военной субмарины. Суть дальнейшего разговора Берг ему перевел, когда они покинули академию.

— Прожект ваш решительно хорош, — заявил адмирал. — Воплощаем ли — вот в чем вопрос. Подводные лодки наподобие perpetuum mobile. Множество пыталось, никто толком построить не смог.

— Вечный двигатель противоречит законам механики. Мореходную подводную лодку никто и не мог соорудить, пока пытливый ум не изобрел компактной машины, электромоторов, динамо и пригодных к зарядке батарей. Американцы могут ее создать на основе прожекта Олститта. Но Соединенные Штаты ни с кем ближайшие лет десять воевать не намерены. Для защиты берегов оставшийся флот даже избыточен. В России иначе. На Черном море турецкий флот. Османы строят броненосные корабли. Русским не положено по условиям мира с Англией и Францией. Субмарины можно в Питере собирать да по железной дороге возить. Две недели — и они в Севастополе.

— Вот что, Александр Маврикиевич. Сыну моего любезного друга в благом деле отказать не могу. Однако огорчить должен — не в моих правах сие. Выделение средств из казны да мощностей на наших верфях, военными заказами занятых, надлежит решать великому князю Константину Николаевичу. Но пред тем, как аудиенцию устраивать, вам потребно ситуацию в империи лучше узнать. Ведомо ли вам, что казна отпустила сто сорок тысяч рублей на духовую потайную лодку фотографа Александровского?

— Духовую — значит от сжатого воздуха?

— Точно так.

Берг торопливо перелистал газетные вырезки.

— Тупиковый путь. Вот, французы пробовали. Семь миль — предельный запас хода. Дальше хоть парус поднимай.

Федор Петрович развел руками.

— Не вздумайте сию глупость произнести при генерал-адмирале. Он лично духовой прожект одобрил к финансированию, Государю доложил. Хотите в дураках его выставить?

— Негоже. Что посоветуете?

— Не торопиться, сударь. Осмотритесь. Ваш иностранный компаньон — зело правильный маневр. Не отпирайтесь, я сразу разгадал ваш кунштюк. Увы, проходимцу из Западной Европы или из-за океана верят куда охотнее, чем нам, германцам, верой и правдой поколениями служащим русскому престолу. Хоть в Пруссию беги и оттуда вещай, дабы Государь услышал.

— Господин адмирал, говорят, нынешний император более к прогрессу склонен? Отмена крепостничества, реформа флота, суд присяжных…

— Так-то оно так. Но Россия — беспримерно тяжелая глыба. Кабы сдвинуть ее, одного царского веления мало. Ступайте-ка вы к Никандру Ильичу. Он батюшку вашего помнит да и моей протекции не откажет.

Литке опустил перо в бронзовую чернильницу и каллиграфическим почерком написал пару рекомендательных фраз на отличной бумаге с вензелем академии. Спрятав письмо в папку, а ее в саквояж, Берг подумал: быть может, с этого листка начался практический путь к российскому подводному флоту. Или к повторному провалу на флоте самого Берга. Время покажет.

Теплый и сырой июньский ветер на Кадетской набережной чуть не унес широкополую ковбойскую шляпу Джона. Над его деловым костюмом она смотрелась непривычно и даже нелепо. Тем не менее, стетсон придавал американцу подчеркнуто иностранный вид, что от него и требовалось.

На противоположной стороне Невы в небо вонзался золоченый шпиль Адмиралтейства. Александр помнил времена кадетской юности, когда там действовала верфь. Ныне центр столицы окончательно превратился в капитанский мостик империи. Лишь река трудится, как и прежде. В отличие от полноводных американских водных артерий Нева и Невская губа — заповедник мелкого и плоскодонного флота. Восточнее Кроншлота глубины маленькие, редко где более двух-трех саженей. В середине дня по мелким речным волнам терпеливо пыхтели короткие закопченные буксиры, перетаскивая баржи, неторопливо скользили лодочки с малыми парусами. Сновали гребные баркасы. Мышечная сила людей в пронизанном каналами городе обходилась дешевле лошадиной.

— Джон, здесь близко. Ловить извозчика не стоит.

Они пересекли реку по плашкоутному мосту. Настил, опиравшийся на лодочные корпуса, мягко раскачивался. Александр тем временем убедил спутника срочно начинать учить русский язык.

— Мы направляемся к кавторангу Зеленому. Он — главный редактор «Морского сборника» и весьма осведомленный в русских морских делах человек. Всего не расскажет, надобно множество материалов пересмотреть, что в редакции накопилось. Он же доступ к документам имеет, которые не для посторонних глаз. Одному мне трудно. Без русского языка ты разве что шлюх сможешь снять да в кабаке напиться.

— О'кей, босс. А уголек?

— Ему тоже придется. Держать меня при Томе переводчиком — большая роскошь.

Мечта о новом техническом изобретении хороша тем, что ее можно выразить в цифрах, дабы она стала понятна окружающим. Перед отправкой в сельскую ссылку Берг собрал единомышленников, чтобы свести воедино собранные данные и определить, какая именно субмарина будет построена.

Остановились на скромных размерах, чуть больше, чем у Терновой «четверки», — пятьдесят четыре фута длины. Водоизмещение в надводном положении должно получиться в пределах семидесяти тонн, для нулевой плавучести придется принимать не менее четырнадцати тонн воды. Силовая установка потребна порядка шестидесяти индикаторных сил, при этом паровая машина, электромотор, котел, муфты, жидкое топливо и аккумуляторы съедят большую часть внутреннего объема.[4] Наименьший экипаж — пять человек. Двое механиков-мотористов справятся с двигателями, кочегары не нужны. Боцман и матрос должны помогать капитану удерживать правильный дифферент. Стало быть, кроме погружения и всплытия, получаются две вахты по два человека.

Прикинув массу и емкость аккумуляторных батарей, Александр пришел к неутешительному выводу, что вряд ли под водой лодка пройдет больше десяти миль без подзарядки. Под парами, вероятно, и две сотни миль, здесь просто считать — каждая индикаторная сила двигателя требует двух фунтов жидкого топлива в час, тонн пять-семь водоизмещения придутся на нефть или мазут.

Том сразу обратил внимание, что нужна вторая пара горизонтальных рулей, которые Герн именовал гидропланами.

— Поверьте, сэр Алекс, лодка не должна уходить в глубину, задрав хвост, как кошка перед случкой. Винт непременно зависнет в воздухе.

Джон, внимательно выслушавший объяснения Берга по поводу находок предшественников, заметил, что на «четверке» Герна нет оптической трубы Шильдера.

— В крепостях Конфедерации такую трубу называли «перископ». Чтобы смотреть через стену, не подставляя лоб. «Оптическая труба Шильдера» слишком длинно, о'кей? И сдается мне, на волне лодку зальет через верхний люк, что ваш «Монитор».

Сошлись на том, что рубка для управления лодкой в свежую погоду будет вмещать капитана в полный рост, то есть быть высотой в два ярда и двух футов в ширину. Над ней еще на сажень должны торчать три трубы — оптическая, дымовая и приточная.

— Сколько ж времени их убирать придется перед погружением, — почесал затылок Том. — На литейном заводе что-то говорили о выхлопе в воду.

— С быстротой погружения нас пока никто не торопит. Если лодка подойдет под водой к вражеской эскадре, стоящей на якорях, чтобы завести мины и так же тихо ретироваться на безопасное расстояние, мы имеем, господа, действительный боевой корабль.

Испещрив пометками десяток листов бумаги, Берг отправил помощников в сельскую ссылку, надеясь, что сплошь среди русских оба непременно выучат язык. Сам привел в порядок наброски и написал письмо адмиралу Бурачеку.

Как мог Александровский не поладить с милейшим Степаном Онисимовичем — решительно непонятно. Моряк охотно пригласил «сына прославленного адмирала Морица Борисовича Берга» в Морской технический комитет, располагавшийся там же, где и редакция «Морского сборника», в крыле главного здания Адмиралтейства.

— Скромно-с, так точно. Только звучит громко — Морской технический комитет. А постоянно в нем трудятся два офицера и делопроизводители. Мы собираемся по нужде, чтобы очередной революционный прожект умертвить. Намедни один надворный советник, не буду приводить фамилию, тоже субмариной нас осчастливил. Знайте же, любезный Александр Маврикиевич, ваша паровая машина на лодке — че-пу-ха, да и только. Нежданный афронт, не правда ли? Господин надворный советник так прямо и пишет: ставить перпетуум мобиле его собственной конструкции, никак иначе-с. Работает потаенно, угля не просит, пятьдесят верст в час покрывает.

— Тьфу ты, Господи. Простите, Степан Онисимыч. Я думал — там и впрямь серьезная штука.

— Куда уж серьезнее. Изобретатель скромно запросил полмиллиона целковых на постройку и двести тысяч премии за уступку тайны флоту России. Изрядно в карты проигрался, видать.

— Неужто совсем нет толковых любителей?

— Практически. Александровский разве что. Умен, начитан. Энергический и настойчивый человек. Но систематического образования не имеет, не то что Морского кадетского корпуса, но и училища корабельной архитектуры порог не переступал. Зато как царь-батюшка его отметить изволили, апломб взлетел выше адмиралтейского шпиля. Я ему по-доброму помочь пытался, мои чертежи, на досуге сочиненные, показывал. Он настрочил кляузу, что адмирал Бурачек пытается пристроить свой прожект.

— А вы?

— Бросил. Далее пусть сам барахтается, как может. Наш фотограф — что отрок неразумный. Я три десятка больших кораблей построил, ни за один хулы не слышал. Надо же, в шестьдесят семь лет получаю навет, что примазываюсь к славе самодельщика. Дай бог, чтоб никто не погиб на его надувной железке. Адмирал Попов взял умельца под крыло. Жаль, если и Андрей Александрович пострадает, когда негодность лодки станет известна каждой болонке.

Берг достал наброски.

— По моему разумению, главная напасть наших сухопутных подводников в том, что они упираются в трудности подводного хода. Я, как моряк, понимаю, что перво-наперво судно должно иметь мореходность и справляться с двухсаженными волнами, они и в Невской губе не редкость. А уж потом думать, как его утопить и наверх поднять.

— Это моему сердцу любо. Ну-ка, покажите старому волку, что накропали…

Они просидели над бумажками до темноты. Старый адмирал будто помолодел. Главное, он разговаривал с Бергом на одном языке. Александру не нужно объяснять азы, например, что доступ к носовому рыму должен быть и в свежую погоду без опаски для матроса быть смытым за борт. Фотограф, год назад услышав сие, припадок закатил, де архитектура носовой части страдает. Александр нутром чувствовал, как длинный корпус под водой будет привередлив по дифференту и с трудом слушаться управления из-за изрядной своей массы.

— Главное, молодой человек, характеристические свойства корабля после спуска на воду всегда отличаются от расчетных в худшую сторону. — Бурачек, родившийся на тридцать лет раньше, счел себя вправе именовать вполне зрелого мужчину «молодым». — Длину придется нарастить, водоизмещение также. Справится ли машина? Наверное. В двадцать мне казалось, что знаю решительно все. А чего не ведаю, можно в книгах прочесть. С каждым прожитым годом убеждаюсь, что водная стихия непредсказуема, а ее сюрпризы чаще напасти таят, нежели выгоду. Договоримся так. С меня — чертежи корпуса. Вас прошу на самые трудные вопросы ответить — где взять гальванический мотор-генератор сказочной мощности и батареи к нему. Их массу и размеры вижу лишь умозрительно.

— С академиком Якоби я договорился о встрече. И Вернера Сименса неплохо привлечь. Работы непочатый край.

— Ежели не спасуете, я о проекте великому князю доложу. На деньги надежды нет — казна и так содержит Александровского и Герна. Разве что получите грамоту с обязанием Морского министерства выкупить вашу лодку при успешных над ней опытах.

— На большее надеяться не смею.

Электрический гений, для простоты именовавший себя на русский лад Борисом Семеновичем, оказался настроен куда как скептичнее. Он вещал средь творческого бедлама в лаборатории Физического кабинета Санкт-Петербургской академии наук.

— Время опередить невозможно. Думаете, я сам бы не хотел поставить на свою первую электролодку шестидесятисильный мотор?[5] Только непосвященному кажется, что гальванические двигатели в три и шестьдесят сил отличаются лишь размерами. Посчитайте, сколько тепла выделит такой великан. Не пробовали? От десяти до пятнадцати процентов от мощности на валу. Далее, какой толщины потребны проводники, дабы передать ток в тысячи ампер. Вы задумывались? Либо придется повышать напряжение до сотен вольт, тогда во влажной железной коробке вас просто убьет разрядом. Свинцовые аккумуляторы — да, есть, самолично с ними опыты ставил. Но до выделки их на заводах огромная дистанция. Наконец, динамо. Выработка тока электромотором тоже не вышла из стадии опытов. Поэтому, милостивый государь, задуманное вами возможно, но не в этом году и не следующем.

— Что же вы посоветуете? Ждать, пока американцы сей корабль построят и по всему свету патенты продадут?

— Не горячитесь. Москва не сразу строилась, корабли и подавно. Дайте срок подумать. Прожект ваш хорош, нет слов. Сгубить его — грех. Помяните мое слово, вам его по этапам воплощать придется. Сначала с паровой машиной и электромотором сил на десять. Не спорьте! В ближайший год больше десятки не обещаю. Потом гальванические элементы на аккумуляторы менять, со временем. Пока спустите на воду и другие механизмы налаживайте.

Берг в смятенных чувствах направился к двери, попрощавшись, когда Якоби окликнул его.

— Александр Маврикиевич, не отчаивайтесь. До сего дня сдавалось мне, что после потомственного дворянства, свидетельств и наград научных осталось лишь почивать на лаврах. Ежели помогу субмарину построить, жизнь точно не зря прожита.

Садясь на извозчика, Александр подумал, как замысел подлодки умы переворачивает. Том и Джон пошли за ней через океан, у Бурачека отвислые бакенбарды задорно поднялись в гору. И даже чисто выбритое лицо умного и осторожного еврея Якоби, покрытое сетью морщинок, вдруг разгладилось и посвежело. Есть в сумасбродном начинании покорения глубин нечто таинственное и притягательное, заставляющее быстрее стучать суровые мужские сердца.

К осени чертежи оформились в нечто похожее на практическую документацию. Тем временем в имении Бергов царило сущее непотребство. Если ковбой, заманивая дворовых девок на сеновал, мог одарить их детишками смешанных русских и англосаксонских кровей, то две полногрудые красотки, не устоявшие перед африканским темпераментом Тома, с ужасом ожидали наследников нежного темного цвета.

В свободное от амуров время заморские донжуаны занимались делом, кое дворовые пролетарии именовали «баре чудить изволят». Задний двор меж конюшнями, псарней и другими хозяйственными постройками обезобразил длинный ров. Наполненный водой, он привлекал нездоровое внимание живности с крестьянских хозяйств. Сюда стремились утки с утятами, собаки лакали воду, а однажды утоп кабанчик, вздумавший покататься в траншее, словно в луже, — первая жертва русского подводного флота.

Том умудрился склепать слабосильную паровую машину, имея в распоряжении только незатейливую кузню с самодельным токарным станком, листы кровельного железа и загадочное русское орудие под названием «едрена мать». Он обошелся даже без манометра, а равность давлений при прогонах моделей обеспечил простейшим клапаном, стравливающим пар свыше некого наугад выбранного предела.

К концу лета по опытовому бассейну плавали потешные фигурки судов. Берг, привезя с собой очередные рулоны с набросками Бурачека, цеплял к буксировочному тросу гладко струганные бревнышки, изображавшие корпус будущей субмарины в масштабе один к двадцати, и лично проверял наиболее удачные проходы.

— Я вам скажу, сэр Алекс, нет большого ущерба от плоского корабельного носа, — подвел итог Томас, мешая русские слова с английским. — Круглая голова лучше острой воду расталкивает, однако же неудобен такой корпус для хода над водой. Острый, как веретено, нос лодки Герна выгоды не дает.

Берг взял в руки грубоватый макет. Носовая часть с острым, строго отвесным форштевнем, круглый мидель со вздутиями балластных систерн, узкая вытянутая рубка, выступающий киль с балластом, крестообразные рули на конусовидной кормовой оконечности.

— Как можно длиннее, как можно уже, — закончил Джон. — Это и без опытов известно.

В октябре спустилась в Неву субмарина Герна. Медленно, но уверенно пошла по речным волнам, дымя саженной съемной трубой. Доводка ей предстояла на Галерном острове, поэтому счастливое для подводников место тут же оказалось перехваченным для следующей лодки. Бурачек предложил окрестить ее «Акулой», но Берг счел, что до морского хищника долог путь. «Щука», не более.

Спустя три месяца после закладки киля, аккурат в разгар зимы, на завод изволили прибыть генерал-адмирал Российского флота, председатель Государственного Совета Его Императорское Высочество великий князь Константин Николаевич. В свите второго лица государства шествовали адмиралы Литке, Бурачек, Попов и с десяток других военных и партикулярных лиц, не считая гвардейского сопровождения.

Ожидание высокого гостя сорвало работы самое меньшее на неделю. Даже голый каркас из шпангоутов без единого листа обшивки выглядел так, что его хотелось погладить, не рискуя уколоться о заусеницу, а рабочие в выстиранных робах смахивали на показушно-аккуратных гномов из детской книжки.

Разглядывая эмбрион судна, великий князь заметил:

— Покровительствую я смелым начинаниям и сам порой удивляюсь. Как эдакий малыш повредит броненосцу? Андрей Александрович, — обратился он к Попову. — Ваш новый броненосец на десять тысяч тонн рядом с сей букашкой что медведь против кошки. Как вы думаете?

— Полагаю — нужны разные корабли, ваше высокопревосходительство, — осторожно ответил тот. — Ныне Россия сразу три потаенные лодки строит, больше, чем в Европе и Америке. Первенствуем.

— Похвально. Однако же господин Александровский не смог довести свой кораблик до обещанных Государю кондиций, и у Герна тьма неполадок. Уверены, господин изобретатель, что ваше детище удачливей родится?

— Надеюсь, Ваше Императорское Высочество.

— Казна — не бездонная. Флот купит только один и наиболее надежный проект.

— Это нас не останавливает.

— Отчего же такая уверенность? — сверкнул очками великий князь.

— Потому что в «Щуке» собрано лучшее, что может дать морской опыт и наука. Паровой машиной ведает опытный механик флота Соединенных Штатов Томас Вашингтон, вооружением офицер бывшего флота Конфедерации Джон Рейнс, — американцы поклонились. — Расчет силового остова и прочности корпуса произвел уважаемый Степан Онисимович, электрическая часть проектируется академиком Якоби. Моя заслуга лишь в том, что нашел средства да привлек лучшие умы Америки и России.

— Звучит весомо, — князь прогулялся к корме, разглядывая заготовки под рули и дейдвуд. — Каково военное применение «Щуки»?

— Откровенно скажу, невелико. Не буду вводить Ваше Императорское Высочество в заблуждение. Корабль мал и строится скорей как опытовый, оттого из казны не запрошено ни гроша. Однако имея запас подводного хода в десять миль и не менее сотни надводного, «Щука» в паре с плашкоутом будет способна скрытно войти в Босфор и уложить двадцать мин со стофунтовыми зарядами, перекрыв главный фарватер Константинополя. Либо минировать устье Дуная.

Интеллигентное лицо великого князя выразило легкое удивление.

— Вы — необычный человек, господин Берг. Отбою нет от настырных любителей, жаждущих вручить свои прожекты мне или даже напрямую Государю, испросив денег. Ваша скромность похвальна. Прошу уведомить о ходовых испытаниях «Щуки».

Константин Николаевич задал несколько вопросов о конструкции, моторах и размерениях корабля, легко перейдя на английский язык в разговорах с американцами. Попов тем временем успел поделиться:

— Вы в курсе, Александр Маврикиевич, что Александровский написал на вас ябеду в Морское министерство о краже его открытий?

— На здоровье. И не крал, и патентов у него нет. На Герна кляузничал?

— Всенепременно и неоднократно.

— Простите, Андрей Александрович, не буду отвечать на его выпад, хотя как дворянин дворянина могу призвать к ответу. Пусть нас война рассудит. Чья лодка первой утопит вражий корабль — тот и прав.

— Кстати, наслышан — вы против южан воевали. Где именно?

— На восточном побережье. Корвет «Хаусатоник», броненосец «Монитор».

— Крайне любопытно. А я с эскадрой на западе стоял, прикрывал федералов от атаки с юга. Не сочтите за труд, навестите на досуге. Ваш опыт на броненосце для нас очень даже полезным может статься.

Не любивший официозные мероприятия Берг сделал для себя немаловажный вывод: генерал-адмирал и его окружение не являются преданными поклонниками Александровского.

Дальнейшее возведение в общем-то небольшого кораблика продвигалось медленно и очень по-русски, с остановками, переделками, просрочкой изготовления узлов у смежников. Якоби сделал все, что мог. Заказанные во Франции два электромотора обещались в июне. От них ожидалась мощность не менее пятнадцати индикаторных сил у каждого.

Обуховский завод легко выполнил заказ на паровую машину, котел, холодильник, систерны для воды и баллоны высокого давления. Некрупный с виду корпус вместил в себя невероятное количество деталей: тысячи футов трубопроводов, вентили, клапана, люки, задрайки, иллюминаторы, швартовые рымы, сотню футов дюймового гальванического провода в каучуковой изоляции, манометры, два компаса, перископ, дымовую и дыхательную трубы, тросы, гребной вал и гребной винт, муфты, сальники, помпы, лебедки, шкивы, редукторы, химические патроны для очистки воздуха, нагнетатель высокого давления, детандеры, электромоторы, гальванические батареи, рубильники, грузы постоянного и аварийного балласта, якорь, якорная цепь и еще сотни наименований, один перечень которых занял шесть страниц.

К июлю 1868 года Берг прилично исчерпал свой золотой запас и понемногу начал брать у компаньонов. Очевидно, что на достройку и доводку «Щуки» хватит средств, а следующую без помощи казны и начинать не стоит.

Спуск на воду состоялся в конце августа. Вопреки флотским традициям Берг приложил усилия, чтобы сие событие не привлекало большого внимания. Для обычного корабля сам факт, что он стал на ровный киль, означает — так или иначе судно ходить по поверхности будет. «Щука» оправдает свое название и существование, если только сумеет всплыть. Погружаться все умеют… хотя бы один раз.

Приглашенный священник, изумившись отсутствию причитающейся помпы, торопливо справил обряд, получил на ремонт храма и отправился восвояси. После заката неполный экипаж зажег ходовые огни. Том развел пары в недавно опробованной машине. На средних оборотах «Щука» отправилась в первый короткий переход к Галерному острову, где ей предстоят первые практические опыты.

— Кэп, скажи, что счастлив.

Джон стоял на месте кондуктора, управляющего передними рулями глубины в подводном положении и заполнением систерн главного балласта. Во время хода на поверхности он просто бездельничал. Через открытый люк в машинное отделение в полумраке виднелся Том, что-то без конца проверяющий в механизмах лодки.

Александр легким движением штурвала скорректировал курс.

— Не знаю, что сказать. Да — счастлив, у нас есть «Щука». Но понятия не имею, как она поведет себя под водой, и оттого волнуюсь, — он погладил ее по обшивке рубки. — Если ошиблись, плакало наше золото. Не знаю, хватит ли мне мужества продолжить.

Меж тем соперники не стояли на месте. Александровский снова спустил на воду свое духовое сооружение, чуть не утонул на нем, однако позднее провел серию сравнительно удачных спусков и даже прокатил под водой адмирала Попова. Морское министерство закрепило за лодкой постоянный экипаж из двадцати двух человек, поставив их на казенное жалованье.

По слухам, главной бедой субмарины, робко пересекающей мелководную Невскую губу и не удалявшуюся западнее Котлина более чем на десять миль, оставалась скверная вертикальная управляемость. На малой скорости она слабо слушалась задних горизонтальных рулей. Удар о дно залива сопровождал чуть ли не каждое погружение.

Герн так и не справился с герметизацией котла. Его лодка ходила под водой устойчиво, обладая куда меньшей массой, но приводилась в действие оставшимся в котле перегретым паром либо сжатым воздухом из баллона. В надводном положении она имела преимущество перед судном фотографа за счет паровой машины, а под водой преодолевала лишь несколько кабельтовых.

В начале октября команда Берга перегнала «Щуку» в Кронштадт. Мелкие течи в обшивке, заедание штуртросов, проницаемость кингстонов и захлопок были исправлены. Однако погружаться они пока не рискнули.

При проверке систерн главного балласта вода закрывала палубу, рубка и трубы до поры оставались над поверхностью.

Даже в новейшем судостроительном предприятии не нашлось мазута, пароходные топки кормились углем. Пока ожидалась мазутная емкость и бочка поменьше для скипидара, три энтузиаста таскали топливо ведрами.

2 октября 1868 года у причальной стенки пароходного завода собралась небольшая комиссия. «Щука» оставалась собственностью Берга и его предприятия, экипаж не состоял на службе империи. Тем не менее, заявленная военная направленность корабля и позволение использовать военную акваторию ставили проект под контроль адмиралтейства.

Слава богу, великий князь не изволил явиться. Зато присутствовал сам морской министр адмирал Николай Карлович Краббе. Его и Попова тут же прихватил под локотки Александровский, лодка которого швартовалась в какой-то сотне футов. Рядом ео «Щукой» она размерами напоминала кита. Якоби, зябко кутая в воротник бритое лицо, о чем-то спорил с Бурачеком. Капитан второго ранга Зеленой напросился в пробное погружение и выслушивал объяснения Рейнса, сбивавшегося с русского на английский язык, вполне понятный редактору «Вестника». Герн от души пожелал удачи.

Капитан «Щуки» отрапортовал министру о готовности корабля и экипажа для опытового выхода в море.

— Не боитесь? Свежая нынче погода, норд-вест волну гонит.

— Для противника такая волна — не помеха. И мы осилим.

— Кстати, Александр Маврикиевич, какое у вас было звание в Российском флоте?

— Мичман, ваше высокопревосходительство.

— Пора о возвращении на службу задуматься.

С этим напутствием Берг спрыгнул на палубу. Они с Джоном отдали швартовы и по одному скрылись в рубочном люке. Лодка отошла на кабельтов от стенки, направляясь к Петровскому фарватеру. Адмиралы вооружились биноклями. Западнее Кроншлота начинается глубина футов двадцать — двадцать пять, растущая к весту. В мелководной Невской губе редко где глубже пятнадцати футов.

— Приготовиться к погружению!

Почему голос предательски дрогнул?

Том застопорил машину, заглушил подачу скипидара в топку. Открыл вентиль выпуска пара за борт. Закрыл захлопни вытяжной и вентиляционной трубы, проверил задрайку кормового аварийного люка. «Щука» медленно ползла по инерции.

— Машинное к погружению готово, кэп.

И у него что-то с голосом. Видать, оба простыли по сырости.

Берг проверил рубочный люк, выслушал доклады Джона и Зеленого. Перекрестился.

— Средний вперед. Погружение!

Раскаленный пар из паросборника хлынул в цилиндры. Лодка двинулась вперед. Том и кавторанг открыли захлопни систерн главного балласта. Корпус наполнился шумом воды, ворвавшейся в емкости снаружи прочного корпуса. Через иллюминаторы Берг увидел, как постепенно затапливает палубу. Лодку удерживает только пара кубических ярдов воздуха в верхней части рубки.

— Принять балласт до половины объема малых систерн.

Вода закрыла иллюминаторы, но погружаться судно упорно не хочет.

— Идем с дифферентом на корму, сэр!

— Джон, рули в минус двадцать градусов, Том — рули в плюс четыре. Никандр Ильич, отнесите, будьте любезны, переносной балласт в нос и сами там оставайтесь.

Перестарались. «Щука» начала проваливаться, зацепив брюхом по песку. Судорожные действия экипажа в обратном порядке исправили дело секунд за пять до того, как Берг был готов отдать команду на продувку носовых систерн.

Вынырнув раз рубкой над поверхностью и снова свалившись к песчаному дну, лодка соизволила успокоиться на глубине восьми-девяти футов. Под килем остается всего футов пять.

— Том, на сколько хватит пара при поддержании такой скорости?

— Минут пятнадцать, сэр!

Берг поставил Малыша за штурвал, а сам втиснулся в заднюю часть рубки, прильнув к перископу. Изображение не слишком четкое, мешают брызги и волны, но корабли на рейде разглядеть можно. Стало быть, скрытно подкрасться и натворить беды в неприятельских рядах.

— Право руля. Приготовиться к всплытию.

Когда-нибудь эти действия дойдут до автоматизма: закрыть захлопки балластных систерн, отвернуть вентили магистралей высокого давления на продувку, задние рули ноль, передние плюс десять. Том начал лихорадочно переводить машинное на надводный режим.

Капитан субмарины снова взялся за рукоятки штурвала. Зеленого он отправил наружу принимать швартовы. Ювелирно прижавшись бортом к кранцам, чтобы не повредить рули, не побежал навстреч адмиралам, а спустился в отсек, шепнув:

— Друзья! У нас получилось!

Они обнялись втроем, переживая потрясающий миг — их лодка действительно подводная. Они смогли сделать чудо, вернувшись из глубины.

Экипаж вылез на палубу. Аплодировали все, даже министр. Александровский хлопнул пару раз для приличия.

Выбравшись на причал, Берг вытянулся перед адмиралом. Хотелось отдать честь, но не положено — он по-прежнему партикулярная личность.

— Ваше высокопревосходительство! Потаенная лодка «Щука» показала расчетную управляемость в подводном состоянии на двух узлах. Нареканий по техническому состоянию нет. Лодка вскорости будет готова к опытам с гальваническими моторами. Благодарим Морское министерство за поддержку. Капитан Берг.

— Молодец, капитан. Когда на электричестве покажете?

— Через неделю. Надобно балласт переместить к носу.

— Непременно желаю присутствовать. Удачи вам, мичман.

Когда трое подводников остались наконец одни и еще раз поздравили друг друга с первым успехом, Берг несколько охладил чувства.

— Коллеги, устойчивым ходом наши прыжки называть рано. Я так мыслю, лодка должна погрузиться по середину рубки и далее слушаться рулей. О чувствительности балансировки я наслышан, но не ждал, что удержать ее ровно окажется столь сложно. Под воду мы ушли не раньше чем через четверть часа с команды «приготовиться к погружению», половину пара выработали, катаясь по поверхности.

— Кэп, гальванических элементов у нас только на показуху, перед адмиралами красоваться. Мысль есть. Пока неполным экипажем ходим, нужно затащить в нос пару баллонов поперечником не больше двух футов, чтоб через люк втянуть. Уголек, сможешь воздух с них в цилиндры пустить?

— Нет проблем, большой белый хозяин.

В Российской империи найти ненужные баллоны оказалось решительно невозможно. Берг заказал четыре. В ожидании резервуаров решили каждый день выходить и нырять на пару, после чего отправились отметить.

Утро 3 октября оказалось штормящим, и погода ни при чем.

— Зря вы так, кэп, — выговаривал Джон, доставивший вчера начальственное тело домой из ресторации. — Привычку надо иметь. Даром что вы русский, хоть и немец.

Подводники пропустили мимо ушей путаные речи товарища, мешающего русские и английские слова. Им было плохо.

Морской кронштадтский ветерок отрезвил компанию. «Щука» встретила хозяев немым укором — вы резвились, а я осталась одна. Берг выбил трубку, извиняющимся движением погладил релинг и скользнул в люк.

За время постройки темное и тесное нутро стало ближе родного дома. Запахи смазки, мазутной гари, теплого металла, шумы механизмов, шипение воздуха и гул воды создавали на борту неповторимую атмосферу. Миниатюрность лодки придала ей особый шарм. На огромных океанских кораблях человек чувствует себя маленьким винтиком: людей много, и они теряются в бесконечных отсеках и переходах. Здесь капитан лично контролирует каждый кубический фут пространства.

Протиснулся Том, распространяя незабвенный аромат перегара. Заскрипели вентили в машинном. Пока котел наберет давление, еще раз оговорили задачу.

— Парни, для начала промеряем глубину и ярдах на десяти-двенадцати ляжем на дно, потом всплывем. Проверяем дифферент на застопоренной машине. Далее добиваемся плавного погружения заполнением дополнительной систерны. Учимся аккуратно уходить на перископную глубину одними рулями в движении на двух узлах. Понятно?

— Чего тут не понять, — Джон икнул и извинился.

Берг сделал запись в судовом журнале и отправился наверх отдавать швартовы. По соседству суетилась команда Александровского.

На этот раз отвалили подальше и чуть в сторону от судовых маршрутов. Как только манометры показали нормальное давление в котле и воздушных баллонах, Берг скомандовал «приготовиться к погружению» и «погружение». Лодка опять пошла вниз с уклоном на корму. Как только иллюминаторы затянуло полумраком, в машинном отсеке раздался звонкий удар, и в корпус хлынул целый водопад.

— Продуть главные! — заорал Берг, бросившись вниз отдавать аварийный балласт.

«Щука» ткнулась носом в дно, корма высоко задралась. Дышать стало невыносимо — часть воды мгновенно вскипела, попав на горячую топку. Бурлит воздух, вода продолжает прибывать.

— Где Джон?

В полумраке отсека, освещаемого двумя лампадками, из затопленной носовой части вынырнула голова ковбоя, на которую сверху полилась теплая соленая вода из машинного.

— Передние вентили открыты, лодка не всплывает!

— Кэп, давайте все трое в корму, дождемся, когда давление выровняется, и выплывем через задний люк, — предложил Том.

— Обождите. Джон, обе захлопки закрыл?

— Дьявол! — вместо пространных объяснений ковбой снова нырнул.

— Не поздно ли? — засомневался Том. — Весь сжатый воздух он мог в Балтику выдуть.

Американец выскочил на поверхность и хрипло схватил воздух.

— Левого борта закрыл. Отдышусь только.

И точно, лодка начала всплывать кормой вверх.

— Оставаться здесь, — рявкнул капитан, набрал полную грудь и нырнул в ледяную черноту.

Когда «Щука» высунула рубку из волн, вода в миделе плескалась по колено, нос затоплен до подволока.

— Качать ручной помпой!

На осушение ушло часа четыре. Наконец кормовой отсек избавился от воды, Том развел пары. Помпа с машинным приводом живо вытолкнула остатки воды за борт.

На обратном пути «Щука» поднялась из моря на фут сверх обычного и кренилась с борта на борт из-за малого балласта. С берега никто ничего не заметил. Подумаешь — отошли, погрузились, всплыли. Только морячок, бросавший швартовочные концы, удивленно промолвил:

— Мокрые все.

Разбор причин отложили до завтра. Джон пытался было шпынять «уголька», но тот вышел невиновным. Сломался стопор захлопки вентиляционной трубы, сиречь заводская недоделка. Объяснения — почему самый удалый член экипажа не завернул носовые захлопки и чуть всех не утопил — у ковбоя не нашлось.

— Не знаю, что и сказать. Страшно стало, как никогда в жизни. Когда с «кольтом» против пятерых ходил и то не боялся. А тут — темень, пар, теснота, ледяная сырость. Под водой в носу холодно и вообще черно, как в заднице Тома. Ну и того… Короче, подвел я вас.

— Делаем выводы. — За неимением лучшей обстановки Берг восседал на пустой бочке в пяти ярдах от «Щуки». — Их много. Первое и главное. По пьяному делу да с похмела к кораблю и близко не приближаемся. Что в обычном флоте не гоже, на подлодке — смерть.

Соучастники потупились и пожали плечами. Возразить нечего.

— Далее. Моя и Бурачека ошибка, да и вы не подсказали. Люки открываются наружу, а обе захлопки внутрь. Рано или поздно их непременно должно выдавить. Духовую трубу режем. Герметизироваться она будет на рубке с открыванием наружу. На дымовой трубе клапан ставим подобным образом. Обязанность их закрывать переходит ко мне. Отныне общее правило — все люки, лючки, клапана прочного корпуса открываются наружу и прижимаются давлением.

— Мастер, вы обещали выхлоп в воду организовать.

— Помню, Том. Газы после топки придется охлаждать и вентилятором отводить. Пока не будем усложнять. Третье. После погружения захлопки главного балласта закрывать не медля. Чтобы воздух при всплытии зря не расходовался. И четвертое. Мы достойно себя показали. Лодку не бросили, в истерику не впали, разрешили аварийную ситуацию. Сами справились и своим ходом вернулись к причалу. Джон, не страшно снова под воду отправиться?

— Доверите? Больше не подведу. Только просьба есть.

Джон ковырнул сапогом брусчатку, словно нашкодивший отрок.

— Вы нами по-русски командуете. Пока соображу…

— Просьбу понял. Отказано. Я обещал тебе службу на флоте. «Щука» — русский корабль, хоть пока не военный. На его борту отныне будет только русский язык. Это я говорю тебе как немец англосаксу.

Американец ленился. Он вполне прилично понимал и говорил, иногда вставляя английские слова и не в силах освоить русское построение фраз. Том продвинулся гораздо дальше.

Переделка клапанов заняла у умельцев Кронштадтского пароходного завода две недели, заодно поспели баллоны. До середины ноября учились ходить под водой на сжатом воздухе, получая насмешки от экипажа Александровского. Дважды рвало трубу высокого давления, на глубине сорока пяти футов открылись новые течи. День в море — два дня в ремонте.

Когда над Балтикой закружились первые белые мухи и даже настырная команда фотографа начала готовиться к зимнему подъему на кильблоки, Берг сообщил Якоби о готовности к длинному переходу под электричеством.

Академик примчался незамедлительно, прихватив с собой электротехника. Осмотрев начинку лодки и проверив приборами гальванические элементы, пришел к неутешительному выводу, что они пострадали от воды.

— Господа, предлагаю сделать выход на том, что есть. Пару узлов минут пятнадцать-двадцать батарея выдержит. Перед комиссией установим новые.

Хмурым и ветреным утром в «Щуку» втиснулось пятеро. В ее крохотном пространстве, укрытом от ветра и согретом теплом машины, оказалось куда уютнее, чем на причале. Кораблик двигался на запад, уходя от мелей Маркизовой лужи. Там электродвигатели впервые отсоединились от паровой машины. До этого их якоря вращались вхолостую как маховики.

Академик подмигнул Тому и повернул рубильник. Моторы дружно загудели. Чуть запахло озоном.

— Три с половиной узла над водой, — откликнулся Джон, глядевший на циферблат лага. — Под парами мы разгонялись до семи.

— Пока достаточно.

Якоби остановил движки, гудение стихло. Остался лишь шум воды за бортом. Он кивнул капитану — ныряем.

— Приготовиться к погружению!

Как и в любом деле, постепенно приходит опыт. Привычные движения руками, и лодка за пару минут полностью отрезана от атмосферы.

— Погружение!

Ничто не может быть противоестественнее для моряка, нежели пустить забортную воду внутрь судна. Разве что развести костер в пороховом погребе. Четыре двадцатидюймовых люка, именуемых захлопками, выпускают воздух из систерн, с бурлением выходящий по обе стороны легкого корпуса. Снизу вместо воздуха через большие незапираемые отверстия-шпигаты вливается Балтийское море. Лодка опускается по иллюминаторы рубки.

— Борис Семенович, поехали! Джон, носовые рули минус десять. Держать глубину девять футов. Закрыть захлопки главного балласта.

«Щука» набирает малый ход и медленно скользит в глубину. Волны скрывают рубочный люк, только три трубы скользят над ними, как иглы плавника неведомого чудовища.

— Осмотреться в отсеках.

— Носовой, течи нет.

— Машинный, течи нет.

— Два с половиной узла под водой на полуразряженных батареях. Это успех, господа, — довольно прогудел Якоби. — Ныне обе электрические машины отдают на валу не более пятнадцати сил. На свежих аккумуляторах, полагаю, получится три с половиной узла.

— Так-то лучше, — отозвался Берг. — Ежели меньше двух узлов, лодка плохо слушается рулей. Пробуем погрузиться пониже.

Джон стравил половину воздуха из уравнительной систерны и снова повернул маховик носовых рулей. «Щука» полностью исчезла с поверхности моря. Внутри раздался скрип сдавливаемого остова.

— Не раздавит?

— Не должно, Борис Семенович. На шестьдесят футов спускались, расчетный запас прочности до сотни.

Мерцающие лампадки осветили напряженное лицо академика. Слово «расчетный» неприятно слышится, когда находишься в подводном, то есть практически затонувшем корабле, над тонким стальным листом подволока мириады тонн воды, а жизнь зависит от исправности нового и доселе весьма несовершенного механизма.

— Как только решим дело с аккумуляторами, нужно электрическое освещение пробовать. В лодке душно, лампадки тоже кислорода требуют.

— Вы правы, академик, — Берг уловил нервические нотки в голосе Якоби. — Погружение краткое, мы даже химические патроны не распаковывали. Скорость снижается, всплываем.

— Стоп! — непочтительно перебил капитана Джон. — Что есть этот звук?

Туф-туф-туф-туф… Прерывистый гул постепенно усиливался.

— Я слышал такой звук много раз, — заявил Том. — Когда машина застопорена, а мимо пароход проходит. Далеко еще.

— Право руля, держать на север. Всплываем под перископ. Томас, распечатай патрон, дышать нечем.

Механик смочил оксилитовую шашку, буквально через минуту воздух несколько посвежел. Берг прильнул к перископу.

— Мимо идет. Вовремя с его пути убрались. Курс — десять градусов. Всплываем.

Осталось неизвестным, что подумал вахтенный парохода, когда впереди и слева по курсу на поверхность вынырнул черный рукотворный кит. Берг, разглядывая громоздкую тушу и высокие мачты на ней, на секунду предположил, что судно могло идти под парусами. Все три трубы обломали бы о его киль, а то и рубку снесли. Нет, в толкотище Финского залива ходить вслепую — себе дороже.

— Том, духовая и дымовод открыты. Заводи машину.

Как только заработала топка, воздух в «Щуке» быстро очистился до конца. Приточный нагнетатель забирал его из машинного отделения, на смену которому засасывался свежий забортный, быстро нагреваемый жаром из топки. Одна напасть — лодку начало изрядно кидать на короткой волне.

Тем временем кораблик закончил поворот на восток и нагонял медленно плетущийся пароход, который прокладывал маршрут по Петровскому каналу в Кронштадт. Когда до его кормы осталось около полутора кабельтовых, Берг внезапно спросил ковбоя:

— Если погрузимся на перископную, удержишь ровную глубину, чтобы не залило трубы?

— Буду очень стараемым, Алекс. О'кей, рискнем. Вы стойте у захлопок, если я не справлюсь.

— Том, слышал? Уходим на глубину при работающей машине. Будь внимателен.

— Как у черта в зубах, сэр!

Якоби с помощником не сказали ни слова, хотя прекрасно поняли необычность положения. Трубы назначены к плаванию на поверхности во избежание захлестывания, но никак не на глубине, пусть такой малой. Не задраивая приточку с дымоходом, «Щука» приняла главный балласт и ушла под воду. Джон притопил ее до верхушки люка одними лишь рулями, которых на пяти узлах лодка слушалась сказочно, не трогая малые систерны. Иногда трубы накрывало, рифленый настил под рубкой собрал изрядную лужу. Но топку не залило, видать, попадавшая в нее вода мигом испарялась. Качка унялась.

— Нужна еще пара клапанов, сэр, чтобы перекрывать доступ воды, когда волна набегает. Но и так хорошо идем, — отрапортовал Томас.

Вблизи от Котлина «Щука» отпустила пароход, всплыла и неспешно отшвартовалась на привычном месте. Академик схватил Берга за обе руки.

— Благодарю тот день, когда вы появились в моем кабинете. Для меня честь работать с вами.

— Полноте. Без ваших электрических машин сам замысел «Щуки» обречен на провал.

— Не скромничайте, Александр Маврикиевич. Когда намерены Краббе удивлять?

— Уж не знаю, успеем ли в этом году. Им представительно нужно — с кораблем сопровождения, с комиссией.

— Набор гальванических батарей имеется. Мой человек и ваш механик их установят за день. Жду-с.

Нетерпение адмиралтейства оказалось столь велико, что публичный показ начался в студеных декабрьских водах, не дожидаясь весны. Морской министр не пустил Попова, рвавшегося в «Щуку». Свита разместилась на борту канонерки «Единорог», и в первых лучах скудного декабрьского солнца пара кораблей вышла в Финский залив.

— Шесть узлов даем, не отстает Берг, — одобрительно отметил министр. Он перегнулся через леер правого борта и с пристрастием наблюдал за «Щукой», следовавшей в кильватере.

Непривычный к зимним переходам, тем более на открытой палубе, Якоби трясся от холода. Горячие отсеки подлодки казались раем по сравнению со стужей на канонерке.

— Ваше высокопревосходительство! Со «Щуки» семафорят сбросить ход до четырех узлов.

— Снижайте, коли просят.

Субмарина догнала канонерку и двинулась параллельным курсом в кабельтове на правом траверзе. Берг нырнул в люк.

Академик, единственный в свите министра имевший опыт погружения, оказался в роли конферансье. Понимая нелепость положения, когда штатский рассказывает военным о новом, в перспективе — боевом корабле, Якоби начал так:

— Обратите внимание, господа, даже в надводном положении «Щука» малозаметна. Дым от скипидара серый и не столь приметный, как угольный чад.

— На сжатом воздухе вообще нет дыма, — едва слышно произнес соперник за спиной. Он переживал неприятнейшие минуты. Его судно вообще не добралось бы своим ходом в район испытаний.

— Конструктор со временем надеется отвести дым в воду, — добавил ученый, сдерживая дрожь во всех членах. — Обратите внимание, господа, лодка погрузится на глубину восьми футов, счисляя ее от отметки надводной ватерлинии. Паровая машина продолжает работать.

С увлеченностью исследователя он наблюдал за процессом, свидетелем которого был неделей раньше внутри субмарины. Волны накрыли палубу и захлестывали рубку. Вскоре и она ушла под воду, лишь изредка показывая люк.

— Обратите внимание, господа. Движение в таком положении требует точности поддержания глубины в пределах трех-пяти футов.

— А если нырнет глубже? — спросил Попов.

— Вода внутрь не пойдет, ее непременно остановят клапана. При погружении обе трубы закрыты особыми герметическими заслонками.

— Дым пропал, — заметил Литке.

Якоби прокашлялся и попросил распорядиться о снижении скорости до трех узлов.

— Экипаж закрыл захлопки и затушил топку. Лодка может погрузиться глубже и пару миль пройти на остаточном давлении в паросборнике. Но по нашей договоренности подводный ход ожидается на гальванической тяге.

Минут через семь Краббе опустил бинокль и сердито заметил:

— Куда делись, прохвосты? Даже пузырей нет. Шест бы привязали с тряпицей. Не дай бог как утопли?

Через двадцать минут министр начал закипать. Но меж волнами возник бурун, и ровно в таком же положении относительно «Единорога», как и до погружения, «Щука» выбралась на поверхность. Из обеих труб вырвались фонтанчики воды, точь-в-точь как из дыхала кита: экипаж осушил их воздухом высокого давления. Облегченно выдохнули члены комиссии. До этого лодка Александровского лежала на дне Невской губы часами. Но там пятнадцать футов глубины, здесь — все сорок, и «Щука» несется сломя голову в просторы Балтики.

— Как они сумели точно определить свое место? — спросил министр.

— Шум винтов канонерки отчетливо слышен. Капитан Берг держался справа от них.

— Отменно, господа! — Краббе обвел взглядом замерзшую комиссию. — Он нас чует, мы его нет. То есть может мину подвести, иную пакость учинить, а мы прознаем лишь когда ко дну пойдем. Сколько он может под водой пробыть?

— На электричестве четыре часа при ходе два с половиной узла. То есть десять миль. На паровой машине миль триста на поверхности или двести пятьдесят под трубами. Внутри химические патроны есть, воздух освежают.

Краббе обернулся к Александровскому.

— Что вы на это скажете, господин титулярный советник?

Фотограф выложил последний козырь.

— Мою лодку можно заправлять сжатым воздухом от любого нагнетателя. На «Щуке» стоят разовые гальванические элементы.

— В следующем сезоне поставим аккумуляторы, заряжаемые от динамо прямо на борту.

Адмирал спросил ученого, напирая на каждое слово:

— Означает ли сие, что «Щука» ограничена лишь запасом скипидара и способна пополнить заряд для подводного хода сама, в сотне миль от базы?

— Конечно, ваше высокопревосходительство.

— Я доложу генерал-адмиралу. Следуем в порт.

Канонерка описала циркуляцию. «Щука» повернула за ней и снова нырнула. Она, что живое существо, радовалась возможности резвиться под водой, пока батарея питает ее моторы. В Кронштадт вернулись затемно. Когда через пару дней лодку вытащили из воды на зимовку в эллинге, на балтийской воде появились первые льдинки, а Нева встала.

Уже на суше Берг пригласил компаньонов забраться внутрь.

— Триумфаторы! Поговорим о недостатках. Приборы наблюдения и управления у нас расположены неверно. Высокое положение штурвала хорошо лишь в одном — с того места отменный обзор через иллюминаторы рубки. Коли есть надобность в перископ заглянуть, я от штурвала отступаю на три фута назад, его хоть ногой верти.

Джон глянул наверх, в узкий рубочный проем, и попытался перевести ворох мыслей на русский язык, хотя бы и ломаный.

— Я думаю, кэп, мы не должны изобретать колесо. Штурвальный вахтенный пост есть у матроса. Он следит за курсом и слушает команды «лево на борт» и «право на борт». Как на нормальных судах. Добавляется контрольно-глубинный пост, о'кей. Я стою там обычно. Командир смотреть по сторонам, решать — куда идти, какая глубина. Понятно, я могу сгонять в нос, установить угол передних рулей. Механик не должен рули крутить. Так что пара штуртросов есть нужно к задней рулевой паре. Мало матросов. Нужно много рук вентили и маховики крутить, когда погружение есть быстрое.

Александр с трудом перевел абракадабру Джона в нормальные понятия и согласился с замечаниями. Том почесал затылок.

— По уму выходит — на мидель нужно вентили выводить. И захлопок, и воздуха. Чтоб в одном месте управлялось. Выходит, для быстрого приема балласта или продувки четыре пары рук нужны.

— До весны времени много. И на раздумья, и на переделки. Ежели строить корабль тонн на двести пятьдесят — триста, как у незабвенного фотохудожника или во французском «Плонже», думаю под рубкой главный пост устроить. Далее, негоже на ходу из люка высовываться, что твоя белка из дупла. Для надводной вахты мостик должен быть с леерами. Вахтенный с биноклем или трубой и сигнальщик не могут уместиться на почтовой карточке.

— Трубы? — напомнил Том.

