Об этом историческом событии когда-то говорили мало. Не то, чтобы замалчивали, а просто не акцентировали на нем внимания. Наверное, напрасно. Может быть, историкам стоило осветить случившееся более подробно. Впрочем, той небольшой информации, которая содержалась в научной литературе, хватало, чтобы любой интересующийся мог для себя составить правдивую картину произошедшего.

Теперь все наоборот. Об этом событии рассказывается много, очень много. А вот узнать правду о нем нелегко. Ибо то, что говорят и пишут на эту тему, как правило, далеко от истины.

«Ответом московского царя Петра I на переход Мазепы к шведскому королю была неслыханная жестокость, которая залила кровью Украину и ошеломила Европу. 2 ноября 1708 года московское войско полностью разрушило гетманскую столицу город Батурин, вырезав всех его жителей, даже женщин и младенцев. Казаков распяли на крестах, которые были установлены на плотах, и пустили вниз по реке Сейм. Гетмана Мазепу, а вместе с ним и всех украинцев, объявили предателями и предали церковному проклятию». «От казацкой столицы не осталось и кусочка, ни один житель не спасся в устроенном московскими пришельцами аду». «Русское войско ворвалось в Батурин. Город был полностью разрушен, а его население перебито». «В городе была устроена кровавая резня: жестоко убиты все его жители, даже женщины и младенцы… Этой карательной акцией Петр I пытался запугать украинцев и окончательно поработить их, лишив стремления к свободе». «Всех казаков и жителей вырезали. Не пощадили ни стариков, ни молодых, ни женщин, ни детей».

Вышеприведенные цитаты взяты из украинских школьных учебников по истории. Аналогичным образом повествуют о «кровавой трагедии гетманской столицы» многочисленные в последнее время на Украине газетные и журнальные публикации, научно-популярные и художественные книги, теле- и радиопередачи. Батуринская тема стала необычайно модной. Обсуждают ее охотно. Причем не только историки.

Видный дипломат, занимающий крупный пост в министерстве иностранных дел Украины, выступая по телевидению признается, что на его отношение к России влияет «воспоминание» о «резне в Батурине». Это «воспоминание», по словам дипломата, содержится у него («как и у других украинцев») в «генетической памяти». Известный кинорежиссер, расхваливая собственный (по мнению многих, очень слабый) фильм о гетмане Мазепе, особо упирает на то, что там «впервые в истории кино была показана Батуринская резня». Той же «резне» посвящен сюжет в выпуске новостей (!) на популярном всеукраинском телеканале. Автор сюжета информирует телезрителей о событиях почти трехсотлетней давности с такими деталями, будто речь идет о чем-то, чему он сам был свидетелем. И так далее. И тому подобное.

Плач по «жертвам московского геноцида в Батурине» не умолкает. Наслушавшись (насмотревшись, начитавшись) всего этого, вполне можно было бы воскликнуть: «Нет повести печальнее на свете!». Можно было бы. Вот только, никакой резни на самом деле не было. Доказательств тому — великое множество.

Прежде всего стоит заметить: ни царь Петр Алексеевич, ни руководивший штурмом Батурина Александр Меншиков запугивать население Малороссии не собирались. В этом просто не было необходимости. Вместе с великорусами малорусы мужественно сопротивлялись шведскому нашествию. Перебежавшего к врагу гетмана Ивана Мазепу поддержала лишь кучка приближенных. Малорусский народ сохранил верность своему монарху.

«При сем еще доношу вашей милости, — писал Меншиков Петру I 26 октября 1708 года, — что в здешней старшине, кроме самых вышних, також и в подлом народе с нынешнего гетманского злого учинку никакого худа ни в ком не видать. Но токмо ко мне изо всех здешних ближних мест съезжаются сотники и прочие полчаня и приносят на него ж в том нарекание, и многие просят меня со слезами, чтоб за них предстательствовать и не допустить бы их до погибели, ежели какой от него, гетмана, будет над ними промысл, которых я всяким обнадеживанием увещеваю, а особливо вашим в Украйну пришествием, из чего они, по-видимому, в великую приходят радость».

«Мазепа не хотел в добром имени умереть: уже будучи при гробе учинился изменником и ушел к шведам, — извещал царь князя Василия Долгорукого 30 октября. — Однако ж, слава Богу, что при нем в мысли ни пяти человек нет, и сей край как был, так есть». О том же (и в тот же день) писал он адмиралу Федору Апраксину.

Даже казаки, которых Мазепа привел с собой в шведский лагерь, сообщниками его не являлись. Они оказались обмануты предателем и, узнав об измене, покидали гетмана при первой возможности. 30 октября Петр I сообщал белоцерковскому полковнику Михаилу Омельченко, что Мазепа заявил казакам «будто он идет по нашему, великого государя, указу за Десну против шведского войска. И когда их привел к шведам, то, по учиненному с ними (со шведами — Авт.) уже договору, велел их окружить тем шведам и потом им объявил свое изменничье намерение и отдал тако в руки неприятельские, из которых от него отданных уже многие верные к стороне нашей паки возвращаются».

Итак, царь Петр Алексеевич не считал малорусов предателями. Разумеется, это не значит, что он пребывал в беспечности. Власти делали все возможное, чтобы укрепить верноподданнические настроения в народных массах. Но укрепить не карательными акциями (неоправданная жестокость могла привести к обратному — спровоцировать бунты), а милостями. Уже 28 октября специальным царским указом были отменены «аренды (отдача на откуп винной, дегтярной и табачной торговли — Авт.) и многие иные поборы», которые, как говорилось в указе, Мазепа «наложил на малороссийский народ, будто на плату войску, а в самом деле ради обогащения своего». Царь увеличил жалованье запорожским казакам, приказывал великороссийским военачальникам обращаться с казацкой старшиной «сколько возможно ласкаво» и т. п.

Еще до обнаружения гетманской измены, Петр I принял меры для недопущения в Малороссии конфликтов между войском и населением (такие конфликты во время войн являлись обычным делом в тогдашней Европе). «Надобно драгунам учинить заказ под потерянием живота, дабы они черкассам (так иногда называли малороссиян — Авт.) обид не чинили; и ежели кто им учинит какую обиду, и таковых велите вешать без пощады» — предписывал самодержец своим полководцам.

Предписания не оставались пустым звуком. «Мы войскам своим великороссийским под смертною казнью запретили малороссийскому народу никакого разорения и обид отнюдь не чинить, за что уже некоторые самовольные преступники при Почепе и смертью казнены» — объявлялось в указе от 6 ноября 1708 года.

Очевидно, что «Батуринская резня» (если бы она действительно имела место) не только не являлась целесообразной, но и противоречила политике царского правительства. Нетрудно придти к выводу, что резни не было и быть не могло. К выводу, который подтверждается документально.

22 декабря 1708 года избранный казаками вместо Мазепы новый гетман Иван Скоропадский выдал батуринскому атаману Данилу Харевскому универсал, разрешавший жителям Батурина вновь селиться на старых местах. Тем самым жителям, которые якобы были «вырезаны московским войском».

Между тем, «вырезанные» разрешением воспользовались. Опись города, произведенная в 1726 году, насчитала (цитирую по составленному выдающимся малорусским историком Александром Лазаревским «Историческому очерку Батурина»): «прежних батуринских жителей, поселившихся слободами — 25 дворов; торгующих мелочным товаром — 17 дворов; ремесленников, прежде бывших батуринских жителей, которые по разорению Батурина поселились в старых домах на своих местах (снова вспомним цитатку из школьного учебника: «От казацкой столицы не осталось и кусочка, ни один житель не спасся» — Авт.): цеха шевского (сапожников) — 38 дворов, цеха кравецкого (портных) — 28 дворов, цеха калачницкого — 11 дворов, цеха ткацкого — 12 дворов, цеха резницкого (мясников) — 9 дворов, кузнецов — 15 дворов, музыкантов — 6 дворов, гончаров — 5 дворов, плотников — 5. Живущие при Батурине в слободах прежние жители: в слободе Подзамковой — 19 дворов, в слободе Горбаневской — 31 двор, в слободе Гончаровской — 72 двора. Сверх того, в слободе Гончаровской живут бывшие служители гетманского двора, ныне принадлежащие к Обмочевскому «дворцу» — 12 дворов и «рыбалок», принадлежавших к гетманским батуринским рыбным ловлям — 9 дворов».

А еще: «Мельники, мерочники и посполитые люди, которые прежде надлежали ко дворцу Мазепы, а ныне к Обмочевскому дворцу принадлежат — 82 двора» и «30 дворов крестьян надлежащих до двора Мазепы». Это жители «посполитого звания». Кроме них Опись зафиксировала наличие в Батурине казаков (104 двора). Они жили и здравствовали, не ведая, что когда-нибудь их запишут в «жертвы геноцида».

Так что же произошло в Батурине 2 ноября 1708 года?

В Батуринском замке Мазепа сосредоточил свою артиллерию (70 орудий), огромное количество боеприпасов и продовольствия. Все это он намеревался передать шведскому королю Карлу ХИ, что значительно усилило бы армию последнего.

Со своей стороны, царские военачальники стремились не допустить осуществления замыслов предателя. Получив известие об измене гетмана, Александр Меншиков поспешил с войском к казацкой столице. Но командовавший местным гарнизоном сердюцкий полковник Дмитрий Чечель, бывший в сговоре с Мазепой, отказался впустить царских солдат. Еще до подхода Меншикова сердюки (иностранные наемники, находившиеся на службе гетмана) по приказу Чечеля силой согнали жителей Батурина в замок и подожгли городские предместья. По великороссийским полкам мазепинцы открыли пальбу из пушек.

Переговоры ни к чему не привели. Тем временем к городу двигались шведы. Пронесся слух, что они совсем близко. Меншикову не оставалось ничего другого, как атаковать замок.

Сражение длилось недолго. Отчаянно оборонялись лишь сердюки. Большинство казаков во главе с прилуцким полковником Иваном Носом предпочли сложить оружие. Через два часа все было кончено. Кое-кого из пленных мятежников, действительно казнили. Но только их. Об этом, между прочим, имеется собственноручное свидетельство Петра I.

9 ноября царь направил коменданту Белоцерковского замка письмо с приказом: посылаемых к Белой Церкви «для лучшего отпора неприятелю» великороссийских ратных людей «впускать безо всякого прекословия». Монарх подозревал, что в замке могут находиться тайные приверженцы Мазепы (незадолго до перехода к шведам гетман внезапно озаботился усилением тамошнего гарнизона и направил туда новый отряд казаков). Поэтому царь Петр Алексеевич предупреждал: «Если же кто дерзнет сему нашему, великого государя, указу учинить непослушание и тех наших великороссийских людей впустить в замок не похощет, и с теми учинено будет по тому ж, как и в Батурине с сидящими, которые было ослушали нашего царского величества указу, в Батуринский замок наших великороссийских войск не впускали, но взяты от наших войск приступом; и которые противились побиты, а заводчикам из них учинена смертная казнь».

Самодержец указывал четко: убиты были те, кто сопротивлялся («которые противились»), а из пленных смерти предали зачинщиков («заводчиков») мятежа. А ведь данным письмом Петр I старался запугать вероятных предателей. Он не стал бы преуменьшать строгости применяемых к изменникам мер. Скорее наоборот, мог эту строгость преувеличивать. Но угрожать всеобщей резней монарху и в голову не пришло.

Письмо с той же целью (предупредить возможную измену) и описанием наказания батуринских бунтовщиков («которые противились, те побиты, а заводчики из них казнены»), царь направил коменданту Прилуцкого замка. Однако и в том письме угрозы резней нет и в помине.

Как видим, репрессии в Батурине были направлены против вооруженных мятежников, а никак не против насильно согнанных мазепинцами в замок мирных людей, тем более женщин и детей. Конечно, там, где гражданское население оказывается в эпицентре военных действий, случаи гибели обывателей — не редкость. Могли такие случаи иметь место и в Батурине. Но все же массовой смерти жителей удалось избежать.

После взятия Батуринский замок сожгли. Правда, не сразу. Еще 4 ноября Петр I писал Меншикову, что если есть надежда не допустить захвата Батурина шведами, его следует защищать. В противном случае, приказывал царь, замок со всеми припасами нужно сжечь, а пушки вывезти, так как «когда в таком слабом городе такую артиллерию оставить, то шведы также легко могут взять, как и мы взяли».

Меншиков долго не колебался. Замок был укреплен плохо. Времени на реставрацию старых укреплений и строительство новых не оставалось. Шведская армия представляла собой внушительную силу. Шансов устоять против нее в Батурине практически не было. И военачальник принял единственно правильное с военной точки зрения решение.

Огонь уничтожил замок. Русское войско отступило. Покинуло полуразрушенный (подожженный еще Чечелем, потом пострадавший во время боя) город и население. Покинуло (а не было уничтожено), чтобы после ухода оккупантов вновь вернуться на свои места. «Город был сожжен и разорен, а жители его разбежались», — констатирует упоминавшийся уже историк Александр Лазаревский (кстати сказать, видный украинофил, который не стал бы замалчивать «обиды», понесенные Украиной от великорусов).

Откуда же тогда взялся миф о «Батуринской резне»? Сочинил его. Иван Степанович Мазепа. Пытаясь подбить казаков к мятежу гетман-изменник принялся повсюду рассылать свои универсалы, переполненные клеветами на царя и великорусский народ. Мазепа уверял, что Петр I замыслил погубить малорусов, хочет силой переселить их всех за Волгу, а Малороссию заселить великорусами, что с этой целью московское войско уже начало нападать на малороссийские города, выгонять оттуда жителей и т. д. Сообщение о «резне» в казацкой столице как бы иллюстрировало эти вымыслы.

Так произошло рождение мифа. Остальные небылицы, придуманные Иваном Степановичем, вскоре забылись по причине их очевидной абсурдности (ведь не последовало никаких депортаций, не было и нападений на города). А Батуринский миф получил долгую жизнь. Он нашел отражение в писаниях шведских мемуаристов, затем перекочевал в некоторые исторические сочинения и особенно был растиражирован с помощью печально известной фальшивки, так называемой «Истории русов».

Разумеется, своих соотечественников Мазепа не убедил (хотя стремился он прежде всего именно к этому). Малорусы хорошо знали, что в действительности произошло в Батурине. К тому же, не замедлило официальное опровержение. 8 декабря 1708 года гетман Иван Скоропадский издал универсал, где разоблачил ложь своего предшественника. Касаясь темы Батурина, Скоропадский признавал, что при штурме замка было убито много мятежников. Но он тут же подчеркивал: «Однако же, що о женах и детях, о гвалтованю панен и о ином, що написано во изменничьем универсале, то самая есть неправда… Не тылко тые не имеючие в руках оружия, але большая часть з сердюков и з городовых войсковых людей, в Батурине бывших, на потом пощажены и свободно в домы, по Указу Царского Пресветлого Величества, от князя, Его Милости, Меншикова, отпущены».

Зато поверили Ивану Мазепе шведы. Подойдя к Батурину они застали там руины и пепелища, обгорелые трупы и ни единой живой души. А гетман не жалея красок, описывал ужасы массовой резни. Таким образом Мазепа пытался оправдаться перед шведским королем, объяснить провал своих предательских планов. Дескать, казаки не пошли за ним потому, что испугались свирепого и беспощадного царя Петра. Короля такое объяснение устроило, а Малороссии оно обошлось очень дорого.

Шведы уверовали, что причина поддержки населением царских войск заключается всего лишь в элементарном страхе. Уверовали и решили действовать по принципу: клин клином вышибают. Они делали все, чтобы внушить малорусам еще больший страх. Захватчики жгли города и села, уничтожая их жителей без разбора. Творилось это с ведома, а иногда и при участии Ивана Мазепы. Естественно, что желаемого результата оккупанты не достигли (борьба против них только усилилась). Однако тысячам малорусов (в том числе и женщинам, и детям) выдумка старого гетмана стоила жизни.

Сегодня эта выдумка распространяется на Украине с новой силой. Давно уже обнародованы опровергающие ее факты и документы. (Например, универсал Ивана Скоропадского, разоблачающий Мазепину клевету, опубликован еще в 1859 году. Работа Александра Лазаревского с обширными извлечениями из Описи Батурина — в 1892 году). Но современные украинские «батуриноведы» об этих опровержениях не знают и не хотят знать. Они свято верят в миф, сочиненный когда-то исключительно с пропагандистской целью. Как тут не вспомнить слова английского философа, вынесенные в эпиграф настоящей статьи?

Давайте представим на минуту, что историю Великой Отечественной войны у нас станут излагать, опираясь на агитки, подготовленные ведомством Йозефа Пауля Геббельса. И при этом будут игнорировать все, что данным агиткам противоречит. Насколько объективной будет такая «история»? Вопрос, безусловно, риторический.

Но ведь подобным образом излагают ныне на Украине историю шведского нашествия 1708–1709 годов. Излагают не только в газетках «национально сознательной» направленности (тут удивляться не приходится), но и на школьных уроках. Уроках русофобии, густо замешанной на лжи. Если вера в Батуринский миф подогревает неприязнь к России даже у великовозрастного дяди из внешнеполитического ведомства, то какие чувства могут возникать в юных душах? И к чему это приведет? Может, стоит задуматься и об этом?

Личность Василия Капниста долгое время не привлекала пристального внимания историков. Кем он являлся в их представлении? Писателем, выделившимся не какими-то особыми дарованиями, а благодаря тому, что сама русская литература в то время была еще бедна талантами и творчество любого мало-мальски способного сочинителя становилось заметным явлением. Чиновником, предводителем дворянства сначала в Миргородском уезде, затем в Киевском наместничестве — таких предводителей было много. Не интересовал он и деятелей украинского движения, поскольку произведения свои писал на русском языке и, следовательно, вносил вклад в развитие культуры, по мнению ярых украинофилов, чужой украинскому народу. Но так было до поры, до времени.

Все изменилось в 1895 году, когда польский историк Бронислав Дембинский объявил, что обнаружил в берлинском архиве довольно интересные документы, связанные с деятельностью прусского канцлера Эвальда-Фридриха Герцберга. 24 апреля 1791 года канцлер направил рапорт королю Пруссии Фридриху-Вильгельму II. Герцберг сообщал, что к нему явился некий посланец «из Малороссии или Русской Украины, который называет себя Капнистом и который о себе говорит, что он владетельный дворянин в этом же крае». От имени жителей Малороссии посланец просил прусское правительство помочь им «сбросить русское ярмо». «Этот эмиссар, — писал канцлер, — имеет достаточно хороший вид и разговаривает со мной довольно приязненно. Все-таки, я ему сказал, что я не могу вмешиваться в предложения такого рода; что Ваша Милость также не захочет об этом слышать, пока Вы придерживаетесь мира с Россией; что если вспыхнет война, тогда им придется думать, что нужно сделать, чтобы искать и получить поддержку Вашего Величества».

Вместе с тем, Герцберг отмечал, что визитер вызвал у него некоторые сомнения: «Нужно остерегаться, не был ли эмиссар подослан русским двором и послан для зондирования тут почвы, хотя по нему этого не видно». Канцлер просил у короля указаний — следует ли продолжать переговоры?

Ответ монарха последовал на следующий день. «Я полностью разделяю Ваше мнение, — писал Фридрих-Вильгельм, — что не нужно доверять первому встречному, который приходит с планами, подобными тем, о которых Вы упоминаете — какому-то дворянину из Русской Украины по имени Капнист. Вы, очевидно, ответили ему очень хорошо, что в случае объявления войны надо будет посмотреть, будут ли его соотечественники иметь такие же намерения действовать, как они об этом говорят».

Получив такое распоряжение, Герцберг отказался от дальнейших контактов с «представителем Малороссии» и даже потрудился составить специальный комментарий на сей счет. «Король одобрил ответ, который я дал этому казацкому эмиссару Капнисту, — подчеркивал он. — Я сказал ему, что я не принимаю никакого участия в этом деле и не хочу в него впутываться; что только тогда, когда будет война между Пруссией и Россией, тогда казаки должны будут смотреть, хотят ли они обращаться к королю, но что мне было бы приятнее, если бы ко мне не обращались, так как я не люблю подстрекать недовольных».

Стоит заметить, что ранее канцлер ничего не сообщал о своей нелюбви к подстрекательству и вообще в комментарии его отповедь «Капнисту» представлена в форме категорического отказа, хотя изложенная в рапорте королю она больше напоминает уклончивый ответ. Как бы там ни было, на том дело и кончилось. Переговоры не возобновлялись.

Сообщение Дембинского вызвало неуемный восторг у украинских «национально сознательных» деятелей. Особенно у Михаила Грушевского. Хотя имя человека, назвавшегося Капнистом нигде в документах не фигурировало, а носителей этой фамилии в период, о котором шла речь, насчитывалось несколько (кроме Василия, его старшие братья — Петр и Николай), Михаил Сергеевич ничтоже сумняшеся заявил, что в Берлин ездил «бесспорно ни кто иной» как известный писатель Василий Капнист. «Правда, — признавал Грушевский, — с той стороны — каких-то политических протестов — он нам до сих пор неизвестен, но и вообще его роль в обществе тех времен известна нам очень мало».

С тех пор Михаил Грушевский стал именовать Василия Капниста «одним из выдающихся представителей украинской интеллигенции», а историки принялись тщательно изучать его жизнедеятельность. Но…

Но никаких следов пребывания писателя в Пруссии не обнаружилось. Не нашлось таких следов и в Польше, через которую Капнист неминуемо должен бы был проезжать. Не оказалось упоминаний о путешествии в Берлин также в семейных архивах Капнистов, как и в семейных преданиях. Потомки дворянского (к тому времени уже графского) рода только пожимали плечами. Мало того, позднее исследователи установили, что весной 1791 года Василий Капнист вообще не покидал пределов Украины. Это заставило некоторых историков предположить, что к Герцбергу обращался Петр Капнист, пребывавший в указанное время во Франции и оттуда, возможно (никаких доказательств тому, опять же, не было), съездивший в прусскую столицу. Однако и данная версия выглядела очень сомнительной.

«Источник, из которого почерпнуто г. Грушевским это сведение (о «миссии Капниста» — Авт.) — довольно мутный, — констатировали видные украинские историки братья Андрей и Николай Стороженко. — И вряд ли оно может выдержать строгую историческую критику; скорее в нем следует видеть чью-то досужую сплетню».

Впрочем, отсутствие доказательств, останавливая настоящих ученых, никогда не служило препятствием для «национально сознательных» авторов, сочиняющих опусы на псевдоисторическую тему. Поэтому о «поездке в Берлин Василия Капниста» и его «переговорах с представителями прусских правительственных кругов о помощи украинскому национально-освободительному движению» уверенно повествуют сегодня многие издания, в том числе учебники и различного рода справочники по истории Украины. Само собой разумеется, что подается все это как очередное подтверждение «вековечных стремлений украинцев к освобождению от российского ига». Не смущает «национально сознательных» даже тот факт, что дворянский род Капнистов вовсе не украинского происхождения. Его основатель (отец Петра, Николая и Василия) — купец-грек, поступивший на русскую службу, успешно сделавший военную карьеру и погибший в одном из сражений именно с пруссаками (во время Семилетней войны).

