Щуп легко вошел в жирную, мягкую землю и почти сразу тюкнулся о железо. Алексей, впрочем, ни минуты не сомневался, что так и случится. Не здесь, так через двадцать шагов правей или левей, через полчаса-час, через пару выкуренных сигарет, но это произойдет. Предчувствие большой удачи начало расти в нем давно, день ото дня оно становилось больше и больше и наконец целиком заполнило его, сменившись крепкой уверенностью в правильности своих действий и в том, что они непременно увенчаются успехом.

Ни один из маршрутов, которыми ходил Алексей, не разрабатывался им так тщательно, как этот. Он работал все лето, втихаря исследовал архивы своих друзей, стараясь по возможности не акцентировать на этом их внимание. Он тратил почти всю свою зарплату на покупку карт военных действий с маршрутами передвижения войск. Петербург — город большой, много в нем живет разного народу. И много можно в нем найти, выменять или купить таких вещей, что иной раз диву даешься — как они до сих пор сохранились, как попали в руки людям, подчас понятия не имеющим об их настоящей ценности, не понимающим, чем они обладают?

Алексей находил в городе личные дела офицеров СС и советских снайперов, военные билеты, штабные документы под грифом «совершенно секретно», карты минных полей и в огромном количестве — письма. Он покупал, ему дарили, он рылся на складах макулатуры, ползал в полуразрушенных расселенных домах, проникал в архивы ведомственных библиотек. Алексей хвалил себя за то, что ему хватило в свое время упорства закончить университет, что давало теперь возможность пользоваться Публичной библиотекой, в посещении которой, правда, он строго себя ограничил — раз в два месяца, не чаще. Уж больно специальными вещами он интересовался.

К осени зона поиска определялась окончательно. Из огромного вороха бумаг вычленялись мелочи, документы, сами по себе ничего не значащие, карты калькировались и накладывались одна на другую, разрозненные факты обретали единственно верную временную и территориальную последовательность, и общая картина становилась ясней с каждым днем.

Как в ванночке с проявителем, на письменном столе Алексея со все увеличивающейся скоростью проявлялось изображение нужной ему зоны. Оно становилось контрастней, объемней, начинало переливаться живыми красками. Становились видны детали — трава, листья, сучья, камни. По ночам Алексей слышал шорох кустов, скрип деревьев, тупые удары о землю капель дождя, стрекотание кузнечиков, чувствовал свежесть, приятный напор осеннего ветра. Он уже знал эти места, словно родился и прожил там много лет.

Когда он, ликвидировав последние пробелы, собрал все недостающие кусочки мозаики и поместил их в нужных местах, картина начала тускнеть: краски теряли яркость, стирались, оставляя лишь черно-белые контуры обугленных застывших стволов, летящие в воздухе комья земли, небо цвета грязи, черные дыры раскрытых в крике ртов, сверкающие белки глаз… Она покрывалась паутиной траншейных линий, прямоугольниками складских построек, язвами воронок и нарывами дотов. Насекомыми по зудящему телу земли ползли танки и автомашины, увязая в полях с начисто срезанным дерном. Лес, словно губка, впитывал в себя бесчисленные тонны рваного железа, тяжелел и в конце концов замирал в неподвижности.

Алексей поругивал себя за излишнюю сентиментальность, читая чужие письма, старался не думать о тех, чье оружие он собирал уже четвертый год. Что было, то прошло, а мертвым уже ничем не поможешь. Со странной гордостью он иногда вспоминал о том, что в отличие от большинства «товарищей по оружию» никогда не копал на фронтовых, не известных почти никому, кроме профессиональных трофейщиков, кладбищах. «Гайки» он, правда, находил и брал, но старался от них избавляться при первой возможности — менял на знаки отличия, детали военной формы, ножи, штыки, каски и прочую дешевую мелочь. С нелюдями, вырывающими у скелетов золотые зубы, он старался ни в коем случае не общаться.

Алексей осторожно перехватил полутораметровый, сделанный по специальному заказу телескопический щуп, держа его строго вертикально, и медленно потянул вверх. Эти секунды всегда были одновременно радостными и жуткими — хотя он точно знал, что противопехотных мин здесь быть не должно, но черт его знает, что за железку сюда могло забросить. Мины он вообще не любил, считая их подлым изобретением. В лес Алексей ходил один, а с миной, если ты не профессиональный сапер, в одиночку лучше дела не иметь. Сапером же он становиться не собирался — только в силу необходимости…

Вытянув щуп из земли, он аккуратно положил его рядом, встал на колени и тихонько похлопал ладонями по траве. Снял с пояса лопатку и аптечку, положил их рядом со щупом, затем поднял с земли свою гордость — блестящий, вычищенный и смазанный ППШ, почти как новый, если бы не приклад, выдающий возраст оружия глубокими царапинами, — и спрятал его слева от себя, сунув под низенький, но густой куст. Автомат этот он долго доводил до ума в своей купчинской квартире, потом в два приема вывез по частям вместе с другими необходимыми вещами в окрестности зоны поиска и спрятал до поры в самодельном подземном тайнике, завернув в промасленную тряпку и обмотав тремя слоями полиэтилена. Без оружия он далеко в лес не ходил никогда. Навидался уже всякого.

Нельзя сказать, чтобы у него случались эксцессы, и оружие, кроме как в тренировках, он, слава Богу, пока не использовал ни разу. А люди в лесу редко, но встречались. В ватниках или в пятнистых защитных куртках, с охотничьими ружьями, но на охотников как-то не похожие, с обрезами или винтовками… Один как-то раз вышел из леса прямо на него. Алексей тогда мгновенно вспотел, слова не шли из горла, он едва смог улыбнуться и приветливо поднять руку. Второй же рукой машинально поправил висевший на плече карабин. Лесной человек на улыбку не ответил, повернулся и молча исчез в кустах. Копать тогда Алексей не стал, а, кружа и оглядываясь, рванул к тайнику, стараясь успеть до темноты, разобрал и закопал карабин, переоделся в городское и шагом, чтобы не выдать себя тяжелым дыханием, направился к станции. Но это было давно, и оружие тогда у него было другое — старенький незаряженный карабин, который Алексей только еще думал опробовать, уйдя поглубже в лес. «Хорошо, что на нем не было тогда написано, что он не заряжен», — думал он иногда.

Алексей достал сигареты и закурил, сев на траву. Он испытывал приятное и будоражащее ощущение разбега, как прыгун в высоту перед надвигающейся планкой. Все тренировки, нервные ночи, прикидки, сомнения и советы тренеров позади, спортсмен уверен в себе и точно знает, что возьмет высоту. Еще несколько шагов, взлет, а потом — ревущие трибуны, триумф, слава, награды и сознание честно проделанной большой работы.

Он любил это ощущение, он чувствовал себя единственным хозяином леса, хозяином своего времени и своей жизни. В городе он никогда не испытывал ничего подобного. Протянув руку, он положил ее на автомат и улыбнулся. Как хорошо, что вокруг наконец никого нет. Он может взять оружие и выпустить длинную очередь в ближайшее дерево, смотреть, как летят щепки, слышать грохот выстрелов. Он чувствовал себя на равных с огромным лесом, сила его была сопоставима с силой растущих вокруг деревьев, с ветром, треплющим их кроны, с гранитными валунами, некогда заброшенными сюда ледником. С лесом, который пережил миллионы людей, бессмысленно суетящихся и пытающихся решить свои микроскопические проблемы. Пережил всех этих слабых, неуклюжих существ, убивающих друг друга, сжигающих и взрывающих все вокруг себя в жажде самоутверждения, а в результате бесследно исчезнувших и растворившихся в утробе спокойного и мудрого зеленого зверя. Лес проглатывал всех, кто лишь чуть-чуть зазевался, расслабился и потерял осторожность. Всех, но только не его. Он всегда выходил победителем — победил и сейчас. Он нашел то, что хотел найти, и возьмет столько, сколько ему будет нужно.

Алексей выбросил окурок, встал на колени и саперной лопаткой начал аккуратно резать дерн, намечая небольшой квадрат. Он работал спокойно и неспешно, в сотый раз проделывая знакомые операции. Сняв дерн, он руками осторожно стал разгребать землю, сантиметр за сантиметром уходя все глубже. Вот сейчас руки должны коснуться чего-то — каски, снаряда, винтовки, фляжки или просто куска стали…

Черное вылетело справа, и во лбу что-то оглушительно и звонко щелкнуло. Он отчетливо увидел перед собой лицо Катьки — капризной и взбалмошной выпускницы Театрального института, красавицы, трахавшейся со всеми напропалую, умницы Катьки — его любимой девушки. Катьки, которой все были всегда рады, которая знала всех и все про всех. «Леш, ну что ты опаздываешь? — спрашивала Катька, а глаза у нее почему-то были не зелеными, как всегда, а красными, как у кролика. — Леш, я ведь одна пойду. Там уже все собрались, Ванька только что звонил. Так и будешь валяться, алкаш несчастный? Я ухожу…» — «Кать, что у тебя с глазами? — перебил ее Алексей. — Что с тобой?» — «Придурок, у меня же операция была, я же шестьсот раз тебе говорила — новая роль у меня, весь спектакль буду на сцене голая и с красными глазами. Я же только что с репетиции». — «Ладно, встаю. Подожди пять минут, сейчас только побреюсь и пойдем…»

Мягко ударило в затылок. Катькино лицо застыло стоп-кадром и покрылось массой золотистых сверкающих точек, которые сгущались и сгущались, в конце концов закрыв Катьку совсем. Из золотистых они превратились в красные, потом почернели и стали разлетаться в стороны. Открылся ровный серый фон.

Алексей моргнул и понял, что видит небо, затянутое привычным плотным слоем облаков. Несколько секунд, а может быть, минут потребовалось, чтобы вспомнить, где он находится. «Что случилось? Я копал…» Лицо вдруг начало стягиваться в одну точку чуть выше переносицы. Он попробовал пошевелить правой рукой. Это ему удалось, и тогда, осторожно дотронувшись до лба, он удивился его непривычной форме. Лоб был мокрым и имел вид конуса с закругленной вершиной, торчащей вперед. Ладонь тоже стала мокрой и красной.

— Встать! — услышал он низкий хриплый голос.

Алексей поднял голову, посмотрел вперед и увидел деревья, разрытый участок земли, свою лопатку. Опираясь на локти, стал медленно подниматься. Отталкиваясь ладонями, встал на колени и тут же получил слева страшный удар в челюсть. На этот раз он успел заметить шнурованный высокий американский ботинок — он давно хотел купить такие для походов, но деньги все время уходили на иные неотложные нужды. А ботинки действительно классные, в них можно передвигаться по лесу почти бесшумно — легкие, ногам в них удобно и степеней свободы больше, не в пример его кирзачам. Именно об этом думал Алексей, заваливаясь вправо и чувствуя, как кровь хлынула изо рта по подбородку широким и вольным потоком. Челюсть словно мгновенно заморозили, как на приеме у дантиста. «Сломал», — мелькнуло в голове.

— Встать! — повторил тот же голос.

— Не бейте, — одной половиной рта выдавил из себя Алексей, стараясь не шевелить губами.

— Не ссы, щенок, бери лопату и копай, — сказал другой голос, хорошо поставленный, как у телевизионных дикторов, четко произносящих каждую букву. — Копай могилу, брат.

Шаря по земле руками, Алексей встал на четвереньки, развернулся и сел. Теперь он увидел их. Один — в тех самых американских ботинках и в пятнистом маскировочном костюме, в такой же кепке с длинным козырьком, с рюкзаком за плечами и с обрезом в руке. «Это он прикладом меня…» Лицо у пятнистого было совершенно не запоминающееся, как у персонажей из старого советского киножурнала «Новости дня», из какой-нибудь хроники работы цеха № 10 завода № 20, когда лица рабочих у станков мелькают и мгновенно забываются. Неопределенного цвета темные волосы, слегка курносый нос, круглые розовые щеки. Физиономия, правда, ухоженная. Руки без перчаток и без грязи под ногтями. Городского вида руки. Алексей машинально отмечал все эти детали, переводя глаза на второго.

Внутри что-то оборвалось. «Вот и все», — подумал Алексей. Второй, низенький, сухопарый человек без шапки на лысой голове, в легкой светлой куртке, в джинсах и белых чистых кроссовках, был без оружия. По крайней мере, в руках у него ничего не было. Алексей смотрел ему в глаза и холодел. Он вспомнил, как кое-кто из знакомых, побывавших в тюрьме, рассказывал ему о людях определенного типа, которые держат в руках всех заключенных вне зависимости от собственной физической силы. «Могилой несет от них», — говорили отсидевшие знакомые. Алексей тогда посмеивался про себя. «Досмеялся», — пронеслась мысль.

От голубых выцветших глаз лысого несло таким холодом и равнодушием, что не было сил отвести взгляд, но и смотреть в эти глаза тоже было невозможно. Человек с такими глазами, кажется, хоть стреляй в него, хоть бей ножом, боли не почувствует и не сморгнет, а подойдет, придушит голыми руками, вытрет их о штаны и пойдет по своим делам.

Неожиданно из глаз закапали слезы. Алексей не собирался плакать, он вообще редко плакал, но слезы текли сами собой, не поддаваясь никакому контролю. Он снова вспомнил Катьку — веселую, светящуюся, вспомнил почему-то, как однажды ходил с ней вместе с баню… «Эти так просто не отпустят», — вертелось в голове. Слезы текли и смешивались с кровью на подбородке. Тренированное тело обмякло. Впрочем, он и не думал сопротивляться. Надо было что-то придумать, но мысли лезли в голову совершенно к делу не относящиеся — он думал об отце, о приятеле-американце, снимавшем у него комнату и оставившем приглашение в Штаты, о театре, в котором он работал машинистом сцены, снова о Катьке, о вкусе водки «Золотое кольцо», о любимом грузинском кафе, куда иногда ходил обедать…

— Отпустите… — (совсем как в детстве — «Дяденька, пусти…») пробубнил сквозь слезы Алексей.

— Сколько лет тебе? — спокойно спросил лысый.

— Двадцать пять. — В голове стало пусто, ни одной мысли, ни одной картинки, только лицо лысого перед глазами.

Лысый подошел к пятнистому и стал что-то тихо говорить. «Убьют. Точно убьют». — Пустота в голове стала наполняться тяжелым черным ужасом. В глазах потемнело, и вдруг Алексеем овладела злоба такой силы, которой он никогда прежде не испытывал. «За что, суки, за что?! Не дам, блядь, не позволю! Кто вы такие, гады, что вам от меня нужно?! Разорву!» Перед глазами замелькали красные вспышки. «Посмотрим еще, как повернется. Руки-ноги целы…»

— Пойдем, пацан, — сказал пятнистый, — подымайся. Вещички собери.

«Автомат. Автомат они не видят, — понял он. — Иначе взяли бы сразу».

— Что, повторить? — Лысый сунул руку в карман и, вытащив ее, звонко щелкнул чем-то в кулаке. Вылетело лезвие, и снова обдало холодом.

— Да, да, сейчас. — Руки дрожали, голова стала пустой, он, трясясь, поднялся на ноги и встал лицом к лицу с пятнистым. Тот смотрел на него и улыбался.

— Не дрожи, не дрожи. Ничего страшного. — Лысый сделал шаг к Алексею.

Четыре года он бегал по лесу, кувыркался, падал, прыгал, стрелял лежа, стоя, с колена, три раза в неделю занимался карате — все бесчисленные тренировки встали перед глазами одновременно. В голове было по-прежнему пусто. Страшно медленно, долго, закручиваясь вправо, он падал назад, туда, где лежал автомат. Коснувшись правой рукой земли, перекатился на спину и раскинул руки. Автомата не было.

— Ты чего, пацан? — Пятнистый стал нагибаться к нему, протягивая руки вперед. — Ты что, шутки будешь тут…

Алексей уже ничего не слышал. Лицо пятнистого заслонило весь мир, губы его беззвучно шевелились и приближались. Алексей оттолкнулся ногами от земли и дернулся назад. Правая руки нащупала ствол. Как-то неуклюже, согнув в локтях руки, он вцепился в оружие, прикладом уперся в землю и, почти касаясь торчавшего из подмышки ствола щекой, закричал, вернее, замычал что-то и нажал на курок. Правое ухо забило звенящей пробкой, а глаз почему-то перестал видеть.

Лицо пятнистого превратилось в красную грязную лужу. Его резко дернуло назад, и он, исчезнув из поля зрения, повалился на спину, открыв стоявшего за ним лысого с ножом в руке.

«Как в тире», — подумал Алексей. Вдруг пришло равнодушие. Захотелось лечь и заснуть часов на десять. Он нехотя сел, взял автомат наизготовку и выпустил короткую очередь в лысого. Нажимая на курок, он отвернулся, а после прогремевших выстрелов даже не посмотрел вперед. Отбросил автомат в сторону и упал лицом в ладони.

Ваня Ревич работал врачом скорой помощи и при случае подрабатывал на дому — за два сеанса прерывал нежелательную в силу разных причин беременность методом массажа. Деньги у него водились, он был молод, толст в тех пределах, чтобы еще нравиться женщинам, жил на Стремянной в отдельной трехкомнатной квартире один — жена ушла год назад, не выдержав темпа Ваниной жизни. Ваня купил ей квартиру и, кажется, ничуть не расстроился потерей десяти тысяч долларов и любимой женщины и продолжал жить в свое удовольствие. Каким образом он зарабатывал суммы, для его друзей просто фантастические — даже учитывая подпольные аборты, это были слишком большие деньги, — не знал никто, а в темных веселых еврейских глазах Ивана Давидовича Ревича нельзя было прочитать ничего, кроме душевной теплоты и неизменной приветливости.

— Никогда никому не говори, что ты не любишь оперу, — говорил Ваня своему другу художнику-примитивисту Юране. — Это признак дурного воспитания и неразвитого вкуса. — Ваня раскраснелся, черные волосы растрепались и прилипли к потному лбу, он ронял на стол пепел с забытой в руке сигареты и задевал манжетами рубашки за тонкие хрустальные рюмки, едва не сбрасывая их на пол.

— А почему я должен лицемерить? Я считаю, что это совершенно мертвое искусство. Как и балет, кстати. — Юраня взял со стола пустую жестяную баночку «черной смерти» и потряс ее, поднеся к уху. — Вань, давай чирик.

— Секундочку! — Иван Давидович проворно вскочил с табуретки и деловитой походкой покинул кухню.

Войдя в комнату, служившую ему кабинетом, и включив настольную лампу, он увидел лежащих на кожаном офисном, купленном по случаю у одной закрывшейся конторы диване Катьку и своего старого приятеля музыканта Гену. У музыканта Гены сегодня был день рождения, и он всю ночь обходил своих друзей с пакетами, полными водки и еды, всем наливая, со всеми выпивая и закусывая, и, дойдя наконец до квартиры Ивана Давидовича, дальше двигаться уже не смог. Сейчас он пытался стащить юбку с лежащей спиной к нему Катьки, которая не подавала признаков жизни. Гена тоже владел своим телом с большим трудом и никак не мог справиться с поставленной задачей.

— Прошу прощения, господа, — пробормотал Иван Давидович, выдвинув ящик письменного стола, достал из маленькой картонной коробочки («для мелочи») десятитысячную бумажку, секунду подумал и добавил к ней еще две, закрыл ящик и вышел из комнаты, оставив свет включенным.

— Юраня, вот тебе тридцатник, возьми только чего-нибудь приличного и нормальных сигарет. Вообще, я, как врач, тебе советую — не пей баночную водку. Одному Богу известно, что там внутри.

Юраня пожал плечами, взял деньги и вышел в прихожую.

— Я быстренько, — сказал он, надевая ботинки.

— Давай-давай, ждем-с. — Ваня аккуратно закрыл за приятелем дверь и отправился на кухню.

В прихожей раздался звонок.

— Черт, да что он забыл?! — Иван Давидович устало прошаркал к входной двери.

— Юраня, ты?

— Я, я. С другом твоим. Открывай, Вань.

Иван Давидович распахнул дверь, и Юраня втолкнул в квартиру шатающегося Братца — Алексея Валинского, Ваниного одноклассника, весельчака и задиру, с блеском окончившего университет, начитанного скандалиста, афериста по жизни, соблазнителя, сверкающего остроумием и светящегося в любой компании от избытка внутренней энергии, короче говоря, замечательного парня. Братца изрядно шатало, кепка была надвинута на самый нос, ботинки и джинсы заляпаны засохшей грязью, подбородок и щеки покрывала густая черная щетина.

— Гость пришел, — прокомментировал Юраня появление Братца, — к двум часам ночи гость хороший идет, напористый. Ну, я сейчас. — И он затопал вниз по лестнице.

Алексей молча, не глядя на Ивана Давидовича, прошел на кухню, неуклюже плюхнулся на табурет, привалился спиной к батарее и вытянул грязные ноги, не снимая ботинок.

— Что, нажрался, что ли? — растерянно спросил Ваня. Он очень не любил, когда по его квартире ходили в грязной обуви.

Алексей снял кепку.

— Вань, посмотри, что у меня тут, — промычал он, почти не открывая рта.

— Ого! Ну ты, Братец, даешь! Подрался, что ли?

— Подрался.

— А где? — Ваня всегда интересовался подобными вопросами. По улицам он ходил с опаской, хулиганов побаивался и, когда ему сообщали о драках, происходящих в непосредственной близости от его дома, расстраивался, проецируя случившееся на себя. Если же битвы случались в районах отдаленных, успокаивался и чувствовал себя в безопасности.

— Далеко. На Ржевке.

— Чего это тебя туда занесло?

— Вань, может, у меня сотрясение?

Иван Давидович пощупал разбитый лоб Алексея, попросил его оскалить зубы, поводил пальцем перед глазами, следя за движением зрачков.

— Нет, сотрясения никакого нет. Не тошнило тебя?

— Не так чтобы очень…

— Что значит «не так»? Не блевал?

— Да нет. От голода, наверное.

— Хм, от голода. В лесу, что ли, живешь?

Алексей странно посмотрел на Ваню и промолчал.

— Нет у тебя никакого сотрясения. Но приложили тебя знатно. Чем, если не секрет? Палкой?

— Угу.

— А, и по челюсти схлопотал. Ну-ка, покажи. Так болит?

— Болит.

— Не колет? Какая боль?

— Да не колет. Просто болит.

— В общем и целом картина ясна. Все у тебя в порядке, но болеть будет долго. Сейчас принесут анестезию, полечим тебя немножко. А вообще, тебе нужен полный покой и приятное женское общество. — Ваня хихикнул. — Ну, ты красавец. Иди побрейся пока. Где ты был-то? Как с фронта вернулся.

Алексей молча встал и нетвердой походкой пошел в ванную.

— Разуйся, мать твою! — не выдержал наконец Иван Давидович.

Что-то было с Братцем не в порядке. Ваня чувствовал, что случилось что-то крайне необычное и, возможно, крайне же неприятное. Насколько он знал, долгов у Братца не было, из-за женщин он никогда особенно не переживал, на улицах дрался — это случалось, — но даже бывая бит, оставался веселым и полным оптимизма, рассказывая о своих битвах с шутками-прибаутками.

Сейчас же он был просто на себя не похож. Ваня думал о том, что же могло случиться с Братцем, но в глазах его по-прежнему ничего нельзя было прочитать.

Вернулся Юраня с двумя бутылками «Пятизвездочной». Иван Давидович достал из холодильника початую банку с маринованными огурчиками, буженину, смахнул со стола в ведро надкушенные и подсыхающие кусочки копченой колбасы. Юраня поднял бутылку, поцеловал ее и наклонился над Ваниной рюмкой. Алексей протянул руку к мойке, взял стакан и поставил перед собой.

— Ну что же, будем считать, что это штрафная, — секунду помедлив, согласился Юраня и наполнил стакан наполовину.

— Доливай, — сказал Алексей без выражения.

Иван Давидович внимательно смотрел на Братца.

Юраня пожал плечами и долил стакан до краев.

В кабинете что-то с дробным грохотом упало на пол. В дверном проеме кухни появилась Катька, растрепанная, но казавшаяся совершенно свежей и трезвой.

— С добрым утром! — звонко крикнула она и пригладила рукой густые светлые волосы. — Алешенька! Любимый! Какой ты сегодня хорошенький! — продолжала она выкрикивать, заметив сидевшего со стаканом в руке Братца.

— Да уж, — согласился Иван Давидович.

Алексей залпом, не дожидаясь остальных, выпил водку до дна, закусил куском буженины, встал и подошел к Катьке.

— Катя, поедем ко мне.

— Ой, Леш, ты такой страшный. Ребята, смотрите, какие у него глаза бешеные. Ты не заболел? — Она дотронулась до его лба и хохотнула. — У тебя нездоровый вид.

— Катя, поедем ко мне, ты мне очень нужна.

— Господа, я его боюсь. Он ведь меня изнасилует, а потом съест.

— Катя, поезжай, — сказал вдруг Иван Давидович. — Видишь, плохо человеку. Помоги ему добраться.

— А выпить?

— Катя, я куплю по дороге. Деньги есть.

Иван Давидович молча разглядывал свою наполненную рюмку, вертя ее в руке.

— Ладно. Я ведь чрезвычайно человеколюбива. Лешенька, помни мою доброту.

— За здоровье молодых! — Юраня проглотил водку и хукнул в кулак, — Между первой и второй перерывчик небольшой… — Он потянулся к бутылке.

Алексей молчал всю дорогу. Такси пронеслось по Загородному, не тормозя перед мигающими желтым светофорами, обогнуло светящуюся в темноте громаду вокзала и выскочило на пустынный ночью Витебский проспект, попав сразу из центра города на странное подобие пригородного шоссе. Мимо проносились черные купы деревьев, мрачные пустые корпуса заводов, вереницы гаражей. Катька пыталась расшевелить Братца, просила то сигарету, то зажигалку, заговаривала о репетициях и предложениях из разных театров, половина из которых была ею придумана только что, а вторая половина в прошлом, но Алексей, отвернувшись от нее, смотрел в окно. На углу Славы и Будапештской он попросил остановить машину и вышел к ларькам. Вернулся быстро, и через пять минут такси плавно подъехало к длинному девятиэтажному дому.

Они молча поднялись в лифте на пятый этаж, вошли в пустую темную квартиру — после смерти матери Алексея два года назад его отец сменил работу, устроился в какую-то коммерческую структуру и стал зарабатывать больше, но дома бывать почти перестал. Звонил иногда — то из Москвы, то из Ханты-Мансийска или Владивостока, приезжал неожиданно, звал Алексея в ресторан, оставлял ему денег и снова исчезал на недели, а то и на месяцы.

— Пойдем в комнату, — сказал Алексей.

Включив большой свет, он рухнул на диван, бросив у журнального столика пакет с дарами ночных ларьков.

— Ой, выключи, темнота — друг молодежи, — пропела Катька и погасила люстру, оставив гореть торшер с одной лампочкой.

— Кать, достань там все…

Она полезла в пакет и стала выгружать на стол литрового «Смирноффа», четыре жестянки пива, два пакета апельсинового сока и несколько целлофановых упаковок соленых орешков.

— Плавленый сырок эпохи перестройки, — сказала Катька, разрывая упаковку. — Леш, — спросила она, вдруг изменив тон. — Леш, что случилось? Что-то не так у тебя?

— Рюмки достань, пожалуйста.

Разлив водку, он поднял рюмку.

— За тебя, Катя.

— Спасибо.

Он поставил пустую рюмку на стол и стал медленно открывать пакет с соком.

— Скорее, скорее, — замахала Катька руками перед открытым ртом.

Справившись с соком, он разлил по второй.

— За тебя, Кать.

— Леш, за меня мы уже пили. Давай за тебя.

— Тогда — за нас.

— Ой-ей-ей… — Она улыбнулась. — Мы что, в загс завтра идем?

— Выпей.

Он достал пачку «Мальборо» и щелкнул зажигалкой.

— Чего это гуляешь сегодня? Денег заработал?

— Ага, заработал. Кать, знаешь, я хочу тебе сказать — возможно, нам придется скоро расстаться.

— В каком смысле?

— Я могу уехать. Надолго.

— Слушай, объясни наконец, что происходит?

— Ничего, Катя, ничего. Просто я люблю тебя.

— Ну, я тебя тоже люблю, а что за трагедия-то?

— Да нет, не бери в голову. Никакой трагедии. Это я так, устал просто очень.

— А куда ехать-то собрался?

— Еще не знаю.

Катька села на диван рядом с Алексеем, обняла его за плечи и прошептала на ухо:

— У тебя неприятности? Лешенька, скажи, что с тобой?

— Ну, неприятности.

— Лешенька, все пройдет. Все будет хорошо. Не расстраивайся. Я тебя люблю, миленький мой, красивый мой…

— Налей, пожалуйста.

Катька вскочила, быстро наполнила обе рюмки, потом мгновенно сбросила с себя юбку, стянула через голову белую рубашку и села верхом Алексею на колени, обхватив его за шею руками. Он обнимал Катьку, гладил по спине, чувствовал ее теплую небольшую грудь под черным кружевным бюстгальтером — ее тело было знакомо ему до мельчайших родинок, он помнил каждую выпирающую на худых боках косточку, форму лопаток, помнил ее запах и ощущение в пальцах от гладкой, атласной кожи. Она выгнулась назад, взяла двумя руками рюмки из-за спины, одну вручила Алексею и, сказав: «Не пролей», — освободившейся рукой стала расстегивать его джинсы.

— Любимый мой, Хочу тебя, хочу, хочу, хочу…

Он путался в одежде, срывая ее с себя и вытягивая из-под прижавшегося к нему Катькиного тела. Наконец, освободившись от всего, почувствовал, что освободился и от черного ящика в памяти, давившего и разламывавшего своими углами его голову всю эту ночь. Не было больше ничего, кроме любимой Катьки, ее жадных глаз и быстрых рук.

Когда Катька, пошатываясь, сползла с дивана и залезла в мягкое кресло, одновременно наливая водку и грызя орешки, Алексей взял сигарету и пошел на кухню. Ужас, сопровождавший его до самого приезда домой, отступил. Он чувствовал себя свежим и полным сил, словно выкупался в проруби, растерся жестким свежим полотенцем и выпил стакан перцовки. Выпил, впрочем, он и так уж немало, а в комнате его ожидало продолжение.

«А почему, собственно, меня должны найти? — думал он. — Никто не знает, что я там был, никто, кроме покойников, — он вздрогнул, — меня не видел, следы… Даже если найдут тайник, во что трудно поверить, — часть пути он протопал по болоту по щиколотки в черной стоячей воде, — отпечатки мои вряд ли там есть: я все делал в перчатках. Да и с чего это будут искать именно меня? В картотеке трофейщиков меня почти наверняка нет, если только стукнет кто, когда всех начнут трясти…»

«… А ведь могут начать. Земля-то разрыта профессионально — тут вопросов не будет, кто и зачем. Потрясти могут, но почему это должен быть именно я? Синяки — да, конечно, и ребята меня видели ночью. Ну, ребята здесь, положим, ни при чем, их-то допрашивать не станут. А мне нужно отсидеться, пока лицо не заживет…»

«… Да, обосрался я капитально. Надо же, как это страшно — в человека… Хотя какие они люди? Бандиты. Всегда говорил — стрелять таких надо. Вот и пострелял… А что же все-таки они делали там? Тоже искали, что ли? Ладно. Забыть, как кошмар».

— Куда ты от меня убежал? — спросила Катька, когда Алексей вернулся в комнату.

— Вот он я, весь как есть. Кать, слушай, может, поживешь у меня недельку?

— Ну-у-у… Леш, у меня же работа, репетиции, дела всякие…

— И сегодня работа?

— Сегодня я буду спать! С тобой!

— Серьезно, поживи. Я хочу неделю посидеть дома, вообще на улицу не выходить. Эксперимент проведу по полному оттягу. Кать, оставайся, деньги у меня есть — отец неделю назад уехал, оставил. Да и я кое-чего заработал.

— Ладно, посмотрим. Может, и поживу. А готовить кто будет?

— Раз я сижу дома, ты покупай, а я буду готовить. Yes?

— Посмотрим. Слушай, светает уже. Я ложусь. Укатали сивку крутые горки.

— Ну, расскажи, как там с Фьючерсом? — спросил лысый.

— Да что с Фьючерсом, Саша. Похоронил я Фьючерса, — мрачно ответил Железный. Он сидел на табуретке посредине маленькой комнатки с лежащим у стены на железной кровати лысым.

— В лесу закопал?

— А что делать, Саш? Куда ж его было девать? Я и так думал, поседею, пока туда-обратно ехал. А если б менты услышали или еще кто? Куда мне его тащить? Закопал аккуратно, следы вроде все убрал. Яму зарыл за пацаном, дерном прикрыл. Если специально не искать, то вроде ничего и не видно. Жалко Фьючерса.

— Жалко, жалко… Себя тебе не жалко? А меня не жалко? Всех жалко. Да, вот глупость-то, — продолжил он. — Откуда этот мудила там взялся? Щенок. Найду — убью. Кто ж знал, что у него автомат? На вид — дохляк дохляком. Сопли сразу распустил. Фьючерс его стукнул пару раз, он и сломался. Пижон сраный. Принарядился, как на парад. Гондон штопаный. Планшет, аптечка, щуп сделал… Форму напялил. Мудак. — Лысый Саша ругался тихо и равнодушно, глаза его упирались в дощатый потолок. — Пионер. Следопыт. Найду ублюдка — раздавлю. Я с ним ведь поговорить хотел, пугнуть раз — да он и так в штаны наклал после Фьючерса. Обидно, Железный, обидно. Ладно — разборки. А тут шкет какой-то левый… Ну, никуда он не денется. Питер — город маленький. Тряхнем трофейщиков — это же все сопляки, сразу наведут. Настоящих-то мужиков там по пальцам сосчитать. Пионеры сраные…

— Да, Фьючерс попал, — показал головой Коля-Железный.

— Попал. Хороший мужик был. У него ведь в Питере нет никого.

— Да знаю уж. Из Сибири он, что ли?

— Да. Работяга. Тупой, правда, был, но работяга честный. Жаль его. Глупость.

— Саш, Виталий обещал к восьми приехать. Я посплю пока? Сил уже нет никаких — дорогу не вижу перед собой. Вечером еще ездить…

— Давай поспи. Таня что, ушла?

— В магазин. Скоро придет.

— Ну ладно, давай.

Когда за Колей закрылась дверь, лысый взял чашку с остывшим бульоном, сделал глоток. Поковырял в тарелке с остатками вареной курицы, отставил ее на тумбочку.

Откуда же он взялся, этот тип? Молодые роют в основном в одних и тех же местах — он знал их все главные направления. Этот же либо просто идиот, одиночка, лезущий в лес наудачу, на авось, не зная, где и что искать, либо действительно профессионал, знающий то, чего не знают другие, и шел он по карте в конкретное место. О третьем варианте даже думать не хотелось. Ну а все же, что, если он пронюхал про склад? Значит, в городе кто-то еще в курсе этого. Значит, Петрович обманул, продал уже это место кому-то раньше. Но не этому же мудаку, который рыл землю в километре от склада? Нет, ничего он не знает…

И снова лысый возвращался к исходной точке — почему этот парень там оказался? И планшет — у него были карты. Но какие? Откуда? Если бы взять его, расспросить как следует, все бы рассказал как миленький. А там бы посмотрели, что с ним дальше делать. А ведь не просто же так он с автоматом гулял. И выстрелил сразу, как только смог до ствола добраться. Плакал, гад, хитрил. Нет, знает он что-то, точно знает. Искать его нужно, и немедленно. Всех поднимать.

Найдем — душу вытрясем. И Петровича нужно проверить.

Звали лысого Александр Евгеньевич Звягин. Бывший преподаватель Института культуры, бывший заключенный, грузчик, приемщик стеклотары, светотехник. Убийца. Александр Евгеньевич редко думал о прошлом, совсем не думал о будущем, а настоящее для него заключалось только в данной минуте. Это началось у него давно, еще в тюрьме, куда он попал по обвинению в попытке изнасилования своей студентки-первокурсницы. Леночка подставила его под статью, а он так и не успел получить удовольствие. Зачем ей это было нужно? За что она так с ним обошлась — он не понимал да и не хотел понимать. Глупая девчонка, провинциальная сучка, дрожащая за свою девственность, с круглыми серыми глазами, в которых не было видно ничего, кроме врожденного и абсолютного идиотизма. Чем она так приворожила Александра Евгеньевича — человека умного, образованного и женским вниманием уж никак не обделенного, — этого он тоже не понимал.

Когда он обнимал ее, она начинала дрожать, размякала и становилась восковой, податливой и беспомощной. А однажды, когда он уже почти добился своего, вырвалась и полураздетая метнулась в прихожую. Он даже не стал ее останавливать, думая, что это просто очередной ее каприз, девчоночьи игры, но она выскочила с криками на лестницу, стала звонить соседям, рыдать, падать на колени на бетонный пол лестничной клетки, закрывая ладошками голую, уже вполне женскую грудь.

Севших за «пушнину» — изнасилование несовершеннолетних — на зоне не уважали. И хотя Александр Евгеньевич был осужден лишь за попытку, это мало что меняло. Однажды в столовой ему было сделано недвусмысленное предложение о дружбе, Александр Евгеньевич ничего не ответил, но когда в мастерской, за штабелем вагонки, к нему подошли двое и повторили предложение, Звягина, что называется, замкнуло. Один из желающих подружиться обхватил его сзади и стал расстегивать штаны. Звягина даже не держали за руки, не считая способным к сопротивлению. Но Александр Евгеньевич, зажав в кулаке гвоздь-сотку, ударил им в щеку стоявшего впереди, улыбающегося и не ожидавшего нападения зека.

Удар пришелся сбоку. Гвоздь пропорол щеку, выбив два зуба и лишь чуть-чуть пропоров гортань. Разверни Александр Евгеньевич кулак чуть вперед — это был бы конец для любителя крепкой мужской дружбы.

Его тогда страшно избили и, едва живого, отправили в больницу. Несколько дней Звягин не приходил в сознание, а когда пришел, то был уже совершенно другим человеком. Не стало преподавателя русской литературы Александра Евгеньевича Звягина, не стало веселого, жизнерадостного любителя Окуджавы и Галича, знатока творчества Чехова и Куприна, либерала, говорившего на своих лекциях о Высоцком и Булгакове, знакомящего студентов с именами Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза, Вагинова и Добычина. Осталось тело, крепкое, сухое, с сильными, натренированными в летних байдарочных походах руками, с начинающей_%лысеть головой, с чистыми легкими, никогда не знавшими никотиновой гари, и с хорошим, не обожженным спиртом желудком.

Он вдруг понял, что вещи, казавшиеся ему ранее просто невероятными, на самом деле вполне осуществимы и в жизни занимают такое же место, как еда, например, или чтение книг, или поездки на юг. Он понял, что убийство человека не является мировой катастрофой и что это вещь такая же заурядная, как грипп. До сей поры он идентифицировал человеческую жизнь и человека вообще с целой отдельной вселенной и ощущал эту вселенную и в себе, и в окружающих людях. Но разрушить все это оказалось настолько легко и просто — несколько слов, ударов, несколько дней за решеткой, — и сверкающий разноцветный огромный мир, который он носил в себе, мир, казавшийся ему бесконечным, просто перестал существовать. Он завязался в маленький серенький нечистый узелочек с единственно необходимыми для жизни вещами — едой, сном и отправлением других естественных потребностей. Все остальное, понял он, — разговоры о любви, искусстве, вечности — лишь тонкая яркая кожура на гнилом апельсине. Кто сдерет эту кожуру и в какой момент — зек-педераст или уличный хулиган, глупая сопливая девчонка или камень, случайно упавший с крыши, — какое это имеет значение? Главное, что сделать это не труднее, чем вынести на помойку ведро с мусором. И это может произойти с каждым в самый неожиданный миг. Так зачем же тратить себя на пестование иллюзий и любование кожурой?

Что за трагедия — смерть? Человек исчезает, несколько дней в его комнате рыдают люди, в соседних квартирах покачивают головами, а уже в соседних домах никто ничего не знает и знать не хочет. А через полгода в его комнату въедут другие и станут жить, не вспоминая о нем и не зная, о чем он думал, что его терзало и мучило, был ли он счастлив, чего он хотел и что он мог. Будут жить и казаться себе единственными, главными и вечными. До тех пор, пока не придет их час, пока кто-нибудь или что-нибудь — человек, государство, болезнь — не сдерет с них за месяц, день или минуту их тонюсенькую оболочку, называть которую можно как угодно — добротой, образованием, интеллектом, любовью, — и не оставит их сердцевину голой, открытой всему миру. А мир презрительно сморщится и брезгливо отвернется и через мгновение уже забудет их. Зачем ему такая гадость, если вокруг еще миллионы таких же, только еще живых и с виду красивых.

И что ему Антон Павлович, если он не знает, что получит, стоит ему выйти из больницы, — заточку под ребра или член в задницу. И никакого значения не будет иметь, чей перевод Пруста лучше, и ничего не изменят литературные эксперименты Андрея Белого, когда шило или отвертка будут торчать в его печени. Настоящая, реальная жизнь вот она — вор-туберкулезник, лежащий на койке слева…

И зачем ему их Бог, прощающий им все (они в этом уверены): убийства, насилие, ложь, любые мерзости. И где он был, этот Бог, когда его били за штабелем досок? «Он был, вероятно, занят, — думал Александр Евгеньевич, — отпускал в этот момент грехи бандитам, заехавшим после разборок в сверкающий золотом окладов бесценных икон собор».