— В дымовой нужда отпадет. Зрительную и духовую надо съемными делать или вдвигать внутрь. Они изрядно мешают под водой. Чуете, как скорость падает, когда с девяти футов на пятнадцать уходим? Трубы тормозят. Не говоря о том, что под килем больших кораблей проходить придется. Александровский давеча подобным циркачеством адмиралтейцев порадовал — у него на лодке только одна труба на пару футов.

— Эх, сэр Алекс! Вы так говорите, что скоро опять на завод пора.

— Ходить в море больше нравится? Джон, есть у меня на это одна мысль. Как только обкатаем «Щуку» с аккумуляторами, быть тебе на ней капитаном. Учить подводников, пробовать перевозить и ставить якорные мины. А я Тома заберу новый корабль строить.

— Когда? — встрепенулся ковбой.

— Гляди ж как глаза загорелись. Жаждешь капитанский мундир примерять? Поверь, брат, от тебя капитанство не сбежит. Только надобно, чтоб великий князь «Щуку» выкупил и ассигнование на новую подлодку открыл.

Движения души великих мира сего есть тайна. Поэтому Берг не торопился загадывать, когда брату самодержца вздумается вновь обратить взор на «Щуку». Может, и никогда. Обязание выкупить удачную лодку — просто бумажка. Будет на то высочайшая воля к отказу, и приемная комиссия напишет: «неудобоприменима ибо къ полету не приспособлена». Извольте крылья опробовать…

Константин Николаевич не подвел. Может, зря на Русь-матушку наговаривают, умные начинания пробиваются-таки на ней. А о ретроградах и консерваторах пусть говорят надворные советники, чьи прожекты навроде подводной лодки с вечным двигателем не получили казенной поддержки.

Великий князь отправил Бергу приглашение явиться под его светлы очи сразу после рождественских торжеств. В начальственной части Морского министерства подводник не был ни разу, несколько робел потому.

Генерал-адмирал держал на столе заключение адмиральской комиссии. Оно было на редкость хвалебным. «Щуку» рекомендовалось выкупить и принять на вооружение.

— Читаю и не знаю, что думать. Подводное плавание противоестественно. Ни один затонувший корабль не всплыл самостоятельно. Ваша лодка уходит в пучину, как гибнущее судно. Однако сама возвращается с «того света», побывав по ту сторону видимого нам мира, как это делают призраки и оборотни. В этом есть что-то мистическое, Александр Маврикиевич.[6]

— А если нанесет удар и бесследно скроется, нашим врагам останется только молиться, Ваше Императорское Высочество.

— Насколько я вижу, «Щука» пока не несет оружия.

— Так точно. В первую голову учились не топиться.

— Если верить моим флотоводцам, вы способны не только тонуть, но и всплывать.

Берг решил не поправлять августейшего чиновника объяснением разницы между «тонуть» и «погружаться».

— Следующий шаг — установка свинцовых аккумуляторов, ваше высокопревосходительство. Коли Якоби не подведет, в ближайшем году установлю направляющие и аппарат постановки мин под водой. «Щука» превратится в боевой корабль.

— Крайне смелый подход. Ныне мины расцениваются как оружие обороны.

— Если потаенно минировать гавань противника — чем не атака?

Константин Николаевич вытащил большой лист с чертежом лодки Александровского.

— Ваше преимущество — малое водоизмещение. «Щуку» можно везти по железной дороге, разведя вес на две платформы и сняв механизмы.

— Да, Ваше Императорское Высочество. Но в одном мой фотографический коллега прав — будущее за более крупными кораблями.

— Прискорбно. Россия связана по рукам и ногам Парижским мирным договором. Крым, Одесса и Новороссийск беззащитны, мы не имеем права строить флот против турок. Николаев спускает на воду только коммерческие пароходы. Малые суда, кои можно быстро переправить на юг из Балтики, одна из наших надежд.

Берг открыл папку.

— Это — эскизный прожект большой субмарины, которую за неделю можно разобрать, перевезти в Николаев и собрать дней за десять.

Великий князь впился глазами в лист.

— Красиво. Вестимо, тоже Бурачек рисовал?

— Не только. Трудное выдалось дело. Господа Зеленой, Попов и другие руку приложить изволили.

Константин Николаевич снял очки, протер их тончайшим батистовым платком.

— Нелепица выходит. Адмиралы рисуют эскизы боевого корабля партикулярному лицу, из флота уволенному. Да, частная инициатива. Да, изрядная экономия казне. Но далее продолжать так негоже.

— Что прикажете, Ваше Императорское Высочество?

Генерал-адмирал сдвинул в сторону чертеж лодки Александровского.

— Сегодня же пишите прошение на высочайшее имя о восстановлении на флоте.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! — Берг вытянулся по стойке «смирно» и щелкнул каблуками, демонстрируя сохранность строевой выучки. — Разрешите уточнить, что со «Щукой» и ее экипажем?

— Сколько вы вложили в нее? Небось, тоже сто сорок тысяч?

— Никак нет. Девяносто. На аккумуляторы потребно доплатить еще шесть.

— Решено. Доложу Государю. Что говорить, на хорошее дело из своих выделю, не впервой. Сколько у вас людей?

— Всего двое, ваше высокопревосходительство.

— Это Попов решит. Поступаете в его распоряжение.

— Есть.

Великий князь снова придвинул чертеж духовой подлодки Александровского. В нее вложены деньги, офицеры на службе… Чемодан без ручки — выбросить жалко и нести неудобно.

— Раз у нас два корабля и третьим Герн рано или поздно обрадует, надобно новый тип утверждать. Подводные канонерки или миноносцы. Кстати, на вашем рисунке — что это за аппараты?

— Малые подводные брандеры. Англичанин Уайтхед их называет самодвижущимися минами, Александровский — торпедо.

Константин Николаевич что-то себе пометил.

— Насколько они совершенны?

— Новое оружие. Обещают много, на деле — как обычно.

— Значит, Александровского нацелим на торпедо. Свои развивать либо осваивать опыт англичан. С какой дистанции действует мина Уайтхеда?

— Крайне малой, ваше высокопревосходительство, около двух кабельтовых. Достать корабль ими возможно только с подлодки. Ночью, быть может, с малого катера. Южане поразили «Хаусатоник» шестовой миной, подкравшись к самому борту.

— От Уайтхеда мы оферту имеем, но дорого просит. Лодка на вашем наброске четыре торпеды везет. На четыре атаки?

— Не могу знать, пока опыты не провели. Думается мне, четыре торпедо — один утопший корабль. Одно торпедо сломается, второй промажут, третья взорвется, но малую брешь пробьет. Залп четырех в борт броненосца с полутора кабельтовых — ему верная смерть.

По задумчивому лицу августейшего флотоводца Берг понял, что для одного разговора слишком много тем. Константин Николаевич будет с адмиралами совещаться, а там бабушка надвое сказала. Тот же Попов, будущий начальник, спит и видит построить лучший в мире броненосец — с самой толстой броней, мощными пушками, скоростью и дальностью хода. Это многие и многие миллионы, после которых на субмарины денег не хватит. Куда задвинут подводный флот — одному богу известно.

Под вежливым и чуть высокомерным оком адъютанта Александр вывел «…покорнѣйше прошу» к восстановлению на флоте и предложение на покупку в казну «Щуки» за девяносто тысяч с условием оснащения свинцовыми аккумуляторами. Немного совестно перед парнями, что корабль — общую собственность — продал без их ведома. Но не говорить же брату Государя Императора: «обождите денек, посоветуюсь с негром Томом из Луизианы».

Берга с легкой августейшей руки восстановили на флоте с присвоением следующего звания — лейтенанта. Отныне для экипажа «Щуки» вольница кончилась. Мичман Рейнс и кондуктор Вашингтон, одетые в непривычную для них русскую форму, ежедневно с утра приходили на Кронштадтский пароходный завод, контролируя работы на лодке. Жили они также на острове, главной базе Балтийского флота. За февраль доработали проект перестройки. Капитанское место в рубке или на мостике освободилось от штурвала. Капитан или вахтенный офицер отдавал команды на поворот или погружение-всплытие двум членам экипажа, находившимся под ним. Добавилась переговорная труба в машинное отделение.

Совместно с Герном компаньоны собрали устройство отвода дыма в воду. Теплообменник с холодной водой остужал газы перед нагнетателем, который создавал разряжение в выпускной трубе и под давлением выбрасывал дым за борт.

Генерал дал несколько дельных советов по переустройству «Щуки». Ее штатный экипаж вырос до шести человек. Малый объем не позволил улучшить обитаемость. Камбуза нет, вместо гальюна — ведро. С установкой аккумуляторов можно будет снять четыре носовых воздушных баллона и укрепить на их месте две подвесные койки для посменного отдыха. На крохотной «четверке» Герна не сделать и такого.

Александровский продолжал держаться особняком. Его лодка была наиболее доведена касательно устранения мелких грехов. Паровая машина и нагнетатель позволили увеличить район плавания. Но радикальных изменений он вносить не хотел. Воздушный двигатель развивал мощность в десятки индикаторных сил лишь в первые минуты после его запуска. На оставшихся десяти-пятнадцати после падения давления его лодка под водой с трудом давала полтора узла. Перископ и носовые рули он отказался ставить, не желая хоть что-то заимствовать у «Щуки», чем загнал себя в тупик.

В начале апреля 1869 года адмирал Попов собрал авторов подводных проектов и рассказал о неприятной новости. Казна намерена оплачивать броненосные корабли типа английского «Крейсера», канонерки и плавающие крепости. На три параллельных и, по чести говоря, опытовых прожектов — денег нет. Генерал-адмирал постановил к первому июня провести сравнительные испытания. Далее комиссия Морского министерства решит: отдать ли предпочтение одной из потаенных лодок или прекратить расходы. Герн с Бергом сочли сие решение справедливым, а Александровский приуныл. В соперничестве он снова вложил свои деньги в лодку, влез в долги, полузаброшенная фотостудия особого дохода не приносила. Вдобавок шестеро из его экипажа запросились на «Щуку». Взяли троих.

Весь апрель маленькая команда субмарины погружалась на сжатом воздухе, вместо гальванических элементов катались чугунные чушки. В рубке хозяйничал капитан Рейнс, время от времени его место занимал старпом. Александр стоял за штурвалом, помогал в машинном или управлял носовыми рулями. В относительно спокойные периоды брал карандаш и заполнял каллиграфическим почерком толстую тетрадь. В ней постепенно собирался из отдельных мыслей Устав подводной службы. Если в первых выходах капитан кричал: «Том, прибавь оборотов» или «Джон, равняй носовые», ныне требовалось расписать единые команды, как на надводных боевых кораблях.

Военную форму надо менять. Маленькая фуражка — «нахимовка» — и то неудобна, в отсеках непременно ею цепляешься и только успевай подхватывать. С босой головой тоже не дело — макушка задевает о механизмы и вечно в царапинах. На мостике потребен резинный плащ-штормовка.

В начале мая, пользуясь хорошей погодой, Берг задумал большой поход на полную дальность с несколькими погружениями. «Щука» за четырнадцать часов преодолела восемьдесят пять миль и добралась своим ходом до Гохланда, где стала на якорь на виду небольшого форта, расстрелянного англичанами в Крымскую войну и заново отстроенного. Подводники выбрались наружу. Над стенами крепости блеснула оптика: кто-то рассматривал непривычное суденышко в трубу. Джон вытащил сигнальные флажки. Через полчаса к «Щуке» подошел баркас. Командир гарнизона, немолодой тучный подполковник, неловко перелез на скользкую палубу, с любопытством глянул в люк, но от предложения спуститься отказался.

Оставив охранять лодку мичмана Михаила Ланского, одного из «молодых», то есть недавно перешедших на «Щуку» офицеров от Александровского, Берг и остальные с комфортом переночевали в фортеции. Здесь нашлась пара офицеров, которые помнили прежнюю войну. Естественно, вспоминали ее, расспрашивали про баталии меж Севером и Югом, сравнивали. Артиллерийский капитан Емельянов, для которого служба на Гохланде стала и взлетом, и концом карьеры, вздыхал:

— Так что минами лишь Кронштадт и Маркизова лужа были закрыты, да-с. Под нашими стенами англичане ходили яко на параде с салютацией. Эх, вашу «Щуку» или хоть американскую ручную лодку бы сюда. Одну мину им под брюхо, враз бы спесь слетела. Столько наших полегло, упокой, Господь, их души.

Капитан перевел пьяноватый взгляд на Тома и вдруг проникся подозрениями:

— У англичан арапы в командах были, да-с. Чай, ваша негра в русских палила?

— Никак невозможно, — вступился за механика Берг. — Когда война кончилась, Тому шестнадцать стукнуло.

— Ну-ну. Гляди у меня.

Капитан Емельянов не один такой. После драки кулаками не машут, а жаль. Так хотелось в отместку накостылять обидчикам.

Наутро привередливая балтийская погода испортилась. Переждать ненастье не получится: у острова сплошь скалы, сорвет с якоря — быть беде. Любой моряк знает, лучше штормовать в открытом море.

Баркас с трудом притерся к борту «Щуки». Пока перебрались на палубу и влезли в рубочный люк, все пятеро оказались мокрыми с головы до пят. Весельная лодка отвалила. Пока Том разводил пары, Берг приглядывал за ней. Раз за разом гребцы пропадали из виду, укрытые от взора водяными холмами.

— До Гельсингфорса шестьдесят миль. Том, выдержит машина на шести узлах десять часов подряд?

— Уверен, сэр.

Вмешался Ланской.

— При всем уважении, подход к Гельсингфорсу усеян скалами и мелями. Укрыться от шторма там возможно лишь при изрядном опыте и знании фарватера. Я заходил туда трижды, но в такую погоду повторить не возьмусь.

— Что посоветуете? Возвращаться к Котлину? Далеко для штормовой погоды.

Трое бывалых балтийских моряков переглянулись.

— Ветер западный, — снова заговорил мичман. — Миль тридцать к востоку есть бухта на острове Лавенсари. Там безопаснее.

Берг повернулся к Джону.

— Ваше решение, капитан Рейнс?

— О'кей, я доверяюсь совету опытного. Мичман, вы есть за штурмана. Прокладывайте курс.

Через час свежая погода превратилась в настоящую бурю. Джон сидел на мостике, обвязавшись страховочным концом. Гохланд давно скрылся из виду, вокруг только бурлящее море.

Никому из команды не приходилось видеть шторм, находясь столь низко. Любая волна выше трех ярдов заливала мостик, заставляя цепляться за леерное ограждение, десятки ведер воды обрушивались в люк, не давая скучать трюмной помпе. Вдобавок «Щуку» немилосердно кидало на волнах. Через полчаса Джон не выдержал, задраил люк и приник к перископу.

— Что вы там видите, капитан? — спросил Берг.

— Ни хрена. Волны и брызги. Запотевает. Господин лейтенант, давайте наполнить главный балласт.

— Тогда перископ опустится еще на ярд-полтора.

— Парусник увижу, пароход услышим. Мы сами есть хорошо заметны.

Над водой на мачте реял Андреевский флаг.

— Главное, не пропусти маяк на Лавенсари.

— До него больше трех часов, господин лейтенант, — отозвался Ланской.

Теперь над водой показывалась только рубка. Должно быть, со стороны феерическое зрелище: синий Андреевский крест плывет над штормовой Балтикой, а под ним, кроме волн, ничего не видно.

В «Щуке» сразу стало приятнее. Качка заметно уменьшилась, особенно бортовая. Вообще маленький полупогруженный кораблик болтает куда меньше, чем тот же «Хаусатоник». Лишь когда самые крупные волны накрывали воздушную трубу, заставляя срабатывать отсечной клапан, нагнетатель машины на несколько секунд создавал неприятнейшее разрежение. В ушах стреляло, что вместе с качкой делало отсеки «Щуки» не самым приятным местом на свете. Вдобавок несколько часов полуподводного хода при восьмидесяти процентах максимального давления в котле здорово подняли температуру. В машинном было больше сорока пяти градусов, впереди — под тридцать пять.

Мичман показал Бергу карту.

— Я проложил курс не к северной оконечности, а южнее. Так мы убрались с главного судового хода. Увидим остров — примем влево. Здесь, до Нарвской стенки, глубины не меньше шестидесяти футов. Воздуха хватает, предлагаю нырнуть на полчаса.

Опасные морские глубины показались раем. Качка стихла. Слой воды отрезал от шторма. В полумраке лампадок подводники развернули запасы еды и подкрепились. После болтанки есть не хочется. Но скоро всплывать, там тем более будет не до питания.

Минут через сорок Том доложил:

— Газ в баллонах кончается, скорость падает. Нужно всплывать, а то заново разводить пары, не имея хода, — опасно.

Как только в лодку полился влажный наружный воздух, механик запустил топку. Вновь в цилиндры вернулось давление из котла. Возобновилась качка.

Через пять с половиной часов после Гохланда Ланской забеспокоился: должна показаться земля. Чтобы ее вообще не заметить, нужно промахнуться мили на три. Он сам подобрался к перископу, потом попросил всплыть. На семи узлах и полностью продутом балласте Джон приказал поднять корпус горизонтальными рулями. Только тогда мичман смог на пределе видимости засечь маяк. Они здорово отклонились на север.

Бухта острова Лавенсари, безопасная в плане камней и мелей, если верить лоции, приняла трехмачтовую шхуну. Ветер ревел по-прежнему, но волнение здесь стихло до умеренного.

Пока «Щука» на малом ходу подбиралась к борту парусника, Берг спросил Ланского: если бы промахнулись мимо острова, что, по его мнению, следовало предпринять дальше.

— К берегам идти опасно, тем паче местоположение точно не ведомо. Часа три на восток, там глубины меньше — и можно лечь на дно на тридцати-сорока футах, переждать шторм.

— Не страшно?

— С Александровским полсуток на дне лежали. Оксилита и извести у нас на борту дня на три хватит. Тут другая напасть. Осадка больше восьми футов, от ватерлинии до топа мачты семнадцать. То есть на тридцати футах глубины до поверхности всего пять, ежели станем на ровный киль. А над головой суда ходят, у которых и девять, и пятнадцать футов осадки.

— Правильно, Михаил Федорович. Со временем и на этой лодке я намечал трубы складными делать, у последующих — сам бог велел. С запотеванием тоже что-нибудь придумаем, — подвел итог Берг, понимая, что наряду с Джоном у него вырисовывается второй выдвиженец в капитаны. Пока пусть походит старпомом.

В северной бухте острова Лавенсари с очевидностью вылез другой недостаток «Щуки» — отсутствие шлюпки, хотя бы маленькой и складной. Корабль с осадкой больше трех ярдов носом на песок не вылезет. Выручили моряки со шхуны.

На следующий день субмарина израсходовала мазут на расстоянии прямой видимости от причальной стенки и дотащилась на сжатом воздухе. На обратном пути от Гохланда в полупогруженном состоянии она истратила куда больше топлива, чем в экономичном надводном. Вестовой вручил Бергу приказ по прибытии отчитаться адмиралу Попову. После шторма и двух ночей отсутствия тот собирался объявлять поиски.

Академик Якоби, серьезно простывший в декабре в Финском заливе, но не утративший энтузиазм, распорядился доставить на «Щуку» сто аккумуляторных элементов, прибывших из Франции. Каждый из них — небольшой черный ящик с зажимами и ручками для переноски — весил сто восемьдесят фунтов, вся батарея больше шести тонн. Лодка снова очутилась на суше.

— Дорогой Александр Маврикиевич, есть серьезная трудность, о которой я не подумал вначале. Никоим чином соленая вода не должна попасть внутрь батарей, иначе хлором потравитесь. Я — физик, а не химик, запамятовал.

Размещение свинцовых ящиков в трюме заняло неделю. Как могли, исхитрились, чтобы заливание корпуса полутонной забортной воды не влекло забрызгивание батареи. Надежда на герметическую аккумуляторную яму и электрическую трюмную помпу. Отныне, чтобы начать откачку из трюма, не нужно подымать давление в котле. Плюс старый добрый ручной привод.

Спущенная на воду «Щука» грустно опустила нос вниз. Десять аккумуляторов отправились в машинное отделение на восстановление центровки. Там, где и без них весьма тесно, теперь натурально не развернуться. Вблизи горячей топки выросли кислотные испарения, как ни вентилируй. Кормовой отсек, и без того не слишком уютный, стал еще тяжелее для службы кондукторов.

Когда до объявленного великим князем испытания осталась неделя, Якоби обнаружил, что до щеток коллектора заднего двигателя практически не добраться. Даже до переднего электромотора Том пробирался по-пластунски, протискиваясь меж паровой машиной и бимсами силового набора. Без переключения щеток режим генерации не включить.

Берг взмолился:

— Неужто на одном динамо аккумуляторы не зарядить?

— Время зарядки выйдет большое. Может, семь, может, десять часов. Вы спрашиваете о вещах, которые знать не могу-с. Никто не пробовал заряжать такую огромную батарею.

— Стало быть, работаем на том, что есть. Поехали.

Якоби проверил напряжение. Двести сорок вольт, каждый элемент заряжен полностью. Вопрос — удастся ли зарядить их повторно.

Зажужжав электродвигателями, лодка вышла в море и, как обычно, взяла курс на запад. Академик меж тем читал лекцию об управлении электромоторами.

— Полный ход под электричеством мы имеем при полном заряде всех элементов, включенных последовательно, и параллельном включении электродвигателей. Можно выключить один электромотор, — он повернул рубильник, и скорость заметно уменьшилась. — Можно соединить элементы в две батареи параллельно, получится сто двадцать вольт. То же и в реверсе, но нельзя из полного переднего хода включать задний, как бы того ни хотелось.

Скорость «Щуки» упала до полутора узлов. Снова попахивало озоном, к которому добавился запах горячей резинной изоляции и неприятный кислотный привкус во рту.

— Господа, предлагаю дать максимальную нагрузку, погрузившись под перископ на полном ходу-с. Господин Вашингтон, запускайте паровую машину. Опробуем зарядку в море.

Берг достал и снова спрятал трубку. Хоть и нормальное проветривание, сам ввел запрет на курение внутри субмарины. До показушного выхода семь дней, и ничего изменить невозможно. Корма проектировалась, когда он надеялся получить от Якоби единый мотор, равный паровому в двадцать пять индикаторных сил. Пришлось ставить два, задний до такой степени утоплен к дейдвуду, что трудно добраться до муфты, разъединяющей этот двигатель с гребным валом. Паровая машина сдвинулась на два фута вперед. Конечно, остается надежда, что когда-нибудь электромотор удастся поменять. Но смотрины через семь дней, и втолковывать Константину Николаевичу, что недоделки вот-вот устранятся, глупо: он по горло сыт сказками предыдущих умельцев.

Под грустные раздумья изобретателя «Щука» уходила все дальше на запад-северо-запад, третий час находясь под водой.

— Ну вот, без крайней необходимости дальше расходовать ток нельзя-с, — академик отметил падение напряжения до одной и шести десятых вольта на каждой банке. Сколько у вас получилось, Михаил Федорович?

— Почти… Секунду. Так точно, есть восемь миль, — отрапортовал Ланской. — Максимальная скорость под водой составила три с половиной узла, ныне идем два и восемь.

— Полагаю, господа, если бы мы не торопились и с самого начала не гнали больше трех, на пару-тройку миль прокатились бы дальше, — Якоби поднял все рубильники на щитке в верхнее положение. — Господин Вашингтон, будьте любезны дать пар.

— Машинное, средний вперед, — для порядка репетировал Джон. При всем уважении к научным титулам гостя отдавать распоряжения может лишь капитан.

Начавшая было терять ход субмарина снова ускорилась.

— Сейчас включу динамо, — объявил Борис Семенович. — Не оставь меня, Господи.

Грукнули рубильники.

— Есть зарядка!

Берг, не сдерживая движений души, впихнулся в машинное и сграбастал повелителя электронов в объятия. Только сейчас можно поздравить себя, что задуманное в Америке сочетание — заряжаемые аккумуляторы от парового генератора — оказалось практическим.

— Удушите! На самом деле не все гладко-с. Я рассчитывал зарядный ток раза в три больше. Так нам до вечера кататься, пока снова не наберется двести сорок вольт.

— Джон, командуй наверх и полный вперед. Надо узнать время зарядки.

Лодка всплыла, двигаясь прежним курсом. Паровая машина разогналась до положенных двухсот пятидесяти оборотов в минуту.

— Шестьдесят ампер зарядный ток, — потер подбородок академик.

— Это мало? — спросил Берг.

— Я надеялся на сто пятьдесят. Генератор один, часть мощности уходит на гребной винт.

— Проверим, что забирает движение. Джон, останавливай лодку, переводи на чистую зарядку.

Через три минуты Том доложил:

— Не рассоединяется муфта. И доступа к ней нет.

Досада! Со временем придется делать лючок на прочном корпусе. Муфта под нагрузкой от машины, на ее же подшипник приходится упор винта. Сейчас поздно что-либо исправлять. Берг принял решение.

— До высочайшего смотра больше никаких переделок и улучшений. Засекаем время — за сколько часов генератор восстановит заряд, потом возвращаемся на базу.

Швартовались в сумерках, но с полной батареей.

— Еще раз поздравляю, Александр Маврикиевич, — тряс руку Якоби. — Непременно замерьте продолжительность экономичного хода-с. Я постараюсь химика прислать. Больно голова болит, не потравились бы мы аккумуляторными газами.

Неподалеку до поздней ночи кипела работа у коллег-соперников. Движимый скорей паранойей, нежели здравым смыслом, лейтенант приказал по очереди ночевать в лодке до первого июня.

Константин Николаевич изволил выйти для смотра субмарин на пароходо-фрегате «Генерал-адмирал» американской постройки, названном в честь него самого. Величественный корабль с огромным черным корпусом, прямым форштевнем без всяких носовых украшений, кроме легкого двухглавого орла под самым бушпритом, миль с двух производил основательное впечатление, воплощая военно-морскую мощь России, возрождающуюся после позорного Парижского мира. Но дубовый корпус, как поговаривали в Кронштадте, уже основательно поражен гнилью, из-за большого дрейфа фрегат не в состоянии повернуть фордевинд под парусами. Реликт переходной эпохи парус плюс пар. Скоро в корпусах не останется дерева, кроме разве что палубного настила, а машины останутся единственными двигателями.

Рядом с исполином в пять тысяч семьсот тонн водоизмещением терялась даже крупная лодка Александровского. Субмарина Герна и «Щука» выглядели шлюпками. Сзади неторопливо дымила броненосная канонерка «Русалка», как съязвил Рейнс — подбирать трупы.

Выход в море вышел анекдотичным. Пневматическая посудина мили четыре смогла удержать оговоренную скорость в пять узлов. Несмотря на усилия нагнетателя, приводимого малой паровой машиной, давление в баллонах упало, лодка начала отставать. Адмиралтейский офицер-наблюдатель приказал отсемафорить на «Генерал-адмирала» просьбу о взятии на буксир.

— Может, мы бросать ему конец? — зловредно спросил Джон, наблюдая суету.

«Щука» шла параллельным с фрегатом курсом без напряжения. «Четверка» Герна с трудом, но поспевала.

— Не надо унижать человека. Не будь злопамятным, — отрезал лейтенант.

Александровского обогнула броненоска, замыкавшая процессию. С ее кормы полетел буксирный конец.

— Иван Федорович имеет минус одно очко, — мстительно заявил капитан «Щуки». Адмиралтейский наблюдатель, строгий капитан-лейтенант, неодобрительно глянул и промолчал.

— Нам минус два очка за твой длинный язык.

Через шесть миль великий князь решил, очевидно, что глубины достаточно для опытов. На фрегате оживились сигнальщики. По регламенту первой полагалось идти самой старшей и крупной субмарине, однако видать, кто-то решил дать Александровскому послабление. Лодка продолжала тихонько дымить на буксире, а капитан кораблика Герна захлопнул люк.

— Первая проба на срочность погружения, скорость и дальность подводного хода, — капитан-лейтенант достал ручные часы. — Здесь не мерная миля. Следим по времени и собственной скорости.

С погружением крохотная субмарина справилась на «отлично». Через четыре с половиной минуты над водой торчала лишь мачта с флажком, указывающая ее положение.

— Милю может пройти на сжатом воздухе и пять-семь кабельтовых на остатках давления в котле, — прикинул Берг.

Опыт занял около двух часов. Лодка Герна тянулась под водой всего на полутора узлах. «Генерал-адмирал» также черепашил на этой нелепой для него скорости, отстав на полкорпуса от флажка. Через три мили Берг воскликнул:

— Будь я проклят, если они не вздумали палить под водой свои чертовы шашки с кислородом. Отравятся!

Шест, сопровождаемый шлейфом пузырей, неожиданно начал уваливаться к фрегату. Там заметили странный маневр и заложили левый поворот. Огромное судно невозможно быстро остановить или повернуть, даже выкручивая штурвал и отрабатывая винтами враздрай. Слепое подводное суденышко с самоубийственной решимостью скользило под форштевень. Когда все сжались в ожидании неминуемой беды, скорлупка выпрыгнула на поверхность в каких-то саженях от броневого пояса «Генерал-адмирала», застопорив ход. Из отворившегося люка вывалилась человеческая фигура, не удержалась на обшивке и скатилась в воду.

На фрегате скомандовали «человек за бортом». Но пока махина окончательно замедлится и спустит шлюпку, спасать, быть может, окажется некого.

— Принимаю командование, — словно выстрелил Берг. — Внизу Рейнс и Вашингтон, остальные наверх. Лево руля, самый малый вперед.

— Что вы задумали, лейтенант? — спросил наблюдатель.

— Подойти к «четверке» носом. Бортами швартоваться не можем, круглые и выпуклые у обоих. Одному перепрыгнуть, принять конец. Пытаться спасти человека в воде. Обвязавшись концом, спуститься в люк, один держит сверху. Полагаю отравление угарным газом. Надо экипаж вытащить на палубу.

— Действия одобряю, — капитан-лейтенант глянул на Берга и неожиданно улыбнулся. — Не взыщите. Я старший по званию на борту, обязан подтвердить ваш порыв, взяв на себя ответственность или воспрепятствовать. Мешать не буду.

Став на носу и ухватившись за трос, идущий к флагштоку, Берг перекрестился. Если он соскользнет с корпуса терпящей бедствие лодки, раскачивающейся на волне от фрегата, то имеет отличные шансы попасть меж ее бортом и форштевнем «Щуки». Тогда даже хоронить нечего будет.

Он прыгнул в миг удара. Извините, братишки, коли вам вмятину сделали. Рука скользнула по черной клепаной броне и уцепилась за киповую планку. Лейтенант подтянулся, встал, поймал брошенный старпомом конец, подтащил его и закрепил. По тросу перебрались мичман Ланской и кондуктор.

С левого борта упала тень «Русалки», также стопорившей ход и спускавшей шлюпку.

— Кондуктор — вниз, мичман — страхуйте. Осторожно, внизу отравленный газ.

В волнах мелькнул офицерский китель. Берг прыгнул в воду. Температура не выше градусов десяти, купание никак не доставляет радости. Пытаясь сдержать судорогу, он в пять гребков достиг места, где видел человека последний раз, нырнул. Увидел силуэт саженях в двух у поверхности, рванулся к нему, вцепился, вытащил.

Моряк дрейфовал лицом вниз. Значит — не дышит. Шанс на спасение остается, если только откачать. Александр отчаянно погреб в сторону шлюпки. Твердые матросские руки втянули через борт бездыханного моряка, оказавшегося капитаном второго ранга. Затем помогли забраться Бергу.

— Как вы, вашбродь?

— Мокро. Гребите к броненоске. Здесь мы кавторанга не откачаем. Потом снова к лодке. Там, видать, потравленные.

Черный бок «Русалки» покачивался в двадцати саженях, потому переходы оказались недолгими. Матросы поймали линь, обвязали кавторанга под мышками. Офицер — или просто тело, как бог даст, отправился наверх, шлюпка снова погребла к подлодкам. Трое моряков Герна уже были подняты на покатую палубу. Один сидел, держась за рубку, остальные бессильно лежали.

— Все живы? — крикнул Берг.

— Так точно, ваше благородие, — доложил кондуктор. В походе они именовали друг друга кратко, но на людях Александр строго требовал уставного обращения. — Только дыму наглотавшись.

Переправка троицы на «Русалку» и взятие аварийного борта на буксир заняли около часа. Лишившаяся тягача субмарина Александровского, задрав к небу уродливый нарост на носу, потянулась вперед, обошла фрегат и погрузилась. Та же скучная картина — скорость два узла, бурление пузырей позади флагштока. Через восемь миль и четыре часа лодка всплыла, неподвижно качаясь на волнах. Ясно — пока разведет пары, накачает воздух в баллоны да малым ходом восьмидесятилетней старухи двинется в Кронштадт, аккурат к утру ее можно ждать.

— Ваше благородие, — обратился к проверяющему Берг, стоявший в запасной робе, так как форма сушилась в машинном. — Шесть пополудни. Ныряем али до завтра?

— Хотите поторопить генерал-адмирала, мичман?

— Дерзить не желаю. А только прошу просьбу передать: пройдем хотя бы до Сескара. Здесь глубины несерьезные.

— Уверены? Миль сорок от Котлина.

— «Щука» на Гохланд ходила, без дозаправки вернулась, штормовала раз. Что ей сорок миль?

— Глядите, мичман. Ваша карьера только началась, а вы ее на карту ставите. Семафорьте на флагман.

Великий князь решил досмотреть представление до конца. Как только получили отмашку, Джон скатился в рубку с криками:

— Полный вперед! Приготовиться к погружению на перископную! Погружение!

Когда люди жалуются и хнычут, что у них все было замечательно, а только в присутствии зрителя случаются поломки и иные напасти, стоит пожалеть чудаков. Техника чувствует настрой хозяев. Так и «Щука» узнала, что в ответственный день нельзя капризничать. Не заедал ни один вентиль, не пропускал ни один трубопровод, не отходил ни один контакт. С натужным стуком машины лодка отдавала положенные пять узлов на глубине десять футов.

Заинтригованный капитан-лейтенант попросился к перископу. Прильнув к черному наглазнику, увидел фрегат на левом траверзе, беспокойные волны и сереющее вечернее небо.

— Десять миль прошли под перископом, столько же осталось, — посчитал Ланской. — Под килем не меньше футов шестидесяти.

— Машинное, подготовиться. Погружаемся на тридцать футов.

Наблюдатель, стараясь не мешать, тщился запомнить действия экипажа. Видно было, что каждое вращение рукояти, опускание рычага, поворот рулей отрепетированы десятки раз.

— Лейтенант! Глубже возможно?

— Так точно. До шестидесяти. Но флажок под воду нырнет.

На глубине темно. Неостывшая топка греет что вулкан, гальванические моторы добавляют. Неверный свет, просачивавшийся в иллюминаторы рубки, пропал. Тусклые лампадки, света которых едва хватает, чтобы осветить приборы, не рассеивает мрак. Тлеет огонек у православного образа Николая-угодника, хотя Джон католик, Александр лютеранин, а Том — баптист. Лодка-то русская.

Тишина, только тихо гудят электромоторы, и ее не хочется нарушать. Самый громкий звук — шум винтов фрегата по левому борту.

— Мистика, господа.

— Нравится, господин капитан-лейтенант?

— Впечатляет. Душевно, таинственно и немного страшно. Идем вслепую в духоте и полумраке. Подводный флот не для меня. Представлю, что вы сидите здесь — сутками!.. Увольте.

Через два часа Берг показал наблюдателю, что батареи высажены не более чем наполовину.

— Разрешаю ускорить процесс. Всплывайте под перископ и увеличивайте ход.

«Щука» подвсплыла и прибавила скорость на паровой машине. За час до полуночи в неверном свете серой июньской ночи показался Сескар. Фрегат застопорил машину, лодка аккуратно зарулила под шторм-трап.

Хватаясь за перекладину, Берг напутствовал:

— Джон, иди домой вдогон фрегату в кильватере и на поверхности. Хватит подвигов на сегодня.

На борту их ожидала целая толпа во главе с управляющим Морским министерством.

— Великий князь просил вас к себе… Лейтенант! Что за вид?

Влажный местами китель и трубочками засохшие брюки решительно не сочетались с уставным обликом офицера, коему предстоит отправиться под августейшие очи.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство? — выступил капитан-лейтенант. — Спасая пострадавших в лодке Герна, лейтенант прыгнул в воду.

— Благородно, но никуда не годится. Подберите ему одежду и быстро в каюту великого князя.

Константин Николаевич выслушал рапорт подводника с усмешкой.

— Отчитываетесь лейтенантом, а погоны-то капитанские.

— Что могли сухое подобрать на фрегате, то и выдали, ваше высокопревосходительство. Свое намочил, когда за кавторангом в воду нырял.

— От купания в холодном море — простуда, от простуды — коньяк. Повод имеется. Удачный день у вас, капитан-лейтенант. Лодка себя проявила отменно, людей спасли.

Уставные слова застряли в перехватившемся горле. Заметив это, генерал-адмирал подбодрил:

— Раз лично морской министр на вас этот мундир надеть изволил, не могу ж его авторитет опустить. Поздравляю, капитан-лейтенант. Завтра же на подпись.

Легкокрылая удача коснулась и Джона Рейнса, произведенного в лейтенанты. Томас, и так имевший высший унтер-офицерский чин, выше двигаться не мог без образования. В Морской кадетский корпус, как известно, принимали исключительно дворян. Но и без награды не остался. Его форменка украсилась медалью — знаком отличия ордена Святой Анны. К медали полагалась премия в 10 рублей, весомая сумма для унтера Русского императорского флота. Если нет золотого слитка в сейфе нью-йоркского банка.

О том, что планида переменчива и августейшее покровительство ненадежно, Берг узнал через неделю, когда у адмирала Попова разбирали выводы комиссии по результатам заплыва. Прошлого фаворита Александровского было не узнать. Куда делся заносчивый выскочка?

У Герна дела обстояли еще хуже. Генерала подвели… романтические чувства капитана лодки к его племяннице! Мичман, чая произвести выгодное впечатление на девицу мужественным рассказом о своей находчивости в присутствии Его Императорского Высочества, подбил унтера и матроса кинуть в топку под водой горящие кислородные брикеты, для избежания отравления залил водой сразу два оксилитовых патрона. В перенасыщенной кислородом атмосфере вспыхнул пожар. Вместо срочного всплытия его начали тушить. Безумцев спас наблюдатель, который незамедлительно рванул рычаги аварийного сброса балласта и продувки, задержал дыхание и открыл люк, как только в иллюминаторе показалась поверхность.

Бог миловал, никто не погиб, потому обошлось без суда офицерской чести и морского суда. Романтичный мичман списался с флота, двое других — с лодки на берег. Продолжать работы над кораблем Герн мог только за свой счет, от чего благоразумно отказался.

Обоим изобретателям на помощь пришел Берг, который попросил слова.

— Ваше превосходительство, — обратился он к Попову. — Негоже рассматривать ситуацию как полный триумф «Щуки» и полный провал моих коллег. Новое дело трудное, изобилующее ошибками. Наша лодка не была бы возможна без опытов генерала Герна и господина Александровского. Отмена финансирования прожектов повлечет обычную судьбу для их судов. Их передадут в портовое хозяйство, они будут ржаветь на берегу несколько лет, потом разберутся на лом. Меж тем на их постройку трачены изрядные казенные средства.

— У вас есть предложение, господин капитан-лейтенант?

— Так точно, — Берг не успел привыкнуть к новому званию и внутренне вздрагивал. Он-то и лейтенантом проходил меньше полугода. — Основной порок обеих лодок в негодной схеме единого двигателя. После ремонта и перестройки «четверка» пригодна как учебное судно. Субмарина господина Александровского может быть переоборудована под несение якорных мин или торпедо. Сие несравнимо дешевле, нежели закладывать корпуса заново. Имею предварительные наброски.

Андрей Александрович такого поворота не ожидал. Они оговорили с Краббе и великим князем, что неудавшиеся лодки идут на слом, изделие Берга рассматривается к закладке в серию.

— В чем заключается реконструкция? Не станет ли дешевле выделка новых кораблей?

— Сметы не имею. На «четверку» достаточно установить новые моторы, аккумуляторы, заменить винт, добавить перископ, воздуховод и передний руль глубины. Сотню миль под паром и пять на электричестве она пройдет. Самый экономный путь к обучению подводных кадетов.

— Сегодня же приказываю приступить к расчетам. Константин Борисович, не возражаете?

— Как можно, Андрей Александрович, — отозвался Герн. — Непризнание очевидного есть глупость. Помогу в перестройке, чем сумею.

— Решено. А воздуходувной?

— Сложнее, ваше превосходительство. Жаль терять крупный и опробованный корпус. Воздушную арматуру и двигатель — долой. Рубки срезать, поставить нормальную на миделе. Систерны балласта — наружу. К концу года Якоби обещает мотор на двадцать пять сил. Там двухвальная установка. Четыре гальванических двигателя дадут сотню. Машина понадобится сил на сто пятьдесят, лучше две с одним котлом.

— Вы тысяч на двести рублей наговорили, Александр Маврикиевич. Насколько водоизмещение возрастет?

— Подводное — до четырехсот тонн. Одни аккумуляторы тонн пятьдесят затянут. Однако получим боеспособный корабль, а не опытово-учебный.

— Без меня, — заявил Александровский. — Простите господа, уродовать свое детище я не намерен.

Вас никто и не зовет, подумал Берг.

— Составляем предварительную смету на обе переделки, я доложу министру и генерал-адмиралу, — подвел черту Попов. — Следующий вопрос касается вооружения лодок.

Докладывал капитан первого ранга Пилкин, минер.

— Рапорт о вооружении «Щуки» якорными минами рассмотрен. Для сохранения остойчивости в надводном положении корабль может взять не более десяти мин со стофунтовым зарядом. Для обороны своих берегов и гаваней неудобоприменимо, ибо перекрытие одного только судового фарватера у банок западнее Котлина требует десятков выходов в море.

Вот и начались межведомственные склоки, хоть и под крышей одного министерства, горько усмехнулся про себя Берг. Оружейники ставят палки в колеса кораблестроителям.

— Что скажете, господин капитан-лейтенант?

— Ваше превосходительство! Постановка мин у русских берегов в отсутствие противника действительно с надводного судна лучше, хотя нет у нас корабля, способного перекрыть весь залив за один выход, о чем поставлено в укор «Щуке». Однако же в прошлую войну, будь на Балтике подлодки, они смогли бы укладывать мины прямо под англичан, куда надводные корабли и нос казать не смели, — Берг увидел осуждающие взгляды моряков, которым наступили на больное место, и продолжил мягче. — Я полагаю лодку оружием в первую голову наступательным. «Щука», доставленная на плашкоуте к входу в Босфор, или переделанная «Александровка» своим ходом могут минировать Константинопольский рейд прямо под носом у турок. В несколько заходов — перекрыть выход в Черное море. Поставьте броненосец за минным заграждением, дабы турку неповадно было тралить, пройдитесь по северным портам, и османам на Черном море останется разве что ловить рыбу с берега удочкой.

— Слишком гладко получается, господин подводник, — нахмурился адмирал. — Что у нас с самодвижущимися минами?

Снова встал каперанг.

— Имеем предложение от мистера Вайтхеда, прожекты господина Александровского и генерала Герна.

— Доложите.

— Англичанин предлагает две мины. Легкая четырнадцатидюймовая мина массой триста сорок шесть фунтов, сорок фунтов пироксилинового заряда, ход семь узлов на расстояние двести ярдов. Шестнадцатидюймовый снаряд весит шестьсот пятьдесят фунтов, несет семидесятифунтовый заряд, дальность двести ярдов. Приняты на вооружение Австро-Венгерским флотом, на рассмотрении у англичан и французов. Цену предлагает неслыханную. Расчет за мины и за проектную документацию передан министру. Торпедо господина Александровского только в эскизах. Калибр — двадцать четыре дюйма, масса больше тонны. Обещает больший ход и массу заряда, но натурным образцом подтвердить не может. Идея генерала Герна также не проработана.

— Как вы сами считаете, господин капитан первого ранга, самодвижущиеся торпедо имеют будущее на флоте?

— Сомнительно. Ни одна канонерская лодка не подпустит к себе врага на двести ярдов. Ныне растет дальность артиллерии.

— Разрешите? — Берг понимал, что нарывается. Он говорил больше всех, имея самое младшее звание из присутствующих, разве что титулярный советник Александровский был ему ровней. Но и смолчать нельзя. — Иностранные флоты, принимая торпедо Уайтхеда, не получат больших преимуществ. Резоны привел господин капитан первого ранга. Мы имеем шанс первыми обучиться нападению с торпедо из-под воды. По опыту Америки знаю — после первой удачной атаки противник оробеет. Ежели Уайтхед намерен продать нам мины, пусть предъявит их на опыты. Господа Александровский и Герн, а также минный департамент в силах оценить их действие.

— Похвально, что вы радеете за подводное дело. Однако казна не бездонная, — изрек адмирал до боли известную истину. — Коли на канонерки и корветы самоходные мины не приспособить, не заинтересуют они великого князя.

Длившиеся июнь и июль военно-придворные маневры привели к тому, что Берг оказался командиром подводно-миноносного отряда из трек лодок, ни одна из которых не была готова не то что к войне, но и к выходу в море. «Щука» украшала Мортонов эллинг с вырезанным листом в кормовой части корпуса. Духовые и оптические трубы, заказанные в складном варианте по образу подзорной — с выдвигающимся коленом, запаздывали, старые поторопились снять.

За три недели выходов на лодке со свинцовыми аккумуляторами ее экипаж начал жаловаться на признаки цинги. Не помогали даже испытанные средства — клюква, лимоны и еловый отвар. Единственной причиной могли быть испарения из батареи. Потому крепление и размещение свинцовых ящиков снова меняли, насколько позволял узкий корпус, от каждой банки тянулась вытяжная трубочка, отсасывающая газы через особый нагнетатель за борт.

На берегу оказалось шестнадцать человек из команды Александровского. Матросы привычно ждали увольнения в запас, обещанного к 1874 году после семи лет службы, офицеры засуетились о переводе. Терять с трудом взращенные кадры решительно не хотелось, но и выхода Берг не видел.

На две оставшиеся лодки сметы утвердили. Затем с чисто русской последовательностью денег не дали. Оснастку под малютку Герна удалось оплатить лишь осенью. Трехсоттонную громадину пришлось вытащить на сушу и законсервировать до лучших времен.

— Венчается раб божий Александр и раба божья Мария… — возносился к сводам Андреевского собора чистый голос иерея Иоанна.

Не слишком строгая лютеранская церковь не возбраняла российским прихожанам вступать в браки по православному обряду. Джон и Том, оказавшиеся в русском храме впервые, долго оглядывались в поиске скамей, на которых сидят в католических и баптистских церквах.

— Я говорил тебе, уголек, когда наш Алекс получит статус и оклад, сразу женится. Он правильный.

По-особому избирательная правильность капитан-лейтенанта проявилась весной, когда в Кронштадт привезли две австрийские торпеды Уайтхеда и нехитрые приспособления для их запуска. Воодушевленный грядущей войной англичанин, запах которой витал над Европой в грозных ультиматумах Наполеона Третьего, согласился на представление с весьма жесткими условиями: закупка не менее десяти «рыбовидных торпедо» в течение двух лет с последующим развертыванием выделки мин в России. Поэтому переговоры с Уайтхедом затянулись. Александровский с Герном смогли выдать лишь прототип, для принятия которого на флот было далеко.

В марте, как только главный Кронштадтский рейд очистился ото льда, свежеиспеченный семьянин умудрился спустить на воду сразу две лодки. Преображенная «Щука» получила наконец складные трубы, вентиляцию батарей и зарядку с двух динамо при отключенном гребном валу. Палуба позади рубки украсилась направляющими для постановки мин.

Ланской воплотил в жизнь чаянье любого морского офицера — стал капитаном. Пусть под его командованием оказался малыш постройки Герна, получивший имя «Ерш», никто не начинает капитанство с линейного корабля.

Малая лодка заметно распухла. Нижняя часть корпуса также стала прочной, место балластной систерны и баллонов заняли аккумуляторы. Появилась небольшая надстройка, а рубка с перископом съехала вперед, так как разросшееся машинное отделение снесло одну переборку и захватило мидель. Бока раздулись как хомячьи щеки за счет легкого корпуса. У шестого с носа шпангоута выросла вторая пара горизонтальных рулей. С пятнадцатисильным электромотором и такой же паровой машиной «Ерш» при возросшем до сорока тонн подводном водоизмещении оказался куда проворнее, нежели в прошлом году.

Глядя на выступление британского дельца перед Морским техническим комитетом, Берг с досадой осознал, что европеец далеко продвинулся не только в инженерии, но и в умении продавать товар. Он не опускался до заведомой и легко раскрываемой лжи, не нес чепухи, как Александровский, предлагавший лепить «шарнирную» мину к корпусу вражеского корабля. Более того, Уайтхед допускал вероятность отказа части снарядов. Он пришел к той же арифметике, что и годом ранее прикидывал Александр, — четыре шестнадцатидюймовые мины утопят крупный корабль при подрыве двух. Затем англичанин показал расчет цены зарядов, небольших быстроходных канонерских лодок и стоимость их содержания, допустив гибель одной канонерки в атаке на линейный корабль или парусно-паровой фрегат. Сложив все возможные издержки, он доказал, что в наихудшем случае уничтожение фрегата торпедами раз в десять дешевле его постройки. Даже Пилкин не нашел что возразить.

Демонстрацию назначили через два дня, избрав мишенью плотик длиной тридцать футов. По условиям опыта Уайтхед обязался попасть в него малой миной с кабельтова, большой — с двух. Более того, он обещал, что сигара пройдет в двух метрах ниже настила, изображая удар ниже броневого пояса. Наконец, в полумиле за плотиком бросил якорь старый колесный пароход, вооруженный краном для подъема торпед из воды. И, разумеется, куча наблюдателей на точно отмеренном расстоянии с хронометрами, дабы исправно засечь скорость на разном расстоянии от канонерки.

Берг, как один из радетелей за торпедное оружие, заявил участие в надзоре за опытом прямо с борта субмарины. Не желая смущать умы иностранцев, он запретил погружение.

Пока каперанг Пилкин внимательно слушал перевод объяснений Уайтхеда, перед плотом возникла помеха. Капитан «Щуки», видать, надумал сменить место надзора и пересек курс торпеды, рискуя заполучить ее в борт. По приказу Попова яростно замахал сигнальщик, подлодка покорно и виновато замерла поодаль.