Конечно, не все доморощенные «историки» ограничиваются голословными заявлениями. Некоторые из них все же тужатся доказать достоверность «миссии Капниста», но делают это неуклюже. Так, например, как профессор Ярослав Дашкевич из Львова, взявшийся проводить «графологический анализ» записки, написанной таинственным посланцем к Герцбергу с просьбой об аудиенции. Сей эксперт-самоучка (насколько известно, профессиональным специалистом-графологом Дашкевич не является) как мог сопоставил почерк записки с почерком одного из писем Василия Капниста жене и пришел к заключению, что оба текста «писал один и тот же человек». При этом профессор вынужден был признать, что почерки письма и записки «не полностью идентичны» (что, кстати сказать, видно невооруженным глазом из опубликованных фотокопий), но объяснил это тем, что, дескать, к Герцбергу Капнист старался писать каллиграфически, а к жене писал небрежно. Тем не менее, изображение некоторых букв в обоих текстах (они на французском языке) похоже, чего для Дашкевича оказалось достаточно.

Почему способ написания этих букв — «особенный, индивидуализированный», присущий исключительно Василию Капнисту? Неужели никто другой так не писал? Как быть с другими буквами, написание которых в письме и записке не схоже? На эти вопросы профессор ответа не дал. Между тем, Бронислав Дембинский, первым обнаруживший в архиве указанную записку, отмечал, что это не подлинник, а всего лишь копия, текст точно переписанный с оригинала неизвестным немецким канцеляристом. Если это действительно так, то потуги львовского «графолога» выглядят просто комично.

Но и без того курьезов и изъянов в «системе доказательств» г-на Дашкевича предостаточно. К примеру, ему необходимо было пояснить, каким образом в короткой (всего четыре предложения) записке к канцлеру оказалось множество (около десяти) грамматических ошибок. Трудно представить, чтобы их допустил Василий Капнист, человек хорошо образованный, для которого, к тому же, французский был языком постоянного общения (в том числе переписки) с близкими людьми.

Профессор попытался объяснить лишь один случай — с обращением Votre Excellence (Ваше Превосходительство). В записке стоит Votre Exelence (две ошибки в одном слове и это не описка — словосочетание встречается в тексте четыре раза и всюду написано неправильно). Указаный факт Дашкевич деликатно именует «индивидуальным написанием» и глубокомысленно заключает: «Индивидуальное написание Exelence (вместо правильного Excellence) мы склонны считать фонетическим украинизмом. Украинский язык не любит сочетания нескольких (в данном случае — трех) согласных. Латинское слово excellentia трансформировалось в украинском языке в слово екселенцiя (которое вошло в таком виде в начале ХIХ в. в орфографическую практику, особенно в Западной Украине), в котором сочетание трех согласных заменено сочетанием двух».

О какой «орфографической практике украинского языка» можно говорить применительно ко времени Василия Капниста? Какое влияние она могла бы иметь (даже если б в реальности и существовала в Западной Украине в начале ХIХ века) на текст, написанный в XVIII веке по-французски неукраиноязычным жителем Левобережья? Вряд ли на это можно ответить внятно. Думается, уровень «аргументации» г-на профессора проявился тут в полной мере.

Но кто же все-таки явился с визитом к высокопоставленному прусскому чиновнику? Некоторые историки склонялись к выводу, что никакого визита не было. Герцберг сам его выдумал. Стремясь к обострению русско-прусских отношений, канцлер в осторожной форме попытался увлечь своего короля перспективой ослабления Российской империи путем организации в ней восстания. И тут же подстраховался: дескать, доверять таинственному эмиссару следует с оглядкой, мало ли кем он может оказаться на самом деле. Но поскольку заинтересовать Фридриха-Вильгельма не удалось, Герцберг поторопился отказаться (и сразу же отмежевался) от этой идеи.

Такая версия имеет право на существование. Нельзя исключать и сознательную фабрикацию документов Брониславом Дембинским (это предположение тоже высказывалось). Но вероятнее всего другое.

Инициатором ухудшения отношений с Россией мог быть вовсе не Герцберг. В то время на королевской службе состоял некий итальянец, маркиз Джеронимо Луккензини, которого историки характеризуют как авантюриста. Ему удалось войти в доверие к Фридриху-Вильгельму II и получить назначение послом в Варшаву. Этот-то кривой (неосторожно забавляясь химическими опытами, маркиз потерял глаз) дипломат, исходя из каких-то своих соображений, делал все, чтобы спровоцировать конфликт с русскими. К этому же он всячески подталкивал Герцберга. «У меня здесь заготовлено несколько агитаторов, которые ждут только приказания, чтобы броситься на границы и, напав на русские войска, вызвать волнение, — писал Луккензини канцлеру. — Они желают только получить ручательство в том, что Пруссия им поможет».

По-видимому, маркиз и подослал к Герцбергу одного из своих подручных. А фамилию Капниста и прочие сведения, нужные для того, чтобы правдоподобно изображать эмиссара из Малороссии, Луккензини мог узнать из донесений другого авантюриста — Антона Заблоцкого, польского консула, резиденция которого в 1789–1791 годах находилась в Миргороде. Консул буквально бомбардировал свое правительство депешами, уверяя, что малорусы мечтают о том, чтобы вернуть свою Родину под господство Польши, готовы с этой целью устроить восстание и поддержать вторжение польских войск на Левобережную Украину. Сообщения Заблоцкого в Варшаве не принимали всерьез даже заядлые русофобы. Слишком уж очевидным было, что консул несет полную чушь. А вот пронырливый маркиз, наверняка имевший возможность ознакомиться с докладами из Миргорода, мог заинтересоваться содержавшейся там информацией и использовать ее для реализации собственных планов.

Что ж, в то время Европу во множестве наводняли различные авантюристы, составлявшие самые разнообразные прожекты. Только вековечные устремления украинцев тут не причем.

Давно замечено, что возвеличивание недостойных напоминает сооружение памятников из снега. Каким бы огромным ни был слеплен снежный истукан, он тает и рушится под воздействием весенних лучей солнца. Точно также воздвигнутый на лжи культ какого-либо деятеля неизбежно гибнет в лучах Правды. Все это, повторюсь, известно давно. Что, однако, не мешает появлению очередных культов. Таких, например, как культ Тараса Шевченко.

В пантеоне идолов современной Украины «батько Тарас» занимает нынче такое же место, какое в пантеоне идолов советских занимал Владимир Ленин. Призывы «жить по Тарасу», сверять с ним каждый свой шаг (как раньше с Ильичем). Торжественные, с участием первых лиц государства, мероприятия, посвященные очередной годовщине со дня рождения «великого Кобзаря». Паломничества на Тарасову гору (похожие на былые очереди в мавзолей). Портреты Шевченко в кабинетах больших и малых начальников (точь в точь на тех же местах, где раньше висели портреты «вождя мирового пролетариата»). Все это характерные приметы украинской действительности.

Судьба культа Ленина известна. Он рухнул, как только правда о «великом вожде и учителе» вышла наружу. Ждет ли та же участь культ «великого Кобзаря»? Вряд ли в этом следует сомневаться.

В свое время близкий друг Тараса Григорьевича, выдающийся русский ученый Михаил Александрович Максимович считал ненужным даже составление его жизнеописания. Максимович указывал, что в жизни Шевченко было «столько грязного и безнравственного, что изображение этой стороны затмит все хорошее». К замечанию Михаила Александровича не прислушались. А напрасно. С ним трудно не согласиться. Достаточно только взглянуть на факты.

Кто-то из древних философов, кажется, Сенека, проповедуя на словах щедрость, доброту порядочность, в жизни являлся невероятным скрягой, доносчиком и развратником.

Когда же недоумевающие ученики мудреца обратились к нему с упреками, он, не моргнув глазом, ответил: «Я же учу, как надо жить, а не как живу сам».

Судя по всему, Шевченко пребывал в духовном родстве с античным мыслителем. Во всяком случае, расхождение слова и дела было присуще ему в неменьшей степени. Так, гневные антикрепостнические тирады в своих произведениях поэт сочетал с весьма приятным времяпровождением в помещичьем обществе, развлекая крепостников пением, стихами и анекдотами. «Праздничная обстановка помещичьих домов не могла ослепить человека, подобного Тарасу, который по собственному опыту знал, какова должна быть закулисная жизнь этих гостеприимных хозяев и чего стоило богатое угощение сотен гостей их крепостным людям» — отмечал один из первых биографов Кобзаря Михаил Чалый и удивлялся, «как в душе Шевченко могли в одно и то же время ужиться высокие идеалы поэзии с пошлостью окружавшей его среды».

Между тем, удивляться придется значительно меньше, если допустить, что Тарас Григорьевич вовсе не был тем, кем хотел казаться, и многое, описываемое им будто бы с болью в сердце, на самом деле не трогало поэта. Как бы ни возмущался он на словах панскими гнусностями, сколько бы ни называл помещичьи балы на фоне бедности крепостных «нечеловеческим весельем», ничто не мешало ему принимать в этом веселье участие, вновь и вновь ездить в гости к обличаемым им рабовладельцам, оказывать и принимать от них самому любезные знаки внимания, в общем — от души радоваться жизни и даже называть кое-кого из крепостников, об «оборванных крестьянах» которых печалился в творчестве, «друже мм единий» («друг мой единственный»).

Правда, иногда, под настроение, Шевченко высказывал недовольство крепостническим произволом (дотошные исследователи выявили два или три таких случая), но гораздо чаще предпочитал закрывать глаза на действительность и не портить ради крестьян отношений с приятелями-рабовладельцами. Впрочем, дело было не только в нежелании осложнять себе жизнь. Сочуствие к бедным и угнетенным не было свойственно Тарасу Григорьевичу с детства.

Ему довелось обучаться в школе у дьячка Богорского, где каждую субботу перед роспуском по домам учеников секли розгами (просто так, «для науки»). Ведал телесными наказаниями самый старший из школяров, так называемый «консул». Естественно, процедура битья не доставляла ученикам удовольствия, но когда в «консулы» вышел Шевченко, для многих из них настала настоящая каторга. Тарас неумолимо требовал от одноклассников подношений. Приносивших ему из дому достаточное количество гостинцев он почти не трогал. Тех же, кто по бедности принести ничего не мог или приносил мало — сек нещадно, стараясь во время экзекуции причинить им как можно более сильную боль. Думается, выяснить подлинную сущность Кобзаря эти порки помогают больше, чем его стихотворное «сострадание» беднякам, тем более, что уже в зрелом возрасте он вспоминал о своем «консульстве» без тени раскаяния, всего лишь как о забавном эпизоде из прошлого.

Не меньше характеризует Тараса Григорьевича и история с неудачной попыткой выкупа им из крепостной неволи своих братьев и сестер. Тему освобождения родственников поэта современные шевченковеды сознательно ограничивают временными рамками 1859–1860 гг., когда вернувшийся с военной службы Шевченко взывал к сочувствию петербургского общества, демонстрируя свои переживания по поводу рабского положения родни, и с помощью видных представителей столичного бомонда добился-таки для них свободы. Событие это могло, однако, случиться лет на пятнадцать раньше.

Кобзарь объявил о желании выкупить своих кровных еще в 1845 году. Энергично помогать Тарасу Григорьевичу взялась симпатизировавшая ему княжна Варвара Репнина, которая, используя свои связи среди местной аристократии, организовала сбор средств, необходимых для воплощения благородного намерения в жизнь. Но, получив в распоряжение определенную сумму, Шевченко не удержался и пропил деньги, на чем вся затея с выкупом и закончилась. «Жаль очень, что Вы так легкомысленно отказались от доброго дела для родных ваших; жаль их и совестно перед всеми, которых я завлекла в это дело» — писала поэту оскорбленная в своих чувствах княжна.

Видно, и самому Тарасу Григорьевичу было неудобно перед родственниками, которых он успел обнадежить близкой свободой, Может быть, поэтому Кобзарь прервал с ними отношения, за тринадцать лет (1846–1858) не передав им никакой весточки о себе, не сделав ни одной попытки узнать что-либо о них, хотя в переписке с малорусскими адресатами живо интересовался другими, далеко не самыми близкими людьми.

Связь с родственниками восстановилась лишь в 1859 году, во время очередной поездки Шевченко на родину. Кстати сказать, поездка эта могла состояться раньше, но после увольнения в 1857 году в отставку поэт, только и думающий, если верить его стихам, об Украине, устремился не туда, а в столицу Империи, где покровители обещали ему безбедное существование. Как видим, расхождение слова и дела в полной мере проявилось и тут. И не только тут.

Тема «Женская судьба в произведениях Т.Г. Шевченко» изучена вроде бы достаточно. Общеизвестно, сколько теплых и сочувственных строк посвятил поэт соблазненным и покинутым девушкам-покрыткам, с каким жаром обличал он их коварных соблазнителей — панов и москалей. Менее известно, что сам Тарас Григорьевич не был в этом отношении безгрешен.

«Доброе дело никогда не остается безнаказанным» — шутят циники. О роли Ивана Максимовича Сошенко в судьбе Кобзаря написано немало. Именно он, познакомившись с тогда еще крепостным Шевченко, первым поднял вопрос о необходимости освобождения молодого художника и с этой целью представил его Карлу Брюллову. Он же, пока тянулось решение вопроса о выкупе, морально поддерживал Тараса, много хлопотал за него, помогал в занятиях живописью, делился куском хлеба (иногда последним) и, наконец, приютил получившего свободу друга у себя в комнате. Приютил, однако, не надолго.

Очень скоро «друг» «отблагодарил» Сошенко, начав ухаживать за его невестой Машей, уговорил семнадцатилетнюю девушку позировать ему в качестве натурщицы и, в конце концов, совратил ее. Иван Максимович был потрясен. Он прогнал будущего «великого Кобзаря», но было уже поздно.

Переехавший на другую квартиру Шевченко продолжал роман с Машей, а когда та забеременела, решил не связывать себя семейными узами и бросил обесчещенную им девушку. Заступиться за нее оказалось некому. Маша была круглой сиротой и жила у тетки, которая, узнав о беременности, выгнала племянницу из дома. Дальнейшая ее судьба теряется в неизвестности. Ясно только, что, проливая слезы над горькой долей покрыток, Тарас Григорьевич знал, о чем пишет, не понаслышке.

Интересно, что на склоне лет, будучи уже знаменитым и заботясь о памяти, которую оставит после себя, Шевченко попытался оправдаться. В автобиографической повести «Художник» он обвинил Машу в распутстве и связи с неким мичманом, якобы от которого она и забеременела. Но ввести кого-либо в заблуждение Кобзарю не удалось. Истину установили без труда (в том числе с помощью Сошенко) и дореволюционные биографы поэта, смущаясь, все-таки упоминали о неприглядном факте из жизни Тараса Григорьевича, в отличие от шевченковедов позднейших времен, предпочитавших разглагольствовать о «кристально чистом в отношениях с женщинами» поэте.

К истории с Машей можно добавить, что выгнавшая опозоренную племянницу тетка, попыталась найти управу на Шевченко, подав на него жалобу в Академию художеств. Но академическое начальство, прекрасно осведомленное о не слишком строгих нравах своих подопечных, на подобные шалости воспитанников смотрело сквозь пальцы.

Однако, избежав наказания людского, от возмездия поэт не ушел. Надругавшись над невинной девушкой, растоптав ее чувства, никогда больше не узнал он женской любви (если не считать чисто платонических отношений с княжной Репниной). Кобзарь обречен был пользоваться только услугами продажных женщин, одна из которых заразила Тараса Григорьевича неприличной болезнью (тщательно замалчиваемый сегодня факт, ради сокрытия которого издателям академического «полного» собрания сочинений Шевченко пришлось «сокращать» его переписку). Попытки же завязать с кем-либо серьезные отношения неизменно натыкались на отказ.

Да, вероятно, и не могли не наткнуться. Рисованный шевченковедами образ нежно влюбленного поэта, галантного кавалера и т. п. действительности не соответствовал. Реальный Кобзарь, грубый, неопрятный, распространяющий вокруг себя запах лука и водки, был малопривлекателен для женщин. И как бы ни упрекали ныне избранниц Шевченко, будто бы не способных оценить тонкую душу Тараса Григорьевича, можно понять шестнадцатилетнюю Екатерину Пиунову, актрису нижегородского театра, прятавшуюся, когда сильно подвыпивший сорокатрехлетний ее «обожатель» (выглядевший, к тому же, гораздо старше своих лет) вламывался в артистические уборные, скандалил и требовал «Катрусю», пока не засыпал, свалившись где-нибудь без чувств. Можно понять и восемнадцатилетнюю крестьянскую девушку Хариту Довгополенко, отказавшуюся выходить замуж за «лысого и старого» даже в обмен на выкуп ее из крепостного состояния и ответившую посланцу Кобзаря: «Выкупят, да и закрепостят на всю жизнь».

Весьма примечательно и то, что по получении очередного отказа «влюбленность» поэта быстро улетучивалась, уступая место ненависти. Хариту он обзывает в письмах «дурной» и «сумашедшей». От другой девушки (Лукерьи Полусмак) требовал вернуть все свои подарки, составил их список, несмотря на небольшую ценность «даров», и даже ознакомил с этим списком третьих лиц. А юной Пиуновой Тарас Григорьевич принялся посылать записки непристойного содержания.

Картину личной жизни Шевченко дополняет и его непреодолимая тяга к рисованию порнографических (или, как тогда говорили, «фривольных») картинок. Современные шевченковеды категорически отказываются признать подобное увлечение «батьки Тараса», в чем сильно расходятся не только с истиной, но и со своими предшественниками на ниве изучения жизни и творчества Кобзаря.

Известный шевченковед начала прошлого века Михаил Новицкий в статье «Шевченко в процессе 1847 г. и его бумаги», опубликованной в 1925 году в журнале «Украина», выходившем тогда под редакцией Михаила Грушевского, указывал, что альбом Тараса Григорьевича «содержит довольно фривольные (не хочу говорить порнографические) рисунки и небольшие срамные стихи народного или собственного сочинения, где воспеваются перепятовские заигрывания Шевченко с девушками». Современник Новицкого Александр Дорошкевич в книге «Этюды из шевченковедения», констатируя, что поэзия Т.Г. Шевченко «лишена наслоения нездоровой эротики или даже цинизма», тут же оговаривался: «Этого, конечно, нельзя сказать о его карикатурах». Наличие «фривольных эскизов в частном альбоме Шевченко» признавал и крупный украинский литературовед Сергей Ефремов. А в официальной справке о поэте, подготовленной Ш-м Отделением, прямо отмечается, что он «рисовал неблагопристойные картинки», почему ему и было запрещено рисовать. Правда, запреты не помогли. При обыске в 1850 году у Тараса Григорьевича снова были отобраны альбомы, где «на некоторых рисунках изображены неблагопристойные сцены».

Такова истина — нравится она кому-то или нет.

В литературоведении, как дореволюционном «прогрессивном», так и в советском, и, уж тем более, в современном украинском, Шевченко изображают поэтом-вольнодумцем, несгибаемым борцом с самодержавием, пострадавшим за свои убеждения. Приговор, вынесенный поэту Императором Николаем I, действительно был суров. Но причина строгости не в свободолюбии Тараса Григорьевича. Дело в другом.

Об этом до сих пор не любят вспоминать профессиональные шевченковеды, но факт остается фактом: из крепостного состояния Кобзаря выкупила (при посредничестве Карла Брюллова и Василия Жуковского) Императрица Александра Федоровна, супруга Николая I. Данное обстоятельство не помешало, однако, Тарасу Григорьевичу сочинить на Государыню гнусный пасквиль (ставший составной частью поэмы «Сон»). Сочинить, скорее, по глупости, в какой-то мере случайно. Шатаясь по молодежным компаниям, поэт заводил разнообразные знакомства. Попадал он и в кружки злоязыких либеральных недорослей, где популярностью пользовались сатирические стишки антиправительственной направленности. Чтобы позабавить новоявленных приятелей, взялся за такое сочинительство и Шевченко. Позднее, оказавшись на Украине, он развлекал подобными произведениями своих тамошних знакомых либералов, некоторые из которых (о чем Тарас Григорьевич, вероятно, не знал) состояли в тайном Кирилло-Мефодиевском обществе.

В 1847 году указанное общество было разгромлено жандармами. При обысках у членов организации изъяли листки с поэзиями Шевченко (в том числе с поэмой «Сон»). Материалы следствия были предоставлены Императору.

Говорят, Николай I от души смеялся, читая направленные против себя шевченковские строки, и хотя называл поэта дураком, но совсем не был расположен наказывать его. Однако, дойдя до места, где поливалась грязью Императрица, Государь пришел в ярость. «Положим, он имел причины быть мною недовольным и ненавидеть меня, но ее-то за что?» — спрашивал монарх.

Шевченко был арестован и доставлен в столицу. Опасность он осознал не сразу. По свидетельству очевидцев, всю дорогу из Киева в Петербург Тарас Григорьевич беспрестанно хохотал, шутил, пел песни. К тайному обществу он не принадлежал, стишкам своим, по всей видимости, большого значения не придавал, а потому воспринимал арест как забавное приключение, будучи уверен в скором освобождении.

Только подвергшись строгому допросу в Петропавловской крепости, Кобзарь понял, чем грозит ему оскорбление Императрицы. Он признает «неблагопристойность своих сочинений», называет их «мерзскими», высказывает «раскаяние в гнусной неблагодарности своей к особам, оказавшим ему столь высокую милость». Но покаяние запоздало. Поэт уже восстановил против себя как Императора, так и руководителей следствия. Управляющий III Отделением Леонтий Дубельт и шеф жандармов Алексей Орлов не скрывали презрения к нему. И если большинству подследственных по делу о Кирилло-Мефодиевском обществе при вынесении приговора было оказано снисхождение, то Тарас Григорьевич, за проявленную им неблагодарность, единодушно был признан никакой милости не заслуживающим. Его наказали по всей строгости закона. «За сочинение возмутительных и в высшей степени дерзких стихотворений» Шевченко был определен рядовым в Отдельный Оренбургский корпус, получив, правда, при этом право выслуги в унтер-офицеры. И, как указывалось в документах III Отделения, «бывший художник Шевченко, при объявлении ему Высочайшего решения об определении его рядовым в Отдельный Оренбургский корпус, принял это объявление с величайшею покорностью, выражая глубочайшую благодарность Государю Императору за дарование ему права выслуги и с искреннейшим раскаянием, сквозь слезы говорил, что он сам чувствует, сколь низки и преступны были его занятия. По его словам, он не получил никакого воспитания и образования до того самого времени, когда был освобожден из крепостного состояния, а потом вдруг попал в круг студентов, которые совратили его с прямой дороги. Он обещается употребить все старания вполне исправиться и заслужить оказанное ему снисхождение».