«Ты мужик рисковый, но глупый. И сел ты по глупости — это мы знаем, — сказал Александру Евгеньевичу после того, как он вышел из больницы, один из авторитетов. — Поучим тебя маленько, а там поглядим…»

Алексей стоял у окна и смотрел на ровное поле, покрытое небольшими холмиками, озерцами и узкими протоками-канавками, с группами деревьев ближе к горизонту. Если посмотреть чуть правее, то в поле зрения попадали отдельные, но довольно часто торчащие постройки — заводики, склады, жилые здания, разбросанные там-сям — кажется, без всякого плана и порядка. Здесь город наступал на поле, не прорезая его сразу длинными стрелами улиц, застраивающихся одновременно по всей длине, а словно выбрасывая из катапульты отдельные снаряды, падавшие как попало, — сначала редко, потом все чаще и чаще. И уже лишь засеяв поле отдельными постройками, город начинал заполнять пространство между ними лужицами и речками асфальта, выпуская туда батальоны автомобилей, которые обживали местность, наполняя ее движением, звуками и атмосферой города — грохотом и скрежетом, дымом, выхлопными газами, запахами разогретых металла и резины. Люди приходили уже потом, когда пространство было достаточно защищено со всех сторон, они старательно изолировали себя от земли, от окружающей их природы и чувствовали себя в относительной безопасности лишь тогда, когда их ноги касались не земли, но асфальта, бетона или паркета, когда от солнца и дождя они были укрыты крепкими крышами, а от ветра — надежными стенами.

«Живем здесь, как пришельцы», — думал Алексей, глядя на редкие столбики дыма, поднимающиеся со стороны Пулковского шоссе, где находились оранжереи, аэропорт и медленно ползущие к Пулковским высотам жилые кварталы. «Скоро до Царского Села все застроят». Он с грустью понимал, что полю недолго осталось жить своей жизнью. Летом он часто гулял здесь, уходя далеко от домов, которыми в этом месте заканчивался город. Шел извилистыми маршрутами, долго блуждая между канавами и наполненными водой ямами, — напрямик здесь было не пройти. Он точно знал, что, уйдя километра на три в поле, со стороны города становится почти недосягаемым. По прямой проехать это расстояние можно было разве что на тракторе. Или на танке. Любая машина увязла бы в беспорядочном лабиринте крохотных болотец, проток, воронок и неожиданных, скрытых высокой травой холмиков.

Здесь не слышно было городского шума, лишь электрички, периодически в отдалении грохочущие по бывшей царскосельской железной дороге, напоминали о настоящем времени.

Он брал с собой книги, но почти никогда их не читал. Просто ложился в траву и лежал часами. Он видел высокое, бесцветное невское небо, птиц, летящих к югу, как и сотни лет назад, мимо этих мест, мимо Купчино — деревни, что стояла здесь с XVI века, когда на этих полях сеяли рожь, ячмень, овес, пасли коров, ловили рыбу в озерах, а воздух был свеж и чист, земля жирная и черная, люди здоровые и розовощекие. Он поворачивал голову и смотрел в заросли травы с ползающими в ней муравьями и другой бесчисленной мелкой живностью, которую можно заметить, только лежа в траве и не думая ни о чем. Стоит вспомнить свои городские дела и житейские проблемы, как пропадут, исчезнут за назойливыми, неуютными мыслями горящие темно-зелеными огоньками спинки жучков, не различить будет изломанную траекторию полета летних малюсеньких мошек. Пропадут из поля зрения удивительной формы муравьи и совершенно сюрреалистического вида стрекозы. Все, что останется от летнего поля, — это вызывающие нестерпимый зуд укусы крохотных неуловимых насекомых, трава начнет колоть спину, солнце — слепить глаза, земля покажется сырой и холодной, мелкие камешки набьются в ботинки, пыль забьется за шиворот…

Нельзя здесь оставаться городским пришельцам — отторгает их поле, из последних сил отстаивая свое право на существование. Алексей же всегда чувствовал себя здесь прекрасно. Ижорский погост — так всегда называлась эта земля — свободная, огромная, с густыми непролазными лесами, чистыми реками, со стоящими на ней крепкими деревянными домами, бывшими ее частью. И ветер, дождь и мороз не разрушали эти дома, а лишь помогали им стать крепче, глубже врасти в почву. Бревна стен становились звонкими и прочными, словно сталь, неподвластными тлению.

Он вставал и шел обратно к белой сплошной стене одинаковых, вытянувшихся в линию домов с ровными рядами черных точек-окон и черточками балконов. Птицы над головой летели вовсе не на юг, а на мясокомбинат. Под ногами чем ближе к домам, тем чаще хрустело бутылочное стекло, скрипела рваная жесть консервных банок, шуршал бумажный мусор. Пограничная линия — асфальтовая дорога вдоль домов, отделяющая город от поля, — была чистой, гладкой и безликой. Тысячи километров подобных дорог бежали на север, пронизывали город во всех направлениях, разделялись на сотни ответвлений, переплетаясь, кружа, возвращаясь назад и закручиваясь в спирали.

Поднявшись в свою квартиру, он подходил к окну и снова видел Ижорский погост — чистый, светлый, бескрайний и безлюдный. Эта земля излучала покой, которого нет в северных и западных районах, в направлении Финского залива, — там с каждым годом все кучнее прорастают дачные домики, виллы, особняки, открываются магазины, вытягиваются новые заборы и проволочные заграждения, а десятки тысяч отдыхающих перемещаются сплошной горячей массой, оставляя за собой вытоптанную траву и горы мусора.

Он вышел на балкон. Солнце повисло справа над Пулковским шоссе. Во рту было сухо и противно, но голова после сна стала совершенно ясной и свежей — похмелье хоть и давало о себе знать, но оказалось сегодня легким и не мешающим думать. Все случившееся вчера казалось далеким, нереальным и как будто произошедшим вовсе не с ним, если бы не следы на лице и не грязная одежда, разбросанная на полу в комнате и в прихожей.

Он быстро принял душ, растерся полотенцем, и остатки похмелья улетучились окончательно. Выйдя на кухню, поставил чайник, закурил. Не найдут его, конечно. Как найдешь? Следов-то нет. Шофер легковушки, которую остановил Алексей на ночном шоссе, тоже вряд ли что скажет. Как они смогут на него выйти? Подумают — бандитские разборки. Мало ли что, бандиты рыть землю не могут? Вполне могут. Оружие им тоже нужно.

Он почти совсем успокоился и, решив прибраться, направился в прихожую, чтобы начать с самого начала. Поднял свою любимую зеленую куртку, брошенную вчера в расстроенных чувствах на пол, отряхнул, повесил на вешалку. Поставил ботинки — свои и Катькины — модные, тупоносые — ровными рядами на полочке для обуви.

— Катя! Просыпайся!

— У-у-у, — донеслось из спальни. — Леш, который час?

— Три. Ты не видела мой планшет?

— Что?

— Планшет. Кожаная сумка, в которой карты носят.

— Да я знаю, что такое планшет. Не видела.

— Черт, я же с ним приехал, а куда сунул, не помню.

— Леш, ты без него ехал.

Алексей вошел в спальню.

— Точно без него?

— Леш, я ведь проспалась к твоему приходу. Точно, ты был без него.

Так. Не хватало еще потерять карты. Размеченные, с нанесенным на них маршрутом, с обозначенными местами поиска. В таком состоянии он ведь мог оставить его в машине на шоссе, потерять по дороге в городе — что за черт!

Он позвонил Ване. В трубке долго звучали призывные гудки, потом наконец после щелчка послышался шум, громкие голоса, замешанные с трудно определимой музыкой, и Алексей услышал долгожданное «Аллоу!» По тому, как было сказано это «Аллоу», Алексей понял, в каком состоянии находится Иван Давидович. Ваня вообще-то напивался редко, и то, что в три часа дня он был уже готов, с его стороны являлось поступком неординарным.

— Вань, ты чего празднуешь?

— А-а-а, Братец! — заорал на другом конце провода Иван Давидович. — Ну, приезжай.

— Да нет, Вань, я спросить хотел…

— Давай приезжай, мы тебя полечим…

— Вань, подожди. Я у тебя планшет не забывал?

— Забывал… Наливал, выпивал, заблевал, шпаклевал. Мухлевал.

— Вань…

— Наповал, перевал, открывал, карнавал. Пировал, горевал, вышивал, подпевал. Приезжай, мы все дома. — В трубке раздался треск и короткие гудки.

Планшет нужно было забирать: пока он был в другом месте, Алексей чувствовал, что вчерашняя история не закончилась. «Что это я ночью перетрусил? — думал он. — Какой толк сидеть неделю дома? В лицо меня никто не узнает, в лесу никто не видел, кроме тех двоих. Что за идиотизм?» Он решил списать вчерашнюю панику на усталость и нервное перенапряжение. Да, собственно, было от чего запаниковать.

— Кать, не хочешь со мной к Ване съездить?

— Как, опять туда? Тебе не надоело? И вообще, ты же собирался дома сидеть.

— Видишь ли, я там у него забыл одну штуку. Она мне срочно нужна. Поехали, а? — Он обнял Катьку за плечи. — Заскочим ненадолго, а потом купим чего-нибудь и вернемся. Или в гости куда-нибудь, если захочешь. Мне-то в таком виде не хочется, но я — как ты…

Вид у Алексея и вправду был достойный — на бровях выросли две огромные шишки, изменив совершенно форму глаз и придав им азиатский характер. Из-за сильно распухшей челюсти лицо стало асимметричным и в целом выглядело как отражение в кривом зеркале, которые веселили народ много лет в забытых уже комнатах смеха городских парков.

Только повесил трубку Иван Давидович и направился было к столу, как телефон снова зазвонил. «У аппарата», — значительно сообщил Ваня невидимому абоненту.

— Ваня, Виталий Всеволодович беспокоит.

— А, да-да, — ответил Ваня, слегка трезвея и пытаясь сосредоточиться. — Здравствуйте еще раз, я вас слушаю.

— Ну, как дела? Все в порядке?

— Да, Виталий Всеволодович. Я съездил, посмотрел, все нормально. Недавно только вернулся.

— Ну вот и хорошо, — констатировал Виталий Всеволодович. — Отдыхаешь теперь?

— Да, знаете ли, гости зашли вот…

— Завидую тебе. Самому никак не удается отдохнуть по-человечески. А я бы с удовольствием расслабился, но дела, дела… Ванечка, значит, так — завтра у нас воскресенье, ты не работаешь?

— Вечером нужно в больницу.

— Хорошо. Давай часикам в двум подъезжай ко мне. Дома спокойно посидим, поговорим, пообедаем. Будешь?

— Конечно, буду, спасибо.

— Ну, тогда до завтра.

— Всего доброго, Виталий Всеволодович.

Ваня вернулся к столу. За то время, пока он беседовал по телефону, Гена опять успел заснуть в кресле. Юраня же был бодр, энергичен, багров лицом, но тверд в движениях.

— Вань, пошли ко мне в мастерскую. Пройдемся заодно. Погода — класс! Все возьмем с собой, посидим…

— А Гена? — Иван Давидович неожиданно тоже захотел сменить обстановку, а в Юраниной мастерской ему вообще всегда нравилось бывать.

— А что Гена? Напишем ему записку, оставим похмелиться, проснется — придет. У тебя ведь дверь захлопывается?

— Захлопывается.

— Ну вот. Закроет и придет. Никуда не денется. Только Лешке позвони — ты ж его зазывал. Пусть тоже ко мне едет.

Когда они вышли на улицу, солнце уже скрылось за углом Лешкиного дома, уйдя дальше на запад. Было тепло, редкие встречные прохожие несли плащи или легкие куртки на изгибе локтя — августовское похолодание, кажется, закончилось, но питерцы — народ, к погоде относящийся с большой осторожностью, приученный к ее внезапным переменам и, как ни странно, теплолюбивый, хоть и живущий в северном городе. «У нас при десяти градусах мороза холодней, чем в Сибири при двадцати», — говорят они со странным удовлетворением. «У нас влажность больше», — продолжают, покачивая головами, — дескать, несем свой крест и не ропщем. А в апреле, когда в затемненных местах еще лежат груды снега, когда солнце только начинает просыпаться и пригревать Петербург неуверенно и несильно, словно пробуя себя после долгого перерыва и боясь надорваться от внезапного перенапряжения, под бурой стеной Петропавловской крепости, обращенной к Неве, мгновенно вырастают хорошо видные с противоположного берега белые столбики. Это самые нетерпеливые, обезумевшие от зимней темноты, морозов и весенней промозглой сырости горожане, отчаянно сбросившие с себя опостылевшую одежду, стоят и, съежившись под ветром, впитывают первый загар.

Они решили доехать на электричке до Витебского вокзала и, чтобы немного прогуляться, дойти до Юраниной мастерской пешком — Ванин звонок с сообщением о перемене места застал их уже в дверях.

«Какой он все-таки смешной, — думала Катька, искоса поглядывая на Алексея, вышагивающего с обычным гордым видом в надвинутой на прикрытые темными зеркальными очками глаза кепке. — Вот уж действительно — попирает шар земной». Алексей шел медленно, но шагал широко. Ногами, обутыми в высокие сапоги-казаки, подфутболивал мелкие камешки и громко отвечал на приветствия почти всех прохожих, встречавшихся на пути к станции электрички.

«Здравствуйте, Алексей!» — приветливо говорила пожилая женщина с авоськами, неспешно шествующая домой из гастронома. «Леха, привет! Выпить хочешь?» — кричали из шумной компании, сидевшей на обломке бетонной плиты посреди газона и традиционным способом коротавшей досуг. «Добрый день», — весело бросил мальчишка, обогнавший их на велосипеде. «Вот она, народная любовь. Даже завидно».

— Леш, ты что, весь район здесь знаешь?

— Знаю. Я живу тут — как же не знать?

На улице Тамбасова, напротив необъятного полигона, отгороженного высоким забором из частой проволочной сетки и принадлежащего бывшей киностудии «Ленфильм», стоит среди одинаковых белых длинных домов красное кирпичное здание — так называемый торговый центр. Вокруг этого массивного, странной формы неуклюжего строения с неожиданными закруглениями, выступами, нишами, башенками и какими-то отростками концентрируется обычно вся светская жизнь микрорайона. Большинство необходимых услуг, в которых нуждаются окрестные жители, они получают именно здесь. Несколько сортов магазинов, от продовольственного до цветочного, парикмахерская, прачечная, отделение милиции, что-то еще — много внутри красного дома лестниц, дверей без надписи и коридоров.

Михаила Петровича Кашина, или — для друзей — просто Петровича, привлекало в этом центре одно место, ставшее уже много лет назад его вторым домом, а именно пивная, расположенная в правом, если смотреть с фасада, торце здания.

Утром Михаил Петрович Кашин чувствовал себя отвратительно. Последний месяц он пил каждый день и помногу, пренебрегая качеством напитка в пользу его количества, и результаты были налицо. Трясущимися руками он открыл ящик старого рассохшегося письменного стола. Ящик был почти пуст, за исключением набросанной в беспорядке разной мелкой дряни — пары старых, невесть откуда взявшихся значков, поздравлявших планету с праздником 1 Мая, скомканных автобусных талонов, табачных крошек, квадратных кусочков бумаги «для заметок», исчирканных неведомыми хозяину номерами телефонов и именами, ничего ему теперь не говорящими. Тут же были лет пять назад остановившиеся часы «Ракета» без ремешка, неработающая зажигалка, скрученная в мягкий цилиндр широкая бумажная лента с запечатанными в нее десятью презервативами, еще какие-то бумажки.

Михаил Петрович проехал ладонью по дну ящика и нашарил в дальнем углу под шуршащим хламом то, что искал, — пятидесятитысячную купюру, последнюю из многих, полученных им месяц назад. Хрустящая, новенькая бумажка принесла уверенность и покой. Михаил Петрович медленно, покачиваясь и с трудом переставляя не слушающиеся ноги, вышел на кухню, открыл кран и подставил рот под холодную, с металлическим привкусом струю воды. Сделав несколько глотков, он застыл с открытым ртом, давая воде свободно выливаться из него в раковину, полоская воспаленный, распухший язык и десны. Потом засунул под кран голову и с минуту терпел ледяной холод в затылке. Когда ему показалось, что стало немного легче, он вернулся в комнату и сел на раскладушку. Кроме этой древней, с мятыми алюминиевыми трубками и прорванным выцветшим брезентом походной кровати и стола, в комнате не было ничего. Не было стульев, телевизора, не было шкафов, книг, картин. Не было холодильника, стола, кастрюль, сковородок, чайника на кухне. В прихожей не было вешалки, полочки для обуви. На подоконнике стояли четыре граненых столовских стакана, общепитовская же вилка торчала из поллитровой банки с застывшими жуткого, неживого цвета остатками «Борща украинского», что было обозначено на блеклой этикетке. Рядом с банкой на мятом газетном листе возвышалась гора плоских бело-серых окурков «Беломора» с редко торчащими желтыми цилиндриками сигаретных фильтров. Гора дала оползень, и значительная ее часть уже находилась на полу, и без того грязном, в темных липких пятнах и в пыли.

Михаил Петрович положил деньги, которые все это время сжимал в кулаке, на подоконник, запустил руку в кучу окурков, разворотив ее и сбросив на пол очередную порцию, нашел почти целую беломорину и снова отправился на кухню прикуривать от постоянно горевшей газовой конфорки.

«Опять все просрал, — подумал он, усевшись на раскладушку и разглядывая пятидесятитысячную. — Что ж я за мудак? Два лимона. Надо было пять просить, этот мажор и пять бы дал. — Он мрачно посмотрел на загаженный подоконник. — Или самому нужно было все толкать потихонечку. Перетрусил я, а зря. На новых бандитов, конечно, выходить боязно — эти грохнут и не моргнут, а старые люди… Да, впрочем, кто из старых, кроме Виталия, мне поверит теперь? Для Виталия два лимона — тьфу! Отмазался, гад, от старого друга, а сколько он на этом заработает — не сосчитать. Мог бы и в долю взять».

Папироса зашипела, и Михаил Петрович почувствовал во рту вкус горелой бумаги. Бросив потухший окурок на подоконник, он встал, взял деньги и вышел в прихожую. «Ладно, надо что-то делать. Сейчас срочно пивка, потом возьму бутылку и разберемся. Что-то надо делать», — тупо повторял он про себя, напяливая изношенные скороходовские ботинки, закрывая с трудом дверь на ключ и выходя на улицу.

Яркий свет ослепил его, Михаила Петровича снова зашатало, затошнило, каждый шаг требовал полной концентрации и внимания, он медленно двигался вперед, но расстояние до торгового центра, казалось, не уменьшалось. «Три столба», — сосчитал он уличные фонари, стоящие вдоль дороги, и бесконечно долго шагал от одного к другому. Миновав последний, подбрел к ступенькам — пять ступенек вверх, он войдет в знакомое помещение, и все будет хорошо, все будет просто прекрасно, главное — не расслабляться и не паниковать.

Он почувствовал, что теряет сознание, и, зажмурившись, почти бегом рванул вверх по лестнице.

Перед стойкой толпилось несколько человек — Семен, высоченный дядька, ровесник Михаила Петровича, но выглядевший и чувствовавший себя не в пример лучше, стоял первым. Семен был одет в нейлоновый спортивный костюм, обтягивающий его огромный живот, мощные ляжки и шары бицепсов. Бритая наголо голова Семена росла прямо из необъятных плеч. Он улыбался, шутил со стоящими за ним двумя заморышами-мужичонками, «волчившими» на «Ленфильме», то есть работающими без оформления грузчиками на день. Мужичонки подобострастно хихикали, с нетерпением поглядывали искоса на две пятилитровые банки, медленно наполняющиеся мутным пивом из спаренных блестящих кранов. Михаил Петрович не раздумывая двинулся прямо к Семену.

— Петрович, здорово! — заблестел зубами Семен, — Ой-ой-ой, завязывать пора, Петрович, не пущу без очереди, ха-ха, не пущу! Совсем ты неживой, ха-ха.

Михаил Петрович молча смотрел в пол. Голос Семена уходил дальше и дальше, смысл слов почти не улавливался.

— Две. — Он положил деньги рядом с банками Семена.

— Серега, ладно, налей ему парочку. И мне тоже, — милостиво приказал Семен хозяину пивных кранов. — Завязывай, Петрович, сдохнешь ведь. Нельзя же так пить. Сколько дней-то уже?

— Сейчас, Сеня, подожди, подожди. — Михаил Петрович неловко взял кружки и, чувствуя, как трясти начинает не только руки, а уже все тело, понес их к одному из высоких круглых столиков. Поставив, вернее, почти уронив их на столешницу, он схватил одну кружку двумя руками и, проливая пиво на грудь, стал судорожно глотать.

— Сдача вот твоя, — сказал подошедший Семен, бросив на стол четыре десятки и несколько скомканных мелких бумажек. — Чего ты скис, Петрович? Делом займись, пропадешь ведь.

— Не пропаду, Сеня, не пропаду. Есть у меня наколка одна, хорошее дело, денежное. Не пропаду. — Голос Михаила Петровича дрожал по-прежнему, но сознание возвращалось, голова прояснялась и появлялось ощущение причастности к окружающему миру — ноги начинали чувствовать пол, руки из ватных становились живыми и относительно послушными. — Повторим? — Он посмотрел на Семена посветлевшими глазами.

— Опять разгоняешься? Иди отдохни, Миша. Ты в зеркало-то на себя смотрел сегодня? Чистый труп. Хорошо тебе.

— Как хочешь, как хочешь. А я тебе дело предложить хотел. Хорошо подняться можно.

— Подняться надо тебе, Миша, фиг ли ты в жопе такой сидишь? Пить бросай, сразу поднимешься. Дел сейчас навалом, работы навалом. Приведешь себя в порядок, ты ж умный мужик, е-мое…

— Сейчас, я парочку еще возьму… Не спорь, не спорь со мной, я свой организм знаю. Еще парочку, и все — завязываю. А то до дома не дойду. — Михаил Петрович, повеселев, направился к прилавку. — Мужики, мужики, мне повторить, — полез он в густевшую с приближением полудня толпу.

Семен ушел, забрав с собой свои десять литров, и с ним покинула Михаила Петровича появившаяся было после четырех кружек пива обычная легкомысленность и беспечность. Он не отвечал на замечания случайных соседей по столу, не смеялся, как водится, над простецкими анекдотами, молча пил, поглядывая по сторонам, и, к, собственному удивлению, не пьянел. Это неожиданно его порадовало. Он поставил на стол недопитую кружку и вышел на улицу. Что-то зрело в его голове, он уже смутно понимал, что именно, но боялся спугнуть, сформулировать мысль раньше времени, назвать ее неправильно и превратить в пошлость, в смешную глупость. Кашин бережно нес ее в себе, создав некий мягкий кокон, в котором она из нежной неоформившейся субстанции превращалась постепенно в твердое, увесистое убеждение, ощутимое физически. «Мысль — материальна», — вдруг вспомнил Михаил Петрович.

Он взял в ларьке бутылку водки, вернулся домой уверенным шагом и, сев на раскладушку, позволил наконец распиравшей его мысли полностью овладеть сознанием. «Бросаю пить, — произнес он вслух и сам удивился сказанному. — Мне пятьдесят лет. Связей — половина города. Все можно поправить. Не совсем же идиот. Оденусь поприличней — это главное. Нет, главное — Виталий. Начать нужно с него. Пусть берет в долю. Не сможет он мне отказать. Скажу — завязал, дела мы с ним хорошие делали, можно и продолжить. Я его никогда не подводил».

Он посмотрел на украшающую подоконник бутылку. «Стакан перед сном — иначе не уснуть будет. Утром — стошку и завтра вечером — опять стакан. Так можно плавно выйти. Впрочем, если дела пойдут, то и не до этого будет. Звонить Виталию немедленно, нужно срочно встретиться и обо всем поговорить».

Но Виталий неожиданно позвонил сам — Михаил Петрович попытался было рассказать ему о своем решении и договориться о встрече, но услышав, что тот заедет, сначала было обрадовался, но, повесив трубку, почувствовал легкое беспокойство. Что-то было не так. С чего бы это Виталий собрался к нему в гости — он угрюмо посмотрел на пустую грязную комнату. Не то это место, чтобы Виталий заехал отдохнуть. По старой дружбе? Тогда бы к себе пригласил — напоил бы, накормил, он любит общаться с комфортом. А этой квартирой он вообще всегда брезговал. Что-то ему надо. «Мы заедем» — кто это «мы»? На беспокойство наложились уже давно знакомые, но не ставшие менее угнетающими похмельные страхи, когда в голову лезут самые ужасные предположения и предчувствия. Михаил Петрович взял с подоконника бутылку и поставил под раскладушку, спустив до пола угол одеяла и прикрыв ее совсем. Потом открыл окно, чтобы выгнать кислый, затхлый дух, стоявший в квартире, лег и закрыл глаза.

Железный оставил машину за два дома от девятиэтажки Петровича, взял в ларьке две литровые «России» — отвратительной дешевой водки, которую терпеть не мог. Впрочем, сейчас пить ее он не собирался — напиток предназначался для дяди Миши. Подойдя к дому, он посмотрел в угловые окна первого этажа. На улице уже почти стемнело, свет же в окне квартиры не горел. «Спит, что ли, пьяный?» — подумал Железный.

Он не волновался — ключи от квартиры Петровича у него имелись давно, хотя воспользоваться ими пока не приходилось.

Дверь открылась сразу, как только он позвонил. Петрович стоял в темном проеме, загораживая собой вход.

— Здорово, хозяин, — сказал Железный, — принимай гостей.

— Здравствуй, здравствуй, Коля. А где же Виталий? — От Петровича шел густой запах перегоревшего в желудке пива.

— Сейчас придет, у него тут еще дела. Ну, приглашай, что ли.

Петрович посторонился, пропуская Железного в квартиру, и запер дверь.

— Присаживайся, Коля, — указал он на раскладушку. — Вот мебелью все никак не обзаведусь.

— Ну, ты даешь, Петрович! Хуже бомжа живешь.

Михаил Петрович промолчал. Это пробойник молодой еще будет замечания делать. Кто он такой, этот говнюк? Виталий его и держит ради грубой силы — все мозги в мясо перекачал, а туда же — учить его будет. Беспокойство и раздражение росли — где Виталий? Почему этот мудила один пришел? Чего им надо?

Железный достал из спортивной сумки две большие бутылки.

— Похмелиться тебе привез. Посуду сполосни. — Он кивнул головой на стаканы.

Михаил Петрович пошел на кухню. «Они такую водку не пьют. Уж Виталий-то точно — всегда нос воротил. Два литра. Ну-ну. Я же ему по телефону сказал, что завязываю, с ума он сошел?» Под ложечкой Кашина засосало, и ноги вдруг стали ватными. Михаил Петрович пытался отогнать охватывающий его ужас, но скрип раскладушки под центнером живого веса Железного звучал не только в ушах — заполнял голову, отдавался в грудной клетке, в предплечьях, в коленях, парализовал все тело и не давал ухватить ни одну из проносившихся в голове мыслей.

— Петрович, чего застрял?

— Сейчас иду, Коля, иду. — Остатки алкоголя улетучились совершенно.

Бежать нужно! Он не понимал, откуда у него этот страх перед Железным, но давным-давно, еще в те времена, когда они с Виталием работали вместе — и неплохо работали, — Виталий всегда полагался на его интуицию. И КГБ, и Петровка в Москве только сопли утирали. На Литейном их знали как облупленных, а подкопаться не могли. Петрович всегда чуял, когда нужно остановиться, а когда — бежать. И убежали в результате от тюрьмы только они вдвоем — все остальные посидели, а некоторые и полегли.

А куда бежать? Неужели действительно Виталий решил его пришить? Но зачем? Чтобы не делиться? Так он и не просил ничего сверх двух лимонов, только еще собирался… «Нет, нужно с ним поговорить. Ишь, думают, алкаш. Хе-хе, мы еще посмотрим, кто чего стоит. Но с этим-то быком как справиться? Он же отмороженный — говорить что-то бесполезно, только бить. Да куда там — такая туша…»

— Ну, наливай, Коля, — сказал он, войдя в комнату и поставив стаканы на пол перед Железным. Сам сел на корточки напротив и смотрел, как тот наполнил их до краев.

— Не многовато, Коль? — спросил Кашин, взяв все еще дрожащей рукой свой стакан.

— Давай, давай. — Коля чокнулся с ним и выпил полстакана.

— Ты что, не за рулем?

— Нет, мы с Виталием на его тачке.

Михаил Петрович поставил стакан на пол.

— Не пьется чего-то. Слушай, я же Виталию сказал, что завязываю. Что вы раздухарились?

— Да? Ну ладно, Петрович, пей давай. — Коля взял его стакан и протянул Михаилу Петровичу под самый нос. — Не обижай.

Все ясно. Интуиция не подвела и на этот раз — бежать нужно. А то в лучшем случае вольет в него Коля литра полтора, сунет в руку горящую сигарету да для страховки сам малость подпалит. Найдут потом Петровича в «позе боксера», как говорят патологоанатомы, и две пустых «России» — еще один сгорел на работе… Это в лучшем случае. О худшем Михаил Петрович даже думать не хотел. «Ну что ж, — подумал он, мрачно усмехнувшись про себя, — начнем новую жизнь решительным поступком». Он подошел сбоку к сидящему Железному и встал между окном и раскладушкой так, чтобы, ногой чувствовать спрятанную под свешивающимся одеялом поллитровку.

— Ну ладно, давай, Коля, выпьем. В последний раз. — Он поднял стакан и поднес его к губам.

Коля опрокинул остатки водки в рот и, зажмурившись, со свистом стал втягивать воздух через огромный красный кулак. Он не ожидал никакого подвоха, и это давало Михаилу Петровичу пусть маленький, но шанс. Синхронно с ритуальными движениями Железного, стараясь изменить свое положение в пространстве по возможности плавно и естественно, Михаил Петрович присел на корточки, одной рукой поднося стакан к губам, а другой крепко сжав горлышко бутылки под раскладушкой. И двигаясь в одном ритме, в тот момент, когда Коля занюхивал кулаком, плавно вытащил ее из-под одеяла и так же плавно, нешироко размахнувшись, с силой ударил гостя сзади под правое ухо.

Голова Железного продолжала траекторию движения бутылки, и он ткнулся лбом в пол, уронив стоящие перед ним сосуды и выпустив из руки пустой стакан, покатившийся по полу с дробным частым стуком.

Дальше Михаил Петрович действовал, подчиняясь только инстинкту преследуемой дичи. Ясно было, что Железный сейчас встанет — даже таким неожиданным и опасным ударом Петровичу его было не вырубить. Но секунд тридцать он все же, вероятно, выигрывал. Михаил Петрович бросился животом на подоконник и перевалился наружу, неуклюже плюхнувшись на газон. Тут только он заметил, что все еще продолжает сжимать в кулаке бутылку.

Было уже совершенно темно, вдоль улицы Тамбасова горели редкие высокие фонари, напротив черной стеной стояли заросли на полигоне «Ленфильма». Прохожих, как обычно после наступления темноты и закрытия торгового центра, на улице почти не было. Собачники еще не вышли на последний перед сном выпас своих животных, а добрым людям на Тамбасова в темноте делать было нечего — небольшой дикий парк справа от киностудии по ночам становился источником различных неприятностей и неудобств для слабо подготовленных физически граждан. Впрочем, в любой части города было по ночам гулять опасно — все уже к этому привыкли и по возможности приспособились.

Михаил Петрович повернул налево и бросился по газону вдоль стены дома, цепляясь за кусты и стараясь быстрее миновать освещенные места. Он бежал задыхаясь, в левом боку кололо — давно уже ему не приходилось заниматься спортом. Он мгновенно вспотел, сердце колотилось не только в груди, но и в голове, и во всем теле. Казалось, нет внутри ни легких, ни желудка — ничего, кроме сердца, болтающегося на тонкой, готовой вот-вот оборваться веревочке. Оно билось в грудь, в спину, подскакивало к горлу и стремительно ухало вниз, больно ударяясь о тазовые кости. Михаил Петрович знал, что Железный сейчас бросится за ним, и не оглядывался, экономя силы и не желая терять скорость. Зацепившись ногой за низкое железное ограждение газона, он упал, проехавшись животом и руками по холодному крупнозернистому асфальту и наконец-то выпустив из рук бутылку, разбившуюся с тихим всхлипом. На секунду застыл распластанной лягушкой, ожидая удара сзади, но удара не последовало, и, кое-как поднявшись, Михаил Петрович побежал по широким дорожкам лабиринта, созданного одинаковыми корпусами стандартных домов.

Михаил Петрович Кашин родился 9 мая 1945 года, сделав для своих родителей праздник Победы праздником вдвойне. Маленький Миша радовал школьных учителей покладистостью, аккуратностью и исполнительностью. Учился он средне, но поведением отличался изумительным, общественную работу выполнял любую и год за годом выше и выше поднимался по ступенечкам пионерско-комсомольской школьной общественной лесенки. Однако на самом деле председатель совета пионерской дружины Миша Кашин вовсе не был таким уж патриотом своей родины и идейным октябренком-пионером-комсомольцем. На все это ему было глубочайшим образом наплевать. Юный пионер Миша больше всего на свете любил две вещи — читать и мечтать. Первое в Мишиной семье поощрялось — Кашин-старший работал мастером на Металлическом заводе, по общественной линии особенно не продвинулся, читал в жизни достаточно мало — все некогда было, и тяга сына к знаниям его искренне радовала. Мать же Миши, фрезеровщица, трудившаяся под началом мужа, просто умилялась чистенькому, умненькому, идеологически подкованному сыну, гордости всей школы. А «гордость школы» очень рано поняла, что нудные и томительные уроки можно с комфортом сменить на более интересные и милые молодому сердцу вещи, если подойти к этому делу с умом.

Чьи гены проснулись в Мише — уж точно не мамы-фрезеровщицы и папы-мастера — выдающийся ли полководец был среди его предков или гений придворных интриг, но маленький Миша Кашин оказался выдающимся организатором. Он настолько умело и ненавязчиво распределял дела пионерские и комсомольские между одноклассниками, каждому выделяя малую толику и из своей порции, что самому оставалось только сдавать вышестоящей администрации блестящие отчеты о невиданных достижениях. В свете своих успехов Миша чаще и чаще стал пропускать занятия — то у него была конференция, то пленум, слет, симпозиум, и везде он блистал постепенно развившимся ораторским искусством, сверкал глазами и верноподданнической улыбкой. Домашние задания он списывал у товарищей, которых, в свою очередь, оделял мелкими пионерскими привилегиями. Он всегда вовремя попадался на глаза руководству и в нужное время оказывался в нужных местах, так что действительно создавалось впечатление, будто Миша разрывается на части и живет лишь общественной жизнью. На самом деле Миша почти все свое время проводил либо дома, либо у своего деда Родиона Родионовича.

Мишин дел был в семье белой вороной и не отвечал пролетарским принципам и представлениям о добре и зле папы Кашина, презиравшего его за страсть к наживе. Родион Родионович был коллекционером в широком смысле этого слова. Коллекционирование являлось его основной профессией. Ничего не смысля в живописи, музыке, литературе, он собирал почтовые марки, книги, граммофонные пластинки, открытки. Его тридцатишестиметровая комната с высоченными потолками была плотно забита снизу доверху бессчетными вместительными шкафами, полками, ящиками, в которых Родион Родионович хранил свои сокровища. Сокровища же эти постоянно приумножались, поскольку Родион Родионович, не отдавая себе отчета в художественной ценности имеющихся у него вещей, прекрасно разбирался в их рыночной стоимости, каталожной цене, спросе на них в данный момент и наличии потенциальных покупателей.

Торговать частным образом, разумеется, было чрезвычайно опасно, так как за спекуляцию, как это называлось, можно было лишиться не только коллекции, но также и свободы, и Родион Родионович менялся. Узкий, но не такой уж малочисленный круг коллекционеров собирался по выходным дням в саду имени Карла Маркса и в еще нескольких специально отведенных для общества филателистов, филокартистов, нумизматов и букинистов местах, и, что удивительно, все эти одержимые расходились по домам, так или иначе приумножив свое состояние. Миша, которого дедушка часто брал с собой в эти промысловые дни, никак не мог понять, как же так получалось, что дедушка, походив два часа по саду, вместо одного кляссера с марками уносил домой два. Потом на квартиру к нему приходили какие-то люди, забирали несколько книг или пластинок, а на следующий день привозили дедушке другие и числом побольше. Дедушка же на Мишины вопросы только улыбался, покупал в магазине развесной шоколад, черную икру и ананасы, при рассказах о которых папа Кашин мрачнел и уходил курить на лестницу.

Дедушка Родион Родионович воевал, в отличие от папы Кашина, проработавшего всю войну на родном заводе. Служил он интендантом, чем Миша без конца хвастался перед одноклассниками, считая это чем-то вроде генерала. Когда Мише исполнилось десять лет, Родион Родионович привез в дом любимого внука шкаф с более чем пятью сотнями томов, как позже понял Миша, не очень котировавшихся в то время на черном рынке писателей: Достоевского, Тургенева, Лескова, Мопассана, Пушкина, Ибсена, Куприна, Золя, Гюго и еще около двух десятков знаменитых фамилий. Миша аккуратно читал том за томом по порядку, и чем дальше он продвигался вдоль книжных полок, тем более унылыми становились для него школьные будни. Одноклассники, потеющие от страха перед вызовом к доске и крутящие чернильными пальцами пуговички форменных пиджаков по дурацкой примете, будто эта замысловатая процедура убережет их от надвигающейся беды, — как смешны они были в своих мешковатых ворсистых серых костюмчиках. Да и какие это были костюмчики — робы рабочие. Знал Миша уже, что такое настоящие костюмчики, те, что шьются веселыми, вежливыми парижскими портными, за которые швыряешь небрежно сотни франков и затем отправляешься на Монмартр в кафе пить абсент — вкуснейший, должно быть, напиток — и обнимать красивых француженок.

Улыбка Миши на комсомольских собраниях уже не была верноподданной — он видел старшую пионервожатую Ларису, безуспешно старавшуюся замаскировать свою замечательной высоты и объема грудь под официальным прямоугольным синим костюмом, стоящей на углу какой-нибудь авеню или стрит в туфлях на высоких каблуках, в черных шелковых чулках и коротеньком розовом платьице. Почему именно в розовом, Миша отчета себе не отдавал, но так казалось лучше. Он небрежно берет ее под руку и ведет в отель. После шампанского и устриц (это что-то вроде соленых грибов с черной икрой) он сажает Ларису на кровать, целует, гладит колени — ощущение теплоты под скользким гладким шелком было настолько реальным, что Миша сжимал руки в кулаки и жмурился, сидя в президиуме и снизу вверх искоса наблюдая за стоящей рядом и рассказывающей о проявленной их школой находчивости при очередном сборе металлолома Ларисой.

Миша бродил по вечернему Невскому, в тяжелом горячем томлении не замечая толкающих его прохожих, — он видел только Ларису, поднимающуюся по ступенькам кафе «Север», выходящую из такси, выбирающую себе украшения в галереях Гостиного, Ларису, идущую, стоящую, лежащую… У Миши уже появились собственные деньги — уроки дедушки Родиона не прошли даром, и Миша выменивал у одноклассников серебряные советские полтинники, почтовые марки, в которых уже неплохо разбирался, таскал им дефицитные книги и все чаще бывал в саду имени автора «Капитала» без дедушки — уже по своим делам. Однажды у станции метро «Электросила» на черном нумизмато-филателистическом рынке он познакомился с высоким красивым парнем — Виталием Лебедевым.

— Ну как, Сережа, не удалось тебе пока ничего выяснить? — Лебедев лежал в ванне так, что из густой пены торчала только красивая его голова, — ванна была длинная, и он спокойно вытягивался в ней во весь рост. К уху Виталий Всеволодович прижимал трубку радиотелефона. — Я понимаю, что суббота, но хоть что-то смог? Хорошо. Слушай, давай так, завтра часикам к четырем подъезжай ко мне на обед, поговорим, возьми с собой что ты там наковырял. Жду. — Лебедев положил трубку на табурет рядом с ванной, но она тут же тихо заверещала, и, поморщившись, Виталий Всеволодович снова взял аппарат. — Алло. Что? Коля, ну как же так? Все, молчи, поезжай на старую квартиру. Все, я сказал. Сиди там и жди. Ничего не предпринимай. Все под твою ответственность. Я приеду сам завтра вечером. Деньги у тебя есть? Хорошо. До завтра.

— Антоша, — крикнул он, положив трубку. — Антон!

В ванную комнату вошел высокий, атлетически сложенный юноша лет двадцати, одетый в узкие белые джинсы и белую рубашку с широко распахнутым воротом. На загорелой груди сияла золотая цепочка с двумя медальонами, светлые волосы были аккуратно зачесаны назад.

— Я вас слушаю, — пропело низким бархатным голосом небесное создание.

— Антон, будь так любезен, принеси коньячку, пожалуйста. И посиди со мной.

— Неприятности у меня, Антоша, — продолжил он, когда молодой человек вкатил на сервировочном столике бутылку, две рюмки и тарелочку с шоколадными конфетами.