Англичанин прицелился, затем рванул рычаг запуска. Стальная сигара сорвалась с решетчатой пусковой снасти. В воду вошла, подняв фонтан брызг. «Утопла, утопла», — послышалось со всех сторон, но нет — пенистый след пузырьков с хорошей скоростью понесся к плоту. Дальше произошел афронт. В десятке саженей от бревен бурление застряло на одном месте. С минуту побулькало сильно, потом тише и прекратилось. Наконец унтер с плота поднял рупор и тоже прокричал: «Утопла!»

— Сэр адмирал! — Уайтхед кинулся к Попову за помощью. — Это невероятно! Торпедо запуталось в каком-то дерьме! Срочно нужен водолаз.

— Дерьмо — это его мина, а не то, что у нас в Балтике плавает. Не переводите! — Интеллигентное лицо адмирала осветилось насмешкой. — Коль приехал дорогой гость, пусть большой миной стреляет. И непременно наказать Рейнса, куда опять «Щука» двинула?

Запуск шестнадцатидюймового снаряда вышел успешно. Черная смерть, хоть для опытов и без взрывчатки, вписалась в створ плотика и пролетела под ним со скоростью восемь узлов. Бывалые моряки, представив себя на борту корабля, не увернувшегося от сего гостинца, поежились. Колесный старичок дал ход и тронулся догонять беглянку.

Попов смилостивился над иностранцем, велев кликнуть водолазов. Уайтхед, заметив смену адмиральского настроения, настоял на повторном пуске.

Вторая часть дня прошла для англичанина с переменным успехом. Второй пуск крупной торпеды удался не хуже прежнего, а в числе обнаруженных на дне железяк ничего подобного не сыскалось.

— Это русские, сэр, — шепнул помощник. — В их присутствии любая техника шалит, как пьяная портовая девка.

Услышав результаты опытовых стрельб, великий князь мудро решил подумать. Англичане удрученно демонтировали торпедные аппараты, забрали пойманную мину и убрались восвояси. Капитан подлодки получил разнос, но ничуть не огорчился.

Через неделю после неудачи Уайтхеда, уничтожавшей саму идею самодвижущихся подводных зарядов, Берг настоял, чтобы Попов приехал на Кронштадтский пароходный завод по крайне доверительному делу, не посвящая никого. В закрытом эллинге капитан-лейтенант извинился за попрание официоза и сбросил брезент с длинного стального предмета. Адмирал ахнул. На полу лежала аккуратно вскрытая и распотрошенная мина Уайтхеда.

— Черти подводные, где вы ее нашли?

— Под водой, ваше превосходительство, — осклабился Рейнс. — Мы поймали это в сеть около плотика, «Щукой» увезли и ночью вытащили, о'кей?

— Воровство! Под суд захотели?

— Как посмотреть, Андрей Александрович, — осторожно вмешался Берг. — Кража — грех, офицера и дворянина недостойный. А ежели военный секрет увели у Англии, нашего вечного недруга, выходит — разведка. И с Австро-Венгрией, где мина выделана, Его Императорское Величество не очень ладит.

— Вы хоть представляете, капитан-лейтенант, какой будет скандал?

— О сетке никто не прознает. А касательно тайны удержания глубины — Уайтхед торпеду потерял, мы ее нашли. В чем непорядок?

Попов лихорадочно размышлял.

— Даю сутки. Мину обмерить до сотой доли дюйма, механизмы спрятать, корпус затопить на глубине. Никому ни слова!

— Есть, ваше превосходительство. Обмерили уже. Ночью утопим.

Адмирал обернулся у двери.

— Кто придумал с сетью?

— Кондуктор Вашингтон, — ответил Берг. — Он сетями рыбу ловил на Миссисипи.

— Не могу наградить, а надо бы. Выходит, он давеча изобрел первое противоторпедное оружие.

Следующим высоким гостем был ни много ни мало сам великий князь. Заявившись через месяц, он проявил милость и не велел уведомлять подводников о своем приезде, иначе работа на неделю превратилась бы в натирание поручней.

Чуть просевшая на корму «Щука» украсилась пятеркой опытовых якорных мин. Экипажи двух субмарин что-то колдовали, перекладывая листки и ожесточенно споря.

Выслушав приветствия и треск позвонков в старательно распрямляемых спинах, генерал-адмирал выразил намерение выйти в море на постановку мин.

— Кран на сегодня не заказан, ваше высокопревосходительство. Мины не только ставить, поднимать нужно.

— Завтра поднимите. Они ж без заряда? От них никто не взорвется. Засекаю время. Выход в море по тревоге, англичане у Гельсингфорса.

— Прошу на борт, ваше высокопревосходительство.

— А котлы растопить?

— Сначала уходим, потом машину заводим, — выдал Берг непонятную фразу, прыгнул на палубу, отвязывая швартовые, на корме то же самое начал Рейнс. — Вы не изменили решение, ваше высокопревосходительство?

Константин Николаевич к удивлению свиты втиснулся в люк. Сопровождавший каперанг двинулся следом, Джон сделал отрицательный взмах рукой: нет возможности. Лодка тотчас дала ход. Спустившийся в отсек капитан-лейтенант начал пояснения.

— Идем на электромоторах, ваше высокопревосходительство. Механик запустит топку. Завтра по замыслу, то есть уже сегодня, постановка мин из подводного положения с глубины пятнадцать футов. Ее мы считаем от поверхности воды до надводной ватерлинии. То есть глубина моря должна быть более тридцати, чтобы не рисковать ударом о дно. Мы опробовали минное устройство в надводном, полупогруженном положении и под перископом. Сегодня поставим в условиях, близких к боевым. С убранными трубами и под тихим электрическим ходом, то есть неприметно для противника.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться, — встрял Джон. — Экипаж в походе называется кратко. Механик-кондуктор говорит мне «кэп». Я говорю «машинное». Если рулевой пробует говорить «господин лейтенант, соизволяйте глянуть на прибор глубины», беда есть возможна.

— Как же он это сообщает?

— Орет: тонем, кэп!

— Вы намекаете, что ко мне также полагается сокращенное обращение?

— Так точно. Балластных систерн маховики есть за вашей спиной. Они поворачиваются в погружение.

— Иными словами, в сторону, князь?

— Так точно. Александр Маврикиевич, генерал-адмирал утвердить обращение. Под водой он есть просто князь.

— Договоришься у меня, Джон. Отправят тебя обратно в Америку разжалованным до боцмана, — прошипел Берг.

— Полноте, — проявил либерализм августейший подводник. — А отчего мы погружаемся?

— Корабль обязан идти под генерал-адмиральский вымпел, князь. Я не иметь вымпел. Он не нужен внизу. Приготовиться к погружению на перископную глубину! Погружение!

Гальюн на «Генерал-адмирале» просторнее отсека субмарины и намного светлее, подумал гость. Как в гробу, хотел сказать он, но одумался — моряки суеверные.

— Мне докладывали, что обе лодки достроены. Это правда?

— Так точно, князь.

— Выходит, вас давно пора с завода перевести на военную базу.

— «Ерша» и «Щуку». Когда смогу начать работу с «Александровкой»?

— Вы уже ей имя подобрали, Берг, раз автор не сподобился. Смету я видел. Выходит как две канонерки. По возвращении обсудим. Зависит от… Не буду забегать вперед. Разрешите глянуть в перископ.

Великого князя интересовало решительно все. Он принял бутерброт, откушал чаю с сухарями, разогретого на крохотной электроплите, сходил в гальюн — то есть уединился в носу у ведра в футе от унтера. Втиснулся в вонючее машинное пекло, испросил дозволения переключить электромоторы на генерацию, через полтора часа — обратно, когда «Щука» вышла в намеченный район и приготовилась к уборке труб. По количеству задаваемых вопросов князь превзошел ребенка.

— Почему у нас только пять мин?

— Поставить направляющие в два ряда, будет десять. Больше не могу. Лодка погружается с дифферентом на корму и не хочет вниз.

— То есть десять мин — предел ее вооруженности?

— Вместо мин унесет две четырнадцатидюймовые торпеды, по одной с каждого борта. Только торпед пока нету.

Про себя Берг добавил — единственную утопили по приказу Попова.

— Обсудим, — многозначительно сказал генерал-адмирал.

Лодка всплыла и застопорила ход. На волнах плясали пять веселых ярко-красных буйков, растянувшихся в ровную праздничную линию.

— Убрать буйки и заменить опытовые на боевые — здесь никто не пройдет. — Берг стоял на мокрой палубе и смотрел на обманчиво безобидное творение своих рук. — В прошлом году мы ходили к крепости Гохланда. Там до сих пор видны следы британских бомбических пушек. Англичанам бы десяток мин по курсу да пару торпед в бок флагману. Кто не потонул — удрал бы что ошпаренный, а наши целыми остались. Жаль, что длину минрепов заранее нужно вымерять. Рейнс, командуй погружение.

Наверно, нет корабля в России, да и в мире, где генерал-адмирал стерпел бы подобное обращение. Капитан-лейтенант был обязан спросить у него как намного более старшего по званию, но… Во-первых, в сложном устройстве потайного корабля он мало что понимал, кроме одного — для безопасности надо выполнять все, что говорят подводные черти. Во-вторых, ни у августейшего пассажира, ни у экипажа не было особых иллюзий: подводный ход опасен, и затони лодка — погибать всем. Поэтому, спускаясь в темный и жаркий отсек, провонявший техническими запахами и человеческими телами, а также железным ведром в носу, будто заносишь ногу на порог, за которым ждет Страшный Суд. Перед ним все равны — и брат Государя, и безродный негр с американского Юга.

Однако же фамильярность мичмана Рейнса выходила за всякие границы. Американцы — дикари. В стране, где президент выбирается каждые четыре года, не может быть истинного уважения к августейшим особам.

У причальной стенки дремали, курили, болтали и прочим подобным способом несли службу два старших офицера из генерал-адмиральского сопровождения. Они оживились, лишь увидев приближение «Щуки».

Обычно спокойный Берг, узрев «Ерша», разразился проклятиями, в три прыжка очутился на камне и понесся к лодке, выкрикивая фамилию ее капитана. Шланг с мазутом выпал из заправочного лючка, и черная жижа щедро полилась в акваторию. Особый человечек с завода, который должен сидеть на вентиле, счел за лучшее отсутствовать. Императорский брат, при котором старались сдерживаться, обогатил знание русского языка выражением «тухлой селедкой в мутный глаз твоей бабушки». Воистину сильны на флоте Петровские традиции.

— Поздравляю, ваше высокопревосходительство! — на берегу Джон не позволил себе сократить титул командующего.

— С чем, мичман?

— Вы есть первый член русской императорской семьи, что погрузился на подводной лодке.

— Спасибо. Верно, у вас, подводников, некие ритуалы имеются, вроде посвящения в братство после первого похода?

— Так точно. Я не имею права вам предложить. Вери хард, не знаю, как по-русски. Это есть очень жестко.

— Что же, традиции необходимо чтить. Приступайте.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Кондуктор, боцман. Приказ крестить Его Императорское Высочество в подводники.

— Не-е-ет!!! — заорал Берг, но было поздно. Роскошная адмиральская фуражка поплыла по волнам меж черными мазутными пятнами. Ее носитель на поверхности отсутствовал.

Александр с недюжинной скоростью подскочил к воде и с криком «спасать!» швырнул вперед Тома, лучше всех плавающего. Великий князь вынырнул раньше, но его хорошее отношение к Бергу и экипажу «Щуки» утонуло навсегда, о чем у них было предостаточно времени подумать под арестом.

Берг и Рейнс угодили на главную Кронштадтскую гауптвахту, одноэтажное и совсем не суровое с виду строение на Комендантской площади. Условия содержания в ней оказались на удивление мягкими. Сам факт заключения под замок офицера и дворянина тяжек для его чести.

Жандармский штаб-офицер изводил допросами: где, когда и при каких обстоятельствах капитан-лейтенант познакомился с американским злоумышленником, пытавшимся утопить генерал-адмирала. Александр не знал, как выкручиваться. Сказать, что под угрозой револьвера освободил из-под стражи уголовника перед виселицей, а потом в трупе убитого федерального офицера вывез краденое золото и подделал офицерский флотский патент? Есть менее изысканные способы осложнить себе и без того трудную жизнь. Не представляя, что наплетет Джон, Берг рассказывал, что совместно с ним отбился от бандитов в Западной Виргинии, после чего американец предоставил капитал на выделку «Щуки».

Совершенно некстати выплыла старая некрасивая история с дуэлью, из-за которой Александру пришлось оставить флот в пятидесятые. Сама по себе она не много что значила, но в совокупности с покушением на великого князя дала неприглядную картину.

В середине мая осунувшегося капитан-лейтенанта под конвоем отвели в Кронштадтское адмиралтейство. Попов, которому история с купанием императорского брата тоже вышла боком, смотрел на Берга без малейшей приязни. Сидевший в кабинете капитан первого ранга, бывший очевидцем конфуза, также на шею не бросился. Зато молодой лейтенант с густыми усами, пытавшимися компенсировать ранние залысины, глядел с явным дружелюбным вниманием. Каперанг зачитал:

— Капитан-лейтенанту Бергу Александру Маврикиевичу, сорок лет от роду, за слабый надзор за подчиненными, учинившими беспорядок на стоянке подводных лодок, объявить выговор в приказе и отрешить от должности.

Слово взял адмирал.

— Знакомьтесь. Лейтенант Макаров Степан Осипович, новый командир подводно-миноносного отряда. Не вздумайте и его кидать с пристани.

Берг пожал руку лейтенанту. Сдать дела, последний раз обнять жену и…

— Кронштадтская жандармерия по высочайшему повелению прекратила дело в отношении вас и вашей сумасбродной команды, — продолжил Попов. — Вы отделались выговором и лишением поста как не справившийся с налаживанием дисциплины в отряде.

— Премного благодарен Его Императорскому Величеству, ваше превосходительство. А мои люди?

— Русские освобождены из-под ареста. С вольноопределяющимся Вашингтоном и лейтенантом Рейнсом вопрос не решен. Лейтенант Макаров разъяснит ситуацию. Ступайте.

Новый подводный начальник вышел следом. Берг впервые с того злосчастного вечера ощутил себя не в тюрьме и не под штыками конвойных.

— На сегодня ничего срочного, Александр Маврикиевич. Вам, полагаю, скорее домой охота. Позвольте вас проводить. По пути побеседуем.

Экс-арестант остановился перед зеркалом. Конечно, он и на гауптвахте поддерживал строевой вид, но лучше комендантскому патрулю не попадаться, пока денщик не приведет форму в порядок.

Накрапывал дождь. Макаров улыбался его каплям и думал о чем-то своем. Затем опомнился.

— Надобно заметить, великий князь попал в щекотливую позицию. С одной стороны, демарш вашего американца вопиющ. С другой — генерал-адмирал сам ему приказал провести дурацкий обряд, не ожидая, впрочем, подобной дикости. С третьей, нельзя допустить неуважительности к августейшему семейству. С четвертой стороны — что же у нас за царская фамилия, с которой такие шутки шутят. Так что Константин Николаевич соизволил нечаянно упасть при сходе с лодки на берег, а вы контроль не учинили над командой, которой полагалось под его белы рученьки на сушу вынести.

Идти недалеко. Дом, где жили многие офицеры-балтийцы, стоял за Адмиралтейством, неподалеку от Кронштадтского Обводного канала. Берг, стараясь сохранять спокойствие хотя бы внешне, пытался привести чувства в порядок. Его сняли с должности и объявили выговор. Но из флота не выперли, звания не лишили. На идиота Рейнса зла не хватает. Про себя Александр теперь называл его по-американски — Джон-Малыш. С лейтенантством и русской морской службой его история закончилась. При этом забывать нельзя, что в поезде они друг другу жизнь спасли, без Малыша не нашлось бы средств на «Щуку». С Тома взятки гладки — рожденный в рабстве на Юге Америки, он впитал с молоком матери подчинение белому начальнику, как бы ни выражал свободу мыслей в разговорах. Потому и швырнул князя в мазут по команде капитана лодки.

Шагающий рядом молоденький лейтенант, занявший теперь столь тяжело доставшуюся Бергу должность командира отряда, не вызывал отторжения.

— Выходит, Степан Осипович, ныне вы — мой начальник?

— Отнюдь, Александр Маврикиевич. Попов и Краббе, как я наслышан, ваши заслуги ценят. Сдадите дела и получите новое назначение. Гадать не буду, но полагаю, у Попова останетесь по подводному или торпедному делу.

Оказывается, после похода на «Щуке» Константин Николаевич обещал довести до адмиралов решение по самоходному минному вооружению. Адмиралам объявлено, что наш военно-морской атташе в Вене добыл сверхсекретные чертежи и даже отдельные части четырнадцатидюймовой мины Уайтхеда, за что получил Станислава какой-то там степени. Предлагается соорудить русскую торпеду с качеством выделки не хуже европейских кондиций.

Утром следующего дня «Щука» и «Ерш» встретили нового и старого командиров с задраенными люками и уменьшенным личным составом. В отсутствие Берга и команды Рейнса Ланской приказал не выходить в море. Он добросовестно бил баклуши полтора месяца и правильно сделал: скандалу следовало улечься.

— Принимайте, Степан Осипович. Командир «Ерша» мичман Ланской, кондуктор и боцман. Трое — из экипажа «Щуки», по штату в ней офицер, два кондуктора, боцман и матрос.

— Не густо, господа. Это, стало быть, знаменитое творение Александровского? — Макаров указал на заброшенную двубашенную лодку, упокоившуюся на деревянных кильблоках.

— Так точно. Тоже корабль вашего отряда.

— Ситуация ясна. Сколько надобно времени для выхода в море двух рыбок?

— Аккумуляторы заряжены. Две минуты, ваше благородие.

— Слушайте первый приказ. Перебазируемся в Петровскую гавань. Отныне там наша стоянка. Второе. Выходим в море на «Щуке». Господин капитан-лейтенант, назначьте для нее временный экипаж.

На борту подлодки Макарова тоже интересовало решительно все, только вел себя он совершенно иначе, нежели великий князь. Лейтенант четко формулировал вопросы, не растекаясь мыслью по древу. Он знал, что после нескольких выходов будет обязан отпустить Берга и вернуть Ланского на «Ерша», после чего командовать необычным кораблем и принимать решения придется самому, в том числе в аварийных условиях.

Когда «Щука» миновала Кроншлот и направилась к гавани, Макаров сделал первый вывод.

— Корабль хорош, но мал. В прошлую войну минами закрыли акваторию меж фортами «Петр I», «Александр I» и Кроншлотом, отрезав главный фарватер от Невской губы. На «Щуке» неделю мины возить, и то лишь вблизи базы. Десять якорных мин или две самоходные годны только для мелкой каверзы.

— Кто же спорит. У Попова, Краббе и великого князя есть наброски переделки «Александровки» или закладки нового миноносца на двести тонн под водой.

— Значит, терять времени не будем. Пишите докладную Андрею Александровичу, я приложу свой рапорт. Или «Александровку» лечим, или новую строим.

Берг с легкой насмешливостью глянул на лейтенанта, почти вдвое моложе его самого. Думает, так просто сдвинуть с места постройку нового корабля? Наивно.

— На гауптвахте много времени на раздумья было. Передумал я «Александровку» в боевой корабль переводить. Нет машин, годных для такого кита. Есть другая задумка. Выбросить из корпуса баллоны и сделать систерну для мазута да отсек с торпедами и минами. Коли главный балласт наружу вынести, у нее надводное водоизмещение станет тонн четыреста с гаком. Тогда ее малая скорость — узла два под водой на электричестве и четыре-пять под паром — не помеха. Скажем, за четверо суток от Севастополя до створа Босфора доползет. Смекаете? Лодки водоизмещением до ста пятидесяти тонн смогут за один поход к турецким берегам делать три постановки мин или три торпедные атаки. Надводная матка хороша, но уязвима. А «Александровка» просто уйдет в глубину, и ищи-свищи ее.

У Макарова глаза засверкали.

— На одну матку две боевые лодки? Гениально! Наседаем на Попова вместе. Знаю, трудно, но такова адмиральская доля — перед министром и великим князем расшаркиваться.

У лейтенанта почитания перед высокими чинами не намного более, чем у Малыша, вздохнул про себя Берг. Меж лейтенантом и адмиралом целая орда офицеров. От контр-адмирала до министра и генерала-адмирала не меньшая прослойка чиновничества. Он думает открыть эти двери ударом ноги после того, как капитан «Щуки» наглухо отбил у великого князя желание заниматься лодками. Ну-ну. Хотя под лежачий камень вода не течет.

— Александр Маврикиевич, а боевая субмарина может иметь круглую форму в горизонтальной проекции?

— В вертикальной, по мидель-шпангоуту. Прочный корпус равномернее воспринимает нагрузку.

— Вы не поняли. Может ли лодка быть плоской и широкой, как блин?

— Простите, господин лейтенант, вы в своем уме?

Макаров вздохнул.

— Нынче поветрие такое. Попов в Англии побывал, и кто-то его надоумил. Не вздумайте ему сказать «не в своем уме».

— Субмарина не может равняться на камбалу.

— Согласен, но… На полном серьезе Морской технический комитет рассматривает постройку больших броненосных кораблей с совершенно круглым плоским корпусом. По поводу любого прожекта автор непременно слышит: а давайте корпус круглым будет.

— Чушь. Даже выступавшие трубы лодку под водой тормозили. Она как игла должна быть — тонкая, длинная. Вы ж знаете поговорку — длинна бежит.

— Знаю. Чай на флоте не первый год. Посему предупреждаю — вопрос о некруглой форме вашего детища будет первым при рассмотрении бумаг.

Макаров четыре дня выходил в море ежесуточно. Испытал «Ерша», обругав за малый размер. Присматриваясь к новому коллеге, Берг дивился разбросу его влечений. Лейтенанту не довелось учиться в Морском кадетском корпусе, главной кузнице флотских офицеров. В 1865 году Макаров окончил скромное Николаевское морское училище первым по успеваемости, а уже через два года за выдающиеся успехи в науках произведен «не в пример прочим» вместо кондукторов корпуса штурманов в гардемарины. Обошел столько океанов и портов, что Бергу не снилось. С шестьдесят седьмого публиковал в «Морском сборнике» научные статьи по кораблестроению и судовождению. В шестьдесят девятом — мичман, перед назначением на подводные лодки — лейтенант. Прославился публикацией теории непотопляемости и изобретением пластыря для скорой заделки течи корпуса в походе. Нес службу на «Русалке», когда Берг купался в Финском заливе, спасая наблюдателя из лодки Герна.

Есть люди, коим Фортуна улыбается. Макаров из такой породы, он не ждал подарков от норовистой девицы, а работал не покладая рук, чтоб ей некуда было деться. Через десять дней лейтенант оказался способен командовать лодкой с опытным экипажем. У Ланского и Малыша Джона на это ушли месяцы.

Тома выпустили под ручательство Берга и Макарова, но без права выхода в море. Днем позже очередной сюрприз преподнес Рейнс. Он сбежал с гауптвахты, наведался к себе в дом, забрал револьвер, хранившиеся там деньги — долю в восполнении затрат на «Щуку» — и скрылся неведомо где. Куда делся ковбой, никто даже представить не мог. Кронштадт на небольшом острове, сообщение с материком лишь по морю, патрули проверяют документы у всех подходящих под описание. Берг боялся вообразить, что будет, если Малыш с «кольтом» напорется на патруль из пяти-шести человек.

На этом плохие новости кончились. Пруссия вторглась во Францию, унизительный Парижский договор о демилитаризации Черного моря превратился в ничего не значащую бумажку. Государь Император и Морское министерство решили срочно нарастить силушку на южном фланге, не затратив много денег. На волне настроения «побольше и подешевле» самодержец утвердил две программы — круглых броненосных «поповок» и наступательных субмарин, способных минировать Босфор. Турки заложили новые корабли, подхватив кураж в гонке вооружений.

Судьба опального подводника определилась с ясностью в течение лета. Его заслуги в рождении первой мореходной подлодки никто не умалял. Поэтому он получил целую команду энтузиастов, готовых сутками чертить новые подводные корабли и торпеды. Однако дальнейшее продвижение по службе состоялось бы разве что при весьма удачном применении его потаенных кораблей.

Хитрый Макаров предложил в документах именовать самую большую субмарину «Александровкой» в честь покойного деда правящего императора. Министерство возмутилось и перекрестило ее в «Александр Первый». От фамилии фотографа в названии его детища осталось мало.

Иван Федорович назначил себя обиженным и от подводных дел отстранился, со статской службы уволился и вернулся к фотографическому ремеслу. Берг пробовал привлечь Александровского к переделке лодки, но тщетно.

С легкой руки Тома ее меж собой звали «корова». Украсившись по примеру «Ерша» громоздкими боковыми систернами балласта, она действительно смотрелась не элегантно. Лишь носовая часть, ранее похожая на курительную трубку, скруглилась и облагородилась. Задняя рубка стала единственной и выросла в высоту, обретя духовую и зрительную трубы.

Главные изменения коснулись внутреннего устройства. Нижняя часть корпуса превратилась в большую мазутную систерну, под верхней передней палубой протянулись релинги для мин и торпед. Там, где у первого хозяина лодки был водолазный шлюз, уместился складной кран. Наконец, появилась компенсационная систерна. «Корова» обязана нырять после выгрузки десятков тонн топлива и мин.

К глубокому разочарованию Берга с Макаровым, в текущем и следующем году пришлось обходиться сравнительно маломощными электромоторами по двадцать пять сил. Поэтому красивая мореходная субмарина «Акула», о которой в недавнем прошлом Александр мечтал вслух в присутствии великого князя, не состоится до времени, когда мощность гальванической установки не достигнет хотя бы сташестидесятисильного порога.

Морское министерство озаботилось не заказывать моторы и батареи во Франции, не желая подымать выделку главных частей субмарин у недавнего врага. Тем более дела у французов после начала войны с Пруссией шли весьма скверно. Якоби получил казначейский подряд на постройку электрического завода в России. Возвести его взялся инженер Николай Иванович Путилов. Звучало здорово, если бы не одно огромное «но». Моторы нужны в 1871 году, к «Александрова» уже осенью этого, а электрозавод под них только начинал строиться, поначалу как цех под крышей Невского судостроительного и механического завода. Понятно, что не боги горшки обжигают, и академик рассчитывал выкрутиться силами гальванических мастерских. Берг впал в уныние. Французские моторы и аккумуляторы, отходив сотни часов на двух лодках, не подвели ни разу. Что можно ожидать от тех же установок, собранных кустарно и «на коленках», работающих в напряженных условиях подводного хода, один бог знает.

Приняв заверения Якоби, Попов настоял на закладке двух боевых лодок. Электромоторы «как-нибудь» поспеют. Уменьшенные по сравнению с «Акулой» субмарины с расчетным надводным водоизмещением сто пятьдесят тонн получили хищные названия «Мурена» и «Барракуда». Заказ на сборку их корпусов принял по старой памяти Александровский литейный завод. Котлы с топкой, четыре паровые машины и холодильники заказаны к выделке на Обуховском.

Госпожа Берг ощущала себя женой капитана каботажного парохода, исчезающего из дома на неделю-две. Александр разрывался между литейным и пароходным заводами, а в перерыве заседал с офицерами, сочинявшими русскую торпеду Уайтхеда и тросовую мину с автоматом глубины погружения.

Секретность — здорово. Но слухи о новом оружии растеклись по флоту, породив массу предложений от изобретателей-самоучек. Среди полного безумия появлялись замыслы, похожие на крупинки золота в руде. Инженеры Пилкина трудились над прибором, ограничивающим глубину подъема мины десятью футами от поверхности. Простой моряк придумал куда более простой способ, нежели офицеры Адмиралтейства. Верхняя часть с зарядом и гальваническими рогатыми датчиками, имеющая положительную плавучесть, поднималась вверх, а якорная погружалась, разматывая минреп с вьюшки. С якоря свисал трос длиной футов десять и грузом на конце, который оттягивал стопор вьюшки. По мере погружения груз падал на грунт, трос переставал оттягивать защелку, и она стопорилась. Якорь продолжал опускаться, утягивая боевую часть под воду.[7] Отпала необходимость точно промерять глубину и вручную устанавливать длину минрепа.

Несколько вариантов торпед собирались на заводе Леснера совершенно безо всякой спешки. Не было в Санкт-Петербургской губернии и в окрестностях зимнего опытового бассейна, а на вояж с тайным оружием на южные рубежи России никто не согласился.

Как ни старался Якоби, к марту не поспели ни электромоторы, ни аккумуляторы к «Александру Первому». Доложив Попову ситуацию с ее переделкой и понукаемый Макаровым, которому возможностей двух малых лодок решительно не хватало для подготовки офицеров и унтерского состава, Берг распорядился спустить «корову» на воду с паровым двигателем для отработки движения, погружения и всплытия на одном только водяном паре.

Второе рождение корабля Александровского произошло 30 марта 1871 года. Внутри — балласт в аккумуляторной яме, карданы между паровыми машинами и гребными валами вместо электромоторов. Степан Осипович суетился, вникал в каждую мелочь, костерил мастеров пароходного завода и Томаса, поторапливаясь включить в свой отряд субмарину «взрослого» водоизмещения. Углядев нерадость в глазах капитан-лейтенанта, сразу по отплытии спросил:

— Отчего хмуритесь, Александр Маврикиевич?

— Чувство осталось нехорошее. Я известил господина Александровского, что его детище нынче в строй вступает, приглашал почтить присутствием. Он ответить не соизволил. Скажете — чушь? А на душе покою нет. Будто украл его лодку.

— Сантименты, любезный. Корабль — казенный, фотограф от судьбы своего детища открестился. Не корите себя.

— Так-то оно так. Но думаю порой, «Александровка» норов покажет. Слишком он ее любил, что живого человека.

В первом опытовом походе погружений не замышлялось, оттого Макаров велел лодку вести севернее морского маршрута. Берг счел, что подводный выхлоп лишнее топливо ест, нагружая нагнетатель выпуска газов. Посему на корабле завелась двадцатидюймовая дымовая труба, откидываемая назад и отсекаемая захлопкой, которая дымила, как у заурядного парового катера.

Покинув прагматичного лодочного командира на рубочном мостике, капитан-лейтенант нырнул в люк, спустился на нижнюю палубу и ощутил крымский зной. Матросы стояли на постах в мокрых от пота форменках. Скинув офицерский бушлат и пилотку, ставшие повседневной формой подводников, Берг повернул штурвал машинного отсека. Макаров, преданный правилам непотопляемости, велел держать переборки затворенными и без разрешения начальников постов по отсекам не гайцать.

Навстречу буквально вывалился Том.

— Ваше благородие! Младший кондуктор сознание потерял.

Приказав отправить пострадавшего в нос, Александр пробрался в корму. Термометр на стенке показал шестьдесят пять градусов. Ни в «Мониторе», ни на малых подлодках такого пекла не было, хотя и там грело вовсю. Томас чуть отдышался и тоже вернулся в машинное.

— Сэр Алекс, еще электромоторы не стоят. На «Щуке» от них знатно парило. После погружения, когда котел горячий и электрические греют, тоже тяжело, но терпеть можно.

Понимая, что вытяжка не справляется, Берг приказал открыть задний люк в подволоке и не задраивать переборочный, сам снова полез в рубку.

— Вот и привет от фотографа, Степан Осипович. Командуйте снизить давление, и помалу уходим домой. Что Бог простил на малых лодках, на большой «Александровне» со ста шестьюдесятью силами — смерть.

— Отчего ж? — удивился Макаров.

— В машинном — преисподняя. Лодку снова придется на берег поднять и о забортном охлаждении думать. Чую — и здесь, и на «Мурене» с погружением надобно сразу пар стравливать. Чистая физика. Со сжатием газ греется, с расширением охолаживается.

— Постойте. А по всплытии как? Давления нет, топка остыла. Плавать в дрейфе что г…но в проруби, пока наново пар не поспеет?

— Не высаживать аккумуляторы и поначалу над водой на них двигаться, пока кондуктор пары разведет, — Берг лихорадочно что-то считал в уме. — На берегу сразу помчусь к нашему академику. Электрическим моторам тоже потребно охлаждение. Вентиляторы, что на малых «Щукиных» моторчиках воздух гоняют, здесь точно не справятся.

— Александр Маврикиевич, выходит — полная переделка машинного. Если при открытом-то люке в надводном ходе чуть кондукторов не сварили, чую, на перископе и с воздушной трубой мы их точно убьем.

— Конфуз по всем статьям, Степан Осипович. Но и в этой бочке дегтя есть ложка меда. «Мурена» и «Барракуда» без моторов стоят. Срочно для них охлаждение ставить — лучше, чем переделывать опосля.

Макаров тоскливо огляделся.

— Забортной водой холодильник для конденсации пара омывается. Помпу мощнее, радиаторов побольше, и одолеем напасть. Но слишком долго. Когда теперь «Александровка» в море выйдет?

— Намекаете — рискнуть и нырнуть?

— Спасибо за разумение, Александр Маврикиевич. С матросами я сам поговорю.

Лейтенант никогда не амикшонствовал с рядовыми и унтерами, спрашивал за любую провинность, даже малую. Однако когда требовалось понимание, а не простое выполнение приказа, никогда не чурался говорить с командой по душам.

— Братишки, слушайте. С охлаждением мы сплоховали, спору нет. Корабль сегодня же поднимется на переделку. Только не знаю я, как он под водой себя поведет. Если снова на стапель, проще сразу улучшения закладывать. Кондуктор, — обратился он к Тому. — Намереваюсь выйти к весту от Кроншлота и нырнуть футов на двадцать хотя бы на десять минут. Сдюжите?

Мулат пожал голыми смуглыми плечами, резко контрастирующими цветом кожи с бледностью русских моряков после зимы.

— Ваше благородие, раз надо, стало быть — надо. Только люк из отсека в машинное открытым держать. Прикажите мне ведро с холодной водой.

Лодка описала циркуляцию и вышла к глубинам.

— Приготовиться к погружению!

Дымовая труба упала на палубу, захлопки перекрыли воздушные каналы.

— К погружению по местам стоять!

Матрос и боцманат покинули верхнюю палубу.

— Задний люк закрыть! Рубочный люк закрыть! Кормовые рули минус пять, носовые минус двадцать. Погружение! — Макаров засек время.

На практически новой и необкатанной лодке первый спуск под воду — всегда волнительный момент. Круглые захлопки в систернах главного балласта выпускают воздух. По мере погружения над ними целые облака пузырей. Лодка опускает нос и зачерпывает палубой балтийские волны.

— Осмотреться в отсеках! Слушать в отсеках!

Подводная сауна погружается глубже.

— Рули ноль! Закрыть захлопки главного балласта.

— Степан Осипович, продолжаем снижаться, — вполголоса заметил Берг. — Приказывайте ровнять. И давление пара упало слишком быстро.

— Течь в носовом! — встревоженно прозвучало из трубы через десять минут.

— К всплытию стоять! Всплытие! Продуть балласт! Продуть уравнительные!

Громкое шипение воздуха в магистралях высокого давления наложилось на зубовный скрежет, раздавшийся из-под днища. Лодка прочертила килем по камням или каким-то корабельным останкам, затем неохотно двинулась вверх. К этим звукам примешался далекий пока шум пароходных винтов.

— Перископ поднять! Духовую трубу поднять! Машинное, запускайте топку.

Через иллюминаторы рубки вновь забрезжил свет. Макаров вцепился в рукояти перископа и припал к резинному налобнику.

— Лево руля! — он обернулся к Бергу. — До парохода около мили, отвернуть сможет, если вовремя заметит перископ и рубку. Рулевой, так держать!

«Александровка» тащилась по инерции со скоростью меньше узла, теряя ход, уползая от судна, как раненый червяк от катящегося тележного колеса. Каких-то пять минут назад никто не ждал такую опасность. Несмотря на тропическую жару, Александр ощутил на лбу холодный пот. Он вылетел вслед за Макаровым на мостик. До парохода оставалось не более четырех кабельтовых, он выдал пронзительный недовольный гудок. Его черный форштевень приближался с безжалостной неумолимостью.

— Все наверх! Сигнальщик, семафорь бедствие!

Вахтенный на судне неверно угадал направление маневра и тоже вначале скомандовал «лево руля», поворачивая в сторону бегства субмарины и словно бы охотясь на нее. Подводники торопливо перебрались на вздернутый нос, держась за леер, чтобы не улететь в воду во время удара. Матрос отчаянно замахал флажком.

Два кабельтовых. Пароход смещается правее, но его низкосидящую груженую тушу быстро не повернуть.

Берг глянул на столпившихся на носу матросов и унтеров. Знакомой темной морды нет. Неужели Том потерял сознание и валяется в корме?

— Куда?! — рявкнул Макаров, когда его коллега прыгнул в жерло люка.

Александр метнулся в машинное. Адский жар наотмашь ударил по лицу.

Томас обливал себя из ведра мятой жестяной кружкой.

— Сэр Алекс! Нужна минута. Топка работает, через минуту могу открыть клапан.

— Сдурел? Запускай машину и наверх, живо!

Шум винтов парохода превратился в грохот. Сколько до него? Кабельтов, двадцать саженей? Манометр поднимался, но был далек от метки рабочего давления.

— Ладно, пробую, сэр Алекс.

Томас повернул рычаг, запуская свежий пар в одну из машин. Поршни тронулись, вращая вал. Палуба дрогнула под ногами — подводная лодка обрела ход, будто пытаясь из последних сил проползти перед неминуемой гибелью хоть немного.

Берг выскочил из машинного, хватаясь за штурвал и поворачивая его, чтобы компенсировать поворот от работы одного винта из двух. Грохот пароходных винтов заглушил другие звуки на корабле. Капитан-лейтенант услышал, что источник рева начал смещаться вдоль кормы к правому борту. Неужели пронесло? Если форштевень прошел мимо, скользящий удар миделем не так страшен…

Буханье ушло к правому борту и начало медленно стихать. Александр навалился на штурвал, едва удерживаясь на ватных ногах.

Когда «Александровка» швартовалась, Макаров, на лицо которого только-только вернулись краски, шепнул:

— Уж не знаю, награждать вас с Томасом за спасение корабля или нам вдвоем идти под суд офицерской чести, что едва столкновение не устроили.

— Не знаю даже. Капитан торговца не смолчит. Поэтому никаких награждений, отмахиваемся, — Берг снял пилотку и вытер лицо платком. — Отныне я знаю самый прекрасный звук на свете, рядом с которым меркнут фуги Баха и симфонии Бетховена. Это — удаляющийся шум пароходных винтов. Кстати, далеко было?

— Десяток саженей. Ежели ход не дали бы, аккурат в корму форштевень направлялся.

Капитан второго ранга Вознесенский, заслушав рапорты обоих виновников ЧП, долго хмурился, представляя, как подать дело Попову.

— Свечки в храме поставили, господа? На волоске висели.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — ответствовал Макаров за двоих. — Выводы сделали.

— Поделитесь, лейтенант.

— Отныне никаких погружений без запаса подводного хода. «Щука» уже раз убегала от судна.

— Недостаточно. На линии судового хода не сметь погружаться вообще. А коли купец под парусом шел бы, без машины, тут ваша лодка аккурат под киль ему и всплыла бы. Я доложу адмиралу закрепить за вами катер и следовать, что на привязи. На «Александра Первого» навесить яркий буй, дабы подводное положение его обозначить. Ясно?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Господин капитан-лейтенант, как лодка ведет себя с паровой машиной?

— Греется внутри. Течь в переднем отсеке. Излишний объем уравнительной систерны затруднил всплытие. Мал объем паросборника, оттого быстро давление вышло. Впрочем, после монтажа батареи сей недостаток будет неважен.

— Не вижу больших трудностей, — сделал вывод Вознесенский, — к июню, как моторы поспеют, исправите. Жаль, что Александровский не хочет смотреть, как его лодка по-настоящему в строй станет.

— Разве что с жандармами привести, ваше высокоблагородие, — сострил Макаров.

— Кстати, про жандармов. Господин капитан-лейтенант, что слышно о вашем беглом американце?

— Как сквозь землю канул. Не сомневайтесь, господин капитан второго ранга, я покрывать его не намерен.

— Отрадно слышать. Французский писатель Жюль Верн издал любопытнейшее писание «Двадцать тысяч лье под водой». Сам утверждает, что вдохновился идеями «Плонже» и американских электрических субмарин. Жандармский корпус обеспокоен — не утекают ли от нас подводные тайны. Последний вопрос, господа офицеры. У Пилкина, наконец, есть практическая торпеда?

— Никак нет, — ответил Берг. — Зато академик Якоби учебную электрическую мину предложил.

На чертеже изображалась шестнадцатидюймовая труба с электромотором, аккумуляторами, винтом, рулями и прибором удержания глубины.

— Занятно. Сколько же узлов она даст, Александр Маврикиевич?

— Двенадцать на первых трех кабельтовых, по расчетам, конечно.

— А дальность?

— Через шесть кабельтовых стоп, чтобы у Дании не ловить.

— Средства на одну торпеду невелики, я надеюсь. Испрошу адмирала. А как боевое средство — увы, слишком дорого. На сем не смею задерживать.

Ощутив, что гроза миновала, как пароход подлодку, Берг и Макаров вышли из адмиралтейства.

— Разрешите полюбопытствовать, Александр Маврикиевич. Томас — кондуктор, вы же офицер, дворянин. Стоило так рисковать?

— Действительно, сложно объяснить. С Томом мы тонули на корвете у берегов Америки и в «Щуке» у Кроншлота, дважды отбивались от бандитов. Практически — он мой друг. В Россию поехал единственно за мной. В Новом Свете имеет значение, что я белый. На дворянство там плюют. Потому отношения у нас такие не только по уставу.

Макаров шел с полуулыбкой на лице, как в день, когда сопровождал Берга домой после гауптвахты.

— Экая вы романтическая нация, германцы. Гете, Шиллер. Даже изъясняться изволите поэтически: удаляющийся звук винтов милее фуги и симфонии. Однако же я, как командир, иначе на вещи смотрю. У вас образование, опыт, ярчайший талант в подводных делах. А с людьми не умеете управляться. Не только касательно лейтенанта Рейнса. Того же Томаса, например, способен заменить любой боцманат, коего натаскать за полгода до кондуктора. Вас никем заместить невозможно.

Берг не стал возражать.

— Попов вам в распоряжение отправил лейтенанта, мичмана и двух гардемаринов. Вы один добрую половину работы тянете. Гардемаринам придет срок мичманские погоны получать, что вы про них в аттестации начертаете? Прилежно ждали капитан-лейтенанта, покуда он влажным морским жезлом стучал по головам нерадивых мастеров литейного завода. Вы туда их зашлите и потом спросите с них, а не с начальника цеха, который человек партикулярный, пьющий и в душе анархического складу.

Берг, старше годами, званием, происхождением, хоть и равный по должности, с изумлением принимал нотации молодого лейтенанта, глотая пилюли, которые бы и от каперанга не стерпел бы. Но выслушивал, впитывал, запоминал. Был в Макарове некий стержень, твердый, что корабельный киль — основа набора корпуса.

Наступил апрель, а выходы в море стали чрезвычайно редкими. Академик Якоби вычертил охладительный кожух для французских моторов «Щуки». Многострадальную субмарину снова переделывали. Главный электрик Руси надеялся достичь отвода тепла настолько, чтобы в последующих лодках не грелись моторы с немыслимой мощностью в пятьдесят сил. У Макарова остался лишь «Ерш», которого он не любил из-за ничтожных размеров.

Решетчатый торпедный аппарат, приклепанный по правому борту мини-лодки, позволил в мае начать опытовые стрельбы из подводного положения. В июне Макаров на флотских учениях подкрался к «Генерал-адмиралу» под водой незамеченным, поднял перископ и с полутора кабельтовых засадил торпеду под бронепояс в районе машинного отделения. Лодку засекли после пуска. Электрическая и не оставляющая пузырчатого следа сигара саданула в обшивку с такой силой, что в трюме открылась небольшая течь. Лейтенант резво удрал, и орудия пароходофрегата не успели взять на прицел место, где секунду назад нагло торчала оптическая труба.

Великий князь соизволил проявить расположение к подводникам и представил Макарова к «Анне», с натяжкой приравняв стрельбы к боевым заслугам. Во избежание неожиданностей Берг на глаза Его Императорскому Высочеству не показывался.

Шестого июля «Александровка» вернулась из пятнадцатимильного надводного рейса, разрядив батареи для проверки гальванической установки. Берг вылез на берег совершенно недовольный. Электромоторы дали неравную тягу. В одном из них биение плохо отбалансированного якоря разбило подшипники. Лодка вернулась на одном моторе. Радовало лишь, что забортное охлаждение понизило температуру до приятных тридцати градусов, и при разогретой топке не было немыслимого жара, как раньше.

Макаров встречал на пирсе. Увидев хмурое лицо Александра, сразу понял — строптивица выкинула очередное колено.

Берг приказал перевести уцелевший мотор в режим генерации и зарядить аккумуляторы. Затем отправил гардемарина заказывать на пароходном заводе подъем и снятие обшивки на корме.

— С кронштадтскими моторами впору люк на корме делать, — зло заметил обычно добродушный Макаров.

Дымовая труба весело наполняла пристань мазутным гаром, ей не до расстройств команды. Из заднего люка вылез Том и перебрался на берег.

— Ваше благородие! Машина запущена, зарядка на одной динаме. Время засек.

— Хорошо, кондуктор. Кто в машинном?

— Кошкин, ваше благородие, да матросы приборку делают.

В этот день не суждено было закончить ни зарядку аккумуляторов, ни приборку. Минут через двадцать, пока офицеры и механик обсуждали ремонт на «Александровке», оглушительно хлопнуло, словно главный калибр «Генерал-адмирала» дал холостым. Сноп огня рванул из заднего люка, поменьше — из рубочного.

Как на «Ерше» после пожара, матросы обвязались под мышками страховочными концами и полезли в отсеки. Чудо, но лодка внутри практически не пострадала. Механик получил тяжелую контузию, матросы поменьше, одного из них поранило отлетевшим куском металла. Взрыв выжег часть кислорода, оттого ничего не загорелось внутри, даже топка погасла.

Механика свезли в лазарет.

— Том, — позвал механика Берг. — Кошкин до завтра ничего не расскажет. Дай бог, когда-нибудь слышать начнет. Ничего не трогай и осмотри машинное, что не так.

Расследование заняло неделю. Томас «по горячим следам» увидел лишь закрытый механизм продува батарей. Литке прислал химиков из Академии наук, Якоби поднял доступные материалы по свинцовым аккумуляторам, коих было совсем не много, как и по любой новейшей и совершенной технике.

Вердикт ученых оказался таков: в подволоке между бимсами скопился водород, выделившийся при работе свинцовой батареи. Его могла воспламенить любая искра, хоть от падающего на металл гаечного ключа.

Экипажи подлодок охватила неподдельная тревога. У «Щуки» для улучшения центровки часть аккумуляторных элементов стояла не в яме, а прямо в машинном отсеке. Выходит, все эти месяцы плавали верхом на бомбе и с зажженным фитилем, ни о чем не подозревая? Страшно подумать, если водород рванул бы в море да под водой. Даже если уцелел бы прочный корпус, команда погибла бы обязательно. Борясь с испарениями кислоты, из лодок постоянно откачивали воздух, мирясь с пузырями на поверхности. Кошкин по дурости нарушил правило, предписывающее держать вентиляцию включенной всегда, если в лодке есть люди и работают механизмы, понадеявшись на открытый люк. О коварных свойствах водорода никто не догадывался.

— Александр, давай на твою тезку снова батюшку пригласим, пока на ней никто не погиб, — предложил Макаров.

— Злого духа прогнать? Ну и кто из нас романтик после этого, Степан? Если и есть дух, то добрый. Смотри, как он нас предупреждает — по-хорошему. Про перегрев, отчаянное качество электромоторов и водород из аккумуляторов нам заранее сообщил. Так что зря ты на «Александровку» обижаешься. Она нам морские тайны раскрывает, на «Ерше» и «Щуке» непознанные.

После ужаса, пережитого перед носом торгового парохода, офицеры начали общаться накоротке, если рядом не было рядового состава.

17 октября 1871 года подводная лодка «Александр Первый» пришвартовалась у бочки на рейде Либавы. Духовая резинно-брезентовая шлюпка, пополнившая спасательные снасти субмарины, отвезла Берга и старпома на берег.

Капитан-лейтенант, освободившись от дел у портового начальства, отправился в лютеранскую церковь Святой Анны. Вряд ли без Божьей помощи переход «Александровки» увенчался бы успехом.

Из аккумуляторной ямы ныне вели тонкие трубочки, на концах которых в особых сосудах горел водород. Матросы посматривали на огоньки с суеверным страхом, хоть им растолковано — пока язычки пламени пляшут, опасный водород не накопится.

Новый электромотор работал как часы, зато старый заискрил уже на втором погружении. Замкнувшаяся обмотка вспыхнула что сухая солома. Пожар в машинном тушили на полном всплытии, машинист сгоряча плеснул водой, отчего гальванические шины окутались молниями. Слава богу, якорь не заклинил. Посему в надводном движении работали обе паровые машины.

Берг умышленно тормозил завершение «Мурены» и «Барракуды», желая накопить опыт на «Александре». Где тонко, там и рвется. Опыт большой лодки показал это с совершенной очевидностью.

Переход из Кронштадта в Либаву — большой успех для опытовой субмарины. Единственно, имея подводный ход на одном моторе, капитан решил на обратном пути не рисковать и погрузиться лишь разок ближе к базе. Макарову отправилось телеграфическое сообщение: по возвращении снова режем корму и меняем двигатель.

В храме оказалось малолюдно. В составе России Курляндия медленно клонилась к православию.

На выходе Берга остановил знакомый голос:

— Гутен таг, герр Алекс.

В дорогом партикулярном платье и с моноклем в глазу Джон Рейнс ничем не напоминал ни ковбоя Малыша Джона, ни флотского лейтенанта. Александр словно в стену влетел. С этим человеком столько связано, не передать. Без него лодки бы не построил, а скорее всего, остался бы лежать с дыркой во лбу на рельсах Западной Виргинии. И он же поломал построенное дело дурной шуткой с великим князем.

Бывший ковбой уловил колебания.

— Не бросайтесь мне на шею, герр Алекс. За вами могут наблюдать. За мной — вряд ли, я здесь свой. Неподалеку есть ресторация. Поедим, поговорим.

Грубые каменные стены, толстые доски стола, кованый светильник над ним. Казалось бы, недавно вырвались из средневековой дикости и к благам уюта привыкли. Нет же, тянет людей к суровой романтике рыцарских времен.

— Пиво рекомендую темное, оно здесь отменное. Что я говорю, сейчас весь заказ сделаю сам, — Джон подозвал полового и велел подать плотный обед на двоих. — Рассказывай, как после моей дури выкрутился.