После вынесения приговора «несгибаемый борец с самодержавием» одно за другим строчил покаянные письма и заявления. Он рассчитывал добиться смягчения своей участи, очень надеясь на прежние связи в столичном обществе. Но слишком уж неприглядно смотрелся Тарас Григорьевич. Отплатившему злом на добро не было оправдания. «Не даром говорит пословица: из хама не будет пана» — прокомментировал случившееся Петр Мартос, издавший в 1840 году первую книгу Шевченко, его поэтический сборник «Кобзарь». Карл Брюллов только пожал плечами и отказался предпринимать что-либо для своего бывшего ученика. Не заступился и Василий Жуковский. Даже Виссарион Белинский, кумир тогдашних российских демократов, осудил Кобзаря. «Наводил я справки о Шевченке и убедился окончательно, что вне религии вера есть никуда негодная вещь, — писал «неистовый Виссарион» Павлу Анненкову. — Вы помните, что верующий друг мой говорил мне, что он верит, что Шевченко человек достойный и прекрасный. Вера делает чудеса — творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу».

Белинский не читал поэму «Сон», но предполагал, что этот пасквиль «должен быть возмутительно гадок». Знаменитый критик не ошибся.

и т. д.

Так высмеивал Шевченко женщину, благодаря которой получил свободу. Даже некоторые современные шевченковеды признают, что тут Тарас Григорьевич переусердствовал: Императрица была довольно красива и меньше всего похожа на «высохший опенок». Впрочем, не это сравнение являлось самым оскорбительным. Как известно, во время мятежа декабристов Александра Федоровна вместе с детьми едва не попала в руки мятежников, собиравшихся вырезать всю Царскую Семью. В результате перенесенного нервного потрясения Государыня заболела нервной болезнью — иногда у нее непроизвольно дергалась голова. Вот это увечье своей благодетельницы и поднял на смех Тарас Григорьевич. Кто-то из великих заметил, что смеяться на физическим уродством может только урод моральный. К этому замечанию прибавить нечего.

«Для чего скромничать? Пушкин первый, Лермонтов второй, а я, Величков, — третий. За неумеющего читать г. Величкова прочтут его друзья». Так в придуманном объявлении высмеивал восхваление недостойных Антон Чехов.

Справедливости ради, надо сказать, что сам Шевченко оценивал себя довольно объективно. В обществе образованных людей, присутствуя при серьезных разговорах, он, если был трезв, отмалчивался, опасаясь показать свое невежество. Лавровый венок «величайшего и гениальнейшего», «достигшаго высочайшего уровня образованности, вкуса, знания и понимания истории и философии» навесили на Кобзаря уже после смерти.

Тем временем знакомые поэта оставили на этот счет однозначные свидетельства. «Читать, он, кажется, никогда не читал при мне; книг, как и вообще ничего, не собирал. Валялись у него и по полу, и по столу растерзанные книги «Современника» да Мицкевича» — вспоминал скульптор Михаил Микешин. «Читал Шевченко, я полагаю, очень мало (даже Гоголь был ему лишь поверхностно известен), а знал еще менее того» — утверждал Иван Тургенев. «Шевченко не был ни учен, ни начитан» — писал поэт Яков Полонский. «Недостаток образования и лень» Кобзаря отмечал Михаил Максимович, добавляя, что «писал он большею частью в пьяном виде». Аналогичного мнения придерживался и Пантелеймон Кулиш.

Кроме того, современники осуждали Кобзаря за богохульство, безудержное пьянство, в конце концов сведшее поэта в могилу, и многое, многое другое. Бралось под сомнение даже литературное дарование Тараса Григорьевича.

Сегодня мало кто знает, что не все публикующееся в собраниях сочинений Шевченко является произведением его пера. Грубые наброски, созданные Кобзарем, дорабатывались («доводились до ладу») его друзьями и редакторами, вынужденными не только исправлять огромное количество грамматических ошибок (грамотно писать Тарас Григорьевич не научился до конца жизни), но и дописывать иногда целые строки, изменять слова, чтобы придать творениям более литературную форму. Те же, кто имел возможность прочитать Шевченко без поправок, в оригинале (Пантелеймон Кулиш, Яков Щеголев и др.), были далеки от признания его «поэтического гения».

«А-а, это наш славный поэт. Скажите, какую толстую книгу написал. Видимо, не даром его фухтелями угощали. (Фухтель — удар саблей плашмя — Авт.). В сущности ведь пьянчужка был» — пренебрежительно заметил видный малорусский историк (впоследствии — ректор Киевского университета) Николай Иванишев, получив в подарок новое издание сочинений Шевченко.

Невысокого мнения о творчестве Тараса Григорьевича были и Николай Гоголь, и Михаил Драгоманов, и Иван Франко. Последний из перечисленных, публично восторгаясь «великим Кобзарем», в частном письме известному шевченковеду Василию Доманицкому писал: «Вы, сударь, глупости делаете — носитесь с этим Шевченко, как не ведомо с кем, а тем временем это просто средний поэт, которого незаслуженно пытаются посадить на пьедестал мирового гения».

В самом деле, большинство произведений «великого Кобзаря» — всего лишь подражание другим поэтам — русским (Жуковскому, Пушкину, Лермонтову, Козлову, Кольцову и др.), польским (Мицкевичу, Красинскому и др.), западноевропейским (Байрону, Бернсу — с их творениями Тарас Григорьевич был знаком в русских переводах). Так, ранние баллады Шевченко («Порченная» и др.) — попытка подражать Василию Жуковскому. Поэма «Катерина» — «перепев на украинский лад» (выражение известного литературоведа В.В. Данилова) карамзинской «Бедной Лизы» и т. п. произведений русских литераторов о соблазненных и брошенных девушках. Знаменитое «Послание» («И мертвым, и живым…») отчасти позаимствовано у Зигмунта Красинского. Первоисточником упоминавшейся поэмы «Сон» явилось сочинение неизвестного автора «Сновидение, бывшее мне в ночь на 4-ое июля 1794 г.», ходившее в списках по либеральным кружкам. (Хотя некоторые эпизоды для поэмы Тарас Григорьевич позаимствовал у Мицкевича и у Пушкина). Пьеса «Назар Стодоля» написана на основе «Черноморского быта» Якова Кухаренко. (Тут вообще не очень красивая история: обещая через свои связи продвинуть пьесу Кухаренко на сцену, Кобзарь взял рукопись у автора и использовал ее содержание, никуда, понятное дело, «Черноморский быт» не продвигая). «Гайдамаки» написаны под явным влиянием сочинений польских авторов на ту же тему. И так далее.

Разумеется, это не был примитивный плагиат. Заимствованный материал поэт перерабатывал, вносил в него малорусский колорит. Он не являлся бездарным подражателем. Отрицать одаренность Шевченко, конечно же, неправомерно. Степень этой одаренности позволяет говорить о несомненных литературных способностях Тараса Григорьевича, но, наверное, все-таки не о таланте, и уж во всяком случае не о гениальности.

«На безрыбьи и рак рыба» — гласит народная мудрость. «На бесптичьи и ж… соловей» — добавляют, опять же, циники. «Соловьем» на бесптичьи оказался и Кобзарь. Провинциальная малорусская литература была необычайно бедна на даровитых сочинителей. Более-менее талантливые писатели-малорусы творили на русском (общерусском, общим для всей Руси) литературном языке, прибегая к малорусскому наречию лишь ради шутки или для лучшей передачи местных особенностей. Такие писатели принадлежали к русской литературе. А в провинциальную литературу шли те, кому не хватало способностей, чтоб проявить себя на уровне общерусском. Здесь, среди провинциалов, Шевченко был первым. Но только здесь. Он тоже стремился занять место в русской литературе. Пытался сочинять на русском языке стихи, а потом и прозу (при этом по привычке заимствуя сюжеты у русских писателей). Но…

Роль третьестепенного литератора Тараса Григорьевича не устраивала, а на большее в русской литературе он рассчитывать не мог. И чем яснее Шевченко сознавал это, тем сильнее ненавидел русскую культуру, русских писателей, Россию. В элементарной зависти к более, чем он сам одаренным, заключается причина русофобских настроений поэта. Здесь же нужно искать объяснение его «малорусскому патриотизму» (приверженности к местному наречию и т. п.). Он любил то, где мог претендовать на славу и уважение, где на общем сером фоне можно было казаться ярким, сверкать «звездой». И, соответственно, ненавидел то, где в свете талантов других писателей хороша была видна его собственная ущербность.

Таков был Тарас Шевченко. Мелкий, ничтожный человек и средний поэт из которого на Украине пытаются сделать великого гения. Культ лепят старательно. Но Солнце Правды все равно взойдет. И рассвет уже не за горами.

Документ, подписанный 30 (18-го по старому стилю) июля 1863 года царским министром Петром Валуевым давно уже стал притчей во языцех. И в советское время, и, тем более, сегодня о нем говорили и говорят как о чудовищном русификаторском акте. Акте, направленном против украинского языка, украинской культуры, украинской нации. Правда, желающие порассуждать о насильственной русификации Украины царским режимом, как правило, выдергивают из валуевского циркуляра только одну фразу: «особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может». Более подробного цитирования тщательно избегают. Почему? Видимо имеет смысл поговорить об этом документе подробнее и попытаться развеять хотя бы некоторые мифы, сложившиеся вокруг него.

Прежде всего стоит заметить, что заявлять о «насильственной русификации» в данном случае, наверное, не вполне правомерно. Русский литературный язык изначально формировался как язык общерусский, общий для всей исторической Руси, в том числе и для той ее части, которая позднее стала называться Украиной. Вклад украинцев (малорусов) в развитие этого языка огромен. Естественно, поэтому, что воспринимался он тут как свой, родной. Вспомним, что даже Тарас Шевченко прозаические произведения писал по-русски и, не отделяя себя от русской литературы, называл (в своем опять же на русском языке написанном «Дневнике») великорусского поэта Алексея Кольцова «поэтом нашим», а Михаила Лермонтова — «наш великий поэт».

Это культурно-языковое единство великорусов и малорусов очень не нравилось деятелям польского освободительного движения. Они делали все возможное, чтобы разрушить его. Для таких действий у польских патриотов были веские причины. Территория Польши была в то время разделена между Россией (ей досталась большая часть), Австрией и Пруссией. Восстановление государственной независимости являлось заветной мечтой поляков. С этой целью готовилось восстание. Возрожденная Речь Посполитая виделась, однако, польским вождям не иначе, как «от моря до моря», с включением в ее состав Правобережной (а по возможности — и Левобережной) Малороссии. А для этого нужно было привлечь на свою сторону малорусов, стравить их с великорусами. И гордые шляхтичи начали действовать.

С конца 1850-х годов в Малоросссии начинает набирать силу энергично поддерживаемое поляками украинофильское движение. Помимо всего прочего, украинофилы (их еще называли хлопоманами или хохломанами) проповедовали необходимость отказа от общерусского языка. Вместо него предлагалось разрабатывать (на основе народных говоров) самостоятельный литературный язык, который должен был заменить русский в сфере образования, культуры, работы государственных учреждений. Дело это было непростое. Малорусское наречие, употреблявшееся почти исключительно крестьянами, включало в себя только слова, необходимые в сельском быту. В литературе оно использовалось в основном для описания жизни простого народа либо для комического эффекта (неправильная «мужицкая» речь забавляла «высшее общество»). Само собой разумеется, что для научной работы, написания учебников, делопроизводства и т. п. простонародные говоры были непригодны по причине элементарной нехватки слов. Крестьяне по этому поводу затруднений не испытывали. Если в разговоре им приходилось затрагивать темы, выходившие за рамки обыденности, недостающие слова брались из языка образованного общества, т. е. из русского литературного. Также поступали пишущие на малорусском наречии литераторы (в том числе Тарас Шевченко). Но украинофилы пошли другим путем.

«Если бы я не боялся наложить грубо палец на недавние факты, на живых и близких людей, я мог бы не мало рассказать фактов из недавней практики украинофильства, которую я видел во всей ее немощи и большой частью которой я и сам был, — вспоминал позднее Михаил Драгоманов. — Обходя такие факты, как то, что началом национального возрождения и пропаганды украинофильства было возбуждение расовых ненавистей (признаемся нелицемерно в этом хоть перед собой), я остановлюсь на таких фактах, как работа над словарем русско-малорусским». По признанию Драгоманова, делалось все, чтобы новый язык получился как можно более далеким от русского. «Для украинской литературы брались слова, формы и т. п. польские, славянские, да и латинские, лишь бы только выработался самобытный язык» — писал он.

Надо сказать, что усилия украинофилов не находили отклика в народе. К ним примкнули очень немногие представители коренного населения. «У нас в Киеве только теперь не более пяти упрямых хохломанов из природных малороссов, а то (прочие) все поляки, более всех хлопотавшие о распространении малорусских книжонок, — свидетельствовал видный украинский общественный деятель Ксенофонт Говорский. — Они сами, переодевшись в свитки, шлялись по деревням и раскидывали эти книжонки; верно пронырливый лях почуял в этом деле для себя поживу, когда решился на такие подвиги».

Любопытно, что власти украинофильской деятельности препятствий не чинили. Они опомнились только в 1863-м году, когда вспыхнуло польское восстание. Вот тогда и появился подписанный министром внутренних дел Валуевым циркуляр. Циркуляр, направленный не на русификацию, а на борьбу с польской интригой. Чтобы убедиться в этом, достаточно просто ознакомиться с текстом документа.

«Давно уже идут споры в нашей печати о возможности существования самостоятельной малороссийской литературы, — отмечал Валуев. — Поводом к этим спорам служили произведения некоторых писателей, отличившихся более или менее замечательным талантом или своею оригинальностью. В последнее время вопрос о малороссийской литературе получил иной характер вследствие обстоятельств чисто политических, не имеющих отношения к интересам собственно литературным».

Далее министр касался распространяемых украинофилами идей о желательности обучать школьников в Украине не на русском, а на новом «украинском» языке. «Возбуждение этого вопроса принято большинством малороссиян с негодованием, часто высказывающимся в печати. Они весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может, и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссами, и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Лиц того кружка, который усиливается доказать противное, большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных к России и гибельных для Малороссии. Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков, и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков».

Исходя из вышеизложенного, Валуев считал необходимым «впредь до соглашения с министром народного просвещения, обер-прокурором священного синода и шефом жандармов относительно печатания книг на малороссийском языке, сделать по цензурному ведомству распоряжение, чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы».

Как видим, министр внутренних дел вовсе не являлся украиноненавистником. Он был знаком с литературой на малорусском наречии, отмечал «более или менее замечательный талант» некоторых писателей и не имел ничего против издания на этом наречии художественных книг («изящной литературы»). Украинская поэзия, проза, сборники народных пословиц как печатались, так и продолжали печататься. Запрет относился только к тем отраслям книгоиздательства, с которыми усиленно экспериментировали украинофилы. Что же касается мнения «не было, нет и быть не может», то оно принадлежало не Валуеву, а самим малорусам и относилось не к народным говорам, а к «новому литературному языку», совершенно не пользовавшемуся популярностью.

«Пробывал я, — рассказывал видный ученый, малорус по происхождению Михаил Максимович, живя на моей горе (хутор Михайловская гора в Полтавской губернии — Авт.) давать нашему деревенскому люду книжицы на нашем просторечии, что же выходило? Каждый раз очень скоро возвращали, прося наших русских книг». «Малорусских книг, кроме Шевченко, почти никто не покупает» — констатировал Михаил Драгоманов. Широкую известность получил и случай с приехавшим в украинское село молодым священником, который обратился к крестьянам с проповедью на народном наречии. Крестьяне очень обиделись, потому что батюшка говорил о Боге тем языком, каким они «в шинке лаются меж собой».

«Несмотря на литературное предложение, несмотря на весьма замечательные таланты, предлагавшие свои услуги, народ упорно игнорировал свою народность, — сокрушался украинофил Федор Уманец. — Ему твердят о том, что из него может выйти нечто великое, а он упорно держится набитой дороги. Даже в Подольской губернии, как известно, всего менее испытавшей великорусское влияние, народ не только не стоял за малорусскую грамотность в народных школах, но, как положительно известно людям непредубежденным и поставленным в близкие отношения к народу, был почти против нее».

«Поднимать малорусский язык до уровня образованного, литературного в высшем смысле, пригодного для всех отраслей знания и для описания человеческих обществ в высшем развитии — была мысль соблазнительная, но её несостоятельность высказалась с первого взгляда, — признавал крупнейший малорусский историк Николай Костомаров. — Язык может развиваться с развитием самого того общества, которое на нём говорит; но развивающегося общества, говорящего малороссийским языком, не существовало; те немногие, в сравнении со всею массою образованного класса, которые, ставши на степень, высшую по развитию от простого народа, любили малорусский язык и употребляли его из любви, те уже усвоили себе общий русский язык: он для них был родной; они привыкли к нему более, чем к малорусскому, и как по причине большего своего знакомства с ним, так и по причине большей развитости русского языка перед малорусским, удобнее общались с первым, чем с последним. Таким образом, в желании поднять малорусский язык к уровню образованных литературных языков было много искусственного. Кроме того, сознавалось, что общерусский язык никак не исключительно великорусский, а в равной степени и малорусский… При таком готовом языке, творя для себя же другой, пришлось бы создать язык непременно искусственный, потому что, за неимением слов и оборотов в области знаний и житейском быту, пришлось бы их выдумывать и вводить предумышленно».

Многим ли отличается мнение выдающегося ученого от точки зрения высказанной в министерском распоряжении?

Разглагольствуя о валуевском циркуляре историки и публицисты (как советские, так и современные) упорно обходят вопрос о сроке его действия. Выходит, будто бы украинский язык оставался под запретом чуть ли не до революции. Между тем, Валуев однозначно заявил о кратковременности этой меры. И действительно: циркуляр утратил силу сразу же вслед за подавлением в середине 1864-го года польского мятежа. Уже во время судебной реформы (начатой в ноябре того же года) на малорусском наречии вышла брошюра, посвященная новым принципам судоустройства. Брошюру издали в Екатеринославе (нынешний Днепропетровск). Цензура пропустила ее беспрепятственно.

В 1865-м году, после принятия нового закона о печати, действие положений циркуляра прекратилось официально. «По тому закону — разъяснял Драгоманов, — совсем запретить книгу мог только суд, и такой порядок сохранялся до 1873 года (после этого мог уже задерживать книгу и кабинет министров). А суд был гласный и обязан был опираться на законы. Таким образом, про украинские книги не было (да нет и до сих пор) явного закона, чтобы нельзя было их печатать, — а валуевский запрет 1863 г. был только тайный циркуляр цензорам от министра».

Как отмечал Драгоманов (которого никак нельзя заподозрить в желании обелить тогдашние порядки), достаточно было сочинить книгу на украинском языке и отдать ее в печать. «Пусть цензор, если хочет, в суд посылает, чтобы задержать. Суд не мог бы найти закона, чтобы такую книгу задержать. Но украинофилы оказались не в состоянии сделать такую попытку».

Несостоятельность тогдашнего украинофильства была вполне объяснима. Разгромленные в 1863–1864 годах польские революционеры уже не могли активно ему помогать. Движение пошло на спад. В беседе с Драгомановым один из крупнейших украинофильских деятелей (Драгоманов не называет его фамилии, но исследователи полагают, что это Василий Белозерский) рассказывал, что узнав о валуевском циркуляре украинофилы «не очень печалились по этому поводу, и даже обрадовались, так как книг готовых не было и они думали избежать позора и наготовить книг». Но без польской поддержки ничего не получалось. Вот и пришлось прикрывать свое бессилие жалобами на давно утратившее силу запрещение.

Новый подъем украинофильства наметился лишь в середине 1870-х годов. Оно вновь оказалось тесно связано с революционным движением (на этот раз с великорусским народничеством). Что и стало причиной следующего запрета — Эмского указа 1876 года. Но это уже другая история.

Об этом писателе знают очень мало. Хотя, если судить по таланту, его вполне можно было бы назвать литературным классиком. В советскую эпоху на него прочно навесили ярлык реакционера, мракобеса, погромщика. Соответственно — его произведения считались недостойными внимания. Большинство из них не переиздавались вплоть до начала 1990-х годов. Лишь в последнее время отношение к нему несколько улучшилось. В России вновь вышли в свет написанные им романы (по одному из них даже сняли телесериал). Статьи, посвященные писателю, появились в ряде литературоведческих журналов. На Украине же он по-прежнему остается неизвестным широкой публике (разве что — кто-то запомнил фамилию из титров упомянутого сериала). Между тем, писателя этого Украина может считать своим с не меньшим основанием, чем Россия.

23 февраля — очередная годовщина со дня его рождения. И вот что такое долгое забвение: специалисты до сих пор не пришли к единому мнению — какая годовщина? В одних источниках годом его рождения обозначен 1840-й. В других — называют год 1839-й. Так что неизвестно даже, когда нужно отмечать юбилеи. И все-таки стоит вспомнить о нем. О Всеволоде Владимировиче Крестовском.

Он происходил из старинного дворянского рода. Отец писателя — Владимир Васильевич, отставной офицер, служил в Петербурге комиссаром при военно-временном госпитале. Жалованье у него было небольшое и потому он согласился, чтобы жена его — Мария Осиповна (урожденная Товбич) переехала жить в имение своей матери — село Малая Березайка Таращанского уезда Киевской губернии. Именно здесь родился будущий великий писатель. Здесь, как напишет один из его биографов, «среди поэтической обстановки деревенской жизни в Малороссии», прошло его детство. И любовь к этому краю — своей малой родине, он сохранил на всю жизнь. Уже в зрелом возрасте, обладая неплохими вокальными данными, Крестовский, аккомпанируя себе на рояле, часто пел малорусские народные песни. Пел не только в компании, но и оставаясь наедине с самим собой.

Начальное образование Всеволод (как и большинство помещичьих детей в тогдашней России) получил дома. Помимо четырех учителей и гувернанток с ним занималась мама, довольно умная и образованная женщина. С детства у маленького дворянина проявились недюжинные способности. Мальчик рано выучился читать (и читал много, иногда целые дни напролет), обладал редкой наблюдательностью и прекрасной памятью, налету схватывая преподаваемый материал. А еще он отличался необычайной добротой, постоянно выпрашивал у матери деньги для бедняков, делился сладостями со своего стола с сыном дворника, очень любил животных.

На одиннадцатом году жизни для продолжения обучения Крестовского перевезли в Петербург. Его отдали в Первую гимназию — элитное учебное заведение, куда принимали только детей потомственных дворян. В гимназии способности Всеволода развились еще больше. Он стал писать стихи, а также рассказы из родного малорусского быта. На творчество гимназиста обратил внимание учитель русского языка, видный педагог Василий Водовозов, первым отметивший наличие у ученика литературного таланта.