Вообще Лебедев уделял мелочам этикета и поведения людей особенное внимание, деля все человечество на людей приличных и жлобов, начиная оценку с того, как собеседник держит нож и вилку, как сморкается, вытирает салфеткой губы, как садится и встает со стула, — тысячи мелочей формировали мнение Лебедева о людях еще до того, как те успевали открыть рот и что-нибудь сказать или просто представиться. Он выгнал домработницу за то, что, вернувшись однажды вечером домой, обнаружил в мойке грязную посуду. Претензия его состояла не в том, что посуда не вымыта, — Наталья Павловна была дома, работала, до кухни просто руки не дошли. Лебедева не устроило то, что грязные тарелки лежали в раковине, а не рядом с ней, как он всегда требовал.

— Хороший коньяк, не правда ли? — Он посмотрел на Антона, боком сидящего на краю ванной с рюмкой в руке.

— Замечательный.

— Это французский, настоящий. Сто пятьдесят Долларов за бутылку.

— Очень хороший, — повторил Антон, допив рюмку и жуя конфету.

— Антоша, завтра утром сходи, пожалуйста, на рынок. У нас будут гости, пообедаем дома. Сами все с тобой приготовим, хорошо?

— Хорошо, с удовольствием.

— Устроим маленький праздник — я ведь обожаю готовить. Ни о чем не нужно думать, кроме того, что под руками. Это такое удовольствие… Дай, пожалуйста, сигарету… Спасибо. Это нужно делать только в состоянии полного душевного покоя, всего себя отдавать, тогда получится вкусно… Очень вкусно. — Он гладил рукой бедро Антона.

— Что покупать? — Антоша накрыл ладонью руку Лебедева.

— Утром решим. Устал я сегодня. Такая нервотрепка была…

Алексей открыл глаза и пошевелился. Правая рука нашла лежащее рядом теплое человеческое тело. «Катька», — понял он. Это уже хорошо. Белый потолок перед глазами никакой дополнительной информации не дал.

— Кать, а Кать, — пропел он слабым голосом.

— У-у, — ответило тело под рукой.

— Кать, а как мы вчера домой добрались?

— Ха, — внятно и весело ответило тело. — А кто тебе сказал, что мы добрались?

Боковым зрением Алексей определил свое местоположение. Они с Катькой лежали одетые на диване все в той же Юраниной мастерской. Вокруг было чисто — ни пепельниц, ни рюмок, ни бутылок, — кто-то убрал все следы вчерашней вечеринки.

— Юраня уехал домой, когда ты уже вырубился. — Катерина села на диване, поправляя волосы и массируя ладонями заспанное лицо. — Ну, Клинт Иствуд, какие планы?

Алексей тоже осторожно сел, ожидая резкой головной боли, тошноты и прочих прелестей, но ничего подобного не произошло. Напитки вчера употреблялись качественные, количество их было невелико, и Алексей, вероятно, отключился просто от нервного перенапряжения. Сейчас он чувствовал себя свежим, отдохнувшим, с вернувшимся к нему обычным оптимизмом. Черт возьми, у него миллион друзей, он молод, здоров, Катерина вот рядом — пошли они в жопу, эти бандиты. Тяжело, конечно, все это, но это был честный бой. Все, к черту!

— Катерина, сейчас я позвоню, съездим в одно место, мне там деньги должны. А потом что хочешь, то и сотворим.

— Ну вот, опять ехать. Давай я здесь посижу, а ты вернешься. Только сначала мне, пожалуйста, завтрак. Будь так любезен. А то мы с тобой разлетимся на белых вертолетах любви.

Алексей спустился во двор, вышел на Лиговский и купил в ларьке бутылку «Холстена», два апельсина и пачку печенья. Возвращаясь назад, он улыбался — солнечный августовский день даже бомжам с Пушкинской придавал вид игривый и беспечный: несколько человек, одетых довольно живописно и уже слегка пьяных, стояли на углу и, радостно махая руками, что-то громко друг другу рассказывали. Угостив веселых бездомных парой сигарет, Алексей поднялся в мастерскую. Катерина накинулась на апельсины, а он снова набрал номер Гимназиста.

Трубку подняла Людмила Алексеевна, и он удивился, услышав, как обычно звонкий и громкий ее голос стал сегодня низким и глухим.

— Алло, Людмила Алексеевна, здравствуйте. А можно Толика?

— Лешенька, это ты? Лешенька, приезжай, пожалуйста, к нам. Толик умер, застрелился. Приезжай скорее. — Она уже рыдала в трубку. — Я не могу больше говорить, приезжай.

Катерина весело вгрызалась в апельсин, не разламывая его на дольки, а с наслаждением высасывая, очистив наполовину. Вот так, подумал Алексей, с этого апельсина и началась для него новая жизнь. Не вчера и даже не позавчера, с автоматных выстрелов, те два дня он еще толком ничего не понял, пребывал в шоке. Это была не реальная жизнь, а какое-то затянувшееся кино. Сейчас наконец свет в зале зажегся, и оказалось, что все происходило на самом деле.

Гимназист застрелился. Вот так их оружие начало наконец работать. Сначала он двоих уложил, теперь вот Толик. Что же дальше? Столько лет он копал, столько прошло всего через его руки и у кого-то осело. Голос Людмилы Алексеевны стоял у него в ушах. Кому еще его оружие изменило жизнь и судьбу? Из чего Толик выстрелил в себя? Из того револьвера, который купил у него год назад?

Алексей с Катей поехали на Большую Пушкарскую.

— Проходите, Виталий Всеволодович. — Заметно посвежевший по сравнению со вчерашним безумным днем, Коля гостеприимно повел рукой в сторону комнаты. — Он здесь сидит, все в порядке. Замучил меня, гад. Чуть не убил, ей-Богу! — Коля улыбнулся.

— То есть как это — чуть не убил? — Лебедев остановился в прихожей. — Серьезно?

— Ну да, бутылкой по башке меня треснул. Я выключился, а он убежал. Еле-еле его вычислил. Ну, побил маленько для острастки.

— Да-а, вы прямо как дети. Одних оставить нельзя — порешите сразу друг друга. Ну, он говорить-то может?

— Да все в порядке, Виталий Всеволодович, я же понимаю. Мы с ним уже снова подружились.

Лебедев вошел в комнату и увидел сидящего у окна Петровича, прикованного наручником к батарее. Он смотрел в сторону, молча курил, держа папиросу в свободной руке, и, казалось, чувствовал себя совершенно спокойно и умиротворенно.

— Коля, освободи его, — тихо попросил Лебедев.

Коля отомкнул браслет на руке Кашина, похлопал освобожденного узника по спине.

— Давай подымайся.

— Ну, здравствуй, дорогой. Что ж ты наворотил? Объясни, что происходит?

— Здравствуй, здравствуй, Виталик. — Кашин встал, потирая руку и продолжая не смотреть на собеседника. — Ты у Коленьки спроси, зачем он ко мне приехал. А может, ты и сам знаешь?

— Едрен батон, в гости я приехал, а ты, мудило, на меня накинулся. Что ты хотел, чтобы я тебе спасибо сказал?

— За дурачка-то меня не надо держать. Я еще мозги не пропил. «В гости». Ты кому-нибудь другому расскажи про гости. С таким лицом в гости по последнему разу заходят. Виталий, это ты, может быть, объяснишь мне, что происходит?

— Ну ладно. — Лебедев сел на широкую тахту и откинулся назад. — Поговорим. Коля, ты, по-моему, перетрудился. Поезжай домой, отдыхай. Миша уже реальной опасности не представляет, правда, Миша?

Кашин безразлично хмыкнул.

— Ну, вот видишь. Давай, Коля, спасибо за службу, я тебе позвоню.

— Ну, смотрите, Виталий Всеволодович, я могу и остаться. Как скажете. Если что — я дома.

— До свидания, Коля, не волнуйся. Привет.

Когда за Колей закрылась входная дверь, Виталий Всеволодович встал и вышел на кухню. Кашин сидел в кресле, продолжая потирать руку, но уже не для того, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, а просто томясь ожиданием и неизвестностью — что-то все-таки им от него надо было, иначе замочил бы Коля и его, и Семена еще там, в Сосновой Поляне, да Семен и так уже был еле живой — так его Железный отделал. И за что, спрашивается? Зверь, а не человек. Ничего себе, злобу сорвал! Его Коля тоже хорошо приложил дома у Семена, но, зная Железного давно, Кашин чувствовал, что бил он несерьезно, для порядка. Но ощутимо. А потом тихо-мирно привез его, пристегнул к батарее, дал даже выпить и лег спокойно спать. Кино, да и только.

— Кофе будешь? — послышался из кухни голос Лебедева.

— Буду.

— Ну что, Миша, совсем ты охуел, — с этой фразой Лебедев, изящно покачиваясь, вынес в комнату железный поднос с двумя чашками дымящегося кофе, шоколадными конфетами на блюдечке и сахарницей.

«Что он, конфеты с собой, что ли, возит?» — подумал Кашин, продолжая молчать.

— Допился уже, дальше ехать некуда? Так, что ли? Сколько раз я тебя вытаскивал, все без толку. Ну, что скажешь, алкоголик?

— Виталий, слушай, зачем ты мне его прислал? И не допился я, как раз хотел с тобой серьезно поговорить, а тут этот. Что ему нужно было?

— Так ты что, трезвый вчера был? — В глазах Лебедева появился искренний интерес. Он помолчал, разглядывая опухшее лицо Кашина с синяком под левым глазом. — Да, похоже, ошибся я. Ты всегда был умным человеком, Миша. Ну, давай поговорим.

— Виталий, слушай…

— Нет, это ты меня послушай. Потом ответишь мне, я тебя выслушаю. Так вот, Миша, коротко говоря, вляпались мы все в говно. И есть подозрение, что из-за тебя. — Кашин поднял брови. — Не надо, не строй глазки. Дело серьезное, мы с тобой друг друга знаем, я тебе все честно говорю. Ты сам понимаешь — когда человек бухает с такой силой, как ты, он может что угодно болтать, где угодно и кому угодно.

— Ты о чем, Виталий? — перебил его Кашин.

— Помолчи пока. У меня человек погиб. Другой ранен. Кроме того, место, которое ты мне дал, засвечено. И полезли туда одновременно с нами. Вот я и думаю, что ты, Миша, на два фронта работаешь. Ты же сам говорил мне, что никто, кроме тебя, ничего не знает. Откуда же левая информация пошла?

— Виталий, ну я не знаю. Может, случайность? Я тебе клянусь, ни сном, ни духом…

— Может, и случайность. Может, и еще что-нибудь. Но пока я не буду в этом уверен, ты будешь сидеть здесь и ждать. И не обижайся, дело есть дело. Люди гибнут. И если выяснится, что из-за тебя, будем разбираться.

— В смысле? — Кашин опять почувствовал отпустивший уже было, но быстро вернувшийся вчерашний ночной ужас.

Лебедев встал и заходил по комнате.

— Не знаю. Не знаю, Миша, не знаю. Но что мне делать? Если мы все загремим? Ну что ты смотришь на меня? Докажешь, что это не твоя работа, — все будет в порядке, можешь не бояться.

— А я и не боюсь. Чего мне бояться? Я тебя не продавал. Не ожидал я просто, что ты меня за такую дешевку держишь. Я вообще хотел в дело вернуться…

— Ой, Миша, только не надо! В какое дело? Посмотри на себя, в какое тебе дело вернуться? Думаешь, я все по деревням езжу? Время другое, Миша, и дела другие. Теперь не за границу «доски» отправляют, не на Запад продают, а там покупают и сюда везут. У нас теперь люди богаче и цены выше.

— Слушай, ты меня что, совсем за дурачка держишь? Думаешь, я пил, так и не знаю, что в стране происходит? Все знаю. Мозги на месте. Думал, может, пригожусь…

— Помнишь кино — «Неуловимые мстители»? «Вам унитаз нужен? Был нужен, уже взяли. А может, и я на что сгожусь? Может, сгодишься, если рот будешь пошире открывать». Ну ладно, не обижайся. Дел много разных. Пить не будешь — поглядим… Но, Миша, пока мы с этим дерьмом не разберемся, сидеть тебе, Миша, под арестом. Уж извини. Жить будешь здесь. Запирать тебя не буду, охранять тоже. Сбежишь — пеняй на себя. Ты меня знаешь. Найду где угодно, хоть в Мексике, хоть в Африке. Тогда все. Так что, думаю, не сбежишь. Сиди и жди. Деньги есть?

— Нет.

— А, понятно. Вот тебе деньги на еду. — Он положил на поднос несколько стотысячных. — Будешь бухать, посажу на цепь. Впрочем, твое дело.

— Так сколько ждать?

— А это, милый друг, пока не поймаем одного приятеля. Может, твоего, а может, и нет — вот и выясним заодно, чей это приятель. Дело нескольких дней. Так что, если твой, лучше сразу скажи.

— Не мой.

— Ну, тебе виднее. И не обижайся, Миша. Если ты ни при чем — все будет хорошо. Мне не звони, я сам. Все, счастливо отдохнуть. — Лебедев не подал Кашину руки, повернулся и быстро вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

Михаил Петрович подошел к окну и стал смотреть, как Лебедев сел в машину и медленно стал выруливать к арке, ведущей со двора на 23-ю линию Васильевского острова. «Аккуратно ездит, — равнодушно отметил Кашин, — бережет себя». Еще бы — есть у Лебедева что беречь. Пока Михаил Петрович пьянствовал, этот — гляди, как поднялся — разговаривать не хочет, руку не подал, сука. Ну ладно, хоть ясно, из-за чего весь сыр-бор. Кашин немного успокоился — он был почти уверен, что никому не рассказывал о том, что имел в виду Лебедев. Почти — потому что действительно напивался иногда до беспамятства. Но и те, с кем он пил, были просто мелкой дворовой великовозрастной шпаной и, как правило, тоже ничего не помнили, а если и помнили, то не понимали, а если и понимали, то не верили, да и сил у них уже не было чем-либо серьезно заняться. Нет, это ерунда. Отсюда подвоха быть не может. Значит, вообще ниоткуда. Поймают они там, кого ищут, и все выяснится.

Он вдруг почувствовал, что по-настоящему голоден. Последние дни это чувство не посещало его — достаточно было какой-нибудь копченой вонючей рыбы в пивной на Тамбасова, банки консервов вечером — остальные калории приносила водка. Голод — это хорошо. Значит, работает еще желудок, значит, жив еще Михаил Петрович Кашин. За несколько дней здесь можно будет прийти в себя: отъестся Петрович, отоспится, отмоется, глядишь — и станет опять приличным человеком. Хотя бы начнет становиться. В общем, нет худа без добра.

Он вышел на кухню, заглянул в холодильник, в буфет — кроме кофе и сахара, в доме не было ничего. Отложив несколько бумажек про запас, он взял сто тысяч и вышел в прихожую. На тумбочке возле двери лежал ключ. Кашин открыл дверь, вышел на лестницу и стал спускаться вниз. «К новой жизни», — усмехнулся он, выйдя во двор.

— Ты всем позвонил?

— Всем. — Они лежали обнявшись на диване в комнате Гимназиста. — Леш, а этот Сережа — странный какой-то тип. Правда?

— Обыкновенный тип. Функционер советский. Ничего странного, Кать. Просто горе такое — вот и странный. А сделали они все так быстро — за один день, да еще воскресенье — как только ухитрились. И с кладбищем договорились. На Богословском-то это не так просто в наше время. Бешеные деньги.

— Серьезно? А ты откуда знаешь?

— Да уж знаю, к сожалению. Мажорское кладбище. Ну, Толика-то к отцу подхоранивают — это проще. А так ведь туда просто не попадешь… Слушай, я пойду, чайник поставлю. Все равно не гаснуть. — Он натянул джинсы, рубашку и вышел из комнаты. На кухне сидел Сережа — неопределенного возраста худой мужчина с залысинами, в черном мятом костюме, слегка осветленном на плечах нестираемым налетом микроскопических частиц перхоти. Лицо у него было усталое, глаза полузакрыты, он пил кофе из большой чайной чашки и быстро и часто затягивался неведомо какой по счету беломориной — две полных пепельницы стояли перед ним на столе, и он тряс пепел поочередно то в одну, то в другую, безнадежно пытаясь пристроить окурок на вершине одной из грязных пирамидок.

— Не спится? — спросил Сережа, взглянув на появившегося Алексея. — Да, дела. Кофе будешь?

— Спасибо, буду. И еще одну чашечку. — Он подставил ее под носик наклоненного Сережей большого кофейника.

— А ты давно Толика знал? Извини, если некстати спросил, просто интересно, вернее, не то что интересно, а хочется вспоминать все время…

— Давно. В школе еще познакомились. Вернее, мы-то в разных школах были, и как-то в компании, на дне рождения чьем-то, что ли?.. Уж и не помню точно, — удивился Алексей. — Надо же — не помню. Как будто всю жизнь его знал.

— Да, вот и у меня так же. Я все сюда в гости ходил, ходил, к отцу его сначала, потом вот к Люде… Ну и с Толиком общались, конечно.

— Мы его Гимназистом звали. — Алексей взял со стола пачку сигарет и вытряс одну. — Правда, похож он был на гимназиста?

— Гимназистом? Хм, да, пожалуй. А «мы» — это кто?

— Ну так, вообще… Друзья. Сережа… простите, непривычно как-то…

— Ничего, ничего.

— Сережа, а как вы так быстро все организовали сегодня? Я с этими делами в жизни пару раз уже имел дело, так это такая смурь, такие бабки…

— Ну, у меня, к сожалению, опыт большой. И потом, связи, по работе там, то, се… Помогают люди.

— А вы где работаете, если не секрет?

— Отчего же секрет — никаких секретов. В КГБ работаю.

— Что, серьезно? — Брови Алексея резко взлетели и почти исчезли под черной челкой. — А кем? Подождите-ка, так ведь КГБ уже нет — ФСБ, вы имеете в виду?

— Да я много лет уже в КГБ. Не удивляйтесь, Алеша, во-первых, голову всей стране журналисты заморочили, что в КГБ все в страшном секрете. Ничего подобного. Обычные люди работают, такие же, как все остальные, так же пьют, едят, спят, женщин любят. И работа там тоже разная — не только то, о чем в газетах пишут. Я уж не говорю о книгах — столько туфты откровенной сейчас издают, тошно просто становится. А что касается меня, то я — обычная мелкая сошка. Работа канцелярская, скучная. Но связи есть, в жизни очень много я через эти связи получил. Правда, не только хорошего, но все же… А ФСБ, КГБ… Что ты думаешь, название другое, так и люди другие? Куда же все кагебешники подевались? Да никуда. Все на своих местах сидят. Так что работаем спокойно на благо. И зря люди боятся — меньше нужно было «Огонек» читать в свое время. Вот уж, действительно, желтая пресса. У нас — «Смена», в Москве — «Московский комсомолец» — ужас, что пишут. Обидно мне бывает — у нас тоже всякой сволочи много, но я думаю, что в этой самой «Смене» или «Огоньке» процент такой же. Что же они всех под одну гребенку… Посмотрел бы я, что все эти журналисты и редакторы без КГБ делали.

— А ты чем занимаешься? — спросил Сергей после короткой паузы, сделав несколько глотков из чашки. — Вот тебе вопрос по моей специальности. — Он слегка усмехнулся. — И выброси ты из головы всю эту чепуху про КГБ. Договорились?

— Да я запросто. У меня тоже свое мнение на этот счет. Я так — мыкаюсь пока. Универ закончил, филфак, сейчас вот в театре — машинистом сцены. Это тоже временно все, хотя работа нормальная, ребята клевые. Не знаю… Живу просто. Стараюсь другим не мешать и жить, просто жить. Столько в мире есть хорошего, хочется все посмотреть, потрогать, попробовать. Боюсь где-то замкнуться и всю жизнь просидеть в какой-нибудь конторе — хотя бы профессором в университете. Насмотрелся я на них, бедняг.

— Ну, это и в мой огород камешек. Я ведь тоже всю жизнь на одном месте, в одном кабинете сижу. Так что и меня пожалей.

— Ну, вы извините, но если так, то по большому счету и вас тоже жалко.

— Мне самому себя жалко. Мне бы твои годы — так меня бы здесь уже и вовсе не было. Теперь-то завяз здесь, привык, врос в землю. Даже в отпуск не езжу никуда, хотя мог бы. Сижу в Питере. Не хочется ничего. Иссяк источник.

— Ну, так уж и иссяк. Вам, простите, сколько лет?

— Мне? Да много мне лет, много. Что, трудно определить? Ты же с кагебешником разговариваешь, х-хе. — Сережа опять невесело хмыкнул и прикурил потухшую папиросу. — Да, я бы на вашем месте валил бы отсюда как можно дальше. На другое полушарие. А то Европа уже почти вся загажена — соцлагерь-то разлагается, гниль расползается. А в Америке, например, можно устроиться. Туда еще не скоро эта мерзость докатится. Доползет, конечно, но на ваш век жизни там вполне хватит. Не думал ты об этом?

— Вы так говорите, как будто в разведчики меня вербуете. Да думал, конечно, но что-то не надумал. У меня здесь столько друзей, все меняется, интересно здесь жить. Мне, кстати, нравится, как дело поворачивается. По-моему, все будет нормально. Бандиты здорово зверствуют, но это уж, извините, ваша работа. Так что, если КГБ и милиция нам помогут, мы и тут нормально поживем. Я не прав?

— Нравится тебе, значит? А мне вот не нравится. Ничего здесь не будет хорошего. Народ беспомощный совершенно и безмозглый. Безвольный, беспринципный. Достаточно «без»? Могу еще. Все будет подтверждено примерами. Хочешь?

— Хм. Ну, я ведь тоже — народ…

— И я — народ. И Люда — народ. И все мы такие, как я описал тебе. Просто про себя не хочется никому конкретно нелицеприятные вещи рассказывать. Я же не говорю, что плохие люди — нет, масса хороших есть. Масса даже замечательных. Но совершенно все бессильные. Как овечки. Ты не согласен? Ладно, Алеша, извини меня — все это бред. Устали все сегодня — такой сумасшедший день… Катя-то спит?

— Куда там… Сейчас позову ее — вместе кофе попьем. — Алексей встал и направился в сторону комнаты, но столкнулся с идущей навстречу Катькой.

— Ну что, полуночники? Ложились бы… Ой, а мне можно кофе?

— Присаживайтесь, Катя, с нами. — Сережа пододвинул к ней чашку. — Что же все-таки с Толиком случилось? У вас нет никаких соображений?

— Да черт его знает. Можно папироску? — Алексей взял протянутую ему беломорину. — Спасибо. Не знаю. Врагов у него не было, по крайней мере, я не знал. А он мне все рассказывал. Он вообще скрывать не умел ничего. И врать не умел. Черт знает, что такое!

— Катя, вы как себя чувствуете? — Сережа, казалось, не слушал Алексея. Он по-прежнему без выражения смотрел на лицо его подруги, и она, поймав его взгляд, внутренне съежилась — что-то было в нем нечеловеческое, безжизненное. Но сидящий напротив Сережа был живым, на лице его играли мускулы, подрагивали губы, веки время от времени моргали, глаза же смотрели из прошлого, они не существовали в настоящем, жили совершенно отдельно от всего остального.

— Нормально, а что?

— Нормально? Мне кажется, вы больны. Вы уж извините меня, Катя. Я вообще-то врач. Точно все хорошо?

«Телепат какой-то», — с неприязнью подумала Катя.

— Да ничего, ничего. Я просто не спала совсем, устала. Как и вы, наверное.

— Да, да, понимаю. Ладно. — Сергей Андреевич неуклюже поднялся с табуретки. — Пойду я домой, пожалуй. Люда спит. Вы здесь остаетесь?

— Да, переночуем. А не поздно вам идти? Куда вам ехать? Мосты развели уже.

— Недалеко мне. На Черную речку. Дойду потихоньку. Ну, держитесь, ребята. — Он протянул Алексею руку. — Катя, до свидания. Не болейте.

Дверь за собой Сергей Андреевич закрыл так тихо, что Алексею и Кате еще некоторое время казалось, что странный Сережа все еще здесь, и они молчали, дожидаясь возможности остаться наедине.

— Ну, как он тебе теперь? — наконец поинтересовался Алексей. — Все кажется странным?

— Не то слово.

— Вот, понаблюдал настоящего гебешника. Надо с ним поближе познакомиться. Может, пригодится в жизни.

— Откуда ты знаешь, что он гебешник?

— Сам сказал.

— Мне он сказал, что врач.

— Ну, врач. А что, в КГБ врачей нет, что ли? Да, действительно странный. Замученный какой-то. Все у него сволочи, все у него плохо. Прижала, наверное, нынешняя власть, кормушки позакрывались, вот и плохо ему. Пойдем спать.

Утром он вышел на улицу купить сигарет. Ларек, стоящий совсем рядом с домом, был открыт. Алексей протянул деньги в окошечко, но у продавца вышла какая-то заминка — он неловко взял у Алексея пятерку и тут же уронил ее на пол. После чего сам исчез из виду, нагнувшись за деньгами под прилавок, и завозился, невидимый, зашуршал чем-то, послышались глухие удары о стенку ларька, продавец пыхтел внизу, задевая плечами за ящики с товаром — водочными бутылками, упаковками «Баунти» и коробками сигарет, — чертыхался, но никак не мог, видимо, найти спланировавшую куда-то купюру. Алексей стоял, переминаясь с ноги на ногу, шли минуты, он начинал нервничать, как всегда, когда ему приходилось стоять в очереди либо просто вот так бессмысленно ждать, когда кто-то наконец соизволит выполнить свои непосредственные обязанности. В очередях он обычно не стоял — предпочитал лучше пройти лишний квартал до другой булочной, гастронома или ларька, чем хоть на пять минут примкнуть к угрюмому и покорному сообществу, привычно убивающему свое время в тягучем ожидании. На узкой железной полоске, выступающей перед окошечком и служащей зачаточным — или, скорее, недоразвитым — прилавком, было нацарапано слово, знакомое каждому с детства, — короткое, омерзительно конкретное, бесполое, как ни странно, слово — выразитель безысходной, ставшей естественной частью человеческого существования тоски, слово, которое должно быть начертано на знамени всего советского народа. Алексея при виде этих доморощенных граффити всегда охватывала невыносимая скука и жалость к согражданам. Он вспоминал фотографии Нью-Йорка, которые показывал ему его американский приятель, вспоминал разноцветные, разрисованные затейливыми узорами и расписанные немыслимыми шрифтами стены негритянских кварталов, и ему становилось просто обидно за свой народ, за его ограниченность и самодовольство! «Хуй!» — и все, мол, этим сказано, чего еще мудрить! На окнах вагонов метро нацарапанное монеткой, на стенах домов — мелом, краской, углем, вырезанное перочинным ножиком на школьных столах и стульях, старательно закрашиваемое, но все равно отчетливо читающееся, на кафеле кабинок общественных туалетов — пальцем и… Алексей сплюнул и попытался заглянуть через маленькое квадратное окошечко внутрь ларька.

Там тем временем прекратилось всякое шевеление и стояла полная тишина. Он постучал по стеклу, встав на цыпочки, попытался сверху через ряды сигаретных пачек разглядеть продавца, но не обнаружил его. Ларек был маленький, Алексей видел часть пола, табурет, стоящий рядом с ним термос, но, к удивлению его, продавца внутри не было. Как он успел выйти так незаметно? Алексей сделал шаг в сторону и увидел, что единственная боковая дверь в ларек заперта снаружи на обычный дешевый висячий замок. Свалил-таки! Но зачем? Неужели решил обмануть на пять тысяч? Да нет, бред какой-то. Что за дела? Алексей почувствовал себя неуютно, как бывало всегда, когда он переставал контролировать ситуацию и оказывался в зависимости от кого-то, особенно если этот кто-то был неизвестен ему и предсказать дальнейшие события не представлялось возможным.

В другой раз он бы плюнул, ругнулся про себя и пошел бы дальше, забыв через минуту идиотское происшествие, но сейчас что-то мешало ему отойти от ларька. И не просто отойти — он понимал, что даже повернуть голову и осмотреться ему становится тяжело и почему-то страшно. Страх взялся непонятно откуда, и стоило только Алексею обозначить его, как он начал усиливаться, обволакивать его душным холодным облаком, начал застилать глаза, заморозил позвоночник и облепил ноги тяжелой невидимой грязью. С трудом, медленно, словно вместо воздуха его окружал густой кисель, Алексей всем телом развернулся и посмотрел на улицу. Вот оно! Улица была совершенно пуста. Вернее, вдалеке, метрах в пятидесяти, она жила своей обычной жизнью начала рабочего дня, первого дня недели. Там ехал троллейбус, удаляясь от Алексея, через проезжую часть перебегали люди, по тротуару брели собачники со своими любимцами, на перекрестке перед светофором возле остановившихся «жигулей» стоял милиционер и молча, недвижимо выслушивал объяснения владельца машины, махавшего руками, — красный пиджак его развевался по ветру и выглядел намного более ярким, чем мутный глазок светофора. Что он говорил, Алексею не было слышно, как, впрочем, и монотонного шороха троллейбуса, отрывистого лая собак, не было слышно ни стука каблуков, ни рычания разрегулированных двигателей истаскавшихся по питерским ухабистым дорогам стареньких машин.

Алексей резко обернулся — сзади улица была так же пуста до самого конца. С этой стороны она упиралась в Каменноостровский проспект, и ни одного пешехода не было видно на ней — только по проспекту, на миг появляясь в просвете между старыми домами Пушкарской, проносились редкие автомобили — слишком редкие для такого часа.

Из-за угла вышел человек и направился в сторону Алексея. Он вдруг понял, что ждал этого человека, что это и есть причина внезапного страха, что, как ни готовился он к этой встрече, все равно утренний одинокий пешеход застал его врасплох.

Лысый шел медленно, глядя ему прямо в лицо. Он был еще далеко, но то ли зрение у Алексея от страха стало необычайно острым, то ли действительно глаза лысого излучали какую-то жуткую энергию, Алексей видел их очень хорошо — еще не различая общего выражения лица, деталей одежды… Он видел неподвижные зрачки, пустые, словно проколотые булавкой, за которыми скрывалась бездна, затягивающая, холодная, липкая бездна — без-дна…

Он повернулся и медленно пошел по тротуару туда, где текла нормальная, будничная городская жизнь. Он увидел, что водитель в красном пиджаке, видимо, уладив дело по-хорошему, сел в свою «девятку» и быстро исчез из виду, свернув в первый же двор, милиционер же, сунув что-то в карман брюк, помахивая полосатым жезлом, двинулся прочь. Алексей хотел было ускорить шаг, но почему-то это показалось ему опасным. «Нельзя привлекать внимание», — вертелось у него в голове, хотя привлекать чье внимание? Люди, маячившие вдалеке, почему-то все как один смотрели в противоположную от него сторону. Спина милиционера исчезла за углом дома. Улица впереди стала быстро пустеть. Алексей уже дошел до светофора, возле которого происходило разбирательство с краснопиджачным нарушителем, а все собачники, прохожие и автомобили куда-то подевались, и снова он видел их движение метрах в ста впереди себя.

Из-за угла медленно выплыла прямоугольная коробка троллейбуса — раньше троллейбус здесь не ходил, но Алексею было не до удивлений, и он, не обратив внимания на номер, торчащий на заднем стекле машины, бросился наконец бежать вслед спасительному общественному транспорту. В троллейбусе по крайней мере были люди, был водитель, была возможность спрятаться, убежать, уехать в любом, все равно каком направлении от невыносимого, жуткого человека, идущего сзади. Хотя троллейбус начал плавно тормозить, расстояние между ним и бегущим, мгновенно вспотевшим и почему-то запыхавшимся Алексеем не уменьшалось. Для него обычно такие пробежки были плевым делом, чтобы по-настоящему запыхаться, ему нужно было бы пробежать раз в десять больше, но то ли от страха дыхание сбивалось, то ли — он готов был уже в это поверить — лысый действительно притягивал его к себе невидимыми нитями, затрудняя движение вперед. Оглянуться теперь хотелось все время, и если прежде это вызывало страх, то теперь Алексею приходилось бороться с собой — так и тянуло его повернуть голову назад и посмотреть еще раз в пустые глаза лысого.

Троллейбус остановился в тот момент, когда Алексей поравнялся с задней дверью. Створки с глухим стуком разъехались, и, перед тем как поставить ногу на ступеньку, Алексей все-таки взглянул в сторону лысого. Тот продолжал идти к нему, не ускоряя шага. Он заметно поотстал, но, казалось, был полностью уверен, что легко наверстает упущенное, — шел спокойно, слегка пошаркивая подошвами, — кроме механического плотного лязга дверей троллейбуса, это были единственные звуки, нарушавшие тишину пустынной улицы.

Гармошки дверей, издав резкое шипение, сошлись за спиной, и, уцепившись рукой за холодную трубку поручней, Алексей перевел дыхание. Редкие пассажиры не обратили внимания на единственного вошедшего — на этой остановке, кроме него, никто больше не сел в троллейбус и никто не встал со своего места, чтобы выйти. Никому не нужна была сегодня Большая Пушкарская. Алексей, покачиваясь, прошел по дрожащему слегка полу, устеленному резиновыми ковриками, проглатывающими звук шагов, и присел на переднее сиденье — он любил занимать это место: с него открывалась дорога впереди, за лобовым стеклом, и этот вид был для него всегда интереснее, чем монотонно плывущие мимо дома. Соседа его, сидевшего ближе к окну, наоборот, видимо, интересовало происходящее на тротуаре — голова его была повернута в сторону, и Алексей не видел его лица, только коротко стриженный затылок и россыпь перхоти на воротнике черного пиджака. Алексей, всегда брезгливо относившийся к подобной неаккуратности, сейчас почему-то не мог оторвать глаз от серых меленьких подлых хлопьев, которые незаметно для хозяина превращали его из элегантного джентльмена в опустившегося неудачника. Троллейбус начал медленно замедлять ход — приближалась остановка — и синхронно с торможением голова сидящего у окна стала поворачиваться. Алексей узнал его еще до того, как полностью увидел лицо.

— Убежал? — спросил участливо Сережа, Сергей Андреевич, — приятель мамы Гимназиста, обсыпанный перхотью гебешник.

— Убежал… Откуда вы? Ах да, извините. — Вдруг Алексей понял, что гебешник-то все должен знать, ведь не случайно же он здесь оказался, в этом троллейбусе. Вот наконец и спасение. Конечно, будут неприятности по трофейным делам, но не убьют же, не посадят, а от лысого спасут.

— Что же ты их застрелил, Алеша? — спросил кагебешник. — Отвечать придется. Отвечать по всей строгости закона. Тут уж я ничего не могу поделать. — Сережа покачал головой и похлопал Алексея по плечу.

— Кого застрелил? — сиплым голосом спросил Алексей.

— Как кого? Здорового дядьку и лысого вот этого. — Большим пальцем руки он показал назад. Алексей обернулся и увидел лысого, стоящего на задней площадке троллейбуса и державшегося за спинку ближайшего сиденья. Лысый смотрел в окно и был на вид совершенно спокоен.

— Этого? Так ведь он жив…

— Ну прямо скажешь — жив. Как же это он жив? Может быть, и я — жив? — Он приблизил свое лицо к Лешиному. В зрачках Сережи были такие же черные проколы, кожа лица шелушилась серыми чешуйками, зубы отсутствовали. — Что, зубы? Вырвали мне зубы твои товарищи, Алеша. Золотые были у меня зубы. Может, ты знаешь кто? Кто-о-о?! — вдруг заорал, захрипел он сиреной, так что стало закладывать уши. — Кто-о-о?!

Алексей рванулся в проход, резко развернулся и увидел себя лежащим на диване в комнате Гимназиста. За окнами было темно, лежащая рядом Катька громко кричала.

— Катя! — Он схватил ее за плечо и повернул лицом к себе. — Катя!

Продолжая кричать, она открыла глаза и тут же замолчала.

— Господи, Леша, фу ты, ну и ужасы мне снятся. Это все кофе в три часа ночи. Который час?

— Да рано еще, видишь — темно.

Он встал и подошел к окну. Большая Пушкарская являла собой продолжение жуткого сна — совершенно безлюдная, черная, размеченная по всей длине гирляндой фонарей, висящих вдоль улицы. Ровной глубокой траншеей уходила она в обе стороны, пустой, заброшенной траншеей. Бой отгремел давно, победители прошли дальше, побежденные лежат в земле, дух выветрился, затих грохот взрывов, скрежет металла, растаяло эхо криков боли и отчаянной ругани, кровь впиталась в землю, и на поверхности не осталось никаких следов. Но стоит копнуть глубже, снять слой свежего дерна, как откроется все, что здесь происходило: ничто не пропадает совсем, как ничто не возникает ниоткуда, — этому учат в школе. Разрытый окоп с облегчением выдохнет прямо в лицо, как долго задерживаемый в легких воздух, запах пороха, гниющих костей, отхаркнет кровавые сгустки. Как смрад гниющих зубов, поползет из него облако зарытых на долгие годы, законсервированных в земле чьего-то смертельного страха, ненависти, ярости и боли.

Земля не любит чужих, ради любопытства или наживы нарушающих ее покой и вносящих беспорядок в медленную подземную темную жизнь. Она кусает и царапает рваным ржавым железом, бросает в лицо камни разрывами припрятанных в глубине гранат, отрывает руки и ноги запасенными впрок снарядами и минами. Нет числа ее не поддающимся никакой классификации ловушкам — неожиданным ямам, трясине, завалам упавших деревьев, словно специально рухнувших в самой середине лесной чащи, — почему ветер ничего не тронул с краю, на опушке, а повалил их там, куда, казалось бы, ему и не добраться вовсе?

В лесу Алексей не был чужим, и земля принимала его как своего, посвященного в ее тайны, мирилась и терпела его вмешательство, но сейчас он вдруг почувствовал себя чужим в этом городе. Он нарушил какие-то прежде неизвестные ему табу и шагнул за ту черту, которую переступать нельзя, за которой ждет либо немедленная и суровая расплата, либо нужно будет жить уже по совсем другим правилам — второй, тайной жизнью огромного города, не парадной, фасадно-магазинно-телевизионно-обыкновенной, а той, что прячется в подвалах и на чердаках, ночной, не зависящей от людей жизнью старых домов, кривых узких улочек, тупиков, заброшенных особнячков, помоек и трущоб. Настоящей его жизнью.

И самое главное, что пути назад уже нет. Дверь со скрежетом захлопнулась, оставив за собой зелень улицы, солнечный свет и смех прохожих. Ключа от замка нет, и впереди скользкие обшарпанные ступеньки вниз, в темный холодный коридор с лужами на полу, с заплесневелыми грязными стенами, со множеством ответвлений, поворотов, подъемов и спусков, и где второй выход, знает один Бог. Если знает. Нарушившего раз пограничную черту город уже никогда от себя не отпустит, его клетки проникают прямо в кровь и ассимилируются в организме, начинают руководить его жизнедеятельностью, направлять его поступки и вести по пути, который им нужен.

Улица за окном начинала сереть, погасли фонари, прохожих еще не было видно, но время от времени слышался шум проезжавшей машины. Проснулись городские голуби и с громким утробным гугуканьем расселись на карнизах спящих окон. Через полчаса пойдут на свои заводы рабочие, с тихим воем проедет по Пушкарской первый троллейбус, и закрутится обычный, похожий на все остальные день, которому нет никакого дела ни до Алексея, ни до Кати, ни до смерти Гимназиста. Город зевнет, глотнет едва успевшего посвежеть воздуха и медленно начнет пережевывать сам себя — сначала лениво, медленно и неохотно, но затем войдет во вкус, и заработают его неохватные челюсти с лязгом и скрежетом.

Роберт проснулся рано, еще только начинало светать, а сон отлетел, словно бы и не было его, хотя сегодня он устроился довольно уютно и рассчитывал выспаться как следует. Эти скоты, новые эти русские, гниды поганые, конечно, — но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Столько они выбрасывают на помойки хороших вещей — уму непостижимо. В его время, Робертово золотое времечко, о таком и помыслить никто не мог. Джинсы порвались чуть-чуть — на помойку, ботинки треснули — в бак, свитер пошел катышками — на асфальт его. Шубы, куртки, перчатки, сумки… Вот, бляди, денег некуда девать. Ворье, одно слово. Он всю жизнь работал, на заводе его уважали, слесарем Роберт был от Бога — без штангенциркуля доводил любую железку так, что с ОТК никогда проблем не было. Ну, выпивал — не так, как сейчас, конечно, поменьше, хотя и крепко. Но чтоб работу прогулять — никогда. С любого бодуна прибредал он в цех, мальчишек-учеников сразу за портвешком отправлял — и через полчаса как огурчик. И зарабатывал прилично. Не хуже других. Не голодал, всегда в доме было и выпить, и закусить, и пальто зимнее, и шапка пыжиковая… И не позволял он себе никогда ботинки выбрасывать, пока их еще носить можно, — в ателье накатик сделает, через год — еще накатик, шов пройдет дома, с шилом и ниткой суровой: чего деньги зря платить, эпоксидкой подметку прихватит — руки-то не из жопы растут! Пиджак — бензином, тряпочкой, брюки — щеточкой — носить и носить, костюм свадебный двадцать лет таскал, и ничего. Последнее время, правда, уже только на работу — истрепался пиджачок, но ходить-то можно было, не пижон. Нормально жили, нормально работали, сколько радости было: друзья, праздники, бабы замечательные, простые — песни пели, танцевали на вечерах заводских, ничего им особенно не надо было — конфет купишь коробку, красненького бутылочку, и в койку! Сколько он в общаге ночей провел — не сосчитать. И общага-то ведь была уютней, чем другая отдельная: все свои, все тебя знают, любят, выпьешь с корешами, есть хоть кому рассказать о себе, о работе своей. А работали как! Кто сейчас из этих трепачей так работает? В выходные, если мастер скажет, — весь цех, как один, на работе с утра. Другие, мало их, правда, было, умничать начинали — имею право, мол, но такие долго не удерживались. Иди со своими правами в другое место, там их и качай. И работали, не жаловались, страну кормили, защищали, строили, жили, как люди. Хруща скинули, кукурузника сраного, не дали все разбазарить, не дали жидам богатство народное себе прибрать. Брежнев, хоть и мудак был, все же при нем лучше всего жилось. Все на свои места встало. Жидов он погнал отовсюду — мудак — мудак, а русский человек. И все хорошо шло. Андропов после него быстренько порядок навел, всю сволочь еврейскую, которая снова зашевелилась, быстренько на сто первый километр спровадил — там им и место, тунеядцам хреновым!