Его немецкий язык был куда лучше русского, акцент можно всегда списать на долгое пребывание на чужбине.

— С должности выкинули, но при лодках оставили — весь сказ. Зря ты сбежал.

— Да ну?

— Дело закрыли. Мне выговор объявили за нерадение. Не проследил, словом, что матрос должен был князю ручку подать, тот случайно оступился и замочил парик в воде. Тома выпустили за день до твоего побега.

— Думаешь, вам сошло и мне тоже обломилось? Ни черта. В жандармской канцелярии случаем разговор подслушал: непонятно, что с ним делать. Отпустить негоже, много тайн знает. И держать не пристало, коли князь велел с ним закончить. Говорили — вот бы я сам на себя руки наложил. Или застрелить при попытке к бегству. Ну, я им радости не доставил.

— Сам виноват.

Джон сдул пену и с удовольствием отхлебнул густой темный напиток из высокой кружки.

— Кто же спорит. Но и в спину стрелять — нужно быть последним шайзе.[8] Хорошо хоть денег вдосталь. Конвоирам по головкам настучал и был таков. Здесь я уважаемый горожанин, вернувшийся в Курляндию после долгого вояжа. Судно купил, небольшое. Живу тихо. Веришь ли, из «кольта» палю по одним воронам.

— Стареешь, стало быть? А что не в Соединенных Штатах? Там, поди, забыли твои подвиги.

— Рано, дружище. Лет пять-семь посижу в Европе, поскучаю.

Мясо оказалось не хуже пива. На прощание Джон сказал:

— Привет угольку, Алекс.

— Не выйдет, прости.

— Чего так?

— Я обязан сдать тебя жандармам. Если Тому проболтаюсь, он обязан донести, что я тебя не выдал. Зачем ему это?

— Сложная страна — Россия. Нигде не просто. Бог даст, увидимся.

На следующий день перед отплытием Берга поймал немецкий репортер, закидавший вопросами о подлодке. Александр заявил, что судно не погружается. Оно, как американский «Монитор», глубоко сидит в воде для защиты от снарядов, но не вооружено.

— Жаль, — огорчился газетчик. — Ходят слухи, что русский флот имеет лодки как «Наутилус» капитана Немо.

— Мне тем более жаль, — заверил его Берг, понимая несбыточность надежд на долгое сохранение тайны.

Обратная дорога без погружений получилась куда более быстрой. Просторная по сравнению со «Щукой» лодка несла двадцать человек экипажа. Для небольших походов в учебных целях и тридцать может принять. В такой сравнительно крупной команде надо и людьми командовать, а не только за лодкой следить. Главное — отсеивать ненадежных личностей вроде первого экипажа Герна, запалившего под водой топливные брикеты.

Когда до Толбухиного маяка на западной оконечности Котлина осталось миль тридцать, Берг отдал команду «По местам к погружению стоять!». Подлодка ушла под перископ. Тут бы и провести плановое погружение на большую глубину, задействовав электромотор, но старпом через окуляр увидел сбывшийся кошмар подводников: с попутным восточным ветром со стороны Невы бесшумно приближался здоровенный барк на всех парусах, экономя уголь.

— От него какой-то шум вообще есть? — спросил капитан. — Скрип корпуса, плеск воды. Подвсплываем, чтоб он нас видел, и расходимся справа.

Лодка подняла над водой рубку. Когда до парусника осталась сотня саженей, Берг распорядился:

— Стоп, машина. Полная тишина. Слушать в отсеках.

«Александровка» по инерции скользила к левому борту парусника. Внутри ее замерли движения и звуки, остались лишь тихое шипение пара в машине да стук сердец.

Парусник саженях в двадцати отозвался тихим шелестом воды и нудными скрипами корпуса, когда оказался на левом траверзе.

— Средний вперед. К прискорбию, услышать загодя парусное судно мы не в силах. То бишь всплытие на перископную глубину всегда есть лотерея, — озвучил Берг неприятный вывод.

— Ваше благородие, разрешите пройти в центральный пост? — обратился кто-то из матросов носового отсека.

Ничем не примечательный боцманат держал врачебный саквояж. Капитан припомнил, что в обязанности этого члена экипажа по совместительству входит фельдшерство. Из сумки тот достал стетоскоп.

— Так что прикажите дать стоп машине и приложите трубку к борту лодки, ваше благородие. Море в ней слышно.

Берг прислонил стетоскоп и прижал ухо. В него ворвался грохот машин.

— Стоп, машина. Полная тишина.

Звуки моря, не заглушаемые двигателем, зашептали на многие голоса. Капитан уловил винты не менее двух пароходов, находящихся вдали. Причем он слушает стенку, выходящую не наружу, а в воду главного балласта.

— Средний вперед. Всплытие, — Берг вернул стетоскоп матросу. — За находчивость хвалю, братец. Получишь награду.

По возвращении к заводской стенке «Александровка» немедленно пошла на Мортонов эллинг для снятия горелого мотора, а Макаров потащил коллегу к «Щуке», на которую подготовили торпедные аппараты под отечественное шестнадцатидюймовое изделие Пилкина и компании.

— Глядите, Александр Маврикиевич. Нужно ваше знание лодки, дабы правильно распределить нагрузку. С «Ерша» торпеду сниму, он с ней едва ходит под водой, кренится, как убогий. Чаю, «Щука» торпедную стрельбу освоит, тогда у нее станется и минное, и торпедное вооружение.

После большой лодки «щучьи» отсеки показались тесными. И все же от нее повеяло чем-то родным. Первую подлодку, как и первую женщину, не забыть.

До замерзания Балтики успели провести учебные пуски русских торпед с духовыми движками и отправить их на доработку. «Александровка» сходила на новом электромоторе до Гельсингфорса и обратно. Берг скрепя сердце согласился поставить по паре кронштадтских пятидесятисильных моторов на «Мурену» и «Барракуду». На этом трудный сезон 1871 года завершился.

Незадолго до Рождества к подводникам пробился странноватый человек с добрым, немного насмешливым лицом, украшенным пышными закрученными усами.

— Александр Николаевич Лодыгин, изобретатель, — представился гость и едва не был послан Макаровым в голубые дали. Бесноватых выдумщиков вокруг подводников крутились целые стаи. Однако у Лодыгина нашелся документ, из-за которого его пришлось хотя бы выслушать, — личное рекомендательное письмо адмирала Литке. Оказывается, изобретатель вел свой род от самого кого бы вы думали? Андрея Кобылы! По совместительству родоначальника дома Романовых, что придавало творениям Лодыгина несомненную практическую весомость.

Не желая позориться перед унтер-офицерским составом, Берг увлек изобретателя домой, глазами извинившись перед Марией за испорченный вечер. Шумный и общительный самородок осчастливил анекдотами из пехотного училища, заверил, что с армией порвал и вышел в отставку, дабы прочно посвятить себя ниве изобретательства. Не успела служанка Варвара принести на стол хотя бы чашки, он был немедленно завален чертежами и рисунками.

Лодыгин осаждал Военное министерство, Академию наук, Морской технический комитет и даже бог знает сколько …юродного родственника своего Государя Императора одновременно несколькими прожектами, убеждая в их незамедлительной полезности.

Минут двадцать Александр Николаевич рассказывал про электрическое будущее воздухоплавания благодаря изобретенному им электролету. Как только казна, или Военное министерство, или Морское ведомство, или академия, ну, в крайнем случае, лично самодержец выделят ему необходимое ассигнование, уж будьте покойны, в воздухе станет не протолкнуться.

Переждав первый шквал словесного извержения, Берг поинтересовался, почему паровой двигатель к полетам не годен.

— Как же, как же, сударь. Тяжеловата машина-с. Особенно коли подсчитать вес котла, топки, конденсатора и воды.

— То есть массу электроаккумуляторов вы не учли. Так вот, паровая машина потребляет два фунта мазута в час на индикаторную силу. Вес аккумулятора в расчете на ту же отдаваемую мощность равен примерно ста фунтам. То есть по отношению мощности к массе установки гальванический мотор хуже в пятьдесят раз. На корабле, например, вес топлива или аккумулятора многократно превышает вес мотора. Батареи к пятидесятисильному электродвигателю весят около десяти тонн. Тяжеловата птичка выходит.

Лодыгин опустился на стул точно подстреленный.

— Как десять тонн?! Не может быть… Изобретут же легкие аккумуляторы.

— И я на это уповаю. Как только в двести раз полегчают, удача непременно к вам придет. А пока не след зря беспокоить Его Императорское Величество. У вас есть другой подобный прожект?

Изобретатель не отреагировал на очевидную издевку в слове «подобный», смахнул вдруг потерявшие ценность расчеты «электролета» и достал рисунок человекоподобной фигуры.

— Вот! Моя в прямом смысле слова непотопляемая идея. Вам, как моряку, это особо достойно внимания. Водолазный костюм специальной конструкции. Без шлангов, нагнетателей и прочих сомнительных элементов, крайне рискованных для водолаза. Глядите. В ранце большой гальванический элемент. Он расщепляет воду электролизом на кислород и водород, которые поступают… видите, вот эта трубочка… Поступают в шлем водолазу, где он дышит под водой, словно в майский день в березовой роще.

Берг посмотрел на изобретателя с тихой грустью и отхлебнул чай, который заботливая Варвара подала прямо в руки, ибо стол оказался завален без остатка.

— Вверх от водолазного костюма идут подъемный трос и сигнальный линь. Чем мешает «сомнительный» духовой шланг, не знаю. Обождите, не перебивайте. Лучше скажите, в пехотном училище вы постигали основы химии? Нет? Заметно. Водолазы, как правило, работают в соленой морской воде. Соль, в основном это натрий-хлор, разлагается при электролизе, хлор попадает в воздух. Водород и хлор — весьма деятельные газы, первый взрывоопасен, второй ядовит. Мы боремся с ними под водой как можем, вы предлагаете подать их прямо в рот «вот этой трубочкой». За что вы хотите убить водолаза, тезка?

Усы не имеют мышечных волокон. Отчего их кончики у Лодыгина завернулись вниз?

— Вы опрокидываете все мои задумки. Ладно, путь изобретательства тернист. Есть одна электрическая новация, но если вы и ее…

Тогда что, хлопнете дверью и уйдете из моего дома? Какая потеря, подумал Берг.

Новатор на сей раз достал не ворох бумажек, а круглую стеклянную бутылочку.

— Зря показываю. Только заявку на патент подал. А, ладно. Вы меня раззадорили. Это — электрическая лампадка!

— Светит?

— А как же! Угольная сердцевина в вакуумическом пузырьке. Скажете, тоже блажь?

— Не скажу. Более того, если она светит хотя бы часов десять, готов помочь достать деньги на ее выделку для блага флота.

— Десять нет. Часа четыре, — по глазам изобретателя заметно, что он говорит неправду. — Но как получу финансы, будет и десять, и двадцать часов!

— Давайте завершим это дело, дорогой Александр Николаевич. Как только у вас в руках появятся пригодные образцы, всенепременно милости прошу.

Изобретатель сердито влез в шубу, резкими движениями рук передавая ей свое неудовольствие.

— Всегда так. Коли прожект успешный, у тебя полно друзей. Кто бы поддержал энтузиаста в начале пути. Дайте взаймы двадцать рублей, а?

— Не смею задерживать, Александр Николаевич, — сухо попрощался Берг с электриком-самоучкой. Занятно, где была бы «Щука», если бы ее автор побирушничал по знакомым знакомых?

Другое изобретение, а именно внезапное открытие странного использования стетоскопа, совершенное в либавском рейсе, не давало покоя. «Чистовые» лодки трогать не хотелось, а маленький «Ерш» украсился обтекаемой поворотной коробкой над рубкой. Внутрь прочного корпуса провели звуковод. Капитан подлодки теперь сможет слушать море, определяя, с какого градуса относительно курса рождается искомый звук.

К новому сезону 1872 года отряд Макарова имел уже целых пять лодок. «Мурена» и «Барракуда» получили долгожданное электрооборудование. Больше всего не хватало экипажей. Коли две практические боевые, а не опытовые субмарины себя покажут, Попов обещал поставить вопрос перед Краббе об обучении кадетов для этой службы в Морском корпусе. Берг больше не общался с адмиралами и только выслушивал стенания компаньона — довести до кондиции корабли, тогда под них дадут экипажи, хотя нет экипажей, чтобы занялись кораблями. Поэтому в марте одна лишь «Мурена» под приветственные крики собравшихся узким хищным телом скользнула в студеную невскую воду. Готовую «Барракуду» бросили на стапеле под благовидным предлогом — устранять недостатки, обнаруженные на первенце серии.

Несмотря на позднее время, Император не спал и глядел в окно.

— Константин, две «поповки» обойдутся самое меньшее в девять миллионов. Османы наглеют. На Черном море мы голые. Могу изыскать средства на третий броненосец. Или что вместо него? Броненосные канонерки, твои непонятные субмарины?

— Нужны и броненосцы, и крейсера, и канонерки, брат. Но тяжелые корабли слишком дороги и медленны в постройке. Подводные лодки не могут устареть, их просто нет у противника. «Мурена» и «Барракуда» оплачены, их приведение в боеготовность состоится до лета. Торпеда Пилкина обходится в четыре тысячи. Пусть не четыре, а восемь торпед наши подводники затратят на один надводный корабль.[9] Цифра несравнима с ценой постройки даже одной канонерки.

Император обернулся и нацелил твердый взгляд на генерал-адмирала.

— Не имеем права на ошибку. Следующая война на суше и на море обязана быть выиграна назло англичанам, французам, австрийцам и пруссакам. Иначе Россия перестанет быть великой державой.

— Понимаю, поддерживаю. Кстати, вот и наша красавица.

Мимо дворцовой набережной в сторону устья медленно двигалась «Мурена». Три тусклых огонька светились на носу, корме и мачте. Экипаж человек в пятнадцать высыпал на переднюю палубу, выстроившись перед дворцом. Силуэты во тьме едва угадывались.

— Надеюсь, они честь отдают. Или показывают, как швырнут нас в воду?

Великий князь стушевался.

— Дисциплина ныне на уровне. И тот прискорбный инцидент скорее от глупости иностранного подданного, нежели от бунтарства. Тем больший позор, что жандармерия и полиция его до сих пор не выследили.

Император знаком остановил оправдания.

— Покажи мне летом боевые, а не опытовые лодки, способные достать турка в Золотом Роге или потопить англичанина на выходе из датских проливов. «Поповками» мы прикроем что? Севастополь и Одессу. Нет у турок корабля, который не сможет сбежать от круглого броненосца.

— Сделаю, Государь.

— Коли получились боевые лодки, а не посмешище, начинай переправлять их в Севастополь. В этом же году.

«Мурена» тем временем миновала разведенную секцию моста и двигалась по главному фарватеру Невы меж комплексом зданий Адмиралтейства и Петербургской академией наук. Ни Берг, ни Макаров не знали, что от испытаний рукотворной хищницы зависит внешняя политика империи на многие годы.

— Приготовиться к торпедной атаке!

Подводная лодка применяет главное оружие настолько редко относительно времени службы, что каждый пуск можно считать нарочным чрезвычайным происшествием.

Берг приник к перископу, чувствуя, как черные резинные рукоятки становятся влажными. На «Мурене» не слишком жарко, предыдущий опыт учтен. Неужели волнение?

Пароход через минуту пересечет курс. Минута нужна торпеде, чтобы одолеть это расстояние.

— Убрать перископ! Левый борт, пли! Правый борт, пли!

Торпеды имеют такую же нулевую плавучесть, как и лодка. Корпус вздрагивает дважды, но не стремится вверх, освобожденный от груза.

— Лево на борт. Глубина шестьдесят футов.

«Мурена» послушно убегает во мрак вечной ночи. Попал или нет — станет известно потом. Взрыв боевой торпеды встряхивает так, что подскакивает карандаш на штурманской карте.

— Курс сто пять.

Лодка покидает зону атаки. Через две мили — всплытие под перископ. С левого борта догоняют винты «Барракуды». Затем недлинная дорога домой. Корабли не умеют перезаряжаться в походе.

Всплытие субмарины — зрелище, которое хочется наблюдать снова и снова. Спокойная поверхность моря неожиданно вздымается холмом. Форштевень выскакивает над водой и шумно опускается вниз. С рубки и палубы стекают потоки воды. Черное тело показывает себя немногочисленным зрителям, утверждая: могу появиться где захочу и когда захочу, нанесу удар и бесследно скроюсь. Торпедные ниши, частично прикрытые бортами, пусты. «Мурена» выпустила яд из своих зубов и идет за новым на базу.

Генерал-адмирал, как всегда, холоден и внимателен. При виде Берга сделал вид, что не знаком с ним.

— По движущейся цели результаты хуже, господа. Каждая субмарина добилась лишь по одному попаданию.

Оба капитана изо всех сил скрывают улыбку. Попадания есть — цель поражена. Берг сдержался, у Макарова предательски блеснули глаза.

— Завтра есть шанс реабилитироваться. Стрельба боевыми по движущемуся судну. Присутствует Государь Император.

Константин Николаевич выдержал паузу, чтобы подводники усвоили важность сказанного. Потом усилил:

— От вашей выучки зависит, будут ли гардемарины готовиться к подводной службе, заложим ли в этом году «Акулу» и «Пиранью». А чтобы урок не казался легким, цель будет охраняема канонеркой. При обнаружении лодки она начнет обстреливать ее чугунными снарядами. Наблюдатели определят — есть ли накрытие.

— Ваше высокопревосходительство! Разрешите уточнить. В канонерку можно стрелять?

— Что вы задумали, капитан-лейтенант? У вас боевые торпеды!

— Одна лодка может взять опытовые и попасть в охраняющий корабль. Вторая расстреляет судно. Предлагаю считать его главной целью. Потопили — наша победа.

Макаров глянул с недовольством. Да, расправиться с двумя бортами — эффектно. А как сорвется?

Великий князь задумался. Берг задал другой вопрос:

— Где будет находиться Его Императорское Величество?

— На борту одной из субмарин. На «Барракуде» с Макаровым.

— Спасибо за доверие, ваше высокопревосходительство! Не подведем, — пообещал лейтенант за обоих.

Константин Николаевич испытующе посмотрел на подводников и решился:

— Так тому и быть. Атака на транспорт главная, допустима на канонерку сопровождения. Вы получаете маршрут и время следования целей. Капитан канонерки и буксира цели не знает вашего положения. Кстати, капитан-лейтенант. На буксире наблюдателем каперанг Титов, которого вы вытащили после аварии «Ерша».

Берг щелкнул каблуками и коротко поклонился. Сбегая по ступеням Кронштадтского адмиралтейства, он посоветовал Макарову не слишком надраивать лодку. Лучше пусть экипаж отдохнет до завтра.

Лейтенант принял совет отчасти. Ночь напролет трудились моряки, которым не выпало великое счастье выходить с Императором. Остальные спали до шести.

В десять августейший подводник прибыл в Петровскую гавань. «Мурена» и «Барракуда» стояли пришвартованными к специальному короткому пирсу, не достающему до кормовых рулей. Макаров превзошел самого себя в блеске пуговиц, прямизне спины, четкости шага и ясности поставленного приказного голоса. Приняв рапорты, Государь соизволил осмотреть корабли отряда. Наконец, проследовал на борт «Барракуды». В отличие от великого князя не задал ни единого вопроса, лишь изредка кивал на пояснения команды.

Макаров поставил старпома на мостик, поместил самодержца в центральном посту, сам втиснулся рядом. Украдкой поглядывая на царя, лейтенант почувствовал, что тот пребывает в недоумении.

Действительно, размеры лодки, более крупной, чем «Ерш» и «Щука», совершенно уступали не только боевым кораблям, но и императорской яхте. Тесный и темный пост скорей походил на машинное отделение или даже внутренности башни главного калибра из-за насыщенности циферблатами, рычагами и маховиками вентилей. Ничего общего с мостиком линейных кораблей, где офицеры в белоснежных кителях несут службу элегантно и не стесненно.

— По местам к погружению стоять!

Скатившийся в рубочный люк матрос извернулся ужом и просочился в задний отсек мимо Императора, почти не задев его.

— До места засады идти миль пять, Ваше Императорское Величество, — сообщил капитан. — Короткое опытовое погружение на проверку течей и исправности механизмов.

В тишине, нарушаемой лишь негромким пением электромоторов, чуть слышно звякнул колокол.

— Одиночный сигнал с «Мурены», — доложил слухач.

— Один удар колокола, — скомандовал старпом. — Приготовиться к всплытию.

— Колокол — единственный способ связываться с другой лодкой под водой, Ваше Императорское Величество. Матрос на слуховой трубе, она навроде врачебного стетоскопа, чует удары колокола и шумы винтов.

В назначенной точке в тридцати милях от Котлина лодки легли в дрейф. Александр Второй выбрался на палубу. Его тут же обвязали концом.

— Стоим, обозреваем горизонт, — продолжил пояснения лейтенант. — Как только увидим эскадру, погружаемся. «Мурена» идет первой, целясь на корабль сопровождения. Обратите внимание, Ваше Императорское Величество, у них торпеды оранжевого цвета, их легче искать и подбирать. После того как Берг условно потопит или отвлечет броненоску, мы атакуем цель. Она тихоходная, не более четырех узлов. Пробую поразить одной торпедой.

— Берг — хороший капитан? — впервые разлепил губы Император.

— Замечательный, Ваше Императорское Величество. И конструктор выдающийся.

Час тянулся утомительно долго для Макарова. Когда на узеньком мостике вплотную к тебе качается на волнении наместник Бога на русской земле, не очень уютно. Ничего не происходит, Государь молчит, комментировать нечего.

Когда показались дымы мишеней, облегченно вздохнули все. «Мурена» рванула вперед, нагло показывая себя в надводном положении и очевидно уклоняясь левее. «Барракуда» отстала и погрузилась под перископ.

— Тактика подводного боя только рождается, Ваше Императорское Величество. Откровенно говоря, командир броненосной лодки в безвыходном положении. Он обязан отозваться на маневр «Мурены». Погонится за ней, и мы совершенно легко взорвем пароход. Отвлечется и начнет поиски «Барракуды», Берг спокойно выстрелит в мишень. По условиям учений попадание опытовой торпедой тоже есть победа. Но мы надеемся выжать наибольшее. Самим не подставиться и оба корабля поразить. Не желаете глянуть?

Пока августейший гость рассматривал поверхность в перископическую оптику, на «Русалке» заметили «Мурену». Броненоска кинулась наперерез. Верно, ее командир плюнул на защиту транспорта, понимая тщетность усилий, и поставил задачу поразить хотя бы одну лодку. С расстояния полторы мили первый раз выстрелило баковое орудие, промахнувшись не менее чем на кабельтов. Лодка стремительно нырнула в глубину.

— Право на борт. Убрать перископ.

«Барракуда» увалилась вправо, ничем не выдавая своего присутствия. Наблюдатель с аэростата смог бы узреть черную тень под волнами, но воздушных шаров у русского флота пока не имелось.

— Доложить о шумах.

— Канонерка удаляется, ваше благородие. «Мурену» не слышу. Буксир мишени пятнадцать градусов слева по курсу.

— Вы уйдете вправо, «Русалка» намного севернее. Можете стрелять из надводного? — вопросил Император.

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Но из-под воды психический эффект хорош. Движется судно, экипаж не видит опасности, и тут на тебе — взрыв.

— Буксир тридцать градусов слева по курсу, ваше благородие.

— Поднять перископ, — Макаров схватился за ручки. — Лево руля. Приготовиться к торпедной атаке! Желаете глянуть снова, Ваше Императорское Величество?

— Не врежемся, господин лейтенант? — усомнился Государь, рассмотрев борт приговоренного судна.

— Никак нет. Линза увеличивает, кажется, что близко, — Макаров мягко вернул себе обзор. — Слухач, броненоски не слышно?

— Никак нет, ваше благородие!

— Левый борт, пли! Убрать перископ! Лево на борт, погружение на девяносто футов, — Макаров обернулся к самому важному зрителю. — Девять секунд до взрыва. Или промазали.

Корпус ощутимо вздрогнул от удара, будто невидимый подводный кузнец опустил исполинский молот на наковальню.

Отойдя полмили, «Барракуда» всплыла под перископ.

— От мишени одни щепки, буксир разворачивается. «Мурена» не видна, до «Русалки» миля, Ваше Императорское Величество! — Макаров попытался сохранить торжественность мгновения, но получилось плохо, так как локоть отдающей честь руки уперся в переборку. — Учебная мишень поражена с одного выстрела, цель учений достигнута. Разрешите возвратиться в порт!

— Дозволяю. Молодцы! — Император обвел глазами членов команды, видимых в полумраке. — Команда достойна награды.

Нестройное уставное «гав-гав-гав» умолкло в отсеках, а Макаров скомандовал всплытие и движение домой. Через четверть часа «Мурена» всплыла позади. Бергу пришлось сложнее, он истратил обе торпеды. Капитан «Русалки» хоть и признал попадание, но напирал, что стрелял по волнам «где недавно нырнула лодка» или «откуда начинался след мины». Наблюдатель, щадя чувства экипажа броненоски, отрапортовал о возможном нанесении повреждений подлодке.

На следующий день Макарова вызвали в Кронштадтское адмиралтейство под августейшие очи. Степан Осипович лишний раз поразился короткой дистанции. Его, лейтенанта, пусть и командира самого особого морского отряда, желает видеть генерал-адмирал.

Судя по свите и охране, великим князем не ограничится. Предвидение не обмануло: венценосный пассажир «Барракуды» также присутствовал. На фоне братьев морской министр Краббе и адмирал Попов не казались большими начальниками.

После «…по вашему приказанию», щелканья каблуками и бодания головой Макаров застыл изваянием. Константин Николаевич приблизился и улыбнулся.

— От меня личная благодарность, господин лейтенант. Не подвели, не посрамили.

— Рад стараться, Ваше Императорское Высочество!

— Разрешите вмешаться в вашу беседу, господа? — иронически спросил Император. — Последнее время слишком часто слышу про маленький отряд и его отважного командира, всего-навсего лейтенанта.

— В чем же дело, Государь. Присвоим подводнику звание капитан-лейтенанта и превратим его отряд в большой.

— Заслужил. Исправим ситуацию, когда лейтенант командовал капитан-лейтенантом. Кстати, нашего квасного карбонария тоже как-то надо поощрить. Константин Николаевич, ваше мнение?

— Святого Владимира четвертой степени.

— Не слишком ли роскошно для опального?

— Ни в коей мере. Не держу зла на него. Берг не смог приструнить своего офицера, потому наказан. А лодки наши — в огромной мере его заслуга.

— Так и быть. Без ленты и мечей.

Пока члены императорской семьи коротко совещались, новоявленный капитан-лейтенант не смел выкрикнуть уставную благодарность. В голове родилась невместная шутка: Александр ныне с голоду не умрет — младший Владимир давал сто рублей годовой пенсии.

Смена монаршего гнева на милость к подводникам во второй половине 1872 года повлекла массу последствий. Лодки «Мурена» и «Барракуда» начали службу как боевые, а не учебно-опытовые корабли. В тройке с «Александровкой» они были способны ходить к датским проливам и в случае британской опрометчивости затруднить проход английского флота в Балтику.

Осенью коллективный военный гений Адмиралтейства назначил стрельбу практической торпедой в свежую погоду. Понимая опасность предприятия, Макаров лично вывел «Мурену» из Петровой гавани.

Волны вздымались на полторы-две сажени. На перископной глубине ничего не разглядеть, кроме брызг, пены и водяных валов. Боясь не торпедировать, а протаранить старый лихтер, коему уготована судьба мишени, капитан-лейтенант приказал всплытие.

На мостик отправился гардемарин Степанов. Плотно запахнув резинный плащ, он наслаждался рейдом через буйство стихии. Лодка неслась на восьми узлах. Ее нос то взлетал вверх, то проваливался. Удары волн приходились в рубку, окатывая верхнюю площадку словно из пожарного рукава. Пришлось даже люк притворить, чтобы влага не попадала в центральный пост.

Гардемарин первым заметил мишень. Он сообщил капитану, а ноющая от романтики и восторга юная душа сама начала складывать стихи, пока «Мурена» поворачивала и выходила на дистанцию огня. Им не суждено быть законченными и зачитанными в салоне перед милыми барышнями. Пущенная с левого аппарата торпеда взорвалась в считаных саженях от форштевня, вырвав заклепки и смяв левую балластную систерну, а также серьезно разбив прочный корпус. На полном ходу лодка потеряла весь воздух слева и нырнула с сильным креном.

Макарова безжалостно размазало по переборке между центральным постом и вторым отсеком, затем швырнуло к уходящему вниз левому борту, в поток холодной воды. Прямо в разбитое лицо ударил ботинок, боцман оттолкнулся, ужом проскользнул в рубку и задраил люк. Затем не столько оглохшими ушами, сколько телом подводники почувствовали, как обреченная «Мурена» врезалась носом в дно. Лодка замерла, обратив вверх правый борт, в емкостях которого сохранился воздух, недостаточный для подъема на поверхность.

В головах трещало не только от удара, но и благодаря нагнетателю, сосущему воздух в топку после закрытия клапана духовой трубы, пока кондуктор не дотянулся и не заглушил его. Степан Осипович с трудом выбрался из воды.

Пытаясь восстановить контроль над затонувшим кораблем, он попробовал докричаться до отсеков. Носовой не отозвался. Матросы второго накрепко закрутили задрайки, сообщают о поступлении воды и затоплении на треть, но держатся. Кормовые отсеки, включая топочный и машинный, пострадали меньше.

— Старпом, есть предложения?

— На ощупь открыть систему высокого давления, уравнять его с наружным, открыть рубочный люк и выбираться, капитан. Здесь не глубоко.

— Отставить. Так спасется только часть экипажа. Наверху штормит. Пробуем поднять лодку.

Несмотря на кромешную темень, Макаров ощутил недоверие офицеров. Но и возразить никто не осмелился.

— Отдать аварийный балласт.

Раздался скрип поворачиваемых маховиков. Ничего не произошло.

— Балласт расстопорен, ваше благородие. Стало быть, не отделился, — доложил боцман об очевидном.

Макаров обтер мокрый лоб. Солоноватая вода попала в раны и саднила.

— Имеем крен на левый борт градусов в шестьдесят и дифферент на нос. Ежу понятно, груз из пазов не выходит. Приказываю: открыть захлопки правого борта. Пробуем стать на ровный киль.

Выпускать воздух из тонущей субмарины? Снявши голову, по волосам не плачут.

Корпус выровнялся незначительно, умяв себе лежбище на песчаном балтийском дне. Звуков отделения балласта не последовало.

Врешь, костлявая. Не в этот раз! Бормоча ругательства, капитан полез в машинное.

Оттуда брызнул слабый свет. Томас умудрился найти уцелевшую при ударе лампочку и соорудить аварийку. Глядя на темное лицо, едва различимое на черном фоне, Макаров ощутил прилив надежды. Нет в мире человека, лучше чувствующего подводные механизмы, нежели этот полуграмотный уроженец рабского американского Юга.

— Заглушил топку?

— Сразу же, ваше благородие. Водород не дожигается. Попадет туда — рванет.

— Молодец. Теперь слушай. У нас остались две правые систерны главного балласта и обе уравнительные. Левых нет, нос затоплен. Чтобы всплыть, нужно отделить аварийный груз. Он не выходит. Есть идеи?

— Не знаю, капитан. Если позволите…

— Ну?!

— Машины исправны. Задние рули в минус, электромоторами полный назад на реверс.

— И лодка пойдет кормой вверх, волочась по песку! — Макарову показалось, что в машинном посветлело. — Давай! Я пущу воздух в уравнительные, потом в правые систерны.

— Осторожнее, кэп. Как крен уменьшится, вода перельется в аккумуляторную яму. Клянусь печенками, наглотаемся хлора.

— Тогда затапливаем отсеки и пробуем выбраться через люки. Ты выводишь своих через задний.

— Нет, сэр.

— Что?!

— Мы раз тонули на «Щуке» с мастером Бергом. Я предложил ему уходить именно так. Он сказал — спасаем лодку, и у нас получилось. Сейчас тоже получится, господин капитан.

Возвращаясь в центральный пост, Макаров до конца осознал, почему Александр притащил этого странного негра в Питер и ценил больше, чем своих офицеров.

Раненая лодка взвыла винтами и дернулась назад.

— Продуть уравнительные!

Шипение воздуха в систернах и бурление вытесняемой воды лучше рапортов рассказали, что «Мурена» полегчала на несколько тонн. Глухо грукнул балласт. «Мурена» начала медленно выравниваться и постепенно отползать назад, вспахивая носом борозду. Центральный пост тут же наполнился хлорной вонью.

— Продуть главный балласт правого борта!

Корпус снова завалился налево, но вонь не уменьшилась. Сперло дыхание, резануло по глазам, в носоглотку вонзились тысячи иголок…

И вдруг воздух посвежел. Он не преисполнился ароматами соснового леса, но, прокашлявшись, подводники обрели возможность дышать. Затем с характерным чавканьем начала понемногу уходить вода. Из рубки пробились неверные лучи света.

— Том, ответь!

— Да, капитан!

— Мы на поверхности?

— Так точно. Правый винт прохватил воздух. Я смог запустить вентиляцию и помпу. Сожалею, капитан, отсюда не могу включить осушение носовых отсеков.

— Раз у нас есть вентиляция, пробуй развести пары.

— Слушаюсь, сэр.

Старпом пролез в рубку, капитан попробовал что-либо рассмотреть в перископ. Безуспешно, из-за крена иллюминаторы и оптическая труба слишком низко, заливаются волнами.

В страшном сне такое не приснится, мысленно записал Макаров во внутренний судовой журнал. Чудом всплыли, пятимся на реверсе незнамо куда. Даже компасы не работают, под таким-то углом. Остается надеяться, что ранний взрыв торпеды и наше комедиантство как-то внимание привлекли.

С громким шуршанием лодка села на мель, по-прежнему задирая вверх борт и корму.

— Хорошо хоть не на правом лежим, — промолвил старпом. — Там вторая торпеда.

— Сплюнь! — Макаров вновь отправился в машинное.

— Приехали, ваше благородие, — радостно отрапортовал Том.

— Благодарю за службу, кондуктор. Только понятия не имею, куда ты нас привез. Кормовой люк сейчас выше рубочного, пробуем открыть.

Там шумело море. Первая же волна окатила ледяным душем. Стараясь уговорить себя, что мокрый воды не боится, капитан высунулся в люк и в перерыве между ударами волн вскарабкался на кормовые рули.

Толбухинский маяк как на ладони. Лодку не могут не заметить. Надо пересидеть шторм и дождаться помощи.

Взгляд упал на тело гардемарина Степанова. Он так и остался возле ограждения мостика, удерживаемый страховочным концом. Может, и спасся бы, не утяни его лодка на глубину? Вряд ли.

На следующие сутки волнение улеглось. Большую часть экипажа сняли. Для уменьшения массы слили топливо. В прорехи легкого корпуса легли десятки бочонков, обеспечивая хоть какую-то плавучесть. Пластырь укрыл пробоину в носу, позволив откачать воду из первых двух отсеков. Трудно поверить, но всего через полтора суток после аварии израненная «Мурена» пришла домой своим ходом на электромоторах, по-прежнему кренясь на борт. Кроме гардемарина, погибло семь человек. Потом один матрос умер в госпитале от травм и пневмонии. Все выжившие оказались ранеными или отравленными. Том со сломанными ребрами нес службу, пока лодка не пришвартовалась у пирса.

С учетом страшного опыта «Мурены» закладка новых субмарин перенеслась на следующий год. В конструкцию будущих кораблей вносились изменения. За зиму Берг со товарищи перекроил проект «Акулы». Увеличив мазутовые систерны, а с ними надводное водоизмещение до трехсот тонн, разработчики Попова добились роста района плавания, позволявшего с Севастопольской базы дойти до любого места в Черном море.

Постановка мин со «Щуки» и «Барракуды» доказала с очевидностью, что их перевозка на задней верхней палубе изрядно ухудшает качества лодок: падает подводная скорость, над водой корабли имеют дифферент на корму. Посему Берг предложил прожект подводного минного заградителя, ту же «Акулу», но с двумя торпедными аппаратами. Наклонная труба от центральной минной камеры выходит за ахтерштевень под горизонтальный руль, между гребными винтами. Лодка по расчетам примет сорок якорных мин с самоустанавливающимся автоматом глубины.

«Акула» и «Пиранья», спущенные со стапелей завода Леснера в 1874 году, совершили походы к Дании и по Ботническому заливу. По устранении недостатков, замеченных за навигацию, их снова завели на завод, сняв машины, рубки, батареи и внешние систерны. Погруженные на спаренные железнодорожные платформы, железные рыбы двинулись на Николаевские верфи для повторной сборки. Перевозка кораблей по частям и сборка в Николаеве уже не была новостью. Загодя на Черное море был переправлен «Новгород», первый из двух круглых броненосцев-«поповок».

Тем временем в Санкт-Петербурге и Кронштадте строились сразу четыре подлодки, две как минные заградители. Капитан второго ранга Берг испрашивал перехода к более крупным лодкам с надводным водоизмещением от семисот тонн, пригодным к перезарядке торпедных аппаратов в походе, без корабля-матки. Морской кадетский корпус начал готовить гардемаринов. Впервые выпускники нарочно желали назначения на Черноморский флот, где шанс попасть на войну с турками рос с каждым годом.

Россия крепла, извечный южный враг слабел. Но Британская империя и Австро-Венгрия видели угрозу для себя, коли русские возьмут реванш за унижение 1855 года. Османы понимали, что Александр Второй не желает из-за балканских амбиций воевать с европейскими державами, потому не пытались придерживаться соглашений пятьдесят пятого года о правах христиан. Отчаянное угнетение населения и убийства в христианских областях привели к тому, что с 1875 года на Балканах начались восстания и непрерывно лилась кровь. Болгары, сербы, черногорцы и другие народы боролись с турецким игом, османы топили в крови христиан. Британский премьер Бенджамин Дизраэли с трудом сдерживал соотечественников, требовавших войны с Оттоманской империей. Конфуз в Афганистане приговорил Британию не ввязываться в войны на востоке в ближайшие годы, посему турецкий гнойник на Черном море позволял чужими руками действовать против России, не затрачивая ни фунта из имперской казны.

В 1876 году в Стамбуле случился государственный переворот. Новый султан Абдул-Хамид Второй отмел ультиматум европейских стран, объявив его вмешательством неверных во внутренние дела исламской державы. В начале 1877 года Турция, наконец, оказалась в изоляции. Россия впервые за много лет получила шанс примерно наказать вековечного противника, с непременным условием: побить турок до того, как Англия слишком взревнует к военным успехам. Посему действия перед войной с османами начались в Балтике. Впервые с Крымской баталии близ обоих Кронштадтских фарватеров, вокруг гаваней Либавы, Ревеля, Риги, Гельсингфорса приготовились к постановке новейших минных заграждений. Если британцы захотят укоротить русских защитников христианской веры, им стоит ждать потерь задолго до огневого контакта с Балтийским флотом.

О том, что война с ослабленной Оттоманской империей выйдет победной и скорой, в Санкт-Петербурге не сомневались. Однако жизнь — изменчивая штука. Кампания, план которой лично правил Государь Император, пошла решительно не так, как ожидалось в столичных кабинетах.

Волглый ветер срывал фуражку и трепал черную офицерскую шинель. Денщик подхватил чемоданы, споро унося их к экипажу. Берг представил, сколько вещей потребно, если в Севастополь перевозить жену с сыновьями, кухарку и горничную. Память о крымском разгроме 1855 года помогла настоять, что в прифронтовом городе женщинам с малыми детьми не место.

Конечно, война еще не началась, но ее чумовое дыхание слышалось явственней. Да, христианский долг зовет на помощь угнетенным единоверцам на Балканах, как в свое время подвигнул начать борьбу с рабовладельческим Югом. Но даже самая справедливая война вызывает неисчислимые жертвы. Изо всех щелей вылезает грязь — действительная, хлюпающая под ногами, и разъедающая души нравственная.

Главный командир Черноморского флота и портов вице-адмирал Николай Андреевич Аркас, суровый и надменный начальник, встретил Берга как родного.

— Воистину жаль, что мало так с вашим батюшкой служил. Мориц Борисович — легенда Николаева и Севастополя. Коли б не его энергические действия, столько не выстоял бы наш город.

— Благодарю, ваше превосходительство.

Александр Маврикиевич слышал разные отзывы о роли отца в крымской трагедии. Далекие от флота партикулярные личности, любители «свободомыслия», обожали пенять Бергу-старшему, что не вывел флот навстреч англо-французской армаде и не добился виктории с превосходящим врагом, как бриг «Меркурий» в баталии с турками. Отслужив много лет в России и на флоте Соединенных Штатов, сын адмирала прекрасно понимал, что командующий не допустил бесплодного избиения русских и сохранил флотские экипажи, без которых Севастополь пал бы намного скорее. Но объяснять азбучные истины всеведущим дилетантам не хотелось. Исключение — болван Михайлов, из-за дуэли с которым пришлось надолго оставить корабли под Андреевским флагом.

— Ожидаю, унаследовали вы от батюшки живой ум и гибкость мысли. На Черном море не просто хорошие офицеры нужны — новаторы. Ваши подводные лодки служат тому подтверждением. Через час я назначил совещание. Ожидаем начало войны не позднее марта-апреля. От флота ждут чуда. Хоть «поповки» в Босфор загоняй.

— В марте? Ваше превосходительство, этой зимой море во льдах!

— Дорогой Александр Маврикиевич, в том беда и радость здешней службы. От царского и генерал-адмиральского ока далече, командую по своему разумению. Зато раз в полгода получаю циркуляр — хоть стой, хоть падай. Босфор и южное Черноморье незамерзшие, изволь воевать.

Пока не появились капитаны броненосцев, адмирал высказал все, что у него наболело по поводу двух нелепых посудин. Малая скорость, под стать колесным пароходам, приковала «поповки» к двум портам. Вздумай османы высадить десант по примеру прошлой войны, круглые корабли не поспеют к месту высадки. Без малого десять миллионов на них затрачено. За эти деньги Севастополь, Керченский пролив, Одессу и другие заманчивые к приступу места можно было бы прикрыть береговой артиллерией куда лучше.

— Уповаю на провидение. Даст бог, плавательные наши блины не побьют, так хоть отпугнут турка.

Адмирал раскачивающимся морским шагом расхаживал по кабинету, из окон которого просматривались бухта и замерзшие корабли на рейде, закованные в белый панцирь, с тяжелым обледенелым рангоутом, безмолвные свидетели свирепого шторма, сменившегося морозом. Они — как деревья в феврале. Не верится, что скоро весна и они оживут.

— В обороне и ретираде победа не добывается. Для активных походов к турецким берегам я с прошлого года вооружаю пароходы РОПиТ. Имеется двенадцать двадцатитонных быстрых катеров Торникрофта с паровыми машинами от подводных лодок на сто восемьдесят индикаторных сил и одним аппаратом под шестнадцатидюймовую духовую торпеду. И, конечно, ваши с Макаровым потаенные суда.

— Не подведем, ваше превосходительство. Только сроки напрягают изрядно. Николаев «Катрана» и «Кальмара» соберет к 1 марта. Зима холодная выдалась. Как лиман ото льда откроется, спустим их на воду. Однако болезни репетиторной сборки неизбежны. Дай бог, к апрелю управимся.

— Поторапливайтесь, Александр Маврикиевич. Экипажи обучены?

— Так точно, на Балтике.

— Из четырех лодок Степана Осиповича лишь три в строю, одна минная. Он вам сам расскажет, как «Пиранью» на скалы загнал.

— Прискорбно, ваше превосходительство, но пенять не буду. Сложно под водой курс держать. Слава богу, все живы. На «Мурене» девять душ преставилось, когда под пароход угодили.

Вошедший Макаров отдал честь адмиралу, затем поздоровался с Бергом, который обнял его без церемоний.

— Возмужал, Степан, заматерел. Настоящий подводный диавол!

— О, ты тоже времени не терял, в высокоблагородия выбился.

— Что поделаешь, брат. Подле властей предержащих всегда так — скоры они и на суд, и на расправу, и на незаслуженные блага.

— Хорош скромничать! Лодки ваяешь — каждая лучше прежней. Не терпится на «Кальмар» поглядеть.

Берг предложил присесть у длинного стола, достав из папки чертежи лодки.

— Шаг вперед, два назад. Веришь ли, я до сих пор не знаю, какие торпеды лучше. Адмиралтейство за дешевизну схватилось. Шутка ли — полторы тысячи рублей вместо четырех. Зато дальность лишь два кабельтовых, калибр меньше. Утешает, что бьют куда точнее духовых.

Лодка «Катран» и ее систершипы приспособлены под облегченные четырнадцатидюймовые торпеды системы Хоуэлла. Американский изобретатель в качестве двигателя установил маховик, названный им «гироскоп». Раскрученный до десяти тысяч оборотов в минуту, он разгоняет торпеду до четырнадцати узлов и сообщает ей прямое движение, недоступное мине Уайтхеда. Никаких пузырьков. Одна напасть — после четырехсот ярдов скорость резко падает. Да и на катера четырнадцатидюймовку не поставить — нет на них электромоторов на закрутку маховика. Так в Императорском флоте появилось два несовместных типа торпед.

По одному зашли капитаны судов Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ), броненосцев, офицеры малых минных катеров и паровых шхун, переделанных в минные заградители.

— Господа! — открыл совещание адмирал. — Война с османами неизбежна и близка. Враг силен, не буду скрывать. Против нас восемь броненосных батарейных фрегатов, семь батарейных корветов и мониторов третьего ранга, восемнадцать небронированных боевых кораблей — преимущественно канонерских лодок. Заказанные во Франции, Италии и Англии броненосцы продолжают прибывать. Турецкое хозяйство держится на каботажных грузовых перевозках. Наши силы вам известны. Мы обязаны принять бой и одержать викторию.

Капитаны «поповок» высказались сдержанно. Остальные командиры как на подбор рвались в бой. Макаров высказался определеннее всех.

— Турецкий флот силен, но из Золотого Рога выходит редко. Пока войны нет, предлагаю с уходом льда сделать вояж по северному османскому берегу. С объявлением войны первыми ударить по их главной базе и поставить мины на подходах к Босфору.

— Химера, — отозвался капитан «Новгорода». — Вы еще Босфор скажете минами загородить. Лучше думать, как наши базы прикрыть.

— Босфор — невозможно. При течении в два узла якорные мины не ставят. А судовые маршруты у побережья минировать — сам бог велел.

По окончании веча Степан Осипович шепнул Бергу:

— Голову на отсечение, настучит сей осторожный в Питер.

— Пусть. Где Адмиралтейство, а где мы. Про течение ты здорово вспомнил. Пока мины не перевели на заграждения у Севастополя и устья Днепра, есть мысль. Коли поперек фарватера их не поставить, так просто спустить в Босфор, а? Одна из трех в Дарданеллы, чай, и заплывет.

— Выловят турки.

— На то другая мысль есть, Степан. Судоходство там изрядное, мусор плавает. Почему бы поверх мин не поставить каких ящиков, бочек, словно пароход уронил. А наткнется турок на мусор — привет Аллаху. Потом любой бумажки на воде станут бояться.

Обсудив козни для врагов, друзья-подводники отправились к Макарову в меблированные комнаты, загодя услав денщика за смазкой для мужского разговора. После второго тоста Макаров посерьезнел.

— Расскажи теперь, как так с «Ершом» беда стряслась?

Берг отставил рюмку. От хорошего настроя, возникшего после приятной теплоты в теле, не осталось и следа. Вроде столько месяцев прошло…

— Официальную резолюцию по флоту ты, верно, читал.

— Так точно. При попытке лечь на дно ударился носовой частью о лежащее на дне судно. Потом циркуляр был, вдругоряд не опускаться ко дну с горизонтальной скоростью более узла.

— Понимаешь, Степан, всю правду так и не рассказали, — Александр взял из буфета третью рюмку, плеснул в нее, накрыл ломтиком хлеба. — «Ерш» затонул у самого Котлина. Там мало где глубины большие. Как начали искать его, колокол опустили, часов через семь обнаружили. Водолаз завел конец, лодку за кормовой рым и вытащили. Экипаж мертвый. Давай не чокаясь.

Нюхнув усы и не закусывая, он продолжил.

— Скажешь, отчего погибли за семь часов? Потому что провели под водой пять суток, оксилит кончился. Я тревогу забил, как сутки прошли. Остальное время по адмиралтейским кабинетам бегал что помойный кот по амбару, доказывал, просил, умолял. Как назло Попова в Питере не было. Водолазный департамент потребовал для начала поисков приказ управляющего Морским министерством. Посему когда лодку нашли, спасать уже некого.

Помолчали.

— Саш, что это — обычное головотяпство российское или подлый умысел?

— Ежели головотяпство, то только мое. Заранее надо было спасательный регламент на подпись великому князю нести. Но — нехорошо. Об опасностях и напастях подводного хода нельзя афишировать, иначе гардемарины не изволят захотеть в подплав.

— Вздор!

— А как же. Давно ты, Степа, не был в нашем питерском новом Вавилоне, где все говорят много, друг дружку не разумеют, зато строчат массу бумаг и преданно возводят очи к начальству, подставляя зад для греха, что вавилонские блудницы.

Снова выпили без тоста и не чокаясь.

— И без злой воли не обошлось. Завидуют нам, что на потаенные суда августейшая благосклонность легла. Веришь ли: злорадствовали, ироды. Наплавались, мол, подводнички.

Макаров схватился за голову.

— Сколько ж времени не хватило?

— Часов шесть, много — восемь. Люк открыли, там даже мертвый запах не настоялся.

Берг потер виски. Воспоминания о нелепой гибели экипажа «Ерша» отрезвляли настолько, что казалось, в рюмках не огненная вода, а обычная.

— На дне валялся якорь с линейного корабля. Лодка ударилась в него, затем острым носом зарылась в борт и остатки рангоута какого-то затонувшего корыта.

— Не понимаю. Сбросить аварийный балласт, продуть систерны, мотор на реверс — чай, всплыла бы. Как мы тогда у Толбухинского маяка.

— Нет, Степан. Балласт от удара заклинило, лодка течь дала. В одной из систерн появилась трещина, куда сжатый воздух травился. Открыть люк они не смогли. Теперь главное, о том только генерал-адмирал, Попов и несколько человек знают. Гардемарин Митяев написал письмо всем нам и завернул герметически. Я его наизусть помню.[10]

Берг опрокинул следующую рюмку и продолжил тихим, немного дрожащим голосом:

— Здесь темно, вода прибывает. Пробую писать на ощупь. Шансов почти не осталось. Пахнет хлором. Милые мои Евгения и сын Петя. Когда вы получите это письмо, меня уже не будет. Я вас очень люблю. Простите меня за все. Сынок, вырастешь — обязательно становись военным моряком. Целую вас.