По окончании гимназии в 1857-м году Крестовский поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Тогда же он дебютировал в печати. Стихи молодого литератора опубликовал журнал «Общезанимательный вестник». А вслед за тем его стихотворения и рассказы начали печатать почти все выходившие в то время периодические издания. «Отечественные записки» и «Русский вестник», «Библиотека для чтения» и «Иллюстрация», «Время» и «Эпоха», «Сын Отечества» и «Русское слово» охотно предоставляли новому автору свои страницы.

«Всеволод Крестовский был избалован ранним признанием» — с неудовольствием констатирует неприязненно к нему относящийся современный российский литературовед. В самом деле, талант писателя признали и в обществе, и в литературном мире. Творчество Крестовского высоко оценил выдающийся литературный критик Аполлон Григорьев, а Федор Достоевский назвал его «самым убежденным и самым развеселым из русских поэтов».

Ради занятия литературой Всеволод Владимирович оставил университет (в котором проучился всего два года). Он продолжает публиковать рассказы и стихи (в том числе переводы и среди прочего переводит два стихотворения Тараса Шевченко). Выступает с критическими статьями и рецензиями. В 1862-м году выходит двухтомник его поэтических произведений. Но подлинную популярность принесла писателю книга об обитателях столичного «дна» — роман «Петербургские трущобы» (это по нему в современной России сняли сериал «Петербургские тайны»). Созданию произведения предшествовала большая подготовительная работа. Почти год Крестовский изучал материалы судебных архивов. Переодевшись бродягой, посещал воровские притоны (однажды даже был арестован полицией, принявшей литератора за настоящего уголовника). Бывал в тюрьмах и больницах для бедных. Роман (с 1864-го года его публиковал журнал «Отечественные записки») получился захватывающим. По воспоминаниям современников, в образованном обществе Петербурга не было человека, который не прочел бы этой книги. Ее обсуждали всюду, пытаясь за литературными персонажами угадать реальных лиц. Кроме журнальной публикации в короткое время вышло пять изданий «Петербургских трущоб». Всеволод Владимирович стал знаменитым.

Происходили перемены и в личной жизни писателя. Еще в 1861 м году он женился на двадцатилетней актрисе Варваре Дмитриевне Гриневой. Женился по любви. Первое время молодые жили душа в душу, несмотря на финансовые трудности (Крестовский вступил в брак вопреки желанию родителей, считавших его неготовым к семейной жизни, и потому гордо отказался принимать от них какую-либо помощь). Позднее, благодаря литературным успехам, материальное положение значительно поправилось. У Крестовских родилась дочь — Маша (впоследствии тоже ставшая писательницей). Но вместе со славой Всеволода Владимировича росли и запросы его супруги. Варвара Дмитриевна считала, что, как жена известного литератора, она имеет право на большее, чем реально мог ей дать муж. На этой почве в семье начались размолвки, переросшие с течением времени в конфликт. В конце концов, супруги расстались.

Может быть под влиянием семейных неурядиц Крестовский решил поступить на военную службу. А перед этим он в своем творчестве невольно «пересекся» с биографией Тараса Шевченко (эпизод небезынтересный для шевченковедения). В 1867-м году писатель совершил большой путешествие по Волге, по впечатлениям которого написал несколько очерков. В одном из них — очерке «Сольгород», посвященном Нижнему Новгороду, Всеволод Владимирович разоблачил местного полицмейстера, взяточника и казнокрада Павла Лаппо-Старженецкого (изображенного под именем Загребистой Лапы). Того самого Лаппо-Старженецкого, которого Шевченко в «Дневнике» называет «нижегородским моим приятелем», «хорошим человеком», «бравым и любезным полицмейстером». Как известно, во время пребывания Тараса Григорьевича в Нижнем Новгороде, «любезный полицмейстер» «засвидетельствовал» (разумеется, не бесплатно) мнимую болезнь поэта, чем помог ему избежать нежелательной поездки в Оренбург. По этой причине и удостоился Лаппо-Старженецкий хвалебных отзывов и от «великого кобзаря», и от позднейших «шевченкознавцев». Крестовский придерживался иного мнения и выставил в «Сольгороде» полицейского хапугу и вора в истинном, крайне неприглядном виде.

Кстати сказать, будучи убежденным монархистом, Всеволод Крестовский не боялся критиковать тогдашние порядки. Критиковать недостатки для того, чтобы их устранить и, тем самым, усилить самодержавный строй. «Я остаюсь — и навсегда останусь — при глубоко неизменном убеждении, что прямое слово правды никогда не может подрывать и разрушать того, что законно и истинно, — писал он. — А если наносит оно вред и ущерб, то только одному злу и беззаконию». Этим Всеволод Владимирович разительно отличался от писателей советских, которые свою лояльность властям доказывали приукрашиванием, «лакировкой» действительности.

В июне 1868-го года Крестовский был определен на службу в Ямбургский уланский полк, расположенный в Белоруссии. Здесь Всеволод Владимирович пишет роман «Панургово стадо» — первый из своих замечательных романов о русских нигилистах. (Панурговым стадом называют толпу, тупо идущую за своим вожаком, даже если он ведет ее в пропасть). Вслед за ним последовали романы «Вне закона», «Две силы» (продолжение «Панургова стада»), а позднее — «Тьма Египетская», «Тамара Бендавид», «Торжество Ваала». Эти талантливо написанные произведения вызвали жгучую ненависть к писателю со стороны «прогрессивно мыслящей» части общества. Крестовский покусился на «святое». Он правдиво показал интеллектуальное убожество и моральную нечистоплотность русских революционеров-демократов (многих из которых хорошо знал лично), подчеркнул русофобскую сущность революционного движения. Такого писателю простить не могли. Посыпались злобные нападки в прессе, обвинения в «клевете».

Однако Всеволод Владимирович по этому поводу особо не беспокоился, продолжая литературную деятельность. Помимо художественных произведений им была составлена история Ямбургского полка. Причем составлена столь удачно, что сам император Александр II отблагодарил Крестовского, переведя его в лейб-гвардии Уланский полк.

Успешной была и дальнейшая служебная карьера писателя. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов он находился в действующей армии. За участие в боях награжден несколькими русскими, а также иностранными (сербским, румынским, черногорским) орденами. В 1880-м году Крестовского прикомандировывают к русской эскадре, совершавшей плавание в Тихий океан. Затем (уже в чине полковника) он переводится на должность старшего чиновника для особых поручений при генерал-губернаторе Туркестана. (В Туркестане Всеволод Владимирович женился во второй раз и был счастлив в браке, прижив с новой женой пятерых детей). Еще позже — служил в пограничной страже, совершая инспекторские поездки вдоль российских границ. Наконец, в 1892-м году, по приглашению варшавского генерал-губернатора Иосифа Гурко, писатель становится главным редактором официальной газеты «Варшавский дневник». На этой должности и застала его преждевременная (в результате болезни почек) смерть в январе 1895-го года.

Из множества мест, где Всеволоду Владимировичу приходилось бывать по долгу службы, он привозил путевые очерки и записки. Некоторые из них относятся к Малороссии. Это очерки «Вдоль австрийской границы» и «Русский город под австрийской маркой». Последний очерк посвящен административному центру Буковины — Черновцам, находившимся тогда вместе с другими западномалорусскими землями в составе Австро-Венгрии. Видимо, стоит напомнить, что во времена писателя малорусы считались такими же русскими как и великорусы. Поэтому и в упомянутом очерке Крестовский назвал Черновцы русским городом.

Впрочем, русским свой край считали и сами буковинские, галицкие, закарпатские русины. «Закордонные крестьяне, — отмечал Всеволод Владимирович, — приходя иногда к нам, с большим участием и интересом расспрашивают, что делается «у нас» в Москве и в Киеве? Иначе они и не выражаются, как «у нас» в России, и царя называют «нашим», т. е. своим царем. Когда же им при этом напоминают, что у них есть свой цесарь в Вене, они ухмыляясь отвечают, что это так только пока, до времени, а что истинный царь их сидит в России, в Москве. Замечательно, что про Петербург никто из них никогда не поминает, как точно бы они и не знают о его существовании; но Киев и Москву знают решительно все и считают последнюю своею истинною столицей».

Есть в очерке и строки об украинофильском движении: «Как у нас в свое время работали чернышевщина и писаревщина, так и тут, но только несколько позднее нашего, нашли себе ретивых адептов в полуобразованной среде разные кулишовщины, драгомановщины и т. п. Это явление совершенно аналогично с нашим и, как у нас, так и здесь, объясняется оно именно тою полуобразованностью так называемого «интеллигентного слоя», которая хуже всякого невежества, потому что не способна ни к самостоятельному мышлению, ни к здравой оценке чужого мнения, а напротив, склонна к совершенно холопскому преклонению пред каждою либерально-яркою и хлесткою фразою, пред каждым радикально забористым выкрутасом, сколь бы ни были они сами по себе вздорны и нелепы. И замечательно, что здешние «украйнофилы» или «народовцы», совершенно также, как и наши «народники», оторвались от истинно народной почвы и даже разучившись понимать свой народ, воображают себе, что именно они-то и призваны преобразовывать его и повернуть на новую дорогу всю его историю, весь склад его тысячелетней жизни, быта, верований и упований».

В Малороссии (в губернском городе с вымышленным названием Украинск, под которым подразумевается, скорее всего, Каменец-Подольский) проходит и действие романа «Тьма Египетская» — первой части знаменитой антинигилистической трилогии. Третья же часть трилогии — роман «Торжество Ваала» (в связи со смертью писателя он остался незаконченным) содержит пророческое предостережение правящим кругам Российской империи.

Крестовский предупреждал, что противники самодержавия меняют тактику. Вместо провалившегося с треском «хождения в народ», они начинают «идти в правительство», делают карьеру, стремятся к занятию ключевых постов в чиновничьей иерархии, чтоб затем взорвать государство изнутри. Они демонстрируют «верноподданность» и «религиозность», громче всех кричат «Ура!» и поют «Боже, Царя храни», но при этом тайно продолжают свою разрушительную деятельность.

«Старайся всячески, хоть ужом проползай в лагерь врагов, — поучает в романе такой вот тайный революционер Охрименко соратника по борьбе. — Облекайся в их шкуру, яждь и пий, и подпевай с ними, усыпи их подозрительность, и незаметно заражай всех и вся вокруг себя своею чумою. Это, брат, рецепт верный!..

И подумай-ка сам, если бы по всем-то ведомствам да сидело бы на верхах и под верхами хоть пятьдесят процентов «наших», «своих», — го-го, що б воно було!.. Да мы бы, брат, в какой-нибудь один, другой десяток лет тишком-молчком так обработали бы исподволь и незаметно нашу матушку Федору великую (так революционеры именовали Россию — Авт.), довели бы ее до такого положения, что ей, як тій поповій кобильці, а-ни тпрру, ни ну!.. Сама бы пошла на капитуляцию перед нами».

Описанный в «Торжестве Ваала» план воплотился в реальность. В феврале 1917-го года решающую роль в свержении монархии сыграли не хулиганствующие толпы, а тайные революционеры, занимавшие к тому времени множество ответственных должностей. Всеволод Крестовский заметил опасность еще за двадцать пять лет до катастрофы. Заметил и прямо указал на нее. Но его не услышали. Что тут скажешь? Лучше всего подходят слова Пантелеймона Кулиша: «Ни одной Трои не было без своей Кассандры».

«Дмитрий Андреевич, вставайте! Пора». Этими словами начинается мини-спектакль, коротенькая сценка, которую периодически передают по 1-му (общенациональному) каналу Украинского радио. Тюремный надзиратель будит заключенного Дмитрия Лизогуба. Будит, чтобы вести его на казнь. В то воспроизводимое в спектакле августовское утро 1879-го года, по приговору военного суда Лизогуба вместе с двумя сообщниками повесили в Одессе.

Далее в радиосценке повествуется, что русское общество было потрясено несправедливым и жестоким приговором. Потрясено, ибо вся вина Дмитрия Андреевича заключалась якобы лишь в том, что принадлежащее ему огромное состояние Лизогуб пожертвовал в пользу своего народа. Но так ли все было на самом деле? Наверное, имеет смысл поговорить о случившемся подробнее.

Дмитрий Лизогуб родился в 1850-м году. Он принадлежал к старинному казацкому роду, многие представители которого оставили свой след в истории Малороссии. Не были в этом отношении исключением и отец Дмитрия, и его младший брат. Первый — Андрей Иванович — был известен как богатый помещик-либерал, приятель Тараса Шевченко. Второй — Федор Андреевич — являлся крупным общественным деятелем дореволюционной России, а впоследствии, при гетмане Павле Скоропадском, занимал пост премьер-министра.

Что же касается Дмитрия Андреевича, то он проявил себя на ином поприще — стал революционером. И не просто революционером, а фанатиком революционной идеи. Будучи чрезвычайно состоятельным человеком (от отца он унаследовал богатейшие земельные владения), Лизогуб жил в крайней бедности, отказывая себе в самом необходимом. Экономил на одежде и еде. Чтобы не тратиться на извозчика, готов был ходить пешком из одного конца Санкт-Петербурга в другой. (По этому поводу знакомые сравнивали его с Плюшкиным). Все доходы от помещичьих имений Дмитрий Андреевич отдавал на революционную деятельность. Сначала на пропаганду, затем на террор. На деньги Лизогуба готовились и осуществлялись убийства чиновников, жандармов, полицейских, а также тех, кого революционеры подозревали в доносительстве. Покушение на товарища (заместителя) прокурора киевского окружного суда Михаила Котляревского. Убийство адъютанта киевского жандармского управления Густава Гейкинга. Убийство харьковского генерал-губернатора Дмитрия Кропоткина. Наконец, подготовка покушения на Александра II. Эти и многие другие преступления финансово обеспечивал Дмитрий Лизогуб. (Такая вот «работа» именуется сегодня на Украинском радио жертвованием в пользу своего народа). Даже после ареста он ухитрялся посылать из тюрьмы своему управляющему Владимиру Дриго записки с соответствующими распоряжениями.

Пользуясь мощной денежной поддержкой революционеры увеличивали размах своей «деятельности». Кровавые волны террора захлестнули Россию. При этом гибли не только «слуги самодержавия». Если на пути убийц случайно оказывались простые люди — крестьяне, рабочие, студенты — беспощадно расправлялись и с ними — «в целях революционной самообороны». Вероятно не зря современники называли борцов с царизмом — российскими башибузуками. (Только что закончилась русско-турецкая война и рассказы о бесчинствах башибузуков — солдат турецких иррегулярных войск, уничтожавших мирное христианское население, были памятны в русском обществе).

Справедливости ради следует отметить, что Дмитрий Андреевич лично участия в терактах не принимал. Его берегли. Революционеры опасались лишиться источника финансирования в случае, если Лизогуба схватит полиция. И, может быть, именно поэтому, не сталкиваясь со смертью лицом к лицу, не видя как, обливаясь кровью, падают застреленные или зарезанные люди, он требовал еще большего усиления террора. Дмитрий Андреевич являлся не только «спонсором», но и инициатором ряда политических преступлений.

Его кровожадность ярко проявилась при подготовке к покушению на Михаила Котляревского. Убить прокурора собирались за то, что тот, как утверждали слухи, во время следствия издевался над двумя студентками и приказал тюремщикам раздеть их донага. Однако буквально накануне «акции» террористы неожиданно узнали, что вся история с раздеванием — вымысел. Не было никаких издевательств, да и вообще делом этих студенток занимался другой прокурор. И все-таки Котляревского решили убить. Так рассудил Лизогуб. Дескать, если прокурор не виноват в этом случае, значит виноват в чем-нибудь другом. А если не виноват, то будет виноват — должность у него такая. Доказательства тут искать незачем.

Приговаривая незнакомого человека к смерти, Дмитрий Андреевич не колебался. Между тем, решение это сыграло злую шутку с ним самим.

«Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». Запечатленные в Евангелии, эти слова Иисуса Христа должен помнить каждый христианин. Но убежденный атеист Лизогуб ими пренебрег. А напрасно…

Его арестовали через несколько месяцев. Отдали под суд. Судьи же не стали искать безупречных доказательств вины Дмитрия Андреевича. Обвинение против него строилось только на информации полученной агентурным путем. Суди Лизогуба суд присяжных, жандармам пришлось бы выставить своих агентов в качестве свидетелей (то есть рассекретить их) либо отказаться от попыток осудить террориста. Но дело рассматривал военный суд. Суд, который удовлетворился донесениями неназванной агентуры. (И, как потом выяснилось, поступил правильно — донесения были точными). Подсудимого приговорили к смертной казни через повешение.

Говорят, на суде он держался вызывающе. Был уверен — доказательств против него нет. Когда услышал приговор — испытал шок, испугался. Но было уже поздно. Через день временный одесский генерал-губернатор Эдуард Тотлебен (тот самый, герой Крымской войны) утвердил судебное решение. Еще через день приговор привели в исполнение. Дмитрия Андреевича повесили на Скаковом поле, возле скотобойни. В какой-то мере символично. Так закончился его жизненный путь.

И еще одно. В этой статье ничего не сказано о личной жизни Лизогуба. Дело в том, что таковой у него не было. Дожив почти до тридцати лет, Дмитрий Андреевич ни разу не вступал в интимные отношения с противоположным полом. «Лизогуб не любил ни одной женщины, и его ни одна женщина не любила» — писала подпольная газета «Народная воля». Писала с одобрением. Мол, между любовью и революцией Дмитрий Андреевич выбрал последнюю, «безраздельно отдавшись одной страсти высшего порядка».

Не исключено, впрочем, что отсутствие женщин в жизни Лизогуба объяснялось не только его политическими убеждениями. Уже упоминавшийся Владимир Дриго позднее написал довольно откровенную записку (исповедь) о своих отношениях с Дмитрием Андреевичем, охарактеризовав их как «любовь мужчины к мужчине» и даже «гораздо больше». Будь таковая исповедь написана нашим современником, ее следовало бы понимать однозначно. Но признание сделано в XIX веке. Тогда в вышеприведенные слова могли вкладывать и какой-то иной смысл. Правда, некоторые другие детали жизни Лизогуба также дают основание говорить о его нетрадиционной ориентации. Но прямых указаний на этот счет не имеется. Не имеется, по крайней мере, в опубликованных материалах.

Тем не менее в подробности жизни Дмитрия Андреевича историки предпочитали не углубляться. Что-то там их не устраивало. Хотя в советское время о революционерах писали много и, как правило, в восторженном тоне, но к Лизогубу это не относилось. Нет, его не замалчивали. В книгах по истории революционного движения фамилию Дмитрия Андреевича упоминали среди прочих. Нашлось для него место и в энциклопедиях. Однако кроме этих упоминаний и кратких биографических справок, о нем не написано ни одной монографии, ни одной научной статьи. Небольшая и, надо признать, талантливая, повесть Юрия Давыдова, вышедшая в серии «Пламенные революционеры» — вот и вся советская литература о Лизогубе.

Подлинная известность пришла к нему только теперь, благодаря Украинскому радио. Что ж… У каждого свои герои.

Языковой вопрос на Украине вызывает острые споры с тех пор, как она стала независимой. Украинский язык оказался единственным государственным. Была украинизирована работа центральных (а в большинстве регионов — и местных) органов власти. Где быстрее, где медленнее, но повсюду переводится на украинский система образования. Происходит это, как правило, без учета мнения учеников и их родителей. В некоторых областях не осталось уже ни одной русскоязычной школы. В других — их число уменьшается с каждым годом. То же самое можно сказать о детских садах, училищах, вузах. Медленно, но верно идет вытеснение русского языка из теле- и радиоэфира. Список подобных «достижений» можно продолжить. И тем не менее.

«Вокруг господствует русский язык, — жалуются доморощенные «национально сознательные» деятели. — Украинский народ русифицирован! Украинцы не говорят на родном языке!». Не успокаивают упомянутых деятелей даже результаты последней всеукраинской переписи. «67,5 % населения Украины признали родным языком украинский, и это на 2,8 % больше, чем в 1989 г., — пишет, например, доктор филологических наук Владимир Панченко. — Но если бы те 67,5 % еще и пользовались им! Тем временем имеем удивительный феномен «платонической» любви: «Мой родной язык украинский, но мне легче общаться на русском».

В самом деле, несмотря на государственную поддержку, украинский язык так и не стал языком большинства украинцев. Почему? Попробуем разобраться.

Об этом сегодня не принято говорить, но в общем-то не секрет: украинский литературный язык создавался, в основном, в Галиции. «Работа над языком, как вообще работа над культурным развитием украинства, велась преимущественно на почве галицкой» — признавал еще Михаил Грушевский. Вот на этой «работе» и стоит остановиться. Началась она в середине XIX века. К тому времени Галиция находилась в составе Австрийской империи и давно уже представляла собой «больной вопрос» для правительства. Согласно тогдашним представлениям, галицкие малорусы (русины), как и малорусы восточные, вместе с великорусами и белорусами составляли одну русскую нацию. Грядущее национальное пробуждение Галицкой или, как ее еще называли, Австрийской Руси неминуемо должно было усилить тяготение галичан к соседней России. В Вене не без оснований опасались за территориальную целостность своей державы. А потому делали все возможное, чтобы отгородить Галицию от других русских земель «железным занавесом». Отгородить, в том числе, в языковом отношении.

Когда в 1816 году львовский митрополит обратился к властям с просьбой разрешить преподавание в народных школах на местном наречии (а не на польском языке), галицкий губернатор ответил отказом. Начальник края пояснил, что наречие галичан — это «разновидность русского языка» и использовать его в обучении нельзя «по политическим причинам». В 1822 году австрийское правительство запретило ввоз в Галицию книг на русском языке из России (об этом запрете, в отличие от Эмского указа, у нас не вспоминают). Под подозрение в государственной измене попал крупнейший галицкий историк Денис Зубрицкий, опубликовавший в 1830 году во Львове оду Гавриила Державина «Бог». (Ученый имел неосторожность заявить, что язык Державина — это тот литературный язык на который нужно равняться русинам). Такое же подозрение пало на знаменитую «Руську тройцю» — Маркиана Шашкевича, Ивана Вагилевича и Якова Головацкого. Члены «Тройцы» выпустили в 1837 году на галицком наречии сборник «Русалка Днестровая», чем накликали на себя обвинение в русофильстве. Полиция конфисковала тираж сборника (лишь несколько десятков экземпляров удалось спрятать), а его издателей в местном обществе стали называть николаевцами — сторонниками русского императора Николая I.

Даже в 1848 году, когда в Австрии вспыхнула революция и большинство населявших империю наций получили право на относительно свободное развитие, для галичан сохранялись некоторые ограничения. Губернатор Галиции граф Стадион фон Вартгаузен заявил русинам, что они должны отречься от национального единства с остальной Русью и развивать свою культуру как самостоятельную. Галичане спорить не стали. Указания губернатора перечеркнула сама жизнь.