Все Горбатый виноват. Проклятый лысый жид с отметиной на лбу. Все он. Развалил Союз, от которого дрожал весь мир. Весь мир! Американцы, засранцы, со своей жвачкой, как коровы, и не пикали тогда, сидели тихо, рубль был Рублем — что там эти вонючие доллары! Горбатый все продал жидам, все и всех. Молодежь во что превратил — музон американский повсюду, раньше длинные волосы в парадняках ножницами кромсали и по харе еще пару раз, чтобы не выдрючивались хиппаны сраные, — Роберт сам в народной дружине не один раз этих ублюдков ловил. Сейчас ходят, волосами, как флагами, машут, суки, улыбаться им приходится, сигареты стреляешь, а он смотрит на тебя сочувственно, гад, руки нежные, пальцы тонкие, кошелек откроет, а там доллары одни. Найдет тысчонку рваную, сунет тебе — на, подавись. И давишься этой водкой американской, из говна, что ли, они ее делают — дуреешь только, а веселья никакого. Точно, из говна. Чтобы вымерла русская нация подчистую, чтобы все здесь себе захапать. Кто защитит? Кто?! Эти хлюпики волосатые? Да они первые побегут — Америка, блядь, доллары!.. Свобода! Независимость! Гласность ебаная! Он бы всех этих писак лично расстрелял и не вздрогнул. Задушил бы, зубами бы рвал гадов: заморочили головы всей стране — «приватизация», «рынок». Вот он теперь во что превратился с этим их долбаным рынком! Ни квартиры, ни денет, ни друзей, ни жены — ничего. Всю жизнь горбатился, был уважаемым человеком, а теперь то разгрузит на Московском вокзале вагон с баночным пивом, то сворует чего-нибудь у пьяного прохожего… Откуда только силенки берутся — жрать-то не каждый день получается, но есть, есть еще мясо на костях грязных, чешущихся рук, по морде еще может дать Роберт подонку какому-нибудь. Да не стоит пока этого делать. Не стоит. А то не дадут на водку, на хлеб, лучше по-доброму, ласково глядя в глаза, просить, просить, умолять пока… Пока. А там посмотрим. Может, вернется еще его времечко. Ему-то вряд ли уж удастся по-человечески пожить, так хоть посмотрит, как будут душить эту зажравшуюся сволочь, посмеется тогда над этими жирными боровами, каждый день входящими в «Невский Палас», толпящимися у обменных пунктов, покупающими в ларьках «Мальборо» и опасливо сторонящимися его, Робертова, грязного пиджака — мордами их, мордами в грязь, в говно, сапогом по харям, по харям…

Роберт заворочался на равномерно разложенных тряпках. Он лежал, почти упираясь головой в клетку лифта, уже много лет не работающего и служившего для Роберта и его предшественников одновременно унитазом и мусоропроводом. На площадку шестого этажа этой лестницы в доме на Пушкинской, 10, кроме него, практически никто не забредал. Двери четырех квартир были крест-накрест заколочены досками, дворники не поднимались выше первого этажа, а жильцам снизу было все равно, что над ними происходит. Несколько раз изменив положение своего замерзшего на ночном холоде тела, Роберт понял, что заснуть снова ему уже не удастся. Он лениво поворошил рукой кучу тряпок, которые набрал вчера вечером во дворе, — кое-что вполне можно было носить и даже припрятать на зиму, места для хранения у него были в подвале, и он надеялся, что никто еще из его уличных дружков про них не пронюхал. На вокзал, что ли, сходить? Милиции он не боялся: милиция уже давно потеряла к бомжам всякий интерес — что с них взять, кроме вшей, а задерживать — куда сажать, чем кормить, морока одна с ними.

Роберт, продолжая лежать — одна из выработанных бездомной жизнью привычек экономить силы при любой возможности, — достал из нагрудного кармана пиджака окурок, вернее, почти целую, едва обугленную в начале своем сигарету «Стрела», помятый коробок спичек и неторопливо, со вкусом, шевеля губами и присвистывая, прикурил. На вокзал. Там можно и пожрать чего-нибудь, перехватить в буфетах, и сигарет-папирос на полдня вперед настрелять, и денег подзаработать. А если не денег, то уж налить-то, по крайней мере, кто-нибудь нальет. Осторожно затушив о стену недокуренную до конца «Стрелу», он сунул ее обратно в карман, с тихим кряхтеньем поднялся на ноги, сдвинул кучу тряпок, служившую ему постелью, в сторону, подальше от света, и стал медленно спускаться по лестнице.

Солнце еще не взошло, но во дворе было вполне уже светло — тихо, безлюдно, спокойно и свежо. Роберт с тоской вспоминал в такие ранние чистые утра, как прежде, в прошлой своей жизни, такими свежими безоблачными утрами выходил он из дома и неторопливо шел к автобусной остановке, куря на ходу вторую или третью уже папиросину, помывшийся, побрившийся, позавтракавший, иногда уже выпив пивка, припасенного с вечера, иногда просто в предвкушении большой граненой кружки у ларька, среди своих мужиков, веселых и простых, знакомых до последнего масляного пятна на задубевших спецовках. Он садился в автобус под номером 114 на проспекте Славы, втискивался в битком набитый салон, наступал кому-то на ноги, толкал локтями, ему тоже наступали и его толкали больно и с силой, но без злобы, с шуточками, веселым матерком — все были здесь едины, всем было по пути, и дела у всех были одинаковые. На пути к остановке он думал об этом автобусе почти с ненавистью — особенно когда был с похмелья, а это было почти всегда. Хотелось сесть в мягкое кресло, подремать, расслабиться, опустить гудевшую голову на грудь, но где там! Автобус забивался до предела за много остановок до той, где садился Роберт, даже нарушая этот последний предел. И на каждой следующей народ лез и лез — куда, казалось бы? Но нет, на работу опаздывать нельзя, и каким-то непостижимым образом в результате ругани, пинков и сдавливания с трудом дышащих пассажиров в салон помещались все желающие. «Автобус не резиновый», — привычно шутил водитель, все трясущиеся, потеющие и качающиеся, падавшие друг на друга, стиснутые так, что можно было поджать ноги и висеть, все пассажиры каждый день посмеивались над традиционной шуткой и передавали пятаки, если они были. А если и не было, то это не страшно. Никто не осудит. Все свои.

Роберт, сощурившись, осмотрелся. В углу у арки на земле догорал костер. Рядом с тлевшими угольками на ящиках из-под пива сидели двое. Вокруг них было набросано много разного добра — десяток пивных бутылок, — Роберт сразу почувствовал легкое возбуждение: десять бутылок, неплохое начало дня. На это уже можно было выпить Что-нибудь, не выклянчивая у прохожих мелочь, а честно, с достоинством, выпить на свои. А дальше будет уже легче… Пустые водочные — Роберт тоже отметил это — были почти бесполезны: их сдавать труднее, в ларьках не берут, пункты еще закрыты, хрен с ними. Двое продолжали выпивать — это было ясно. Пили они, вероятно, всю ночь — на такие дела у Роберта глаз был наметан, и у них еще было. В таком состоянии эти могут и подогреть немного. Им уже все равно кто и зачем. А вид эти двое имели не бедный. Ну вот и хорошо. Экспроприация экспроприаторов.

Он начал не спеша кружить по двору, не приближаясь пока к сидящим у костра, заглядывая в углы, как бы искал что-то, — привычная картина, надо дать им привыкнуть к себе, чтобы не вызвать раздражения. Если сразу попросить бутылки, могут и послать, а так, униженно, нерешительно (хотя в душе-то решимости больше чем достаточно), снизу вверх заглядывая в глаза, — он научился смотреть снизу вверх, даже стоя во весь свой довольно впечатляющий рост перед сидящим на корточках субъектом, — попросить: «Ребятки, бутылочки можно взять?..» Ребяток он теперь уже хорошо разглядел, и любви никакой они у него не вызвали. Впрочем, давно уже никто не вызывал у Роберта к себе положительных эмоций. Все сволочи.

Один, что пониже, — толстый чернявый еврей с длинным носом, курчавый, в широких модных штанах — что-то говорил, качая головой и разводя руками, второй — худой, волосатый, в кожаной «косухе», джинсах и высоких кожаных сапогах — клевал носом, не слушая собеседника: здоровья у него явно было поменьше, и ночная пьянка, похоже, его уже сломала. «Тоже ведь, скоты, не работают! Тоже ворюги — на что жрут всю ночь? А сейчас спать поползут, тунеядцы. Раздавил бы уродов, уничтожил…»

— Ребятки, можно бутылочки ваши взять? Не нужны вам?

Ребятки, по всей видимости, его просто не услышали — жиденок продолжал бормотать, волосатый наконец повернул к нему голову и согласно закивал: «Да, да, да…»

— Ребятки, так я бутылочки возьму… — Роберт начал было нагибаться к обещающим легкую опохмелку и приятное утро пивным бутылкам, но волосатый вдруг встрепенулся, глазами-щелочками сверкнул ему в лицо и тонким голосом заорал:

— Пошел в жопу отсюда! Чего надо, урод? Вали давай!..

— Гена, ты что? — удивленно спросил жиденок. — Отдай ты ему бутылки, Бог с ним, чего набрасываться на человека? Забирайте, забирайте, пожалуйста. — Он махнул оторопевшему Роберту рукой. — Нам не нужно.

Волосатый злобно смотрел на Роберта и молчал. Потом достал из кармана куртки сигарету, начал разминать ее, крутя в пальцах.

— Ладно. Выпить хочешь, дед?

Роберт молчал. Гаденыш, в другое время плюнул бы, растер, и ничего бы не осталось от этой мрази волосатой. Какие ребята у него на заводе были! А этот — ни кожи, ни рожи, а орет, гад, угрожает еще. Снизошел вот до него, «выпить хочешь?»… Сука.

— Можно, — тихо сказал он одними губами.

— Ну, садись давай с нами. — Волосатый кивнул на доску, валяющуюся напротив него. — Выпей, дед. Ваня, доставай.

Еврейчик взял стоящую у него между ног бутылку коньяка и плеснул в два граненых стакана.

— На здоровье, — сказал он, протягивая один Роберту, другой — своему волосатому приятелю.

— Спасибо, друг. Дай вам Бог здоровья. — Роберт принял стакан, понюхал, удовлетворенно хмыкнул. — Хороший коньяк у вас, ребята. Давненько такого не пил.

— Работать надо, будешь пить, — пробормотал волосатый. — Давай не задерживай.

— Хе, работать… — Роберт, выпив, занюхал рукавом, аккуратно поставил стакан рядом с ногой волосатого. — Работать-то я умею как надо. Обстоятельства, ребятки, такие… Время поганое…

— Вы на Гену не обижайтесь, — ласково проговорил еврейчик. — Несчастье у нас. Друг умер. Вот и пьем тут сидим. Гена, успокойся ты, и так, видишь, невесело. Не приставай ты к человеку.

— А отчего умер? Молодой был?

— Да ровесник наш. Застрелился. Вот такое у нас горе.

— Ну, вы даете, ребята! Застрелился! Чего же не живется-то вам? Что же вам еще нужно? Я в ваши годы и подумать о таком не мог — застрелиться! Ну и дела… Вся жизнь впереди. Вот вы чем занимаетесь, извините, конечно?

— Ну, я, допустим, врач. — В голосе еврейчика появилось напряжение. — Гена вот музыкант. А что?

— Да ничего, ничего, ребятки, не сердитесь. Простите старика — вы-то хорошие парни, а то столько всякой дряни развелось, бездельников, болтают языками, не делают ни хрена, все себе заграбастали…

— Как же это они все заграбастали, если ни хрена не делают? — невнятно промычал-пробубнил волосатый Гена. — Ты-то вот хули попрошайничаешь? Что, газеты лень продавать? Неохота? Так больше насобираешь за день?

— Ну что ты грубишь, что грубишь? Не знаешь же ничего, а грубишь. У меня, может, тоже несчастье, а ты сразу в жопу лезешь, елки… У меня вот квартиру украли, гады, на старости лет, а ты так сразу начинаешь…

— Кинули, что ли? Продать хотел?

— Обменять. Гниды. Сдружился уже с одним, бухал и бухал и с ним, а теперь вот я здесь сижу, а он бабки заработал, гад, и не найдешь его. Спрятался где-нибудь, не достанешь. Целая банда их была. Доверенность у меня взяли, я-то поверил, дурак, — думаю, свои ребята… И пиздец моей квартире! Вот так. А ты говоришь… Расстреливать надо таких!

— Да, надо, — подтвердил еврейчик. — Ну а вы что же? Что же так неаккуратно-то? В таких вещах внимательней надо быть… Держите-ка вот еще. Нам уже и так много. — Он протянул Роберту стакан с новой порцией.

— Спасибо.

Коньяк быстро согрел привычно застывшее за ночь тело, но, против ожидания, настроение не поднялось, а лишь усилилось раздражение, которое Роберт испытал при первом взгляде на эту парочку. По фигу он им. Вот как этот жиденок — покивают головами, полстакана плеснут, если настроение у них хорошее, и пошлют подальше. Кому он нужен со своими горестями? Роберт вдруг понял, что он уже не сидит на сырой занозистой доске, а, приседая, топчется, подбирая с земли бутылки и засовывая их в один из драных и скользких от жира полиэтиленовых мешков, распиханных по карманам его пиджака.

— Спасибо, спасибо, ребятки, дай вам Бог… — бормотал, оказывается, он все это время. А ребятки про него, кажется, и вовсе забыли — голова к голове сидели они, покачиваясь, подносили стаканы ко ртам и тихонько переговаривались, уставившись на дымящиеся угольки костра.

— Не дай Бог вот таким стать, — глядя на спину удаляющегося в сторону арки бомжа, сказал Гена.

— Не станешь, не бойся. Никто из нас не станет. — Иван Давидович встряхнул пустую бутылку и бросил на землю. — Не так мы воспитаны. Ты-то что? КГБ тебя в свое время давило, давило, так и не задавило — как играл на гитаре, так и играешь. Нет, мы всегда вылезем, выкрутимся. Гимназист вот уже не выкрутится, а мы-то прорвемся.

— Ты почему так уверен, Вань? Ведь здесь все, что угодно, может случиться. Придет Жирик к власти — неизвестно вообще, что будет.

— Видишь, разница между нами и этим бомжом в том, что он изначально считал себя хозяином народного достояния. Хозяином непонятно чего, но чего-то очень большого. Всего, короче говоря. А когда он все то, что, как он думал, имел, в одночасье потерял — тут и сломался. Привык быть владельцем социалистической собственности. Страшная иллюзия. Он же ничего за свою жизнь не заработал, все эти подачки государственные, зарплата эта иллюзорная — она же не зависела от него. От его работы фактической. Он все имел априори как бы. — На Ивана Давидовича нашел похмельный стих, теперь он мог говорить и полчаса, и час, слова лились легко, мысли цеплялись друг за друга и тянули за собой следующие. — Он родился уже с сознанием, что он хозяин этой страны. А с какой стати? Вот сейчас его поставили перед фактом, что никакой он не хозяин, и все. Но мы-то с тобой давным-давно уже знаем, что ничего здесь на сто процентов нашего нет и не было. И долго еще не будет. Я с тобой согласен — все, что угодно, может произойти. И никто не пикнет, что самое замечательное. Вернее, почти никто. Я в герои не лезу, пойми меня правильно, я и сам не пикну. И ты не пикнешь. Мы просто снова в такое же полуподполье уйдем, снова будем я джинсами спекулировать, ты — дисками. Мы же привыкли ничего не иметь, нам с нуля начинать — запросто. Так что такими мы не станем, не волнуйся. Меня другое тревожит. Этим бомжам вот — смотри — всем за пятьдесят, а то и за шестьдесят. Нам бы до их лет дожить — вот наша проблема. Я как врач говорю. Столько навидался уже жмуриков молодых. От старости, иной раз подумаешь, вообще перестали умирать. Хе-хе, победили старость. А молодые — каждый день. Далеко ходить не надо…

— Да уж. Вань, пошли к тебе спать. Мне до дому не доехать — я уже рублюсь просто.

— Ну, пойдем.

Ваня помог обмякшему и теряющему координацию товарищу подняться на ноги и, придерживая его, тихонько повлек прочь со двора. Выйдя из полумрака арки на Пушкинскую, они попали в совершенно другой мир. Здесь уже нельзя было жечь по ночам костры и пить до умопомрачения, спокойно беседовать о жизни, сидя на асфальте, за призрачной границей, отделявшей двор от всего остального города. Нужно было сразу напяливать на себя маску добропорядочного гражданина, выпившего, но совсем чуть-чуть, идти по возможности ровно и следить все время за тем, чтобы не налететь на прохожих, в ранний час уже снующих по каким-то своим насущным делам, не оказаться под автомобилем, сворачивающим на перекрестке без предупредительного мигания фарой поворота, не вызвать у фланирующих парами милиционеров подозрения в чем-нибудь и не оказаться в результате за мутным небьющимся стеклом «аквариума» в отделении милиции.

Миновав длинный, неправильной формы, то расширяющийся в сквер, то сужающийся до коридора с односторонним движением проходной двор, они вышли на Марата, благополучно пересекли проезжую часть и, чуть не смяв небольшую толпу ранних алкашей возле ларьков близ бани, скрылись за углом Поварского переулка.

Сдававший бутылки Роберт едва успел подхватить на лету выбитую чьим-то беспардонным локтем из его руки посудину, беззлобно ругнулся, передал спасенное добро равнодушной девчонке-продавщице в темное нутро ларька и обернулся посмотреть, кто же чуть не лишил его крайне нужной и такими унижениями добытой пятисотенной. Он успел их заметить — еврейчик и волосатый уже заворачивали за угол, но мгновенный удар ненависти фотовспышкой выскочил и на миг затормозил, заморозил движение двух пошатывающихся фигур. Вспышка была настолько яркой, что Роберту пришлось зажмуриться.

— Чего заснул, отец, давай двигайся. — Его беззлобно толкнули в спину.

Он молча принял у старавшейся не смотреть на него соплячки-ларечницы холодную жестяную баночку водки «Аврора» и вывинтился из короткой, но тесной очереди. «Суки, гады…» — проносилось в его голове, и ничего больше он не мог сказать и ни о чем другом не мог подумать — два этих утренних подонка совершенно расстроили его сегодняшние планы. Он пошел по Стремянной, но не в сторону вокзала, как собирался, проснувшись, а к центру — зачем, куда, он не знал. Фиолетовая банка «Авроры» — 45 градусов, если верить тому, что на ней написано, — давала уверенность, что хотя бы первая половина дня пройдет спокойно, а там как Бог даст. Он остановился в маленьком садике перед улицей Рубинштейна, сел на парапет, разделявший чахлый, серый от пыли газон и растрескавшуюся, заплеванную пешеходную дорожку, и открыл баночку.

Звягин постукивал карандашом по письменному столу. Виталий уехал. Уехал и Андрей, выслушав их ночной план, изрядно его развеселивший. Да и Звягину он сейчас нравился — дорого все это, конечно, но, с другой стороны, это проблемы Виталия. Раз сам придумал — значит, не жалко ему денег. Зато как красиво — кино, да и только. Андрея вызвали ночью — специально, дело срочное, как сказал Виталий. А Андрей тоже клоун, любит такие штуки. Примчался, выслушал все, сразу прикинул по времени — сказал, что один справится. Ну, дай Бог ему здоровья. Рисковый парень, но профессионал. Жалко будет, если они его потеряют. Тьфу, тьфу, тьфу. Звягин отложил карандаш и слегка похлопал пальцами по столешнице. А вот этим молодым он сам займется. Виталий все-таки молодец — быстро он материальчик собрал. Гарантии, что его лесной дружок здесь, в этих бумагах, конечно, нет никакой, но какая-то зацепка может высветиться.

Он поворошил лежащие перед ним бумаги. Ну, тихушник, откуда, как не от ментов, вся эта информация: домашние адреса, работа, телефоны, краткие досье — кто чем увлекается, что собирает, с кем живет… Ничего ведь про ментов не говорит, а наверняка у него там своя крутая лапа. Ну и славно, впрочем, что крутая. Виталий — человек порядочный, не продаст. Его дело, с кем дружить. А то, что Андрюша с этим быдлом покончит, — это тоже хорошо. Не любил Звягин залетных мастеров — особенно с юга. Расистом он не был, но этих рыночных заправил искренне презирал и старался избегать с ними компромиссов, а по возможности просто от них избавлялся. Любыми способами. После ночной беседы настроение его заметно поднялось — одним гадом уж точно меньше станет, Андрей свое дело знает.

— Таня, — позвал он. — Танечка! Ты проснулась?

— Твоими стараниями. — Таня вошла в комнату — фотомодель из «Плейбоя», выглядевшая вполне на свои тридцать пять, — но зато каких тридцать пять и как выглядевшая! Ей не нужно было играть двадцатилетнюю свежатинку, подтягивать кожу на лице, строить с помощью уколов и прочего дерьма грудь, сидеть на диетах; годы не смогли разрушить великолепное тело, вовремя он ее подобрал — еще немного, и сломалась бы она, сломалась от недосыпаний, изматывающей, тупой, бессмысленной работы, от очередей в магазинах, затхлый воздух метро, насыщенный испарениями нечистых тел, стер бы краски с ее лица, и, как хамелеон, она бы приняла нейтральную серо-зеленую городскую окраску. Мерзкая водка на пьянках с сослуживцами разрушила бы ее печень, налила бы дряблые мешочки под глазами, сгорбилась бы она от тяжести сумок, уродливая обувь изменила бы походку, грубые неумелые руки любовников измяли и истерли бы нежную кожу, стала бы она обычной советской бабой — смазливой, доступной, испорченной склоками и полуядовитой колбасой, с издерганными нервами и плохими зубами от растворимого кофе и польских сигарет.

Он пришел к ней на кафедру только после того, как у него появились деньги, квартира, после того, как он, выйдя с зоны, провернул несколько удачных дел, познакомился с Виталием и стал с ним работать. Лишь тогда решился Звягин навестить девочку-лаборантку, о которой помнил все кошмарные годы заключения и затем — не менее кошмарные — на воле. В институте одни бывшие коллеги с ним не здоровались, другие улыбались и протягивали руки, которые он жал, улыбался в ответ, отвечал односложно: «Да, все в порядке, лучше не вспоминать. Работаю где? Да так, по мелочам. Ошибка? Да, ошибка, что делать — жизнь. Счастливо…»

Он хорошо, во всех почти подробностях помнил этот день. Зашел в буфет на первом этаже, неожиданная робость удивила его, он с утра был совершенно спокоен и уверен в себе — нет так нет, бывали обломы и покруче в его жизни, но сейчас он стоял в бедном, хамском институтском буфете, где сосиски вразвес только для преподавателей, где под видом кофе подают едкий раствор черного порошка в теплой водичке, где на стаканах следы яркой помады, а студенты-заочники громко гогочут и вспоминают вчерашние гульбища, глупо нервничают и лапают неуклюжих сокурсниц. Сколько он ее не видел? — да, скоро будет десять лет. Не знал, застанет ли ее сегодня на работе. То, что она продолжает работать в институте, он выяснил еще в прошлом году, встретив на улице своего бывшего коллегу, но только сейчас собрался навестить. Какой она стала? Если есть муж, это в принципе не проблема, вообще ничто не проблема, если он будет ей нужен.

Поднялся на третий этаж, на знакомую кафедру литературы. Ничего за годы его отсутствия здесь, кажется, не изменилось — те же расписания семинаров и консультаций на блестящих зеленой масляной краской стенах, сверкающий паркет, одинокие неуспевающие, в надежде пересдачи зачета рыщущие в поисках преподавателей студенты с тусклыми лицами… И Таня, вдруг появившаяся из раскрывающейся высокой добротной двери в аудиторию. «Здравствуйте», — сказала она спокойно, без внешнего удивления, как будто и не было этих десяти лет. «Здравствуй, Таня» — «Вы ко мне?» — «К тебе». Он пригласил ее к себе в гости, и она согласилась просто, без вопросов и кокетства: «Хорошо, я приеду». Уже дома, выпив коньяку, поужинав почти молча, она наконец спросила его — зачем Звягин ее пригласил, что ему от нее нужно. Про его подвиги она, конечно, знала. То, что сейчас он не был похож на добропорядочного функционера, — это бросалось в глаза любому. Это был период первых в его жизни больших денег. Потом, спустя несколько лет, он научился не то чтобы маскироваться, а просто посолиднел — и одеваться стал скромнее, и рестораны посещать другие, не выходящие фасадами на оживленные центральные проспекты, официальные и апробированные злачные места, где часто собирается всякая денежная шушера, а маленькие, укрытые рядами пышных деревьев на линиях Васильевского острова, приютившиеся в изломанных глубоких каменных коридорах Петроградской стороны. Но в то время он был весь на виду.

И тогда он сказал все, что хотел сказать, — слова были готовы давно. Спокойным тихим голосом, сидя в кресле и внешне почти равнодушно Звягин предложил Тане жить у него и с ним. Он высказал и все, что думает по поводу женитьбы, если она этого вдруг захочет, если вообще захочет дальше находиться у него после такого монолога. На его взгляд, записываться не стоит, он не хочет ее связывать, жизнь у него опасная, мало ли что может случиться…

Таня молчала, потом лениво поднялась с кресла и спокойно сказала: «Кофе есть у тебя? Я сварю», — и пошла на кухню. До этой минуты она была со Звягиным на «вы» — по старой привычке, сохранившейся еще с тех пор, когда они встречались в гостях и он пел песни Галича под гитару, а она — совсем молоденькая девочка — забивалась в угол и оттуда влюбленными глазами впивалась в Александра Евгеньевича — блистательного, умного, неотразимого… «Так как?» — спросил он, выйдя вслед за ней. «Саша, ну что ты хочешь от меня? Я, когда сюда ехала, уже все поняла. Мне нужно кое-какие вещи перевезти…» Он дернулся к ней, ища ее губы, но она отстранилась: «Последнее, Саша, чтобы уже к этому не возвращаться, — больше не надо никаких вопросов, никаких объяснений, я с тобой, и все, на этом закончим, ладно?», — и сама прильнула к нему, обняла за шею, и Звягин вдруг решил дать себе передышку и перестал думать. Вообще перестал — много лет он не позволял себе так расслабиться, — стер на время из памяти; весь кошмар тюрьмы, все, чему он там научился, что успешно использовал потом, выйдя на волю, которая оказалась и не волей вовсе, а продолжением тягостной, тихой внешне, изматывающей партизанской войны, начавшейся внутри него, — войны со всем миром, в котором не было для него друзей, а были только враги или союзники.

Лишь спустя несколько месяцев, каждый день наблюдая за ней и видя, как его Танечка на глазах хорошеет, расцветает, становясь при этом спокойной, нет, не спокойной — это слишком просто, — а умиротворенной, достигшей своей, ей одной известной цели, он понял ее. Что же, думал он, что так ей мило здесь, с ним, ведь она была в курсе почти всех дел, хотя никогда не расспрашивала его? Он сам рассказывал то, что считал нужным. Опускал лишь кровавые истории, но догадывался, что мог бы и не опускать. Таня была женщиной умной, современной и с богатым воображением. Он понял, что появился вовремя. Понял всю глубину безысходности и отчаяния, в котором находилась эта женщина.

— Ну, как ты, вояка? — Она обняла сидящего Звягина сзади за плечи, он дернулся, когда Танина рука задела перевязанное плечо. — Ой, извини, пожалуйста.

— Ничего, ничего. — Он погладил ее по животу, обхватил сзади за крепкие маленькие ягодицы и притянул Танины узкие бедра к своему лицу. — Слушай, давай в «Экю» съездим? Пивка попьем хорошего, в биллиард…

— Тебе только в биллиард с одной рукой играть. Сиди, выздоравливай.

— Ну, не хочешь, как хочешь. — Звягин снова повернулся к столу и потянул к себе бумаги.

Он сам, лично будет этим заниматься. Виталий хотел было задействовать всех, но Звягин выпросил разрешения на то, чтобы самому найти этого молодого гаденыша. «Ну, если ты гарантируешь, что найдешь, то пожалуйста. Мне же легче», — просто сказал Виталий.

Злость на мальчишку у Звягина уже прошла. Остался чистый, холодный азарт охотника — одно из любимых его состояний, когда жизнь приобретала на время смысл, все действия и мысли были подчинены одной цели — найти, узнать, обезвредить, уничтожить… «Еще одна сторона жажды познания, — думал он иногда, — самой сильной человеческой страсти».

Хорошо, что этим арбузником займется Андрюша, грязная работа и противная. Даже давить этих уродов рыночных и то противно. Как клопов надо бы, но так неприятно… А здесь будет игра — настоящая, но и не такая уж для него сложная. Найти в пятимиллионном городе мальчишку, имея информацию, которую привез ему Лебедев, — на это в лучшем случае будет достаточно пары дней. В худшем — ну, неделя, если использовать его личные связи. Но начнет он сам. И если доведет дело до конца без посторонней помощи, то это будет еще одной, хоть и маленькой, но победой над этим вонючим миром.

— Ну что, Кать, давай поженимся?

Они шли мимо метро «Горьковская» в сторону Петропавловской крепости. Площадка возле метро была, как всегда, полна народу — независимо от того, выходной день, рабочий, праздник или траур, здесь всегда шла своя жизнь, насыщенная, быстрая жизнь-однодневка, финалом которой, счастливым или печальным, являлся подсчет дневной выручки. Количество ларьков увеличивалось в этом месте, кажется, с каждым днем: «Пита-шаверма», чебуреки, мороженое, газеты, книги, сигареты, женское белье, копеечные зажигалки, тайваньские электронные одноразовые часы с подошедшим к концу сроком годности, пара-тройка местных сумасшедших, грузчики, выгружающие из фургонов ящики со светлым дешевыми пивом — самым ходовым и прибыльным товаром, смеющиеся милиционеры, беседующие с крепкими кожано-бритоголовыми охранниками, и закручивающееся движение толпы. Ее по частям ритмично выбрасывало из стеклянных дверей метро, и почти каждый ее элемент, будь то мужчина или женщина, юноша или девушка, вместо того чтобы сразу двинуться дальше по своим делам, застревал у ближайшего ларька, а потом автоматически переходил к следующему и так дальше, дальше, пока не будет осмотрен самый последний, скрывающийся за кустами у трамвайной остановки. В движущейся людской массе иногда попадались застывшие, словно статуи, фигуры с запрокинутой у рта пивной бутылкой, и толпа мягко обтекала их, пока не кончалась жидкость в зеленой бутылке, потом бутылка быстрым движением ставилась на асфальт, и утоливший жажду присоединялся к общему ритму, вливался в медленное, бессмысленное кружение.

— Ой, Лешенька, как ты меня мучаешь! Ну самое время сейчас. Может, пивка лучше выпьем?

— Да выпьем, выпьем. — Алексей сунул руку в карман, остановился у ближайшего ларька и догнал Катерину, держа в руках две открытые бутылки. — На, держи.

— Спасибо, Лешенька. Слушай, а как Америка твоя?

— Да вот, думаю, надо сейчас ехать. На неделе пойду билет покупать. Что тебе привезти, Кать? Давай список. Вот приеду, и свадебку сыграем, да?

— Посмотрим. Может, и сыграем. Слушай, давай вернемся? Как там Людмила Алексеевна — надо бы с ней посидеть все-таки.

— Кать, да спит она — столько снотворного съела, пусть отдыхает. Нам там сейчас нечего делать. Давай немного погуляем — в себя надо прийти. У меня же тоже проблемы.

— Да уж, вляпался ты, Лешенька. Давай-ка, действительно, сваливай в Америку. Здесь пока уляжется все это…

Алексей вдруг почувствовал себя посторонним. Именно так — посторонним и непричастным к тому, что было вокруг них. Толстые стволы старых деревьев, густая листва которых еще не была тронута осенней желтизной, тихо похрупывающий под ногами сухой гравий дорожки, свежий, особенный петербургский воздух, заплеванные ступеньки станции метро — он вдруг увидел все это со стороны, внезапно выйдя из круга их воздействия. Они больше не влияли на него, не изменяли настроения — словно дзэнский монах, он отрешенно наблюдал за всем этим и впервые за последние несколько дней почувствовал полный покой. Покой и абсолютную личную безопасность. Удивительное дело — в городе он никогда совсем не расслаблялся. Впрочем, Алексей был уверен, что никто здесь не расслабляется, — всегда, в любой праздник, во всякой радости, в любви, в веселой пьянке с друзьями, на воскресной прогулке с детьми, в магазине, в музее, в метро, везде и в любое время маленький участок мозга концентрирует подозрительность, недоверие, страх, готовность ответить ударом на удар, словом на слово, толкнуть, закричать, побежать… Сейчас же ему казалось, что между ним и городом выросла стеклянная стена, причем не просто стеклянная, а пуленепробиваемая. И непробиваемая также для негативных эмоций, которые излучает в толпе, как правило, каждый второй, если не каждый первый.

Он внезапно, не заметив и не зафиксировав этот миг, полюбил всех вокруг. Улыбнулся бритоголовым бандитам, пропустил, остановившись, задрипанного пьяного, опустившегося совершенно, до последнего предела мужичонку с двумя пустыми пивными бутылками, двинулся дальше, догоняя ушедшую чуть вперед Катерину. Он шел, высоко подняв голову и смотря прохожим прямо в глаза. Встречный взгляд, как обычно, он видел очень редко: идущие навстречу люди либо упирались глазами под ноги, либо смотрели куда-то мимо, а если глаза Алексея попадали в поле их зрения, то они тут же либо как-то нервно смаргивали, либо поводили зрачками в сторону — привыкли уже все, что прямой взгляд в глаза на улице может означать в 99 процентах случаев угрозу. Только угрозу. Алексей улыбался и желал увидеть ответные улыбки на лицах, но окружающие почему-то хмурились, опускали головы и спешили пройти мимо.

— Чего лыбишься? — громко спросил его здоровенный парнище в кожаной куртке, стоящий у ларька с только что открытой бутылкой пива и только что громко ржавший в ответ на шутки своих приятелей — таких же здоровяков, переминающихся с ноги на ногу рядом с ним, а теперь мгновенно согнавших с лица улыбку и придавших ему злобное, закрытое, каменное выражение. — Чего надо, а?

— Да ничего, я так просто. Кайф вокруг, мужики, настроение просто хорошее. Удачи вам.

— Эй, постой, — парнище, чуть помедлив, крикнул вслед удаляющемуся уже Алексею, — подойди-ка сюда.

— Леш, пошли, пошли, чего тебе от них надо? — Катерина потянула его за рукав. — Пошли, у нас своих дел хватает.

— Да сейчас, подожди. — Он повернулся и подошел к тройке кожаных здоровяков. — Привет!

— Ты кто? — спокойно спросил его парень с пивной бутылкой.

— Алексей. — Он снова улыбнулся и протянул руку для пожатия.

— Кто это тебя так, Алексей? — спросил кожаный, не поднимая руки и смотря Алексею в глаза.

— Да, была тут у меня кровавая битва…

— Ну-ну. Игнат. — Кожаный сжал руку Алексея в своей. «Вот он, Каменный гость», — вспомнилось при мгновенной боли от пальцев-тисков кожаного. Рукопожатие затягивалось — уже давно пора было опустить руки, но Игнат продолжал сжимать кисть Алексея и наконец впервые улыбнулся.

— Игната, не мучь парня, кончай, — сказал один из кожаных приятелей.

Игната разжал наконец пальцы. Алексей, продолжая улыбаться, потряс онемевшей кистью.

— Вы чего, спортсмены, мужики? Фу-у-у. — Он подул на пальцы. — Ну и ну.

— Пива выпьешь?

— Выпьем, выпьем. — Подошедшая Катерина протянула свою ладошку кожаному. — Катя.

— Ну, Алексей, какая барышня с тобой! Смотрите, ребята, это Катя. Катя, это Федор, это Володя. Ну что, по бутылочке? — Он повернулся к амбразуре ларька. — Пять «тройки».

— Фу, «тройку» я не пью. — Катерина поморщилась. — А чего-нибудь другого?

— Так, ребята, барышня просит чего-нибудь другого. — Низкорослый Федор отвел руку Игнаши от прилавка. — Значит, так, берем коньячку и ко мне в кабины. — Он вдруг захохотал. — Алексей, пойдете с нами в КАБИНЫ? — Последнее слово Федор пророкотал зловещим, рычащим голосом, громко, так что проходящая мимо женщина средних дет шарахнулась в сторону. — Ха-ха, ну как?

— А что за кабины? — Алексей продолжал улыбаться, но почувствовал себя неуютно. — Это куда?

— Катя, послушайте, — заговорил молчавший до этого Володя. — Катя. — Тут его заметно качнуло, и Алексей вдруг понял, что все трое совершенно пьяны. Маленький, квадратный, плотный, с небольшим брюшком Федор то и дело смахивал пот с красного лба, Володю пошатывало, Игнат же при ближайшем рассмотрении находился в зомбическом состоянии, и, когда Федор отвел его руку от выставленного уже пива, он подчинился беспрекословно, вероятно тут же забыв о том, что собирался что-то покупать. — Катя, — в третий раз повторил обретший равновесие Володя. — Вы случайно в театре у Данилевского не работали?

— Ого, — удивленно подняла брови Катерина. — Работала. А вы что, знаете…

— Что такое театр? Федечка, ой, я умру сейчас. — Володя качнулся вперед и уперся рукой во вросшего в землю каменной статуей Федора. — Они же нас за бандитов принимают…

— А кто мы есть? Чистые бандиты. Посмотри на себя — тебе только пальцы веером — и вперед…

— Ну ладно. Алексей, пойдете в кабины-то или как?

— Алеша, пошли в кабины. Как интересно! — Глаза у Катерины заблестели. — Ребята, а вы кто?

Очнувшийся Игнат тем временем складывал в сумку три бутылки коньяка, огромную полиэтиленовую флягу с лимонадом, соленые орешки, шоколадки, еще какую-то мелкую дребедень.

— Так, ну, двинулись. — Володя махнул рукой на Кронверкскую.

Когда они свернули с проспекта, Катерина спросила, обращаясь ко всем троим кожаным:

— Слушайте, а мы не на «Ленфильм» случайно направляемся?

— О, братцы, вот это женщина! — заорал Володя. — Врубается моментально. А у Данилевского я вас видел, Катя, точно, видел.

— Да видели, конечно. Я от него год назад ушла.

— А что случилось?

— Вернее, меня ушли. За развязное поведение. — Катерина стрельнула на Володю глазами.

— Ну ладно, ладно, развязное поведение. Это невеста моя. — Алексей взял Катерину под руку. — Прошу любить и жаловать.

— Так. — Игнаша остановился. — Давайте поставим все точки над «i». — Монолог явно давался Игнате с трудом, но, уцепившись за мысль, он желал высказать ее до конца. — Алексей, за кого ты нас держишь? Невесту твою мы не обидим. Идете с нами дальше?

— Конечно, идем. Ребята, а от вас позвонить можно будет? — Катерина обняла Алексея и чмокнула его в щеку. — Алеша, надо Людмиле Алексеевне через часик позвонить, ага?

Они свернули под высоченную арку и миновали маленькую деревянную избушку с сидевшим в ней старичком-охранником, не останавливаясь, только Игнаша, повернув голову, махнул сторожу рукой. Тот кивнул в ответ и не стал требовать у компании пропуска. Территория бывшей киностудии «Ленфильм» была совершенно пуста — если Алексей здесь не бывал никогда и принял пустынный вид как должное, то Катерина, последний раз появлявшаяся на «Ленфильме» года два назад, была крайне удивлена отсутствием какого-либо движения, обычного прежде для этого места. Не было видно гордого вида такелажников, неспешно везущих из мебельного склада в павильон огромную металлическую телегу, нагруженную шкафами, пианино, диванами и стульями, с бегущей за ней, охающей и ахающей женщиной-реквизитором, ответственной за то, чтобы, не дай Бог, не поцарапали по пути полированную мебель, не порвали обивку стульев, не уронили пианино, не разбили зеркало. Куда-то подевались все машины: лихтвагены, тонвагены, камервагены и прочие «вагены», обеспечивающие доставку на съемочную площадку необходимого оборудования, не бегали из павильона в кафе и обратно истеричные ассистенты режиссеров в поисках внезапно, в самый нужный и ответственный момент исчезнувшего рабочего, светотехника, реквизитора, костюмера или главного актера, молчала столярка — высокое здание, где изготавливались декорации и откуда всегда доносился вой механических пил.

— Ребята, а что, кино вообще перестали снимать?