Сидя в освещенной электрической лампой комнате, подводники живо представили юного умирающего офицера, с трудом карябающего эти строки карандашом на влажноватой бумаге. Он стоит в кромешной тьме, по пояс в морской воде, в которой плавают масло, мазут, грязь, а к подволоку подымается удушливый запах серной кислоты и хлора из аккумуляторов. Запах скорой смерти.

А главное — любой подводник в каждом походе может найти свою гибель именно так.

Отметив встречу и помянув не вернувшихся из похода, Берг и Макаров наутро разъехались. Первый — в Николаев, а командир черноморского подводного отряда к своим чертям-разгильдяям.

Николаевскую верфь, приютившуюся у впадения Южного Буга в Днепро-Бугский лиман, англичане велели снести, ссылаясь на Парижский договор. Государь сказал послать их подальше. Позорные соглашения касались портов, флотов и верфей Черного моря. Николаев — в Малороссии, далече от морского побережья.

Без военных заказов и казенных денег верфь захирела. Выделка пароходов РОПиТ едва спасла ее от закрытия. Однако город рос, без военных кораблей сюда дозволили заход иностранных купцов. Протянулась железная дорога на север. Николаев примерил купеческое платье и раздобрел по примеру многих купцов.

«Катран», покоившийся на кильблоках, уже приобрел исходный вид, работы велись внутри. Берг по лесенке забрался на палубу и оттуда в рубку.

Корабль отличался от «Щуки» как современный локомотив от первого паровоза Стефенсона. Рубочный лаз в надстройке пропущен меж двумя рядами торпедных аппаратов. В каждом из них по три маховичные торпеды одна за другой. У каждой свой разгонный мотор, поэтому все шесть можно выпустить за тридцать секунд.

Ходовые огни и внутреннее освещение электрические. Лодыгин до сих пор ненавидел Берга за поношение «электролета» и прочих безумств. По справедливости он должен быть благодарен капитану, что избавился от пустых замыслов и занялся полезным делом. Теперь богат, лампочным промыслом Россию охватил.

Лодка улучшила обитаемость. Для отдыха — подвесные койки, по одной на трех членов команды, у капитана своя. Появился крошечный камбуз с камельком и запасом продуктов на шесть дней.

Штурман приобрел отдельное место рядом с центральным постом. Под водой настолько сложно счислять свое положение, что непочетная роль штурмана, существа неполноценного в надводном флоте, на лодке поднялась до вахтенного офицера. Мало кто верит, на субмарине штурман может в старпомы вырасти, откуда прямая дорога к должности командира корабля.

Что совершенно негоже для офицеров старой закалки, под водой нет деления на офицерский ют и матросский бак. Да и матросов первой и второй статьи лишь трое. Остальные — специалисты. Кондукторы, боцман, боцманаты, слухач. Большая часть экипажа — унтеры.

Вопрос с командами сложный. Капитан-лейтенант Михаил Федорович Ланской остался в Кронштадте командиром Балтийского отряда. Кроме старой «Щуки» у него в подчинении «Барракуда», «Александровка» и на подходе лодка серии «Катран». Капитанами у Ланского гардемарины. Чуть более опытных офицеров и унтеров Берг увел на юг, полагая, что в текущем году войны на Балтике не будет, а к новому сезону Ланской обстругает следующих, выделывая из сучковатых деревянных выпускников настоящих подводников.

Переведенные в Николаев офицеры ворчали. Служба в Кронштадте зимой — сущая синекура, очень изредка в наряд, в остальное время приятная праздность и столичные развлечения. Можно выпить, раскинуть картишки, сводить приличную даму в театр на «Чесменскую битву», а чуть менее приличную сразу в нумера. Кавторанг остался глух к их стенаниям. Он втолковывал простую вещь: в этом или следующем году на лодках идти в бой. Никто не знает, будет ли время устранить грехи, которые можно выявить надзором при сборке.

Пустая труба минного заградителя «Кальмар» поодаль кишела рабочими, стыкующими с ней балластные систерны. Пятьдесят якорных мин во чреве заставили сократить торпедное вооружение — лишь пара снарядов с маховичным двигателем.

Офицеры и кондукторы присматривали за качеством сборки, а вооруженные берданками матросы постоянно несли стражу вокруг корпусов и средь ящиков с лодочной снастью. Они стерегли субмарины не от турецких лазутчиков. Малороссия — та же Россия. Воруют.

Обещанные сроки как всегда сорвались. К спуску на воду годен лишь «Катран». Заводское начальство успокаивало: все одно лиман во льдах.

3 марта, ломая тонкий весенний панцирь, к Николаеву поднялся Макаров на пароходе «Великий Князь Константин», пришвартовавшемся у причальной стенки. В предчувствии войны Степан Осипович напоминал борзую, заслышавшую лязг заряжаемых ружей и прочих верных знаков охоты. Управляющему сунул в нос адмиральский приказ: если через неделю «Кальмар» не окажется в воде, отправить заводчика в Петербург в кандалах.

Перед тем как подняться обратно на пароход, неугомонный капитан-лейтенант схватил Берга за рукав.

— Знаешь, Александр, ночью сон мне явился, отвертеться от него не могу. Сжалься, послушай. «Константин» по льду идет — толкает форштевнем и ломает его. А как толстый слой порушит, сдается мне, порвет борт или застрянет.

— Для хода во льдах у него недовольно прочное устройство и машина потребна в десятки тысяч индикаторных сил. Что ж снилось, друг ситный?

— Пароход со скошенным форштевнем, как таран, но над ватерлинией. Корпус — да, как у броненосца, и машина изрядная. Чтобы наклонный нос на льдину накатывался, не бил ее, как колун, а сверху раздавливал. И борта круглые, чтоб не сдавило во льдах, а наверх выперло.

— Экий ты мечтатель. Уйми порывы. Побьем турка — построишь свой кривоносый броненосец.

«Катран» последовал за «Константином». Берг, стоя на рубочном мостике, молился, чтобы плавающие льдины, вылетевшие из-под винта парохода и отбитые острым форштевнем подлодки, не зацепили и не погнули горизонтальные рули. Помимо воли возвращался к задумке Макарова — действительно здорово. В той же Балтике зимой, где восток Финского залива всегда замерзает, ледокол может проложить дорогу канонерке или подлодке. А коли во льдах пленен неподвижный и беспомощный неприятель, его расстрелять, что на учениях.

Заводские огрехи удалось исправить прямо на Севастопольском рейде, после чего Александр огорошил адмирала Аркаса и Макарова предложением совершить практический рейд в Мраморное море.

— Понимаете, кавторанг, чем грозит ваш провал? — рассердился командующий. — Обнаружив боевой корабль, тайно крадущийся в османских водах, турки из виноватых и презираемых всеми странами тут же выйдут пострадавшей стороной.

— Боевой сиречь вооруженный. Торпеды в подпалубном пространстве я зря возить не хочу. Сырость им не во благо. Мне же проверить нужно, как к Золотому Рогу подобраться сразу пятью лодками.

Макаров покачал головой.

— Я не рискнул бы. Глубины там давно промерены и невелики. Только у устья более семидесяти футов по главному фарватеру, дальше — меньше. Ширина до восьмидесяти саженей, не развернуться без всплытия.

— Знаю, господа. Затем залив расширяется, там больше полутороста саженей, на перископной глубине можно развернуться. Это аккурат напротив стоянок их главных сил. В узком устье сам бог велит мины поставить, пусть мусульмане салютации возрадуются. Но я не пойду внутрь залива, одним глазком гляну. До Мраморного моря и назад, итого семьсот миль. «Катран» имеет запас на восемьсот, к тому же отправляемся без торпед. За шесть суток обернусь.

Аркас и Макаров переглянулись.

— Формально, Степан Осипович, кавторанг Берг не ваш подчиненный. Вы отдаете ему одну подлодку, и в Севастополе два отряда. Так что мне решать.

— Так точно, ваше превосходительство. Приказать не могу, посему лишь ходатайствую. Я давно знаю Александра Маврикиевича, он зазря и сгоряча в авантюру не влезет.

— Стало быть, с богом. Приказываю следовать к Босфору, там по обстоятельствам. При самом малом сомнении в исправности лодки немедля вернуться назад.

— Есть, ваше превосходительство! — вытянулся Берг.

Хмурым мартовским вечером «Катран» растворился в сгущающихся сумерках. Экипаж, предупрежденный о шестидневном вояже, не знал главного — у входа в пролив лодка не остановится и тайно пойдет дальше.[11]

— Ваше высокоблагородие! — старпом, прибалтийский немец Конрад Карлович Ланге, ссыпался в центральный пост под утро, орошенный брызгами, с солеными мокрыми усами и бакенбардами. — Разрешите доложить. Видимость не менее двух миль. На горизонте пара дымов. Под перископ опасаюсь — остатние льдинки плавают.

— Штурман, сколько до Босфора?

— Сто десять миль прошли, ваше высокоблагородие. Стало быть, сто восемьдесят пять впереди.

Берг поднялся на мостик. В марте не верится, что Черное море — место русских курортов. Помощник не ошибся. Дым на левом траверзе можно не брать в расчет. А судно прямо по курсу, если оно направляется в Одессу, Крым или Керченский пролив, непременно увидит «Катрана». В водяных валах, перекатывающихся через палубу и окатывающих вахтенного мириадами капель, льдин не видно. Но если остались, перископу хватит и одной.

— К погружению стоять!

После задрайки люка капитан спросил у старпома:

— Господин лейтенант, ваши действия для выполнения задачи быстрого и скрытного выхода к Босфору?

— Для совершенной скрытности погружаемся на шестьдесят футов и идем до темноты со скоростью три узла.

— Отставить. Через десять часов «Катран» полностью разрядит аккумуляторы. Пока вода закипит, дрейфовать прикажете?

— Никак нет. Последние два часа под перископом и духовой трубой на электричестве.

— Кто нас под воду гонит, Конрад Карлович? Можем принять балласт и нырять лишь в близости судов, ненадолго и не выстуживая котел.

— Ваше высокоблагородие, пока в пределах пяти миль нет парусов, дозвольте на девяносто футов нырнуть, корпус проверить.

— Дельно. Приступайте.

Проектно лодка должна до ста пятидесяти держать и поболее. Рабочая глубина в тридцать ярдов укроет от взрывов снарядов и под килем броненосца позволит вместиться.

— Осмотреться в отсеках!

«Катран» не подвел. Нарастание давления, почти в три раза большего, чем у поверхности воды, он перенес, как цирковой богатырь, разминающийся двухпудовой гирей с кряхтением и усмешкой в усы — коли нужно, возьму на бицепс еще полстолько.

— Всплытие на перископную глубину!

Боцман приподнял рубку над водой, в перископ показались мачты и трубы. Скоро винты парохода почуял и слухач. Берг велел офицерам также глядеть. В мирное время задача лишь в избежании столкновения.

— Вообразите, господа офицеры, перед нами броненосный турецкий корабль. Да и встреча с торговым судном не к добру, оно может в рубку ударить или канонерки навести.

— Ваше высокоблагородие, мы за торговцами охотиться будем, если война? Мы ж не надводный корабль, предупредительный выстрел нечем делать.

— Пока ничего не могу сказать, господин лейтенант. Особых приказов на сей счет не поступало.

— Запросите, ваше высокоблагородие. Они христиан режут без огляда на мораль, правила и соглашения. Руки чешутся им в суп свинину подбросить.

— Помните, лейтенант, мы на Русском императорском флоте. Ежели противник ведет себя, как дикарь, мы не вправе ему уподобляться, — искренне заявил Берг, в глубине души понимая, что война может переиначить обычаи.

Лодка нырнула, пропустила торговца с греческим флагом и продолжила свой путь, порой погружаясь в студеные глубины от любопытных глаз. К полудню следующего дня в перископ показались турецкий форт и маяк в створе пролива.

— Сколько ошибка в счислении, штурман?

— Полторы мили к востоку, ваше высокоблагородие. Дальше — турецкие воды. Куда маршрут прокладывать?

— В Мраморное море.

В лодке тишина, едва потревоженная электромоторами. После слов Берга показалось, даже моторы притихли. Боцманат на рулях глубины изумленно крутнул головой, но снова уставился на глубиномер — не его это дело, а начальственное. Капитана окружили офицеры.

— Приказ идти к Босфору, далее действовать по обстоятельствам, кои понуждают меня считать, что надобна разведка потайного прохода через пролив.

— Решительно невозможно, ваше высокоблагородие, — встал в позу гардемарин Синявин. — Турки всенепременно нас обнаружат, тогда скандал.

— В том и соль, чтобы скрытно просочиться, господа. Начнется война, надобно думать, как нанести урон в самом логове врага, а не о том, что через два месяца просить аттестацию в мичманы, — капитан пристально глянул на честолюбивого и не в меру осторожного гардемарина, тот сделал гордое и правильное лицо, но глаза отвел. — Если что, спишем на штурманскую ошибку. Слабо, братец, не на полторы, а на восемьдесят миль напортачить? В действительности же в проливе нельзя и на длину лодки оплошать.

Кроме ставшего в оппозицию Синявина, остальные офицеры переглядывались.

— Вижу, господа, страшитесь в мирное время Босфор пройти. Как же тогда в военное, когда нас будет высматривать каждая пара глаз и в воду стрелять каждая мортира?

— Стало быть, нужно, господа, — заключил старпом. — Штурман, выдержите тридцать миль на глубине, не воткнув нас в берег?

Мичман поправил запотевшие от напряжения очки.

— В проливе, господа, есть глубинные течения в обе стороны. Хотя бы раз в час придется поднять перископ. Дай бог, не попадем под парусник.

— Сильный северный ветер, — отозвался один из гардемаринов. — Ваше высокоблагородие, навстречь суда пойдут под машиной.

— Других предложений нет? Начинаем. Штурман, вы сейчас самый ценный член экипажа.

Затюканный на надводных кораблях мичман коротко выдохнул «есть». По странным традициям флота прокладкой курса обычно заведуют штурманские кондукторы, посему мичманские погоны — огромная честь, ее приходится отрабатывать.

— Я не желаю участвовать в этом фарсе. Нас, наконец, могут нечайно таранить, как «Мурену».

Берг пристально глянул на гардемарина долгим и непонятно что выражающим взглядом.

— Я бы высадил вас, Синявин, прямо на пляж под турецким портом, но не смею доставить себе эту радость. От несения службы в походе отстраняю. По возвращении в Севастополь спишу из экипажа. Потрудитесь найти кого-то сговорчивей на представление к званию. Меня спросят — я вам аттестацию в старшины подпишу.

Гардемарин, уяснивший, что его карьера только что треснула из-за самодура-кавторанга, покрылся пятнами, видными даже в скудной подсветке поста, отдал честь и убыл в нос нести вахту на койке. Сквозь незакрытый межотсечный люк слух о жестокой каре, свалившейся на офицера, растекся по экипажу. Ежели офицера так разделал, что командир прикажет за провинность делать с простым матросом или боцманатом? Крут капитан, верно, может и под килем протянуть, как в старые парусные времена. Хоть и не первый раз с Бергом в море, за доброго начальника его почитали, а тут ощутили разницу меж обычной учебой и накануне войны. Каждый на своем месте начал шпынять нерадивых:

— Как сейчас размажу… по переборке! Тебя будет легче закрасить, чем отскрести…

Упавший духом Синявин поймал Ланге и спросил, что теперь делать.

— Известно что, — ответил старпом. — Мух давить. Представляете мысленно муху, плющите ее с доворотом, после воображаете следующую.[12] И так до Севастополя.

Что мы, собственно, нарушаем, бодрил себя тем временем Берг. «Катран» безоружный, небронированный. Никто не запрещает таким судам через проливы шастать. Ну да, вежливее всплыть. Но никто на такой случай правил не писал. Лодки в диковинку, какие еще правила. Забавно, кто-нибудь выслушает мой бред, если и впрямь попадемся?

Корабль проскребся пятнадцать миль в глубь Босфора, после чего Ланге попросил лечь на дно до темноты, не разряжая батареи досуха. Иначе будем пары разводить, дрейфуя или стоя на якоре. Тронулись в ночь, когда правоверные отмолили свои намазы. Золотой Рог появился на правом траверзе лишь под утро.

В предрассветном тумане капитан выбрался на мостик. Судя по отсутствию суеты, их прибытие прошло незамеченным. Вражеская акватория с неприятно узким входом, полная судов и маленьких весельно-парусных лодок, мутнела поблизости. На юг удалялся среднего размера броненосец с корветским парусным вооружением.

— Я был в Константинополе, Александр Маврикиевич, — старпом опустил бинокль. — Турки зовут его Стамбулом. Азиатчина. Святой Софийский собор обнесли минаретами, налепили полумесяцев, ныне это мечеть во славу Аллаха. Дай бог нам исправить несправедливость.

— Хотите лично минареты порубать, Конрад Карлович?

— До этого охотники найдутся. Мне бы по-скромному — утопить корабли, что минареты охраняют.

Берг тоже опустил бинокль.

— Внутрь рискнете, коль приказ будет?

— Непременно. Закавыка — как обратно выбраться, когда турок начнет нас нежно любить.

— Будете решать задачи, старпом, по мере их поступления. Командуйте погружение. Уходим домой.

— Есть. Скажите, капитан, — спросил Ланге уже на нижней палубе. — Как вам сие — построить лодку, взрастить экипаж и уйти навсегда?

Берг помедлил с ответом.

— Привык. «Щуку» оставлял — сердце рвалось. С «Барракудой» проще. А ныне не до возвышенных чувств. Видел корвет в тумане? Таких зверюх у них восемнадцать. Чтоб у турка остались лишь рыбацкие фелюги, надо много таких «Катранов».

— Война. После нее долго мир будет, да, Александр Маврикиевич?

Кавторанг усмехнулся. До чего же они разные. Живой и общительный Карл чем-то напомнил Малыша Джона. Семья Ланге долго жила среди русских. Размеренности и педантичности, как у Бергов, у них почти не осталось.

— При встрече спросишь у генерал-адмирала. А звезды на погоны собирай не медля. Следующая, говоришь… Нам бы эту кампанию пережить.

Опять до темноты крались на глубине, выгребая против течения. Штурман превратился в собственную тень от усталости. Синявин заорал, как резаный, в лодочной тишине: во сне к нему приползла крыса. Берг скривился: в замороженном и пустом корпусе из Питера не могли завести. Значит — уже местный грызун.

Среди Черного моря при погружении на перископную ввиду очередного парохода один из гардемаринов воскликнул шепотом:

— Навстречь под водой движется подводная лодка!

Ланге ужом протиснулся в рубку и приник к иллюминатору. Точно — впереди слабо мерцал источник света.

— Расстояние не меняется. Полагаете, господин гардемарин, она идет впереди?

— Не могу знать, ваше благородие. Верно, кормовой огонь.

Старпом глянул на вахтенного офицера с насмешкой и жалостью.

— Видимость под водой четыре сажени. Вы в самом деле решили, что засекли чужую подлодку? Ваш рапорт, офицер, войдет в историю. На будущее при спуске с мостика в рубку извольте соблюдать аккуратность. Вы своей военно-морской лапищей ходовые огни включили.

Если недавнему выпускнику Морского кадетского корпуса почудилась встречная лодка, что подумала вахта парохода, увидавшая под водой светляк?

До Севастополя больше ничего примечательного не запомнилось. Только порт оказался не конечной точкой пути. К огорчению Макарова, его друга отзывали в столицу.

— Приказ есть приказ, Степа. И он правильный. Ты в курсе, я только в походе хорошо командую. На берегу должен сам быть и во все нос сунуть. В Питере сразу четыре штуки закладывают из серии «Катран», а я пробовал семисоттонную пробить. На полтора месяца отлучился — и вот, получите-с.

— Да ясно. Неужели сам не хочешь турку торпеду влепить?

— Поручаю тебе.

— Не заржавеет. Кстати, Саш, для чего такая здоровая, семьсот тонн? Куда на ней идти сподобился?

— Куда Государь Император пошлет, — Берг грустно улыбнулся. — В Ла-Манш.

— Господа офицеры! По велению Его Императорского Величества Россия объявила войну Турции.

Ожиданная неожиданность на миг лишила всех дара речи. Затем по залу пронесся возмущенный ропот. Манифест Александра Второго зачитал Кишиневский епископ во время торжественного молебна. О начале войны Черноморский главнокомандующий узнал из каблограммы от цивильного лица. Сухопутные силы только-только начали выдвигаться к румынской границе и Кавказу, флот на рейдах и в гаванях, а не у неприятельских портов.

— Государь Император ожидает от нас верности долгу, отражения возможных турецких десантов и защиты наших берегов, — продолжил адмирал Аркас, словно не замечая растерянности офицеров. Внезапность первого удара — непреложное правило военной науки. Никому не понятно, из каких таких резонов царь ею пожертвовал.

Оборонительный дух указаний о действиях крымчан уронил воинский настрой. Русские начнут наступление на Кавказе и на Балканах. Внук спросит: где турков бил, деда? Тот в ответ: на курорте в Крыму отсиживался, ордена за выслугу лет накопил. Тьфу!

Отпустив командиров сухопутных частей, капитанов «поповок» и комендантов гарнизонов, адмирал собрал тех, кто не хотел сидеть на пятой точке в ожидании реляций о чужих подвигах.

— Степан Осипович, «Троянский конь» готов?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Сколько времени нужно?

— Сутки. «Константин» в готовности, лодки тоже.

Адмирал приблизился к капитан-лейтенанту вплотную. Молодцом выглядит Макаров, взгляд прямой, уверенный, открытый. Сейчас пойдет в бой. А ведь совсем недавно Аркас тоже так мог, выкрикивая команды с мокрого от непогоды мостика. Теперь — кабинет…

— Не боитесь пускать в ход сразу все лодки?

— Не ждут они нас, Николай Андреевич. В первый налет чистое истребление выйдет. Далее трудней окажется.

— На том и ладно. Бери лихтер, грузись. С Богом!

С мостика «Константина», неторопливо гребущего на юг на восьми узлах, дабы не напрягать машины тянущихся позади лодок, Макаров разглядывал горизонт. Вахтенные еще глазастее, но не им делать выбор при виде вражьих дымов. С другой стороны, коли встретятся броненосцы по пути к Босфору, он может в деле проверить подлодки на просторе да на глубинах.

Вслед за пароходом, превращенным в матку для четырех торпедных катеров, в плавбазу субмарин и одновременно в малый крейсер с трех- и шестидюймовыми орудиями, следовали четыре легкие субмарины «Акула», «Пиранья» и «Терпуга» с торпедами и минный заградитель «Тунец». Пятисоттонные «Катран» и минзаг «Кальмар» рассекали волны тут же; они способны обойтись и без плавбазы, но близость «Константина» изрядно сократит время получения торпед и мин.

Степан Осипович нервически стискивал руки и в то же время ощущал счастье чрезвычайное. Пока раскачиваются в питерских дворцах, он сделает первые выстрелы этой войны по вековечному, прямо-таки органическому врагу русских. Сейчас им будет и Чесма, и Синоп. Главное — новое оружие. Если не допустить ошибок, мир узнает о русских подлодках и содрогнется.

Непонятно поведение Константина Николаевича. Как войной запахнет, великие князья стаей летят на фронт. Отчего генерал-адмирал не в Севастополе? Почему не у штурвала?

К счастью капитан-лейтенанта, он успел покинуть порт за полсуток до августейшего повеления — не рисковать, к турецким берегам зря не лезть и вообще ненужную энергию не выплескивать. Усилия Берга пошли прахом. Братья Романовы продолжали считать субмарины оружием береговой обороны. Эдакими потаенными «поповками».

Потому-то первый и, возможно, единственный раз в жизни Макаров командовал эскадрой в семь вымпелов, получив достаточно смутный приказ топить все, что несет турецкий флаг, не имея понятия о действии крупных лодочных сил и тактики их применения, так как эта тактика рождалась только ныне. На Черном море один Берг рискнул сходить к чужим берегам. Возможности лодок, особенно усиленных плавбазой, являлись слишком большим секретом, чтобы его раскрыть врагу, проводя маневры. Русскому флоту, как и сухопутной армии, не привыкать учиться в бою.

Оттого Степан Осипович не обольщался. Подготовка экипажей не закончена, некомплект имеется. У самой крупной торпедной субмарины недостает двух офицеров. Старпом капитанствует, после списания гардемарина Синявина вахту несут унтеры наряду с офицерами.

За сорок пять миль до Босфора с «Пираньи» отсемафорили о пожаре в машинном. Огонь потушили, лодку взяли на буксир. Макаров сделал зарубку в памяти — коли все кончится хорошо, подумать о снастях для тушения пожаров под водой.

План загнать эскадру в Золотой Рог, как предлагал Берг, казался Макарову избыточно дерзким. Можно потерять половину лодок в первом же бою. Хорошо, приказ о походе на Константинополь не от великого князя исходит, а то как бы еще посмотрели на его изменение.

Лодки попарно швартовались по бортам, чтобы «Акулу», «Терпугу» и «Кальмара» догрузить мазутом. Ланге тоже запросился — маневры в Золотом Роге истощат батареи, их заряжать за счет мазута.

Собрав командиров в кают-компании «Константина», Макаров рассказал диспозицию.

— В Золотой Рог пойдем втроем: я на «Акуле», «Катран» и «Кальмар». «Пиранья» на электричестве двигаться может, потому охраняет «Константина». Мичман Раскатов, на «Терпуге» следуйте к Зонгулдаку топить турецкие транспорты и любые вооруженные пароходы. Лейтенант Логинов, принимаете командование «Константином». Минируете проходы от Босфора вдоль западного побережья и пройдите до устья Дуная. Сами в перестрелку с турком не вступайте, у вас «Пиранья», «Тунец» и катера.

Раскатов приуныл. Охота в Золотом Роге манила крупной дичью. На северном берегу «Анатолии» угольщики да разве что канонерки. Наверняка есть броненосцы на кавказском берегу, но к Батуму и в Крым не хватит мазута.

Спустившись в центральный пост «Акулы», капитан-лейтенант извелся терзаниями — все ли предусмотрел да разъяснил подчиненным. Море не суша, вестового не пошлешь. О каждом узнаешь только в Севастополе. А отвернется Фортуна, и сгинет кто-то вовсе. Тогда гадай оставшуюся жизнь, несешь ли грех, что не додумал, не сделал, или корабль погиб от причин совершенно роковых.

Крались куда осторожнее, чем Берг два месяца назад: война. Даже ночью шли под перископом, дабы не потревожить осиное гнездо, ныряя и уворачиваясь от встречных судов.

Крадущаяся под водой субмарина кажется потусторонним существом. Черная в черном, чуть сереют овалы иллюминаторов на рубке, куда просачивается свет из центрального поста. Почти бесшумная, лишь негромко шуршат винты на среднем ходу и тихо чавкает паром машина. Связанная с атмосферическим воздухом только двумя трубками, готовая в любую минуту втянуть их, замуроваться и нырнуть в глубину, полностью отрезанная от среды и, кажется, от всего земного существования. Смертельно опасная, ибо ее торпеды несут гибель любому кораблю, а любая серьезная поломка убьет свой экипаж.

Большую часть следующего дня тройка подводных убийц провела у входа в залив, иногда переговариваясь через колокол и подвсплывая на перископную глубину. Макаров решился начать рейд в глубь Золотого Рога за час до заката. Ночь укрывает лодки, но и затрудняет ориентирование. Зайти в залив нужно зрячими, не столкнуться с парусной мелюзгой, верно выбрать цели. В предзакатный час и после захода солнца целых три обязательных намаза (молитвы) — Аср, Магриб и Иша. По крайней мере, так молятся татары близ Севастополя. Обратив взор к Аллаху, правоверные меньше глазеют на волны.

Корабли снова разделились. «Кальмар» замер в ожидании, «Акула» и «Катран» пристроились к испанскому пароходу. За ним получается следовать без перископа, на слух.

— Прошли девять кабельтовых, ваше благородие, — шепнул штурман. — Бухта расширяется.

— Сигнал «Катрану», всплытие под перископ.

Макаров жадно прильнул к окуляру. В кабельтове удаляющаяся корма испанца. А вот и то, что нужно. В зареве вечернего солнца спереди справа по курсу показалась главная стоянка османского флота.

— Убрать перископ. Четыре кабельтовых за пароходом. Слухач, «Кальмара» слышно?

— Так точно, ваше благородие. Сзади они. Тихо.

Когда-нибудь враг тоже опустит в воду слуховые трубы, и будем молиться на малошумность лодок. А ныне она вредит. Можно наскочить друг на друга в глубине.

Даже на двух узлах четыре кабельтова минули быстро. Капитан снова рискнул поднять перископ. Темнеет. Тяжеловесные туши с высоким рангоутом заняли весь северный берег. В глубине залива и ближе к главному фарватеру виднеется большой корабль.

— Передать нашим — ждать!

Если это он, то потопление броненосца окупает не только нынешний рейд, но и постройку всех черноморских лодок. На нем горят огни, на палубе видно шевеление. Из двух труб подымается дым — машина под парами.

Говорят — вот момент истины. Чаще всего заветный миг, после которого жизнь делится на «до» и «после», проскакивает, как вспугнутая птица. Макаров сознавал, что ждать около часа, пока стемнеет. Если «Мессудие» ляжет на дно, история морских сражений направится совсем по другому пути, ибо в формуле успеха появится новая переменная. Две торпеды, назначенные турецкому броненосцу, стоят по четыре тысячи рублей. Огромный корабль водоизмещением девять тысяч тонн — не менее восьми миллионов.

Ближе к берегу, обращенные к лодке кормой, замерли другие турецкие корабли. Макаров позвал к перископу старпома — мичмана Олега Трофимовича Лещенко.

— Узнаете?

— Что поболее, «Азизис» или «Османие», в темноте не отличить, ваше благородие. Два поменьше — типа «Ассари-Шевкет». Красиво стоят, что бочонки в лабазе.

— Мне, признаться, тоже неловко. Как спящего режем в постели. — Макаров вернул себе перископ и осмотрел панораму гавани по кругу. — Но как вспомню, что башибузуки творят с православными, жалею, что торпед лишь четыре да шесть на второй лодке. Привыкли, заразы, им все можно с беззащитными и безответными — избить, убить, насиловать, забрать ребенка в янычары, отобрать дом. Кончилось их время. Теперь и мы можем вас за нежное место щупать. Слухач, что слышно с «Катрана»?

— Кабельтовых в двух, ваше благородие. То слышен их винт, а то нет.

— Тогда благослови, Боже, на дело правое, спаси и сохрани, Николай-угодник. Прими души, Господь, басурманов окаянных, — Макаров перекрестился. — Приготовиться к торпедной атаке.

Торпедный аппарат — не башенное орудие, не поворачивается. Перископ стал точно по курсу лодки, осталось ее довернуть, прицелившись во врага диаметральной плоскостью корпуса. Когда уже изобретут торпеды, способные стать на нужный курс после пуска?

— Малый вперед, лево руля. Первый аппарат, товсь! Второй аппарат, товсь!

Два носовых аппарата, невидимые с поверхности, пришли в движение. Неподвижность торпед, спящих в походе в тесных решетчатых клетках, сменилась пружинной стойкой тигров, увидевших буйвола и готовых к прыжку.

— Первый, пли! Малый вперед, право руля! Второй, пли! Стоп, машина! Малый назад!

Стреляя с полутора кабельтовых, дистанции лишь вдвое больше длины самого броненосца, можно позволить себе выбрать подходящее нежное место на корпусе.

Взрыв тряхнул лодку, затем второй. «Катран» должен услышать, что огневая потеха началась, и его очередь сказать свое веское слово.

На пламя «Мессудие» больно смотреть на фоне ночной тьмы. Там рвануло снова, отдавшись в переборках «Акулы», над клубами дыма взвился гейзер перегретого пара — взорвались котлы.

Решив, что флагману достаточно, капитан повел перископом вправо, услышав, как бухнуло с той стороны. Ланге не дремлет. Справа и впереди от «Акулы» что-то весело горит. На фоне зарева черный рангоут мачт и стеньг с поперечными реями кажется лесом кладбищенских крестов над кораблями некрещеных турок.

— Малый вперед, право руля.

Макаров оторвался от наглазника и увидел устремленные к нему лица. В запале забылось, что он один на борту знает, что означал близкий взрыв.

— Господа! — начал он торжественным и чуть дрожащим голосом. — Мы утопили броненосец «Мессудие»! Ура!

Лодка содрогнулась от крика больше, чем от взрыва. Столько лет службы, столько походов в железном гробу… Значит, не зря!

— Не время праздновать! По местам стоять, третий аппарат, товсь. Четвертый, товсь.

Старпом, изнывая, вцепился в перископ. Увидел разваливающийся на куски флагман, повернул трубу к броненосцам поменьше. Три из них стоят столь плотно, что, даже вильни одна торпеда, точно угодит одному из них под бронепояс.

— Турок прожекторы зажигает. Полтора кабельтовых, лучше не тянуть, ваше благородие.

— Стоп, машина, — лодка медленно продолжила циркуляцию по инерции, и черный отвесный штрих в визире постепенно совместился с кормой «Османие» или чего-то подобного. Христианских младенцев хотите? Ошибочка, пришли христианские взрослые. — Третий, пли!

Невидимая во тьме торпеда, несмотря на пушистый пузырьковый шлейф, рванула в свой первый и последний поход.

— Стоп, машина! Средний назад правым мотором.

На реверсе лодка плохо слушается руля. Проще так — одним электромотором или вообще запустив оба в раздрай. Когда в перекрестии появился новый корпус, «Акулу» встряхнуло очередной раз. «Османие», или как там его зовут, совершенно испортился.

Четвертая торпеда снова показала непослушный норов. Она мелькнула мимо кормы приговоренного к закланию турка и устремилась вглубь в поисках другой жертвы, до которой оказалось около полумили.

— Мичман, гляньте, кого мы обидели.

— Не узнаю, ваше благородие. Трудно глядеть, пожары там. Не казематный, башня впереди. Стало быть — «Иджалие».

— Если только не Ланге его упокоил. «Мессудие» и один типа «Османие» — точно наши, — Макаров гаркнул в переговорную трубу. — Средний вперед обе машины, право на борт! Погружаемся на тридцать пять футов.

— Можем дно зацепить, — с сомнением в голосе заявил старпом.

— У «Мессудие» осадка была двадцать шесть. Что-то под килем оставалось, верно? Слухач, «Катрана» слышно?

— Так что оглох он, ваше благородие, как сверху рвануло, — доложили из второго отсека.

— Мать твою якорем… Мичман, двигай три кабельтова к южному берегу и стоп. Я — в нос.

Русский моряк находчив и сообразителен. Зато в самый неожиданный момент на него набрасывается отупение, валит с ног и выгрызает мозг.

Матрос сидел на посту, раскачиваясь. Меж пальцев правой руки, прижатой к уху, проступила кровь.

— Какого ж лешего он прибор не снял по команде «пли»? — Макаров спохватился, что драть морячка бесполезно. Не узнает он начальственного гнева, пока слух не вернется. Повернулся к другому. — Ты что сидишь, брюхо чешешь?

— Так Василия вахта…

По коровьим глазам второго слухача, мелкого конопатого бездаря из осеннего пополнения, капитан догадался, что тот боится потерять уши. Рывком выдернув калеку и направив его пинком в самый нос, Макаров повернулся к трусу.

— Приступить! Мне нужен «Катран». Услышишь его, прибор снять.

— Есть, ваше благородие…

— Сигнальщик, отбить, что у нас все в порядке.

— Есть отбить.

— Слышу винты лодки. Удаляются, — запричитал конопатый. — Ваше благородие! Они отбили, у них тоже в порядке.

— То-то, — Макаров пробрался в центральный. — Малый вперед, всплываем под перископ.

На южном берегу турки замерли, то ли в страхе, то ли от неожиданности. А может, последний намаз отрабатывали. Гибель флота — не повод прерывать общение с Аллахом. Даже если прилетит торпеда под твой броненосец и всевышний собеседник вдруг станет близко-близко.

На севере залива творился ад. «Мессудие» провалился ниже казематов. Фок и трубы торчали из воды в одну сторону, грот и бизань в противоположную. Часть рангоута лениво горела, подсвечивая картину гибели флагмана.

«Османие» или его братишка потерял корму. Из-за клубов дыма частности не разобрать. Вестимо, его возможно поднять, попу приклеить и в строй поставить, но долго, муторно, дорого. У «Акулы» появится повод снова навестить Золотой Рог.

Восточнее — сплошная полоса пожаров и дыма. Там отработал «Катран», не ведая жалости. Где-то в этих краях встретила свою судьбу четвертая торпеда «Акулы». Конечно, флот поврежден или погиб далеко не полностью, но ущерб огромен. Для постройки и покупки броненосцев Турция обвалила финансы, обанкротилась и перешла под иноземное управление Англии и других кредиторов. И все ради этого костра.

— Идем на выход. Машинное, развести пары. Лево руля, малый вперед.

Лодка потащилась к Босфору медленно, боясь наехать на спину «Катрану». Справа по борту уходили во тьму корпуса небольших торговых судов. В воде рвались снаряды, но ближе к военным кораблям. Пулять сюда турки страшились, дабы не попасть в нонкомбатантов.

За пару часов подтянулись к проливу. Правая машина исправно крутила динамо, заряжая подсевшие за ночь батареи, винт второго борта понемногу толкал корабль вперед.

— Слухач, взрывы далеко. Слушай «Катрана».

— Передают, беда у них, ваше благородие!

— Стоп, машина!

Макаров ругнулся про себя. Подводный язык колокола беден. Много ли сообщишь, когда вся передача из числа ударов сообщения. Два боя — неприятность. Зато как богат язык подводника, если он рассержен и решительно не знает, что делать дальше!

Лишенная хода лодка остановилась и показала рубку на поверхности.

— Ваше благородие, вижу «Катрана»! — доложил Лещенко. — Рубка над водой, назад сдает.

Макаров схватил бинокль и рванул к трапу. Вынырнув из люка, он увидел необычную картину: лодка Ланге разгоняется, упирается в невидимое препятствие, подымает за кормой бурун, упирается, затем откатывает назад.

Примостившийся рядом старпом опустил бинокль.

— Кажись, цепь натянули. Что ж он снизу не пробовал?

— Сдается мне, пробовал. Если не одну, а две цепи пропустили, выше и ниже, мы попали, как кур в ощип.

— Что делать, ваше благородие?

— Пока наблюдаем и малым ходом отползаем.

На глазах Макарова и Лещенко капитан «Катрана» опробовал акробатический трюк. Он сдал назад, чуть ли не до «Акулы», врубил «полный вперед», погружаясь на перископную. Перед самой цепью нос субмарины вылетел из воды. В бинокль было видно, как корпус завис в неустойчивом равновесии. С турецкого форта ударил прожектор, в саженях десяти от лодки разорвался снаряд.

— Принимай балласт в носовые! — прошипел Макаров, словно тот капитан мог его услышать. Ланге догадался сам. Сверкнув винтами в воздухе, «Катран» носом свалился в пучину. Вдогонку понеслись нестройные пушечные выстрелы.

— О дает! — восхищенно протянул старпом. — Степан Осипович, нам что, тоже так прыгать блохой?

— Не выйдет. У них машина мощнее, «Акула» выдаст себя и застрянет. Отступаем назад, с рассветом ложимся на грунт. Ждем.

— Так, ваше благородие, утром «Кальмар» мины выставит.

— Он — выставит, турки напорются, потом мы проскочим. Не будут же они Золотой Рог вечно запертым держать. Здесь иностранных бортов — полсотни.

Потрескивая обшивкой и шпангоутами, субмарина легла на ровный киль на глубине восьмидесяти футов прямо у главного фарватера. Взрывы стихли. Очевидно, турки умаялись лупить по воде, а в побитых кораблях все положенное рвануло.

Лодка замерла. Капитан собрал офицеров.

— Сидим тихо. О нас не должны знать. Османы могут водолазный колокол опустить. Им негоже слышать наши голоса. Кто шумнет — лично по всплытии за борт выброшу. Слушать винты. Как судоходство возобновится, сядем кораблю на хвост и выберемся.

— Сколько ждать-то, ваше благородие? — штурман произнес то, что у всех крутилось на языке.

— Не могу знать, — раздраженно прошипел Макаров. — Неделю или год. Еженощно всплывать на проветривание. Оксилит есть. Две кружки воды в день, половинный паек. Умываться ночью соленой водой. И молчать! Несогласного пристрелю самолично.

Как описать десятки часов, когда ровно ничего не происходит, сидишь без движения в тесном, душном, полутемном отсеке, и от тебя ничего не зависит? Хлеб с солониной, крекер, чай с куском сахара два раза в день — главные происшествия. Поход в гальюн выливается в целое событие. Ночные всплытия для проветривания, набрать воду на гигиену да продуть фекалии за борт — эпохальные вехи.

Оглохший слухач сошел с ума. Не контролируя голос, он начал выть и жаловаться. Его связали линьком, засунули тряпку в рот. Через полсуток матрос тихо помер. Макаров прошептал над ним молитву, приказал снять форму и примотать к ногам груз. Ближайшей ночью тело перевалилось через люк, исчезнув навеки в черной воде.

На четвертые сутки с востока донесся взрыв. Кто-то опробовал днищем минное заграждение «Кальмара».

— Отлично. Турок пробовал войти в Золотой Рог.

Конопатый акустик засек винты идущих парой малых судов.

— Всплываем? — никто не произнес вслух, но у каждого в глазах этот вопрос.

— Рано! — Макарову самому невтерпеж, но капитан обязан быть крепким за весь экипаж. Его воля сильней, чем двадцати семи офицеров, унтеров и матросов, вместе взятых. — Пусть протралят.

— Бабах! — сообщило море через полчаса. Может, турки мину уничтожили. Или мина турка. Из-под воды не видно.

Через восемь часов нечто крупное прошло из Босфора в Золотой Рог.

— Господа, проход открыт. Не известно — постоянно ли. Ждем попутного проводника, — распорядился Макаров, вглядываясь в осунувшиеся лица с потрескавшимися губами. Он искал малейшие признаки бунта. Не находил. Народ держался, верил и молился.

Попутки ждали часа три. Видать, здорово струхнули иностранные купцы. Как ни засиделись в османских объятиях, но лезть пузом на мины — невелика радость.

— Идут к Босфору, ваше благородие… Двое. Нет, еще винты.

— К всплытию по местам стоять. Двоих пропускаем, под третьим идем.

На шестидесятифутовой глубине «Акула» зацепилась на пяти узлах за винтами парохода. Штурман потел и седел, пытаясь высчитать местонахождение лодки с точностью до пяти саженей. Макаров, поминутно дергая штурмана, слухача и машинное, вел лодку так, что всплыви — и нос ударится в перо чужого руля. Да что слухач, метровые винты гремели сверху и впереди так, что зубы ныли.

— Мы в Босфоре, — просипел штурман.

— Пароход берет вправо, — добавил матрос.

— Лево на борт. Средний. — Макаров промокнул по привычке лоб. Пот не выступал от нехватки воды. — Дай бог, выбрались.

За день лодка преодолела только треть пути до северных ворот пролива. С наступлением сумерек подвсплыли, прогрели котел и пошли живее. В Черном море Макаров велел двигать полным, от судов не прятаться и уходить под воду только в случае прямой атаки. Однако уже в десяти милях от Босфора горизонт опустел — ни дымка, ни паруса. Ныне идти в Россию через турецкие воды и нейтралы не рискнут, остальные прижмутся к берегам.

Экипаж «Акулы» в Севастополе встретили как выходцев с того света. Благо что не обстреляли, хоть лодка шла на поверхности и с поднятым Андреевским флагом.

Адмирал примчался в порт при известии, что пропащие стали у бочки. На пирсе обнял заросшего щетиной Макарова, наплевав на строевые правила «подход-отход-фиксация».

Капитан-лейтенант вместо рапорта прохрипел пересохшим горлом:

— Остальные?

— Все вернулись, дорогой вы наш. «Терпуга» вот только…

— Затонула?

— Нет. Идемте, Степан Осипович. Верите ли, на завтра по вам панихиду заказали.

Капитан «Константина» Логинов торопливо пересказал новости, пока Макаров пил воду, брился и снова глотал самую дефицитную в морском походе жидкость.

Сутки «Тунец» украшал минами северо-западный берег, трижды подходя к плавбазе на пополнение гостинцами. Затем двинулись к Дунаю, нагнали медленно плетущийся однобашенный монитор «Фетх-уль-Ислам», который, надо полагать, тащился к устью из какого-то черноморского порта. «Тунец» без труда подкрался к нему справа-сзади и воткнул торпеду. Каким-то невероятным чудом турок удержался на плаву. Вероятно, из-за какого-то изъяна удар пришелся слишком высоко. Логинов убедился, что при таком крене не может стрелять ни единый корабль в мире, подошел ближе и распахал его небронированную палубу из шестидюймовки. Триста тридцать пять тонн водоизмещения не бог весть что по сравнению с «Мессудие». Но, глядишь, нашим солдатам чуть легче придется на Дунае. Потом на глаза попался вооруженный пароход, осмелившийся выстрелить издали. Больше он не стрелял и не попадался. Лейтенант спустил в воду катера, опробуя этот вид оружия. При отсутствии большого количества малокалиберной артиллерии попасть в катер сложно. Единственно, наполнение машины паром из котлов «Константина» и спуск на воду заняли около четверти часа. Турок мог обратиться в бегство, но не стал.

Следующий экипаж оказался благоразумнее. Увидев катера и султан взрыва предупредительного снаряда, турки застопорили машину и дружно погребли к берегу, не удосужившись открыть кингстоны. Призовая команда смогла дать судну ход, после чего Логинов счел за лучшее не искушать судьбу. Жаль только, что пароход разгрузился на Дунае и в русские объятия попал порожним.

Ланге жестоко повредил и заклинил вертикальный руль во время прыжка через цепь. Даже при движении на одной левой машине «Катран» уваливался влево. Включая винты враздрай, лейтенант кое-как довел корабль до точки встречи с «Кальмаром». Они ждали «Акулу» сутки, потом минзаг сделал вход в пролив опасным и взял «Катрана» на трос.

Ход двух лодок под водой на буксире — вещь практически невозможная. Тем не менее, они ползли под перископом с черепашьей скоростью, так как у торпедной лодки вращался только левый винт. Согласуя действия колоколом, ныряли на сорок-пятьдесят футов, когда опасались удара в надводный корабль. Вдобавок миль за сто от Севастополя на «Кальмаре» опустели баки — при буксировке расход растет стремительно. У «Катрана», наоборот, мазута вдосталь, но нет шланга. Нашли шину и зарядили аккумуляторы буксира от динамо второй лодки, и так пять раз. Поэтому жалкие сто миль побороли за трое суток, словно парусник, лавирующий против ветра.

«Терпуга» села на мель неподалеку от Ялты с открытым рубочным люком и тухлым запахом изнутри. Туда спустился матрос, не вышел. Второго обвязали тросом, спустили, вытащили без сознания.

— Там ядовитый газ, — Макаров сбрил последние следы щетинного безобразия и вновь хлебнул воды. — Что с экипажем?

— Не известно, ваше благородие. Вас не было, дали каблограмму в Питер. Лодку сняли с мели и завели в Балаклаву.

Капитан-лейтенант осмотрел себя в зеркало. Лицо серое, несвежее. Ладно, здоровый румянец нагуляем потом.

— «Пиранья» в ремонте?

— Так точно.

— Командира, одного вахтенного офицера, боцмана, двух кондукторов и двух матросов с нее снять, отправить на «Терпугу». Нагнетатель на продувку в Балаклаве найдем? Кроме гнили, может водород рвануть. Я к адмиралу, потом поедем разбираться. Да, лейтенант, баньку прикажите. Неделю только соленой водой подмывался.

Лодка понуро покачивалась у бочки. Люк закрыт, на мостике караульный. Два передних торпедных аппарата пусты. Макаров распорядился оттащить ее к пирсу.

Из люка шибануло трупным смрадом. Даже через полчаса после закачивания воздуха под большим давлением из лодки продолжало нести. Стоявшие вокруг моряки потянули с головы пилотки, фуражки и бескозырки: о судьбе экипажа можно не спрашивать.

Когда разбухшие тела мичмана и его команды оказались на берегу, Макаров распорядился поощрить матросов, сделавших страшную работу, премией по пять рублей и по две чарки водки каждому. Лодку на сутки оставить на продувке, затем выяснять причину несчастья.

До Севастополя докатывались отзвуки беспримерного избиения в Золотом Роге. Безвозвратно погибли крупнейшие «Мессудие» и «Махмудие». Про «Иджалие» промолчали. Это — жертвы «Акулы».

Два небольших казематных корвета по две тысячи четыреста тонн «Авни-Аллах» и «Муини-Заффер» погибли от торпед «Катрана». Чуть более крупный броненосец «Фехти-Буленд» с корветским парусным вооружением лег на борт, обмакнув стеньги в воду. Его обязательно поднимут. Скорее всего — для разделки на металл.

В ночной суматохе снаряд утопил мелкое цивильное судно, стоявшее на якоре неподалеку от места, где померещился перископ.

Итого шесть крупных и средних броненосных корабля утрачены навсегда или, по меньшей мере, выведены из строя до конца войны. Ущерб в денежном выражении — больше 20 миллионов рублей. Человеческие потери сравнительно невелики. Османы сообщили о 263 погибших и сколько-то раненых.

На этом драма Золотого Рога не окончилась. При попытке входа в бухту подорвался на мине и погиб британский партикулярный пароход. Один из портовых буксиров, снаряженных тралить выход, взорвался и затонул вместе с экипажем. Сообщали о двух уничтоженных турецких торговых кораблях на северо-восточном побережье, это могла быть работа «Терпуги». Наконец, на минных заграждениях «Тунца» закончила свои дни небронированная канонерская лодка и, в лучших традициях, тральщик при разминировании.

Турки впали в ступор, антимусульманская общественность Европы ликовала. Англичане и в некой степени австрийцы разразились протестами по поводу «нецивилизованных средств ведения войны, выразившихся в минировании международных судоходных путей». Российское Министерство иностранных дел тихонько взблеяло об опасности захода в воды государств, где ведутся боевые действия.

Самой неожиданной оказалась реакция Морского министерства, где, похоже, в ступор впали ровно так же, как и в Стамбуле. Османы не ожидали разгрома, наши — успеха. Через сутки после возвращения Макарова пришло веление великого князя «без крайней на то необходимости воздерживаться от минирования иностранных торговых путей, дабы не затруднить грядущее подписание мирного соглашения». Августейший миротворец до сих пор вспоминал унижения 1854–1855 годов, опасаясь царапнуть нежную британскую душу, и без того опечаленную первой английской жертвой в турецкой войне. То, что на британских верфях для Оттоманской империи усиленно строился новый мощный корабль, систершип «Мессудие», а на турецких броненосцах старшие офицеры — почти сплошь английские подданные, ничью душу трогать не должно.