Созванный в том же году съезд галицко-русских ученых принял решение о выработке своего литературного языка. Вырабатывать его собирались на основе народных говоров, очищенных от полонизмов. Но очень скоро выяснилось, что чем больше местные говоры очищаются от польского влияния, тем сильнее приближаются они к русскому языку. «Едва начала Русь в Австрии возрождаться, оказалось, что ее литература не ступит ни шагу без словаря Шмидта (русско-немецкий словарь — Авт.), что этот словарь русский как для Львова, так и для Петербурга, что в нем собраны сокровища действительно литературного, письменного языка» — вспоминали впоследствии галичане.

Вдобавок ко всему, австрийский император Франц-Иосиф, после того как его войско разгромили венгерские повстанцы, вынужден был просить помощи у России. Царская армия перешла границу. Путь в Венгрию лежал через галицкие земли, где русских солдат восторженно встречало население. «Чем глубже проникали мы в Галицию, тем радушнее встречали приём не только от крестьян, но и со стороны интеллигенции — писал в мемуарах участник похода, офицер пехотного полка Петр Алабин. — Нас ждала, нами восхищалась, нами гордилась, торжествовала и ликовала при нашем вступлении в Галицию партия русинов, составляющих три части всего населения Галиции». Алабин свидетельствовал, что, хотя в речи галичан ощущалось польское влияние, русские солдаты и местные жители хорошо понимали друг друга. «Русский народ в Галиции все время польского над ним владычества хранил неприкосновенно свои обычаи, свой русский язык, конечно, несколько в искажённом виде (на котором теперь пишутся, однако, стихи, песни, значительные литературные произведения, учебники, даже издается газета «Зоря Галицка»), но религия его предков исказилась унией. Впрочем, униатские ксендзы русинов, может быть, разделяя сочувствие к нам своей паствы, по-видимому, искренно нам преданы. Многие из них приходили поближе познакомиться с нами, откровенно нам высказывая, что они гордятся нами, как своими братьями, перед немцами и поляками и сопровождали нас приветами и благословениями».

Австро-российское сближение благоприятно сказалось на культурном развитии края. Все запреты и ограничения были отменены.

Русский язык стали изучать в школах. На нем печатались газеты и книги. Его приняла в качестве языка общения галицко-русская интеллигенция. Продолжалось русское возрождение и после того, как, разгромив повстанцев, царская армия покинула Австрию. Даже в галицком «Вестнике краевого правительства» рядом с текстом указов на государственном немецком языке публиковался их перевод на язык близкий к русскому литературному.

Но стоило Российской империи увязнуть в Крымской войне — политика австрийских властей резко переменилась. Начались гонения на русский язык. Прекратилось его изучение в государственных школах. Русскоязычные газеты стали закрывать. От русинов требовали забыть о национальном единстве с Россией, изменить свой язык, сделав его непохожим на русский. В случае отказа угрожали репрессиями. «Рутены (так австрийцы иногда называли русских галичан — Авт.) не сделали, к сожалению, ничего, чтобы надлежащим образом обособить свой язык от великорусского, так что приходится правительству взять на себя инициативу в этом отношении», — заявил наместник Франца-Иосифа в Галиции Агенор Голуховский.

Галичане оправдывались. «Что наш язык похож на употребляемый в Москве, в том мы не винны, — говорил на заседании галицкого сейма выдающийся писатель и общественный деятель, священник Иоанн Наумович. — Похожесть нашего языка с московским очевидна, потому что они оба опираются на общие основания и правила». Наумович напоминал, какой огромный вклад в разработку русского литературного языка внесли малорусы, и пояснял, что, принимая этот язык, «мы берём назад свою собственность. Похожесть нашего языка с языком всей Руси не уничтожит никто в мире — ни законы, ни сеймы, ни министры».

«Русины пишут таким языком, какой они успели выработать, приняв в основу свой народный язык и язык книжный русский, признавая этот последний языком не московским, а общерусским. — отмечал бывший издатель «Русалки Днестровой» Яков Головацкий, ставший к тому времени профессором Львовского университета. — Русины того мнения, что русский книжный язык возник в Южной Руси и только усовершенствован великорусами».

«Литературный русский язык должен быть один, — утверждал, в свою очередь, редактор львовской газеты «Слово» Венедикт Площанский, — Что Русь делится на части, еще ничего не значит, — она всегда составляет одну целость, как Великая и Малая Польша составляют одну Польшу с одним литературным языком».

Но в Вене не желали слушать аргументы и объяснения. Власти принялись за создание движения «молодых рутенов» («молодыми» их называли не по возрасту, а как отрекшихся от «старых» взглядов на национально единую Русь). Представители нового движения объявили о «розбудове» самостоятельной рутенской (наименование «украинская» стали использовать позднее) нации. Первым шагом к этому должна была стать разработка «своего» литературного языка.

Проблема, однако, состояла в том, что «молодые», несмотря на поддержку властей, не имели никакого влияния. В народе на них смотрели как на предателей, австро-польских лакеев. К тому же, состояло движение из людей, как правило, ничтожных в интеллектуальном отношении. О том, что они смогут создать и, тем более, распространить в обществе новый литературный язык не могло быть и речи.

На помощь пришли поляки, бывшие в то время в Галиции господствующей нацией. «Все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык» — вспоминал крупнейший общественный деятель Австрийской Руси, уроженец Закарпатья Адольф Добрянский.

Начали с правописания. Поначалу просто хотели перевести всю письменность на латинский алфавит. Но массовые протесты русинов заставили власть отказаться от такого намерения. Тогда приступили к «реформированию» грамматики. Из алфавита были изгнаны буквы «ы», «э», «ъ», введены буквы «є», «ї». За основу взяли так называемую «кулишивку» (правописание, изобретенное малорусским писателем Пантелеймоном Кулишем), которую, применительно к галицким условиям, несколько «модернизировали». Чтобы внедрить нововведения в народ, их в приказном порядке завели в школах. При этом пояснялось, что подданным австрийского императора «и лучше, и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, какое принято в России».

Любопытно, что узнав о происходящем Пантелеймон Кулиш решительно выступил против подобного использования своего «изобретения». «Клянусь, — писал он «молодому рутену» Омеляну Партицкому, — что если ляхи будут печатать моим правописанием в ознаменование нашего раздора с Великой Русью, если наше фонетическое правописание будет выставляться не как подмога народу к просвещению, а как знамя нашей русской розни, то я, писавши по своему, по украински, буду печатать этимологической старосветской орфографией. То есть — мы себе дома живем, разговариваем и песни поем не одинаково, а если до чего дойдет, то разделять себя никому не позволим. Разделяла нас лихая судьба долго, и продвигались мы к единству русскому кровавой дорогой и уж теперь бесполезны лядские попытки нас разлучить».

Впрочем, мнение Кулиша поляков, понятное дело, не интересовало. «Реформа» продолжалась. За правописанием настал черед лексики. Из литературы и словарей изгонялось всё, что хоть отдаленно напоминало русский язык. Образовавшиеся пустоты заполнялись заимствованиями из польского, немецкого, латинского, других языков или просто выдуманными словами. «Большая часть слов, оборотов и форм из прежнего австро-рутенского периода оказалась «московскою» и должна была уступить место словам новым, будто бы менее вредным, — рассказывал потом один из раскаявшихся «реформаторов».. — «Направление» — вот слово московское, не может дальше употребляться — говорили «молодым», и те сейчас ставят слово «напрям». «Современный» — также слово московское и уступает место слову «сучасний», «исключительно» заменяется словом «виключно», «просветительный» — словом «просвітний», «общество» — словом «товариство» или «суспільство».

В этом отношении интересно сопоставить первые и последующие издания сочинений Ивана Франко. Многие слова из произведений писателя, изданных в 1870–1880-е годы: «взгляд», «воздух», «войско», «вчера», «жалоба», «много», «невольник», «но», «образование», «ожидала», «осторожно», «переводить», «писатель», «сейчас», «слеза», «случай», «старушка», «угнетенный», «узел», «хоть», «читатели», «чувство» и многие другие в позднейших изданиях оказались замененными на «погляд», «повітря», «військо», «вчора», «скарга», «багато», «невільник», «але», «освіта», «чекала», «обережно», «перекладати», «письменник», «зараз», «сльоза», «випадок», «бабуся», «пригноблений», «вузол», «хоч», «читачі», «почуття» и т. д.

Известно, что молодой, ещё не заполитизированный Франко писал тем языком, какой слышал в народе, и не отделял себя от русской культуры. Позже, увлёкшись политикой, он поддержал создание нового языка и стал «чистить» свои сочинения от «устаревших» слов. Всего в 43 проанализированных специалистами произведениях, вышедших при жизни автора двумя и более изданиями, насчитали более 10 тыс. (!) изменений. Далеко не все они сделаны лично писателем. Иван Яковлевич не успевал уследить за всеми тонкостями австро-польской языковой политики и часто не знал, какое из слов еще можно считать родным, а какое уже объявлено «москализмом». Поэтому он вынужден был принимать «помощь» «национально сознательных» редакторов, которые, конечно, старались вовсю.

История с Франко — не исключение. Подвергались «исправлениям» (даже без ведома авторов) и другие книги. Особое внимание уделялось школьным учебникам. За их «чисткой» наблюдал специальный чиновник. Конференции народных учителей, состоявшиеся в августе и сентябре 1896 года в Перемышлянах и Глинянах, отмечали, что после таких «чисток» учебники стали непонятны не только учащимся, но и учащим. Они заявляли, что теперь «необходимо издание для учителей объяснительного словаря». Но «реформаторы» были непреклонны. Недовольных учителей увольняли из школ. Чиновников, указывающих на абсурдность «перемен», смещали с должностей. Писателей и журналистов, упорно придерживающихся «дореформенного» правописания и лексики, объявляли «москалями» и подвергали травле. «Наш язык идёт на польское решето, — замечал Иоанн Наумович. — Здоровое зерно отделяется как московщина, а высевки остаются нам по милости».

Так создавался украинский литературный язык. Его история не оригинальна. Когда в Германской империи онемечивали населенную поляками Силезию, действовали также — создавали «силезский язык», с помощью которого пытались вытеснить язык польский. После захвата австрийцами Боснии, для тамошних сербов придумали «боснийский язык», отдельный от сербского. Украинский языковой проект — не первый и не последний. Он просто самый успешный.

Конечно, успех пришел не сразу. Долгое время новый язык не принимался народом, а написанные на нем произведения испытывали недостаток в читателях. «Десять-пятнадцать лет проходит, пока книга Франко, Коцюбинского, Кобылянской разойдется в тысяче-полторы тысяче экземпляров, покроет типографские расходы и какой-нибудь маленький гонорарчик, заплаченный автору. Возможна ли в таких обстоятельствах какая-нибудь литературная работа, какое-то энергичное движение книжное? Разумеется, совсем невозможна» — жаловался еще в 1911 году живший тогда в Галиции Михаил Грушевский. Между тем, книги русских писателей (особенно гоголевский «Тарас Бульба») расходились по галицким селам огромными для того времени тиражами.

Язык, являющийся теперь в нашей стране государственным, широко распространился на западноукраинских землях лишь после того, как в ходе Первой мировой войны, Галиция, Буковина и Закарпатье были обескровлены австро-венгерским террором. Что касается Центральной и Восточной Малороссии, то тут для популяризации «рщноУ мови» понадобились многолетние украинизаторские усилия советской власти.

Все вышеизложенное не направлено против украинского языка. Многие люди считают его своим, хотят развивать дальше. И это их право. К сегодняшнему времени на украинском создана большая научная литература, написаны многочисленные художественные произведения, среди которых есть талантливые. Этот язык стал привычным и понятным. Но для большинства украинцев он так и не стал по-настоящему родным. Вот и жалуются духовные наследники «молодых рутенов» на свой народ, которому русский язык ближе украинского. Только об истинных причинах русскоязычности жалобщики не говорят. А напрасно.

Эту поэтессу давно возвели в ранг великих. Ее гениальность, кажется, не оспаривается никем. Даже современная «Большая энциклопедия русского народа», издание вроде бы солидное, относит Лесю Украинку к числу наиболее выдающихся малороссийских писателей, а ее гражданскую лирику считает «шедевром». На Украине же «нашу Лесю» именуют «красой и гордостью нации», «духовным вождем украинской интеллигенции рубежа позапрошлого и прошлого столетий», «настоящей дочкой Прометея» и т. п. Хор ценителей и хвалителей звучит достаточно громко. В частных беседах кое-кто ставит ее выше самого Тараса Шевченко. Хотя тут, наверное, главную роль играет не столько преклонение перед творениями «гения в юбке», сколько желание пококетничать собственной оригинальностью. Вот, дескать, все отдают первое место в украинской литературе «батьке Тарасу», а я — Лесе.

Одним словом — в современной Украине царит лесемания. Лично я от этого слегка «пострадал». В одну из моих газетных статей сотрудники редакции, руководствуясь, конечно же, наилучшими побуждениями, без согласования со мной внесли маленькую «поправку», назвав Лесю Украинку «великой поэтессой» (в авторском тексте стояло: «известная поэтесса»). Мысль о том, что кто-то может не признавать эту даму великой, им в голову не пришла.

Но нет худа без добра. Упомянутый случай побудил меня более пристально взглянуть на жизнь и творчество этой персоны, попробовать осветить ее объективно, без заранее заданой цели восхваления или очернения. Насколько мне это удалось — судить читателям.

Лариса Петровна Косач (таковы настоящие имя и фамилия поэтессы) родилась 13(25) февраля 1871 года в Звягеле (Новоград-Волынском), уездном центре Волынской губернии. Ее отец — Петр Антонович — занимал значительную в масштабах уезда должность председателя мирового съезда. Судебной реформой, начатой в Российской империи в 1864 году, для рассмотрения незначительных гражданских исков (до 500 рублей) и мелких уголовных преступлений учреждался особый мировой суд с упрощенным порядком судопроизводства. Каждый уезд делился на несколько мировых участков с мировыми судьями во главе. Эти судьи составляли уездный мировой съезд, в обязанности которого входило утверждение решений мировых судов, а также рассмотрение жалоб на их приговоры. Во главе такой судебной инстанции в Звягельском уезде стоял Петр Косач.

Ограниченный, но добрый человек, он искренне любил дочь и на протяжении своей последующей жизни как мог заботился о ней. Однако если в отцовской любви и заботе будущая поэтесса недостатка не испытывала, то с матерью была другая история.

Ольга Петровна Косач (урожденная Драгоманова), более известная под псевдонимом Олена Пчилка, превозносится сегодня на Украине как «выдающийся педагог», «великая мать великой дочери», мудрая, заботливая, любящая хранительница (берегиня) семейного очага. Ее педагогический опыт предлагают использовать нынешним родителям.

В действительности же, чуть ли ни иконописный образ «великой воспитательницы» бесконечно далек от реальности. Взаимоотношения Пчилки, особы взбалмошной, психически не совсем здоровой (врачи поставили ей диагноз: истерия) со знаменитой дочкой иллюстрируют это в полной мере.

Лариса оказалась для Ольги Петровны нежелательным ребенком. Мадам Косач не оправилась еще от рождения в 1869 году первенца — Михаила. Вторая беременность протекала тяжело и, наверное, мать невзлюбила дитя еще до родов. К тому же кормить грудью новорожденную она не могла — пропало молоко.

Разрешившись от бремени, Ольга Петровна заявила, что чувствует себя плохо и вскоре, оставив обоих детей на мужа, укатила на полгода за границу, поправлять здоровье. Петру Антоновичу пришлось брать отпуск и самостоятельно решать вопрос с искусственным питанием дочери (найти подходящую кормилицу не удалось), просиживать ночами у ее постели, нанимать няню. Он фактически заменил малютке мать и намучился с ней немало.

Лариса родилась очень слабой, болезненной. В добавок ко всему, искусственное питание являлось тогда чем-то новым. Что и как делать — толком никто не знал. В результате — девочка сильно маялась животом. Существовали серьезные опасения, что она не выживет. Но Петр Антонович выходил свое чадо.

А мадам Косач не жаловала Ларису и в дальнейшем. Она буквально третировала ребенка, в глаза называла девочку глупой, некрасивой, недотепой, недоразвитой. При этом «великая мать» противопоставляла нелюбимую дочь ее старшему брату, не переставая нахваливать последнего. От постоянных нелестных сравнений у сестры непроизвольно зародилась ненависть к Михаилу, чувство, которое она тщательно скрывала и старательно пыталась в себе задавить. Что же касается отношения к матери, то ее Лариса, несмотря ни на что, очень любила и жутко страдала от отсутствия взаимности.

Сердце мадам несколько смягчилось лишь тогда, когда Леся (так ее стали называть дома с пятилетнего возраста) дебютировала на литературном поприще. Произошло это в 1884 году. Благодаря знакомствам Ольги Петровны в писательской среде, стихи девочки были опубликованы в галицком журнальчике «Зоря» и удостоились благосклонных откликов некоторых литераторов.

Успехи дочери (этот и последующие) мать целиком поставила в заслугу себе. Она гордилась Лесиными поэзиями как личным достижением. «Не знаю, стали бы Леся и Михаил украинскими литераторами, если б не я? — писала Олена Пчилка спустя годы крупному галицкому литературоведу Омельяну Огоновскому. — Может и стали, но скорее всего нет».

Справедливости ради нужно отметить, что появлением поэтессы Леси Украинки отечественная литература и в самом деле обязана прежде всего ее родительнице. Только роль, сыгранную тут Ольгой Петровной, трудно назвать положительной.

Мадам Косач упражнялась в сочинительстве сама и желала сделать писателями всех своих детей (кроме Михаила и Ларисы в семье были еще младшие — сестры Ольга, Оксана, Исидора и брат Николай). Михаил и Ольга даже печатались (опять же, благодаря связям матери) под псевдонимами Мыхайло Обачный и Олеся Зирка, но литературной известности не приобрели. Остальные дети — тем более.

Лишь Лесины творческие потуги дали серьезные плоды. Потому, что усилий она прилагала неизмеримо больше. Нелюбимая дочь упорно стремилась доказать матери, что не такая уж она, Леся, глупая и никчемная. А поскольку Ольга Петровна важное значение придавала литературным занятиям, девочка силилась проявить себя здесь. Чисто по-детски хотела она заслужить материнскую любовь, не понимая еще, что такое чувство, в отличие, скажем, от уважения или признательности, заслужить невозможно.

Родись Леся в нормальной семье, получи от матери ласку и заботу (то есть то, что другие, в том числе ее братья и сестры, получали, как правило, с момента появления на свет), может быть, никогда не стала бы она поэтессой. В лучшем случае в компании с Мыхайлом Обачным и Олесей Зиркой пополнила бы ряды третьесортных, теперь уже давно и заслуженно забытых литераторов. Но история сослагательного наклонения не знает. Случилось то, что случилось.

Упорство и настойчивость (унаследованные, между прочим, от матери) давали результат. Девушка усердно трудилась, кропая стих за стихом. Усилия не пропали даром. В бедной талантами провинциальной литературе проявить себя было не сложно. На Лесю обратили внимание украинские «национально сознательные» деятели. Слушавшая похвалы способностям дочери, Ольга Петровна постепенно улучшала отношение к ней, воспринимая добрые слова о Лесе как комплименты себе.

Еще больше Олена Пчилка стала ценить дочь после утраты любимца — Михаила. Напившись в общественной столовой несвежего кваса, он заболел дизентерией и через несколько дней скончался. («Умер как последний заср…ц!» — сказали бы циники).

Мечтавшая о том, чтобы гордиться детьми (желание естественное для любой матери, но у безмерно тщеславной Пчилки принявшее гипертрофированные размеры), мадам Косач вынуждена была возложить упования на Лесю. Остальные дети никаких оснований для надежд в этом отношении не давали.

Материнское внимание наконец-то обернулось на отверженную. Безусловно, это был всего лишь суррогат родительской любви. Но, наверное, Леся радовалась и такому, явно запоздавшему проявлению чувств. Впрочем, все это будет потом. В детские же годы будущая знаменитость пережила немало неприятностей.

Неприятности были связаны не только с персонально плохим отношением Ольги Петровны. Существовал и другой, не менее важный фактор.

Мадам Косач являлась фанатичной служительницей того, что будет названо потом «украинской национальной идеей». Психологам (а, может быть, психиатрам) предстоит еще дать оценку этому «феномену». После долговременной украинизаторской работы властей (советских и постсоветских) украинство представляется многим чем-то вполне нормальным, естественным. Во второй половине XIX века оно воспринималось по-другому — как дикость или, по крайней мере, странность. Некоторые малорусы, природные русские, составляющие вместе с великорусами и белорусами единую нацию, к удивлению окружающих (даже собственных родителей!) внезапно отрекались от своей национальности, от русского имени, от родного языка. Слово «манкурты» в то время известно не было, но именно оно лучше всего характеризует последователей нового учения. Они провозглашали малорусов самостоятельной, оторванной от русских корней нацией (как ее назвать сразу не придумали, термин «украинцы» пустили в ход позже), сочиняли новый, демонстративно отличный от русского литературный язык и мечтали о расчленении исторической Руси, противопоставлении друг другу Малороссии и Великороссии.

Не без оснований можно говорить в связи с этим о польской интриге (движением за национальную обособленность малорусов первоначально руководили поляки), о тайных обществах, об особенностях общественно-политического развития России. Однако всего этого недостаточно, чтобы объяснить маниакальную настойчивость, с которой отдельные особи пытались вытравить из себя русскую природу. Вероятно, причина пародоксального поведения заключалась в каких-то повреждениях психики. Слишком уж украинство оказось похоже на проявления шизофрении. С той только разницей, что в отличие от шизофрении обычной, оно было заразным. Причем заражались им по своей воле (это уже позднее, при большевиках, заразу распространяли, не спрашивая ничьего желания).

Одной из добровольно заразившихся оказалась мадам Косач. Болезни она отдалась с радостью и, конечно, постаралась распространить ее на детей. Их Ольга Петровна, прежде всего, оградила от русского языка. Родной для самой Пчилки (доказательством чему служит ее переписка со своей матерью) и для ее мужа язык этот по прихоти мадам не должен был стать таковым для их отпрысков.

Задача стояла непростая. В уездных городах, тем более в Киеве, где часто проживали Косачи, семья пребывала в русскоязычном окружении. По-русски говорили родственники, соседи, друзья, знакомые. Это был язык повседневного общения культурного общества, наконец, государственный язык. Но трудностей Ольга Петровна не боялась.