— Давно уже перестали. Все больше клипы клепают. То Пугачиха приедет, то еще какое-нибудь явление природы, — ответил Володя. — В Москве-то все дороже, вот они сюда и катаются. А студия, вообще-то, продана давно по частям. Разные аферюги сидят теперь. Вернее, и не сидят даже — видите, нет никого. Все кабинеты закрыты, что они делают, новые хозяева, одному Богу известно. Фирмы так называемые. У них у всех в уставе есть в конце одна маленькая строчечка, помимо всего остального, — «Производство киновидеопродукции». Вот за счет этого они здесь и осели. А сами кто рыбой торгует, кто бананами, кто металл в Прибалтику гоняет — что им кино, на хрен оно им нужно. В Москве снимают что-то, у нас если только иностранцы какие-нибудь приедут — арендуют павильон, валюту дирекции заплатят, снимут, уедут, — и опять тишина. А мы, светотехники, халтурим с ними. Деньги они хорошие платят, жаль, что не часто это бывает, от случая к случаю. Сейчас вот халтуру сделали, так можно вас угостить. Сюда. — Он показал на дверь, видневшуюся за пышными деревьями маленького, но уютного скверика во дворе студии. — Это называется «операторские кабины». Здесь камеры хранятся, операторы как бы отдыхают, ну и свои дела делают.

Они прошли по узкому коридору, и Володя постучал в одну из совершенно одинаковых дверей, расположенных по левой стороне. Дверь открыл маленький человечек, заросший бородой по самые глаза — острые, яркие, живые, они быстро, словно сфотографировали, осмотрели компанию.

— Ну наконец-то. Заходите.

Они почти уже подъехали к Царскому Селу, когда «мерседес» впереди вдруг съехал на обочину и остановился.

— Не тормози, — сказал Компьютерному Андрей. — Едем мимо.

— Андрюша, у меня такое ощущение, что они нас давным-давно вычислили. Это ребята не простые.

Словно в подтверждение его слов, дверца «мерса» открылась, и из нее вышел не давешний стрелок в спортивном костюме, а невысокий широкоплечий средних лет мужчина и поднял руку, голосуя их «Жигулям», — других машин на шоссе в тот момент не было.

— Остановимся. — Андрей вытащил из-за пояса пистолет и сунул его Компьютерному. — Держи. Я выйду пустой. Ты уж смотри, если что, но я не думаю, что до этого дойдет.

Они остановились, чуть-чуть не доехав до «мерса». Андрей вышел из машины и направился к ожидавшему его пассажиру серой киллерской иномарки. Мужчина был одет в неброский свитер, мягкие брюки, хорошие, дорогие ботинки — одет, на самом деле, совершенно неприметно, но дорого и со вкусом. Он стоял и широко улыбался.

— Что случилось, браток? — Андрей внешне был спокоен и участлив, выйдя словно бы оказать помощь, как водила водиле. Он понимал, что это валяние дурака шито белыми нитками и ничего у «мерседеса» не сломалось, но в данной ситуации считал такое поведение наиболее логичным и давал возможность сделать первый ход противнику.

— Я вас приветствую, — продолжая улыбаться, громко сказал мужчина в свитере. — Представляться не буду, ни к чему это, вы уж меня простите. Вашего имени тоже не спрашиваю. Отойдем? — И он, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел вперед по шоссе.

Андрей догнал его и зашагал рядом, храня молчание. Они отошли метров на пятьдесят, и только там человек в свитере остановился и повернулся к Андрею лицом. Андрей смотрел на него и старался как можно подробней запомнить лицо этого персонажа — раньше он его никогда не видел, это точно. Обычный мужик, нос картошкой, брови густые, вида ухоженного, стрижка стильная… Лет сорок пять…

— Ну что, мы люди деловые, зачем нам гоняться друг за другом. Я вас еще на Загородном засек. Езжайте домой спокойно, здесь вашего интереса нет, делить нам с вами нечего. Ильгиз нас подставил — это наши проблемы. Так что хороший мир лучше доброй ссоры, так ведь? — Он прищурился.

— Разумеется. — Андрей ждал, когда же его собеседник скажет главное. Интуиция его еще никогда не подводила — мужик явно чего-то не договаривал.

— Да, вот еще что, — словно прочитав его мысли, заговорил пассажир «мерседеса». — Лебедеву передайте, что клиент у него сменился, теперь с нами все дела будет вести. Все остается в силе, как и прежде, только партнер другой. И еще передайте, что мы за него работу сделали. За него. Или — за вас? — Он снова улыбнулся. — Ну ладно, это не суть. В общем, для него все остается, как и прежде, а мы его сами найдем. Ко всеобщему удовлетворению. И привет передавай.

— От кого?

— Ну, расскажите ему, что видели, он поймет. Вы уж извините, что не представляюсь, но и я вас не знаю. Может быть, потом как-нибудь…

— Хорошо, я вас понял. Бывайте.

— Бывайте, бывайте.

Вернувшись в свою машину, Андрей посидел немного молча. Компьютерный вежливо ждал, не спрашивая раньше времени о беседе с киллерами.

— Поехали в город, — сказал наконец Андрей. — С Виталием нужно срочно встретиться. Дай-ка телефон. — Он набрал номер машины Лебедева. — Виталий? Тут разные вещи произошли, надо бы увидеться. Да, очень важно. Нет. До вечера терпит. Хорошо, договорились. Буду. — Он посмотрел на Компьютерного. — Мы вдвоем подъедем. О’кей.

Компьютерный молча смотрел на Андрея и ждал разъяснений. Андрей откинулся на спинку сиденья и сказал:

— Слушай, поехали, пообедаем где-нибудь, а? По дороге все расскажу. Надо это все переварить как следует.

Двадцатилетний Михаил Кашин пришел из армии в 1965 году. Служилось ему легко — помогала хорошая пионерско-комсомольская подготовка. Он умел молчать, умел улыбаться, исполнять приказы, не перечить начальству, ладить с подчиненными, не делать того, что делать было нельзя, по крайней мере тогда, когда была хоть малейшая доля риска попасться, был обаятелен, розовощек и бодр. То, что на самом деле ему было омерзительно до тошноты все эти нескончаемые два года подчиняться полным, как он считал, дебилам и общаться с товарищами-дегенератами, осталось незамеченным никем из его сослуживцев. В армии он получил водительские права, окреп, научился стрелять и стал отличником боевой и политической подготовки. Помимо всего этого, Миша Кашин научился также пить, чего раньше, на гражданке, не умел и не любил, да и годы были не те еще — пацан совсем был, пионервожатый зачуханный…

Дома праздник не получился — мать гладила его по головке, как маленького, отец пил водку. Он вообще, как выяснил Миша позже, последний год стал много пить, опустился, на работе были сплошные неприятности, мать переживала, он злился оттого, что и дома, и на работе без конца ловил на себе ее укоризненные взгляды. Вечерами орал на нее, стучал кулаком по столу, и Миша мгновенно понял, что так теперь будет всегда. Что никогда эти люди, его родители, не разведутся, не разъедутся по разным квартирам, а до конца дней своих будут пилить друг друга, плакать, ругаться. Отец будет пить все больше и больше, мать совсем скоро состарится, и будут они на людях, при гостях или на улице, встречая соседей по лестничной клетке, которые давно уже, конечно, в курсе всего, изображать счастливую советскую семью, а дома тоска окончательно зеленой тиной затянет оставшиеся годы жизни.

Отец послал мать за водкой — бутылка, купленная к встрече сына, быстро кончилась: папа не рассчитывал, что Миша с такой легкостью будет употреблять наравне с ним. Лицо его прояснилось, он смотрел на сына, которого не видел два года, и ему начинало казаться — может быть, от выпитой за день водки? — что вернулись те времена, когда покупал он Мише книги Жюля Верна и строительные конструкторы, когда они с женой в новогоднюю ночь прятали под елку, стоящую в гостиной, — Миша ложился спать в начале первого, выпив под бой курантов по телевизору лимонаду, — завернутые в несколько кусков «подарочной» бумаги коробки с солдатиками и шоколадки, ходили в зоопарк и в Артиллерийский музей.

— Папа, я пойду переоденусь.

Михаил столько дней ждал, когда наконец сможет сбросить с себя эту уродливую, опостылевшую ему с той самой минуты, когда он ее на себя напялил, форму, и вот сейчас этот миг настал. Он вошел в свою комнату, открыл шкаф и стал перебирать доармейскую свою одежду — костюм, рубашки, свитера, брюки… Костюм оказался мал — кургузый пиджачок жал в плечах, рукава были до смешного коротки, из широких штанин далеко вылезали худые Мишины лодыжки — клоун, да и только. С другими брюками была та же история, но выбирать не приходилось, и Миша натянул на себя узкий, тесный свитер с оленями на груди, влез в светлые брючки, стараясь как можно ниже спустить их на бедра, — бесполезно, стоило сделать шаг, и они снова взлетали вверх, обнажая ноги чуть ли не до колен. «Черт с ними, — подумал Миша, — завтра нужно будет сходить в магазин, одеться нормально».

— Ну, сынок, чем думаешь заниматься теперь? — спросил отец умильным, неестественным голосом. Его развозило на глазах, лицо краснело, глаза были мокрыми, волосы слиплись на лбу, он снял белую нейлоновую полупрозрачную рубашку и сидел в голубой майке, стряхивая в пепельницу бесконечные свои беломорины, промахиваясь и соря на стол серыми комками пепла.

— В кино думаю завтра сходить, папа, — ответил Миша, развалясь на стуле и вытянув под столом ноги.

— Ну и правильно, отдохни немного, осмотрись. Там вам кино-то показывали?

— Конечно. Сколько угодно, папа. «Кубанских казаков» раз десять посмотрел.

— О, здорово. Отличная картина. Помню, помню, как же… Ну, кино — это хорошо. А потом-то что думаешь? На завод не хочешь ко мне? С мамкой нашей вместе бы работали, все, втроем, вместе, нас люди уважают, зарплата вполне. Ну, поучишься маленько, станешь рабочим настоящим, как я, как мамка наша…

— Я подумаю, папа. — Михаил широко зевнул.

Конечно, ни о каком заводе не могло быть и речи, но не хотелось в первый же день раздражать отца, даже не раздражать, а обижать — Миша вспомнил постаревшее, усохшее лицо матери, взглянул еще раз в слезящиеся глаза сидевшего напротив него почти совсем чужого мужчины и почувствовал тяжелую жалость к родителям. Тяжелую оттого, что изменить в их тоскливой жизни он явно уже ничего не мог. «Денег им давать буду побольше, — сказал себе Миша, — хоть что-то…» В том, что денег у него будет много, он не сомневался, хотя и не совсем отчетливо представлял себе, каким путем будет их зарабатывать. Но уж точно не на заводе.

Пришла мама, принесла очередную бутылку водки, каких-то еще консервов. Все остальное было заранее куплено — шоколадный торт к чаю, конфеты, лимоны, апельсины. Семья Кашиных готовилась к встрече сына, подзаняли денег до получки на работе, у соседей — мать понимала, что Мише нужна будет новая одежда, что ему нужно хорошо покушать, погулять некоторое время, а потом, Бог даст, найдет он приличную работу, заживут они втроем, и, глядишь, наладится опять жизнь, и старость будет счастливой и спокойной.

— Спасибо, мама. — Михаил встал и поцеловал ее в совсем уже седые волосы, редеющие, тонкие, ломкие. Какая она стала маленькая — во второй раз за сегодняшний вечер удивился Миша. Первый раз был, когда он увидел ее в дверях — такая сухонькая, высосал из нее завод все здоровье, да еще папаша, тоже деятель… Гегемон.

Отец открыл бутылку и наполнил три рюмки, но Михаил отставил свою в сторону и, посмотрев на мать, сказал: «Мама, давай-ка лучше чайку» — и увидел, как она вдруг на миг расцвела, правильно он попал, достала ее эта водка, папаша постарался. Хоть немного мать порадовал, а выпить Мише хотелось жутко — напиться, забыть всю эту армейскую грязь, вытянуться на домашних, чистых простынях, на мягкой постели, завернуться в ватное тяжелое одеяло и спать, пока сам не проснешься, потом просто лежать весь день в постели, курить, читать, потом пойти гулять по вечернему Невскому, найти девушку…

— Давай чайку с лимончиком, а, пап?

— Ну, будь, сынок. — Отец опрокинул рюмку, и кадык на плохо выбритой морщинистой шее противно дернулся, словно судорога прошла под дряблой, пористой кожей. — Это правильно, что ты не пьешь. Гадость эта водка. Я тоже не буду. Завтра не буду. А сегодня праздник у нас. — Он снова потянулся к бутылке.

Мать, как будто не замечая действий мужа, сняла с плиты давно уже стоящий на слабом огне чайник, испускающий тонкую, слабую струйку пара, и заварила крепчайший, как она всегда любила, напиток.

— Индийский, — гордо улыбаясь, сказала она, обращаясь только к Мише, — там-то, наверное, такого не пил?

— Да уж, конечно, — согласился Михаил. Не рассказывать же ей, как чефирили они с армейскими приятелями в ленинской комнате по ночам с этим самым индийским чаем. Да вообще, нечего толком рассказывать — гадость и мерзость одна.

— Тортик пока разрежь, сейчас заварится. Ох, как я рада, Мишенька, как я рада! Ты-то соскучился? Как тебе дома-то?

— Ну, мама, что ты спрашиваешь? — Миша откусил огромный кусок торта. — Я уж с трудом дотерпел, конечно, соскучился. — «Черт, — думал он, — она еще так немного поговорит, и я точно на завод пойду работать. Как жалко ее — сил нет смотреть, разревусь сейчас, как нюня… Говно я, конечно, говно. Писал бы хоть почаще. Как она тут жила с этим уродом…» — Внезапно он понял, что отец все это время что-то безостановочно говорит, ковыряясь вилкой в банке с рыбными консервами:

— …В дружину, а я говорю, на хрен мне ваша дружина, я на работе с утра до ночи и в выходные, и в праздники как проклятый и отгулов у меня на месяц, а я не беру, потому что надо, чтобы крутилось все, чтобы работали люди, чтобы людям хорошо было, каждый свое место знать должен, из 5-го Лешка ко мне просится, раздолбай, возьму, все равно работать некому, мне в санаторий надо на лето, здоровье никуда не годится, сын помощник, теперь вздохну, хоть есть с кем выпить, поговорить, сын весь в меня, молодец, сделал его человеком…

«Не сделал ты меня человеком, слава тебе Господи, — подумал Михаил, — и никогда я таким, как ты, не буду. А все деньги буду маме отдавать. Ты же все равно пропьешь. И конченый ты, папа, человек. Ничего тебе уже не поможет».

— Мама, спасибо, я пойду прилягу, а? Можно?

— Конечно, конечно, Мишенька, иди, я тебе сейчас постелю. Отдыхай. А ну, давай заканчивай пьянку, — вдруг сурово прикрикнула она на мужа. Тот удивленно поставил только что взятую бутылку.

— Что, что?

— Сворачивайся, говорю. Дай сыну отдохнуть. Иди на диван ложись, я прибираться буду. — Щеки у нее раскраснелись, она говорила грозно, но в глазах стояла радость. В эту минуту она чувствовала себя хозяйкой, одновременно подсознательно понимая, что в доме появился защитник, который не позволит мужу кричать на нее, напиваться за полночь, валиться под стол с невнятным матерком.

— Давай, давай, я жду!

И он, с застывшим на лице удивлением, что-то тихо бурча, поднялся, шатаясь, и побрел в спальню.

Он лежал в своей комнате в темноте, которая в городе по ночам никогда почему-то не бывает абсолютной — с улицы через оконные проемы просачивается рассеянный свет уличных фонарей, волнами налетают огни проезжающих машин и автобусов. Город даже в самые глухие предутренние, предрассветные часы словно бы слегка светится, как радиоактивный элемент, и непонятны источники этого свечения. Миша, привыкнув к этой относительной темноте, хорошо различал книжный шкаф, полный замечательных вещей, и предвкушал удовольствие, которое он начнет получать прямо с завтрашнего утра, перерывая и листая сотни томов, по которым он так скучал столько времени. Письменный стол, тумбочка, шкаф с ненужной уже теперь детской одеждой, теплый паркетный пол — комната была хорошо прибрана, вид имела слегка нежилой, — мама все расставила и разложила по местам, но завтра он наведет здесь легкий беспорядок, придающий особый уют, беспорядок, означающий жизнь, действие, движение.

В коридоре громко зазвонил телефон. Миша с удовольствием слушал резкие переливчатые звуки, прикрыв глаза, — наконец-то звонит Его телефон, у Него дома, может быть, это кто-то уже звонит Ему… Шлепая задниками старых, разношенных домашних тапочек, протопал в коридор отец. Миша представил его у телефона — с заспанными глазами-щелочками, с опухшим лицом, в голубой майке и широченных черных трусах. «Эх, папа…»

— Алло, — хриплым голосом заговорил отец, подняв трубку. — Чего вы ночью звоните? С ума посходили? Спит он. Приехал, да. Завтра звони.

— Пап, я не сплю, — закричал Михаил. — Я сейчас подойду!

— Разбудили вот. Идет он, идет, подожди.

Михаил отбросил одеяло и выскочил в коридор, босой, завернувшись по пути в коротенький свой старенький халат.

— Да?

— Ну что, боец, вернулся?

— Виталик? Ты? Собака! Чего же ты раньше не позвонил?

— Раньше не мог, Миша. Давай приезжай ко мне, отметим твое возвращение.

— Виталик, я тут как бы лег уже… Может, завтра?

— Ну ты даешь. Тут куча народу собралась, все тебя ждут. Миш, раньше не могли, ей-Богу. Дела. Приезжай, все расскажу. Бери такси, если денег нет, я оплачу. Адрес-то помнишь?

— Ладно, Виталь, скоро буду. Ждите.

— Миша, ты что, уходишь? — Из кухни выглянула мама.

— Мама, Виталий в гости зовет. Я съезжу к нему — тут недалеко, ты же знаешь. Посидим с ребятами.

— Ой, Миша, поздно уже, как ты ночью-то поедешь?

— Да на такси, мам, денег на машину хватит. Не волнуйся. — Он улыбнулся. — Я уже большой.

— Ну что, поезжай, конечно. Только, как доедешь, обязательно позвони.

— Конечно, мам. Не расстраивайся. Все будет нормально. Я позвоню.

Он вышел на темную набережную Фонтанки — жили Кашины на углу Дзержинского и набережной — и не стал ловить такси, а решил прогуляться: до улицы Петра Лаврова он не спеша дойдет минут за тридцать.

Он шел по Фонтанке к Невскому, наступая в глубокие лужи. Через несколько шагов ноги были уже совершенно мокрыми, но он не чувствовал холода, а моросящий дождик не мешал и не раздражал Михаила — он был свободен, и с каждым шагом все глубже и глубже погружался в это пьянящее, сродни наркотическому возбуждению состояние свободы. Остановился на Аничковом мосту, прямо под одним из рвущих узду коней, хорошо различимом в свете уличных фонарей Невского — блестел асфальт, редкие машины взрывали его тучами мелких брызг, искрящихся и сверкавших мгновенными вспышками на фоне черной полосы реки, зияющей узким провалом между ярко освещенных фасадов домов-дворцов. Он перешел Невский под мигающим желтым глазом светофора и начал спускаться вниз, снова в темноту набережной. Он шел, как хозяин по собственному большому и уютному дому, чувствуя себя в полной безопасности, предвкушая хорошую выпивку и веселую ночь, это был его город, и он пришел сюда, чтобы брать у этого города все, что заблагорассудится.

Перед черной на фоне темно-фиолетового неба стеной Летнего сада свернул на Пестеля и слегка замедлил шаг — вдруг захотелось оттянуть появление у Виталия, еще прогуляться, подышать чудесным воздухом свободы, ведь завтра уже начнутся дела, начнется суета. Виталик — парень деловой, времени зря не теряет, отдыха не будет, это точно. Но это и здорово. Одеться нужно, привести себя в порядок, а потом… Машину нужно хорошую купить, зря, что ли, права дома валяются! Бабу хорошую нужно, квартиру — все в его руках, все будет! Он прошел мимо кинотеатра «Спартак», вспомнил, как ходил сюда с отцом — большим, красивым, в толстом черном пальто. По утрам, сделав гимнастику, он долго фыркал в ванной, потом выходил к столу в трусах, и Миша завидовал сильно развитым грудным мышцам, которые надувались и шевелились, когда отец двигал руками, брал вилку, чашку, папиросу… Сейчас у него торчат ребра и ключицы, смотреть противно, тьфу. Войдя во двор дома, где жил Виталий с родителями, Михаил понял, что родителей сегодня дома явно нет: свет горел в одной только комнате, из открытого окна которой неслись тихие звуки саксофона — Виталий берег покой соседей и никогда по вечерам не слушал громкую музыку, а слушал он ее, сколько Михаил его знал, всегда. Джаз был одной из самых сильных страстей Виталия, и он тратил бешеные деньги на то, чтобы достать новые заграничные пластинки.

Дверь открыл сам Виталий; он стал выше ростом, похудел и носил странную прическу — длинные волосы ровно подстриженной челкой падали до середины лба, наполовину прикрывали уши и пышной копной, напоминавшей аккуратную скирду сена, возвышались над теменем. Он был одет в белый свитер с высоким горлом, упирающимся в подбородок, и узкие короткие черные брючки.

— Ну, здорово, старик! — Виталий обнял его за плечи, проникновенно глядя прямо в глаза. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть! О, каким ты кирпичом выглядишь! Извини, ты не виноват, я понимаю. Так, старик, ходить нельзя. Мы тебя приоденем! Давай проходи, старик, проходи. Девочки, пришел мой лучший друг — прямо из наших славных вооруженных сил пришел. Не снимай ботинки, не снимай, будем как приличные люди.

Михаил вошел в комнату Виталия и увидел трех девушек, удивительно похожих друг на друга — все с челочками, все светленькие, в коротких, почти одинаковых платьицах.

— А где же все? — спросил он, повернувшись к Виталию, закрывавшему дверь в коридор. — Ты говорил, все собрались.

— А это и есть все. Что тебе не нравится? Посидим спокойно, старик, поговорим. Это Ася, это Энни, это Джейн. Женя по-нашему.

— Вилли, представил бы друга, — сказала Ася.

— Михаил. — Кашин неловко потоптался по ковру — он неуютно чувствовал себя в мокрых тупоносых черных ботинках и дурацких своих брюках. Под ложечкой сладко засосало, ему ужасно нравилось, как выглядели эти девчонки, как вел себя Виталий — Вилли то есть. Похожих персонажей он видел в армии в журнале «Крокодил» — стиляги. Вот здорово!

— Садись, старик, отдыхай. — Виталий-Вилли взял со стола красивую фигурную бутылку с красной жидкостью и налил в четыре маленькие рюмочки. — Ликеру выпьешь?

— А водки нет? — спросил Михаил. — Замерз я, пока шел, — извиняясь, посмотрел он на девушек.

— Есть, есть, все у нас есть. Джейн, возьми в баре водку для фронтовика!

Музыка смолкла, и Виталий встал, чтобы поменять пластинку.

— Видел аппарат? «Грюндиг»! А на это посмотри! — В дальнем углу комнаты стояли два объемистых ящика, которые Михаил не заметил при входе. — Магнитофоны — фирма!

— А зачем два-то тебе?

— Старик, это же живые деньги! Я пласты пишу, ленты продаю — знаешь, с каким свистом разлетаются. Правда, дело подсудное, но где наша не пропадала, а?

— Так ты теперь на музыку перешел?

— Ну, не только, Миша, не только. На одной музыке далеко не уедешь. Ну, о делах завтра поговорим. И для тебя работка найдется. Я тебя так ждал! Одни лохи вокруг, порядочных людей днем с огнем не найдешь! Ты, надеюсь, у меня остаешься?

— Ну, если удобно… Домой надо только позвонить.

— Позвони, позвони. Герлы вот тебя развлекут, скучать не будешь. Эх, Майк, — можно, я тебя буду так называть? — Майк, такие дела закрутим, ты чего!.. Весь Невский будет наш!

На водку Виталий оказался слаб — уже через полчаса, когда Михаил еще только расслабился, почувствовал себя спокойно, в своей тарелке, перестал комплексовать и нашел нужные интонации, слова и темы разговоров с девчонками, Виталий размяк, стал слезлив, обнял Энни (ее звали Аней, как выяснил Михаил) и принялся жаловаться ей на свою паскудную жизнь, хотя, чего в ней было такого паскудного, Михаил никак не мог понять. Все есть у человека, чего же ему еще надо?

— Чуваки, думаете, мне деньги нужны? На хрен мне эти деньги! — уже кричал Виталик. — В Штаты хочу! Вот где нормальная жизнь. Не могу с этим быдлом больше жить, не могу! Миша, давай в Штаты рванем? Женимся на американках, уедем… А, не выйдет ничего, все равно… У-у-у, скучно мне, скучно…

Через минуту, впрочем, он уже забыл о своих горестях, вскочил, схватил с полки пластинку и кинул ее Михаилу на колени.

— Смотри. Вот люди! Битлы! Настоящие! Я за этот пласт денег заплатил больше, чем ты в армии за два года проел! Только этим и спасаюсь. Ты грамотный? — неожиданно спросил он у Михаила.

— В каком смысле?

— Ну, язык знаешь? Инглиш?

— Не-а…

— Надо, надо, старик. Просто необходимо. Я тебе учебник дам, учись. Неграмотным в наше время быть нельзя. — Он встал, поставил битлов на проигрыватель, снова бухнулся в кресло и стал тихонько подвывать чистым голосам Леннона и Маккартни.

— Стоп! — вдруг снова заорал он, прервав пение. — Миша, я тебе хочу сделать подарок. — Он быстро выскочил в соседнюю комнату и вернулся с прозрачным полиэтиленовым пакетом, в котором виднелось что-то мягкое синего цвета. — Примерь. Если не подойдут, посмотрим другой размер, у меня есть… — Он сунул пакет Михаилу. — Носи на здоровье!

Сорвав мягкую, приятную на ощупь пленку, Миша понял, что у него в руках настоящие джинсы. Вот это да! Джинсы он видел опять же в «Крокодиле», на журнальных фотографиях из мира «чистогана и наживы», и пару раз на улице. Но на улице встреченные им пару лет назад два молодых человека были не в таких штанах — он понял сейчас, что те были не настоящими, а это было настоящим — темно-синим, тяжелым, жестким, толстым… Такие штаны, кажется, можно носить всю жизнь, и сносу им не будет…

— Ха-ха, — веселился Виталий, — ты их дома в угол поставь — стоять будут! Давай надевай!

…Миша вышел из соседней комнаты и неуверенно спросил компанию, молча и с интересом рассматривавшую его:

— Ну, как?

— Ребята, вот это чувак! До чего клевый! — восторженно пропела Энни.

— То, что надо, старичок, — значительно прокомментировал Виталий. — Теперь ты выглядишь по полной схеме.

Михаил и сам ощущал себя другим человеком, джинсы были словно военная форма на втором году службы — движения стали уверенными, широкими, жесты законченными. Он развалился на диване, закинув ногу на ногу, с рюмкой в руке. Виталий танцевал с Энни, к Михаилу же подсела Джейн — высокая, худая, со скучающим лицом. Она пила наравне с ним, а когда он стал клевать носом, увела в соседнюю комнату, пихнула в кровать и сама легла рядом.

Когда он проснулся утром, ее рядом не было. Он вышел в коридор и вспомнил, что забыл позвонить домой. Сейчас звонить было бессмысленно — родители уже давно должны были уйти на свой завод. В коридоре появился Виталий в халате, заспанный, нечесаный.

— Ну, как отдохнув? — Глаза его хитро заблестели. — Похмелиться хочешь.

— Да нет, Виталий, спасибо. А где Джейн?

— Понравилась, да? В институт поехала. Она учится у нас, студентка. Ты ей тоже понравился.

— Слушай, я домой заскочу, надо вещи разобрать, денег взять. Потом заеду, поговорим. Ты вчера что-то про дела начинал…

— Давай, давай, я посплю пока еще немножко. Приходи обязательно, я сегодня дома.

На улице Михаил подошел к автомату с газированной водой, нащупал в кармане трехкопеечную монету и получил за нее стакан ледяной, вкуснейшей газировки. Медленно глотая ее и полоща рот, приятно покалываемый пузырьками газа, он услышал за спиной глухой голос: «У, пижон, бездельник». Обернувшись, он увидел удаляющуюся сутулую фигуру, поразительно со спины напоминавшую его отца, — местами седоватые короткие редеющие волосы, узкие плечи, стоптанные ботинки, полетевший на асфальт окурок «Беломора»… «Интересно, а Джейн приедет к Виталию сегодня? В любом случае скорей домой, а потом снова туда — в настоящую, цветную, объемную жизнь. Здесь, в этом картонном мире, делать нечего». Михаил встряхнул головой и бодро, широкими шагами двинулся по Фонтанке.

— Алексей, а ты что, ждал дома кого-то другого? — Юрий Владимирович Валинский сидел на кухне напротив сына на маленькой табуреточке. Катерина варила кофе. Перед Юрием Владимировичем стояла бутылка дорогого коньяка, которую он не открывал, а медленно крутил вокруг оси, постукивая донышком по столу. — Чего звонил-то?

— Да мало ли что, пап. Думал — может, воры залезли. Время такое.

— Пуганый ты какой-то стал. Ничего у тебя не случилось? С лицом-то что?

— С лицом, пап, ерунда. Ничего не случилось, все в порядке. Приятель вот умер у нас, и настроение паршивое.

— А кто? Я знаю?

— Да нет, наверное, не знаешь. Толик Машков.

Юрий Владимирович помолчал, потом открыл коньяк и разлил его по рюмкам.

— Нет, не помню. Ну, все равно помянем, ребята. Берегите себя.

Выпив, отец сказал:

— Леша, я ненадолго совсем заехал, завтра вечером в Москву лечу, тебе ничего не нужно? Денег, может быть?

Алексей задумался, потом спросил:

— Пап, а как у тебя вообще сейчас дела? В смысле финансов?

— Сейчас, тьфу-тьфу-тьфу, хорошо. А после выборов что будет, не знаю. У нас же все так — нет этой самой, как она называется, уверенности в завтрашнем дне. А что? Ты не стесняйся, говори.

— Понимаешь, я в Америку должен ехать — помнишь, у меня американец жил? Так вот, виза выездная скоро заканчивается, и вообще, с работой сейчас такая ситуация, что удобно ехать по всем статьям. В этой связи, папа, — Алексей начал говорить торжественно и медленно, — хотел бы я у тебя попросить взаймы… — он помедлил, — штуку.

— Штуку? Это серьезно. Взаймы не взаймы, это ты брось. Если часть какую-то отдашь потом, когда я разорюсь, то и нормально. Просто с наличкой сейчас проблема. Я завтра днем буду на фирме, если налик будет, я тебе дам. До завтра потерпишь?

— Папа, что там до завтра! Мне же в принципе это нужно, в перспективе. Конечно, давай завтра решим. Я буду весь день дома, так что еще и в Москву тебя провожу. Заранее тебе огромное спасибо, пап. А то у меня, честно говоря, на билет даже не хватает.

— Леш, ладно, не переживай, найду я тебе завтра деньги. Не бери в голову.

Роберт блаженствовал. Глаза открывать не хотелось — приятное тепло, совершенно непохожее на тепло от батарей центрального отопления, ставшего для Роберта привычным, разливалось по его поношенному, несвежему телу, которое, впрочем, казалось помолодевшим. Роберт закинул руки за голову и сладко потянулся. Левая рука, наткнувшись на препятствие («Стена», — подумал Роберт), замерла, а правая рухнула в пустоту, свесившись вниз. «Это еще что?» — удивился он. Привыкнув спать исключительно на полу, Роберт был озадачен, найдя себя на вагонной верхней полке — ничего другого в голову не приходило. Как было ни лень, глаза все-таки пришлось открывать — неизвестности Роберт не любил.

Он находился в маленькой, метров десять квадратных, комнатке, по двум стенам которой шли двухъярусные нары, пустующие, кроме его «шконки». Узенькое мутное окно почти под самым потолком, светилось серым блеклым светом, лампочка без абажура не горела. Осторожно стянув с себя бурое суконное одеяло, Роберт приподнялся и свесил ноги со своих нар. На противоположной от окна стене он увидел низкую дверь, которая, к его удивлению, — Роберт ни секунды не сомневался, что он за что-то арестован (уж больно помещение походило на камеру) — была широко распахнута.

Осторожно опустившись на пол, он понял, что лежал в носках — еще одна новость. Ботинки стояли рядом, и, натянув их на ноги, Роберт медленно выглянул в проем двери. Небольшой коридор со стенами, выкрашенными типовым подвальным зеленоватым цветом, одним своим концом упирался в тупик с таким же узеньким оконцем наверху. Противоположного же конца видно не было — коридорчик сворачивал под прямым углом. Напротив камеры Роберта была еще одна дверь, запертая на большой висячий замок. Роберт дошел до поворота и увидел, что помещение, где он находился, не такое уж и маленькое — за поворотом коридор оказался длинным и снова куда-то сворачивал. Дверей на этот раз было много и по обе стороны. Некоторые из них были открыты, и Роберт услышал невнятные голоса, несущиеся с разных сторон и сливающиеся в общее монотонное жужжание. «Хуже не будет», подумал он, хотя, впрочем, пока жаловаться было особенно не на что.

Роберт двинулся по коридору и, поравнявшись с первой из открытых дверей, осторожно заглянул внутрь. В небольшой комнатке за письменным столом, на котором не было ничего, кроме старенького телефонного аппарата, сидели друг напротив друга два молодых, лет двадцати, человека. Одетые в неброские дешевые костюмы, они были похожи, как родные братья, — одинаковые короткие стрижки, широкие плечи, большие кисти рук, которыми они одинаково подпирали одинаковые квадратные подбородки. Они синхронно повернули головы и уставились на Роберта.

Он вдруг почему-то почувствовал расположение к этим одинаковым парням. Кого-то они ему напоминали, кого-то хорошо знакомого и близкого. В их глазах не было ни теплоты, ни участия, зато была уверенность, внутренняя сила и равнодушие. Равнодушие, в первую очередь, к себе. И вдруг он вспомнил.

Вспомнил, как давным-давно, так, что трудно даже сказать, во сне ли это было, наяву ли, просыпался в своей квартире от обжигающей, выламывающей зубы то ли сухости, то ли просто какого-то космоса, наполняющего рот и оттуда пробиравшегося в самый мозг по носоглотке, через гортань, через сосочки языка. Единственная мысль — ни в коем случае не шевелиться, не двигаться, чтобы голова не развалилась окончательно. Но, удивляясь сам себе, Роберт медленно начинал подниматься, опираясь на дрожащие руки, — приказ телу давал не мозг, полностью заполненный болью, а что-то в груди, рядом с сердцем, о котором он тогда не думал — оно еще не болело. Приказ шел откуда-то из-под диафрагмы, из глубины живота, где зарождалось что-то вроде страха, неосознанного еще, но настолько сильного, что ему подчинялась и голова, и обессиленное тело, которое само по себе вставало и шло, передвигая негнущиеся (идиоты эти со своей зарядкой, надо же, кто только придумал эту глупость?) ноги в ванную. Чужой, именно чужой — Роберт видел ее со стороны — рукой откручивало кран и зачерпывало горсть ледяной воды. Повинуясь этому же приказу, открывался рот, разлепляя, кажется, уже навек слипшиеся горячие губы, и проглатывал обжигающую живую, стремящуюся вылиться, просочившись между корявыми, неуклюжими пальцами, массу. И мгновенно приходило избавление. Глаза открывались, вернее, будучи и раньше открытыми, просто фокусировались и начинали различать окружающие предметы — едва видимые в остатках утреннего света, проникающего через дверной проем сзади. Разум включался внезапно, и Роберт, став наконец единым целым, брел в коридор и включал свет. Вернувшись в ванную, он видел эти предметы уже во всей их наглой, вызывающей примитивности — облезлая деревянная полочка справа, привинченная шурупами к стене, покрытой своими руками когда-то белым кафелем, на полочке — лысеющий рыжий помазок с жесткой, словно седеющей щетиной и остатками вчерашнего мыла, белая, с коричневой полоской грязи посредине ручки зубная щетка, годившаяся дедушке помазку в старшие сестры, круглая мятая бумажная коробочка с меловыми комками зубного порошка и кажущийся среди этих анахронизмов чужим и нелепым, сверкающий металлическими округлыми боками бритвенный станок, подаренный Роберту на прошлое 23 февраля в профкоме. Но старички явно не терпели этого наглеца и уже, кажется, сломили его — покрытый ржавчиной краешек лезвия, так контрастировавший с напускной красотой станка, красноречиво это подтверждал — буроватые полоски по обеим сторонам прямоугольной гордой головки прибора были его первой уступкой ветеранам, а дальше будет больше…

Роберт нащупывал на раковине крохотный, с острыми краями кусочек мыла (бля, сегодня же куплю новое), совал его под струю холодной воды (до помазка ли сейчас) и начинал тереть им наждачные крупнозернистые щеки. Именно в этот момент он первый раз за день смотрел на себя в зеркало — маленький прямоугольник, эпоксидкой приклеенный над раковиной, с отбитым нижним правым уголком, забрызганный мельчайшими белыми капельками, вылетающими изо рта Роберта при чистке его крупных ровных желтых зубов, много удивительных лиц повидавший на своем длинном и нудном веку.

Первое, что видел Роберт, посмотрев в зеркало, были его глаза. Широко расставленные, большие, серые, с красными прожилками на белках — красивые, в общем, глаза. Они по определению не могли быть близорукими — предназначенные судьбой для слежения за крутящейся заготовкой, за стружкой, выползающей из-под резца, легко читающие мелкие деления на шкале штангенциркуля. Глаза закаленные, не слезящиеся от едкого дыма «Беломорканала» или автомобильной гари. Глаза настоящего мужчины. Мужика. Они мгновенно узнавали среди окружающих таких же настоящих мужиков, и сейчас Роберт узнал взгляд сидящих за столом парней — свои, точно, свои. Настоящие. Вспомнился вдруг еврейчик во дворе на Пушкинской — его слезящиеся маслины, в которых хрен чего прочитаешь, не поймешь, о чем он думает, поганец. А эти — нет. Все ясно с ними. Если злятся, то злятся, если смеются, то сразу видно, что нож в спину не воткнут.

— Выспались? — спросил у Роберта один из близнецов.

— Ну-у-у, — неопределенно протянул тот, не зная, что его ожидает дальше, но страха неопределенности не чувствуя — ребята с такими глазами не продадут.

— Идите поешьте — прямо по коридору до конца, последняя дверь.

— Спасибо. — Роберт хотел было сказать «браток», но решил пока с этим повременить. Повернувшись, он пошел в указанном направлении. Точно следуя предписанному маршруту, Роберт дошел до конца коридора, открыл дверь и оказался в помещении, чем-то напоминающем маленькое кафе — несколько столиков, прорубленное в стене окошечко раздачи, какие-то картинки по стенам, на столиках солонки, все чистенько, строго, вот только кассы не было.

— Кто такой будешь? — пробасил голос из окошечка. Говорившего видно не было, и Роберт ответил безличному собеседнику:

— Да меня вот послали…

— Ха-ха, послали. Правильно послали. Чего надо?

— Поесть, сказали, можно…

— Ну, иди сюда. Иди, иди, не боись. — Голос за стенкой не выказывал агрессии, и Роберт робко подошел к раздаче. Оттуда выглянуло лицо, нет, даже не лицо, а словно вылепленный из теста и слегка подрумяненный колобок, с той только разницей, что колобок — он как бы по определению должен быть небольшой, а этот шар, шарище был такого размера, что почти заслонял амбразуру в стене. — Кашу будешь?

— Кашу буду.

— У Сергея Степановича-то был? Я вижу, ты тут человек новый, на, держи, Петя меня зовут, — без остановки вываливал круглые увесистые слова колобок Гаргантюа.

— У кого? — Роберт принял у Пети тарелку с гречневой кашей, блестевшей от обильной порции масла, яркий золотистый шмат которого лежал посредине коричневой горки и на глазах таял, растекался в пару, поднимавшемся от тарелки.

— А, понятно. Ну ладно, ешь пока, чай вот возьми. Тебе потом покажут, куда пройти. Да не боись, не боись. Не съедят. — Петя хмыкнул и исчез из окошечка.

Поев и слегка опьянев от горячего — редко он так завтракал последние месяцы, Роберт неуверенно взял пустую тарелку и стакан, ища глазами, куда бы их отнести.

— Да оставь, оставь, — послышался голос Пети.

«Вот так. Он за мной, значит, следил, — подумал Роберт с внезапной злобой. — Да что за черт? Где я, в конце концов?!»

— Иди обратно, все тебе расскажут. Не в тюрьме ты. Не понравится, пойдешь домой. Или где ты там обитаешь. Короче, иди давай.

Роберт отправился обратно по коридору и, дойдя до двери комнаты близнецов, затоптался на месте — дверь была по-прежнему открыта, молодые люди так же сидели у телефона. Услышав шаги Роберта, они повернули головы, и он снова увидел знакомые взгляды. «Ничего, ничего страшного. Все будет нормально. Где наша не пропадала!» — Роберт остановился наконец окончательно и внятно, по крайней мере так ему хотелось, произнес:

— Поел.

— Поели, вот и хорошо. — Первый близнец привстал и протянул ему руку. — Филипп. Проходите, проходите, давайте знакомиться.