И не трогало, пока у России не появились субмарины и такие капитаны, как Макаров. Зато начальники остались прежние.

Генерал-адмирал появился в Севастополе в мае, когда случайная нейтральная лохань опустилась на дно у северных ворот Босфора, где османы тщательно тралили и клялись, что от мин чисто.

Константин Николаевич вручил «Анну» Макарову, Ланге и другим офицерам за операцию в Золотом Роге, затем объявил взыскание Аркасу за продолжающиеся подрывы нейтралов. Пожилой адмирал принял к сведению не первый и далеко не последний нагоняй за долгую службу, которая только в романах именуется беспорочной.

Затем Его Императорское Высочество изъявили желание осмотреть корабли. Утолить его желание оказалось несложным, ибо «Пиранья», «Катран» и «Терпуга» находились в ремонте, оба минзага перевелись в статус береговой обороны, так как ходить в дальние походы всего с парой торпед несерьезно. После первой вылазки одна лишь «Акула» из торпедных лодок осталась способной угрожать турецкому судоходству.

Торжественное доведение высшей воли до умов офицеров протекало в Балаклаве, чья бухта отныне дарована подводным лодкам.

— Нужно срочно устанавливать правила подводной войны, — вещал морской командующий перед командирами субмарин и капитанами кораблей. — Победы над турецким флотом есть замечательное дело. Только о международном престиже России нельзя забывать.

Наши враги тонут — вот и весь престиж, было написано на лицах подводников. У Константина Николаевича имелось другое мнение.

— Утопление из-под воды цивильного судна рассматривается как пиратство. Нападающая сторона обязана остановить его предупредительным выстрелом под форштевень, изъять документы, предоставить возможность спастись на шлюпках, вплоть до помещения пленяемых на борт.

— Разрешите обратиться, ваше высокопревосходительство. Лейтенант Ланге. Каким образом может предупреждать подлодка? Торпедой под мидель?

Великий князь с неудовольствием поморщился. Его красивые рассуждения испачкались о прозу жизни.

— Не мы с вами придумали международные правила, не нам их изменять, господин лейтенант. Нельзя обольщаться первым успехом. Адмиралтейство убеждено, что конфуз осман проистекает от неожиданности и повторен быть не может. Ныне следует сосредоточиться на охране наших берегов. Мы полагаем, турецкие броненосцы начнут рейды у побережья Румынии и Молдавского княжества, дабы помешать снабжению морем наших войск на Балканах.

— Здорово! — вырвалось у Макарова.

— Простите?

— Виноват, ваше высокопревосходительство. Скорее бы начали, а не выковыривать по одному из Золотого Рога.

— Вы забываетесь, капитан-лейтенант. С очевидностью ясно, что нам не хватает транспортов, а у турок семь броненосных корветов, мониторы, бронированные канонерские лодки.

— Разрешите вопрос, ваше высокопревосходительство. Сколько нужно транспортных пароходов? Два мы пригнали в Севастополь, десяток-другой наберем. Можем и больше, если английскую контрабанду арестовывать. Броненоски утопим попутно.

— Не сметь трогать суда под британским флагом! Адмирал, вы лично обязаны за этим проследить. Броненосцы — да, пускайте на дно, если получится. Но никакой анархии и самодеятельности. Вы — императорский флот, а не пираты с Веселым Роджером. Кому не ясно — с флота вон!

Когда августейшее высочество изволило раствориться вдали, Логинов шепнул Макарову:

— У них и на суше так будет. Каждому солдату скажут: сначала у турка поинтересуйся, не желает ли он в плен, проверь документ, лишь тогда штыком коли.

— Молчать, лейтенант! За такие речи по вам Сибирь плачет, — чуть потише подводник добавил: — Молчать. Даже если вы правы.

На следующие сутки Макаров начал готовить очередной поход. «Константин», «Акула» и «Тунец» пройдутся к Батуму. Два торпедных аппарата «Тунца» — тоже дело, если рядом корабль с запасными. Мины Аркас строго-настрого запретил.

Прислал каблограмму Берг. Поздравлял с возращением из мертвых и желал подольше задержаться в этом мире. Весть о героической гибели «Акулы» и ее воскрешении в Питере наделала шума.

«Константин» неторопливо нес смерть к Батуму, вахта до слез напрягала глаза, высматривая дымы, а командир напряженно обдумывал странное поведение великого князя. Слабый флот, ему подчиненный, побеждал сильного врага, и это отчего-то сильно беспокоило верховную власть. До такой степени, что второй чин державы самолично примчался натянуть поводья. То ли англичан боятся как большую заморскую буку по старой памяти, то ли короткая победоносная война рассчитана на подвиги других. Та же Святая Анна четвертой степени — насмешка. Конечно, ордена по старшинству надобно получать, от «Аннушки» и выше. Но Бергу сразу «Владимира». Нет, для Александра Маврикиевича не жалко, он сто раз заслужил царственную признательность. Но почему капитанам, добившимся самой большой победы в эпоху брони и пара, по младшей «Анне»? Матросам и унтерам только от адмирала «спасибо» да по пять рублей. Стало быть, ордена и звезды ждут других, достойных, коих ради нарочно эта война затеяна.

Дым обнаружился ближе к Батуму, поутру, когда мазут переливался в «Акулу». Заглотав последние капли, лодка отдала швартовы. Макаров отправил на нее командовать Лещенко: пусть мичман набирается опыта.

Капитан турецкого парохода при виде «Константина» и двух субмарин мигом отправил команду к шлюпкам, даже флаг не спустив. Русская призовая команда неторопливо заняла брошенное судно, оценила груз, подняла давление в котле, и новое приобретение РОПиТа взяло курс на Севастополь.

— К бухте идти прикажете, ваше благородие?

— Ждем, лейтенант. Экономим мазут и уголь. Шлюпки часа за три догребут до порта. Если там стоит смельчак, которому мы достойны внимания, сам выйдет. Время на нас играет. Пусть приз подальше убежит.

Дымы показались часов через шесть, зато сразу три. Решительно двигались в сторону «Константина». Возможно, турки опасались нового минного заграждения, не ведая, какую предупредительность к ним проявил генерал-адмирал, и надеялись спугнуть минзаг. Когда проступили очертания броненосного корпуса, Макаров понял, что разинул рот на слишком крупную рыбу. За железным османом коптило небо нечто некрупное, но явно скоростное и броненосное.

— Удираем, лейтенант. Сигнальте лодкам следовать рядом с нами, по приближении эскадры развернуться и встретить торпедами. Но удираем не торопясь. Катерам готовность. Их тоже будем спускать. Против трех кораблей задействуем все силы.

«Константин» развил девять узлов, субмарины пристроились по бокам. Турки разогнались до одиннадцати или двенадцати, быстро сокращая расстояние. Броненосец выстрелил первый раз миль с двух.

— Приглашение к знакомству. Принимаем, Олег Васильевич? Сбрасывайте до шести узлов, катера на воду. Лодкам — зайти вперед, развернуться и атаковать.

Личное изобретение капитан-лейтенанта позволяло спустить катера на шести узлах. Но для подъема необходимо полностью сбросить ход — тут ничего не поделаешь.

С мостика «Константина» неудобно наблюдать, что творится за кормой. Макаров повесил бинокль на шею и вышел на палубу.

Под ярким майским солнцем катера с красными днищами и желтым верхом споро хлопались в волны. Трубы дымят, пар уже рвет стенки котлов. В центре каждого маленького кораблика — по одной духовой торпеде Уайтхеда — Пилкина. С богом!

Капитан-лейтенант проследил за скорлупками с щемящим сердцем. Не подлодки — от опасности в глубину не уйдут. За толщей воды от снаряда не спрячутся. В Севастополь не вернутся, угля на каждом не больше полтонны, бочонок воды и ни крошки еды. В каждом офицер-гардемарин, кочегар, рулевой и минер. Говорить «осторожнее» — пустое дело. Глаза горят, зубы блестят. Утонут, а турка прихватят на дно.

Меж тем субмарины описали циркуляцию и нырнули под перископ, пропуская «Константина» и дожидаясь цель, до которой осталось меньше мили. Мощное баковое орудие броненосца огрызалась каждую минуту, от нее отбрехивалась короткая шестидюймовая пушка «Константина».

Турки первыми добились попадания. Русский пароход судорожно вздрогнул, приняв снаряд кормой. Орудие смолкло навсегда, повалил черный дым.

Лещенко не мог и не должен был это видеть. Он целился в правую скулу османского корабля, казематы которого начали бегло стрелять по катерам и перископам. Броненосец куда меньше, чем «Мессудие», вроде бы пароход-корвет типа «Мукадеш-Хаира» около трех тысяч тонн водоизмещением, но он не спит в ожидании торпеды, как в Золотом Роге, а мчит и плюется огнем.

— Первый, пли! Второй, пли! Погружение на шестьдесят футов! Полный вперед! Лево руля!

Перед тем, как вода поглотила перископ, мичман глянул вдоль борта жертвы. Там два других корабля в кильватере, явно меньше, но не разобрать какие.

К шумам винтов корвета примешался отчетливый глухой удар, но не взрыв. Лодка продолжила левую циркуляцию, турок уже за кормой, взрывов нет. Когда время вышло, и с безнадежной очевидностью стало ясно, что обе торпеды ушли «за молоком», рвануло от души.

— Что за твою мать! Всплываем под перископ!

Макаров в бинокль с «Константина» наблюдал следующее. Пенный след первой торпеды оборвался прямо под передней частью правого борта… и ничего не произошло. Вторая торпеда отправилась за корму корвета. Затем отстрелялся «Тунец», и снова Аллах помог своим правоверным. Торпеда ударила небольшой броненосец у самой кормы, и он остался на плаву, постепенно отставая. На прощание корвет всадил последний снаряд в «Константина». Капитан-лейтенанта сбило с ног. Рухнула дымовая труба. Пожар на корме разгорелся с новой силой.

Но не это привлекло внимание, когда он поднялся, вцепившись в шлюпбалку. Всплывший зачем-то «Тунец» отчаянно уходил вправо, зарываясь носом в волну, а наперерез ему неслась броненосная лодка, похожая на нашу «Русалку». И субмарина трагически не успевала на какие-то секунды.

Когда таранный форштевень канонерки ударил в корму, рубка «Тунца» практически скрылась под водой. Но было поздно. Гром удара и разрываемого металла долетел с полумили. В небо ударил гейзер раскаленного пара: у подлодки взорвался котел. Скорость броненоски упала. Вероятно, ее таранный форштевень увяз в убиваемой субмарине. Туркам это дорого обошлось. Что-то сдетонировало, и в районе миделя расцвел огненный бутон, вознося части палубы и такелажа выше клотика. Кораблик застопорил ход, получив заметный дифферент на нос и крен.

Между поврежденным броненосцем и останками канонерки проскочил пароход, подобие «Константина», только тоннажем поболее. Баковая пушка выпустила первый снаряд.

Макаров метнулся к Логинову.

— Быстрее вправо, чтобы наша оставшаяся шестидюймовка до него доставала.

Звон и грохот очередного попадания подтвердили правоту слов.

— Право на борт! Ничего не получится, ваше благородие! Донесли — машину заливает, давление падает. Удержимся ли на плаву…

Но больше выстрелов не было. Макаров выглянул и узрел сюрреалистическую картину. Саженях в тридцати от турка качалась всплывшая «Акула», ее сигнальщик что-то диктовал флажками экипажу плененного «Аксарая», а флаг с полумесяцем быстро опускался вниз.

Полыхнуло вдали. Катера отработали по подбитому броненосцу «Мукадеш-Хаира». Утопленная канонерка тоже получила торпеду от катера. Из четырех малышей осталось три — один получил-таки снаряд от корвета.

Османы покидали пароход, когда на него по штормтрапу вскарабкались гардемарин и минер с торпедоносца.

— Лейтенант, пароход — наш. Узнайте, «Константин» в Севастополь дотянет?

Отрицательный ответ прозвучал через четверть часа. На турка перебралась не только призовая команда, но и весь уцелевший после османских снарядов экипаж. С русским пароходом ушли на дно шесть торпед из крайне небогатого арсенала Севастополя. Зато на трофее полные трюмы оружия, назначенного абхазским мятежникам.

Лещенко, нагло всплывший прямо под борт османского корабля, пригрозил утоплением под страхом двух оставшихся торпед. Он выпрашивал у Макарова позволения сходить в Батум и пристроить торпеды хорошим турецким людям, но получил отказ. Трофейный пароход с тремя небольшими пушками не отобьется не то что от броненосца, но и от канонерской лодки вроде той, что таранила «Тунца».

Приз в сопровождении «Акулы» вошел на Севастопольский рейд через двое суток, затратив на вояж пять дней. Прибытие омрачилось потерями. В «Тунце», на торпедном катере и на борту «Константина» под огнем «Мукадеш-Хаира» погибло сорок семь человек, два десятка ранено. Погибла подлодка и торпедоносец. Пусть корабль-матку разменяли на больший по тоннажу и мощности исправный турецкий корабль, но «Константин» тоже относится к утратам.

— Поздравляю. Не нужно возражений, капитан-лейтенант, — настаивал адмирал Аркас. — Вы доказали, что Черноморский флот умеет топить броненосцы, когда они атакуют, а не только спят в порту. Успех, несомненный успех. Сегодня же доложу в адмиралтейство и представлю офицеров к награде, гардемаринам похлопочу о производстве в мичманы.

В офицерском собрании отметили победу и помянули не вернувшихся. Неизвестно, почему «Тунец» всплыл и не нырнул вовремя — ошибка или неисправность, а может, повреждение от снарядов корвета. Факт — единственная торпеда, поразившая броненосец в первой атаке, пущена «Тунцом». Догони турок «Константина», русскому пароходу немедленно пришел бы конец. Первая затонувшая в бою российская подлодка ценой жизни своего экипажа вырвала викторию для эскадры.

Трофейный борт превратился в нового «Великого Князя Константина» в память о погибшем корабле. Он отправился в Николаев. Установка дополнительных систерн под мазут, кранов для подачи торпед и мин и особых шлюпбалок под катера — дело не одного дня.

Отдохнув от похода, Макаров первым делом кинулся в доки. Ланге обрадовал, что «Катран», самая мощная лодка Черного моря, будет готова в ближайшие дни. Рули заменили, повреждения заварили, команда рвется в бой.

— Конрад Карлович, вы как думаете, может лодка нести небольшое орудие на палубе, ну хотя бы два дюйма, чтобы предупредительные класть?

— Не задумывался. Надо рубку наращивать, смекнуть, как пушку из нее выкатывать. Да и время погружения растет, коли дым на горизонте. Пока обратно упакуем. Нет, можно, конечно, но не просто.

— Так, а ведь имеются егерские или какие-то горные орудия.

— Степан Осипович, если уж ставить артиллерию, так действительную, а не опереточную. Как станет сбегать торговец, сразу торпедой в булки ему? Нет, лучше пару дырок, а не торпеду тратить. Я за три дюйма, коль дело делать. Кстати, вас пока не было, циркуляр пришел. Шестнадцатидюймовые торпеды более не выделывают. Надобно лодки на маховичные переделывать.

— Японский городовой… Торпеда в «Акуле» на «товсь» вбок выходит. Чем ее там крутить? А катера? Господи, вразуми умников столичных, пока их турок не вразумил!

— Тамошние адмиралы не слышали про ваши катерные подвиги, когда указ царю на подпись готовили.

— Немедленно пишу Бергу. Он вхож, он объяснит. И про пушку непременно напишу. Можно сказать — веление Его Императорского Высочества о выполнении военного этикету.

Макаров не подозревал, что реляция о победе над броненосцем среди моря, то есть в «честном» бою, резко качнула питерский маятник настроения в противоположную сторону. На подводников и катерщиков посыпались милости. Гардемарины, мичманы и лейтенант Логинов вскоре получили прибавление в звании.

Адмирал ломал голову, что делать с Ланге. Лейтенант — потолок для командира малого корабля. А оставить его без новых погон — верх несправедливости. Снайперская стрельба по броненосцам и головоломный прыжок через цепь достойны большей награды, нежели четвертая «Анна». В итоге пришлось изменять должности. Макаров стал заместителем самого Аркаса по подводным и торпедным делам, Ланге — командиром отряда субмарин. Соответственно, и звания могут быть выше — капитана второго ранга и капитан-лейтенанта.

Степану Осиповичу упала на грудь «Анна» второй степени и, как особая монаршая милость, заказ на выделку пятидесяти духовых торпед старого образца.

В далеком Питере Александр Берг получил орден и погоны капитана первого ранга за заслуги в создании российского оружия. Как сказано в документе, «дѣйствительно и совершенно высокополезного, примѣненнаго въ сраженіи при Батуме». При этом окончательные удары нанесли катера, а не подлодки, к тому же к созданию торпед он имел весьма опосредованное отношение. Ну, разве что в Кронштадте спер мину у заводчика Уайтхеда. Традиции не замечать очевидные заслуги, наказывать невиновных и награждать невпопад на Руси имеют древние корни.

Вернулась в строй «Терпуга». Ее экипаж убили газы из машинного отсека. Судя по разбитым лампочкам, корпус подлодки знатно встряхнуло. Писанные кровью морские правила дополнились новым артикулом о проверке продувных снастей после морского боя.

В мае 1877 года сухопутные части Русской императорской армии вступили на территорию Румынии и двинулись к Дунаю. Не надо быть великим стратегом, чтобы понять: на пути к Константинополю нас ждут две естественные преграды — Дунай, весьма полноводный в нижнем течении да укрепленный несколькими фортециями, и горы в Болгарии. Вдобавок турецкая столица являет собой крепкий орешек.

На восточном побережье Черного моря русские войска начали активные действия уже в апреле. Однако наступление на Карс считалось отвлекающим. Одновременно разгорелось очередное антирусское восстание горцев в Абхазии, в сторону Сухума замечено выдвижение турецких войск, поддерживающих повстанцев. У западного побережья крейсируют османские броненосцы. Бойня в Золотом Роге ослабила турецкий флот и задержала начало его операций на Черном море. Но и оставшихся сил более чем достаточно для обстрела побережья. 12 мая пришло сообщение от генерала Лорис-Меликова о бедственном положении Сухума, оборонявшегося силами резервной армии от повстанческих отрядов и турецкого десанта.

— Довоевались, господа великие стратеги, — зло бросил Макаров, когда адмирал рассказал про сухумский десант. — Что стоило с «Тунца» и «Константина» набросать две сотни мин под Сухумом? Отнюдь, ваше превосходительство, ныне и свои воды минировать невместно. Два-три корыта затонули бы, остальные повернули назад. К вечеру из ремонта выйдет «Катран». «Акула» и «Пиранья» не имеют дальности хода, а ни в одном из российских портов, кроме Севастополя, мазут не найти.

— Могу лишь предположить, что великие князья исходят из неких высших, нам неведомых и непонятных выгод Отечества, — предположил Аркас, на суровом лице которого было написано: скорее обычное русское головотяпство, за которое головами заплатят тысячи наших солдат. — Степан Осипович, а «Ростов» с катерами готов к выходу?

— Так точно, ваше превосходительство. Да только мелок он, его к Дунаю готовили против мониторов, где лодки не пройдут. Пустить его на броненосцы — чистой воды убийство экипажу. — Макаров понял по глазам адмирала, что отказ выслать боевой пароход вызовет кляузу в Санкт-Петербург и высочайшее повеление бросить к Сухуму последние плоты и баркасы. — Есть готовить «Ростова». Он через полсуток после «Катрана» выйдет.

В штабе Балаклавской базы на совещании командиров неожиданно высказался мичман Черноусов, командир «Пираньи», о котором поговаривали, что он получил представление на лейтенанта незаслуженно, так как в походе на Босфор его лодка большой роли не сыграла. Кто не тушил пожар в море на субмарине, не знает, что это — больший подвиг, нежели торпедирование беззащитного парохода. Но Черноусов горел желанием доказать, что его экипаж не хуже прочих.

— Степан Осипович! Разрешите залить мазут в балластную систерну. Вентили на перекачку топлива сделаем за час.

Макаров быстро посчитал в уме.

— Столько не нужно. Заливайте в уравнительную. Дырки в корпусе не сверлить! Возьмите рукав. Откачаете через воздушную захлопну. Олег Трофимович, ваше мнение?

— Виноват, что раньше не придумал. Разрешите и мне, — откликнулся Лещенко.

— Быть по сему, как говаривал первый император. Ланге — выйти немедленно. Я готовлю «Ростов» с катерами. Черноусов и Лещенко — со мной.

Шеститорпедная лодка вышла из Балаклавы до заката. В мирное время учебный выход корабля готовится от нескольких дней до пары недель. Война не дает такой роскоши. Топливо и боеприпасы на борту, экипаж — на «железе» или рядом. Развести пары, получить свежие продукты и воду, и вскоре звучат команды: «по местам стоять», «отдать швартовы», означающие начало очередного опасного и сложного похода. «Катран» миновал коварные скалы у входа в бухту, на которых погибло множество судов, оставил слева по борту маяки мысов Айя и Сарыч. Когда берег скрылся из виду, на Черное море опустилась звездная ночь.

Ранним утром 14 мая Ланге вылез из рубочного люка и обозрел побережье. Обнаружения он не боялся: турки были заняты делом. Над Сухумской крепостью клубился густой дым. Либо он закрыл русский флаг, либо его уже не было над бастионами. Три броненосных корвета вяло постреливали в глубь территории. Самый большой серии «Азизие», шесть с половиной тысяч тонн, остальные поменьше, вероятно, типа «Неджеми-Шевкет» или «Иджалие». Четыре парохода стояли на якоре на внешнем рейде, не боясь обстрела со стороны города. Наконец, с юга приближалась канонерская лодка.

— Опоздали. Осталось только испортить праздник, — процедил капитан и спустился вниз. — К погружению стоять! Средний, вперед! Погружение на перископную глубину! Поднять перископ!

Мелкая и досадная неприятность — канонерка. Она юркая, маневренная, имеет в достатке мелкие орудия, может ударить тараном, как «Тунца». Массивные корветы способны уронить в воду тяжелый снаряд, который и с десятка саженей повредит корпус «Катрана». Но броненосцы медлительны и потому уязвимы. Однако и оружие подлодки от совершенства далеко. Торпеды с маховичным двигателем чем плохи — уж больно маленький ход. Два кабельтовых сложно отмерить точно, действительный пуск торпед приходится с полутора. Лодка при этом движется к цели, и остановить ее нельзя — всплывет или провалится в глубину. Значит, нужно уходить влево или вправо, весьма сближаясь с противником.

— Приготовиться к торпедной атаке!

Это одна из главных команд, после которой лодка выполнит то, ради чего ее спустили со стапеля и ради чего учили экипаж. Мощные электромоторы раскручивают маховики до десяти тысяч оборотов в минуту, опускается обтекатель, прикрывающий торпеды от встречного потока воды.

Корпус левого броненосца заполняет видимый круг в визире. Кажется, лодка вот-вот сама врежется в борт.

— Убрать перископ. Первая, пли! Вторая, пли! Право руля, погружение до сорока пяти футов. Отставить готовность к торпедной атаке.

Как ни регулируй пусковые аппараты, всегда есть разброс, поэтому они врежутся под броневой пояс не ближе чем в пятнадцати-тридцати футах друг от друга. Если османы не заметили перископ, торпеды не увидят тем более — маховичные не оставляют пузырчатого следа.

Два сильных взрыва встряхнули подлодку. Крик «ура» от радости попадания, гаснет пара электролампочек. Это не сравнить с тем, что творится на корвете.б

Броненосцы британской постройки традиционно имеют отличную броню, капризную артиллерию и слабую подводную часть корпуса. Каждый взрыв десятков фунтов пироксилина, пришедшийся глубоко под ватерлинию, пробивает дырищу до пятнадцати футов в длину. Взрывная волна пробивает палубы. Сноп огня вздымается над бортом, вверх летят куски металла, доски палубного настила и разорванные тела моряков. Даже если «повезло» — не детонировал боекомплект и сразу не взорвался котел, лавина воды водопадом наполняет трюм. Корвет быстро кренится, черпает воду казематными бойницами. На затопленной орудийной палубе гибнет артиллерийская прислуга. Из-за быстро нарастающего крена шлюпку не спустить, самые отчаянные сигают за борт. Вакханалия огня на миделе дополняется мощными струями пара от заливания топок. От перепада температур и деформации конструкции рвется котел, заливая пространство вокруг кипятком. Волны перехлестывают через верхнюю палубу, убитый корабль теряет остатки плавучести, устремляясь на дно. Над водой видны еще мачты, стеньги, верхние реи, а над корпусом начинает закручиваться водоворот, словно в омут, затягивая незадачливых турецких матросов, не успевших отплыть хотя бы на полсотни саженей. Мало кому удается спастись, ибо от взрыва первой торпеды и полного погружения, из которого броненосцу не суждено всплыть, прошло менее десяти минут.

Подводники, все не первый день на флоте, живо представляли ужас, творящийся наверху. Но представление не закончено. Ланге повел лодку под водой параллельно строю турецких кораблей, направляясь к правому корвету, если смотреть на злосчастную троицу со стороны моря.

— Что, морские черти, повторим подарок?

Никто в центральном посту не возражал. Капитан продолжил, разжевывая старпому каждое действие. Старший помощник — будущий капитан такого же корабля. Как самого Ланге натаскивал Берг, так и ему растить новых помощников, с грустью наблюдая, как они уходят командовать своими бортами. Приходится брать новое, едва отесанное предыдущей службой полено и делать из него человека.[13]

Обновленный «Константин», вооруженный семидюймовками на носу и корме, артиллерией помельче и торпедными катерами, отправился к болгарским берегам, эскортируя сразу шесть судов с подкреплением для русской армии.

После затопления турецкой речной флотилии передовые части генерала Гурко выдвинулись к Шипкинскому перевалу, без особых потерь форсировав Дунай. Окруженные турецкие гарнизоны сдавались. Для решительного перевеса морем перебрасывались подкрепления. После Шипки планировалось соединение с сербами, тогда путь к османской столице открыт.

С «Константином» вышли «Акула» и «Пиранья». Освободить из «карантина» экипаж «Терпуги» адмирал не позволил. Британия обвинила Россию в подрыве своих судов на русских минах. Аркас клятвенно заверил, что после безобразий в Золотом Роге ни одна мина не покинула арсенал. Владыкам морей намекнули, что их суда могли столкнуться в тумане друг с другом, и настоятельно предложили воздержаться от рейсов в район конфликта. В ответ последовала нота, что островитяне сами изволят выбирать, куда ходить их судам, а куда нет, и в советах они не нуждаются. Словом, и без того сложные отношения натянулись. Конфуз по поводу возвращения «Терпуги» без торпед, отсутствия реляции об атаке на вражеские корабли и более чем странного заточения в изоляцию пока не вышел за пределы Севастополя, а судовые документы британского контрабандиста не покинули адмиральский стол. Аркас ждал, что по ведомству жандармерии или иных императорских служб ябеда рано или поздно докатится до Санкт-Петербурга. Оставалось ждать и надеяться на лучшее.

Не вышел и «Катран». Его отбуксировали в Николаев. Ремонту — на месяц, а то и дней на сорок. Да и экипажу восстанавливаться-лечиться.

Милях в двадцати от берега, немного южнее дунайского устья, Макарову доложили о четырех дымах, двигающихся спереди-слева наперерез. Он поднялся на мостик и взял бинокль, потом замысловато выругался.

Не верьте, что военные моряки всегда ищут боя. Одно дело доблесть, другое — ответственность за шесть невооруженных пароходов, полных людей, лошадей и оружия, потому не дающих больше восьми-девяти узлов. Не сбежать, говорит простая арифметика. До устья Дуная, где можно укрыться под дулами береговых батарей, миль шестьдесят, не менее семи часов хода. До дымов порядка десяти миль, и турки не могли не заметить конвой. Значит, если устроить догонялки, за три-четыре часа они выйдут на дистанцию огня.

Можно, конечно, развернуть транспорты к берегу, поставить пароход между ними и османской эскадрой, затем принять бой. С четырьмя катерами и двумя лодками шансы неплохие, если бы не одно «но». Броненосцы и небронированные канонерки имеют превосходство над «Константином» в скорости самое меньшее на два узла, с лодками и сравнивать больно. Если турки просто обойдут по дуге, потеряв лишний час, кавторангу останется рассматривать в бинокль избиение беззащитных русских судов. Да, есть еще катера, они обгонят любой турецкий корабль. Да только запас хода у них — кот наплакал.

Командирское решение часто принимается в условиях, называемых на шахматном языке цугцванг. То есть любой ход ведет к потерям. Но война — не шахматы. Здесь не пешки сметаются с доски, живые люди. Командир жертвует одними, спасая других, добиваясь победы, которая, быть может, для будущего России значит больше, чем жизни тысяч пехотинцев и артиллеристов, тревожно вглядывающихся в дымы на горизонте с борта перегруженных пароходов.

Командир должен собраться и принять решение. Если он пустит сопли и не соберет волю в кулак, потери окажутся стократ горше.

Мигание ламп Ратьера разнесло приказ: двигаться к берегу на северо-запад. «Константин» лег на обратный курс. Если не до Дуная, до мелководья успеем, там можно и на мель выброситься, и с подбитых кораблей проще спастись. А коли успеть до десяти вечера, до сумерек, тогда перепуганные капитаны пароходов могут разбежаться, ищи-свищи по Черноморью.

Первый снаряд поднял белый султан в кабельтове за кормой «Константина», когда румынское побережье просматривалось на горизонте. Скорее всего, не прицельный выстрел, а тонкий намек — останавливайтесь, судари, и спускайте флаг.

Степан Осипович прошел к барбету кормового орудия полюбоваться на догоняющих. Как и в минувшем бою, получается странная тактика — воюем, убегая. Тот урок не пошел врагу впрок, но и силы у осман ныне серьезные — броненосные корветы типа «Ассари-Шевкет», деревянная канлодка тонн на семьсот-восемьсот и пароход такого же класса, как нынешний «Константин». И снова бессильная злоба на «мудрое» начальство, не велевшее запирать турок минами в их портах.

Второй выстрел ближе. Пока утешает, что броненосцы вооружены так же, как и линейные корабли парусных эпох, — орудиями, стреляющими из бортовых казематных бойниц. Только баковая пушка и бортовые барбетные могут палить вперед. Башенную артиллерию мусульмане уважают лишь на мониторах. Но рано или поздно бронированный корвет догонит и влепит по «Константину» всем бортом. Чтобы выжить под таким залпом, надо иметь изрядную броню, как на «поповке».

Пора. Приказ транспортам пройти две мили, лечь в дрейф и спустить флаг. Пароход замедляется до шести узлов, роняя на воду дымящие катера. Лодки уходят вперед, описывая красивую циркуляцию справа и слева по курсу «Константина», на котором продолжает реять Андреевский флаг. Кормовая семидюймовка и два орудия поменьше пытаются достать броненосец.

Корветы начинают охват непокорного пароходика. Как только возьмут в вилку — ему конец, как таракану под тапкой. Канонерка и четвертый турецкий корабль чуть приотстали. Над черноморскими просторами возникла напряженная пауза. Казалось, османы не стреляют, недоумевая: на что надеется русский капитан? Катера ушли вперед на милю, тоже что-то выжидая. Подводных лодок, самого непредсказуемого русского оружия, не видать. Вахтенные видели подозрительные дымы у бортов «Константина», в котором давно опознали турецкий «Аксарай», недавно пропавший на восточном побережье. Но рубок и перископов не заметно, стало быть, то коптили катера.

В миг, когда, казалось, судьба русского наглеца отсчитывает последние секунды его жизни, на мостиках обоих бронированных чудищ поднялся крик:

— Торпедо!!!

Пенистые пунктиры неумолимо протянулись к бортам. Скорость у корвета большая, близкая к торпедной, но и инерция велика. Только переложить руль в крайнее положение — больше минуты, после чего громоздкая туша поворачивает запаздывая, словно нехотя. Теперь плевать на пароход. Все комендоры лихорадочно ищут места на воде, где могли спрятаться проклятые подлодки гяуров. В волнах вокруг макаровского флагмана вскипают султаны разрывов, но турки уже не целят в «Константина» — им бы достать лодку до пуска новой пары торпед.

Оглушительный взрыв сминает борт «Ассари-Шевкета» между миделем и форштевнем, второму броненосцу удается вывернуться. А может, не точен был прицел или снаряд оказался негодный. Везучий корвет обошел «Константина» по левому борту, и ему навстречу рванули четыре катера.

Если подводников обвиняют в «неблагородстве», а атаки из-под воды объявляют «ударами в спину из-за угла», то атака катеров — безумное мужество с открытым забралом. Они неслись уступом, развив невиданный доселе темп почти в семнадцать узлов. Броненосец начал отворачивать влево, в сторону берега, направляя на катера длинный казематный ряд.

Четыре скорлупки получили заряд ненависти, причитавшийся «Константину». Будто море стало дыбом у них на пути. Крайний справа крохотный торпедоносец превратился в огненный шар от детонации собственной торпеды. Но остальные, избитые подводными ударами от снарядов, подпрыгивающие на поднятых взрывами волнах, неслись словно на таран, с упреждением метя впереди османского форштевня. Они пустили три торпеды менее чем в полутора кабельтовых и вывернули влево, пройдя так близко от кормы, что можно попасть камнем. Два практически одновременных взрыва слились в гром землетрясения. Когда корпус броненосца на миг замер, перед тем как начать разваливаться, комендоры кормового орудия успели выстрелить вслед, разметав катер на куски.

Канонерка «Сунна» поравнялась с «Константином», осыпая снарядами и покрываясь пожарами от ответного огня. К сожалению, турки оказались удачливее. Со сбитой трубой и заметным креном русский пароход потерял ход, канонерская лодка прорвалась, наконец, к транспортам.

Проводив ее взглядом и бессильно стиснув кулаки, Макаров услышал два взрыва за кормой. «Пиранья», промазавшая по броненосцу, всадила торпеду в турецкий пароход. «Акула» нанесла coup de grace[14] подбитому корвету. Получилась победа, но пиррова — канлодка у транспортов. Яростное мигание сигнального фонаря отправило субмарины на подмогу. Но подводные корабли — не скаковые чемпионы. Чтобы всплыть и развить максимально доступные девять узлов, нужно время.

Ближе к берегу развернулась драма. Канонерка сбавила ход, прошла мимо первого судна, покорно спустившего флаг, приблизилась ко второму — однотрубному двухмачтовому «Николаеву». Турки имели право скомандовать: покинуть борт, открыть кингстоны. Но к транспортам неслись подлодки, османам оставалось минут двадцать — двадцать пять быть хозяевами положения. Ожидать неторопливого спуска шлюпок и проверять — действительно ли борт затапливается — времени нет. Тогда турецкий капитан принял решение, потом очень дорого обошедшееся его стране. Он расстрелял русское судно, приказав метить под ватерлинию.

Волею случая в первом пароходе, следовавшим за «Константином», путешествовал Иван Федорович Александровский, не самый удачливый изобретатель, но один из лучших фотографов своего времени. Желая поправить прискорбное матерьяльное положение, он отправился на войну, желая продать снимки газетам. Нечеткие от качки и быстрого движения объектов, но вполне различимые снимки перепечатала потом вся Европа, включая враждебные России британские издания. Александровский запечатлел, как турецкий военный корабль расстреливает русское судно, спустившее флаг и поднявшее сигнал бедствия, моряков и солдат на горящей палубе, пытающихся спастись, прыгая в воду.

Увидев приближение подлодок, османский капитан счел за лучшее ретироваться. Окончательно его отогнали два катера, которым с подбитого «Константина» на талях спустили торпеды.

Из экипажа «Николаева» и находившихся на борту солдат спаслось не более двух третей, военная амуниция погибла вся. «Константин» откачал воду, залепив брешь в корпусе знаменитым пластырем Макарова, и продолжил путь на буксире, подняв на борт уцелевшие катера. Теперь его прикрывала лишь «Акула».

Вторая лодка получила течь от близкого разрыва снаряда и легла на курс к ремонтным докам Севастополя, где ее ждала опасная неожиданность. Милях в пятнадцати от крымского побережья мичману Черноусову доложили о странном корабле, быстро идущем на юг. Капитан выбрался на мостик. Флага не видно, по очертаниям похожа на канонерку. Если турок — что он забыл на таком малом корабле вблизи от наших берегов?

Справа по курсу показалась Казачья бухта, когда слухач доложил о винтах подводной лодки.

— Так что «Тунец» патрулирует, ваше благородие.

Мичман поднял бинокль. Списанный в береговую охрану подводный минзаг спокойно отстаивался у бочки. Чуть дальше портила пейзаж круглая масса «поповки».

— Перископ, ваше благородие!

Точно, в кабельтове или чуть дальше перископ подымал бурун. Ни дымовой, ни духовой трубы не видно. Что за дела в нашем порту?

— Отбить звуковой сигнал.

— Не отвечают, ваше благородие.

Благозвучный звон зря растекся по морю.

— Приказываю: считать подводную лодку вражеской. Приготовиться к торпедной атаке.

Но как попасть в узкий корпус? В надводные корабли не всегда попадали. Черноусов приказал прибавить ход. А если все же новая наша субмарина, да в центральном посту неотесанный обалдуй?

— Отбой торпедной атаки. Тараним в рули.

Мичман припал к переговорной трубе, направляя курс след в след загадочной подлодке.

— Полный вперед!

Когда до удара осталось саженей двадцать, Черноусов приказал закрыть задний люк, задраил рубочный и приказал нырнуть на перископную. В систерны потоком хлынула по-летнему теплая вода. Спереди донесся скрежещущий удар.

— Всплытие! Малый назад! Стоп, машина!

— Ваше благородие, помпа едва справляется.

— Ведром черпать! Качать ручной помпой! Неизвестная субмарина тоже всплыла. Вероятно, она не продула балластные систерны, потому что наверх высунулась только половина рубки. И очевидно, потеряла ход. Люк не открылся. Нет сомнений, русский капитан давно бы выскочил, обрушив на экипаж «Пираньи» вагон красноречия.

— Да, ситуация, — поделился мичман со старпомом. — Ни в одном наставлении сия не описана. Отправька шлюпку к берегу. Пусть пришлют буксир. Да осторожнее — у него торпеды могут быть.

С обычной русской расторопностью пароходик объявился лишь через полтора часа, когда Черноусов уже подумывал добить пленницу и грести к берегу, пока «Пиранья» сама не погрузилась навсегда. Матрос обвязался линьком, нырнул к корме и привязал его к погнутому рулю. Потом подплыл к рубке, снял форменку и штаны, закрыл иллюминаторы и перископ. Обездвиженную и ослепшую жертву тихонько потащили к эллингу. Тот же полуголый матрос гордо восседал на рубке: глядите, какую консерву поймали.

Когда Черноусов сдал «Пиранью» в док, разделив экипаж на смены, живущие на железе во время ремонта, его пригласили глянуть на турецкую пленницу. Мичман увидел ее и чуть не присел. Небольшая субмарина с погнутыми рулями и винтами, не крупнее «Мурены» или «Барракуды», несла до обреза задней верхней палубы два десятка снаряженных мин. А он бил ей в зад форштевнем…

Через пять дней вернулся Макаров. Вторая часть вояжа вышла без стычек с турками, только Лещенко привез целый лист мелких нареканий. Так что и «Акула» стала в ремонт дней на десять, а то и на две недели.

Степан Осипович приуныл. В строю двухторпедный «Тунец», в минной трубе которого хоть картошку вози, и «Терпуга» с арестованным экипажем. Делать нечего, из экипажей «Катрана» и «Пираньи» сделал временный. Люди, слава богу, опытные. Притрутся в походе.

Меж тем великий князь Николай Николаевич явил миру воинское искусство под Плевной, получив по сусалам от Осман-Паши, и запросил подкрепления. Снова потянулись пароходы из Николаева и Одессы, отвозя на болгарский берег очередные многотысячные порции пушечного мяса. Уже на обратном пути из второго рейда на «Терпуге» Черноусов отбился от двух небольших турецких кораблей, один затонул, второй удрал, не искушая судьбу. Но удары турецких пушек бесследно не прошли. Лодка дала течь, постепенно залило топку, электромоторы и аккумуляторные ямы. Экипаж пришлось снять, «Терпугу» отбуксировать на мель. Как назло, разразился шторм. Корпус разбило о камни. Макаров распорядился вытащить останки на глубину и бросить там, чтобы враг не прознал про ее секреты.

Санкт-Петербург разразился очередным дождем наград и званий. Черноусов стал лейтенантом, большинство гардемаринов — мичманами. Ланге и Макаров получили по «Георгию», перескочив через множество ступеней; такое случается лишь на войне. Остальные офицеры-подводники, участвовавшие хоть в одном походе, получили «Аннушек», даже запертый в карантине экипаж покойной «Терпуги». Медальки просыпались на боцманов и кондукторов.

На торжественном балу, слишком пышном для военного времени, Конрад Карлович сделался изрядно выпивши. Он доказал собравшемуся обчеству, что в том состоянии у него язык острее, нежели ум. Проходя мимо мичманов и лейтенантов «Новгорода», не отходившего от бочек ни разу с марта сего года, Ланге бросил:

— Не устали воевать, господа?

Слушок тут же разнесся по залу. Подводника отыскал разъяренный капитан «поповки» и поинтересовался насчет дуэли.

— С кем? — икнул капитан-лейтенант.

— Со мной! — каперанг хлестнул его по лицу перчаткой.

— Очаровательно, господа! — пьяно засмеялся капитан «Катрана». — Как оскорбленный, я выбираю оружие. Через неделю моя лодка выходит из ремонта. Стреляемся с двух кабельтовых, — он взял поповца за отвороты кителя. — И ты тонешь, тонешь… Буль!

Под арест отправились оба.

Фотографии канлодки, уничтожавшей сдавшееся судно, и допрос турецких подводников, признавших приказ поставить мины у Севастопольского рейда, переменили позицию Адмиралтейства. Генерал-адмирал обвинил турок в нарушении правил войны, публично разрешил минирование турецких вод и вновь призвал третьи страны не рисковать своими судами в зоне конфликта. Ощутив, что слишком круто загнул, великий князь повелел ставить на мины самовзрывные снасти, дабы через полгода зимой море само разминировалось.

— Виват! — сказал про себя Степан Осипович. — Теперь я осман тапками закидаю. Силы у меня великие. Осталось четыре лодки. В среднем половину времени они проводят в ремонте. Шесть торпедных катеров на ходу. На складе десяток торпед Уайтхеда, остальные — маховичные, которые только к «Катрану» подходят.

Ах, да, турецкий трофей. Лодка французской выделки оказалась хуже «Барракуды», не имея труб для хода на паровой машине под перископом. К тому же в наличии десяток других грехов, которые давно изжиты у русских — опыт ничем не заменишь. Макаров отправил каблограмму Бергу, чтобы тот прислал кого-то изучить турчанку попристальнее и приспособить ее хотя бы в учебных целях.

Александр Маврикиевич приехал сам.

— Признайся, повод начальству нашел, чтоб летом на юга прокатиться?

— Ушлый ты, Степан, даром что подводник. Правду скажу, не столько в Крым, сколько из Питера уехал. Душно мне в нем, как на первой моей «Щуке». Война, не война, в жизни там главное — круговорот бумажек. Циркуляры, депеши, реляции, рапорты, прошения, отношения, циркуляры опять… Тьфу! Я не моряк уже, а чинуша.

— Что ж ты хотел, Саша? Сам в каперанги лез, об адмиральстве мечтал, как отец.

— Пустое это и наносное. Я поступка желал. Знаешь, многие королями мечтают стать и поменять мир к лучшему. В Соединенных Штатах я точно в местечковые царьки мог выбиться, губернатором, там отсутствие княжьего титула — не преграда. Но не мое это. Книгу бессмертную или картину, как «Мона Лиза», — тоже не мое. А вот изобретение, что судьбу страны повернет, оказалось под силу. Но я не один был. — Берг с удовольствием глотнул пуншу, не переводящегося в холостяцкой квартире подводника, и затянулся трубкой. — И тебя сам Бог послал, чудо сотворив. Вижу среди кадетов, которые на «Барракуде» ходят, адмиральских и генеральских сынков, недорослей самородных. Знаешь, что у них в голове? На лодке офицеров мало, до мичмана-старпома дослужиться легко. А там, глядишь, родственник и на большой корабль с переводом подсобит. Старпом — будущий капитан, вестимо. Представь, попался бы такой комнатный флотоводец вместо тебя, а? Черноморские лодки по гаваням бы стояли, напрягаясь в береговой обороне, что кругляши типа «Новгорода».

— Тут ты чуть-чуть неправ. «Поповки» полезное слово свое сказали, отпугнув муслимов от двух главных наших баз. В Сухуме не было их, турок творил, что хотел. Да, чуть не забыл. Ланге, твой любимчик, схлестнулся с капитаном «поповки», тот ему по морде дал, на дуэль вызвались. Конрада я от греха подальше в холодной держал до выхода лодки из дока, а каперанга Аркас выпустил. Подходит, значит, к капитану некий партикулярный тип и спрашивает: «Вы подводника оскорбить изволили, сударь?» Тыц ему в рыло. Дуэль, секундант говорит — сходитесь. Незнакомец ни шагу не сделал, с бедра сразу бах — у поповца дырка меж глаз.

— Приметы есть того типа? — чуть не подпрыгнул Берг.

— Говорят, лет под сорок, худой, высокий, говорит странно, с акцентом. Уехал, и не видели его здесь больше. Кого-то напоминает?

— Еще как. Джон Малыш Рейнс, бывший капитан «Щуки», лейтенант русского императорского флота, арестован за бесчинство — швырнул с причальной стенки великого князя и сбежал из-под стражи. Ты должен помнить эту историю.

— Как же! С ума сойти. Что ему здесь-то нужно?

— Понятия не имею, Степа. Странный он человек.

Нашлись и другие общие знакомые. Проговорили далеко за полночь. Ощутив настроение друга, Макаров предложил:

— Через два дня «Катран» выходит. Не хочешь с Ланге-дуэлянтом на южный берег сходить? Не в учебку и не в разведку, а пострелять в турка.

— А ты?

— Как водится — на «Константине».

— Заметано! И для моих адмиралов знатная сказка — проверка возможностей лодки в боевом походе. На самом деле меня другое волнует. Пойманная вами лодка — вчерашний день и для Франции. Говорят, у нее даже слухового аппарата нет. Теперь они ставят его, слово придумали особое — акустический пост по-научному.

Приходили благие вести с обоих фронтов. На побережье Кавказа перебили слабые турецкие гарнизоны, теперь Закавказье до Карса включительно и до персидской границы — наше, как и порты до Трабзона. На Балканах взяты Плевна, София, множество городов и крепостей. На пути к Константинополю больше нет препятствий. Опьяненные победами генералы и адмиралы порешили, что микроскопический Черноморский флот обязан доставлять подкрепления прямо к Босфору.

Аркас, который вышел из немилости у Константина Николаевича и даже получил очередную орденскую ленту, заявил Макарову и Бергу, что успех по перевозкам в Румынию нам дорого обойдется.

— Мы тогда потеряли всего один транспорт, одну лодку и два катера. Генерал-адмирал уверен, что с нынешней задачей мы справимся так же легко. Но Босфор укреплен! Если сухопутная армия не сделает плацдарм на юго-западном берегу, повезем солдатушек чисто на убой.

— Ваше превосходительство, так диспозиция изменилась. Ныне не мы турка, а они нас боятся. Гоните одну «поповку» к Босфору затычкой, лодками да малыми крейсерами пройдем оставшиеся порты. Если и есть пока в Порте броненосцы, они в Константинополе или где еще южнее.

Адмирал задумчиво нахмурил брови.

— А вдруг к «поповке» броненоску с торпедами пошлют или подводную лодку?

— Минами огородить, сзади тропку оставить. Пару катеров с торпедами в помощь.

— Ваше мнение, Степан Осипович? Неужто из Петербурга дельный совет пришел?

— Совершенно дельный. «Новгород» — он что? Броненосец береговой обороны. Пусть и стережет берега южные.

Покинув адмиральский кабинет, Макаров вдруг заявил:

— Завидую я тебе, Александр.

— В чем же?

— Я быстро пресытился войной. Да, прославился, звезд-орденов нахватал за полгода. Помнишь, про ледокол рассказывал? Все больше о таком думаю. Война кончится. Представь, если Кронштадт и Питер с ледоколами станут круглый год суда принимать.

Берг рассмеялся.

— Эка ты загнул. В холодные зимы даже датские проливы замерзают. Всю Балтику до них чистить вздумал?

— Зачем. Хватит двух. Собирает он десять-пятнадцать купцов и ведет их за собой. Полынья ж за час не замерзнет, пока караван не пройдет, верно? Потом обратно, а навстречу ему — другой ледокол. Каждый за неделю по разу к Дании сходит — почитай, город Петра весь год торгует. Кстати, у тебя темненький такой был, Том, кажется. Где он?

— В Николаевском училище флотскую науку постигает. Позже ему офицерство выхлопочу. Ты сам проходил, без дворянства трудна карьера.

После выпуска на волю арестантов, утопивших английские корабли, у Макарова появился избыток людей. Новых лодок не видать до конца войны. Поэтому экипаж Васильченко на время влился в надводный флот.

Легкие крейсера, или попросту вооруженные несколькими орудиями торговые пароходы, «Константин» с катерами и все четыре лодки неделю прочесывали южное побережье, встретив единственный бронированный корвет «Оркание». Берг впервые в жизни произнес заветные слова «первая, пли!» и «вторая, пли!» не на учениях, а в боевом походе. На этом присутствие сколько-нибудь значимого турецкого флота в Черном море закончилось. Если что-то и завалялось, то без брони и серьезного вооружения, как раз по зубам упомянутым «крейсерам».

Великий князь Николай Николаевич мужественно побеждал у Константинополя вчетверо меньшие османские силы и продолжал требовать подкреплений. Линия Одесса — Турция работала без сбоев, словно прошпект. А в Босфоре появились мины, установленные самими турками.

Осложнялось международное положение. Британская империя в лице премьер-министра Дизраэли требовала прекратить аннексию османских земель. При этом сами англичане подгребали Суэцкий перешеек вместе с каналом и прочие территории, веками принадлежавшие Порте. Но — что положено британскому льву, не стоит позволять русскому медведю.