Всем домашним, включая слуг, она строжайше запретила употреблять в присутствии детей русскую литературную речь. Общаться с малышами разрешалось исключительно на простонародном малорусском наречии (украинский литературный язык еще не был создан). Вторым пунктом домашней инструкции являлось запрещение учить детей «поповским суевериям». Будучи убежденной атеисткой, мадам возжелала потомков сделать такими же, в чем затем и преуспела. Только антирелигиозное воздействие сказалось не сразу. А вот языковые ограничения домочадцы ощутили немедленно. Наиболее чувствительно табу на русский язык ударило по формальному главе семейства. Петр Антонович других языков не знал, говорить по-простонародному не умел (хотя и пытался). Его общение с сыновьями и дочерьми свелось к минимуму. Но привыкший во всем повиноваться жене, он смирился без сопротивления, что Пчилка восприняла как должное.

Не смутило суровую мамашу и то, что ограждение детей от русского языка лишало их общения со сверстниками. До таких крайностей не доходили даже ее соратники. Почти все тогдашние последователи украинства (за редчайшими исключениями) оставались русскоязычными. Дети их, понятное дело, тоже были таковыми (малорусское наречие они изучали потом, в процессе обучения) и, следовательно, по мнению Ольги Петровны, не годились в товарищи ее чадам.

«Мне в Киеве хорошо, только не с кем играть, — будет жаловаться десятилетняя Леся в письме к бабушке, — потому что которые есть знакомые — или большие, или маленькие, или не хотят ходить ко мне». Не ведала она, что причина этой ее детской беды не в «не хотят ходить», а в капризе «великой матери».

Сей каприз удостоится потом всяческих похвал. «Вы дали Украине первый пример образованной семьи, в которой лелеется родной язык», — станут умиляться идейные вожди украинства Михаил Грушевский, Иван Франко и Владимир Гнатюк, сочиняя приветствие Олене Пчилке. Уже в нашу эпоху «национально сознательные» публицисты назовут его (каприз) «огромного значения педагогическим экспериментом». Правда, как справедливо заметит Оксана Забужко (современный литературовед из того же «национально сознательного» лагеря), вряд ли кто-либо из почитателей «педагогического таланта» Ольги Петровны, захотел бы лично подвергнуться подобному эксперименту — «быть ребенком такой матери слишком большое и суровое пожизненное испытание».

Кстати сказать, однажды «эксперимент» чуть не сорвался. В очередной раз отправившись отдыхать за границу, мадам поручила детей попечению бабушки (своей матери) и двух теток (сестер мужа). Те же в отсутствие домашнего «цербера» позволили себе расслабиться и разговаривали при детях на родном русском языке. Кроме того, они наняли новую няню, забыв проинструктировать ее в духе указаний «великой матери».

Когда последняя вернулась с курорта, то пришла в ужас. В лексиконе ее девочек и мальчиков в обильном количестве появились слова из русского литературного языка, а няня научила маленьких «дурацким кацапским поговоркам» (выражение Пчилки).

С Ольгой Петровной случилась истерика. А придя в себя, она бросилась исправлять положение. «Неблагонадежную» няню немедленно рассчитали. Родственницы получили строгий выговор и были отстранены от дальнейшего воспитательного процесса. Детей же мадам Косач запроторила в глухое волынское село, где услышать литературную речь они просто не могли.

Задаче ограждения юных членов семьи от русского языка было подчинено и их обучение. В начальную школу младшие Косачи не ходили, чтобы не подвергнуться «русификации». Мадам сама обучала их на малорусском наречии, выписав себе в помощь парочку «национально сознательных» студентов. Само собой разумеется, что русский язык, а также Закон Божий из курса домашнего образования исключили. «Опасным» учебным предметам детей выучивали в предподростковом возрасте, перед тем, как отправить их в гимназию. К тому времени языковая основа личности уже сформировывалась, русский язык не мог стать для будущих гимназистов родным, а официальный школьный аттестат все-таки был необходим и скрепя сердце Ольга Петровна соглашалась отдавать сыновей и дочерей в государственные учебные заведения начиная с четвертого, пятого, а то и седьмого класса.

Только вот Лесе и здесь не повезло. В десять лет (то есть еще до достижения возраста, с которого «великая мать» разрешала идти в школу) девочка заболела туберкулезом — страшной и практически неизлечимой тогда болезнью. Некоторые биографы поэтессы полагают, что развитие недуга спровоцировали постоянные психические травмы, наносимые нелюбимой дочери Ольгой Петровной. Это предположение подтверждается выводами докторов о нервной первопричине Лесиного заболевания.

Но мадам своей вины не ощущала. Ужасный диагноз вызвал у нее очередной всплеск раздражения. В одном из частных писем «великая мать» даже пожалела, что отошел в прошлое спартанский обычай умервщлять слабых детей в младенчестве.

О гимназии Лесе можно было забыть. Так и осталась она необразованной, что впоследствии не раз сказывалось на ее творчестве. Зато такой, во многом невежественной, она больше соответствовала материнским представлениям о настоящей украинской женщине. Леся выросла убежденной русофобкой. По-другому быть не могло.

Влияние Пчилки на мировоззрение дочери переоценить сложно. Оно было громадным. До некоторой степени русофобский настрой девушки смягчал дядя — Михаил Драгоманов, при всем своем радикализме зоологическим русоненавистником не являвшийся. Но только до некоторой степени (с племянницей он общался нерегулярно). Зерна же, посеянные в детской душе Ольгой Петровной, дали закономерные всходы.

Повзрослев, Леся могла бы осознать неправоту матери. Но для этого требовались знания, которых ей, как раз, и не хватало. Русофобские нотки явственно прослеживаются не только в творчестве поэтессы, но и в ее поведении. Например, обожая музицировать на фортепиано, Лариса Косач упрямо избегала исполнения мелодий русских композиторов. Исключение она сделала один раз — для музыки Чайковского. И то по просьбе Драгоманова.

Трудясь (совместно с другими «национально сознательными» писателями) над сочинением украинского литературного языка, Леся Украинка решительно выступала против «засорения» его «русизмами» (заимствованиями из русского литературного языка). В то же время в заимствованиях из языка польского ничего плохого она не видела (то есть беспокоилась не о чистоте новосоздаваемого творения, а о его отгораживании от русского влияния). Антирусские высказывания можно найти и в переписке поэтессы (чаще всего в письмах к матери). Пчилка добилась своего. Дочь стала ее политической единомышленницей.

В сущности, и литературные занятия, к которым так своеобразно приучила Лесю мать, были формой служения украинству. «Национально сознательные» деятели озаботились созданием украинской самостоятельной (именно самостоятельной, а не малорусской разновидностью русской) литературы. Об их стремлениях хорошо написал тогда один из галицко-русских публицистов: «Это не писатели, не поэты, даже не литературные люди, а просто политические солдаты, которые получили приказание: сочинять литературу, писать вирши по заказу, на срок, на фунты. Вот и сыплются, как из рога изобилия, безграмотные литературные «произведения»… Ни малейшего следа таланта или вдохновения, ни смутного понятия о литературной форме и эстетике не проявляют эти «малые Тарасики», как остроумно назвал их Драгоманов; но этого всего от них не требуется, лишь бы они заполняли столбцы «Зори» и «Правды», лишь бы можно было статистически доказать миру, что, дескать, как же мы не самостоятельный народ, а литература наша не самостоятельная, не отличная от «московской», если у нас имеется целых 11 драматургов, 22 беллетриста и 37 с половиной поэтов, которых фамилии оканчиваются на «енко»?»

«Политическим солдатом» стала и Лариса Косач, начавшая «службу» под руководством «политического капрала» — Олены Пчилки. «Великая мать» выбрала для дочери псевдоним — Леся Украинка. Любопытно, что на тот момент это прозвище не содержало в себе этнической характеристики и обозначало исключительно указание на территориальную принадлежность автора (Украиной называлась часть Малороссии, входившая в состав Российской империи. Малороссия австрийская — Галичина, Буковина, Закарпатье — Украиной не считалась).

Указала Ольга Петровна Лесе и жанр, в котором следовало творить. Тут все было ясно. «Кто помнит… 80–90-е годы, тот знает, какая большая стихотворная эпидемия тогда господствовала, — вспоминал известный «национально сознательный» деятель Александр Лотоцкий. — Каждый, кто хоть чуть-чуть чувствовал «пленной мысли раздраженье», неминуемо брался за перо, чтобы написать украинские стихи. Это была ни в каком писанном уставе неутвержденная, но в обычном употреблении общепринятая обязанность для тех, кто хоть немного ощущал в своей душе какие-то связи с родным народом и краем».

Ольга Петровна направила дочь по стезе лирической поэзии. В ряду других посредственных виршеплетов Леся писала, как умела. Иван Франко, друг семьи Косачей, весьма благожелательно настроенный к новоявленной поэтессе, все же назвал ее ранние сочинения «примитивно рифмованными детскими впечатлениями», «произведениями достаточно слабыми и манерными», «слабеньким откликом Шевченковских баллад».

«Цветы и звезды, звезды и цветы — вот и все содержание этих поэзий, — подмечал Иван Яковлевич. — А если прибавить к этому монотонную форму, многословность, недостаток пластических картин и недостаток выразительного, сильного чувства, то не удивляемся, что эти стихи не будят в нас никакого настроения и читаются без вкуса, как шаблонная работа, иногда хорошая и старательная, но все-таки без души».

Надо подчеркнуть, что и выйдя позднее за рамки «цветов и звезд», Лесино поэтическое творчество продолжало оставаться примитивным. «Предрассветные огни» («Досвітні вогні» — наиболее популярное в советское время стихотворение Леси Украинки — и подобные революционные произведения не блещут литературными достоинствами. «Нет внутренней силы, есть только жестяной пафос и патриотическое завывание», — писал о гражданской лирике поэтессы Мыхайло Драй-Хмара, один из первых «лесеведов».

Эта лирика тоже была следствием эпидемии. Вслед за воспеванием природы стало модным вести политическую пропаганду в стихотворной форме. Выдающийся украинский литературный критик Мыкола Евшан (Федюшка) пытался объяснить соратникам, что «проповедование чего-либо, пусть и самой великой идеи, не может быть содержанием поэзии, а только публицистических, популярных брошур». Но в «освободительном» угаре объяснений никто не слушал. В общем стаде поэтов-пропагандистов находилась Леся Украинка. Неудивительно, что те ее незатейливые стишки, вопреки уверениям «лесеведов» эпохи «развитого социализма», украшением литературы не стали.

Тем не менее, усердие поэтессы приносило плоды. Необычайно старательная, нехватку таланта она компенсировала трудолюбием и постепенно набиралась мастерства. Когда украинство охватила очередная эпидемия, Леся встретила ее во всеоружии.

На сей раз то была эпидемия драмоделания. «Теперь… ударились писатели в драму, — констатировал литературовед Гнат Хоткевич. — Идея новой драмы, хотя бы и исполненная старыми парикмахерами, целиком овладела мыслью писателя. На сцену возлагаются колоссальные надежды освобождения родного края, дорогой Украины от всяких там пут. И вот, чтобы притарабанить и свой кирпич на строительство общеукраинского счастья — лепит, переводит, жарит, шкварит человек драмы».

Охваченная стадным чувством Леся лепила, жарила, шкварила вместе с другими. Однако, нужно признать, получалось у нее лучше, чем у большинства других драмоделов. Многие пьесы Леси Украинки уже не кажутся такими бездарными, как ее стихи. На сером фоне новосоздаваемой литературы она, пожалуй, могла бы стать популярной, эдаким «гением» местного масштаба. Но…

Но тут и сказались пробелы в образовании. В украинстве спросом пользовались сочинения на темы родной истории. А Леся в прошлом Малой Руси (Украины) ориентировалась слабо. Возможно, кто-то другой на ее месте постарался бы наверстать упущунное, занялся бы самообразованием…

Увы, Лесино трудолюбие, проявлявшееся в процессе написания, на чтение не распространялось. По позднейшему свидетельству вдовца поэтессы Климентия Квитки, «Леся любила писать без информаций в книжках, без проверки исторической точности, без изучения». Чтобы не демонстрировать свое невежество, она предпочла брать материал для пьес из истории зарубежной. (Исключение составила драма «Боярыня», столь пропагандируемая сегодня на Украине за русофобскую направленность, но крайне невысоко оцениваемая самой поэтессой, так и не решившейся ее опубликовать).

Конечно, зарубежную историю Леся Украинка знала также плохо. Но здесь ее ошибки не бросались в глаза. «Национально сознательная» публика сразу заметившая бы неточность в изображении подробностей, например, казацкого быта, сама не разбиралась в деталях жизни древних римлян, египтян, американских колонистов и т. д.

Этим соображением и можно объяснить тематику Лесиных драм. Она оставалась верна своим пристрастиям. Рассказывая о чужом, фактически писала об Украине (только действие переносила в другие времена и страны). Однако узколобая аудитория фанатиков украинства аналогий, намеков, обобщений и т. п. не понимала. Другой же аудитории у Леси Украинки не было. Она писала на новом, украинском литературном языке (который, повторюсь, нельзя путать с малороссийским наречием), еще не понятным никому, кроме «национально сознательных» деятелей. Выйти за пределы украинства, перейти на русский язык поэтесса не хотела, да и не могла. Собственные литературные способности она оценивала довольно здраво и как-то в тесном кругу призналась, что занять приличное место в богатой талантами русской литературе никаких шансов не имеет.

Это был тупик. Лесю Украинку называли талантливой, но не читали. Театральные постановки ее произведений часто заканчивались провалом, несмотря на привлечение к спектаклям лучших артистических сил. «Все ее творчество, — сокрушался упомянутый Мыкола Евшан, — не имеет «популярности», не имеет даже признания».

«Лесю Украинку мало понимали, а то и совсем не понимали ее современники», — вторил ему Мыхайло Драй-Хмара. Признания и понимания она так и не дождалась.

Не сложилась и личная жизнь поэтессы. Некрасивая, Леся изначально имела тут мало шансов. В девятнадцать лет, чтоб устроить судьбу дочери, мать отправила ее к старшему брату, учившемуся в Киевском университете. Когда-то Ольга Петровна (тоже далеко не красавица) таким образом нашла собственное счастье. Она приехала к своему брату Михаилу Драгоманову, познакомилась с его университетскими товарищами и понравилась одному из них — Петру Косачу.

Мадам надеялась, что Леся повторит ее путь. Но на этот раз дураков, грубо говоря, не нашлось. Леся энергично знакомилась со студентами, встревала в их разговоры, старалась сказать что-нибудь умное, обратить на себя внимание. Ей отвечали. Бывало, вступали в спор. Но как женщиной не интересовались. Через три месяца, несолоно хлебавши, Леся вернулась в родительский дом.

Попытки наладить личную жизнь она повторит еще неоднократно. Временами откровенно, на грани приличия, будет навязываться малознакомым мужчинам, но с тем же результатом. А годы шли…

Отчаявшись, Леся попробовала сойтись с туберкулезником Сергеем Мержинским. Думала, что хоть этот, чахоточный, позарится на нее. Но чахоточный умер…

Возможно, постоянные неудачи в общении с мужским полом толкнули девушку к познанию однополой любви. Современные «лесеведы» уже не отрицают «розовых» наклонностей поэтессы, оговариваясь только, что лесбиянство нельзя считать развратом, что по данным современной науки человек вообще по природе своей бисексуален (весьма модное ныне в Западной Европе утверждение) и т. д. Углубляться в эту тему не входит в задачу данной главы.

В конце концов, в тридцатилетнем возрасте Леся вышла замуж (сперва неформально). Супругом ее стал Климентий Квитка. Инфантильный неврастеник неясного происхождения (его воспитали приемные родители), Кльоня, так называла его жена, был младше на девять лет. Вряд ли поэтесса мечтала о таком спутнике жизни, но крутить носом не приходилось.

Неизвестно — могла ли эта парочка иметь детей? Во всяком случае Леся заводить их не собиралась. Тут она вновь оказалась жертвой матери. Как уже упоминалось, Ольга Петровна страдала истерией. Заболевание передалось по наследству Лесе и еще одной Пчилкиной дочери — Оксане. Плодить нервнобольных дальше Леся не хотела.

Вопрос о недопустимости продолжения рода лицами с дурной наследственностью она подняла в своем творчестве (в пьесе «Голубая роза»), проповедуя «возвышенную», безтелесную, не могущую дать потомство любовь между мужчиной и женщиной. Не исключено, что такая «любовь» и была у них с Кльоней. Однако, вновь-таки, выяснение таких подробностей, не тема этой книги.

Скажу лишь, что брак укоротил поэтессе жизнь. Зарабатывал Кльоня мало, да еще должен был содержать престарелых приемных родителей. На них в значительной мере и ушли Лесины средства, оставленные ей в наследство отцом специально на лечение от туберкулеза. В последний год жизни поэтессы семья очень бедствовала. Смерть в июле 1913 года стала избавлением от земных страданий.

На похороны ее собралось мало людей. Младшая Лесина сестра — Исидора — поясняла, что стояло лето, все разъехались по курортам и дачам, студенты (всегда составлявшие массовку на подобных мероприятиях, превращая их в политические демонстрации) отправились на заработки. И все-таки…

Леся умерла в Грузии. Больше недели прошло, пока тело доставили в Киев. Желающие проводить «духовного вождя украинской интеллигенции» в последний путь могли бы успеть приехать на погребение. Но не сочли нужным, ограничились присылкой венков и телеграмм (что еще раз доказывает: не была Леся никаким вождем).

Слава пришла к ней посмертно. И не благодаря литературным заслугам.

Как известно, большевики переименовали малорусов в украинцев и объявили их самостоятельной нацией. А у нации должна быть самостоятельная культура, самостоятельная литература. Срочно потребовались литературные классики. Так вытащили на пьедестал «великого Кобзаря». За ним «великого Каменяра» (Ивана Франко) и «дочку Прометея». Затем еще дюжину «классиков», калибром поменьше.

Лесю Украинку провозгласили гениальной поэтессой. Заслуженно ли? На мой взгляд, нет. Несчастная женщина, искалеченная духовно, интеллектуально и физически собственной матерью, заслуживает жалости, сочувствия, но никак не поклонения.

Впрочем, у каждого на сей счет может быть свое мнение.

Исторические события так же, как люди и книги, имеют свою судьбу. В зависимости от обстоятельств они возводятся в ранг великих, именуются позорными или предаются забвению. Земельной реформе, проводившейся в начале нашего столетия в Российской империи, в этом отношении не повезло. Насильно прерванная в самом разгаре, официально прекращенная распоряжением Временного правительства, она была объявлена «грабительской», «закончившейся провалом» попыткой решить аграрный вопрос «крепостническими методами».

Помнившее старую жизнь поколение крестьян-собственников, пропущенное сквозь жернова революции, гражданской войны, сплошной коллективизации и «голодоморов», ушло в небытие. Новое крестьянство было уже колхозным, не знавшим и не желавшим ничего знать о столыпинских принципах хозяйствования. Тем более не знало о них городское население. А советская пропагандистская машина, стараясь, чтобы социалистические будни в сравнении с прошлым показались народу раем земным, на все лады расписывала «тяжелую жизнь трудящихся в царской России». Реальные результаты реформы замалчивались, факты заменялись цитатами из классиков марксизма-ленинизма, черное называлось белым и наоборот.

Все это привело к тому, что в сознании выросших при советской власти людей аграрная политика начала XX века закрепилась как проводившаяся в интересах кучки кулаков и помещиков, ведущая к разорению большинства крестьянских хозяйств. Об этом, между прочим, стоит помнить нынешним реформаторам. Убеждая сегодня население в необходимости преобразований на селе, нет-нет, да и сошлются они на авторитет Столыпина, забывая, что и о самом Петре Аркадьевиче, и о названной его именем реформе огромное большинство убеждаемых знает лишь то, что прочитали когда-то в советских учебниках. А этого мало для того, чтобы проникнуться реформаторскими настроениями.

Впрочем, и сами новоявленные поклонники преобразователя вряд ли смогут блеснуть здесь эрудицией. Так что же в действительности представляла из себя столыпинская аграрная реформа?

После отмены в 1861 году крепостного права крестьяне Российской империи освободилось от многих пут, сдерживавших развитие их хозяйств. Это сказалось на уровне жизни на селе. «Еще так недавно крестьяне строили для себя маленькие, низенькие, крытые соломой лачуги. Теперь можно увидеть домики на каменном фундаменте, крытые железом, довольно высокие, светлые, о нескольких комнатах, — писал, например, один из волостных старшин Васильковского уезда Киевской губернии мировому посреднику. — Такое же улучшение замечается и в способах ведения хозяйства. Железные плуги и соломорезки встречаются везде. Более зажиточные хозяйства обзавелись даже машинными молотилками».

Но не все было так безоблачно. Вторая половина ХIХ века характеризовалась высокой рождаемостью в крестьянских семьях и, соответственно, быстрым ростом численности населения страны. За 40 лет со времени реформы 1861 года оно увеличилось почти вдвое. Это явление, по мнению ученых, свидетельствующее о хороших экономических перспективах, имело и другую сторону.

При освобождении от крепостной зависимости крестьяне получали, в основном, достаточные для хозяйствования земельные наделы. Но время шло, рождались и выростали дети, взрослые сыновья женились и выделялись в собственные дворы. Им тоже требовалась земля. Приходилось дробить надел на несколько частей. А у новых хозяев уже росли свои дети…

Через несколько десятилетий вместо одного, вполне обеспеченного землей крестьянского двора, образовывалось много мелких хозяйств, задыхающихся от земельной тесноты. Сельские труженники пытались найти выход в покупке или аренде новых участков, но денег на это хватало далеко не у всех. К тому же, на крестьянах висела обязанность выкупных платежей (рассроченного на многие годы долга государству за полученную при освобождении землю), до уплаты которых они не могли свободно распоряжаться наделами (продавать, закладывать в банке и т. д.).

В результате на смену росту благосостояния вскоре пришел обратный процесс — обеднение. Правда, бедных пока было не очень много. Большинство крестьян-домохозяев вполне могли считаться середняками, но дальновидные администраторы сознавали: еще два-три десятилетия — и бедность станет чуть ли ни повсеместной.

Власти пытались воспрепятствовать этому. Законодательно были ограничены семейные разделы, но от того, что на одном дворе ютилось фактически несколько семей, жить лучше не становилось. Постепенно снижались и отменялись налоги, уменьшались размеры выкупных платежей, прощались недоимки, но денег у крестьян все равно не хватало. Для содействия домохозяевам в покупке земли был основан Крестьянский банк, но и его средств оказалось недостаточно, чтобы справиться с малоземельем. Необходимость принятия кардинальных решений становилась очевидной.