— Роберт Карлович. — Роберт прошел к столу и пожал теплую, крепкую руку Филиппа. Та же процедура повторилась и со вторым юношей, назвавшимся Митей.

— Эх, Роберт Карлович, Роберт Карлович! Вы хоть помните, как здесь оказались?

Роберт посмотрел Мите прямо в глаза — он верил ему, нельзя было не верить. И обманывать его было бессмысленно — уж Митя-то явно лучше знал о вчерашних приключениях Роберта.

— Не помню. — Голос Роберта не выказывал ни смущения, ни раскаяния — в нем слышалось даже что-то вроде гордости.

— Это мы вас сюда притащили. Если бы мы вас не взяли, то быть бы вам в милиции. А поскольку денег у вас нет, побили бы вас просто да и выкинули снова на улицу. А там, что бы с вами сталось, одному Богу ведомо. Так-то вот. Следить нужно за собой, Роберт Карлович.

— Закурить не дадите?

— Закурить дадим, но советуем бросить. Просто так, по знакомству. Вредно это вам. — Андрей протянул Роберту пачку «Мальборо». — Курите. — Митя щелкнул зажигалкой.

— Значит, так, — продолжал Филипп. — Я сейчас схожу к Сергею Степановичу, узнаю, как и что, а потом вы, Роберт Карлович, с ним поговорите. Может быть, поможем вам. Пропадете же.

Алексей довез Катю на такси до самого дома — рано или поздно, но ей нужно было возвращаться, тем более, что, как она сказала, да и сам Алексей это видел, чувствовала она себя неважно.

— Поеду я домой, Алеша, полежу, полечусь, вечерком созвонимся и завтра увидимся, — сказала она ему.

— А что с тобой, Катя?

— Ну, Алеша, это чисто женские дела, — она улыбнулась, — не волнуйся, пожалуйста, ничего страшного нет.

Они поднялись на пятый этаж, и Алексей поцеловал ее.

— Ну, давай лечись. Завтра чтобы была как огурчик. Я же уезжаю через три дня.

— Конечно, Алеша, не грусти. Звони вечером. Все, пока.

Дверь за Катей мягко закрылась, и Алексей медленно пешком стал спускаться по лестнице. Ему нужно было съездить на работу и оформить отпуск — с этим проблем никаких не было, и он снова впал в состояние отрешенности, в состояние, которое охватило его тогда, на «Горьковской», перед встречей с бравыми светотехниками. Он вышел из подъезда и пошел вперед, не глядя по сторонам, не обратив внимания, как с лавочки, стоящей у парадного, поднялась высокая фигура в плаще.

— Алексей!

Он удивленно обернулся и почувствовал, что его начало тошнить. К нему приближался Сергей Андреевич — как-то странно пошатываясь, путаясь в полах длинного старомодного плаща, покачивая головой при каждом широком нетвердом шаге. «Когда же это кончится? Господи! Да что ему надо?»

— Алексей, подожди минуточку, — своим войлочным голосом кричал Сергей Андреевич, но крик у него получался тихим, как бывает при сильной простуде, когда горло отказывается подчиняться желанию поговорить, крикнуть, даже кашлянуть.

— Давай прогуляемся немного. Ой, извини, здравствуй! — Он протянул Алексею руку.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич, но, простите, я спешу.

«Откуда же он узнал, что мы сюда поедем?» — почти с ужасом думал Алексей. Он перебирал мелочь в кармане куртки, шаркал ботинками по асфальту, сжимал пальцы в кулаки, пытаясь определить — реальность ли все это или опять дурной сон.

— Алексей… — Сергей Андреевич пошел рядом с ним, противно прижимаясь боком к плечу Алексея и пытаясь заглянуть ему в лицо. Иногда он задевал его за ногу своей острой коленкой и едва не наступал на ноги. Вдруг Алексей понял, что кагебешник Сережа совершенно пьян — от него несло сивухой, как бывает либо от большого количества пива, либо от плохой, дешевой водки. «Что это гебист всякую дрянь пьет?» — машинально подумал он и обрадовался — эта мысль хоть немного отвлекла его от тупого ужаса, который обволакивал его в присутствии этого странного неприятного человека.

— Алексей, я вот что хочу тебе сказать… — продолжал он, — я выпил, да, ну и что? Могу я раз в жизни выпить? Ты мне так нравишься… — Алексей при этом инстинктивно отстранился от нависающего над ним Сережи.

— И Толик мне нравился. Но я же не виноват, что он так… Нелепо все. Противно. — Он остановился и взял Алексея за рукав. — Алеша, да не вырывайся ты, Господи, да не бойся ты меня, я сам себя боюсь.

— Слушай, друг…

Алексей разозлился по-настоящему. Этот тип портил ему все — и прощание с городом, которое Алексей запланировал на сегодня: сходить на Петропавловку, оттуда прогуляться через Дворцовую на Невский, а дальше куда ноги понесут. Он мял, как прочитанную газету, все его мысли о Катьке, — то, что чувство, испытываемое им по отношению к этой женщине, называлось любовью, он теперь не сомневался, после того как он увидел Катины глаза, наполненные непонятной ему болью, ее серое лицо, внезапно изменившее цвет с обычного золотисто-розового на какой-то страшный, он понял, что действительно любит ее. А этот тип — он словно убивает все вокруг себя, высушивает, гипнотизирует все живое, кажется, даже небо темнеет, мир утрачивает краски, тоска смертная заползает в душу от его взгляда…

— Слушай, друг, а пошел-ка ты… — Алексей грубо выругался, глядя прямо в болото Сережиных глаз.

— Алеша, я так и думал, что ты будешь ругаться, — вяло как-то выдавил из себя поскучневший Сережа. — Я специально за тобой следил, мне нужно тебе сказать…

— Что, непонятно? — Алексей двинулся на Сергея Андреевича, готовясь ударить, разбить, смять это лицо, преследовавшее его без конца. — Непонятно, да?

— Постой, постой, — Сергей Андреевич протянул вперед обе руки, отстраняя от себя Алексея, — выслушай меня. Меня никто давно уже не слушал…

«Еще бы», — подумал Алексей.

— Алексей, только слушай внимательно и ничего не предпринимай. Потом можешь делать все, что сочтешь нужным. Мне все равно. Мне вообще все равно. — Он вдруг улыбнулся. — Ты знаешь, как это страшно, когда ВСЕ РАВНО?

Он вдруг сжался, словно спрятался в панцирь, взгляд его уперся в землю, и он заговорил монотонным голосом, как школьник, отвечающий у доски вызубренный дома досконально, но постылый и непонятный урок:

— Алеша, я знаю, ты уезжаешь. Будь осторожен. Я знаю все. Ну, может быть, почти все. Дома тебе появляться сейчас опасно. На работе тоже. У друзей тоже. Они тебя ищут. И они тебя найдут. Я тебе говорю это, потому что я — один из них. Просто жить мне, видимо, осталось недолго, да нет, нет, я здоров. Мне просто надоело все. Смертельно надоело. Вся жизнь — псу под хвост. А они тебя найдут. Я же тебя всегда нахожу, если мне нужно, — видишь? А их много, и они тоже не дураки. Скрывайся. Скрывайся и здесь, и в Америке, если долетишь, конечно. Я тебя не пугаю, ты же взрослый, сильный парень. Придумай что-нибудь. Я сказал все. Теперь делай как знаешь. Но я не хочу, чтобы еще и ты… — Он повернулся и шатаясь двинулся прочь. Алексей стоял и смотрел вслед нелепой длинной фигуре, которая шла не разбирая дороги, наступая в лужи и запинаясь о поребрики, подскальзываясь на чем-то, что для любого другого не было бы препятствием.

Алексей поверил Сереже. Поверил сразу, с первых его слов, и слушал до конца, ни о чем не переспрашивая и не перебивая. Что тут еще спрашивать? Все ясно. Прощай, Катерина. Надо ложиться на такое дно, о котором он даже и не думал раньше. Куда вот только?

Он повернулся и быстрыми шагами пошел к проспекту — нужно ловить машину, в дороге что-нибудь придумается — и тут же услышал за спиной топот и тяжелое дыхание. «Ну вот, началось». Он резко крутанулся на месте, принимая боевую стойку. Сергей Андреевич, растрепанный, красный, с развевающимися полами плаща сделал еще два шага и остановился перед Алексеем:

— Это я, я, не беспокойся. Я хочу, чтобы ты знал все. Вообще все. Толик — это из-за меня. Он сидел у нас на крючке по кокаину. Когда тебя стали, искать, начали поднимать архивы. Толик был связан с трофейщиками. Я поехал к нему, и он дал мне все адреса, всех кого он знал. И тебя. Он плакал, Алеша, плакал и писал. Это я виноват. Все. — Он снова повернулся и пошел от Алексея, теперь уже медленно, ссутулившись, словно ожидая удара сзади.

Алексей посмотрел вокруг. Газон, небо, дома, маленький садик с детскими качелями — все было черно-белым. Почувствовав на щеках слезы, он сжал кулаки и пошел к проспекту.

— Вот, Игнат, такие дела. Домой попасть нужно обязательно, а как — не знаю. Может, и не ждут меня там, а может, и ждут.

— Так проверить нужно. Давай я проверю. Съездим вместе, я поднимусь, а ты, скажем, из автомата позвонишь.

— Ну нет, Игнат. Ты здесь ни при чем, зачем я буду тебя подставлять. Я с ними сам должен разобраться. Столько дров наломал, ты, Игнат, даже себе не представляешь… Ты, если сможешь и время у тебя есть, проследи за Катей, чтобы с ней ничего не случилось. А то я пропал так неожиданно — мало ли что она подумает. А вдруг эти гады и на нее уже вышли, это же любимая тема, как в кино, — девушку в заложники… Помоги, а, Игнат?

— Леха, о чем ты говоришь! Знаешь что? Давай я ее сюда заберу. Меня-то они точно не знают. Леха, да ты что, — он хлопнул Алексея по плечу, — ты что, ревновать, что ли, надумал? Чего погрустнел-то? Не сходи с ума. Все будет чинно-благородно. Ты мне веришь?

— Да, конечно, Игнат, конечно. Давай забирай ее от греха подальше.

— Ну, тогда тронулись, Леха. Времени терять нельзя. Ты поел? — Игнат кивнул на кухонный стол, уставленный открытыми консервными банками с паштетом, сардинами и тушенкой.

— Да не хочется, Игнат. Аппетита нет. Поехали.

— Подожди. — Игнат отрезал здоровенный ломоть хлеба, намазал маслом, навалил сверху мясного паштета и протянул Алексею. — Давай быстро ешь. Нам предстоят великие дела!

— Спасибо. — Алексей запихнул в рот огромный бутерброд почти целиком, спеша закончить с трапезой побыстрее и начать действовать.

— Как ты думаешь домой попасть? — спросил Игнат, когда они вышли на улицу.

— Ничего пока не думаю. Приеду, осмотрюсь, а там как Бог даст.

— В Бога веришь? — серьезно спросил Игнат, скосив глаза на Алексея.

— Нет, Игнат, не верю.

— Вот и я не верю.

Когда Алексей вышел из метро «Купчино», на улице было уже совсем темно. «Это и к лучшему», — подумал он. Планов никаких по дороге так и не родилось, хотя Алексей и надеялся на это — обычно он быстро принимал решения, интуиция подсказывала ему нужные ходы, которые в большинстве своем оказывались верными.

Но сейчас он не знал, что будет делать, и шел по пустынным темным широким улицам Купчина — в очередной раз он порадовался, что живет здесь, а не в тесных лабиринтах центра. В Купчине же видно далеко, и от углов зданий можно держаться на приличном расстоянии — хоть немного можно себя обезопасить от нежелательных и неожиданных встреч.

Перед его домом простиралась большая травяная площадка — вернее сказать, маленькое незастроенное поле, — метров сто разделяло здесь девятиэтажные, стоящие параллельно дома. Сто метров зеленой подстриженной травы, исчерченной тропинками, образовавшимися стихийно — одна направлялась по диагонали прямоугольного газона, две другие, дугообразные, соединяли корпуса, тем самым экономя гражданам время. Алексей вышел к своему дому с дальней стороны зеленого прямоугольника и, сбавив шаг, быстро осмотрел пространство перед подъездом. На дорожке, идущей вдоль дома, стояло несколько машин, все они были Алексею знакомы уже много лет: соседский «Москвич», две «девятки», «Запорожец» тетки из соседней парадной. Людей видно не было, и ничего подозрительного он не заметил, но что-то внутри говорило ему: «Не ходи туда, не ходи, не ходи…»

Он постоял на месте, выкурил сигарету — никто не проходил мимо его подъезда, свет в окнах не горел. «Ну, это-то понятно. Если они там, то не дураки же светиться на весь двор…» Он медленно пошел к дому, обходя газон. По-прежнему вокруг все было тихо, но появилась уверенность, что через несколько секунд он увидит своих врагов. Откуда она взялась, непонятно — ничто вокруг не предвещало, казалось бы, неожиданной встречи, неоткуда было взяться этим бандитам. Однако взялись.

Почувствовав на левом плече чью-то руку, он успел подумать: «Умеют маскироваться, гады. Да, не один я такой умный». Не поворачиваясь, он правой рукой схватил кисть, лежавшую на его плече — «Какая здоровенная…», — крепко сжал и только тогда резко крутанулся влево, подняв локоть и одновременно падая на колени. По идее он должен был сломать нападавшему руку в локтевом суставе, но тот оказался словно выкованным из железа. Алексей наткнулся на его предплечье, поняв сразу, что эту металлическую балку таким способом ему не переломить. Но все же он свалил нападавшего с ног, потянув его за собой вниз. Огромная туша повалилась на асфальт, не издав не единого звука.

Алексей выпустил массивную тяжелую кисть и сделал кувырок назад, вставая на ноги. Нападавший тоже уже успел подняться и шел на Алексея как-то растерянно — видимо, не ожидал такого отпора. «Эх, Братец, была не была». — Алексей быстро шагнул вперед, занося руку для широкого, размашистого удара, но, не закончив движения, мыском сапога врезал по подъему ноги идущего на него великана. Тот охнул и дернулся, словно от удара током. «Попал», — удовлетворенно отметил Алексей. Голова была холодной и чистой, как на занятиях каратэ — он не видел ничего, кроме глаз противника. Смотреть нужно всегда в глаза. Все это он обдумывал меньше секунды, не опустив еще на асфальт ногу. Решения приходили быстро. Он, так и не коснувшись ботинком асфальта, нанес еще один удар — в солнечное сплетение, — великан снова пропустил его и как-то сжался, стал ниже ростом. И еще удар, той же ногой — в пах. Великан падал — только кряхтел, и в глазах его не было ни боли, ни удивления и уж совсем не было страха.

И вдруг Алексей понял, что сил у него не хватит свалить этого борова, что тот, принимая все его удары как должное, подождет, пока он выдохнется, а потом возьмет за шкирку и придушит одной рукой. Вспомнился любимый писатель Эдичка Лимонов — Алексей, как в одном из рассказов Эдички, сцепил кисти рук в замок и снизу вверх изо всей силы нанес удар великану под левое ухо. Того качнуло в сторону, и тут, продолжая смотреть на Алексея, великан улыбнулся. Страшно как-то улыбнулся, запредельно. Алексей еще прокручивал с космической скоростью варианты нападения, как вдруг мир зазвенел громыхающим телефонным вибрирующим звоном и улыбающийся великан поехал куда-то вверх. Алексей попытался было задрать голову, чтобы проследить за его исчезновением в темных небесах, но широко открытые его глаза видели только сплошной черный фон, в котором исчез и великан, и дома вокруг, и газон…

— Слушай, а умеет драться наш трофейщик, — обратился к продолжавшему улыбаться Железному Звягин. — Как считаешь?

— Саша, знаешь, больно бьется, сука. Я с ним на дело бы пошел. Лихой парень.

— Не знаю, не знаю. Не думаю. Ладно, хватит рассуждать, давай подгони машину. — Звягин поднял лежащего на асфальте Алексея и, обхватив его одной рукой, поволок тихонько по мостовой, словно пьяного. — Давай быстрее, Коля.

— Куда едем? — спросил Железный, когда они погрузили Алексея на заднее сиденье, предварительно сцепив ему кисти рук наручниками.

— На Васильевский, к Петровичу. Разбираться будем. — Он взял трубку радиотелефона. — Алло, Виталий? Все в порядке, везем нашего приятеля на Васильевский. Будешь? Хорошо. Ждем.

Алексей очнулся оттого, что почувствовал холод. Открыв глаза, он понял, что в лицо ему кто-то плеснул холодной водой. Прямо перед ним была стена, оклеенная зелеными выцветшими обоями. Алексей понял, что сидит на стуле, и попробовал встать, но оказалось, что ноги его привязаны к ножкам, а руки схвачены за спинкой стула. Голова сильно болела, особенно затылок, и было сложно повернуть ее и посмотреть, что же происходит за спиной, — там слышались шаги, возня, шорохи и чье-то дыхание, но те, кто был в комнате, молчали, только ходили, что-то переставляли с места на место, покашливали, сопели.

Он услышал звук открывающейся входной двери и наконец голоса.

— На месте? — спросил отчетливый, уверенный в себе интеллигентный баритон.

— Ждем тебя, Виталий, не дождемся. Пацан все никак не очухается. Петрович на кухне сидит, — ответил ему хриплый, простецкий, скомканный басок.

— Саша здесь?

— Тоже на кухне, чай пьет.

— Ну, пойдемте, посмотрим на нашего гостя.

В комнату вошли несколько человек.

— Поверните его. Что это вы с ним сделали?

— Подрался парень немного, пришлось успокоить, — пробасил знакомый уже голос.

Чьи-то мощные руки взялись за спинку стула и легко повернули его вместе с привязанным Алексеем на 180 градусов. Теперь он разглядел всех. Лысого Сашу Алексей узнал сразу, остальные были незнакомы — кроме великана, который стоял, опершись на косяк двери и скрестив руки на груди. Рядом находился средних лет Мужчина приличной наружности и хорошо одетый — костюм баксов четыреста стоит, машинально оценил Алексей. На подоконнике сидел молодой белокурый атлет, весь в коже с ног до головы. Что-то было в нем отталкивающее в его нарочитой, книжной красоте, во влажных глазах, которыми он, не отрываясь, смотрел на Алексея, в его глубоком, тяжелом дыхании.

— Петрович, заходи, — крикнул, повернув голову к двери, великан. Человек в дорогом костюме чуть посторонился и пропустил входившего на зов потасканного, морщинистого мужичка — пиджак висел на нем, как на вешалке, съезжая с узких плеч, брюки болтались на тощих ногах, на лбу выступили капельки пота.

— Ну, Миша, что ты можешь нам поведать о сем молодом человеке? — спросил главный. Алексей сразу понял, что этот, в костюме, здесь хозяин, остальные — шестерки, кроме, пожалуй, Саши, — это вообще темная лошадка.

— В первый раз его вижу, — пробурчал мужичонка, исподлобья разглядывая Алексея. — Делать мне, Виталий, что ли, больше нечего, как с молодняком возиться…

— Да, дел у тебя в последнее время действительно невпроворот было, — усмехнулся тот, кого называли Виталием, главный. — Сейчас-то хоть оправился немного после своих «дел»? Голова-то начала соображать? Понимаешь, насколько все серьезно?

— Эх, Виталий… — Мужичонка глубоко вздохнул. — Я же тебе говорил — я налево не работаю. Мы с тобой договорились, и я свое слово держу. А этого парня знать не знаю, ведать не ведаю.

— Да? Ну ладно, ступай, Миша, на кухню, попей еще чайку, а мы вот у него, — Виталий показал на привязанного к стулу Алексея, — порасспросим пока, что да как.

— Ну, что с тобой делать, гаденыш? — Тихим ровным голосом спросил лысый Саша, когда мужичонка скрылся за дверью. — Виталий, что делать с ним будем? Ты что? — лысый снова обратился к Алексею. — Что ты наделал, мальчик? Ты понимаешь? Какого человека ты укокошил? В Бога веришь?

Алексей молчал. Что ему сказать? Как отсюда выбраться? Он почти не слушал лысого, пытаясь проанализировать свое состояние. Удивляло то, что страха не было совершенно. Только боль в затылке и желание как-то выпутаться. Он словно не воспринимал все происходящее всерьез, скорее, как сон, когда знаешь, что в любую минуту можешь проснуться и обнаружить себя дома, в своей постели, потянуться, отбросить одеяло, сварить кофе, залезть под душ…

— Что задумался? — Лысый шагнул к нему. — Сейчас заговоришь, юноша…

— Стой, Саша. Нельзя его уродовать. Он еще кое-кому нужен. Так, милый друг. — Теперь говорил Виталий. — Сейчас ты нам расскажешь, как ты оказался в лесу, что ты там искал и почему ты искал именно в этих местах. Скажешь, откуда у тебя информация. Говори лучше сразу, потому что потом все равно расскажешь, но перед этим тебе будет очень больно. Очень.

— Ничего не знаю, — пробормотал Алексей, желая потянуть время. Он не очень понимал, чего от него хотят. Что искал? Да ничего конкретно он не искал — что попалось, то и забрал бы. — Никого не знаю. И этого не знаю. Книги читаю. Знаю, что там бои были большие. Вот и смотрел, чего есть.

Лысый, стоящий уже рядом с ним, взял его за волосы и поднял голову так, что глаза Алексея смотрели прямо в потолок.

— Ну, сейчас будешь говорить правду. Кто тебя туда навел?

— Никто…

Лысый быстро, коротко ударил его в солнечное сплетение, не отпуская волосы. Алексею показалось, что позвоночник его сейчас лопнет, — дыхание исчезло, все тело потянуло судорогой вниз, но лысый крепко держал его голову лицом вверх, и Алексей как-то сжался внутри, мышцы живота и спины страшно напряглись, стремясь сжать, сложить спину пополам…

— Кто навел?! — Еще один удар в то же место, и Алексей почувствовал, что теряет сознание.

Лысый отпустил его голову, и он мгновенно свернулся улиткой, уперев подбородок в грудь, съежился, насколько позволяли веревки. Отдышавшись, он поднял голову и посмотрел на окружающих его бандитов. Нет, это не простые бандиты, что-то говорило ему, что тут дела посерьезней. Кое-кому он еще нужен — вспомнил он слова Виталия. Кому это, интересно? Ладно, по крайней мере, сейчас не убьют, не покалечат, — время еще есть, может, как-нибудь и удастся ему выбраться. Еще один день прошел — послезавтра его самолет в Штаты. Они, похоже, не в курсе. Только бы попасть домой — и бежать, бежать за границу, мир большой, есть где спрятаться, а потом обдумаем, как с ними рассчитаться. То, что надо это сделать, Алексей принимал для себя без всяких сомнений — смерть Толика, в которой он себя считал косвенно виновным, висела на его совести, и он понимал, что готов пожертвовать очень многим, только бы наказать этих гадов…

Он смотрел на их лица. Господи, как он их ненавидел! Это они, те, что сейчас стояли перед его глазами, разрушали его мир, и не только его, а мир Катерины, Гены… Он внезапно понял, кому из них он еще нужен — да КГБ, конечно! Ведь нашли-то его с подачи Сережи. Это они потихоньку, медленно, но верно прививают всему обществу свои законы, свой волчий образ жизни. Дети теперь играют на улице в бандитов, молодые бизнесмены хвастаются друг перед другом не своими деловыми качествами, а своей «крышей». О них пишут книги и снимают фильмы, они сидят в дорогих ресторанах, ездят на хороших машинах… Они ничего не производят, ничего не создают, однако чувствуют себя полноправными хозяевами в мире, который создан совершенно другими людьми и для других людей. Они чужды обычным маленьким радостям и горестям, основное их занятие, из-за которого они считают себя чуть ли не благодетелями, — охрана тех, кто что-то делает на самом деле. Охрана от кого? Да они охраняют добропорядочных граждан от самих себя, то есть друг от друга. Один бандит берет деньги за то, чтобы их не потребовал другой бандит — возможно, его приятель. А приятель, в свою очередь, берет деньги с другого гражданина, чтобы обезопасить его от первого. Так, полюбовно договорившись, они и существуют. Именно существуют, потому что жизнью это можно назвать с большой натяжкой. Они не ведают покоя, они всегда в напряжении, опасности грозят им со всех сторон: от конкурирующих коллег, от органов внутренних дел, в конце концов, от передозировки… Зачем им такая жизнь, не знает никто, даже они сами. Привычка — великая сила.

Но эти не были обычными, рядовыми бандитами. В том, что они связаны с КГБ, у Алексея уже не было никаких сомнений. Да, против этих трудно найти силу, которая была бы в состоянии с ними Покончить. Они работают на государство. В конечном итоге. Сначала, естественно, на себя. А государство время от времени закрывает глаза на их деятельность. А время от времени — поощряет. Когда ему это нужно. Вот главное зло — те люди, из-за которых все население не верит, что можно добиться чего-то в жизни, руководствуясь законами и Конституцией, вот они — отечественные «крестные отцы».

Ни хрена он для них делать не станет. Пусть хоть здесь обломают свои зубы. Он им удовольствия победы не доставит. Алексей стиснул зубы. «Все, игра в солдатиков стала реальностью, — вернулась давешняя мысль, — да еще какой реальностью». Ну что ж, надо держаться до конца, а то как он потом, зная все про Толика и про этих гадов, сможет спокойно гулять с Катериной, смотреть в глаза ей, Ленке, не побоявшейся отомстить высокопоставленному подонку, пойдя на чистую уголовщину, матери Толика — они же все, особенно Катька, считают его сильным и честным… Вот и подвернулся случай проверить свои силу и честность. Вот оно — ОТК для его души…

— Саша, — услышал Алексей голос Виталия. — Саша, подожди. К битью он, по-моему, привык. Пойдемте, господа хорошие, покурим на кухне, с Петровичем поговорим, подумаем, как нам дальше жить, а Антоша с молодым человеком пока побеседует.

— Ладно, — мрачно отреагировал лысый. — Все равно, дружок, мы с тобой потом отдельно побалакаем. Должок за тобой. — Он повернулся и вместе со всеми вышел из комнаты.

Антон продолжал сидеть на подоконнике, разглядывая пленника. «Что за номера? — подумал Алексей, почувствовав холодок в области желудка. — Что это за тип?»

Словно в ответ на его мысли, Антон поднялся с подоконника, потянулся и медленно стащил с себя черную кожаную куртку. «Фигура прямо как у профессионального культа, — отметил Алексей. — Следит за собой парень». Антон, полуголый, играя грудными мышцами подошел к стулу с привязанным к нему Алексеем и присел перед ним на корточки, продолжая смотреть пленнику в глаза. «Что ему надо? Да это же пидор в чистом виде…»

— Как тебя зовут? — низким, чувственным, прерывающимся голосом спросил Антон.

Алексей отвел взгляд в сторону, уперся глазами в темное окно и промолчал.

— Не хочешь говорить? А зря. Мы могли бы с тобой подружиться. Я хороший друг. Очень хороший. Верный. Ну, так как?

Ночь за окном молчала — шум машин, редких в этот час в широком, прямоугольном дворе, густо заросшем тополями, рассаженными во всех больших городах в сталинские времена: тополя, деревья быстрорастущие, должны были в считанные годы превратить асфальтово-каменные пространства в города-сады. Что в принципе и произошло — в Москве побольше, в Ленинграде поменьше, но каждую весну тысячи граждан теперь задыхались и чихали от аллергии, вызванной проникающим всюду — в транспорт, в магазины, в квартиры — неуловимым тополиным пухом. Когда Алексей был еще Алешей — маленьким шустрым хорошистом, любимцем учителей, которые прощали ему беготню по коридорам и мелкие потасовки с одноклассниками за его активность на уроках, эрудицию и остроумие, — он с приятелями любил поджигать белые островки, шевелящиеся от малейшего даже не ветерка, а незаметного движения воздуха. Словно живые, дышащие, они вспыхивали, и огонь тут же становился невидимым, куда-то исчезал. Алексей завороженно смотрел, как расползается этот невидимый огонь черными язвами по белым пушистым горкам, пытался иногда остановить, затоптать его, сохранить оставшийся пух, но это не удавалось ему никогда.

— Эй, ты чего задумался, — вернул его к действительности густой, масляный голос Антона. — Какой-то ты неласковый…

Алексей, не отрывая глаз от окна, сквозь зубы бросил:

— Пошел ты.

— Фу, фу, как грубо… Ты такой замечательный, чего же ты грубишь?.. Ты меня не знаешь совсем. Давай, дружочек, познакомимся. — Он положил ладони Алексею на колени. — Ну, так как тебя зовут?

«Плюнуть ему в морду, что ли? — думал Алексей. — Да нет, это уже как в кино будет… как актеры говорят — наигрыш…» Вдруг он почувствовал, что Антон положил ему на колени свою голову. «Ну вот, началось!» Кудрявый плечистый Антон терся носом о его бедра, подбираясь повыше — к животу, потом начал целовать их — дальше, дальше… Алексей молча терпел — а что делать?.. Антон со стоном оторвался от его ног и начал вытаскивать рубашку из-за пояса джинсов Алексея. Руки его дрожали, он не мог расстегнуть пуговицы, дергал в стороны, потом вдруг снова застонал и рванул изо всех сил. Пуговицы со стуком запрыгали по полу.

— Убью тебя, урода, — тихо сказал Алексей.

— Вот, заговорил, уже хорошо. Многие так начинали, а заканчивалось все отлично. Так что посмотрим, посмотрим, как дело у нас пойдет… — Он наклонился, и Алексей взвыл от неожиданной острой боли — Антон сильно укусил его за грудь, прямо за сосок, и откинулся назад. Алексей скосил глаза вниз — крови, слава Богу, не было. Он знал, как долго и болезненно заживают укусы, — человек его, правда, еще ни разу не кусал, а вот собаки — бывало… А это в принципе одно и то же…

— Не кричи, не кричи, это же не больно, это же на самом деле приятно… Тебе надо поучиться чувствовать настоящий кайф. — И он снова наклонился к груди Алексея.

На этот раз тот терпел боль молча, сжимая кулаки и вспоминая царя Соломона о том, что все проходит. Представлял себя сидящим в кресле у зубного врача — куда как больно, и кажется, что время останавливается и что никогда вонзающаяся прямо в мозг бормашина не прекратит свой ужасный дробный вой. Но он наконец прекращается, и какая эйфория наступает потом, когда выходишь на улицу, когда закуриваешь первую сигарету и не можешь сдержать улыбки.

Антон вдруг прервал свои занятия, полез в карман и достал оттуда длинный кусок рыболовной лески со скользящей петлей на конце. Глаза его затуманились совсем, лицо покрылось румянцем, он тяжело дышал, поглаживал себя по широкой груди. Одной рукой он обхватил Алексея за спину, а второй стал расстегивать молнию на его джинсах. «Ну все, конец», — Алексей качнулся в сторону и вместе со стулом грохнулся на пол, освободившись наконец от липких рук Антона и его лески, назначение которой он понял очень быстро. Больно ударившись об пол плечом, он почувствовал одновременно, что веревки, стягивающие ему руки за спинкой стула, ослабли — то ли спинка расшаталась при падении, то ли те, кто вязал узлы, не рассчитывали на такие перегрузки.

— Ага, поиграем, поиграем! — заурчал Антон, подползая к лежащему на полу пленнику.

Оттолкнувшись от пола руками, которые уже обрели определенную свободу, Алексей крутанулся к стене так, чтобы ножки стула прижались к ней. Нападавший неуклюже и тяжело навалился на него сверху, но Алексей только этого и ждал — он завертелся в ослабевших веревках и подтолкнул всем телом горячую тушу, уже ничего не понимающую, обуреваемую диким желанием. Антон перекатился к стене, и одна из ножек стула треснула под его тяжестью. Изо всей силы рванув ногой, Алексей оторвал ее от стула — теперь она была привязана к его освободившейся левой ноге. Антон возился на нем, дышал и хрипел в уши, лез обеими руками между его ног, но сейчас уже не было времени и смысла обращать на это внимание — оттолкнувшись освободившейся ногой от стены, Алексей снова крутанулся на полу, сбросив с себя обезумевшего маньяка, вскинул ногу и сверху вниз, пяткой грохнул его по голове, попав чуть ниже правого уха.

— И-и-и… — взвыл лежащий на полу Антон, схватился судорожно за голову руками и замер.

— Браво, браво! — донеслось со стороны двери. — Хорошая работа. Где практиковался? — Виталий смотрел на Алексея, возившегося на полу, в ослабевших веревочных петлях. Он, похоже, все это время наблюдал за ходом поединка, и по его лицу нельзя было определить, на чьей он стороне. — Коля, — крикнул Виталий, обернувшись, — развяжи парня. Первое действие окончено. Поговорим спокойно.

Алексей стоял на просторной кухне. За столом, уставленным чашками с кофе, пепельницами, вазочками с сухарями и конфетами сидели все остальные: у стеночки — помятый мужичонка Петрович, как понял Алексей, командир банды Виталий, прямоугольный гигант, с которым он дрался возле своего дома, — Коля и самый жуткий из всех — лысый Саша. Он и держал речь, сопровождаемую одобрительными кивками Виталия.

— Вот так, голуби, — обращался он одновременно к Петровичу и Алексею, но не смотрел на них, сосредоточив взгляд на столбике пепла, выраставшем на конце его сигареты, — в лес мы завтра едем все вместе. И вы нас проводите туда, куда нам всем нужно попасть. Ты, парень, — он быстро полоснул Алексея ледяным взглядом и снова уперся глазами в кончик сигареты, — ты не расслабляйся, про должок помни. Я так думаю, что в жизни тебе от него не отмыться. Так что еще будем думать, что с тобой делать. Да, помнится мне, у тебя планшет был тогда в лесу. Карты нам нужны — все, что у тебя есть. Они у тебя дома?

— Нет. — Алексей быстро соображал: если завтра поедем в лес, это самый главный шанс от них оторваться. Они-то не профессионалы в лесных делах — сейчас он это понимал, вспоминая их экипировку при первой встрече и то, что лезли они явно наугад, не зная точно куда. — Нет, не дома. У друга.

— Значит, придется съездить к другу.

— Ну, я не знаю, дома ли он… И вообще, зачем его в это дело втаскивать — он-то ни при чем…

— Никто его никуда втаскивать не собирается. Еще только друзей твоих нам не хватало. Позвонишь, скажешь, чтобы вынес планшет на улицу, и заберешь. Будешь проявлять самодеятельность, придется тебя пристрелить. И моли Бога, чтобы он сейчас был дома! Давай звони.

— И ты, Петрович, поедешь, — продолжал лысый. — На месте разберемся. Надоели вы мне, уроды. Никаких дел с вами нормально не сделать… — Он стряхнул наконец пепел, взял чашку и стал — медленно тянуть кофе, давая понять, что высказал все свои пожелания.

— Ну что замер? — спросил Алексея Виталий. — Сказали же тебе — звони.

Алексей не успел поднять трубку телефона, стоящего на холодильнике, как сработал рефлекс — правая рука его взлетела локтем вверх, блокируя прямой удар ворвавшегося на кухню растрепанного Антона. В следующий миг, так же рефлекторно он выбросил вперед колено, встретившее печень нападавшего. Третьим движением — апперкотом в подбородок — Антон был второй раз за вечер повержен на пол. Тисками сзади сжали Алексея руки гиганта Коли, полностью лишив возможности не то что продолжать битву, а вообще шевелиться.

— Вот бы кого тебе в телохранители, — хмыкнул лысый, обращаясь к Виталию. — Да, к сожалению, не наш он человек. А жаль на самом деле.

— Разберемся. — Виталий казался совершенно равнодушным к продолжению драки. Антон, лежа на полу, вдруг заплакал. — Перестань, — брезгливо обронил Виталий. — Будь мужчиной. А ты звони, звони.

Но снова Алексею пришлось положить взятую трубку — на этот раз замурлыкал музыкальный звонок входной двери. Лысый мгновенно подобрался, быстро, бесшумно, мягким кошачьим движением встал из-за стола и отошел к окну, выглянув из него на улицу сбоку, так, чтобы снаружи его не было видно.

— Там ничего, — шепотом констатировал он. — Коля, открой. — И сунул руку в карман.

Коля встряхнул руками, хукнул в сторону, как делают некоторые, выпив стакан водки, и направился в прихожую. Лысый так же бесшумно пошел за ним, не вынимая руки из кармана.

— Откройте, свои, — послышался из-за двери приглушенный голос.

— Это Андрей, — с заметным облегчением громко сказал напрягшийся было Виталий. — Открывайте.

— В комнату, быстро, — услышал Алексей голос лысого, — быстро, быстро, на диван. — Голос стал глуше, переместившись в комнату. Лысый внезапно появился на кухне. — Виталий, пойдем туда. — Лицо его не предвещало ничего хорошего. — Пошли, пошли. — Он почти приказывал. Алексей и Петрович остались на кухне под присмотром Коли. — Ты звони, звони, — буркнул тот. — Это не твои дела, не прислушивайся…

— Нет, звонить только при мне. Пусть подождет, — послышался из комнаты крик Виталия.

На диване в комнате лежал Компьютерный. Лицо его было совершенно белым, рукой он зажимал бок, сквозь пальцы сочилась кровь, пачкая покрывало.

— Бинт, где, черт, здесь бинт?! — Лысый шарил в тумбочке и ящиках письменного стола. — Петрович, — заорал он, — а ну, быстро сюда! Бинт есть в этом доме?

— А черт его знает, — пробурчал вошедший на зов Кашин.

— Полотенце чистое есть? Йод есть? — Он плюнул на пол и кинулся в ванную.

— Что случилось, Андрюша? — спросил Лебедев.

— На Сенной его подрезали. Мы поехали на рынок — осмотреться, как и что. Ну, походили, никого подозрительного не нашли — так, шваль одна. Потом пошли на площадь — там ведь те же люди работают, и в толпе у ларьков его и подрезали. Кто — поди найди. Профи. Я его до машины довел, никто даже не заметил, что ножом пырнули. Предупреждают, гады. Хотели бы убить — убили бы, это точно. А они просто подрезали. Но надо что-то делать — кровотечение сильное. Ну, ничего, разберемся… Главное, сейчас Компьютерного вылечить.

— Так, началось. — Виталий быстро вышел на кухню и взял телефонную трубку. — Алло! Ваня! Слава Богу, ты дома. Слушай, срочное дело, сейчас за тобой заедут. Нет, Ваня, это срочно. Нет, никаких «но». Все, жди.

— Коля, быстро лети за Иваном Давидовичем, — сказал он Железному, оборвав разговор с Ваней. — Пулей, туда и назад. Давай, давай, поехал. — Голос его задрожал от злости.

Алексей, услышав имя своего друга, оцепенел и перестал понимать происходящее. Ваня?! Каким образом он связан с этими бандитами? Что за бред? Не может быть, это просто совпадение, дикая насмешка, игра судьбы… Но через полчаса, на протяжении которых он выкурил с десяток беломорин из пачки, брошенной на стол Петровичем, хлопнула входная дверь, и Алексей увидел, как мимо кухни из прихожей в комнату прошел Ваня Ревич, держа в руке свой рабочий чемоданчик. Алексей не верил своим глазам, но это был действительно Ваня. Да, правильно говорил Игнат: Питер — город маленький…

— Ну что же, — услышал он голос Виталия, который снова появился на кухне. — Теперь все-таки давай-ка позвоним твоему приятелю.

«Раз Ваня с ними, то я его вроде бы и не подставлю», — подумал Алексей.

— Не надо звонить. Здесь он.

— Не понял.

— Ну, здесь он, в той комнате. Ваня Ревич.

— Вы что — знакомы? — Лебедев сел на табурет напротив Алексея.

— Знакомы.

— И давно?

— Давно.

— Ну-ка, расскажи.

— А что рассказывать-то? Ну, со школы еще. Я у него планшет и забыл, напились тогда, я и уехал. — Алексей начал потихоньку строить из себя этакого простачка — напились, забыл, не знаю, простите, дяденьки…

— Хорошая компания у нас собирается, — сказал Лебедев, помолчав с минуту. — Да… Ну что же, придется Ване еще раз сегодня прокатиться…

— Привет, Ваня. — Алексей смотрел за спину Лебедева. Там в дверях стоял Иван Давидович, круглыми глазами взирая на сидящую за столом компанию.

— Леша? Ты? А-а-а… — Он посмотрел на повернувшегося к нему Лебедева.

— Как там потерпевший? — спокойно спросил Виталий Всеволодович, прищуриваясь.

— А? Кто? Ну да, я перевязал, продезинфицировал, порез неглубокий, ничего страшного, должен полежать с недельку…

— Что, приятеля встретил?

— Да… Не ожидал, признаться…

— А что так? У нас вот с другом твоим общие интересы есть. Ванечка, — Лебедев встал, — тут такая ситуация… Короче говоря, я очень волнуюсь за больного, так что, не обессудь, придется тебе здесь переночевать.

— Но Виталий Всеволодович, я как-то…

— Надо, Ваня, надо. — Голос Лебедева не оставлял возможности возражать.

Иван Давидович затоптался на месте, шагнул назад и уперся спиной в грудь Коли. Вздохнув, Иван Давидович опустился на свободный табурет у стола и полез в карман за сигаретой.

— Алексей, скажи Ване, что у вас сегодня еще одно маленькое дельце…

— Да, Вань, планшет мой у тебя еще?

— Да, Леша, все забываю тебе подкинуть…

— Так вот, — вмешался Лебедев. — Сейчас нужно будет съездить и забрать. Вы готовы?