На втором месте по накалу ненависти бурлила Австро-Венгрия. Несмотря на будущие территориальные приобретения на Балканах, Габсбурги решительно противились коренному перекраиванию карты, не желая усиления России. Проиграв вчистую войну с Пруссией 1866 года, император Франц-Иосиф желал возрождения былой славы, а обширное Адриатическое побережье возбуждало в нем амбиции великой морской мощи, чему российское присутствие никак не способствует. Против австрийцев и за русских стояли правительства и народы Балкан, которым в высшей степени надоели обе высокомерные и кровожадные империи — и Оттоманская, и Австро-Венгерская.

Пруссия с вожделением поглядывала на субмарины, видя в них противовес британскому Роял Нэви. К лоскутной империи Габсбургов отношение складывалось странное. Вильгельм мечтал об объединении германских империй в супердержаву Центральной Европы, поэтому, поглаживая Австрию против шерсти, Александру Второму приходилось оглядываться на Берлин.

Франция, изо всех сил стремящаяся влезть в подводную гонку, так как после разгрома от Пруссии не имела средств на большие корабли, издалека присматривала за балканскими событиями, но сохраняла нейтралитет. Остальные государства оказать влияние не могли.

А потом произошла чистой воды провокация. В Дарданеллах взорвался британский пароход. Может, подплыла случайно оборвавшаяся мина, но слишком складно вышло. Русское Адмиралтейство клялось, что южнее Золотого Рога ни одной нашей мины не бывало. Дизраэли будоражил парламент речами о необходимости защиты торговых путей, настаивал на отправке броненосного отряда в Дарданеллы флаг демонстрировать, хотя из-за минной угрозы лучше десяток деревянных тральщиков. Наконец, горевал, что Британия из-за войны не торгует со странами черноморского бассейна.

Умер бизнес с Румынией? Какая потеря! Так смеялись и французские, и британские газеты. Но премьер продолжал сохранять серьезный вид и требовал немедленно надавить на русских с целью принудить к «правильному» миру с Турцией, открыв Босфор.

Августейший наследник традиций Цезаря и Наполеона великий князь Николай Николаевич увяз на подступах к Константинополю. Он негодовал, что подлодки не могут прервать сообщение между берегами Босфора. Каждый проход через пролив стал смертельно опасен. На глубине и по сильному течению лодки проскакивали — там нет якорных мин. Но всплыть даже ночью под перископ, чтоб батареи зарядить, — огромный шанс быть обнаруженным. Во многих местах сети, цепи, боны.

Подорвалась «Пиранья». Черноусов с трудом всплыл. Большая часть экипажа попала в плен, лодка затонула с оставшимися на ее борту людьми.

17 ноября, когда бои начались на окраинах Константинополя, пришло сообщение, что британская броненосная эскадра приближается к Дарданеллам. Макаров вызвал лейтенанта Нагорного, командира «Тунца», и капитан-лейтенанта Ланге, чтобы отдать самый страшный приказ за эту войну.

Действо происходило на борту «Новгорода», исполнявшего заодно службу плавбазы. Корабль не сделал ни одного выстрела, но роль выполнял отменно. Неизвестно, чего больше боялись османы — его пушек или неповторимого блинного вида.

— Господа! Через двое или трое суток большая группа британских броненосных кораблей проследует через Дарданеллы и Мраморное море к Константинополю. В очередной раз у нас хотят украсть победу.

— Или спровоцировать войну, на этот раз с Альбионом, — предположил Ланге. — Хоть что-нибудь под ними взорвется, а это уже Роял Нэви. За него британцы серьезно обидятся.

— Что из Петербурга советуют? — спросил командир минзага.

— Как всегда, проявлять сдержанность. Именно поэтому, господа подводные черти, я решил ничего не спрашивать ни у них, ни у адмирала. Единственный способ предотвратить войну с британцами прямо сейчас — потопить эскадру в Дарданеллах.

Собеседники Макарова потеряли дар речи. Он затянулся трубкой, тягу к которой перенял у Берга, хоть и раньше покуривал.

— Их предупреждали в зону боевых действий не лезть? Предупреждали. Ночью все кошки серы, что османские, что британские. Разогнаться там негде, развернуться тоже не очень. «Тунец» проходит в глубь пролива и слушает. Я на «Акуле» и Конрад Карлович на «Катране» топим передовые броненосцы. Что предпримут капитаны, попав на мины? Остановиться, потом тихо реверсом по своим следам с единственной целью — попасть на мины «Тунца», — командир сделал паузу, подчеркивая важность сказанного. — Главное для нас — никакого русского следа. Коли подобьют — тонуть молча. Торпеды перепроверить, не дай бог выловят неразорвавшуюся. Стрелять в упор. Слушаю ваши предложения.

Они вышли в ночь на девятнадцатое. Стоял туман, лил дождь. Ближе к южной части пролива на помощь пришла канонада над турецкой столицей. Османам уже не до созерцания воды. Когда берега расступились, открыв панораму Мраморного моря, Макаров вздохнул с облегчением. Здесь вроде как нормальное судоходство, ни мин, ни цепей. Зато мелководья, скалы, множественные островки, а Дарданеллы — вообще кишка. Войдя в его смертельную узость, легли на дно. Разведка предполагала, что «безопасный» пролив англичане минуют ночью, а близкое к театру боевых действий и оттого неспокойное Мраморное море днем. Но — то предположения, действительность может быть иной.

Шум огромных винтов броненосцев раздался на закате. Слухач доложил, что «Катран» уходит на юг.

— Снимай прибор. Сейчас начнется.

Ланге не подвел: с промежутками по четверть часа парно звучали взрывы. Пусть думают, что зацепили форштевнем связанные мины. Бах-бах, нет англичанина, бах-бах, опять беда. Когда «Катран» расстрелял шесть торпед, кавторанг приказал снова слушать море.

Оно стонало голосами умирающих кораблей. Меньше чем в кабельтовом умирал флагман адмирала Горнби. Двигаясь по инерции последние сажени, он тоннами глотал воду, отдаваясь в ее толще последними судорожными глотками.

Прожужжали винты «Катрана» — Ланге честно исполнил кровавый долг и отправился к «Новгороду». Броненосец издал последний вопль боли, укладываясь на грунт, и затих.

«Акула» всплыла, осторожно высунув перископ. Главное — рядом нет шлюпок. На воду в бинокль вряд ли кто смотрит. Макаров повел лодку ближе к азиатскому берегу.

Во тьме угадывались очертания двух небольших кораблей. Всего пять? Но эскадра Горнби была куда больше.

Третий броненосец эскадры еще боролся за живучесть. Остальные застопорили ход. Любопытно, конечно, как потом объяснят, что двигавшиеся реверсом корабли получили минные повреждения в передней части корпуса. А снявши голову, по волосам не плачут. Жаль, что на «Акуле» лишь четыре торпеды. Зато какая музыка! «Первая, пли! Вторая, пли!»

Скрываясь за темнотой, Степан Осипович смотрел на гибнущие броненосцы. Неужели в будущем придется продлевать броневой пояс до киля? Обшивку нынешних кораблей и угольные ямы торпеды пробивают легко, разворачивая внутренности.

Макаров приказал аккуратнейше разворачиваться, не задевая мачты утопленников. На выходе из Дарданелл до «Акулы» докатился последний громкий взрыв.

С огромными предосторожностями, опасаясь не только за лодку, но и за успех всей авантюры, Макаров привел «Акулу» к «поповке», затратив двое суток. «Катран» успел на три часа раньше.

«Тунец» не вернулся. Британское вспомогательное судно подорвалось на мине или было торпедировано на следующие сутки у Гелиболу. О дальнейшей судьбе лейтенанта Нагорного и его экипажа не узнал никто. Лодку не обнаружили ни турки, ни англичане, ни даже русские, постепенно занимавшие западный берег Босфора и Мраморного моря.

Константинополь пал лишь в начале декабря. Русское правительство выразило соболезнование Британии, потерявшей за ночь пять пароходов, более двух тысяч человек погибшими. Оставшиеся корабли две недели торчали в проливе, боясь шевельнуться. Константин Николаевич предложил временное прекращение военных действий, чтобы протралить фарватер и выпустить британцев в Эгейское море, ибо в Мраморном, сами понимаете, куда опаснее.

Кабинет две недели заседал непрерывно, расходясь лишь на сон и файв-о-клок. В правительстве Ее Величества на повестке дня был главный вопрос: что делать с русскими? Как в любой проблеме, связанной со страной медведей и балалаек, получилась матрешка. Внутри главного сидел второй, сердцевинный вопрос. Он звучал грустно: а мы вообще что-нибудь способны сделать? Выходит, не столь важно, на чьих минах подорвались броненосцы. Хуже другое. Проверенная веками политика прислать флот, поводить стволами и напугать соперника до неприличной болезни изжила себя. Ныне любой, потратив десятки тысяч фунтов на мины, в безопасности от плавучих крепостей, стоящих миллионы. Столь же яростно шли баталии в парламенте Великобритании.

В итоге подданные короны, вершащие судьбы страны, решили: сделать вид, что в трагедии виноваты турецкие мины, хоть выловленные подозрительно напомнили русский образец. Мобилизовать армию и флот, чтобы наказать русских по крымскому примеру, но на этот раз на Балтийском море. Датские проливы — международные, Россия их не перекроет и не минирует. Ее балтийское побережье обширно, всюду мели, из-за которых лодкам там невозможно нырять по признанию самих же восточных варваров. Эгейское море, усыпанное скалами и островами, омывающее берег, по недоразумению временно русский, тоже требует внимания.

Александр Второй предложил ультимативные условия мира. Бывшая европейская часть Турции отходит к России. Османы лишаются права строить форты на побережье проливов и островах Мраморного моря. Королева Виктория предложила посредничество. Ее вежливо поблагодарили, а Лорис-Меликов начал продвижение в азиатской части. Весь январь Александра уговаривали соглашаться на границы, которые он сам предлагал до нового наступления. Лишь в феврале 1878 года подписали Царьградский договор. Обычно переговоры ведутся в городах третьих стран. Но Россия настояла. В честь окончания войны Патриарх Всея Руси заново освятил Софийский собор, очищенный от минаретов и прочей исламской атрибутики.

Затем Санкт-Петербург чествовал победителей. Главным из них был, конечно, Государь Император, чья царственно-божественная мудрость предвосхитила, вдохновила, направила и предначертала. Затем государевы братья. Николай Николаевич, потерявший управление войсками на Дунайской переправе, проваливший наступление на Плевну и позорно топтавшийся под Стамбулом, теряя войска от болезней и скверного содержания больше, чем от турецких пуль, оказался второй по героичности личностью.

Константин Николаевич, без труда превосходивший дарованиями скудоумного братца Колю, добился морской победы, поддержав новый вид кораблей и не сильно мешая делать дело подводникам, разбирающимся в нем гораздо лучше августейшего покровителя. Он — третий герой дня. По морскому ведомству поощрили кучу адмиралов, включая Попова, но не за протекцию подлодочникам, а за могучие «поповки», настолько гениальные броненосцы, что за всю войну не получили ни царапины. Что-то подкинули Аркасу, затем спровадили на пенсию, дав в плечи полного адмирала. Капитаны субмарин, старпомы, штурманы и вахтенные офицеры получили подачки не выше штабных клерков, ни разу не слышавших ни выстрелов, ни шума винтов над головой.

Грузинский генерал Лорис-Меликов, одержавший победы на востоке куда меньшими силами и проявивший действительный воинский талант, был возведен в графское достоинство.

Когда смолкли торжества, великий князь вызвал Берга и Макарова в свой адмиралтейский кабинет.

— Рассказывайте, как утонули британские броненосцы, господа герои. Без сказок о турецких минах.

— Это сугубо моя вина, ваше высокопревосходительство. Александр Маврикиевич даже не в курсе.

— Подробнее, господин капитан второго ранга.

— Я представил, что никто не может отдать мне приказ на их атаку. А если бы они вошли в Золотой Рог, даже не стреляя, смена диспозиции турку на пользу. Поэтому вызвал двух верных капитанов, сам повел «Акулу». Пятерых расстреляли мы, минзаг поставил мины позади Галлиполи и погиб сам. Все, ваше высокопревосходительство.

— Невообразимо. Я решительно отказываюсь понимать, — генерал-адмирал даже из-за стола вышел. — Почему подводный флот такой своевольный? Вы, Александр Маврикиевич, офицер из отличной морской семьи, торпеды сетями ловите и крадете. Степан Осипович, с трудом выбившийся в старшие офицеры из низов, самовольно топит целых пять броненосцев нейтрального, повторяю — нейтрального государства.

Риторический вопрос ответа не требовал. Оба офицера стояли как аршин проглотивши, пока великий князь успокаивался, опустив взгляд на Неву.

— Откройте другую тайну. В июне пропали два английских парохода, спасшихся нет. С ними что?

— Перевозили оружие и боеприпасы для турецкой армии. Пущены на дно торпедами, ваше высокопревосходительство.

— Вы так спокойно говорите об этом, Макаров?

— Экипаж подводной лодки в полном составе сидел в карантине до конца войны. Фактически под арестом.

— Начиная с мальчишеской выходки вашего американца, я вижу на подлодках комедиантов, а не офицеров. При этом вы утопили многократно превосходящий турецкий флот. Как к вам после этого относиться?

— Укажите другой флот, ваше высокопревосходительство, и мы его тоже пустим на дно, — ответил Берг.

— Знаю. Только потому не упек вас в Сибирь. Доложите о состоянии Черноморского и Балтийского отрядов.

— Оно плачевно, ваше высокопревосходительство, — отдувался Александр, так как его друг уже достаточно принял огонь на себя. — В Балаклаве в строю единственная торпедная лодка «Катран». Вторая уцелевшая в войне — «Акула». На ней Степан Осипович пустил на дно «Месудие». В декабре ее притащили на буксире в док. Надо менять столько, что проще лодку выставить в центре Севастополя как памятник погибшим морякам.

— Доложу о вашей идее Императору, она мне по душе. На Балтике тоже плохо?

— В нормальном состоянии две лодки того же пятисоттонного класса, что и «Катран». Четыре более мелкие разной степени износа, пригодны разве что как учебные. Четыре на стапеле, до лета вступят в строй. Экипажи обучены, в каждой будут офицеры с черноморским боевым опытом.

— Хорошо. То есть военные потери мы восполним.

— Виноват, ваше высокопревосходительство. Этого решительно недостаточно. Мы вышли в Эгейское, фактически — Средиземное море. Тамошние земли надо защищать от Англии и Австро-Венгрии. На Балтике имеем огромную береговую линию, особенно учитывая заливы от Либавской бухты до Гельсингфорса. Две и даже четыре лодки недостаточно.

— Ваши резоны понятны. Всяк тянет одеяло на себя. Но денег в казне мало. Война изрядно ее опустошила. Мы имеем броненосную программу до 1900 года.

— Ваше Императорское Высочество! В войну погибло четыре подлодки. Воевало шесть. Они уничтожили одиннадцать турецких и четыре британских крупнотоннажных броненосцев, два бронированных монитора, семь бронированных канонерных лодок, шестнадцать вооруженных пароходов, утопили или захватили больше тридцати транспортных кораблей, — Берг перевел дух и продолжил: — Броненосцы имеют смысл в новейшей войне только для поддержки сухопутных сил с моря артиллерийской стрельбой. Против подлодок они беззащитны как дети. Я лично пустил на дно бронированный корвет на шесть с половиной тысяч тонн. Это было очень просто. Две торпеды по полторы тысячи рублей совершенно уничтожают многомиллионный корабль.

— Хотите сказать, вы полагаете вообще отказаться от броненосцев? Так и передать Государю?

— Отчего же. Франция упорно строит подлодки, дышит нам в затылок. Как так без броненосцев? Им же надо кого-то топить, — Берг спохватился, что перегнул палку. — Малые скоростные корабли гораздо опаснее. Их дешевле строить и поддерживать в работе. Вот пример. Четыре катера с крейсера «Константин» Степана Осиповича напали на броненосец типа «Ассари-Шевкет» среди бела дня и скормили его рыбам. Погибли два катера водоизмещением по восемнадцать тонн с экипажами по четыре человека. Турки потеряли корабль без малого в пять тысяч тонн и больше шестисот человек. Наш пароход не получил ни царапины. Затем его обстреляла и чуть не утопила канонерка, которая после этого погубила наш транспорт и ушла от подлодок.

— Неужели эпоха больших кораблей уходит?

— Пока нету способа оградить их от катеров и субмарин — да, ваше высокопревосходительство.

— Адмиралы и судостроители меня порвут на части. — Константин Николаевич вернулся за стол. — Вы представили два проекта — на семьсот тонн для замены класса «Катран» и большого океанского крейсера на тысячу тонн. Если резоны по увеличению тоннажа для основного типа лодок мне понятны, объясните, зачем нам подводный корабль за четверть цены броненосца?

Берг понял, что приходится вторгаться в материи куда выше уровня его каперанговских погон.

— Это, ваше высокопревосходительство, зависит от общей внешней политики Его Императорского Величества. Флоты демонстрируют флаг, лодки — перископ. Появление наших торпедоносцев вблизи британских вод покажет, что мы в силах поставить окружение острова. Стало быть, база должна находиться как можно ближе к Северному морю, в Гельсингфорсе например. Лучше если в Дании или Германской империи.

— А плавучая матка ближе к враждебным водам?

— Опыт турецкой войны говорит, что суда снабжения уязвимы. Лодки плохо приспособлены для защиты надводного корабля из-за малой скорости. Они нападают только из засады, тогда им нет равных.

— Кроме того, ваше высокопревосходительство, в открытом море успешна только перекачка мазута, — добавил Макаров, доселе долго молчавший. — Мины и торпеды загружались пару раз, часть боеприпасов сорвалась и затонула в море. Поражаюсь, как мы сами не взорвались.

— Ваша позиция мне ясна. Доводы веские, но небезупречные. Имеете еще что-то добавить?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Хотя уверен, многим мое высказывание не понравится.

— Выкладываете, господин капитан первого ранга. Я привык, что подводники не ладят с политесами.

— Совершенно необходимо менять всю кораблестроительную стратегию, а не отказываться от одного бронированного парохода-фрегата ради закладки нескольких субмарин и миноносных канонерок.

— Вот как?

— Я осмелюсь представить свои соображения письменно. — Берг перешел через Рубикон, сжег мосты, корабли и вообще сделал исключительный по дерзости поступок, противопоставив себя Морскому министерству, в котором он служит. — Ныне устарели броненосцы, спущенные на воду в начале семидесятых годов. Прогресс в Англии столь велик, что тяжелый корабль устаревает на стапеле. Наше Адмиралтейство готовится к войне не восьмидесятых, а шестидесятых годов. В числе проектов остаются парусно-паровые корабли, хотя парус на тяжелом пароходе совершенно нелеп, ему мешает даже голый рангоут. Не учтено появление у противника быстрых малых канонерок с торпедами Уайтхеда, минзагов и подводных лодок, которые строятся в Германии, Австро-Венгрии, Франции, Великобритании, Италии и Соединенных Штатах. Мы будем столь же беспомощны против них, как и Турция против шести русских подлодок в прошлом году.

Великий князь снял и медленно протер очки. Если бы не особая роль подводников и желание поговорить с ними лично, он даже не услышал бы этих резонов. В докладах Краббе о них ни следа. Империя содержит два огромных военных ведомства — Морское и Военное министерства. Их содержание обходится в казне в суммы, схожие с потребными на строительство больших кораблей. При этом здравые мысли практических моряков и пехотных офицеров погибают среди бумажного вороха.

— Степан Осипович, что вы скажете?

— Один пример приведу, ваше высокопревосходительство. Осенью «Пиранья», возвращаясь из похода, случайно обнаружила турецкую подлодку. Вам докладывали об этой истории. Суть в том, что капитан был вынужден ее таранить, чуть сам не погиб. Иначе она пустила бы ко дну «Новгород». Иных средств борьбы с субмаринами у нас не было и нет.

Генерал-адмирал снова встал. Подойдя вплотную к мировой морской карте, он задумался. Как ни смелы реформы брата Александра, надо менять страну дальше. С Военным министерством он не сладит, там главный военный герой Николай. Но с ретроградом Краббе и его сворой бумагомарак надо разобраться решительно и быстро. Потом как председателю Госсовета пробовать улучшить статские ведомства.

— Благодарю вас, господа. При, скажем, неоднозначности ваших шагов вынужден признать, что пользу Отечеству вы приносите большую, нежели вред. Степан Осипович, прошу задержаться в столице дней на десять, до особого на то распоряжения.

Со следующего утра для Адмиралтейства наступил последний день Помпеи. По крайней мере, так именовали реформы великого князя Константина Николаевича бывалые сухопутные моряки. Цвет адмиральского сословия, лишь вчера обласканный по поводу турецкой виктории, дружно отправился в отставку ровным строем во главе с управляющим министерством. Изрядная доля должностей осталась незамещенной и вскоре совсем исчезла. Продвижение получили минеры, включая Пилкина, получившего вице-адмиральство, и разработчики кораблей.

Отдадим должное генерал-адмиралу, он не огласил, что послужило толчком к столь радикальным шагам. По всему выходило — он сам так решил. По крайней мере, краткой аудиенции великого князя, данной кавторангу и каперангу, величинам чуть выше трюмных механиков, паркетные флотоводцы значения не придали, а зря.

Попов сохранил свое кресло благодаря разумному проекту корабля по типу британского «Крейсера». Генерал-адмирал припомнил ему трудности перехода «Новгорода» через Черное море при весьма умеренно свежей погоде. Волны, перекатывавшиеся через плоскую низкую палубу плавучего блинчика, изрядно подтопили трюм.

Августейший флотский начальник, недавно лично утвердивший проекты «поповок» и поощривший их создателя, взял слово с адмирала, что ничего круглого тот в ближайшие двести лет не предложит.

Когда первая волна отставок и народно-адмиральского гнева улеглась, Берг получил повышение. Он стал начальником всего мелкого, ходячего под водой, а также разрабатываемого и строящегося. Сбылась его детская мечта, а также чаянье родителей — он стал контр-адмиралом. Даже брата превзошел, тот остался в капитанах первого ранга, больше должность не позволяет.

Странно, особого удовлетворения от адмиральских эполет Александр не чувствовал. Заботило совершенно иное. Он стал командиром флота, которого нет, о чем правдиво рассказал великому князю. Его нужно создавать заново, то есть выпрашивать казенное финансирование на закладку новых субмарин, учить экипажи, сманивать обратно офицеров, которые из-за отсутствия живого «железа» устроились на надводный флот. Способных унтер-офицеров, прошедших войну, доучивать и тянуть на офицерский чин, хотя по законам и обычаям империи таковое возможно лишь в виде редкого исключения.

Капитан первого ранга Макаров, приняв очередное звание, возглавил разрабатывание малых миноносных кораблей, для которых не было пока ни названия, ни ожидаемых свойств. Лишь общий замысел: нечто менее пятисот тонн водоизмещением, шустрее катера с «Константина», способное ставить якорные мины под носом у врага и быстро уходить, пускать торпеды и охотиться за субмаринами. Понятно, что о тяжелой броне и мощной артиллерии у такого кораблика думать не приходится.

Государево дело отодвинуло на второй план выношенный в войну прожект ледокольного парохода. Но Степан Осипович забрасывать его не спешил, занимаясь с друзьями в выходные и по вечерам, особенно пока не женат. Здесь ему не повезло. Или, наоборот, очень повезло, с какой стороны глядеть. Невероятно молодой для каперанга, шутка ли — всего двадцать девять лет, герой войны стал одним из самых завидных женихов Санкт-Петербурга. «Подлое» происхождение не стало препятствием для матушек, ищущих выгодную партию для дочек на выданье. Подводный капитан, не дрогнувший в западне Золотого Рога и не пасовавший перед турецкими броненосцами, пал, как Измаил перед Суворовым.

К маю Государь Император утвердил новую программу российского флота, к огромному облегчению промышленников не обрезав ассигнования на новые корабли. В дополнение к «Петру Великому» ожидалась закладка второго большого броненосца водоизмещением свыше десяти тысяч тонн. Остальные надводные корабли оказались изрядно меньше, нежели в том документе, что в марте критиковал Берг. Зато торпедоносные классы, минзаги и подлодки увеличились в числе чрезвычайно.

При доведении императорской воли до адмиралтейских чиновников великий князь вставил от себя важную ремарку.

— Господа, мы живем не в послевоенное, а предвоенное время. Зависть от нашей виктории застит глаза многим. Броненосцы годами в постройке стоят. «Петр Великий» в шестьдесят девятом заложен, в семьдесят седьмом только на воду спущен, и мне докладывают, что у него до сих пор беды с машинами не изжиты. Для Южного и Балтийского флота корабли нужны сейчас и немедля. Посему столько прожектов малых торпедоносцев и субмарин. У нас много заводов, а не только верфи на Галерном да в Николаеве, как раньше. Заводчикам срок — восемь месяцев на подлодку, десять на малый надводный корабль, месяц на устранение огрехов. Сроки пропустят — с семьей на паперть пойдут.

Берг с Макаровым, несколько обескураженные решительным настроем генерал-адмирала, сообразили, что резкое повышение численности флота уже в этом и следующем году лежит первым делом на них двоих. Ответственность за сие дело — тоже. По русской традиции, хоть русским был только один из них, они отправились на пока еще холостяцкую квартиру помолвленного Степана Осиповича, послали денщика в лавку за хлебным вином и от души накушались.

Помогло. В возвышенном от общения с Бахусом состоянии души принимаются простые решения. На следующий день Макаров собрал себя по частям, напрягся и отправил начальству реляцию. Во исполнение монаршьей воли Русь-матушка получит два класса торпедных истребителей. Легкие торпедные катера водоизмещением до сорока тонн, чуть крупнее британского «Лайтнинга», могут быть начаты строительством хоть сегодня, был бы подрядчик, согласный на химерные сроки. Мореходные миноносцы от двухсот тонн, с учетом прискорбного опыта со «Взрывом», спущенным на воду годом ранее, будут готовы проектом через месяц.

Берг, имея организм европейского образца, справился с последствием праздника днем позже. Много лодок — хорошо, но его угнетало другое. Что субмарина, что миноноска — подвижная снасть для пуска торпед. А с ними совсем дело не гладко.

Дешевая маховичная самодвижущаяся мина, гордость адмирала Пилкина, себя изжила. Увеличивая маховик и его обороты, невозможно достичь роста дальности больше чем на полкабельтова, а это крайне прискорбно. В считаные секунды, когда субмарина рискует высунуть перископ, дистанцию точно не выверить. Поэтому «Катран» стрелял не с двух, а одного-полутора кабельтовых, продолжая после пуска двигаться в сторону цели. Просто поразительно, как он не погиб.

Поэтому будущее за более мощными снарядами, тем более что флоты иностранных государств охотнее берут мины Уайтхеда. Есть эскизный проект, где высокое давление в цилиндры подается не из баллона со сжатым воздухом, а из камеры, где сгорают химические составляющие. Маховичный опыт позволил создать самодействующий регулятор не только глубины, но и направления. Однако до принятия в выделку и на вооружение — не менее года. После обсуждения проблемы в присутствии Макарова и бутылок новорожденный контр-адмирал решил строить лодки под старые гироскопические торпеды с оставлением места на переделку под будущие шестнадцатидюймовые газовые.

Ту стеклотару следовало сохранить. Выпитое повлияло на судьбу российского флота не меньше, чем ботик Петра Первого.

По мере спуска на воду четырех последних лодок водоизмещением пятьсот тонн с шестью внешними торпедными установками произошла закладка шести семисоттонных кораблей. Увеличенный объем позволяет принять четыре торпеды в трубчатые подводные аппараты и четыре запасные, с надеждой замены пусковых труб на шестнадцатидюймовый калибр. К сожалению, эти лодки остались пригодными только для войны во внутренних морях и операций у близких берегов. Запасы топлива на дальние походы, посты для большего экипажа, провизию и воду к длительному плаванию без захода в порт разместить негде. Уравнительная систерна и новая, назначенная к мгновенному заполнению после пуска торпед, стали на время движения к месту боя мазутными, из которых протянулись постоянные трубопроводы к топливным насосам.

В южной части пролива Дарданеллы в Седулбахире началась засыпка мола. Сюда переносилась база подводных лодок из Балаклавы. Звучит громко, но лодок всего две. Починенный «Катран» дополнился «Терпугой» того же класса. По традиции, погибшие корабли с боевой биографией давали имя следующим. В Балаклаве осталась лишь трофейная субмарина, после переделки обращенная в учебную, названную «Казачка» — по имени бухты, где ее турецкий экипаж попал в плен. Капитан второго ранга Конрад Ланге, командир субмарин Южного флота, ожидал третий корабль пятисоттонного класса — «Кракен». Его части двигались в Николаев без предварительной сборки на Балтике: Берг счел, что Николаевская верфь справится.

В Финском заливе ферзь выдвинулся к пешкам. Скромная по размерам бухточка огораживалась у скал Гохланда. Здесь субмарины могут пополнить топливо, торпеды и продукты, не возвращаясь в Кронштадт. Адмиралтейство решилось провести линию обороны по меридиану этого острова, приготовив густое минирование фарватеров вокруг него, надеясь при этом не впустить врага дальше линии Ревель — Гельсингфорс.

Западное побережье — земли Курляндии и Эстляндии — защищено куда хуже, хотя бы в силу географических причин. Ботническое побережье Финского княжества решено было не оборонять вовсе. Высади враг там десант, чащи и болота унесут больше жизней, чем форты.

К осени международное положение России стало тяжким. Англия набралась сил усомниться, что гибель эскадры в Дарданеллах случилась от нечаянных турецких мин, ее поддержала Австро-Венгрия. Германская империя заявила нейтралитет, намекнув, что не видит горя в поражении австрийского флота, но она против людских и земельных потерь на суше. Разорившаяся Турция, упорно продолжающая считать себя империей, продолжала сочувствовать любым антирусским делам, однако вяло. Британское покровительство в последних войнах слишком дорого обошлось Порте. К тому же русские гяуры подкинули денег как ничтожную плату за территории; наступающие с Африки англичане не платили вовсе. Русский продовольственный кредит умерил голодные бунты, вспыхнувшие после войны. После очередного государственного переворота и свержения Абдула-Хамида Второго власть захватила новая партия, а на трон сел Мехмед Пятый. Тридцать пятый султан Османской империи оказался первым, озвучившим невероятную, еретическую и совершенно революционную для мусульман мысль: выживание страны зависит от мирного сосуществования с Россией.

Дания и Швеция внутренне на стороне русских, но к борьбе с Британией не готовы. Посему британский флот, как и в Крымскую войну, беспрепятственно проследует в Балтику. Франция в антирусскую коалицию не вошла, но согласилась строить англичанам и австрийцам подводные лодки.

Румыния, Сербия и Болгария, естественные противники Австрии, могли поддержать Россию лишь участливыми взглядами и запретом на прохождение войск через свою территорию. Деятельно ввязаться в войну они могли лишь, если бы русские войска подступили к Вене.

Неожиданно резко Австро-Венгрию поддержало греческое правительство. «Король эллинов» с простецким именем Кристиан-Вильгельм-Фердинанд-Адольф-Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургский, или для краткости Георг Первый, прекрасно относился к России. Его родная сестра, опустим ее полное величание, в православии Александра Федоровна, вышла замуж за наследника престола великого князя Александра Александровича. Но действительная власть короля оказалась невелика. Греков бесили вещи, датскому принцу недоступные. Они считали территории бывшей Византийской империи эллинскими землями, включая Анатолию, оккупированными мусульманскими варварами. Сиречь с кровью отвоеванную полосу вдоль Босфора, Дарданелл и Мраморного моря Россия должна была по справедливости отдать славянским братьям. За спасибо.

По итогам войны 1877 года и Царьградского мирного соглашения Греция получила несколько островов в Эгейском море, ранее османских. Показалось — недостаточно. Греки всегда желали большего, стараясь палец о палец не стукнуть: национальная черта.

Русские императоры считают себя прямыми преемниками Византийского престола, а Русскую православную церковь — главной наследницей Константинопольского восточного православия. Камнем преткновения и зримым знаком раздора стал Софийский собор. Хотя грекам позволили часть времени вести в нем богослужения, также как разные христианские конфессии по очереди делят храм Гроба Господня в Иерусалиме, им оказалось этого мало. Собор должен отойти греческому Константинопольскому патриарху и точка. Государь Император, коему вообще-то не пристало вмешиваться в дела церковные и духовные, предложил греческой церкви слиться с Русской православной, перенеся в Царьград патриархию, но получил отказ. Греческие попы жаждали самостоятельности и верховенства.

К осени 1878 года обычно не слишком дружественные Британская и Австро-Венгерская империи объединились под знаменем неприязни к общему врагу, Греция позволила им использовать свои острова как базы в Эгейском море. Новоиспеченные союзники понимали, что до марта следующего года они вряд ли что-то предпримут на Балтике, тем более что австро-венгерские флотоводцы туда не рвались. Южный фланг доступен для кровопролития круглый год.

Трезво рассчитывая силы, англо-австрийский блок не ставил целью отвоевать у России большие территории. Нет, только отобрать европейский берег Босфора и Дарданелл. Потому к задаче подошли вдумчиво и тщательно, не стали торопиться с нападением с юга. В Галиции копились пехотные, конные и артиллерийские части, на греческих островах сооружались базы. В Привисленскую область и Малороссию навстречу выдвинулась русская армия. Царская дипломатия суетилась изо всех силенок, но предотвратить сползание Европы к войне не смогла.

В тревожном ожидании новой войны наступил 1879 год.

Галлиполийский полуостров считается территорией Восточной Фракии. Это узкая полоса плодородной земли и голых скал, протянувшаяся вдоль азиатской Анатолии. Словно Господь исполинским молом прикрыл Мраморное море от бурь Средиземноморья. Узкий фарватер Дарданелл, отделивших Галлиполи от Азии, представляет собой исключительное в стратегическом плане место, как и Босфор. Его не сложно перекрыть, тогда Черное и Азовское моря оказываются отрезанными от мирового океана. Не только причерноморские области, но и районы речной дельты Дуная, Днепра и Дона в таком случае лишены самого дешевого способа получать и доставлять грузы, замкнувшись на местном рынке. Потому право Османской империи перекрывать фарватеры, существовавшее столетиями, безмерно раздражало русских императоров, гораздо больше, чем взимание Данией некоторой пошлины за проход в Балтику через Зондский пролив.

К сожалению, Галлиполийский полуостров сложно защищать. У его северного основания в берег глубоко врезается Саросский залив. Если высадить там десант, полуостров будет отрезан по суше. Царьградская губерния Российской империи граничит с враждебной ныне Грецией, которой царь угрожает войной, если та допустит не только аренду островов, но и пропуск австро-венгерских войск к губернскому городу.

Население полуострова греческое, есть евреи и армяне. Турок даже до последней войны было мало. К русской власти отнеслись спокойно. Грекам и армянам под православными куда лучше, чем под османами, афинские политические амбиции для простого народа ничего не значат. Мусульмане страшились, но их не обидели. Ни одна мечеть на Галлиполи не закрылась. А что в Стамбуле у правоверных Софию забрали — то обидно, но объяснимо.

Старые турецкие береговые форты на обоих берегах обновились. У русских громадное число трофейных турецких орудий и снарядов. Над западными фортами сутками висят чудные воздушные пузыри, что-то в море высматривают.

До поры до времени пушки в фортах молчали, не глядя на беспокойность русских. Местным жителям передавалась их тревога, звучащая в непонятном славянском слове — война!

Тишина исчезла, как развеянный бризом туман, когда 20 марта наблюдатель на аэростате увидел скопище дымов на горизонте, схватил телектрофон Меуччи[15] и закричал: «Идут!» Световыми вспышками и по телеграфным проводам новость в минуту растеклась по губернии. Застучали телеграфные ключи, из Дании пришла та же грозная новость: в проливы вошел британский флот. К английскому ультиматуму о начале войны, ставящему в вину России нарушение Парижского договора 1855 года, присоединилась Австро-Венгрия, тоже в чем-то обвинившая русских и начавшая наступление в направлении Варшавы, явно намереваясь отсечь кусок бывшего Польского королевства. Война из объявленной превратилась в действительную.

Три русские лодки несли службу у западного побережья Галлиполи. Не надо думать, что у рубочных лееров в напряжении застыли вахтенные, до рези в очах разглядывая горизонт. Нет, со стен форта и воздушных шаров видно не в пример дальше. Длина полуострова около пятидесяти миль, полдюжины удобных мест для десанта. Потому лодки в спокойную погоду стояли вдоль берега, посещаемые разъездным пароходом. Экипажи ели-спали на «железе», ругая неопределенность и жизненные кондиции.

Мигание сигнальных огней сказало: ожидание кончилось. Враг на пути к форту «Иван Калита», что в заливе Анзак. Кто служил, тот знает — известие о грядущей битве, пусть опасной, несет странное облегчение после бесплодного ожидания.

Ланге вспомнил старый разговор с Бергом в бытность капитанства Александра Маврикиевича на «Катране»: торопись звезд набрать, неизвестно, когда новая война. Не заставила себя ждать, подлая. Враг гораздо сильнее, турецким опытом умудрен.

Конвой ближе к нему, вторым поспеет Лещенко на «Терпуге», «Кракену» добежать бы к шапочному разбору. Не оставь, Господи, своей милостью. Острый нос заслуженной субмарины с серебристыми буквами «Катранъ» повернул на север, за кормой поднялся бурун.

О надводных кораблях любят говорить: режет волну. О подлодках — нет. Она живет в пучине моря, сживается с ним, привыкает к его переменчивому норову. Больше времени потаенная хищница проводит всплывши, в походе, на стоянке у пирса или бочки, однако подводное скольжение есть ее суть, ради которого натруженные и умелые руки придали сотням тонн металла вытянутую рыбью форму. В глубине лодка ничего не режет и не рубит, подвижная в подвижном.[16] Там она — своя. Насилие применит, когда всплывет, хотя бы под перископ.

Поэтические красивости о море и кораблях подводники любят писать, но только на суше. Перед боем и в бою — некогда, а в затянувшемся походе гудящее вокруг «железо» навевает раздражение, а то и стеснение, когда узкие проходы и отсеки словно начинают сжиматься, сдавливать, плющить, и никуда не скрыться, не спрыгнуть на ходу, как с поезда. Куда ты денешься с подводной лодки?

— Докладываю, господа, жопа-с в трех милях к весту. От дымов горизонт черен, — Ланге каждому из офицеров дал заглянуть в перископ, чтобы ощутили разницу. Побоища, как с турками, в духе «лиса в курятнике» более не предвидится. — Топить их придется с ходу. Они начнут сбрасывать обороты вблизи побережья, там шестнадцатидюймовая береговая артиллерия, нам бы самим под нее не попасть.

Акустик, как нынче по-иностранному обозвали слухачей, доложил о множественных шумах. На тяжкое кряхтение броненосных винтов накладывались голоса мелких и оттого опасных канонерок и легких крейсеров.

— С севера должен поспевать Лещенко. Стало быть, забираем левее и запускаем хлеб-соль калибром четырнадцать дюймов. Машинное, глушить топку! Убрать духовую трубу! К погружению стоять! Погружение на перископную! Средний вперед!

— Не услышат нас на среднем, ваше благородие? Может, на малый? — предложил старпом, наслышанный про акустические посты на иностранных кораблях.

— Не верю. В таком-то грохоте они урчание в своем чреве не учуют.

Подлодка кралась навстречу конвою, выбирая место засады. Скорость отряда кораблей не выше темпа самого медленного, итого семь-восемь узлов. Из-под воды жертву не догнать, поэтому нужно правильно стать у нее на пути. А еще пропустить над головой охранение.

— Господа, какой красавец идет лидером. Спать не буду от того, что его пропустим, — пожаловался на жизнь капитан.

Новейший двухтрубный броненосец «Девастейшн» опрометчиво выставил вперед таранный форштевень. Рангоута под парусное вооружение больше нет, мощные орудия не в нелепых казематах, а в поворотных башнях. Британские адмиралы по старинке держали впереди колонны флагман, не прикрытый малоценной мелочью от торпедной атаки, об опасности которой наслышаны все. Надо полагать, адмирал демонстрировал храбрость. Но трогать его нельзя, начинать пристало с транспортных пароходов, пока они не разгружены.

— Акустический пост, внимание! Сейчас погрузимся на шестьдесят пять футов, пропуская эскорт. Не провороньте, когда всплывать на транспорты.

Поскрипывая от сжатия, лодка пробирается под килями конвоя. Насколько успел рассмотреть Ланге, мелкие вооруженные корабли не только впереди, но и по бокам окружают. Выходит, надо всплыть среди вражеских судов, в дикой толчее. Только на акустиков надежда, иначе удар рубкой о днище — и прощай, родная.

Рыскнув несколько раз вправо-влево, «Катран» нашел, наконец, место, где слухач готов был поклясться, что малые винты по бокам, тяжелые ушли за корму.

— Курс так держать. Всплываем на перископную. Приготовиться к торпедной атаке!

Лодка мелко задрожала. Внутри торпед взвыли маховики, наполнив отсеки тревожным гулом.

Теперь самое главное и опасное, никогда и никем не пробованное. Субмарина начинает атаку, находясь не на пути у врага, а прямо посреди его строя. Хрупкая железная скорлупа, одного удара форштевнем достаточно, чтобы она погрузилась навсегда. Ее экипаж это знает, сознает беспримерный риск, но обуздывает страх, упивается собственной дерзостью и отчаянно лезет в толкучку, где любое случайное касание чужого корпуса станет, скорее всего, началом быстрого и мучительного конца.

— Поднять перископ! Право руля десять! Первая, пли! Убрать перископ! Лево руля пять! Штурман, засечь прохождение одного кабельтова.

Ланге сыпал командами, вслушиваясь в доклады об их исполнении. Сейчас только точность, которую он вбивал в экипаж, может спасти их и погубить австро-английских туристов.

— Полный вперед!

Чего таиться, через считаные секунды грянет взрыв, маскировка к чертям. И он грянул, начав отсчет жертвам новой войны.

— Есть прохождение кабельтова, ваше благородие!

— Поднять перископ! Право руля! Вторая, пли! Погружение на сорок футов! Убрать перископ!

Капитан отер холодный пот. Он кинул лодку наперерез и вниз, пересекая курс парохода, к которому ушла торпеда.

— Акустик! Штурман! Транспорты идут двумя колоннами. Мы должны всплыть меж ними, укрывшись от канонерок.

Не дай Бог, наверху сделают поворот. Там начинается паника. От ужаса капитаны могут сломать строй, тогда все расчеты…

Мысли прервал звук рвущихся снарядов. Лодку трясет умеренно, взрывы доносятся слева. Канонерки не ждали отчаянного броска на пересечение курса жертвы. Гром торпедного попадания не в пример громче.

— Всплытие под перископ! Лево руля! Средний вперед!

— Прямо по курсу винты! — взвыл акустик.

Ланге в перископ увидел, что слухач оказался прав. Пароход резко увалился вправо, разорвав колонну. Его нос в каком-то кабельтове…

— Третья, пли! Срочное погружение на семьдесят футов! Все в нос! Лево руля! Убрать перископ!

Лодку мотануло так, что капитан рухнул на боцмана. Погасли лампы. Уши заложило грохотом. Как сквозь вату, капитан почувствовал удары винта над самой рубкой: машина обреченного корабля накручивала последние обороты. Ланге успел подумать, что совершенно зря стрелял с такой малой дистанции, пароходов для избиения хватает.

— Всплытие под перископ! По местам стоять.

В уверенности, что охотники не смогли разгадать прыжок под винты, Ланге осмотрелся чуть спокойнее. В сотне саженей за спиной зарывалось носом в воду последнее судно. Следовавшее за ним также дало лево руля. Канонерок не видно за транспортами. Стало быть, последние три торпеды надо использовать быстро.

— Полный вперед, к всплытию стоять! Вправо двадцать!

«Катран» вырвался из воды, заметно наддав скорости.

— Четвертая, пли!

Капитан выглянул из рубочного люка. Тотчас защелкали пули. На пароходе под двуглавым австро-венгерским орлом люди видели, как неумолимая подлодка выстрелила в надводном движении. Торпеда погрузилась и не видна. Но незавидная судьба шедших впереди судов не оставляла сомнений, скоро будет… Взрыв!

«Катран» обогнул корму по плавной дуге меньше кабельтова. Остаточный пар соединился с силой электромоторов, пока котел набирает температуру. Трагедия четвертого парохода была видна без бинокля и перископа. Одетые в серые шинели австрийские, мадьярские, чешские, боснийские, хорватские солдаты, которым война с Россией нужна не больше поноса, пытались спустить шлюпки, рассчитанные только на численность команды, просто прыгали за борт в еще холодное мартовское море, тащили бочонки, сундуки, пытались рубить мачту…

Оставив тонущего австрийца позади, подлодка полным ходом налетела на два британских судна, одно не менее двух тысяч тонн, следующее чуть поменьше. Снова крики и неразбериха на палубе. Ланге рассмотрел капитана, вышедшего к борту и хладнокровно разглядывавшего своего убийцу в подзорную трубу. Отдадим должное английским офицерам — умирать тоже нужно уметь, не посрамив истерикой Юнион Джек.

Шестому транспорту нежданно-негаданно повезло. Торпеда бессильно всплыла у борта. Ланге помянул недобрым словом место, откуда выросли руки выделавших сие недоразумение, оценил расстояние до нарисовавшихся с двух сторон канонерных лодок, захлопнул люк и объявил погружение. Тускло светясь внутри аварийными лампадками, хлюпая сочащейся водой и поискрывая отсыревшей изоляцией, «Катран» на малом ходу пополз к южной оконечности Галлиполи — на базу Седулбахир.

Конрад Карлович не увидел, как австрийское судно, назначенное к закланию шестой неудачной торпедой, круто отвернуло и сочно врезалось в борт англичанина, с лихвой возместив брак в русском снаряде.

Лейтенант Лещенко, опоздавший на час к бесчинствам своего командира, увидел беспорядочно рыскающие по морю пароходы, двух подранков — от одного осталась корма, второй лежал на боку — и полудюжину броненосных или просто деревянных канонерных лодок. Малые военные корабли сновали среди неразберихи словно овчарки среди всполошенно разбегающегося стада. Ближе к берегу шествовали три больших броненосца, своим видом показывая: суета за кормой ниже нашего достоинства.

В начале атаки наперерез сунулся кораблик меньше тысячи тонн водоизмещением. Геройствовал ли, заметив бурун перископа и оберегая транспорт, или нечаянно попал — неведомо. Увидев, что первая торпеда идет в малоценную добычу, капитан выругался, довернул лодку, поправил упреждение на большой пароход и скомандовал пуск второй торпеде. Оба корабля подорвались с промежутком чуть больше минуты. От близкого взрыва лодку тряхнуло, лейтенант заслушал рапорты о повреждениях и решительно врубился в середину англо-австрийского скопления. С пуском шестой торпеды у борта рвануло так, что «Терпуга» на несколько секунд легла на бок. Отсеки наполнились криками боли. Последующий взрыв вызвал настоящий потоп в носовой части.

— Срочное всплытие! Самый полный вперед!

Вода вокруг рубки расцвела зловещими цветами снарядных разрывов. Чудовищный молот бил снова и снова, вымещая на раненой субмарине английский гнев за разоренный конвой.

— Право руля! — заорал Лещенко, едва не смытый за борт волной от близкого попадания.

Лодка двигалась прежним курсом. Он свалился в центральный пост по колено в воду, в слабом свете от люка увидел тело рулевого с окровавленной головой, дикие глаза штурмана и свободно качающийся штурвал. Командир налег на рукояти, выворачивая его вправо.

Только штурвал помог удержаться на ногах, когда снова ударило. Из рубочного колодца обрушился водопад. Затем прозвучал последний, главный удар. Лещенко жестоко влетел грудью в рукоятки, все стоявшие упали вперед на переборки, механизмы, рычаги… «Терпуга» на восемь футов вошла в борт англичанина.

Спотыкаясь о комингсы дверных проемов и тела упавших в воду людей, уцелевшие подводники кинулись к спасительному выходу. Когда последний схватился за трап, вода в центральном посту стояла по грудь, а темнота пропиталась хлорной вонью.

Сцепившиеся русский подводный корабль и австрийский пароход, оглашавшие море стонами сминаемых шпангоутов, были обречены. Затем лодка скользнула в пучину кормой вперед, открывая огромную брешь в трюме австрийца. К чести подданных Франца-Иосифа, они спасали из воды всех — своих и чужих, подняв шестерых подводников. Лещинского среди них не оказалось.

«Кракен» поспел на закате. В полутора милях от берега стали три броненосца, развернув казематы бортов к форту «Иван Калита». Меж тяжелыми кораблями и урезом воды столпились уцелевшие от двух атак транспорты. Килем вверх плавали останки тральщика, там и тут из воды косо торчали верхушки мачт. Минное заграждение собрало свою жатву.

Русское укрепление чадило клубами черного дыма. Средь руин изредка мелькали вспышки, тяжелые «чемоданы» летели к броненосцам, не причинив им заметных разрушений. Гораздо чаще плевались малые пушки, выкашивая союзный десант.

Лейтенант Черноусов не мог в перископ разглядеть в мелочах картину победоносной высадки. Он заметил себе, что вооруженная мелочь огибает главные силы мористее, явно охраняет их от неожиданной атаки. Была бы вторая подлодка рядом, не грех утопить и броненосцы, и малотоннажных «собачек». А если еще и плавбаза с запасами торпед… В бою не место мечтаниям, надо обходиться имеющимся.

Обозревая морскую поверхность, капитан заключил, что меньше всего нападение ожидаемо со стороны суши. Там толкутся транспорты, убывает глубина, могут попасться сорванные с минрепа мины, изредка падают недолеты из форта. В общем, зона, куда по здравому размышлению соваться совершенно немыслимо. С корабельных батарей туда обращены сотни глаз. Как раз перископ они не заметят.

Лодка развернулась в глубине, чуть не задев рубкой пустой транспорт на якоре, а килем подводные камни. Черноусов вышел наугад, с известной долей везения попав в промежуток меж самыми крупными британцами. После гибели «Пираньи» лейтенант впервые произнес заветные слова: «первая, пли!», «вторая, пли!» Настоящая музыка для подводника, похоронный марш для ее целей.

Не успела достичь английского борта первая пара, как «Кракен» вошел в левый поворот. После взрыва на «Девастейшне» вахтенные соседнего броненосца впились глазами в волны, замечая зловещий бурун за перископом. Зазвучали рапорты, подчеркивая полную беспомощность экипажа: секунд через тридцать пуск торпед, на лодку орудия быстро не направить, поднять якорь и убежать — тоже не выйдет.