Ответы на этот вопрос давались разные. Представители левой части политического спектра российского общества предлагали безвозмездно конфисковать помещичьи земли и разделить их между крестьянами. В том же духе мыслили и либералы, предлагая только, в отличие от левых, частично компенсировать помещикам потерю владений. Но при всей заманчивости для малообразованных крестьян предложения эти фактически были дорогой в пропасть. Во-первых, помещичьих владений было слишком мало, чтобы удовлетворить всех нуждающихся. При их разделе на каждый крестьянский двор пришлась бы небольшая прибавка, которая быстро бы свелась к нулю из-за продолжающейся высокой рождаемости. Во-вторых, среди частновладельческих экономий было много культурных хозяйств, работа в которых давала крестьянам дополнительный заработок, а в годы неурожая спасала от голода. В-третьих (и это, наверное, главное), — дармовая раздача земель подрывала их ценность в крестьянском сознании, и полученное даром многими было бы просто пропито (как это и случилось потом во время коллективизации при раздаче беднякам имущества «кулаков»). Все это делало непригодными предложения, рекомендуемые левыми.

Правительство пошло по другому пути. На рубеже XIX и XX веков было проведено несколько серьезных обследований сельского хозяйства России, в ходе которых выяснилось, что малоземелье — лишь кажущаяся причина обеднения сельского населения. Суть дела заключалась в другом. В то время, как в Российской империи доля крестьянских хозяйств с размером участка до 5-ти десятин (принятая тогда в России в качестве меры площади десятина несколько превышала сегодняшний гектар) составляла менее 29 % общего числа дворов, в благополучной Бельгии еще более мелкими участками (до 4,5 десятины — в пересчете на русскую систему мер) владели 90 % сельских хозяев, в Германии — 77 %, во Франции — 71 %. Но по сбору важнейших хлебов с десятины бельгийские крестьяне втрое, немцкие и французские вдвое превосходили российских землепашцев., при том, что качество почвы во многих регионах Российской империи было никак не хуже, чем в Западной Европе.

Разгадка заключалась в отсталом аграрном строе России. Со времен крепостного права крестьянские наделы были разбиты на множество мелких кусков, часто малоудобной для сельскохозяйственной обработки формы. Участки, принадлежавшие одному хозяйству, перемешивались с участками других хозяйств или с землей помещика. Во многих местностях сохранялось землепользование на общинном праве, когда земля периодически перераспределялась между дворами соответственно числу едоков.

Крестьянин не мог чувствовать себя полноправным хозяином: посеешь раньше или не успеешь убрать вовремя хлеб на своих земельных клочках — и его затопчет соседский скот. Нельзя посеять не то, что другие. Нет смысла удобрять свою землю, если при очередном переделе часть ее могут передать менее трудолюбивому, но более многодетному соседу. Да и работа на нескольких мелких участках требовала больше сил, чем на одном большом. Правда, и в таких условиях некоторые крестьяне усердным трудом добивались хороших урожаев, копили средства, покупали землю, уже свою, не общинную, и одним целым участком, от чего еще сильнее богатели. Но большинство земледельцев предпочитали не напрягаться, ограничиваясь урожаем, необходимым для пропитания, и не думая ни о завтрашнем дне, ни о развитии хозяйства.

Страшным бичом деревни было пьянство. «Крестьянин пропивает в год такой процент своего зароботка, что сумма эта была бы вполне достаточной для огромного поднятия его благосостояния», — отмечалось в одном из обследований сельского хозяйства Уманского уезда Киевской губернии. Волостной старшина из Каневского уезда той же губернии подсчитал, что в его уезде только на Рождество, Пасху, Троицу и храмовый праздник крестьянин среднего достатка ежегодно тратит на водку 15 рублей 20 копеек, «каковые деньги заработать при существующих ценах за труд чернорабочего человека: в жнивья самой страдной поры — 1 месяц, весной и осенью — 2 месяца, а зимой и за целую зиму — не заработать». А ведь были еще и другие праздники (их в дореволюционном календаре насчитывалось ни много ни мало — около 40) и, «кроме того, крестьяне и при других случаях, как сделках, сборищах и т. п., а в особенности в базарные дни, выпивали немало водки».

Выход из создавшегося положения был один: привить крестьянину чувство собственника, землеустроить его хозяйство, сведя разрозненные куски земли в один участок, закрепить за ним этот участок в полноправное владение. В этом направлении и решено было действовать.

Практическое руководство преобразованиями было возложено на председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина (поэтому реформу и называют столыпинской), но главным инициатором их стал сам Николай II. Попытки облить грязью этого императора продолжаются до сих пор. Каждый человек (тем более государственный деятель) допускает ошибки. Можно, вероятно, их найти и у Николая II, но это не должно заслонять ту огромную заботу, которую проявлял царь о своем народе. «Прочное землеустройство крестьян внутри России и такое же устройство переселенцев в Сибири — вот два краеугольных вопроса, над которыми правительство должно неустанно работать, — писал государь Столыпину. — Не следует, разумеется, забывать и о других нуждах — о школах, путях сообщения и пр., но те два должны проводиться в первую голову».

На протяжении короткого срока целым рядом императорских манифестов и указов была создана законодательная база реформы. Крестьянские наделы освобождались от выкупных платежей, а сами крестьяне — от опеки общин. Любой домохозяин мог укрепить землю в личную собственность, а затем требовать от крестьянского общества выделения себе вместо разрозненных клочков равноценного участка в одном месте. Если такой обмен был неудобен для других крестьянских дворов, по взаимной договоренности вместо предоставления участка общество могло выплатить его стоимость деньгами. Переходить к хозяйствованию на одном целом участке могли не только отдельные дворы. Землеустройство можно было проводить сразу во всем сельском обществе, для чего требовалось согласие не менее чем двух третей дворов.

Выдел земли к одному месту с переносом туда жилых построек (хутор) или без такого переноса (отруб) осуществляли специально созданные землеустроительные комиссии.

Новые законодательные акты были в основном с одобрением встречены крестьянством. За первые пять лет преобразований (1907–1911) от 2,6 млн. хозяйств европейской России поступили прошения о землеустройстве. В следующие три года аналогичные просьбы подали еще 3,2 млн. домохозяев.

Особенно большой успех реформа имела в Малороссии. Сама суть перемен соответствовала натуре малорусского крестьянина. В документах землеустроительных комиссий отмечалось, что «малоросс склонен к обособлению и самостоятельному устройству своего хозяйства» (сегодня это назвали бы менталитетом).

Уже в первые месяцы после начала реформы в Малороссии желание землеустроиться заявили десятки тысяч сельских хозяев. Понятная при всяком новом деле крестьянская осторожность, стремление подождать, посмотреть, что из этого выйдет, постепенно преодолевались, не в последнюю очередь благодаря наличию здесь значительного числа хуторских хозяйств немецких и чешских колонистов, а также многих крестьянских хуторов, возникших еще до реформы.

Успеху преобразований в немалой степени способствовала их продуманность. Согласно «Временным правилам землеустроительной техники», перед производством работ землеустроитель был обязан во всех подробностях изучить местность. Создаваемые единоличные владения должны были быть обеспечены в достаточном количестве водой. Хозяйства связывались между собой и с дорогами общего пользования самыми удобными путями. Землеустроитель обязывался сочетать пожелания и интересы владельцев с условиями местности, стремясь к наибольшей самодостаточности каждого создаваемого владения. В то же время выделы земель к одному месту месту не должны были затруднять землепользование тех крестьян, которые не принимали в них участия.

Параллельно с землеустройством набирал ход и процесс расширения крестьянского землевладения. Как бы ни был хорош единоличный способ ведения хозяйства, но хутор нельзя было создать на одной-двух десятинах. Поэтому нуждающимся крестьянам на льготных условиях (снижение цены, выплата первоначально всего около 5 % стоимости участка с рассрочкой остальных платежей на многие десятилетия, беспроцентные ссуды на покупку и т. д.) продавались земли из фонда Крестьянского банка. (Стоит заметить, что специальным указом Николая II в этот фонд в начале реформы были переданы все земли, принадлежавшие царской семье). Кроме того, где это было необходимо, крестьянам выдавались беспроцентные ссуды и даже безвозмездная денежная помощь для непосредственной покупки земель у помещиков.

Землеустраивавшиеся хозяйства брались под особое попечение государства. «Если мы желаем успеха реформе, то рядом и вслед за землемером и землеустроителем должен идти агроном», — подчеркивалось в документах землеустроительных комиссий. Крестьянам бесплатно выдавались семена, сдавались на прокат на льготных условиях или продавались в рассрочку сельскохозяйственные орудия и машины, оказывалась финансовая поддержка. Для сельских хозяев открывались агрономические курсы, устраивались показательные поля, распространялась сельскохозяйственная литература.

Столыпинские преобразования способствовали подъему благосостояния крестьянского сословия. Расширялись владения крестьян, устранялись недостатки в их землепользовании, а главное — полностью оправдались надежды на пробуждение у человека с плугом чувства хозяина. «Не могу не отметить ту заботу о своем участке, которая начала проявляться у филипповцев, — писал, к примеру, киевскому генерал-губернатору землеустроитель о крестьянах села Филипповичи Киевского уезда. — Приемное постановление еще не составлено. Но уже есть немало крестьян, которые получили, например, участки сенокоса с лозой и немедленно после нарезки им такого начали раскорчевку этой самой лозы, которая никогда до этого не выкорчевывалась, а крестьяне пользовались сенокосами, как придется. Как только нарезана была пашня, так на отрубы стали возить навоз, и где только не мешала засуха, то и участки вспаханы».

«Хозяйственная самостоятельность крестьян, поселившихся на хуторах, весьма заметно проявляется в стремлении завести в своих хозяйствах огородную культуру, устроить колодцы и оградить свои участки со стороны дороги плетнем или посадкой деревьев» — сообщали землеустроители из Подольской губернии.

Наглядная иллюстрация пользы для крестьян хуторского хозяйствования содержится в мемуарах Павла Скоропадского. Летом 1917 года будущий гетман Украины, а тогда русский генерал, ехал с фронта в Киев. Он остановился переночевать на небольшом хуторке под Новоград-Волынским, где разговорился с хозяевами. «Это были хуторяне столыпинской реформы, — вспоминал гетман. — Рано поутру я обошел с ними весь их хутор и пришел в восторг от виденного. Такого порядка и довольства я еще не встречал, хотя объездил и живал подолгу среди крестьян. Хуторяне приписывали свое благоденствие выделению их на отруба. Хозяин все время к своим пояснениям прибавлял: «Да, теперь стоит работать, ничего не пропадет, никому не приходится давать объяснений».

Однако не всем крестьянам реформа несла благосостояние. Предоставленной свободой распоряжения землей воспользовались не только трудолюбивые хозяева, но и пьяницы, пропивавшие свои наделы. Такие крестьяне пополняли ряды сельскохозяйственного пролетариата.

Острое недовольство реформой высказывали левые партии. Их вожди сразу уяснили, чем грозит им новая аграрная политика. «Судьбы буржуазной революции в России, — не только настоящей революции, но и возможных в дальнейшем демократических революций, — зависят больше всего от успеха или неуспеха этой политики», — бил тревогу Владимир Ленин и призывал «бросать в массы лозунг крестьянского восстания вместе с пролетариатом как единственно возможного средства помешать столыпинскому методу «обновления» России». Примерно то же проповедовали эсеры.

Сотни революционных агитаторов были направлены в деревню, где разъясняли алкоголикам, что те «стали жертвами царизма и кулаков», подбивали крестьн к бунтам, уверяли их, что в землеустройстве совсем нет надобности, так как вот-вот начнется бесплатная раздача помещичьих земель, а тем, кто перейдет на хутора и отрубы, ничего не достанется.

Бок о бок с российскими левыми на ниве противодействия реформе трудились деятели украинского движения. «Новое аграрное законодательство приведет к росту и укреплению средних групп крестьянства. Безусловно, что все элементы крестьянства быстро узнают все выгоды этих законов, безусловно, на них противникам освободительного движения отчасти можно будет опереться», — предупреждал соратников один из лидеров украинских социал-демократов Николай Порш и давал указание: «Украинские партии должны создать в народных массах тот политический вывод, что если народ хочет получить землю в свою собственность, он должен требовать автономии Украины».

«Мы прежде всего украинцы, а потом уже и кооператоры, и земледельцы, и ремесленники», — писала украинская газета «Рілля» и призывала препятствовать распространению среди крестьян сельскохозяйственной литературы на русском языке. Как видим, тип «национально сознательного» деятеля, на которого русскоязычная печатная продукция действует (независимо от содержания), как красная тряпка на быка, не есть изобретение нашего времени.

Более тонко действовали противники реформ из числа либералов. Эти использовали свое влияние в земских учреждениях, призванных оказывать агрономическую помощь, для организации саботажа такой помощи землеустроенным хозяйствам. Другим методом борьбы против преобразований была организация пропагандистской кампании в печати. При этом антиреформаторы не брезговали откровенными выдумками и клеветой.

Однако все попытки помешать переменам имели лишь временный успех. Количество прошений о землеустройстве возрастало с каждым годом. За девять лет реформы они поступили в землеустроительные органы малороссийских губерний от 1,5 млн. хозяйств, что составляло более трети всего количества крестьянских дворов. До повсеместного перелома в сознании крестьян и полного охвата их реформаторскими настроениями здесь оставалось несколько лет. Во всей европейской России для этого, вероятно, потребовался бы немного больший срок, но и тут решающий успех преобразований прогнозировался в обозримом будущем. Страна стояла на пороге невиданного еще благосостояния. Французский экономист Эдмон Тьери, обследовавший в 1913 году по заданию своего правительства российское народное хозяйство, отмечал: «Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 гг. Идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».

Возможно, именно желание избежать такой перспективы и стало одной из причин развязывания первой мировой войны, а затем и революции в России. Но это, опять же, уже другая история.

«Прошлое не является полем, по которому ходят только историки и археологи, чтобы собрать остатки старины и спрятать их в музей. Нет, оно простирает свою руку над нами» — писал еще сто лет назад видный литературный критик Мыкола Евшан (Николай Федюшка). И тут с ним трудно не согласиться. Только вот замечаем мы эту нависшую над нами руку не всегда. Потому что само прошлое знаем недостаточно. А без этого знания невозможно дать ответ на многие актуальные ныне вопросы. Например на такой: «Почему идеология «украинского буржуазного национализма» (употребим здесь термин советской эпохи) наиболее распространена в Галиции?». Казалось бы, на галичан не распространялись ни решения Переяславской Рады, ни пресловутые Валуевский циркуляр и Эмский указ (о которых нагромождены буквально горы лжи). Не затронул Галицию и голод 1933 года. Но именно выходцы из этого региона громче всех жалуются на «почти 350-летнее московское иго», «насильственную русификацию», «сталинский голодомор». И наоборот, жители областей дольше всего пребывавших «под игом» (и, значит, больше других «настрадавшиеся») настроены, в основном, пророссийски. В чем же причина столь загадочного явления? Разгадку следует искать в прошлом.

Трудно даже представить, но еще в конце XIX — начале XX веков коренное население Галиции, находившейся тогда в составе Австро-Венгрии, в национальном отношении не отделялось от великорусов. Галичане считали себя частью единой русской нации, проживавшей на пространстве «от Карпат до Камчатки». (Подобно тому, как, несмотря на этнографические различия, считали себя единой нацией немцы Верхней и Нижней Германии, французы Северной и Южной Франции, поляки Великой и Малой Польши и т. д.). «Как славянин не могу в Москве не видеть русских людей, — отмечал крупнейший на то время галицкий писатель Иоанн Наумович (сознательно замалчиваемый сегодня). — Хотя я малорусин, а там живут великорусы; хотя у меня выговор малорусский, а у них великорусский, но и я русский, и они русские». Свою землю народ в Галиции называл Русью подъяремной (т. е. находящейся под ярмом) и втайне надеялся, что придет время, когда войско русского царя освободит этот край и воссоединит его с Русью державной — Российской Империей. Соответственно и русский язык воспринимался тут как родной. На нем творили местные литераторы, выходили газеты и журналы, издавались книги.

Разумеется, такое положение не нравилось австрийскому правительству. Оно отчаянно пыталось подавить галицкое «москвофильство» (так неприятели называли русское движение). Но все было тщетно. Власти запрещали изучение в школах русского языка — ученики стали учить его самостоятельно. Австрийские чиновники под надуманными предлогами закрывали галицко-русские организации. Но вместо закрытых обществ население основывало другие. Активистов русского движения объявляли «российскими шпионами» и арестовывали. Однако репрессии только усиливали антиавстрийские и пророссийские настроения.

Большую надежду возлагали в Вене на так называемое украинофильство, которое пытались противопоставить «москвофильству». Украинофилы отрицали национальное единство малорусов (украинцев) с великорусами и, главное, пропагандировали ненависть к России, что вполне устраивало австрийских политиков. Для распространения украинофильской идеологии («украинской национальной идеи»), правительство стремилось назначать ее приверженцев учителями в галицкие школы, священниками в тамошние приходы. При выборах в австрийский парламент и местный сейм кандидаты от украинофильских партий пользовались поддержкой властей — вплоть до откровенной подтасовки результатов (сейчас это назвали бы использованием админресурса). Крестьянские кооперативы, руководимые украинофилами, получали субсидии от государства. Выделялись из госбюджета средства и на деятельность политических организаций украинофилов. И, конечно же, не оставалась в стороне полиция. «Блюстители порядка» подстрекали украинофилов к налетам на «москвофильские» села, разгромам помещений, где располагались «москвофильские» общества, избиениям наиболее активных «москвофилов». Такие преступления, как правило, оставались «не раскрытыми», хотя следователям прекрасно были известны личности преступников.

Нельзя сказать, чтобы методы, с помощью которых насаждалось в крае украинофильство, совсем не давали результатов. Численность украинофильских организаций росла. Однако это был чисто внешний успех. В украинофилы записывались либо люди недалекие, обманутые правительственной пропагандой, либо те, кто руководствовался карьеристскими соображениями и материальной выгодой. Большинство же галичан продолжало придерживаться русских убеждений, хотя, опасаясь репрессий, открыто заявлять о своих взглядах решались далеко не все. Так продолжалось до 1914 года.

С началом первой мировой войны Россия и Австро-Венгрия оказались во враждебных лагерях. В выборе средств борьбы уже не стеснялись. Австрийцы поспешили закрыть внутри страны все русскоязычные газеты, запретили русские общества (даже детские приюты). Были произведены массовые аресты «москвофилов».

Подсуетились и украинофилы. Они выступили с заявлением, что видят светлое будущее украинского народа только под управлением австрийского цесаря и призвали галичан на борьбу с Россией. Но. Тут то и выяснилось, что свое светлое будущее народ видит не там, где его усматривает кучка продажных политиканов.

Как только начались боевые действия, из Вены в Галицию был направлен представитель австрийского министерства иностранных дел при верховном командовании барон Гизль. Он встретился во Львове с лидерами украинофильских организаций, выслушал их верноподданические заверения, однако этим не ограничился. Барон постарался внимательно изучить сложившуюся ситуацию. Изучив же — пришел в ужас. Те, на кого делало ставку австрийское правительство, оказались политическими банкротами, не способными хоть сколько-нибудь влиять на положение. «Украинофильское движение среди населения не имеет почвы — есть только вожди без партий» — сообщал Гизль в столицу. «Украинизм не имеет среди народа опоры. Это исключительно теоретическая конструкция политиков» — писал он в следующем донесении. А вскоре вынужден был констатировать, что местное население массово переходит на сторону русских войск, «в результате чего наша армия брошена на произвол судьбы».

В свою очередь, било тревогу австро-венгерское военное командование: «Наступающие на восточной границе в районе Белзец-Сокаль-Подволочиск-Гусятин русские войска произвели на русофильское население Восточной Галиции, которое имело уже давно приятельские отношения с Россией, огромное впечатление, — говорилось в приказе от 15 августа 1914 года. — Государственная измена и шпионаж увеличиваются самым опасным и прямо угрожающим образом».

«Не думал я, что наша армия окажется во вражеском крае» — заявил командующий расположенного в Галиции 2-го австрийского корпуса генерал Колошрари галицкому наместнику Коритовскому и высказал мнение, что прежде, чем начинать войну с Россией, следовало перевешать всё галицко-русское население. А комендант Перемышльской крепости генерал Кусманек предупреждал начальство, что «если в Перемышле останется хотя бы один русин, то я не ручаюсь за крепость».

«Были арестованы все русофильские элементы, известные еще в мирное время. Это должно было оградить нас также и от шпионажа, — вспоминал начальник разведовательного бюро австрийского Генерального штаба Макс Ронге. — Но эта зараза была распространена гораздо шире, чем мы предполагали. Уже первые вторжения русских в Галицию раскрыли нам глаза на положение дела. Русофилы, вплоть до бургомистров городов, скомпрометировали себя изменой и грабежом. Мы очутились перед враждебностью, которая не снилась даже пессимистам».

Главнокомандующий австро-венгерской армией эрцгерцог Фридрих в докладной записке императору Францу-Иосифу указывал, что среди коренного населения Галиции существует «уверенность в том, что оно по расе, языку и религии принадлежит к России». В результате австро-венгерские войска оказались в «атмосфере предательства» и «в собственном краю должны нести потери от шпионажа и измены русофильского населения, а наш враг, который выступал как освободитель, мог, безусловно, рассчитывать на полную поддержку».

Действительно, местные жители всячески содействовали русской армии, информировали её о перемещениях противника, при необходимости служили проводниками русских частей, где могли, повреждали австро-венгерские линии связи. Насильно мобилизованные в австро-венгерскую армию галичане при первой возможности сдавались в плен. Все это способствовало разгрому австро-венгров и быстрому продвижению русских войск.

Население торжественно встречало освободителей. Во многих сёлах навстречу им выходили крестьянские депутации с хлебом-солью. При вступлении во Львов огромная толпа забрасывала солдат цветами. Значительное число жителей Галиции вступило добровольцами в русскую армию.

Ликование по случаю освобождения от шестисотлетнего иноземного ига было всеобщим. Радость и восторг царили повсюду, вплоть до галицкой диаспоры в Северной Америке. «Наш Львов — русский, наш Галич — русский! Господи, слава Тебе, из миллионов русских сердец шлёт Тебе вся Русь свою щирую молитву, Боже великий, могучий Спаситель, объедини нас, як Ты один в трёх лицах, так Русь наша в своих частях одна будет во веки!» — писала газета американских галичан «Світ».

Это был крах насаждавшегося Австрией украинофильства.

Вена ответила террором. За симпатию к России были казнены десятки тысяч людей. Сотни тысяч галичан были брошены в концлагеря, сотни деревень сожжены, а их жители депортированы вглубь Австрии. (В дороге многие из них погибли от голода, холода и болезней). Австрийские офицеры получили право самовольно творить расправу над населением. Никаких доказательств вины не требовалось. Убивали не только уличенных в помощи русской армии. Казнить могли за одно сказанное по-русски слово, за хранение русской книги, газеты, открытки, за наличие в доме иконы из России или портрета русского писателя. Солдатам выдавали специальные шнуры для виселиц.