Алексей молча кивнул.

— Ну, вот и хорошо. С вами поедут Коля и Саша. Вернетесь — сразу отдыхайте. Завтра у вас трудный день.

— В каком смысле? — спросил вставший уже и повернувшийся к прихожей Иван Давидович.

— Да, забыл сказать. Завтра, Ванечка, нужно будет за город съездить. Вот и друг твой с нами поедет, в хорошей компании прокатитесь, погуляете в лесу, и назад. А потом, Ваня, будет у тебя отпуск. Я обещаю. Ты меня очень выручишь. Так что отдыхайте, завтра на природу…

Виталий Всеволодович в лес не поехал. Не его это дело. Его дело — принять товар или, по крайней мере, список того, что имеется в наличии. А таскают все пусть Коля с Андреем. Звягин был гарантом того, что ничего не уйдет налево, — в этих вопросах лучше Саши надсмотрщика было не найти. Он и жив был до сих пор потому лишь, что никогда не обманывал тех, на кого работал, а Лебедев был не первым его — нет, не хозяином — хозяев у Звягина не было никогда, но партнером, может быть, старшим партнером. Ранним утром ему позвонил Медведев, разбудив, но с приятной новостью — квартиру Лебедева поставили на охрану. «Кто этим занимается?» — спросил Лебедев. «Не волнуйтесь, Виталий Всеволодович, это такие ребята, на которых можно рассчитывать. Не бандиты, не ОМОН — наши люди. Все гарантировано».

— Антон! Просыпайся, — крикнул Лебедев, входя в гостиную, где на диване спал побитый и униженный красавец. Вчера, после рыдания на кухне, он стыдливо спрятался в ванной и просидел там до самого ухода Лебедева. — Вставай, герой, давай завтракать. Нам предстоят трудные дни, но я надеюсь, что потом последует небольшое вознаграждение за труды. Давай, давай! — Виталий Всеволодович сдернул одеяло с голого Антона, который сразу сжался в комочек от холода, — форточки Лебедев не закрывал на ночь даже зимой.

— Вы меня извините за вчерашнее… — начал он тихим голосом, отводя глаза от взгляда Лебедева.

— Да за что? Что этот парень тебя уделал? Так просто повезло ему. Ничего, не расстраивайся, бывает и не такое. Что у нас там на кухне?

Они ели яичницу с жареным беконом, зеленью и острым соусом «Чили», когда зазвонил телефон.

— Виталий? Слушай, ты что, меня не понял? Кого там твои молодцы вчера искали на рынке? Не меня случайно? Ну, я надеюсь, ты уже усек, что нашли-таки? Причем даже сами не заметили, как нашли. Будет им и тебе наука на будущее. Вообще-то, не ожидал я от тебя такой прыти, мы же с тобой вроде бы договорились. Кстати, как там наши дела?

— Джек, я не понимаю, о чем ты говоришь, — очень естественно разыграл удивление Лебедев. — Какие молодцы? На каком рынке? Я вообще вчера из дома не выходил, у меня своих дел невпроворот. А товар будет сегодня, ты приезжай в любое время, посидим, коньячку выпьем. Не знаю точно, когда привезут, но сегодня обещали. По крайней мере, образцы. Так что давай, если хочешь, подтягивайся по старой памяти. У нас ведь есть о чем поговорить, молодость вспомнить… А, Джек?

— Хорошо. Ты когда дома?

— Я весь день сижу — жду товар. Когда хочешь, тогда и приезжай.

— Ну ладно, только учти, Виталий, без шуток!

— Да что ты, в самом деле! Сказано же — все в порядке.

Лебедев повесил трубку и потер ладони.

— Антон! Принеси-ка коньячку!

— Как, с утра?

— А мы сегодня никуда не поедем. Дома будем сидеть и отдыхать. Рюмочка коньяка еще никому не вредила. Давай, давай. — Он хлопнул Антона ладонью по ягодице. — Шевелись, каратист!

Он снова вернулся к телефону.

— Алло! Сергей Степанович? А кто это? Роберт? Какой Роберт? Послушайте, Сергея Степановича попрошу! A-а, спасибо, спасибо. Передайте ему, что мне позвонили. Да, Лебедев. Всего доброго. — Виталий Всеволодович повесил трубку и снова улыбнулся, еще шире, чем несколько минут назад, за яичницей. — Машина пущена, Антон, машина пущена!

— Что вы имеете в виду? — осторожно спросил Антон, оторвавшись на мгновение от мытья посуды.

— Я имею в виду, что и на твоей улице сегодня будет праздник. Помнишь, те уроды, которые к нам в квартиру ворвались — торгаши эти несчастные? Которые тебя наручниками сковали?

— Да уж как не помнить…

— Хм, — Лебедев посмотрел на друга с оттенком жалости, — что-то последнее время не везет тебе… Ну да, так вот, сегодня с ними будет разборка по всем статьям. Объяснят им, как к приличным людям в дом вламываться. Ну и мы с ними, может быть, побеседуем. Хочешь?

— Хочу, — буркнул Антон.

— Что ты смурной такой, Виталий? — Яков Михайлович помешивал серебряной ложечкой крепкий чай, бросив в стакан четыре куска колотого сахара. — Глюкозы организм требует, вредно это, а никуда не денешься, думаю много. — Он усмехнулся. — Угощайся, Виталик. — Лебедева передернуло. Снова он за свое — какой я ему «Виталик»!

— Спасибо, Яков Михайлович, не хочется что-то.

— Ну-ну, не психуй. Все идет отлично. Даже лучше, чем я предполагал.

— Что такого, отличного? — спросил Лебедев. Обычно он не задавал здесь вопросов, но сейчас ему было все равно.

— Что отлично? Да все. Кстати, помнишь, я тебя спрашивал насчет квартиры для нашего человечка? Как там дела?

— Все в порядке, есть для него квартира. На озере Долгом. Оформляем сейчас. Скоро въедет ваш приятель.

— А ты чего грубишь, Виталик? Что это с тобой?

Лебедев угрюмо молчал.

— Слушай, дружочек, ты хоть на шаг дальше своего носа что-нибудь видишь? Или ты боишься, что тебя эти торгаши достанут? Не ссы, не достанут. Ты — мой человек, тебе этого мало, что ли? Ты хоть понимаешь, чем мы сейчас занимаемся?

— Понимаю, только не понимаю, при чем здесь я. Ну, пройдут ваши люди в Думу, я-то почему должен за это помирать? Неужели нельзя как-то договориться? Меня же убьют, Яков Михайлович, убьют!

— Что ты, как баба, нюни распустил? Смотреть противно. С этими торгашами я мог покончить еще утром. Помнишь, я тебе по телефону сказал, что все уже знаю. Получше тебя знаю. Там, во дворе, были мои люди, на этот раз просто наблюдатели. Все вышло абсолютно правильно. Жалко, конечно, этих парней, которых грохнули, но за их смерть воздастся, это наш главный козырь. Мы теперь, Виталий, будем действовать с тобой открыто, хватит тебе в подполье сидеть, хотя бы и с деньгами. Ты что, не хочешь нормальной жизни? Ну, я-то старик уже, я уже пожил, а тебе же еще можно так порезвиться, как ты и не предполагаешь! Я тебя не буду посвящать во все нюансы, только знай, что никто тебе ничего плохого не сделает. Следующее задание получишь позже, а сейчас скажи-ка, где этот твой мальчишка-трофейщик? И как вообще ваши лесные дела?

— Сегодня все выяснится. Мальчишку взяли, сегодня должны образцы товара привезти.

— Ну, что мальчишку взяли, я знаю. — Лебедев удивленно посмотрел на полковника. — Да, знаю, знаю. Не без нашего участия ты его взял, Виталик. А почему ко мне его не привез?

— Привезу, привезу.

— Вот, привези, уж будь любезен.

Лебедев ехал домой, когда уже темнело. Разговор с полковником его не успокоил, наоборот, появилось раздражение, которое, наложившись на утреннюю апатию, сделало его самочувствие уже совершенно невыносимым. Он обгонял машины на шоссе, пролетал на красный свет, по счастью, не встретив по пути притаившихся за столбами или деревьями гаишников, — неизвестно, чем бы закончилась его встреча с представителями власти сейчас, когда Лебедев пребывал в таком состоянии.

Уже на Кировском мосту, подъезжая к дому, Лебедев внезапно решил: «Бежать! Все бросить и исчезнуть!» А что? Совсем расслабился он за последние годы, а возраст — пятьдесят — для мужика разве это возраст? Силенок хватит еще на многое… Да, бежать!

Начать новую жизнь. Пусть эти энтузиасты ковыряются в своей гнилой стране, где никому, никому нельзя верить, где все продано уже не один раз и хозяина не найдешь — так он замаскировался, где даже сейчас, когда официально можно все, настоящее богатство приходится скрывать, как скрывал его гражданин Корей-ко. Скрывать от налоговой полиции, хотя что она может сделать умному человеку?! А вот то, что от друзей своих приходится скрывать, совсем гадко. Да и друзей-то здесь настоящих не заведешь, вымерло это понятие совсем. Нет, бежать, бежать! Сначала — в Москву, сегодня же, поездом, чтобы не осталось никаких следов в компьютерах аэропорта. Полковник не хватится его, до утра уж точно. А, черт! Поздно уже для поездов, последний — в два с чем-то, и уродливый он какой-то. Ненавидел Лебедев эти поезда с воняющими туалетами, с пассажирами, экономящими на белье, с хамами-проводниками, весело хлопающими дверьми тамбуров и продающими водку ночным неугомонным алкашам. На машине, что ли, поехать? Это была идея. Часов за десять он спокойно доберется до первопрестольной, а дорога успокоит его, будет время подумать, все взвесить, спланировать дальнейшие ходы. Да и незаметнее это. Безопаснее. Да, но если на машине, все равно только утром. Не идиот же он на иномарке гнать ночью по трассе на Москву — хоть и может себя защитить, и оружие имеется, но там тоже не дураки по ночам дежурят. Грохнуть могут за милую душу. За его «ауди» это запросто. Там, на трассе, у них с этим делом хорошо все налажено. И трейлеры бомбят, и машины отбирают у частников, иногда в живых оставляют хозяев, иногда — нет. А он же еще и деньги повезет — нет уж, нужно выезжать на рассвете.

Отлично — в Москву, а оттуда — куда угодно. Главное — быстро, чтобы не успели очухаться, хватиться его, начать искать, — тогда не скроешься. А так с его-то связями и деньгами он послезавтра улетит — куда? — да хоть в Берлин. Поживет у Марка — чудесная квартира у него на Мартинлютерштрассе, на углу Кеннеди-плац. Центр города, а тихо, спокойно, как в Питере во дворах Петроградской стороны. И дома почти такие же… А там и в Штаты можно махнуть — друзей в Нью-Йорке у него больше, чем здесь. Дело нужно наладить, а потом купить дом где-нибудь в Западной Вирджинии и там подышать на старости лет наконец спокойно, он это заслужил. Хватит в гангстеров играть, так и жизнь пройдет, не заметишь.

Дома он кивнул Антону, уже собиравшемуся ложиться спать, махнул рукой — все в порядке, мол, достал из сейфа чемоданчик с наличностью, предназначенный полковнику, достал все свои деньги. Открыл тонкий, с кодовым замком кейс с документами, проверил, все ли на месте. Носильных вещей никаких с собой брать не стал — лишняя обуза. Все, что ему будет нужно, купит хоть в Москве, хоть в Берлине. Денег, которые находились у Лебедева в Швейцарии, вполне хватит и на носки, и на трусы да останется еще, глядишь, и на домик в Вирджинии. Хотелось верить, что всезнающий полковник не был в курсе его иностранных финансовых дел. Дай-то Бог.

Собравшись уже совсем, он посмотрел на телефон. Звонить Звягину или нет? Что у них там, в лесу? С одной стороны, все это уже казалось Лебедеву неинтересным и ненужным — он уже вступил для себя в другую жизнь, с новыми знакомыми и делами. Все, что его связывало с этим городом, он старался отбросить, забыть отягощавшие его проблемы, избавиться даже от воспоминаний обо всем этом, в частности, и о Звягине, с которым работал уже почти десять лет, и все эти годы испытывал при его появлении легкий и непонятный страх. От этого типа чего угодно можно было ожидать. Хоть и ближе других был он для Лебедева, знал больше и делал соответственно своей информированности тоже больше других. Лебедев поручал ему дела самые ответственные, самые грязные. «Черт с ним, позвоню, — подумал Лебедев. — Меньше подозрений будет. Пусть все идет, как решили: нужно позвонить — позвонил, все дела перенес на завтра. А завтра — пусть поломают головы, где он, куда пропал? Жив или нет?»

— Алло. — Он услышал голос Тани, и, как всегда, внутри, внизу живота, у него сначала пробежал холодок, а потом тело стало наполняться сладкой тяжестью, сердце застучало в ушах, пальцы начали мелко дрожать. — Алло, — повторила Таня, — кто говорит?

— Танечка, это я, — бодро и по-деловому, стараясь, как всегда в разговоре с ней, не выдать своих чувств, начал Лебедев. — Скажи, пожалуйста, Саша дома?

— Нет еще. Я уже волнуюсь.

— Нет, нет, не волнуйся. Он должен вот-вот быть. — Вдруг его буквально пронзила сверкающая, холодная и отвергающая самим своим появлением всякие сомнения мысль. — Слушай, мы сегодня с ним должны встретиться, так, может быть, я заеду, подожду его?

— Давай, Виталий, если нужно, то конечно. Чайку попьем.

— Ну все, я выезжаю.

— Бойцы! — Медведев ходил вдоль школьной, коричневой, в меловых пятнах доски, как учитель на уроке. Это и было похоже на урок — за столами, стоящими в три ряда, сидели ученики — плечистые, одетые в камуфляжную форму, молодые, похожие друг на друга стриженые парни. Они не горбились, сидели прямо, руки у всех лежали на чистых столешницах без обычных ученических корявых надписей и следов от пробы ножей, бритв, просто царапин, со скуки оставляемых повсюду, куда только может дотянуться рука, пока нудный учитель излагает ненужные факты о пестиках, тычинках или параллаксе и интегралах.

Глаза этих учеников, явно уже миновавших школьный возраст, были устремлены на Медведева, полны внимания и ожидания приказа. Любой учитель мог только позавидовать их дисциплине и аккуратности.

— Бойцы! — повторил преподаватель тише, уже доверительно, по-домашнему, опустил на мгновение глаза к полу и снова вскинул голову так, что стал виден влажный блеск наворачивающихся на глаза слез. — Погибли наши товарищи. Сегодня в первом бою мы потеряли их. Вечная им память.

По молчаливой команде Медведева бойцы быстро встали, словно взлетели над столами, почти бесшумно, только зашелестела свободная пятнистая одежда.

— Садитесь, — сказал Медведев. — Садитесь. Товарищи, — голос его окреп, снова налился железом, зазвенел большим, толстостенным колоколом, — дорогие мои ребята, — он играл голосом, понижая его, смягчая и снова взлетая на патетическую ноту, — я понимаю и разделяю ваше, нет, наше общее горе. Я думаю поступить следующим образом. Мы отомстим за них, это безусловно. И мы отомстим за наших братьев еще до того, как они будут похоронены. — Медведев сделал паузу. — Я хочу говорить откровенно. Ребята, сейчас еще не поздно уйти. Мы не осудим тех, кто не чувствует в себе сил для борьбы. У многих из вас есть свои семьи, есть жены и дети, и рисковать их благополучием может, конечно же, далеко не каждый. Я предлагаю вам подумать. Если вы хотите уйти, уходите сейчас, потому что настал момент решить — будете ли вы до конца с нами или уйдете от нас навсегда. Сегодня каждому из вас предстоит сделать свой окончательный выбор. Выбор, который будет закреплен кровью наших братьев. Повторяю, никто вас не осудит, каким бы ни было ваше решение. Мы — солдаты. По крайней мере, так себя называем. Так что времени на размышление я вам даю одну минуту. Если есть в вас хоть капля сомнения в справедливости дела, которое мы делаем, хоть капля страха перед этой мразью, с которой мы боремся и будем бороться до последнего нашего вздоха, — уходите. Время пошло.

Он повернулся лицом к классной доске, смотря на наручные часы. Он не боялся, что кто-то из его подопечных покинет класс: они приходили к нему озлобленные, разочарованные, некоторые из них не умели ничего, кроме как воевать, — молодые мальчишки, сразу после школы оказавшиеся в Афгане, в Чечне, раненые, понюхавшие пороху. Правда, именно таких здесь было немного. Большинство воевавших в так называемых «горячих точках» грубо посылали Медведева подальше, как только он начинал излагать им свою программу. Но некоторые оставались. Самые озлобленные, обиженные, разочарованные, не желающие или не умеющие приспособиться к новой, непонятной жизни. И он был в них уверен.

Минута прошла, он обернулся и увидел несколько десятков глаз, смотрящих прямо на него.

— Спасибо вам, ребята. Спасибо. Я не ждал другого. Я верил и верю в вас. И вот что я хочу вам сказать. При всем том ужасе, который творит нынешняя власть, в ее структурах осталось еще очень много порядочных людей, профессионалов, которые хотят работать честно, любят свою работу и не желают с ней расставаться из-за кучки мерзавцев, стоящих у власти. И у нас есть контакт с этими людьми. Я предлагаю, вернее, спрашиваю вашего мнения — хотите сотрудничать с ними? Эту сволочь бандитскую мы можем осилить лишь всем миром, сообща. Кто желает высказаться?

Один из учеников молодцевато вскочил, гаркнув: «Я!»

— Говори, Денис, — узнал парня Медведев. Он старался помнить всех своих бойцов по именам, считая, что подобное отношение должно располагать к нему его подопечных.

— Командир, мы сами справимся. То, что произошло сегодня, — урок для всех нас. Нам нужно оружие. С дубинкой против пистолета много не навоюешь, командир.

— Денис, выйди сюда, — пригласил его Медведев. — Филипп, — обратился он к сидящему за передним столом своему помощнику, одному из тех самых братьев-близнецов. — Объясни Денису, что не оружие важно, а умение им владеть. Денис, дай Андрею твою дубинку. Филипп, а ты дай ему пистолет.

— Есть, Сергей Степанович!

— Ну, Денис, покажи, как ты будешь работать с противником, имея в руках пистолет.

Денис еще только начал поднимать ствол на спокойно стоящего, холодно улыбающегося Филиппа, видя пред собой его глаза, как почувствовал сильный, но безболезненный толчок в бедро и сразу после этого понял, что нога ему больше не повинуется. Глаза Филиппа вдруг пропали — перед Денисом было пустое пространство, он качнулся вперед, так и не успев поднять пистолет, и град ударов обрушился на него: по колену здоровой ноги, по ребрам, в солнечное сплетение и последний, погасивший сознание, по голове, повыше лба.

Класс завороженно наблюдал, как дубинка вдруг исчезла, пропала из рук Филиппа, превратившись в прозрачный, серый круг, как сам Филипп, присев резко на одной ноге, другой подсек Дениса и мягко, красиво провел быстро вращающейся дубинкой вдоль его падающего тела.

— Филя, ты что?! — прикрикнул испуганно Медведев. — Ты что его так…

— Ничего, ничего, командир, сейчас очнется. Я ему не попал в жизненно важные точки. Так, оглушил немного.

Денис зашевелился на полу, неуверенно поднялся на ноги, держась руками за голову, и снова чуть не упал, перенеся тяжесть тела на парализованную ударом, пришедшимся в нервный центр, ногу.

— Вот, ребята, видите, что можно сделать дубинкой, — покачал головой Медведев и похлопал по плечу бледного Дениса. — Как ты? Ничего? Ну, иди, садись на место. Спасибо, Филипп, сядь тоже. Короче говоря, план такой. Начинаем наступление по всем фронтам. Сейчас нас поддержит и общественность, и пресса, и черт в ступе. После того, что случилось. Всему городу стало Очевидно, что бандитизм уже перехлестывает через край и бороться с ним надо самыми жестокими средствами. И самое главное — нас будут поддерживать органы внутренних дел, вернее, те честные люди, которые там еще остались. Так что с этой стороны у нас будет все чисто. Конкретные задачи вы узнаете завтра, а сегодня — всем отдыхать.

— Пойдем в баньку, Роберт, — сказал Медведев, когда в классе остались только они с Робертом и Филипп, являвшийся, видимо, еще и медведевским телохранителем.

Роберт неопределенно пожал плечами.

— Ты чего такой кислый? Испугался, что ли, сегодня? Я сам испугался, но нужно себя контролировать.

— Ладно, поехали, — буркнул Роберт, — чего му-му ковырять.

После парилки и неглубокого, выложенного голубым рифленым кафелем бассейна — Роберт и не помнил, когда в последний раз вот так, красный, распаренный, бултыхался в прохладной зеленоватой воде, — они сели в маленькой комнатке на деревянные скамьи, стоящие за квадратным коричневым столом без скатерти.

— Василий, — благостно обратился к вошедшему банщику размягченный, добродушный Медведев, — Василий, нам три куренка сделай, водочки, зелени какой, пивка принеси, идет?

— Сейчас все будет. Отдыхайте. — Василий с улыбкой вышел в свои банные кулуары.

— Ну что, ребята, — пятью минутами позже заговорил Медведев, разрывая зубами кусок жареного цыпленка. — Как самочувствие?

— Гарно, — с набитым ртом еле-еле выдавил Роберт.

— Порядок, Сергей Степанович. — Филипп ел аккуратно, вилкой расчленяя нежное мясо, запивал пивом прямо из бутылки, долго перекатывал во рту темный «Портер», глотал с коротким резким звуком, жмурился от удовольствия.

— Роберт, как ты, осваиваешься? Работу тебе скоро поменяем, на газетах — это временно. Ты другого полета птица, я вижу. Перспективы у нас гигантские…

— Да я уж сегодня увидел, Степаныч, ваши перспективы, — отрывая от губ пивную бутылку, ответил Роберт. — Пацанов положили ни за что ни про что…

— А ты бы как действовал? У тебя что, стратегический план есть? Поделись. — Медведев откинулся на спинку скамьи, белая простыня, окутывавшая его, распахнулась, обнажив круглые, мощные грудные мышцы, поросшие черными густыми волосами.

— Нет у меня плана. Просто с бандюгами так просто не разобраться. Я-то, пока бомжевал, такого навидался…

— Так в этом-то и разница между нами, что у тебя плана нет, а у нас есть. И что так просто с ними не справиться, мы тоже знаем. Я же говорил, что нам нужно сотрудничать с официальными структурами. Мы и сотрудничаем. А то, что случилось, должно настроить общественность, привлечь ее на нашу сторону. Вот казаки давно сообразили. Ты в Доме книги был? А, ну да, какой тебе Дом книги… Так казаки Давно уже его охраняют. Это только один пример. И мы должны внедриться в официальные структуры, получить и заслужить определенный статус, чтобы большинство простых людей нас поддерживало. Люди — это же огромная сила! С казаками-то нам не очень по пути — они с демократами дружат, а мы демократов этих самых сметем к чертям собачьим.

— Погоди, Степаныч, ты что, знал заранее, что так случится? Что ребят положишь, знал?

— Ну, как тебе сказать, Роберт? Что будут такие жертвы, мы даже и не предполагали. Думали, подерутся да разъедутся. А оружие ребятам давать рано — разрешения у них нет, это же уголовное дело.

— Ну, Степаныч, ты и сука! — сказал Роберт беззлобно, улыбаясь, скаля зубы. В голосе его слышалось едва ли не восхищение. — Ну ты Геббельс просто какой-то!

— Куда мне до Геббельса… А вот теперь будем работать с органами — там и оружие будет, и все, что надо. Увидишь, Роберт, как сейчас дело пойдет. Наливай, Филя.

— За нашу победу, — Медведев поднял граненый стакан, — чокнемся, братья!

Роберт, быстро пьянея после парилки от жирной пищи и крепкой, настоящей водки, вкус которой он почти уже забыл, с силой треснул свой стакан о два других.

Звягина охватывала то дикая злоба, ненависть к этому мальчишке, влезающему постоянно в его дела, разрушающему его планы, пацану, который не понимает сам, во что ввязался, то откровенное ликование. Он заехал в Ольгино, ему хотелось побыть одному и все спокойно обдумать. Сейчас даже Таня помешала бы ему собраться с мыслями — так много вариантов вертелось в его голове, так много путей, и нужно было выбрать один, правильный, чтобы в очередной раз не обмануться в напарниках, не быть на вторых ролях — хватит уже холопствовать, старость на носу, негоже в его годы бегать, как мальчишке. Нет, хватит! А для Виталия есть у него один сюрприз, о котором тот и не догадывается. То-то удивится Виталий Всеволодович, отец родной. Гордится, что, мол, из дерьма Звягина вытащил, а на самом деле не так уж он и вытащил. Не захотел бы Звягин с ним работать — поискал бы он себе надежного напарника! В наше время надежного человека найти — проблема.

Да, но ведь ясно и то, что это дело ему одному не потянуть, тут и думать нечего. А вот знает обо всем теперь только он один. Ну, доктор — хрен с ним, доктор — проблема дней, даже часов. Нужны люди. Много людей, техника, связи, каналы сбыта — тут на самодеятельности далеко не уедешь. Не тот ли это случай, когда можно поработать с Бамом? Очень опасно, но, может быть, если по-хорошему договориться, а потом быстро свалить, то все обойдется? Нет, здесь не должно быть никаких «если». Бам не тот человек, с которым можно работать на «если бы да кабы», он убирает сразу, не раздумывает. Взять бы сразу с него деньги, а с товаром сам пускай разбирается — это реально. Деньги он найдет — кто же, как не он, может сразу дать наличными. Но бежать нужно будет немедленно, а деньги совать в карман уже по пути — Бам такой человек, что на ходу подметки… А может, и его попробовать грохнуть — вот это интересно будет. Пока разберутся, кто да за что — многие зуб на Бама имеют. Хотя как-то сами поумирали все те, кто начинал даже думать о разборках с Бамом. Он сварил себе кофе, позвонил Тане, предупредил, что задерживается, и снова стал думать о Баме. Звягин никогда его не видел, впрочем, может быть, и видел — по телевизору, где-нибудь в президиуме какого-нибудь съезда. Но кто же знает, который из одинаковых серых вождей, вождишек, помощников вождей — Бам, о котором ходили в бандитских кругах легенды. В частности, его кличка объяснялась тем, что в брежневские тихие времена он был среди авторов проекта знаменитой магистрали и, как ему свойственно, тихой сапой так развернул это дело, что превратил строительство фактически в свою вотчину, аккуратно получая оброк и понастроив себе там особняков. Впрочем, это, вероятно, уже были чистые россказни — зачем Баму особняки в такой дыре? Хотя Байкал — место чистое и для отдыха приятное…

Звягин давно интересовался его деятельностью, пытался найти выходы на этого загадочного человека — он чувствовал, что в команде такого воротилы он сможет развернуться по-настоящему, во всю силу, проявить себя и использовать все свои знания и жизненный опыт. Он рожден для больших дел, а не для возни с уличными хулиганами и вшивыми ворами.

Но его самого быстро нашли. Молодой человек подсел однажды к нему за столик в кафе, куда Звягин забежал перекусить, и, глядя в чашку кофе, тихо и монотонно, как бы про себя, но так, чтобы сосед услышал, выложил всю биографию Звягина вплоть до кличек сокамерников. Ошеломлен был тогда Александр Евгеньевич так, что молчал и боялся поднять глаза на скромного юношу. Потом все-таки спросил: «Ты кто?»

— Не ищите на пустом месте, Александр Евгеньевич, целее будете, — вежливо ответил юноша. — Вот вам моя визитная карточка, позвоните, скажите, что вы ошиблись номером и повесьте трубку. Вас найдут. Всего вам доброго, удачи и, самое главное, здоровья.

Звягин был достаточно умен для того, чтобы прекратить поиски Бама. Номер телефона он запомнил, визитку выбросил, а звонить не стал. Что он мог предложить тогда? Себя? За каким чертом Баму мог понадобиться человек с его репутацией? Мог, конечно, понадобиться — на какую-нибудь сомнительную разовую акцию с последующим мгновенным и безвозвратным исчезновением. Нет уж, спасибо! Он еще хочет пожить.

Но то, чем он обладал сейчас, наверняка придется Баму по душе. Да любому придется. Оружие — универсальная валюта, так же как и наркотики.

Он поехал домой. Сегодня началась новая глава его жизни — как всегда, она может оказаться последней, а может, и нет. Как повезет. Он уже столько раз ходил по краю, по самой кромке, отделяющей жизнь от небытия, что относился к этому достаточно спокойно. Да и сегодня мог уже лежать в этом лесу, прошитый пулями трофейщика, как Коля, которому просто не повезло. С такого расстояния из ППШ трудно вести прицельный огонь. Да и парень практики большой не имеет — откуда? Теоретически подкован, но что до стрельбы — это вряд ли. Случайно Колю зацепил, а мог бы и его.

Когда он подъехал к своему дому, на улице уже светало. В окне кухни горел свет. «Неужели она так и не ложилась, — подумал удивленно Звягин, — ну и хорошо. Сейчас позавтракаем вместе, потом нужно будет позвонить и начинать действовать».

— Таня! — крикнул он, войдя в квартиру. — Я приехал. Принимай, подавай на стол, есть хочу до невозможности.

Не услышав ответа, Звягин прошел на кухню и остановился в дверях.

Таня сидела за столом перед полной пепельницей окурков. Левая половина лица у нее была сплошь красно-синей и распухла так, что глаз почти закрылся набухшим вишневым веком. На полу и на столе лежали осколки разбитых чашек, валялись чайные ложечки, вилки, рассыпанный сахарный песок весело поблескивал в свете лампы.

— Кто? — спросил Звягин ровным голосом. — Таня, кто? Что они с тобой сделали?

— Саша, сядь пожалуйста. — Он сел на табурет. — Это был Виталий.

— Так, Виталий… — Звягин встал, подошел к Тане, осторожно пощупал ее голову, посмотрел в глаза. — Ты как? Все в порядке?

— Да, в порядке. Если это можно считать в порядке, то да. — Из ее глаз впервые за ночь закапали слезы. — Саша, он сильный такой… Я ничего не могла сделать…

— Ничего, ничего, успокойся. Танечка, не надо плакать. С головой все нормально? Сотрясения нет?

— Да с головой-то все… нормально… — Она уткнулась лицом ему в грудь. — Саша-а-а…

— Ты можешь немного побыть одна? Таня! Послушай меня! Я сейчас отлучусь ненадолго, вернусь очень быстро.

— Куда ты?

— Куда-куда… Найду этого гада.

— Саша, ну ты подумай, вряд ли он отсюда домой поехал. — Вот за это он больше всего ее любил — за способность не терять рассудок ни при каких обстоятельствах, всегда следить за ходом событий. — Что-то он новенькое задумал, это точно. Прискакал среди ночи, на меня накинулся — что-то здесь не то.

— Ничего, найдется, я его из-под земли достану. Ты мне веришь?

— Сашенька, я верю тебе.

— Ну вот и хорошо, — сказал Звягин. — Вернее, ничего хорошего. Жди меня, Таня, я скоро.

Он прошел в комнату, достал из письменного стола свой любимец, револьвер «Чартер» — короткоствольное, мощное оружие 38-го калибра, сунул в карман. Второй пистолет, с которым он был в лесу, лежал в машине, под сиденьем. С этим гадом надо держать ухо востро — Виталий при всей своей внешней интеллигентности и чопорности мужик здоровый, опытный и беспощадный. Звягин, в отличие от многих других, общавшихся с Виталием Всеволодовичем, знал его с этой стороны достаточно хорошо.

— Саша… — Таня вышла из кухни в прихожую. — Саша, я боюсь. Приезжай скорее.

— Нечего уже бояться. Все кончилось. Я скоро. — Он вышел на лестницу со спокойным лицом, но лишь только за ним захлопнулась дверь, сжал кулаки и тихо завыл. Ну, Виталий, все, закончена совместная деятельность! Жить тебе осталось совсем недолго. Это, может быть, и к лучшему — сама собой решилась проблема, теперь все принадлежит ему одному, никакие обязательства теперь его не связывают с подонком Лебедевым. Надо же! Как же он решился на такое?

Звягин вел машину осторожно — всегда, когда шел на очередную операцию, он старался избежать досадных случайностей: задержек ГАИ за нарушение дурацких правил движения, автомобильных пробок. Конечно, вряд ли Лебедев сейчас спит дома, но в любом случае нужно с чего-то начать. По крайней мере удостовериться, что его там нет.

День вступал в свои права, машин было много, пешеходы спешили куда-то — Звягин не совсем понимал, куда могут люди идти в такую рань. Если верить средствам массовой информации — а он по многолетней привычке, оставшейся с прошлой, дотюремной жизни, каждый день читал свежие газеты, — все заводы, фабрики, все предприятия легкой, тяжелой, пищевой и непищевой промышленности стояли, работники их, вернее, бывшие работники, а ныне нищие, сидели дома без куска хлеба, страдали страшными болезнями, на лечение которых у них не было средств, их неграмотные, голодные дети, по социальному происхождению и финансовой несостоятельности родителей лишенные полноценного начального, среднего и высшего образования, волчьими стаями рыскали по грязным, разрушенным улицам, наводя на редких прохожих ужас, убивая и грабя их на каждом шагу, добытые же неправедным способом деньги тратили на компьютерные игры, обучающие жестокости и новым, ранее никому не ведомым способам насилия. И вообще, на улицу решались выходить лишь бандиты, проститутки и озлобленные отсутствием кайфа наркоманы, являющиеся хозяевами современной России.

Ничего подобного Звягин не наблюдал и удивлялся, как публика в большинстве своем принимает этот бред за чистую монету и серьезно обсуждает часами газетные сплетни о криминальной революции, о «России, которую они потеряли», о грядущем со дня на день окончательном развале страны. А все было наоборот: граждане по утрам спешили на работу, толпы прохожих, еще несколько лет назад серо-черных в основном тонов, теперь сверкали радужными расцветками одежд самых немыслимых фасонов. Они ели пирожки, бананы, мороженое, смеялись, целовались, жестикулировали и громко переговаривались. Трудно было поверить, что все они бандиты или проститутки.

Звягин прекрасно понимал, кому нужны все эти разговоры о повальной бедности и страшных унижениях простого народа. О бандитском беспределе и коррупции в верхах. Кому-то выгодно раздувать всю эту истерию, выгодно пудрить мозги людям, которые только ловят первые глотки свободы, только примеряют на себя новую одежду, еще не выбрав покрой по вкусу, только принюхиваются к новым запахам. Быстро, пока еще не привыкли к этому, все нужно отобрать, спрятать снова за крепкими стенами и выдавать особо отличившимся в гомеопатических дозах в качестве поощрения и приобщения. Гениальное изобретение — поощрять людей не солидными деньгами, не какими-то особыми, невероятными вещами, требующими затрат труда, финансов или фантазии, а лишить их всего, что необходимо иметь нормальному современному человеку: например туалетной бумаги или электрических лампочек, не говоря уже о таких изысках, как приличные носки или возможность съездить на недельку в соседнюю страну, и микроскопическими порциями подкармливать тех, кто будет за это добывать уголь, варить сталь и строить дворцы хозяевам.

Да, грядут перемены, что-то должно произойти. И Бам очень даже может пригодиться в этом случае. Все эти байки о власти бандитов в стране Звягин знал очень хорошо и знал также, что это всего лишь байки. А власть как была в руках таких, как Бам, так им и принадлежит до сих пор. И будет принадлежать. И кто вовремя не успеет пойти с ними в ногу, тот будет сметен мгновенно. Он знал и то, что все так называемые бандитские группировки власть может накрыть и ликвидировать в течение суток. Все, которые не будут ей нужны. И необходимо владеть информацией и оказаться по одну сторону баррикады с Бамами, иначе никакие заслуги и никакие таланты и способности не будут приняты в расчет — раздавят, как дождевого червя на проезжей части, и не заметят.

Звягин не стал заезжать во двор Лебедева, оставил машину на улице, развернувшись радиатором к Марсову полю, — в случае спешки там можно было выбирать путь в трех направлениях, через мост на Петроградскую или по обе стороны поля, куда светофор позволит. Он достал из-под сиденья пистолет с глушителем, засунув на его место револьвер — две «волыны», как он иногда называл оружие, могли пригодиться в случае осложнений. Лебедев явно имел какие-то обширные планы и мог оказать самое лихое супротивление.

Поднявшись по лестнице, Звягин постоял несколько секунд перед дверью квартиры Лебедева, отсчитывая от девятки до нуля — старый, еще со школьной скамьи любимый способ сосредоточиться, — и нажал на кнопку звонка. Через толстую железную, спецзаказную дверь не проникал ни один звук из квартиры.

Звягин достал пистолет из кармана и держал его в опущенной руке так, чтобы он не бросился сразу в глаза открывавшему, но и так, чтобы воспользоваться оружием можно было мгновенно.

За дверью тихо звякнуло, кто-то открывал сложные замки, выпуклый глазок оставался темным — он был сработан таким образом, что с площадки нельзя было определить, смотрит кто-то в него из квартиры или нет. Звягин, придав лицу спокойное, приветливое выражение, уставился прямо в черный кружок линзы, зная, что его сейчас разглядывает подозрительный глаз, вот только знать бы еще чей. «Александр Евгеньевич?» — послышался из квартиры голос Антона. «A-а, пидор юный, — подумал Звягин, — вот и хорошо».

— Да, я, я это. Открывай.

Дверь поехала на него, и в открывшемся узком проеме показалась блестящая от пота полуобнаженная фигура красавца телохранителя — он делал утреннюю зарядку с гантелями. Антон раскраснелся, глубоко дышал, массировал одной рукой грудные мышцы, в другой сжимал гантелю. Звягин сделал быстрый, маленький шажок в сторону, чтобы оказаться прямо напротив узкой щели, образованной полуоткрытой дверью и стеной, и рука его мгновенно взлетела вверх, упершись длинным стволом пистолета с глушителем в горло Антона. Тот от неожиданности разжал ладонь, сжимавшую гантелю, и она с тяжелым стуком грохнулась на пол. Звягин резко надавил пистолетом на кадык, и красавчик атлет, глухо сглотнув, попятился в прихожую. Звягин, продолжая давить стволом ему на горло, прошел за ним, захлопнув за собой дверь. Еще раз сильно ткнув Антона в горло, так что тот повалился на диван в гостиной, Звягин быстро спросил:

— Где Виталий?

— Не знаю, — хрипло ответил красавец. — Что вам надо? Вы что, с ума… — Он не договорил. Звягин выстрелил ему в лоб, и Антон, с удивлением, застывшим в округлившихся глазах, медленно повалился на бок, заливая кровью из аккуратной черной дырочки между бровей белый плед, покрывающий диван.

Звягин сразу почувствовал себя легче. Чуть отпустила тяжелая ненависть, давившая свинцовой плитой на грудь с той самой секунды, когда он увидел разбитое лицо Тани. Частично рассчитался, можно сказать. Теперь самое главное — найти этого гада. Ну и к Баму двигать. Он посмотрел на телефон, стоявший на столике у окна. Да вот, собственно, можно и позвонить. Звягин вытянул из кармана носовой платок, обернул им трубку, прежде чем поднять, и, только убедившись в том, что отпечатков его пальцев не останется на блестящей пластмассе, набрал номер, впечатанный в его память накрепко.

— Алло! — услышал он чей-то резкий, четкий мужской голос.

— Извините, я ошибся номером, — внятно и медленно проговорил Звягин.

— Не вешайте трубку, — сказал ему невидимый собеседник.

Звягин немного подождал — в трубке слышались шорохи, шаги, невнятное бормотание, потом тот же голос сказал, даже не сказал, а приказал тоном, не терпящим возражений и дальнейших вопросов.

— Будьте через полчаса на углу набережной Фонтанки и улицы Чайковского.

В районе улицы Чайковского набережная Фонтанки всегда совершенно пустынна. Знаменитая своими транспортными пробками магистраль, по которой выкачивался из города по одной стороне и вливался по другой бесконечный поток грузовых автомобилей, трейлеров, фургонов, легковушек, начиналась чуть дальше от Невы, а здесь Фонтанка была тиха и безлюдна, лишь гуляющие напротив в Летнем саду парочки оживляли пейзаж, истинно петербургский, в отличие от ленинградского, который начинался за Аничковым мостом — дымный, шумный, суетливый и грохочущий пейзаж большого промышленного города. Звягин понаблюдал минут пять из Летнего сада за местом, где была назначена ему встреча. Ничего подозрительного он не заметил. Даже если бы что-то и было — человек, машина, — все равно нужно идти. Здесь задний ход давать нельзя. Не те это люди — подчиненные Бама. Могут неправильно понять, могут и обидеться. За две минуты до назначенного срока он перешел через Фонтанку по мостику, за полминуты вышел на угол улицы Чайковского, спустя ровно тридцать секунд — он следил по своим наручным часам — из-за забора, ограждавшего ремонтируемую часть улицы, вышел молодой человек, тот самый, который беседовал когда-то со Звягиным в кафе, приветливо улыбнулся и, протягивая руку для приветственного пожатия, сказал:

— Ну, здравствуйте, здравствуйте, Александр Евгеньевич. Мы вас, признаться, заждались. Вы, конечно, временем располагаете?