Когда торпеда взорвалась под ватерлинией «Тандерера», Черноусов продолжил удивлять дальше. Он притерся бортом к обреченному броненосцу, попав в мертвую зону его орудий и укрывшись им от канонерок, двинул вдоль корпуса и ювелирно отправил торпеду в корму третьего бронированного корабля, на этот раз — австрийского корвета. Не дожидаясь последнего взрыва, капитан приказал пройти вперед две сотни футов, забрать вправо и ложиться на дно.

Сурового раската от пятой торпеды так и не последовало. Вместо них неподалеку застучали колотушки от обстрела водной поверхности. Шансов повредить подлодку, затаившуюся на дне в неизвестном для охотников месте, не больше, чем убить клопа, наугад тыкая иголкой в подушку. Тем более с каждым выстрелом ограниченного огневого запаса в воду бестолково улетали шиллинги и фунты стерлингов.

— Ваше благородие, — прошептал гардемарин. — Помните депешу из Адмиралтейства касательно долгого хранения торпед на лодках?

— Да-с, Владимир. Вы правы. Из пяти пущенных взорвались две. Не могу взять на веру, что трижды промахнулись в упор.

— Стало быть, единственная оставшаяся — тоже ненадежна. Как вы чаете ею распорядиться?

— Дождемся ночи и пугнем австрийца. Он поменьше, даст Бог, с одной утопнет. А не взорвется — нам легче удирать, не всполошим врага. Через два часа увидим.

Посмотреть было на что. Ночь над Эгейским море чудо как прекрасна. Яркие звезды, едва прикрытые легкими облачками, смотрятся в безупречно чистую воду, из которой всплыл острый темный силуэт.

«Кракен» с полными систернами главного балласта и продутой уравнительной чуть высунул рубку из воды, покачиваясь на легкой волне, скорее похожей на озерную, нежели морскую. Черноусов открыл люк.

Оба британских броненосца, один с креном градусов пятнадцать, второй с дифферентом на корму, соревновались в умении экипажей бороться за живучесть. Австриец куда-то отошел, явив благоразумие. До ближайшей канонерки не более четырех кабельтовых.

В акустическом приборе тишина, только обычные звуки моря. Нет сомнения, союзники тоже слушают воду, тщатся засечь лодочные шумы.

Мичман дал оглядеться старпому.

— Ближе всех британец на боку. Ему отправить презент с этого борта — привет Нептуну, джентльмены. Австрийца во тьме не сыщем.

— Так что бьем льва, ваше благородие.

— К погружению под перископную стоять! Самый малый вперед! Погружение! Поднять перископ! Лево руля!

С дистанции, лишь вдвое большей длины самого парохода, капитан тщательно выбрал место удара. Где-то под трубами машинное отделение. Британцы не самые радетели непотопляемости, вряд ли там переборки меж кочегарным и машинным. Пусть Бог отвернулся и торпеда не взорвется, четырнадцатидюймовая дыра в тонкой обшивке подводной части знатно увеличит подтопление.

— Шестая, пли! Стоп, машина. Средний назад.

Мучительные секунды, пока торпеда преодолевает последние сажени. Акустик снял прибор, но и без него слышен гулкий удар металла о металл. Секунда острого разочарования, потом запоздалый взрыв и громкое «ура» на все Эгейское море. Теперь не нужно блюсти безмолвие — вражеские слухачи сорвали рамки с головы, растирая ушибленные грохотом уши.

— Стоп, машина. Средний вперед, право руля.

По волнам пляшут пятна прожекторного света. Когда в них попадает мусор от погибших днем судов, наблюдатели орут: periscope! Туда же летят десятки снарядов. О каком количестве русских утопленных субмарин доложат адмиралтейским лордам? Ежели считать по траченым припасам — десяток, а то и поболее.

Тем временем лодка на среднем подводном ходу держит курс на запад. На юг, напрямки к базе — опасно, пара канонерок запросто может прогуляться туда же, по самому очевидному пути ретирады. Лучше спокойно миль пять в сторону недружественной ныне Греции, потом наверх и домой.

Когда «Кракен» пустил первые торпеды, «Катран» обогнул маяк на скалах южной оконечности Галлиполи. Ланге скомандовал срочное погружение и приник к перископу, рассматривая итоги попытки прорыва союзников в Дарданеллы. Не видя баталии, он предположил, что броненосная лодка обстреляла бонное заграждение, после чего ее капитан мудро решил, что при такой глубине и на таком течении мин просто не может быть, смело ринувшись на остатки бон форштевнем. Эти остатки и не дали ей затонуть до конца. Верхушки надстроек, духовых и дымовых труб да жалкий рангоут застыли в проливе, являя мораль сей басни: незваным гостям здесь не рады.

В трех кабельтовых от лодки медленно умирал броненосец, двое других стояли подальше и лениво переругивались с русским фортом. Южнее притулились пароходы. Если на них десант, то куда меньше, чем назначенный к высадке у форта «Иван Калита». Наконец, на камнях виднелся корпус иностранной подводной лодки, похожей на балаклавскую «Казачку». Тоже не повезло.

Ланге приказал приподнять над водой рубку и просемафорить: свои, мол. Уцелев в свалке с конвоем, погибать от рук товарищей совсем глупо.

К наступлению утра союзные войска выбили остатки русского гарнизона из «Ивана Калиты» и заняли груду камней, совсем недавно бывшую фортом. В плен попало сотни четыре солдат и офицеров, большинство — раненые. Они подорвали пушечные стволы, отступили к горам и там подняли белый флаг. В руинах крепостицы рвануло до небес — догорел фитиль в пороховом складе.

Командующий объединенным отрядом полный генерал Ричард Генри Фицрой Сомерсет, 2-й барон Раглан, получил рапорт, что батальон майора Уиндема вышел к Дарданеллам. Виктория, джентльмены! Только запах у той победы сильно отдавал пирровым. К югу и северу — русские укрепления. С той карманной артиллерией, что свезена с судов на берег, штурмовать их себе дороже. Юг Галлиполи отрезан от Константинополя. Что это изменило? Русские суда без помех ходят по Дарданеллам.

От десанта осталось в строю двенадцать тысяч, менее половины. Остальных унесли торпеды, мины и обстрел с русского порта. До тысячи — моряки с броненосца «Девастейшн» и других затонувших кораблей, на суше воевать не приученные.

Сегодня уходит конвой, охраняемый австрийским броненосцем и пятью оставшимися малыми кораблями. «Тандерер» заякорен у берега. Его побоялись тащить на буксире близ опасных русских вод, снижая скорость конвоя. Экипаж завел пластырь, пробует откачать воду и развести пары. Умозрительно корабль прикрывает союзные войска с моря. Но сможет ли он стрелять при таком дифференте и лишенный хода?

У входа в Дарданеллы столь же безрадостными мыслями измучился командующий южным отрядом сэр Фредерик Добсон Миддлтон, держащий вымпел на броненосце «Вариор». Он принял доклад от капитана «Тэррибла», вернувшегося из бухты у небольшого турецкого городка Эдремита.

— Османы окончательно потеряли чувство реальности, господа! — заявил адмирал своим офицерам. — Они соизволяют принять нас на сутки, затем требуют убраться или считать нас интернированными на основании нейтрального статуса Порты.

— У них интернировала не выросла, сэр! — поддакнул капитан флагмана.

Загремели выбираемые якорные цепи. Султану нужно показать, кто хозяин морей. Да и выбора нет большого. Не вечно же стоять на посмешище миру у ворот Дарданелл с невысаженным десантом. Наконец, в Эдремите телеграф. Можно связаться и узнать наставления Адмиралтейства.

В полную противоположность первого дня войны, прошедшего в боях и дыму, второй день у Галлиполи протекал сказочно мирно. Союзный конвой отправился в турецкую бухту, вызвав зубовный скрежет Ланге, чья лодка с залатанными мелкими неисправностями до сих пор стояла под загрузкой торпед, а рядом пришвартовался совершенно целый «Кракен», тоже без боеприпасов.

К закату британскому генералу Сомерсету доложили, что с юга показался русский пароход, от которого к броненосцу следует торпедный катер с большим белым флагом на гюйсштоке. Не надо быть ясновидящим, чтобы предсказать дальнейшее. Катер приткнулся у штормтрапа подбитого броненосца, наверх вскарабкался человек, пробывший наверху не более пяти минут. Русские не успели отплыть далеко, как гордый Юнион Джек, последний раз трепыхнув на ветру, опустился вниз, а по бортам на талях повисли шлюпки. Позже офицеры броненосца рассказали: русский учтиво предложил покинуть корабль и затопить его, обещав не стрелять по лодкам. В противном случае — торпедная атака с субмарины.

Через час «Тандерер» разломился пополам от детонации в пороховом погребе, чтобы у врага не было мыслей поднять его и вернуть в строй. Русский пароход приблизился и, лавируя меж останками подорванных на минах судов, начал ссыпать с кормы темные крупные предметы. Сэр Сомерсет приказал было вытащить полевые пушки к урезу воды и достать заградитель, но с парохода рявкнули шестидюймовки, подняв на пляже песчаный шквал. Генерал распорядился вернуть артиллерию назад.

Победоносная британо-австрийская армия оказалась в мешке. На юг и на север не пробиться через русские укрепления, на востоке вражеские воды Дарданелл, на западе минные заграждения, на которых и так потеряли слишком много судов. Командующий дважды за сутки видел у русских поднятый белый флаг, но почему-то они побеждали. Вдобавок экспедиционный корпус, разросшийся за счет экипажа броненосца, через несколько дней нечем будет кормить.

Третий белый флаг показался со стороны Дарданелл. На этот раз парламентер попросил обменять пленных защитников форта на экипаж и десант австрийского парохода, обстрелянного и выбросившегося на мель близ русской базы в Седулбахире. Генерал пленных отдал, а от голодного и безоружного подкрепления отказался.

Тем временем австро-венгерская армия вторглась в Привисленскую область, кусок бывшей Речи Посполитой, и бодро продвинулась на полсотни верст в сторону Варшавы, намертво завязнув в русских укреплениях. Всегда скудно снабжаемое войско Франца-Иосифа не хуже русских владело штыковым боем, не требующим расхода зарядов. Но в штыки и под картечным ураганом штурмовать редуты не комильфо.

Увязнув в русской обороне и стянув в Полонию наиболее боеспособную часть войска, империя как боец в английской борьбе «бокс» получила жуткий удар под дых, когда коварные азиаты перешли в наступление через Карпаты. Вдобавок Румыния объявила мобилизацию, явно собираясь воевать не с Россией.

Союзный флот простоял в бухте Эдремита трое с половиной суток. Турки, заслышавшие о приведении в готовность русской армии в Закавказье и остановке разгрузки русских судов с пшеницей в Гельджюке, на второй день угрожали, на третий умоляли, к четвертому начали впадать в отчаяние. Новая война с северным соседом без сколь-нибудь серьезной армии и флота, имея в активе австро-венгерский альянс в союзниках, неуспешно начавший кампанию, воспринималась как верная гибель. С другой стороны, объявить бухту оккупированной и тем признать враждебными действия англичан означало скатывание в войну с британцами, также без радужных перспектив. Посему, когда дымы конвоя растаяли на западе, не только местные власти, но и вся правящая верхушка страны вздохнули с облегчением. Дипломатическое ведомство тотчас рапортовало русским, что конфликт исчерпан.

У южной оконечности Галлиполи нервно дымили в ожидании «Катран» и «Кракен». Ланге дал четкую команду: зря не рисковать, бить наверняка, при опасности уходить в глубину. Они первым делом атаковали броненосцы, после чего караван распался на кучки. Русские субмарины вернулись и методически расстреляли «Вариор» и «Террибл», а также три корабля помельче, пытавшихся оказать им помощь.

Затем через трое суток британский генерал Сомерсет, рассматривая останки двух пароходов среди минного поля, намеревавшихся приблизиться к берегу, выгрузить провизию и забрать раненых, велел вызвать офицера связи.

— Нет никакой возможности воевать при такой диспозиции, сэр Персиваль.

— Мы капитулируем, сэр?

— Для начала попробуем предложить прекращение огня.

— Но между нами и так сейчас нет боевых действий, сэр.

— Именно, майор. Поэтому нам ничего не стоит его подписать. Потом договоримся о выходе из этого чертова мешка.

Русские не настаивали на сдаче в плен. Под честное слово благородных джентльменов не участвовать более в этой войне их переправили на турецкий берег Дарданелл как нонкомбатантов, без оружия. Лишь офицерам оставили револьверы и кортики. О том, как кормить и содержать эту ораву, Австро-Венгрия и Великобритания пусть договариваются с Портой сами.

Балтийское море совсем не так приветливо весной, как Эгейское. Финский залив, избавившийся от последних льдин, которые в него набросала вскрывшаяся Нева, по-прежнему свинцового цвета, холодный и совершенно негостеприимный. Лучше всего по нему совершать вояжи, наглухо отгородившись бортом корабля.

Капитан второго ранга Михаил Федорович Ланской, командир Балтийского отряда подводных лодок, шагал по бетону вдоль Петровой бухты Кронштадта. Вестовой донес неслыханное сообщение: новая торпедоносная субмарина «Лосось» подошла к пристани, не открывая люков и не отворачивая вверх передние горизонтальные рули. Так ее не пришвартовать — рули не дают.

У причальной стенки столпились подводники из других экипажей и сизолицые унтеры береговой службы.

— Ваше высокоблагородие, разрешите доложить…

— Отставить! Мичман, пробовали забраться на палубу и достучаться к команде?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, вас ждали.

Хваленая флотская инициатива. Вместо того чтоб самим шевельнуться — доложить по начальству и тем самым спихнуть ответственность. Хотя начальство тоже разное, рявкнуть может — разобраться и устранить безобразие, заодно дюжину других приказов навесить.

— Баркас на воду!

На новых лодках иллюминаторов нет, горит ли свет в рубке — не глянешь. На стук ручкой кортика по люку услышал изнутри отчетливую ответную дробь. Значится, живые внутри. Докричаться не вышло. Кавторанг залез на леерное ограждение, рискуя сверзиться в воду с масляно-мазутными пятнами, и заорал в жерло духовой трубы:

— На «Лососе», меня кто-нибудь слышит? Здесь капитан второго ранга Ланской.

— Так точно, ваше высокобродь! — слабо донеслось снизу.

— Почему люк не открыли?

— Так не открывается он!

— Оба?

— Так точно, ваше высокродь!

— Что в походе с ними делали?

— Ничего! Только подтянули чуть рубочный, когда подтекать начал. Задрайку заднего тоже. Всплыли — не отворачиваются.

— Слушать мою команду! Выйти к Кроншлоту, три мили на запад, погрузиться. Отвернуть маховики задраек настолько, как затянули на глубине. Срочно всплыть, пробовать открыть. Если нет — репетировать, пока не откроется. Вопросы есть?

— Так затопит, вашвысокродь!

— Удерживать маховик руками при всплытии. Исполнять!

Приглушенно загрохотало внизу — лодка начала выбирать якорь. Кавторанг едва успел слезть с ограждения и забраться в баркас, как субмарина включила реверс. Так бы и поплыли нырять вместе с командиром на рубке.

Вернувшись в кабинет, громко именуемый штабом, Ланской подписал рапорт об отстранении мичмана Якушкина от командования «Лососем» и списании на берег. Всего второй выход в море, и опять куча напастей. В циркуляре четко написано — нельзя в подводном положении поджимать задрайки. Водяной столб давит на люки, расплющивает резинные прокладки. Если закрутить вороток со всей дури, то по всплытии никакой богатырь не отвернет обратно. Ныне экипажу предстоит погрузиться и начать жуткое дело — под водой раскручивать запор рубочного люка. А как перестараются? Тогда при всплытии давление пропадет, на последнем футе люк раскроется — навсегда запомнят ледяной душ. Так и произошло. Рассматривая мокрую и недовольную мину мичмана, Ланской больше не сомневался отдать рапорт Бергу.

Неприятную бумагу Александр Маврикиевич прочитал на следующее утро. Понятно, что Якушкин — племянник «того самого», но пропустить мимо рапорт кавторанга со штампом канцелярии Адмиралтейства решительно невозможно. «…Допустилъ совершеннейше негодныя команды въ походѣ подводнаго корабля, вслѣдствіе которыхъ означенный корабль подвергнуть былъ опасности затопленія», — разливался канцелярским соловьем кавторанг. Тем помогал Бергу прикрыть срамное место на случай, если строго спросят за наказание мичмана. «Отстранить», — написал контр-адмирал. Затем представил маневры якушкинского дядюшки по спасению карьеры раздолбая и прибавил: «до особаго на то распоряженія».

— Разрешите, ваше превосходительство? — вестовой аккуратно вкатился в начальственный кабинет. Младший бюрократический состав в Адмиралтействе особой породы, не стучит ногами, не гаркает молодецки. Рапортует с выражением «не извольте беспокоиться». — Господин капитан первого ранга сами к вам пришедши.

Услав жестом матроса, Берг пригласил Макарова присесть.

— Зачем вызывал, твое превосходительство?

— Не вызывал, а приглашал. Я ж тебе не начальник. Но могу им стать, коль согласишься.

— Вакансия случилась?

Александр вместо ответа придвинул приговор Якушкину.

— «Лосось» — последняя лодка в пять сотен тонн, торпедная, если память не подводит.

— Память у тебя, Степан, дай бог каждому. Лодок в семьсот тонн на стапелях аж шесть, но ближайшая не ранее мая на воду спустится. А когда в строй войдет — неведомо. Слыхал, утром донесли — англичане уже в Скагерраке? То бишь через сто миль они в Балтике. Их встретим по старинке. Так что, Осипыч, отрывайся от бумажек, дуй к Попову с прошением на временное откомандирование и целуй супругу надолго.

— Пожалуй. Сам тряхнуть стариной не желаешь?

Макаров, по правде говоря, не слишком рассчитывал на положительный ответ. Контр-адмиральство за межвоенное время сказалось на друге, обтесав его под штабной стиль. Александр малость располнел, отпустил растительность на когда-то бритое лицо. Даже речь его стала круглой. Он по-прежнему продвигал новые проекты, демонстрируя незатупившийся ум, но гораздо реже спорил с начальством, полюбил не засиживаться на работе и начал закладывать за воротник. Что делать — Берг приближался вплотную к полувековому рубежу, не старость пока, однако острой тяги захлопнуть над головой люк и гаркнуть «к погружению стоять» у друга не наблюдалось.

Адмиралы тоже ходят в море, занимая положенную по чину каюту и командуя эскадрой с просторного светлого мостика. Душные, тесные и влажные отсеки субмарин не для них.

Служа в Адмиралтействе, Макаров клялся себе, что не превратится в паркетного флотоводца и при первой возможности будет бросаться туда, где ходит палуба под ногами, в нос шибает резкий солоноватый ветер и только простое каждодневное мужество позволяет выжить людям и доверенному им кораблю. А может, просто возраст не пришел округлить фигуру, слова и желания. Пожав руку Бергу, Степан Осипович отправился испрашивать перевод.

Придворный Балтийский флот имел больше подводных лодок, чем Черноморский-Южный, не говоря о надводных кораблях. Кроме «Лосося», на который назначение получил Макаров, однотипным «Окунем» командовал переведенный из Балаклавы лейтенант Васильченко, просидевший половину прошлой кампании «в карантине», «Кайманом» — сам кавторанг Ланской, командир отряда. Минный заградитель того же типа, что и погибший в Дарданеллах «Кальмар», носил имя морской хищницы «Мако» и находился под командованием мичмана Калинина.

Далее, к Гохланду выдвинулась маленькая двухторпедная учебная лодка «Барракуда», на которой в свое время ходили Берг и сам Макаров. О ней гуляла недобрая молва. Пару лет назад по возвращении в Кронштадт из учебного похода в лодке загорелся машинный отсек из-за замыкания в порядком изношенном моторе-генераторе. «Барракуда» уже стояла на бочке, капитан Меньшиков приказал покинуть отсеки и выбраться на палубу. Спаслись все — восемь матросов и унтеров, а также кадеты Морского корпуса.

Морской министр адмирал Краббе, украсивший своим присутствием выпускные испытания кадетов, пришел в негодование от конфуза, случившегося в его высоком присутствии. Как так, лодка на плаву, никто не борется за живучесть. Быстренько всем вернуться на борт и тушить возгорание, а как вы думали? Мичман Меньшиков сказал «есть», с командой подгреб к «Барракуде» на баркасе, велел ждать, сам нырнул в люк, натурально в дым и пламя. Буквально сразу субмарина начала тонуть и скрылась под водой с капитаном на борту и открытым люком.

Говаривали, что мичман отворил захлопки балластных систерн и кингстоны отсеков, до которых добрался в огне, чтобы затопить корабль и не гнать остальную команду на верную смерть. «Барракуду» подняли без труда, отремонтировали, переделали под маховичные торпеды и вернули в строй. Но после кадеты и гардемарины любили рассказывать про нее страшилки, а особенно как призрак мичмана Меньшикова преследует бывшего министра адмирала Краббе.

Если эту лодку как-то считали учебно-боевой, то самые старые — «Александровку» и «Щуку» — никому не приходило в голову отправить против англичан.

Через полтора суток после памятного разговора с Бергом Макаров выбрался из рубки на палубу «Лосося», уткнувшегося носом в причальную стенку искусственной бухты у острова Гохланд. «Окунь», «Кайман» и «Мако» покачивались рядом, «Барракуда» ушла на разведку. Навострив ряды готовых к сбросу адских машин, ждали своего часа надводные минзаги.

Ланской, оповещенный вестовым о приближении лодки, лично вызвался встретить «Лосося». Оказавшись на причале, Макаров отвел его в сторону.

— Михаил Федорович, давайте сразу оговорим: у меня звезды старше, но командир отряда — вы. Советом помогу, опытом, но я отвечаю лишь за корабль и его изрядно сырой экипаж, с вас спрос за весь отряд.

— Конечно, Степан Осипович, мне несказанное подспорье, что вместо негодного Якушкина у меня такой капитан.

— Вот и договорились. У меня под началом Берг служил, тоже званием старше. Не покусались. Посему — слушаю приказ.

— Пока что располагаться, но быть готовым к выходу. Ожидаем телеграфическое послание с «Наяды».

Великокняжеская яхта с двумя машинами от субмарины и без нелепых парусов могла тягаться в скорости с миноносками и на безопасной дистанции следила за британским конвоем. Одна беда — для отправки депеши ей приходилось следовать в ближайший порт. Ныне от нее ждали вестей о главной директории англичан: севернее к Гельсингфорсу, на запад мимо Гохланда к Кронштадту, южнее к берегам Эстляндии или еще дальше на юг, к Рижскому заливу и Либаве.

Британский ребус пробовали разгадать все, от Государя и генерала-адмирала до последнего гардемарина и репортера. Макаров считал, что командующий английской экспедицией огласит решение на сей счет, лишь обойдя Швецию, дабы не допустить разглашения. С другой стороны, эскадра отрезана от мира с последнего порта. Пруссия, Дания и Швеция отказались ее пустить, ни с русскими ссориться не желая, ни Роял Нэви помогать.

У британского адмирала выбор невелик. Подходы к Гельсингфорсу и Рижскому заливу проще всего минировать либо запереть выход. Острова и пустоши эстляндского побережья стратегической пользы не имеют. Желая надавить на Александра Второго, нужно не просто десант отправить на русскую землю, а отхватить нечто ценное, как Севастополь в ту войну. Остаются — Либава, Ревель и прорыв к Кронштадту и Питеру.

— Михаил Федорович, а не отправиться ли нам к Ревелю, не ожидая «Наяду»? Там узнаем диспозицию, сможем британцев перехватить на линии Ревель — Гельсингфорс и к Либаве ближе. Ежели они сюда двинут, всенепременно на минах задержатся. Мы их с хвоста накроем, вернемся через проход, примем торпеды — и снова.

Ланской заколебался. Он сам понимал, что первый удар неприятелю нужно дать дальше к весту. Но оборонческие настроения при слухе о размерах армады в семьдесят вымпелов возобладали, вылились в осторожный приказ Бергу, тот спустил его командиру лодочного отряда — не лезть дальше Гохланда и ждать приказаний. «Петр Великий», «Генерал-адмирал» и другие крупные корабли даже из Кронштадта не вышли. Ожидается лишь пароход с торпедными катерами, подобие «Константина», щипавшего турок на Черном море.

— Не могу. Приказ. Ждем-с.

Ваше право, показал Макаров своим видом. Вы — начальник.

— Позвольте спросить, связь с берегом в порядке?

— Так точно, Степан Осипович, не далее как вчера депешу о вашем назначении получил.

— Вчера. Однако. Вас не затруднит, скажем, отбить реляцию Бергу о моем прибытии и запросить, нет ли новых вестей?

Кавторангу очень не хотелось зря тревожить начальство. Но и отказывать старшему по званию нелегко. Через десять минут телеграфист доложил, что связи нет. Обрыв ли подводного провода, саботаж ли на южном берегу — сейчас не время думать. Подводные лодки отрезаны от командования, а британский флот безнаказанно идет по Балтике.

Макаров бросился к коменданту крепости.

— Аэростат есть?

— Так точно. Только приказу не было его поднять.

— Господин подполковник! Связи с Санкт-Петербургом нет. Вы — главный. Положение врага неизвестно. Что еще не ясно?

Старый служака, давно усвоивший, что действие всегда наказуемо более чем бездействие, ломался минут десять, затем, наконец, велел поднять аппарат на полверсты. Наблюдатель тотчас обнаружил далекие дымы на горизонте.

Макаров сломя голову бросился к минерам, не теряя ни секунды на отправку вестового. Тут — снова конфуз. У них свой начальник, суровый каперанг, над ним не менее сердитый адмирал Пилкин собственной персоной. Никак без ихнего приказу выходить в море не положено-с.

— Ма-а-алча-ать! — заревел Степан Осипович, перекрыв громкостью пароходный гудок. — Без связи с берегом как старший по званию я принимаю командование. К установке минных заграждений согласно схеме приступить!

Минеры переглянулись, самый резвый из них промолвил:

— Ваше высокоблагородие, так не велено нам заграждение ставить без приказу из Кронштадта.

Тем самым мичман задержал исполнение приказа на четыре минуты, по прошествии которых его уронили лицом на пирс матросы с «Лосося».

— За отказ к выполнению приказа в боевой обстановке взять мерзавца под арест до морского суда. Кто из унтеров старший на минзаге? Принять командование!

Макаров повернулся к взбледнувшим минерам и вытащил револьвер.

— Арестовывать остальных нет времени. По законам военного времени пристрелю на месте. Машины под парами? Приступить к постановке заграждений.

Лишь один из минеров робко попросил:

— Не изволите письменно приказать, ваше высокоблагородие? Начальство наше сердиты бывают…

— Вернусь из похода, мичман, напишу. Много чего напишу. О том, что при виде врага вы ссыте от страха и о карьере думаете, а не о защите Отечества. Бего-ом!

Собрав вместе Ланского и коменданта, Макаров объявил о своем чрезвычайном приказе. Впрочем, гарнизона крепости это практически не касалось. У них задача одна — отстреливаться.

— Выходим немедленно, господин капитан второго ранга. Атакуем по очереди, чтоб не мешаться. Первой — «Мако», высадить обе торпеды и ждать, потом поставить мины за спиной англичан, как спустят якоря перед островом. Стремиться уничтожать крупные броненосцы и крейсера, транспорты потом.

— Степан Осипович, в инструкции сказано — пароходы с десантом топить, чтоб не высадились, — заюлил Ланской.

— Разуйте глаза! Здесь — скалы и камни. Они могут решиться на высадку, только сровняв форт с землей крупным калибром. Тем более — зачем им Гохланд? Они под прикрытием пушек броненосцев протралят проход и двинут дальше, к Котлину. Приказываю: уничтожить как можно больше броненосцев. А от ответственности за свои приказы я никогда не уходил.

Командир балтийских подлодок, нежданно попавший в подчинение своему подначальному, невольно вытянул руки по швам. Он слышал историю, как на дне залива Золотой Рог по приказу Макарова задушили громко крикнувшего матроса и выбросили тело за борт. Правда или нет, но судя по тому, как знаменитый подводник обошелся с минером, с ним лучше не шутить.

Когда разъездной катер с кучей приказов добрался до Гохланда, в недавно заполненной бухточке не оказалось ни единого корабля. Минеры торопливо забрасывали пролив, а с запада доносились отдаленные раскаты грома. Осторожные и обтекаемые формулировки, по возможности снимающие ответственность с авторов приказа, запоздали.

Нагнавший страху на русских Макаров разглядывал в перископ британскую эскадру и раздумывал, как ловчее застращать джентльменов, которым урок в Дарданеллах не пошел впрок. Финский залив лишь на карте узкий. До самого Котлина можно идти несколькими путями, запоздалые минзаги успеют перекрыть два-три самых глубоких. Обойдя мины, британцы безбоязненно могут следовать к Кронштадту. Там — основные наши силы. Но стоит ли сразу пускать врага к задней линии обороны — непонятно, как и многие другие решения адмиралтейских стратегов.

В оптику заметно, что клином впереди движутся три явно старых парохода. Именно из-за них эскадра ползет не больше семи-восьми узлов. Три смертника надеются обнаружить минное поле. Любопытно, кто в экипажах? Висельники, которым обещано помилование?

За приговоренными маршируют броненосцы, краса и гордость владычицы морей. Первым величаво приближается «Эйджинкорт». Неизвестно, что свалится на голову Ланге в Эгейском море, но здесь Альбион не поскупился. Известно, что линейный корабль лучше всего несет службу в своей гавани, не покидая ее годами и устаревая у причальной бочки. Выход в море невероятно дорог. Гигант сжигает уголь десятками тонн в сутки, непрестанно ломается. Потому-то большими кораблями лучше угрожать издали. Беда в том, что раз в десять-двадцать лет нужно-таки вытаскивать их в море и пугать народы громом орудий. Не страшна пушка, которая не бабахает. Потом можно снова заснуть, пока заряд страха перед Юнион Джеком не развеется.

Первый же взрыв разворачивает носовую часть флагману. Молодчина, Калинин, не дрогнул пропустить над головой жертвенных старушек и отстреляться по самой большой дичи. Жаль, что второй торпеды не слышно. Теперь только хватило бы везения и умения уйти на глубине в сторону.

Звон подводного колокола, очередь лейтенанта Васильченко. Это тебе не транспорты топить. Степан Осипович ждал, что «Окунь» врежет по второму броненосцу в строю, но пара взрывов разворотила правый борт корабля с адмиральским вымпелом. Тоже правильно. Он начал терять ход и погружаться, озаряясь пожарами и подрывами снарядов в бортовых башнях малого калибра. Строй сломался. Теперь проникнуть к крупной дичи меж броненосок охранения легче.

Чтобы не сковывать действия Ланского, Макаров приказал описать циркуляцию и лечь на обратный курс. Невозможно в бою согласовывать действия, а напороться под водой на свою же подлодку — самая дурацкая смерть.

Откатившись мили на три с максимальной скоростью, доступной под водой с духовой трубой, капитан «Лосося» снова развернул лодку и увидел, что два однотрубных броненосца поменьше, скорее всего тип «Вэнгард», приняли левее и увеличили ход, обходя и тонущего флагмана, и три парохода передней линии. Если бы лодка не приняла назад, они бы точно ушли от ее атаки, а потом спокойно обождали бы конвой ближе к Гохланду. Не повезло, джентльмены.

— Топку гасить, трубы убрать. Полный вперед, право руля! — знакомое чувство преследования врага, за полтора года почти забытое, заставило забурлить кровь в жилах.

Макаров, прильнув к перископу, пытался по смещению вражеских кораблей вычислить их скорость. Он не был уверен насчет «Вэнгарда», но идущий за ним «Ивенсибл» гарантированно попадает на траекторию торпеды. Названия уточним позже. Сейчас главное не промазать.

Увесистые удары винтов донеслись через обшивку.

— Убрать перископ! Приготовиться к торпедной атаке!

Тяжело идти в атаку, когда плохо знаешь команду. И обучена она… До «Акулы» далеко. Поэтому без сложных маневров, действуем наверняка. Каперанг сжимал секундомер, отсчитывая время до поднятия перископа и последней правки курса на цель.

— Поднять перископ!

Дымившие на всю Балтику англичане уходили из-под атаки. В лучшем случае достанется заднему. Довернув лодку, Макаров выстрелил с двух аппаратов и приказал нырнуть.

Везение не оставило черноморского ветерана. Замерив две минуты с времени взрыва, он снова приказал подвсплыть и выдвинул трубу.

«Ивенсибл» получил торпеду под самый рудерпост, ход потерял, но не начал погружаться.

— То — дело поправимое, — ухмыльнулся Макаров и приказал зайти с левого борта к подранку, одновременно оглядываясь вокруг.

Удравший на полмили «Вэнгард» остался один в негостеприимных водах, убавив дымы. Приближалась канонерка. На нее каперанг решил пока не обращать внимания и аккуратно отправил два гостинца в мидель и первую треть англичанина, затем принял влево, обходя его вокруг носа и прикрываясь корпусом жертвы от канонерки.

Пока лодка неторопливо ползла на юг на глубине пятидесяти футов, капитан объявил по отсекам:

— В первом же боевом походе мы пустили ко дну броненосец типа «Вэнгард» водоизмещением шесть тысяч тонн. Благодарю за отличную службу! Ура, господа!

Экипаж радостно гаркнул. Когда сплошь рвутся снаряды, на тишину начхать. Важнее другое. Слава, летящая впереди Макарова, — одно. От старпома до матроса носового отсека подводники боялись, что грозный и жесткий каперанг добыл известность изрядным риском и суровостью к подчиненным. Ан нет, умелый, на рожон не лезет, удачлив, готов к доброму слову, если есть повод. Жаль, что потом вернется в Адмиралтейство и пришлют очередного якушкина.

— К всплытию на перископную стоять. Поднять перископ!

По привычке готовить из каждого старпома будущего командира Макаров позвал к перископу мичмана и показал обстановку.

— Доложите, что вы видите, и назовите предлагаемое решение.

Офицер оглядел горизонт.

— Броненосцев близко нет. На нас идут пароходы с десантом. Дозвольте потратить на них две торпеды и идти на Гохланд.

— Верно. Командуйте, мичман.

Покрасневший от напряжения моряк, которому при прежнем командире и за перископ удавалось подержаться лишь когда тот спал, начал кидать короткие команды рулевому и кондукторам. Макаров не вмешивался. Даже если промажет раз — подготовленный капитан важнее одной торпеды.

Вместо взрыва звонкий «бам-м-м» в борт, не взорвалась. Стиснув зубы от обиды, мичман прицелился во второй пароход, пустив торпеду столь близко, что от взрыва лодку чувствительно приложило.

— Осмотреться в отсеках! Доложить о повреждениях! — привычно рявкнул Макаров. Потом повернулся к старпому и поздравил: — С почином! Только нельзя подходить столь близко.

«Лосось» повернул к Гохланду и со всей возможной подводной скоростью понесся за боеприпасами, надеясь повторить беседу с британцами. Часа через полтора у прохода, что в миле к югу от острова, вахтенный увидел взрыв. Подошли ближе. Носом вперед погружалась «Барракуда», поймавшая мину в месте, где ее точно не должно было быть.

Через задний люк выбралось лишь семеро. Рихтер, слегка контуженный взрывом, кое-как доложил, что встретил конвой, обстрелял, зацепив, по его словам, канонерку, убрался в сторону и на поверхности полетел на всех парах, желая предупредить… Часть экипажа спаслась, ибо унтер задраил дверь в переборке центрального поста, навсегда оставшись под водой во втором отсеке.

Макаров поклялся, что дойдет до Государя Императора, дабы разобраться с орлами Пилкина.

Вахтенный доложил о появлении следующей лодки, оказавшейся «Окунем» Васильченко. Каперанг наказал ему дрейфовать шесть часов у минного поля и предупредить капитанов «Каймана» и «Мако».

— Средний назад! — Степан Осипович на глаз отсчитал полмили. — Старпом, гляньте карту. Южнее Гохланда хорошая глубина?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Но обходить минные поля — миль сорок.

— Столько времени англичанам не дадим. К погружению стоять! Средний вперед. Право руля. — Макаров спустился в центральный пост и занял излюбленное место. — Пойдем через мины.

Подводники решили что ослышались.

— Если карта не врет, глубина около ста десяти футов. Расстояние между минрепами сто двадцать и более футов. Наверху мины соединены цепью, чтобы броненосец, попав между минами, захватил ее таранным форштевнем и подтянул рогатые шарики к борту. Мы пройдем ниже цепи. Боцман, внимание. Ползти над дном аккуратно. Прыгнем вверх — схлопочем мину.

— Ваше высокоблагородие, может, лучше обойти мины с юга?

Макаров отметил, что этого гардемарина хорошая карьера может ждать только на берегу.

— Никак нет, ваше благородие. Командир лодки отдал приказ. О чем вы смеете рассуждать?

«Лосось» отмотал четыре мили к югу вдоль мин и повернул на восток.

— Глубина девяносто футов. Малый вперед. Тишина в отсеках. Слушать касание минрепа.

Неслышно подкрался старпом.

— От палубы до мины больше семидесяти футов, ваше высокоблагородие. Если даже взорвется, слой воды нас защитит?

Макаров с иронией глянул на своего заместителя.

— От чего, по-вашему, она взорвется? Корпус лодки должен о рога ударить.

— Тогда зачем слушать минрепы?

— Доселе никто на субмарине сквозь мины не ходил. Теперь вообразите, дражайший Феликс Викторович, что минреп не скользнет вдоль, а зацепится за горизонтальный руль. Лодка его потянет, потянет, там, глядишь, мина о корпус и бахнет. Какой, позвольте спросить, слой воды защитит?

Старпом глянул на Макарова диковатым взором, подивился, как с такими мыслями командир решил двигать под заграждением, но сдержался и смолчал. На все воля Божья.

Минуты тянулись чудовищно медленно. Даже спокойный с виду Макаров то и дело поглядывал на секундомер. Пусть второпях минзаги бросили всего одну нитку рогатых адских машин, нужно уверенность иметь, что ее минули. А то всплывешь и прямо напорешься.

В отсеках тишина. Едва слышно гудение одного электромотора на малых оборотах, второй застопорен вовсе. Где-то капает вода, чуть шипит воздух, стравливаясь из какой-то прохудившейся системы. Поскрипывают шпангоуты прочного корпуса. На опытовых погружениях лодка глубже ныряла, но и на девяноста футах нешуточное давление. Приглушенно светят лампы, тлеют огоньки — у образа и на сжигателях водорода. Через борта начинает доноситься еле уловимый шепот моря. Такой мирный, словно нет войны и коварных шаров со взрывчаткой.

Скрежет минрепа по левому борту прозвучал как гром.

— Стоп, машина! Средний назад! Лево руля.

Трос скребет в обратную сторону. Затем звук пропадает. По лодке проносится вздох облегчения, но радоваться рано.

Макаров командует вперед и чуть правее. Иллюминаторов нет, да и не помогут они в кромешной тьме. Нужно чувствовать лодку, быстро считать, на сколько корпусов она сдала назад, угадать пространство меж минрепами. Боцман, беззвучно шевеля губами и обливаясь потом, перекладывает рули — во время реверса «Лосось» чуть подвсплыл, приблизившись к рогатой смерти у поверхности.

Снова нервный путь вперед. Кабельтов, два, четыре.

— Стало быть, нам удалось, господа. Средний вперед.

Продвинувшись еще на полмили для страховки, подлодка всплыла и взяла курс в бухту Гохланда. Слева по борту мелькнули рубки двух подлодок по ту сторону заграждения и маяк на скалах южной оконечности острова. «Лосось» обыденно стал под загрузку торпед, будто полчаса назад ничего не случилось, жизнь экипажа и корабля не висела на волоске.

Недавно вернувшиеся командиры минзагов, увидев лицо Макарова, пожалели, что родились.

— Отставить прием мин, господа, — каперанг с трудом себя сдерживал. — Выгрузить немедленно. Протралить проход южнее Гохланда, который почему-то забыли оставить. Кстати, кто командовал посудиной, завалившей минами проход?

Мичманы и гардемарины смолчали, недовольно зыркая на моряков с «Лосося», зачем-то присутствующих на разносе старших по званию и сжимавших винтовки. Лицо одного из минеров дернулось, устраняя сомнения.

— Фамилия, мичман?!

— Синявин, ваше высокоблагородие.

Тот самый, что с Черноморского флота гардемарином изгнан. Глядишь, здесь призвание нашел. Только случилась неприятность, именуемая войной, и дерьмо вылезло наружу. Недобросовестность с трусостью отлично уживаются.

— Рапорт на предание морскому суду я напишу по окончании боев. Вы и вы, — Макаров ткнул в двух капитанов рядом с Синявиным. — Втроем очищаете проход, на котором не должно быть мин и два часа назад взорвалась русская подводная лодка. Я принял торпеды и выхожу следом. Если хоть один увалится с курса на минный проход, расстреливаю за трусость в бою. У меня над водой девять узлов, на ваших плотах не удрать. Бегом! Остальным продолжать минирование в северном направлении.

— Но, ваше высокоблагородие, пришел приказ закрывать до Эстляндии…

— Вам подробно объяснить, офицер, что я думаю о вас, вашем командовании и всем минном доме терпимости? Непременно, но позже и в присутствии генерал-адмирала. По начальному распоряжению все мины стоят к Финскому княжеству?

— Никак нет, но…

— Отставить. Новый приказ исходит из выполнения первого. Адмиралтейство не знает, что вы колупались пальцем в корме, а не мины ставили.

Оставшиеся три капитана минзагов переглянулись, самый молодой вздохнул:

— Как раз англичане на север подались.

— А вы хотели ставить мины в Фонтанке, гардемарин? Чтоб вас никто не обидел?

— Виноват, ваше высокоблагородие.

— То-то же. Прослежу за тралением и к вам забреду.

— Вашвысокбродь, — оттарабанил запыхавшийся вестовой. — Господин комендант вас срочно просят.

Метнув последнюю глазную молнию в минеров, Макаров зашагал к коменданту порта. Тот показал рапорты с обоих маяков. Север докладывал, что британская эскадра собралась в кучу милях в семи-восьми в сторону Гельсингфорса у самого минного заграждения, на котором взорвался старый пароход. Несмотря на сумерки, там вовсю идет траление. С южного маяка доложили, что поблизости от него собрались три оставшиеся лодки.

Что-то недоброе мелькнуло в насупленных бровях коменданта. Сомнения разрешил молодой романтичный лейтенант, о которых поэты пишут «Юноша бледный со взором горящим».[17] Он испросил разрешения обратиться, потряс руку подводнику и горячо произнес.

— В прошлую войну англичане превратили наш форт в груду щебня, погубив изрядно людей в гарнизоне. Вы отогнали варваров! Ныне они боятся ваших торпед и тщатся найти путь в обход. Земной поклон вам, ваше высокоблагородие.

— Извольте заняться делом, лейтенант! — рявкнул комендант.

Вот и прояснилось. Для подполковника последний шанс продвинуться по службе и сбежать с опостылевшего острова — пострелять по британцам. Сколько православных погибнет в огненной потехе — не столь важно. Бабы нарожают…

— Объяснитесь лучше, господин подполковник. С северного маяка видны шхеры берега Финляндского княжества, там также маяк стоит. Какого же дьявола нет световой связи с материком?

— Так что телеграфическая была, — недоуменно колыхнул зарослями усов комендант. — Все новейшее, телеграф, аэростат, телектрофон, согласно циркулярам Адмиралтейства.

Еще бы мозги поновее, сердился Макаров, руганью и зуботычинами подгоняя вялых человекоподобных, опускавших маховичные торпеды в бортовые ниши «Лосося». На самом деле в безобразии и разгильдяйстве виноват дружище Александр, почивший на лаврах. База подлодок в Гохланде — его епархия. Когда, любопытно, он в последний раз был на острове и строил местных? Немец, педант. Почему не может того же спросить с других? Из него воспитатель — как из дерьма пуля. Лучше бы занимался только прожектами.

Доносились отдаленные взрывы. Всплывшие мины, сорванные с минрепа, проще расстрелять, нежели обезвредить. С маяков сообщили, что на юге подорвался и затонул посланный Макаровым минзаг, на севере — британский тральщик. Туда им и дорога, сплюнул каперанг. Неизвестно, на кого больше зла не хватает — на непрошеных гостей с Альбиона, которые нагуляются в войнушку и вернутся домой, или местных синявиных, каковые навсегда останутся тут и продолжат карабкаться по морскому карьерному трапику вверх.

Оставил приказ подлодкам не отдыхать ни минуты, ежели «железо» позволяет — срочно брать торпеды и обходить британское столпотворение с запада, стараясь расстреливать броненоски и канонерки сопровождения. Тогда оставшейся паре броненосцев и беззащитным грузовым судам пристало выбирать себе место на дне поуютнее.

Через полтора часа «Кальмар» отправился к тральщикам, разминувшись с «Окунем», «Кайманом» и «Мако», колонной следовавшими в бухту. Окончательно стемнело, зато вражьи корабли освещались как Невский прошпект. Прожекторы шарили у бортов, отыскивая срезанные и всплывшие мины.

— Поглядите, Феликс Викторович, они снова пароход вперед пускают, килем щупать заграждение.

Лодка дрейфовала в какой-то полумиле от британского копошения, невидимая на фоне черной балтийской воды.

— Догадываюсь о вашем замысле, ваше высокоблагородие. Они пойдут в узкий проход, мы будем стрелять их как в тире?

— Не получится, гардемарин. Вы сколько ходите на «Кальмаре»? Пятый поход? Прискорбно, что вам преподают технику, а не философию подплава. Субмарина есть оружие скрытное и неожиданное. Британцы ждут нашей засады, десятки орудий смотрят за минную линию. Не удивлюсь, если они сперва обстреляют волны, а потом двинут. Учитесь на будущее. Вниз!

Втянув духовую трубу, лодка кинулась навстречу жертвенному пароходу, который самым малым ходом испытывал проход. Торпеда ценой полторы тысячи рублей оторвала ему носовую часть на длину трети корпуса. Едва ли сама посудина стоила больше.

— Теперь сообразили? Взрыв мины и торпеды не различить. Сэры-джентльмены враз смекнут, что тральщики схалтурили, и будут снова пару-тройку часов море утюжить. К середине ночи подтянутся наши три лодки, ударят с тыла. Мы-то в курсе, что здесь мины срезаны. Пройдем футах в тридцати на глубине, чтобы на всплывшую не напороться, и расстреляем оставшиеся пять торпед.

— Спасибо за науку, ваше высокоблагородие!

Глянув на восторженное лицо гардемарина, Макаров поставил следующий минус Бергу. За двое суток с офицерами «Лосося» он понял, что в Морском кадетском корпусе обучение чисто подводным материям из рук вон плохо поставлено. Боцман с «Акулы» и то больше хитростей знал, нежели выпускники самого главного цеха по выстругиванию флотских командиров.

Лодка дрейфовала на поверхности, изредка включая малый ход. Экипаж отдыхал на местах. Продолжительное ожидание переносилось стократ легче, чем днем полчаса среди минных тросов. И все же когда в двух милях к западу загрохотали веселые взрывы, а небо осветилось хищными зарницами, пришло облегчение.

Спустившись в центральный пост, Макаров приказал открыть межотсечные люки и двери.

— Господа! Братья! Не буду говорить долго и красиво, мы не на параде. Только знайте, мы идем на самую главную битву войны. Обломаем рога британцам, выжившие домой побегут. Сейчас вы — главная сила и надежда России. К погружению стоять! Погружение на перископную! Полный вперед!

Слова могут творить чудеса, если ими не злоупотреблять. Плохо обученный экипаж вдохновился. Снобы в белых кителях, любители красоваться на мостиках броненосцев остались в Кронштадте и далеком Санкт-Петербурге. Победу добывают совсем другие — чумазые матросы в темных и тесных отсеках. Сейчас гардемарин на подлодке для державы ценнее, чем адмирал на мягких перинах. Поэтому — вперед! Ни единой ошибки, ни секунды послабления. Не посрамить командира, который доказал, что носит погоны капитана первого ранга заслуженно, а не за выслугу лет.

Поднырнув под суетящиеся тральщики, «Лосось» проскочил к броненосцу, любезно обозначившему свое положение прожекторами, судорожно шарящими по волнам. Но Макарову нужно не более пяти секунд, чтобы поправить курс на торпедную атаку. Не родился еще вахтенный офицер, что за эти мгновения засечет перископ. Взрыв! Взрыв! Как там его звали по-английски? Плевать. В газете название прочтем, чуть повыше колонки фамилий затонувших на нем британских сэров.

Лодка дрожала от разрывов. Больше всего удивляло, что корабли конвоя не пытались бежать. Может, после взрывов сочли, что коварные русские накидали новых мин, пока тральщики пробивали проход.

Затопив два броненосца не менее восьми тысяч тонн водоизмещением, Макаров приказал нырять на девяносто футов и сматываться на запад, чтобы обогнуть Гохланд вокруг и пройти мимо южного маяка. Впятеро длиннее, чем вокруг северного мыса. Вот только никакой уверенности, что в бедламе побоища правильно угадается створ прохода. Второй раз за сутки ползти через минное заграждение не стоит. Нельзя слишком испытывать терпение Божье. А как не повезет?

Через полмили раздался премерзкий скрежет по правому борту. Капитан заорал «стоп, машина!», но лодка шла средним ходом, быстро остановить и сдать назад невозможно. Команда сжалась в предчувствии жуткой неминуемой беды… Скрежет пропал так же неожиданно, как и возник.

— Средний вперед. Мы задели английскую якорную цепь, господа, — спокойным голосом и с непроницаемым лицом сказал Макаров.

Насколько он в действительности сохранил самообладание, неизвестно. Однако после битвы при Гохланде в его бороде появились первые седые пружинки, а залысины отвоевали четверть дюйма у высокого лба. Ничего не боятся только бестолочи, не сознающие опасность. Смелые люди испытывают страх и умеют с ним совладать.

К полудню Степан Осипович снова вывел три потрепанные лодки, подчеркнуто став полукругом к западу от английской кучки и не пытаясь погрузиться. Через час, как по заказу, с востока показались дымы. Эскадра броненосцев «Петр Великий», «Генерал-адмирал» с кучей мелких кораблей под общим командованием вице-адмирала Лисовского шла за славой.

Взбешенный, что пострелять и приписать себе морскую викторию не получится, славящийся крутым нравом адмирал приказал разоружить и выгрузить английские экипажи в Дании, суда конфисковать как военный приз. Кроме обиженного коменданта форта, Макаров получил крайне неприятного недоброжелателя — управляющего Морским министерством. Негоже красть победы у начальственных флотоводцев.