Звягин внутренне напрягся. Молодой человек говорил спокойно, по-деловому, без подвоха, почти совсем без подвоха… Почти. Звягин своим звериным, выработанным в тюрьме, в бегах, в нищете и голоде, в погонях за своими жертвами чутьем уловил фальшь, почувствовал хорошо скрываемую, но отчетливую нотку издевки в последних словах доверенного лица Бама. «Временем располагаете?» — честный, открытый взгляд, а сам уже чувствует себя полным хозяином времени Александра Евгеньевича, и неважно уже, что тот ответит — мол, тороплюсь, — все равно он сделает то, что ему прикажет этот молодой и безобидный, с виду хиловатый даже человек. Да и так ли уж он молод? Звягин видел много людей из этой категории — нестареющих, без седины в волосах и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят — «вечных юношей», которые выглядели таковыми почти до самой смерти. Кстати, как они умирали, он не видел ни разу, хотя повидал в жизни всякого. Примерный возраст этих людей можно было определить лишь пристально, при хорошем освещении вглядываясь им в лица, отмечая густую сеть тоненьких морщинок вокруг глаз, дряблость кожи под подбородком, залысины на висках, незаметные на первый взгляд. Знал он и то, что среди них попадаются крайне жестокие личности — то ли комплекс неполноценности в них бушует, то ли еще что-то, но бывают среди них просто звери, с такими вот улыбающимися, холодненькими глазками творящие самые лютые дела.

Чего можно ждать от этого? Звягин знал, что ждать можно чего угодно. Можно пули в лоб от снайпера, который сейчас держит его на мушке, сидя на каком-нибудь чердаке. Можно через три минуты после расставания смертельного хруста собственных ребер под колесами случайно вылетевшего из-за угла грузовика. А может быть, не сейчас, вечером, завтра…

— Располагаю, — ответил Звягин. — Конечно, располагаю, я же вам сам позвонил.

— Ну, тогда поедем. — Безо всякого сигнала в узком проходе между забором и тротуаром появились вишневые «Жигули». — Прошу вас. — Посыльный сделал рукой приглашающий жест.

В машине, кроме них и шофера, никого не было. «Не боятся меня, — подумал Звягин. — А чего им бояться, куда денусь? Сам влез в это дело, теперь вперед. Пан или пропал».

— Вы не голодны, Александр Евгеньевич? — спросил молодой человек со своей обычной улыбочкой.

— Нет.

— А я вот, признаться, страшно есть хочу. Может быть, подождете меня, я перекушу быстренько? В машине посидите или со мной зайдете? Пойдемте, Александр Евгеньевич, раз время терпит, кофейку горяченького, крепенького… Бутербродик… — Молодой человек уже начинал резвиться. — У меня тут просто еще одна встреча в кафе, товарищ с нами поедет, по пути ему. Пойдемте, у нас секретов никаких нет…

Машина переехала через Кировский мост и свернула у площади направо — в сторону Посадских улиц, подъехала к застекленной стене дорогого хорошего кафе рядом с цветочным магазином, и провожатый еще раз обратился к Звягину:

— Ну, так как насчет кофейку?

«Издевается, подонок, холуй хозяйский, чувствует свою силу. Ну, ничего. Сейчас сила у него, а завтра — поглядим». Звягин решил не принимать обиду близко к сердцу — чего, действительно, от этого молодца ждать, шестерка, она и есть шестерка. Еще перед ним пресмыкаться будет, очень даже может такое быть.

— Ну ладно, пошли.

Они вошли в кафе. Провожатый Звягина, не останавливаясь, пошагал прямо к бару, у стойки которого спиной ко входу сидели несколько человек. Звягин был готов, как ему казалось, ко всему, но сейчас, идя за веселым молодым человеком, который, несмотря на свои бесконечные обращения и предложения, так ему и не представился, почувствовал, как пол зашатался у него под ногами. За стойкой, полуобернувшись к залу, сидела Таня — разбитые глаза ее скрывали большие темные очки, она была одета в строгий черный костюм, аккуратно причесана и совсем не походила на ту растрепанную, заплаканную, милую и робкую женщину, с которой он простился утром у себя на кухне.

— Добрый день, — провожатый Звягина громко приветствовал Таню еще издали. — А вот и мы!

Таня повернула голову. Зеркальные очки не давали возможности проследить за ее взглядом, но во всяком случае удивления на ее лице не было. У Звягина наступило то редкое в последние годы состояние, когда он перестал понимать происходящее. «Сейчас перекусим быстренько и поедем», — говорил провожатый, но Таня хозяйским тоном, который даже не вызвал у Звягина удивления — он и так был ошеломлен сверх всякой меры, — ответила: «Нет, никаких трапез. Поехали сразу…»

То, что происходит сейчас, — это, конечно, психологическая атака, не случайно же они здесь встретились. А то, что Таня с ними, — вот действительно сюрприз! Интересно, как давно она им стучала на него?

Это и был первый вопрос, с которым он обратился к ней в машине:

— Танечка, и давно ты на меня стучишь?

Она сняла очки и посмотрела прямо в глаза Звягину — глаза, в которых только она могла прочитать нормальные, человеческие чувства. Сейчас Саша, Александр Евгеньевич, глянул на нее своим обычным, пустым и непроницаемым взглядом.

— Я не стучала на тебя, Саша, не волнуйся. Это же работа моя. Я и до тебя работала, и с тобой, и не собираюсь бросать. Мне нравится то, чем я занимаюсь. Успокоился, не смотри ты на меня зверем, Саша, все нормально. Поговорим потом, ты все поймешь.

— Хорошо, Танечка, поговорим. — Он отвернулся и стал смотреть в окно.

Машина ехала уже почти по лесной дороге, впрочем, довольно разъезженной и ухоженной — видимо, движение было здесь довольно интенсивным. Не вела эта дорога к местам загородных народных гуляний, как в каком-нибудь Солнечном или в Курорте, не валялись на ней смятые, даже с виду липкие бумажки от мороженого, бутылочные пробки, окурки и прочая дрянь. Пока Звягин размышлял, куда же эта дорога ведет, машина остановилась у высоких деревянных ворот, от которых тянулся в обе стороны такой же непроницаемый забор, поверх которого виднелся последний этаж добротного, но без внешней помпезности и ненужной роскоши дома.

Внутри дом тоже не сверкал мишурой модных дорогих штучек вроде подвесных потолков, стеклянных столиков, стодолларовых дверных ручек, производимых, видимо, специально для ублажения дикого вкуса скороспелых русских миллионеров. Но Звягин сразу отдал должное мощному дубовому паркету, не удушенному ковролином, крепкой мебели из хороших пород дерева, общей рациональности и одновременно уюту обстановки — здесь хозяева обосновались давно, со вкусом, с любовью, без суеты, и, как видно, надолго. В доме стояла полная тишина. Они прошли коридором, по обе стороны которого располагались комнаты с настежь распахнутыми дверями, и оказались на застекленной веранде. Звягин наконец увидел Хозяина.

Он сразу понял статус этого пожилого человечка с брюшком, обтянутым спортивным костюмом, попивающего чаек из небольшой тонкой чашки и дружелюбно глядящего на вошедших. Обмануть Александра Евгеньевича в таких вещах было невозможно — конечно, этот добрячок-толстячок и есть Хозяин, тот самый Бам, о котором ходит столько россказней и слухов. Вот так. Один, без телохранителей… Вдруг Звягин понял, что совсем он не один, что дом на самом деле полон людей, каждый из которых занимает свое определенное, конкретное место и не показывается на глаза в ненужное время ненужным людям. Здесь не потащишь из кармана пистолет — неизвестно откуда вылетит натренированный на приговоренных к высшей мере зэках, используемых в качестве «кукол» для постановки смертельных ударов особым бойцам, телохранитель и переломит ему одним движением позвоночник. Обманчиво это одиночество, Хозяин рисковать не будет, годы не те, да и не был бы он Хозяином, если бы допускал хоть чуть-чуть легкомыслия.

Он смотрел на Звягина, прихлебывая чай, молчание затягивалось — Хозяин не здоровался, Таня и посыльный стояли чуть позади Александра Евгеньевича, не двигаясь, ожидая команды или приглашения. Наконец толстячок, кажется, удовлетворил свое любопытство и закончил внешний осмотр Звягина. Он поставил чашку на стол, посмотрел в окно и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Оставьте нас одних.

Звягин услышал, как за его спиной двое — конвоиров? провожатых? — вышли с веранды и прикрыли за собой дверь.

— Располагайтесь, Александр Евгеньевич, разговор у нас будет долгий, минут на пятнадцать. — Толстячок быстро метнул на Звягина остренький, колючий взгляд, именно метнул — вылетели из его глаз два коротких лучика-дротика и, впившись в Звягина, кольнули его, а глаза толстячка снова притухли, стали обычными полуприкрытыми усталыми глазами пожилого мудрого человека, Звягин сел на маленький диванчик рядом с креслом, в котором развалился толстячок.

— Искали меня, Александр Евгеньевич?

— Не знаю. Я хотел встретиться с человеком, которого в народе зовут Бам.

— Хм, Бам. А зачем он вам?

— Предложение есть.

— Предложение или просьба? К таким людям обычно с просьбой обращаются.

— Предложение.

Толстячок помолчал. Потом снова поднял взгляд на Звягина.

— Меня зовут Яков Михайлович. Приятно познакомиться.

— Меня вы, судя по всему, знаете…

— Конечно. И я даже знаю в общих чертах, что у вас за предложение ко мне.

— Откуда вы… — начал Звягин, но осекся. Если уж и Таня у них работает, то почему бы Якову Михайловичу не быть в курсе его дел. — Ну, и что вы думаете по поводу того, что я хотел вам предложить?

— Вы же умный человек, Александр Евгеньевич. Если бы меня это не интересовало, вы бы здесь не сидели.

Звягин слушал Якова Михайловича. По всему теперь он должен высказать свои пожелания. Так и вышло. После очередной короткой паузы толстячок снова заговорил:

— Понимаете ли, в чем проблема. Виталий был мне должен. И то, что вы можете предложить, было мне положено в качестве погашения долга. Вы с ним были в одной команде. Были, — подчеркнул он. — Да.

Так вот. Вы явно склоняете меня к непредвиденным расходам. У меня есть альтернативный вариант, и думаю, он вас должен удовлетворить.

— И какой же?

— Вы будете работать на меня. Условия хорошие, в накладе не останетесь. Виталий, по крайней мере, при всей его жадности, был доволен. Что вы удивляетесь? Да, Виталий на меня работал, он вам разве не говорил? Нет? Молодец, хоть в чем-то честным оказался. А что касается Танечки — она тоже не в курсе была, что Виталий со мной в теплых отношениях. А он соответственно про нее ничего не знал, так же как и вы. Представляете, как мне крутиться приходится? И так во всем.

— Разделяй и властвуй?

— Да какое там «властвуй», это все иллюзии. В этой стране кто властвует, скажите, пожалуйста, образованный вы человек? Кто?

— Думаю, что вы.

— Никто в нашей стране не властвует, ни-кто. Ладно, оставим философию с социологией, нужно нам ехать с вами в лес, покажете, где что лежит, прикинем, то-се… Завтра поедем.

— Транспорт нужен, люди. — Звягин понимал, что предложение Бама не подлежит обсуждению — либо он его принимает, либо его убирают. Работать на этого партийного деятеля он, конечно, не собирался, планы у него были совершенно иные, но пока нужно было соглашаться. Потом он исчезнет, и не найдет его никакой Бам, никакой КГБ.

— Да, если вы, Александр Евгеньевич, думаете потом свалить по-тихому, то напрасно. Лучше сразу выбросьте из головы эту дурь. От нас не убежишь. Вот вы все говорите — Бам, Бам. От Бама-то убежать можно было бы, если бы он существовал, этот самый Бам. А ведь его в природе-то и нет вовсе. Это некий собирательный образ, наша шуточка, мистификация. Поэтому я и сказал вам, что в нашей стране конкретно никто не властвует, есть некое количество людей, которое то увеличивается, то уменьшается, большая часть из них и не знает всех своих подельников, деньги делятся анонимно, через третьих, десятых, двадцатых лиц, найти их, вернее, нас, вычислить и поймать за руку практически невозможно и спрятаться от нас невозможно, поскольку мы везде. Если не в любом, то в большинстве, скажем, ЖЭКов, отделов кадров, паспортных столов — повсюду сидят наши маленькие Бамы. И вся эта борьба коммунистов с демократами — просто ширма, верхний срез реальности, на самом-то деле мы не боремся за победу, поскольку мы уже победили и сейчас лишь укрепляем свои позиции. Что там про сталинские времена говорят, мол, каждый третий — стукач! Сейчас к тому идет, что каждый первый будет так называемым стукачом, а попросту говоря, нашим работником. Причем сам даже не будет об этом подозревать. Это просто будет образ жизни, неафишированный, для всех одинаковый. Вот так-то. А вы вдруг решите сбежать. Да куда бежать, скажите на милость? Некуда! Вот Виталий решил убежать. Ну, скатертью дорога! Как он, интересно, думает спрятаться? Я, например, знаю, что сейчас он на своей машине едет в сторону Москвы. Так вот оставайтесь с нами, Александр Евгеньевич, у нас и с дружком своим бывшим посчитаетесь за обиду страшную. Сами-то ведь вы его не разыщете. Хоть и связи у вас, но он тоже не лыком шит, согласитесь? Ну ладно, будем считать, что мы договорились. Верно? — Звягин молча кивнул головой. Посмотрим, посмотрим, как дело пойдет. — Ну вот и хорошо. А теперь вас с товарищем капитаном, — он сделал паузу, — с товарищем капитаном вас отвезут домой, отдыхайте, вы ведь устали за ночь, так ведь? Вот-вот, приходите в норму, а завтра посмотрим, что у вас и у Виталия за подарочек для меня был приготовлен. Я вас больше не задерживаю. — Тон Якова Михайловича на последней фразе изменился, стал протокольно сухим, канцелярским.

В коридоре его ждала Таня.

— Это ты товарищ капитан? — спросил Звягин, не глядя на нее.

— Я.

— Очень приятно. Ну, нам велено домой ехать.

— Сашенька, не будь ты таким, ничего не случилось. Вернее, случилось, и я рада, что мы теперь совсем вместе. Мне так трудно было все эти годы…

Провожатого на этот раз в машине не было. Бессловесный, безликий, неопределенного возраста шофер домчал их до самого дома. За пятьдесят минут езды ни Звягин, ни Таня не произнесли ни слова.

В первой половине дня на Дворцовой площади было спокойно. Как обычно, группки туристов обходили стороной нескольких фотографов-кооператоров, переминающихся под белыми широкими зонтиками с ноги на ногу. Те щелкали затворами и заставляли улыбаться смущающиеся парочки, прибывшие с культурной программой из провинции в последние дни лета и желавшие оставить память о посещении колыбели трех революций. Спокойным, уверенным шагом пересекали площадь иностранцы, по лицам которых было видно, что они здесь далеко не в первый раз и их уже не удивишь матрешками и деревянными Горбачевым, Сталинами и Ленинами, которые словно в почетном карауле стояли строем на столиках продавцов. Ближе к зданию Генерального штаба торчали из асфальта несколько столбов с баскетбольными корзинами, и петербургские отроки с азартом предавались любимому развлечению чернокожего населения Нью-Йорка и других крупных американских городов — стритболу. Шлепая тяжелым мячом по асфальту площади, они, казалось, были полностью поглощены игрой и не обращали на прохожих никакого внимания, но была в их движениях некая рисовка. Милиционеры лениво прогуливались парочками, посматривали по сторонам, работы для них не было — тишь да гладь была на Дворцовой.

Бахнула пушка на Петропавловке. Юные баскетболисты, утомившись, расселись на асфальте с бутылками пепси. Фотографы уже подсчитали утреннюю выручку — несмотря на кажущееся отсутствие ажиотажа вокруг их импровизированных ателье, доход эта работа продолжала приносить немалый.

Неожиданно внимание милиционера было привлечено небольшими группками людей, как-то незаметно появившихся на площади. Люди подходили с разных сторон по одному, по двое, ничем не выделяясь из обычной массы гуляющих, но возле Александрийского столба встречались друг с другом, останавливались, в руках у них появлялись пачки газет с жирными черными заголовками, слышались возбужденные голоса. Их становилось все больше и больше, скоро вокруг постамента гудела уже довольно большая толпа, в которой преобладал, несмотря на жару, черный цвет одежды и неподходящая к сезону тяжесть громоздких пиджаков и фланелевых рубашек — широких, толстых, ликвидирующих своим покроем все признаки половой принадлежности носящего их. Там и сям неожиданно проявлялись зеленые пятна камуфляжных костюмов и наконец взлетело над толпой первое красное знамя.

Милиционеры издали посматривали на толпящихся у колонны угрюмых людей и ничего не предпринимали — не было никаких указаний сверху о грядущем несанкционированном (или санкционированном?) митинге, причем о несанкционированных становилось обычно известно и раньше, и подробней, и указания на их счет бывали всегда конкретней и ясней. Некоторые из них разгонялись, еще не успев начаться, другие же, как в свое время митинг «Памяти», наоборот, охранялись от неожиданных выпадов со стороны космополитически настроенного большинства.

Толпа продолжала прибывать, над головами собравшихся маячило уже несколько флагов — красных и черных. Качались транспаранты с белыми буквами на черном фоне, складывающимися в слова «Долой», «Прекратить» и «Позор», зазвенел глухо железный мегафонный голос. Со стороны Миллионной выехали на площадь и замерли, не открывая дверей, два автобуса с видневшимися за незанавешенными, как обычно, окнами крепкими фигурами омоновцев в полной боевой экипировке.

Роберт стоял прямо напротив Сергея Степановича, держащего в руках мегафон и вещающего в толпу. Речи эти Роберт за короткое время общения с ним уже успел выучить наизусть. Впрочем, с большинством положений, излагаемых новым своим начальником, он был совершенно согласен. Убивать надо всю эту сволочь, вешать бандитов и банкиров и делить их имущество между обездоленными честными гражданами.

— Товарищи! Вчера погибли наши братья! Погибли, защищая честь и достоинство советского человека, пали в бою с бандитами, которые даже накануне выборов не стараются хотя бы замаскировать свою деятельность, разрушающую Отечество. Они совсем обнаглели, они стреляют в нас среди бела дня в центре города и спокойно уходят. И власти допускают этот беспредел, власти с ними заодно, им выгодно такое положение вещей. Россия находится на краю гибели, и только мы можем спасти ее. Пришло время решительных мер, смелых действий, пришла пора забыть о своем личном благополучии, пожертвовать им во имя блага всего нашего народа. Это не пустые слова. Тот, кто сейчас сделает свой выбор, встанет на борьбу за правое дело, сможет потом без угрызений совести смотреть в глаза своим детям, жить с гордо поднятой головой, тот поможет сделать нашу державу такой, какой она была прежде, во все века, — грозной и могущественной. Государством людей труда, где народ будет снова жить счастливо и богато!

— Пойдемте, Роберт, нам пора ехать, — тронул его за локоть подошедший незаметно Филипп. — Все готово.

Они пробрались сквозь толпу к омоновским автобусам и влезли в раскрытую переднюю дверцу одного из них. В автобусе не было свободных мест, Роберт узнал двоих-троих молодых парней из тех, кто участвовал в операции на Миллионной, остальные были незнакомы, в военно-патриотическом центре он их не встречал. Похоже, это были настоящие омоновцы.

— Значит, так, — сказал один из них, по-видимому, командир, хотя никаких значков различия на его форме не было, — вы, — махнул он рукой на Роберта, Филиппа и их парней, — сидите в автобусе. Один, ну, к примеру, ты, — он выбрал одного из патриотов покрепче, — пойдешь с нами. В драку не ввязываться, мы сами разберемся. Просто покажете тех, кого узнаете. Все поняли?

— Поняли, — ответил Филипп.

— Вот так. Ваши политические игры нас не интересуют. Наше дело — бандитов поймать. И агитацию тут мне не разводить!

Филипп опустил глаза.

Автобусы остановились неподалеку от Сенной площади — на канале Грибоедова за магазином «Океан».

— Пошли! — приказал командир, и омоновцы мягко и быстро словно вылились из салона на улицу. Боец Медведева, выбранный командиром, замешкался, уронил на пол свою дубинку и выскочил последним. Роберт слышал, как командир зло произнес: — Быстрей, патриот, штаны не потеряй…

— Пойдем покурим, — предложил Филипп.

Они встали возле автобуса, закурили.

— Эти воины еще пока не осознали, на чьей стороне им нужно воевать, просто приказ им спустили сверху, они и работают. Ну, ничего. Мы им объясним, что к чему. Потом. Это же только начало…

— Смотри, — шепотом перебил его Роберт, — ни черта себе, они ничего не боятся!

На углу Садовой и Сенной площади стоял знакомый «мерседес» с открытой дверцей.

— Вот эта машина, на которой они удрали.

— Ты не путаешь? — тихо спросил Андрей. — Таких «мерсов» сейчас по городу немеряно ездит.

— Нет, номер другой, а машина та же — заднее стекло с трещиной. Не могли сменить, что ли?

— Да им просто по фигу такие мелочи. — Филипп медленно пошел в сторону машины. Пройдя мимо открытой дверцы, он отчетливо ощутил крепкий, сладкий запах анаши, прущий из салона. Он не видел, кто сидел в «мерседесе», не поворачивал голову к автомобилю, боясь привлечь к себе внимание. Вернувшись к стоящему на углу Роберту, он сказал: — В любом случае их можно брать. Наркота имеется, этого уже достаточно для задержания.

Неподалеку омоновцы, распределившись, выходили в торгующие разной снедью ларьки и спустя минуту в окошечках появлялись картонные таблички с надписями «Закрыто», «Перерыв», «Не стучать». Несколько бойцов, в том числе и командир, стояли на улице, рассредоточившись вдоль торговых рядов и контролируя пространство вокруг. Роберт, продолжавший наблюдать за «мерседесом», хотел было сказать Филиппу, что надо что-то делать, звать омоновцев, но увидел, как из «Океана» вышел главарь — тот самый, низенького роста бандит, пожилой, в кепочке, который руководил налетом на Миллионной и который под прикрытием этого самого «мерса» удрал с поля битвы. Мужичок в кепочке лениво шел к машине, всего один раз взглянув в сторону ларьков и, как показалось со стороны, никак не отреагировав на вооруженных омоновцев. И тут Роберт совершил ошибку.

Он непроизвольно рванулся к главарю, даже не сделал шага, а просто дернулся вперед, но коротышка, непонятно как, заметил это движение. Он шел так же не спеша, но в руке его быстро — так что Роберт даже не понял откуда — появился пистолет, не просто появился, а уже смотрел черной дырой ствола ему в лицо, потом дернулся вверх, и Роберт услышал противный, гасящий сознание визг рядом с правым ухом. Перед глазами все поплыло, но он усилием воли и сгустком ненависти, плотно сидевшим в груди, единственным, что он продолжал чувствовать в своем замеревшем от ужаса теле, удержался на ногах и не потерял сознание. Коротышка главарь вдруг как-то волнообразно изогнулся, потом еще раз, выронил пистолет и грохнулся на землю лицом вниз. «Мерседес» тихо зарычал двигателем, дверца его захлопнулась, и он рванул ходом прямо на Роберта. Но проехав метра три, снова остановился, и тут Роберт посмотрел туда, где раньше находился Филипп. Молодого наставника рядом не было, и Роберт удивился — куда же он подевался, сбежал, что ли? Нет, не сбежал. После того как пуля коротышки просвистела возле головы Роберта, стрелял из пистолета Филипп, встав на одно колено, с двух рук прицельно всаживая пули в заднее стекло «мерседеса».

Подлетевший омоновец оттолкнул плечом Роберта так, что он покатился на асфальт, и ударом ноги выбил пистолет из рук Филиппа. Другой навалился на него сверху, заламывая ему руки за спину. «Тише, парни, — говорил спокойно Филипп, уже лежа на асфальте, — в кармане посмотрите удостоверение. Командира позовите…»

— Сейчас я тебе позову, сука, — ругнулся первый, а второй, засунув руку во внутренний карман пиджака Филиппа, вытащил оттуда красную книжечку, открыл ее, посмотрел и сказал без интонаций раскаяния, спокойно, по-деловому:

— Извините, товарищ майор. Кто же знал? Вы не представились…

— Ничего, ребята, ничего. Помогите подняться, помяли вы меня, черти…

Обратно ехали в другом автобусе, где, кроме них, сидели трое медведевских бойцов, надобность в которых у омоновцев уже отпала — они опознали двоих, сидевших в «мерседесе». В ларьках же никого подозрительного и ничего противозаконного обнаружено не было — похватали нескольких лиц так называемой «кавказской национальности» и отвезли для выяснения их личностей в участок. Филипп, Роберт и ребята должны были вернуться на Дворцовую, где еще продолжался митинг, распланированный устроителями до самого вечера. Роберт посматривал на Филиппа, испытывая сильнейшее желание заговорить, но не знал, с чего начать, и ерзал на сиденье. Филипп же молчал, смотрел в окно и казался совершенно равнодушным. Не скажешь, что он двадцать минут назад палил с колена из револьвера. Роберт успел заметить, что это был именно револьвер, причем не русского производства — толстый, с коротким стволом, таких Роберт еще не видел. И ведь не просто палил, а укокошил бандита.

Его охватывал какой-то давно забытый восторг. Такой, который в незапамятные времена он испытывал после двух стаканов хорошей водки на трибуне стадиона, видя, как в ворота киевского — «Динамо», которое он почему-то не уважал, влетает трудный, но уверенным ударом посланный мяч. Он в общем порыве вскакивал, взлетал, возносился над скамейкой, над трибуной, над стадионом и городом, орал «Го-о-ол!!!», и больше ничего в такие моменты для него не существовало. Это был высокий экстаз, секунды настоящего счастья.

Он ощущал себя полностью защищенным. Увидев удостоверение Филиппа, Роберт окончательно поверил в то, что сила на стороне Медведева, на их стороне сила и правда. Как он с этими бандитами — раз, и готово! Вот так и надо. И никто вокруг словечка не сказал. Он чувствовал уверенность в себе, его распирала сила, требовавшая выхода. Наконец началось то, о чем он мечтал холодными ночами в подворотнях, собирая пустые бутылки и клянча деньги у весело ржущих, хорошо одетых молодцов. Они их сейчас быстро прищучат, всем достанется, никто не уйдет, расчет получат за все. И за то, что квартиры его лишили, и за патлы свои, и за джинсы, и за голые жопы баб по телевизору, за распущенность свою, за «мерседесы» ворованные, за кабаки, где набивают брюхо в то время, когда простой народ голодает, за все! Мордой в говно, в Сибирь, в Воркуту гадов, лес валить до конца их поганых дней, расстреливать на улице так же, как Андрей сегодня, — без всякого суда, без волокиты, сразу пулю в лоб, и никаких разбирательств. Чем больше, тем лучше.

— Филипп, а я и не знал, что ты… что вы…

— Да? Странно. Я бы сразу догадался. — Филипп улыбнулся. — А ты как думал? Что, просто так все — и клуб, и занятия, и демонстрация? Мы вместе! Патриоты всей страны едины. Понял?

Митинг на Дворцовой действительно еще продолжался, никто не собирался его разгонять, мегафон скрипел уже не медведевским голосом — по очереди выливали из него на головы слушающих свое наболевшее мужчины и женщины, лишившиеся при нынешней власти работы, жилья, денег, лишившиеся покоя и стабильного пособия, которое государство исправно выплачивало им долгие годы, требуя взамен лишь подчинения, безоговорочного и полного.

— Ну, нам здесь делать нечего, — сказал Филипп. — Подожди минутку, я пару слов скажу кому надо и двинемся домой. Мы заслужили сегодня хороший отдых. — И Филипп исчез в толпе.

Роберт стоял, не понимая, почему все эти люди, собравшиеся на площади, тратят время на пустые разговоры, почему они не идут прямо сейчас крушить эту сволочную мэрию? Ведь можно же, можно, он сам в этом сегодня убедился!

— Уроды, — услышал он вдруг за спиной чей-то голос.

Кто это? Кто посмел?! Роберт быстро обернулся и увидел парочку, проходившую мимо, рядом с самой кромкой толпы, где стоял Роберт, бросившую ругательство просто так, походя, не затруднившись даже остановиться и послушать, о чем говорят ораторы. Словно плюнули они мимоходом Роберту в лицо и тут же забыли о нем, как о мусоре, валяющемся на асфальте, не воспринимая все происходящее всерьез. Вдруг он узнал их, вернее, его — патлатого низенького подонка. Это же тот самый гаденыш, который с другом-жиденком пил ночью на Пушкинской, всем своим видом показывая, как он Роберта, бедного, голодного, трясущегося от перманентного похмелья, презирает. Сученок, и здесь он ведет себя так же. На красное знамя ему плевать, на Роберта плевать, на этих женщин несчастных в толпе плевать, на Родину, на Россию, на все плевать!

Рядом с патлатым мерзавцем на этот раз шла какая-то откровенная блядь — тонкие ноги, голые до самой задницы, еле прикрытой кожаными шортами-трусами, грудь свободно и нагло болтается под широченной майкой, вся почти черная от загара — видно, целыми днями на пляже, сука, валяется, на работу уж точно не ходит. И эта сволочь патлатая — идет не спеша, вольготно, хозяином себя на площади чувствует. А сейчас не он здесь хозяин, сегодня на Дворцовой честные люди собрались, и не место здесь такой падали!

Роберт рванулся к уходящей парочке, волна ненависти буквально хлестнула его по глазам. Он схватил волосатика за плечо, резко развернул лицом к себе и, когда тот, от неожиданности покачнувшись и еще не обретя равновесия, посмотрел Роберту в глаза — противно, прищурившись, нагло, — Роберт, широко размахнувшись, как в былые времена, изо всей силы квадратным своим кулаком саданул мерзавца в переносицу. Не успевший обрести при резком повороте точку опоры патлатый от удара грохнулся спиной на асфальт, и Роберт с удовлетворением услышал, как звонко щелкнул о мостовую его затылок.

— Сука! Блядь!!! Коммунист сраный!!! Мразь!!! — заорала голоногая подружка. — Убью, Сволочь!!!

— Что? Что, прошмандовка? — Роберт удивленно поднял брови и пошел на нее. — Да я тебя сейчас, мандавошка… — Он запнулся, потерял дыхание, и острая боль заставила его согнуться пополам, присесть и прервать монолог — длинная нога в кроссовке угодила ему аккурат в детородный орган. — Ах ты… ах ты… — Роберт выдавливал из себя слова с трудом, пытаясь одновременно выпрямиться. Он понял, что сейчас точно убьет эту мерзавку, но она опередила его, ударив еще раз ногой в живот, а потом набросилась и впилась длинными ногтями в перекошенное от боли лицо Роберта. Оторвав руки от паха, ставшего невероятно тяжелым и полным тупой боли, он пытался отбросить девку от себя, но она словно прилипла к нему, крича во весь голос что-то невнятное, полосовала до крови, он чувствовал это, его щеки, лоб, шею — все, что могли достать ее острые, словно кошачьи, когти.

Он зажмурился, но боль внезапно прекратилась. Снова открыв глаза, Роберт увидел, что два милиционера тащат растрепанную, брыкающуюся девку к желто-синему «газику», еще двое волокут срубленного Робертовым ударом волосатого туда же. Его тоже кто-то схватил сзади за плечо и потянул на себя. Роберт быстро обернулся, готовый принять бой, но увидел Филиппа.

— Ты что, совсем сбрендил, — шипел он и втаскивал Роберта в толпу, — совсем охуел мужик. Давай, быстро за мной, бегом! — Они проталкивались между горячими, возбужденными телами митингующих, некоторые из стоящих узнавали Филиппа, что-то у него спрашивали, но он не отвечал, иногда мимоходом кивая головой в ответ на приветствия, и тянул за собой Роберта на противоположную сторону площади.

— Что с тобой, старик? — спросил Филипп, наконец улыбнувшись, когда они вышли на Миллионную. — Что ты на людей кидаешься? Команды не было.

— Понимаешь, — Роберт снова перешел с Филиппом на «ты», — я этого сученка знаю. Паразит поганый. Мы же именно таких душить должны, они же гадят нам… А девку его ты видел? Клейма негде ставить.

— Да ладно тебе, забудь ты об этом. Моли только Бога, чтобы с парнем ничего не случилось, — они же все умные стали, в прокуратуру побежит, заявление накатает. Нам это пока ни к чему. И запомни еще раз, постарайся усвоить — наша сила в дисциплине. Только так. То, что я делаю, это не порыв души, а работа, распланированная и известная командирам. А самодеятельности никакой быть не должно. Понял, дед?

— Есть! — Роберт ухмыльнулся в ответ. — Какие будут указания?

— Домой едем, я же говорил — сегодня отдыхаем. А ты чуть всю малину не обосрал. Рисковый ты мужик, Роберт!

— А как же! На том стоим!

Звягин продолжал молчать и когда они с Таней вошли в квартиру, и когда она попросила его помочь прибраться на кухне — не отвечал на ее вопросительные взгляды, избегал прикосновений, столкновений с этой женщиной.

— Ты сам решил прибраться? Ну ладно, не буду тебя мучить. Когда захочешь — поговорим.

Звягин не отвечал. Таня, стоя в дверях, тихо продолжила:

— Саша, милый, ну ничего же не случилось. Слушай, я так боялась — думала, что ты меня сразу убьешь, как только мы придем…

— Я тебя не собираюсь убивать, Таня, на этот счет можешь не беспокоиться. — Он впервые за последние несколько часов посмотрел ей в глаза. — Не бойся. У меня другие дела.

— Ну ладно тебе, Саша, не дуйся…

Он, покряхтывая от боли в плече, подметал пол, вытирал тряпкой кухонный стол, расставлял оставшуюся непобитой посуду в буфете, ставил чайник и все думал о том, как же ему быть дальше с этой женщиной. Вот положеньице на старости лет! Бросать жалко, а как жить с капитаном КГБ, который изучил его, может быть, лучше, чем он сам, Звягин не знал. На самом деле ему надо было думать о другом, и, решив, что пока неопределенность отношений будет работать в его пользу, он ровным голосом спросил у Тани:

— Тебе с сахаром или без? — Александр Евгеньевич варил кофе.

— Сашенька, положи, любимый, положи. Ну не надо сердиться. Думаешь, мне легко после всего этого? — Она снова вспомнила Лебедева и поморщилась. — После этого гада…

— Ну ладно, садись, пей кофе.

— А ты что, спать не собираешься?

— Куда там спать, утро уже. У тебя что, товарищ капитан, работы сегодня нет?

— Есть.

— Ах вот как! Ну, я уж не буду спрашивать, тайна, поди.

— Да нет, не тайна. Я, Саша, сегодня поеду побеседую с тем пареньком, которого ты отлавливал.

— Ты?

— Так надо, Саша. Это же не я решаю.

— Ну хорошо. А я что решаю?

— А ты завтра поедешь с полковником в лес забирать ваш клад.

— Завтра?

— Ну, я точно не знаю, они будут звонить. Так что сиди на телефоне.

Да, вот она, новая жизнь. Звягин встал, потянулся, поморщился от боли в плече.

— Ну ладно. Я пошел в душ. Удачи вам, товарищ капитан!

Звягин стоял рядом с Яковом Михайловичем — на этот раз тот был в форме — на знакомой уже полянке метрах в двадцати перед входом в бункер. Невдалеке, ближе к полуоткрытой двери, ведущей в подземелье, толпилось десятка полтора парней в камуфляже, приехавших сюда вместе с ними на грузовике. Командовал ими молодой человек, назвавшийся Филиппом, и его не то адъютант, не то шестерка — пожилой, пропитого вида мужичок, сохранивший свою бомжовость, несмотря даже на сравнительно приличную одежду.

— Яков Михайлович, — Звягин повернулся к полковнику, — знаете ли, этот парень… Ну, который сегодня улетел…

— Да, слушаю. Что парень? Что-нибудь еще отмочил? Мы же им занимаемся. Да, кстати, Лебедева нашли. Но не берем пока, хотим выяснить, что у него за связи в Москве. Так что парень?

— Я думаю, он здесь был без нас. Этот гаденыш хитрый и с оружием обращаться умеет. И знал, что мы здесь будем. Я бы на вашем месте туда лез с опаской. Он что угодно мог там наворотить.

Яков Михайлович покачал головой. Потом громко крикнул:

— Филипп! Поди сюда!

Роберт уже второй день находился в состоянии душевного подъема. Жизнь для него снова обрела смысл, все ему удавалось, начиная с маленькой мести волосатому парню на площади и со вчерашнего погрома в квартире какого-то спекулянта, куда его откомандировал Филипп со строгим указанием ничего не выносить. Роберт порезвился там вволю, выместил на этой буржуйской квартире зло, копившееся в нем годами. После того как он увидел, с какой легкостью Филипп пристрелил бандита на Сенной и как ему самому сошло с рук избиение на Дворцовой, он окончательно почувствовал себя под чьей-то мощнейшей защитой, и иногда ему даже казалось, что защищает его втихую само государство, в котором, видно, сохранились все те принципы и законы, на которых Роберт вырос и воспитывался. Грабь награбленное, кто не работает, тот не ест — он чувствовал, что правда на его стороне, и страха не было. Он крушил мебель и разбивал аппаратуру с удовольствием, освобождая энергию, бушевавшую в нем. И сейчас тоже знал, что вызвали его сюда не просто так, он уже командовал парнями в форме, передавал им указания Филиппа, следил за посадкой в грузовики, сверял по списку взятый с собой инвентарь — в общем, был не последним человеком в этой маленькой экспедиции.

Сейчас он увидел, как Филипп подошел к этому толстому типу начальственного вида, который Роберту сразу не понравился, и к его лысому, совсем уж противному напарнику и, о чем-то с ним переговорив, помахал ему рукой.

— Роберт, — обратился к нему Филипп, когда он подошел к этой троице, демонстративно не глядя на толстого и лысого, а слушая только своего непосредственного командира. — Роберт, эти парни все молодые, горячие, мало у них опыта, а там внизу ценные вещи, то-се… Я тебя попрошу — ступай туда первым, ничего опасного там нет. Вот Александр Евгеньевич позавчера туда уже лазил, так что проконтролируй ситуацию. Парни пойдут за тобой. Приказ понятен? — полушутливо закончил он.

— Есть! — улыбнувшись, ответил Роберт. Действительно, что эти сопляки наворотят, неизвестно. А он-то мужик с опытом, с ухваткой.

— Ну-ка, посторонись, — скомандовал он, подойдя к низкой, ушедшей в землю, но открытой так, что можно было пролезть внутрь, дверце. — Ты и ты, — он ткнул пальцами в двух парней поздоровее, — за мной, остальные — ждите здесь сигнала. Ясно?

— Ясно, — нестройно ответило воинство Медведева.

Роберт ползком пролез в темноту подземелья, руки его внезапно потеряли опору, и он свалился с полуметровой высоты на бетонный пол. Падая, он почувствовал, что нога его зацепилась за какую-то проволоку и на секунду зависла в воздухе. Странно, но в подземелье было совсем не темно. Наоборот, свет был настолько ярким, что Роберт хотел даже зажмурить глаза, но почему-то никак не мог. Вдруг вместо грязного пола, который он ожидал увидеть, валясь вниз, перед глазами его предстала картина, приведшая его в полное изумление. Нога, зацепившаяся за проволоку, отделилась от тела и полетела вверх, к дверце, за которой почему-то не было дневного света, а стояла сплошная чернота. В помещении же, где находился Роберт, яркость все усиливалась, глазам вдруг стало невыносимо больно, он хотел прикрыть их руками, но боль вдруг от глаз, словно мазком широкой малярной кисти, прошлась по всему телу, въелась внутрь и стала крутить кишечник, ломать позвоночник, выплескиваться с кровью из носа, рта, ушей, из разломов локтевых суставов. «Мама!» — неожиданно для себя хотел было крикнуть Роберт, но уже не смог.

Двоих здоровяков, стоявших рядом со входом, отшвырнуло взрывной волной, остальные попадали на землю сами. Находившиеся дальше всех от блиндажа Филипп, Яков Михайлович и Звягин лишь чуть присели, когда под землей гулко грохнуло, из проема вылетели клубы дыма, пыли и затряслись, задрожали кустики, росшие на крыше подземного строения.

— Все, что ли? — сам у себя спросил Звягин. — Хиловато.

— А ты чего ждал? — со злобой спросил Яков Михайлович.

— Да так. Он мог ведь вообще всю систему заминировать. Мозгов, видно, не хватило. Или пожадничал. А тебе мужика этого не жалко? — спросил он, посмотрев на Филиппа.

— Этого? Туда ему и дорога. Мы его сначала хотели к серьезным делам привлечь, а он раздухарился. Неуемный просто какой-то. Надо было его окоротить. Ну вот сам себя и окоротил. Уже окончательно.

— Да, компания у нас, однако, — констатировал Яков Михайлович. — Но работать все равно нужно.

— И будем работать, Яков Михайлович, — улыбнулся Филипп. — Главное, друг друга держаться. Правильно я говорю? — Он посмотрел на Звягина.

— Исключительно справедливо вы это заметили, особенно после командировки вашего товарища. — Звягин кивнул в сторону блиндажа.

— Эй, парни! Теперь можно лезть, — скомандовал Филипп. — Теперь там уже все взорвалось, что должно было взорваться. За мной! — Он вытащил из кармана фонарь и пошел к двери.

— Лихой парень, — сказал полковник, глядя ему в спину. — А вы как думаете?

— Я думаю, — отвечал Звягин, — я думаю, что мы сработаемся.