Часто перед смертью приговорённых подвергали пыткам. Родителей убивали на глазах у детей, детей — на глазах у родителей. Молодых женщин предварительно насиловали. Не щадили ни старого, ни малого. Среди казнённых были мальчики и девочки 5–7 лет и даже грудные младенцы. «Это была сплошная полоса неразборчивого в средствах, бессистемного террора, через которую прошло поголовно все русское население Прикарпатья» — вспоминал очевидец. Не было ни одного населенного пункта, которого бы не коснулся террор. И — самое отвратительное — убивали и арестовывали по наводке украинофилов, «национально сознательных украинцев» мстивших собственному народу за свое банкротство.

Доносы были единственным, на что оказались способны эти деятели.

«Волосы встают дыбом, когда подумаешь о том, сколько мести вылил на своих ближних не один украинский фанатик, сколько своих земляков выдал на муки и смерть не один украинский политик вроде кровавого Костя Левицкого… Не день, не два, упивался страшный упырь Галицкой земли братской кровью. На каждом шагу виден он, везде слышен его зловещий вой. Ужасен вид его» — писал после войны галицкий историк и литературовед Василий Ваврик, сам прошедший через ужасы австрийского концлагеря.

«В руки властей передали нас большей частью свои же украинофилы, которые тогда держали монополь австрийского патриотизма» — рассказывал другой уцелевший галичанин.

От полного истребления галицко-русское население спасло наступление царской армии, в короткое время освободившей большую часть подъяремной Руси. Галичане вздохнули свободно. Вновь были открыты русскоязычные газеты, возобновили деятельность русские организации. Местные общественные деятели составили Русский народный совет, представлявший интересы населения перед военными властями. Принимались меры для обеспечения жителей продовольствием, удовлетворения их культурных потребностей.

Русский журналист, побывавший «на второй день Рождества» на крестьянском собрании в одном из сел в окрестностях Львова, рассказывал: «Публика была довольно серая. Преобладали женщины. Пелись песни, говорились импровизированные речи. Пели все — и женщины, и мужчины, и взрослые, и дети. Сначала пели рождественские малорусские колядки, а потом вдруг запели некрасовскую «Назови мне такую обитель, где бы сеятель твой и хранитель, где бы русский мужик не стонал». Задушевные слова этой народной песни удивительно гармонировали с общим страдальческим тоном жизни этой несчастной страны, где столько убитых на поле брани, столько повешенных и расстрелянных венграми за одну принадлежность к русскому племени, столько арестовано и увезено австрийскими властями. Это торжественное исполнение некрасовской крестьянской песни крестьянским людом Галиции служит лучшим знамением тех возможностей, которые открываются для русской культуры в Галиции».

К сожалению, возможностям этим реализоваться было не суждено. Неудачи на фронте вынудили русскую армию оставить большую часть, казалось бы, уже навсегда освобождённых территорий. Вместе с отступающими войсками покинули родную землю и многие галичане. Бежали иногда целыми селами. На тех, кто убежать не успел, вновь обрушился кровавый террор.

Позднее, в 1917 году, когда раздираемая на части Россия уже не представляла угрозы для противников, австрийская репрессивная машина сбавила обороты. Сменивший на цесарском престоле умершего Франца-Иосифа либеральный Карл I, приказал освободить оставшихся в живых галичан из концлагерей. Парламент даже предпринял расследование преступных действий австро-венгерской военщины (все-таки террор осуществлялся против граждан своей страны). Материалы этого расследования легли в основу ряда публикаций и исследований, вышедших за границей. На Украине же правда о чудовищном геноциде 1914–1917 годов замалчивается до сих пор. А ведь именно этот погром объясняет то, что произошло с Галицией в дальнейшем. Более 60 тысяч убитых. Более 100 тысяч умерших в концлагерях. Количество галичан погибших во время принудительной депортации вглубь Австро-Венгрии не поддается учету, но, во всяком случае, речь идет о не менее, чем нескольких десятках тысяч человек. Сложно установить и число тех, кто при отступлении русской армии в 1915 году бежал в Россию. Историки называют цифры от 100 тысяч до полумиллиона. Все эти люди оказались разбросанными по бескрайним просторам страны, охваченной вскоре пожаром революции и гражданской войны. Многие из них так и не смогли вернуться домой. Если учесть и тех, кто погиб на фронте, то становится ясно, какие невосполнимые потери понесла Галицкая Русь. Почти все лучшие представители светской интеллигенции и духовенства, крестьян и рабочих, были физически уничтожены.

Из остальных можно было лепить, что угодно. Чем и занялись вернувшиеся австрийцы. Первый после вторичного занятия Львова австрийский комендант города, генерал-майор Римль в секретном рапорте начальству одновременно с «беспощадным террором» против населения рекомендовал насаждать в крае украинофильство и сожалел, что «пока что украинская идея не совсем проникла в русское простонародье».

После краха Австро-Венгрии, эстафету государственной пропаганды украинофильства в Галиции (правда, после некоторого перерыва) подхватили поляки. Как откровенно объяснял один из соратников Пилсудского Владимир Бончковский, Польша кровно заинтересована в насаждении «украинской национальной идеи». «Для чего и почему? Потому, чтобы на востоке не иметь дела с 90 млн. великороссов плюс 40 млн. малороссов, неразделенных между собой, единых национально».

А довершили начатое большевики. Хотя в СССР и провозглашалась борьба с «буржуазным национализмом», велась она своеобразно. На практике очень многое из идеологического арсенала украинофильства стало составной частью советской пропаганды (к примеру, мифы о «насильственной русификации», о царской России как «тюрьме народов» и др.). Советские историки проклинали «москвофильство», объявляли его «антинародным», «реакционным» и т. п. Подлинная история Галиции (да и не только Галиции) стала закрытой темой. Идею единства Руси заменили казенным «интернационализмом».

И теперь мы можем наблюдать результаты. Воинствующая русофобия воспринимается на Украине как признак патриотизма. Одиозные фигуры прошлого выдаются за национальных героев. Имена подлинных героев замалчиваются или оплевываются. И все это на фоне повальной исторической безграмотности. Вот и получилось, что о Холокосте, геноциде армян в Турции и даже о межплеменной резне в Руанде украинцы знают больше, чем о трагическом событии собственной истории.

Апрель 1918 года. По просьбе Центральной Рады германская армия оккупирует Украину. Официально объявлено, что «союзные немецкие войска» явились для защиты страны от большевиков. Под охраной оккупантов пригласившие их деятели пытаются укрепить свою власть и угодничают перед «союзниками». Председатель Центральной Рады Михаил Грушевский пишет статьи о «внутреннем родстве» украинцев и немцев, о давнем тяготении украинской нации к «близкому ей по духу и натуре» западному миру, «в первую очередь к миру германскому». Говорятся торжественные речи об «украинско-немецком братстве», о грядущем «национальном возрождении Украины».

А в это время в Киеве умер старый человек. В этом не было бы ничего необычного (многие тогда умирали), если бы не одно обстоятельство. Умершего звали Иван Семенович Левицкий. Широкая публика знала его под псевдонимом Нечуй-Левицкий. Известный украинский (малорусский) писатель, в независимой Украине он по праву должен был пользоваться почетом и уважением. Между тем, умер Нечуй-Левицкий в полной нищете, в одной из киевских богаделен.

Как же так получилось? У власти стояли люди называвшие себя украинскими патриотами. Их прямой обязанностью было позаботиться о человеке, чьи произведения являлись украшением украинской литературы. Вместо этого писатель оказался лишен всех средств к существованию. А ведь Михаил Грушевский был лично обязан Ивану Семеновичу. В свое время именно Нечуй-Левицкий взял под свое покровительство тогда еще никому неизвестного гимназиста, стал его наставником в литературных занятиях, рекомендовал к печати первые произведения будущего главы украинского государства. И теперь такая неблагодарность? Почему?

Биографы писателя, как правило, обходят этот вопрос. Говорят лишь, что время тогда было тяжелое, что печальная судьба — умереть в нищете — характерна для многих выдающихся людей.

Общие, ничего не объясняющие фразы. Но объяснение все-таки есть.

Ключ к разгадке — ссора между Грушевским и Нечуем-Левицким. Произошла она из-за расхождений по вопросу, который, казалось бы, споров у них вызывать не должен. По вопросу об украинском языке.

Как известно, вплоть до революции 1917 года во всех сферах общественной жизни Малороссии (кроме западной ее части, входившей в состав Австро-Венгрии) господствовал русский язык. Для культурных малорусов он был родным. Люди же малообразованные говорили на местных просторечиях, лексикон которых ограничивался минимумом, необходимым в сельском быту. Если возникала потребность затронуть в разговоре тему, выходившую за рамки обыденности, простолюдины черпали недостающие слова из языка образованного общества, то есть из русского.

Все это не нравилось деятелям украинского движения (украинофилам). Они (в том числе Нечуй-Левицкий и Грушевский) считали необходимым вырабатывать, в противовес русскому, самостоятельный украинский язык. Однако при этом Иван Семенович был уверен, что вырабатывать язык следует на народной основе, опираясь на сельские говоры Центральной и Восточной Малороссии. А вот его бывший ученик стоял на иной позиции.

Перебравшись в 1894 году на жительство в австрийскую Галицию, Михаил Грушевский завязал тесные контакты с тамошними украинофилами. У последних был свой взгляд на языковой вопрос. По их мнению, говоры российской Украины (Малороссии) являлись сильно русифицированными, а потому недостойными стать основой украинского литературного языка. При издании в Галиции сочинений малорусских писателей России (Коцюбинского, Кулиша, Нечуя-Левицкого) народные слова беспощадно выбрасывались, если такие же (или похожие) слова употреблялись в русской речи. Выброшенное заменялось заимствованиями из польского, немецкого, других языков, а то и просто выдуманными словами. Таким образом галицкие украинофилы создавали «самостоятельный украинский язык». В это языкотворчество включился и Грушевский.

Поначалу разрыва с Нечуем-Левицким ничто не предвещало. Иван Семенович тоже считал нужным «бороться с русификацией», даже благодарил Грушевского за «исправление ошибок» в своих произведениях. Однако «исправлений» становилось все больше. Получалась уже не чистка от «русизмов», а подмена всего языка. Писатель обратился к галичанам с просьбой умерить пыл. Но от него отмахнулись.

Неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы не перемены в России. В 1905 году был отменен запрет на издание украиноязычной прессы. «Национально сознательные» галичане сочли, что настал момент для распространения своего языка на всю Малороссию. С этой целью стали открываться газеты, журналы, книгоиздательства. «Языковой поход» на Восток возглавил Грушевский. Тут и выяснилось, что создавать язык на бумаге легче, чем навязывать его людям. Такая «рiдна мова» с огромным количеством польских, немецких и выдуманных слов еще могла кое-как существовать в Галиции, где малорусы жили бок о бок с поляками и немцами. В российской части Малороссии галицкое «творение» восприняли как абракадабру. Печатавшиеся на ней книги и прессу местные жители просто не могли читать.

«В начале 1906 года почти в каждом большом городе Украины начали выходить под разными названиями газеты на украинском языке, — вспоминал один из наиболее деятельных украинофилов Юрий Сирый (Тищенко). — К сожалению, большинство тех попыток и предприятий кончались полным разочарованием издателей, были ли то отдельные лица или коллективы, и издание, увидев свет, уже через несколько номеров, а то и после первого, кануло в Лету». Причина создавшегося положения заключалась в языке. «Помимо того маленького круга украинцев, — отмечал Сирый, — которые умели читать и писать по-украински, для многомиллионного населения Российской Украины появление украинской прессы с новым правописанием, с массой уже забытых или новых литературных слов и понятий и т. д. было чем-то не только новым, а и тяжелым, требующим тренировки и изучения».

Но «тренироваться» и изучать совершенно ненужный, чужой язык (пусть и называемый «рщной мовой») малорусы не желали. В результате — украиноязычные периодические издания практически не имели читателей. «Национальное возрождение» грозило обернуться катастрофой.

Нечуй-Левицкий тяжело переживал неудачу. Он попытался еще раз образумить Грушевского. Но тот не желал признавать, что с введением новых слов перестарался. И тогда Иван Семенович выступил публично.

Свои взгляды писатель изложил в статье «Современный газетный язык на Украине» и брошюре «Кривое зеркало украинского языка». Он протестовал против искусственной полонизации украинской речи, замены народных слов иноязычными, приводил конкретные примеры. Так, вместо народного слова «держать», указывал Нечуй-Левицкий, вводят слово «тримати», вместо народного «ждать» — слово «чекати», вместо «предложили» — «пропонували», вместо «ярко» — «яскраво», вместо «обида» — «образа», вместо «война» — «війна» и т. д. Известное ещё из языка киевских средневековых учёных слово «учебник» Грушевский и К° заменили на «підручник», «ученик» — на «учень», вместо «на углу» пишут «на розі» («и вышло так, что какие-то дома и улицы были с рогами, чего нигде на Украине я ещё не видел»).

Сам не безгрешный по части выдумывания слов, Иван Семенович считал торопливость тут недопустимой, т. к. слишком большого количества нововведений народ «не переварит». Он пояснял, что в основе таких замен лежит желание сделать новый литературный язык как можно более далёким от русского. «Получилось что-то и правда, уж слишком далекое от русского, но вместе с тем оно вышло настолько же далёким от украинского».

Польским влиянием объяснял писатель введение форм «для народу», «без закону», «з потоку», «такого факту», в то время как на Украине говорят: «для народа», «без закона», «с потока», «такого факта». Крайне возмущала его и «реформа» правописания с введением апострофа и буквы «ї»: «Крестьяне только глаза таращат и всё меня спрашивают, зачем телепаются над словами эти хвостики».

Классик украинской литературы настаивал на том, что украинский литературный язык нельзя основать на «переходном к польскому» галицком говоре, к которому добавляют еще «тьму чисто польских слов: передплата, помешкання, остаточно, рух (да-да, это тоже не украинское слово — Авт.), рахунок, співчуття, співробітник». Указав на множество таких заимствований («аркуш», «бридкий», «брудний», «вабити», «вибух», «виконання», «вічна-віч», «влада», «гасло», «єдність», «здолати», «злочинність», «зненацька», «крок», «лишився», «мешкає», «мусить», «недосконалість», «оточення», «отримати», «переконання», «перешкоджати», «поступ», «потвора», «прагнути», «розмаїтий», «розпач», «свідоцтво», «скарга», «старанно», «улюблений», «уникати», «цілком», «шалений» и много-много других, не хватит газетной полосы, чтобы привести все) Иван Семенович констатировал: это не украинский, а псевдоукраинский язык, «чертовщина под якобы украинским соусом».

Следует еще раз подчеркнуть: Иван Нечуй-Левицкий был убежденным украинофилом. Не меньше Грушевского и его компаньонов хотел он вытеснения из Малороссии русского языка. Но, стиснув зубы и скрепя сердце, вынужден был признать: этот язык все же ближе и понятнее народу, чем навязываемая из австрийской Галиции «тарабарщина».

Разоблачения Нечуя-Левицкого вызвали шок в «национально сознательных» кругах. На него нельзя было навесить ярлык «великорусского шовиниста» или замолчать его выступление. Грушевский попытался оправдываться. Он признал, что пропагандируемый им язык действительно многим непонятен, «много в нём такого, что было применено или составлено на скорую руку и ждёт, чтобы заменили его оборотом лучшим», но игнорировать этот «созданный тяжкими трудами» язык, «отбросить его, спуститься вновь на дно и пробовать, независимо от этого «галицкого» языка, создавать новый культурный язык из народных украинских говоров приднепровских или левобережных, как некоторые хотят теперь, — это был бы поступок страшно вредный, ошибочный, опасный для всего нашего национального развития».

Грушевского поддержали соратники. Ярый украинофил Иван Стешенко даже написал специальную брошюру по этому поводу. В том, что украинский литературный язык создан на галицкой основе, по его мнению, были виноваты сами российские украинцы. Их, «даже сознательных патриотов», вполне устраивал русский язык, и создавать рядом с ним еще один они не желали. «И вот галицкие литераторы берутся за это важное дело. Создаётся язык для учреждений, школы, наук, журналов. Берется материал и с немецкого, и с польского, и с латинского языка, куются и по народному образцу слова, и всё вместе дает желаемое — язык высшего порядка. И, негде правды деть, много в этом языке нежелательного, но что было делать?».

Впрочем, уверял Стешенко, язык получился «не такой уж плохой». То, что он непривычен для большинства малорусов (украинцев) — не существенно. «Не привычка может перейти в привычку, когда какая-то вещь часто попадает на глаза или вводится принудительно. Так происходит и с языком. Его неологизмы, вначале «страшные», постепенно прививаются и через несколько поколений становятся совершенно родными и даже приятными».

Однако такие пояснения никого не убедили. «Языковой поход» провалился. Грушевский и его окружение винили во всем Нечуя-Левицкого, якобы нанесшего своим выступлением вред делу «распространения украинского языка». «Приверженцы профессора Грушевского и введения галицкого языка у нас очень враждебны ко мне, — писал Иван Семенович. — Хотя их становится все меньше, потому что публика совсем не покупает галицких книжек и Грушевский лишь теперь убедился, что его план подогнать язык даже у наших классиков под страшный язык своей «Истории Украины-Руси» потерпел полный крах. Его истории почти никто не читает».

Справедливости ради надо сказать, что «Историю Украины-Руси» не читали не только из-за языка. Это сегодня Михаила Грушевского объявили «великим историком». Современники его таковым не считали. Некоторые ученые в частных разговорах называли этого деятеля «научным ничтожеством». Но признаться в собственном ничтожестве Грушевский не мог даже самому себе. Проще было винить во всем Нечуя-Левицкого. И профессор затаил злобу.

Возможность отомстить появилась у него после 1917 года. Грушевский вознесся к вершинам власти. Ивану Семеновичу повезло меньше. В царской России он жил на пенсию. Но царской России больше не было. Малороссия превратилась в независимую Украину. Пенсию платить перестали. Старый писатель остался совсем без денег. Некоторое время помогали знакомые. Однако общее понижение уровня жизни затронуло и их. Ждать помощи было неоткуда.

Мария Гринченко (вдова Бориса Гринченко) попыталась хлопотать о назначении писателю пособия. Она обратилась в украинское министерство просвещения. Вот тут и вспомнились старые обиды. В министерстве всем заправлял Иван Стешенко. Правда, отказать прямо он не посмел. Наоборот, обещал помочь, но, естественно, обещания не исполнил. Также повели себя другие высокопоставленные чиновники. Сам «старый мерзавец» (так, небезосновательно, называл в своем дневнике Михаила Грушевского известный украинский ученый Сергей Ефремов) сделал вид, что его этот вопрос не касается.

А несчастный старик оказался в богадельне и медленно угасал от хронического недоедания. Уже потом, когда писатель умер, деятели Центральной Рады заявили, что хотели назначить ему пенсию, даже приняли такое решение, но, дескать, опоздали. Наивная ложь людей, каждый из которых мог выдать нужную сумму просто из собственного кармана. И тысячу раз был прав галицкий литератор Осип Маковей, осудивший центральнорадовских «заумных лилипутов-политиков», распоряжавшихся миллионами, но пожалевших немного денег для того, кто лилипутом не был.

Хоронили писателя торжественно. За счет государства. Правда, перед этим тело покойного тайно перевезли в Софийский собор (как-то неудобно было устраивать «торжественные похороны» из богадельни). За гробом шли представители правительства, может быть, и сам Грушевский.

Ну а «крамольные» произведения Ивана Семеновича предали забвению. Между тем, они актуальны и сегодня. Созданный в Галиции язык был включен в школьную программу во время советской украинизации 1920-х годов и так в ней и остался. Через несколько поколений он стал привычным. Прогноз Стешенко оправдался. Но оправдался и прогноз Нечуя-Левицкого: привычное все равно не стало родным. Не секрет, что даже среди тех, кто называет украинский язык «рщной мовой», многие признают, что им легче говорить на русском. Объясняют этот «парадокс» чем угодно — «русификацией», «манкуртизацией» и т. п. А следует почитать забытые труды Нечуя-Левицкого. Многое станет понятным.

Иван Семенович оказался прав. За это и поплатился.

Долгое время его называли «злейшим врагом украинского народа», «главарем контрреволюционных банд», «предателем, продававшим Украину всем желающим». Сегодня для многих он «великий патриот», «герой украинской революции», «вождь национально-освободительного движения, отдавший жизнь за свободу Украины». Кем же на самом деле был Симон Васильевич Петлюра?

Он родился в пригороде Полтавы в семье извозчика. В детстве ничем особым не выделялся. Помогал отцу, учился в бурсе, затем в семинарии. Учеба давалась ему нелегко. Уже после первого курса семинарии Семена (таким было его настоящее имя) оставили на второй год. Да и в дальнейшем не блистал он успехами. В конце концов, из семинарии его исключили. Некоторое время спустя Петлюра попытался сдать экзамены за семинарский курс экстерном, но провалился. Так и остался он недоучкой. А таким был прямой путь в революцию.

По этой дорожке и пошел Семен. Точнее — Симон. Еще в семинарии Петлюра стал называть себя на французский манер и требовал, чтобы так обращались к нему другие. Но и под новым именем оставался он ничем не примечательным типом. Состоял в Революционной украинской партии (РУП). Распространял листовки. Попался. Был арестован. Освобожден под денежный залог (отцу пришлось продать единственную принадлежавшую семье десятину лесных угодий). Бежал за границу. После объявления в 1905 году амнистии — вернулся в Россию. Вступил в Украинскую социал-демократическую рабочую партию, образовавшуюся на руинах РУП. Но даже в этой карликовой партии он пребывал на вторых ролях.

С поражением революции заглохла и революционная деятельность Петлюры. Он устраивается в украиноязычную газету «Рада». Но там пришелся не ко двору (слишком уж был малокультурным и невоспитанным, даже для украинофилов). Симон Васильевич переходит в другую украиноязычную газету — «Слово». Становится ее редактором. Пишет статьи. И, помимо прочего, пытается свести счеты с бывшими работодателями. Он обвиняет «Раду» в украинском национализме. (Интересная деталь: ярлык «украинский буржуазный национализм» вовсе не изобретение советских времен. До революции навешиванием этого ярлыка на оппонентов занималась редактируемая Петлюрой газета «Слово». Разве что звучало чуть-чуть по-иному: «мелкобуржуазный всеукраинский национализм»).

В 1909 году «Слово» закрывается из-за недостатка читателей. Симон Васильевич уезжает в Петербург. Работает в частной фирме бухгалтером. Вечерами посещает заседания украинской «Громады». Вступает в масонскую ложу. Это способствует карьере. Со временем масоны помогают Петлюре переехать в Москву (там у него к тридцати годам появляется первая и единственная в его жизни женщина). Когда в 1912 году открывается журнал «Украинская жизнь», Симон Васильевич устраивается туда. Здесь встречает он начало Первой мировой войны.

На грозное событие Петлюра откликнулся специальной статьей. Призывает украинцев выполнить свой патриотический долг, в том числе на поле брани. Сам же делает все возможное, чтобы уклониться от мобилизации. Масонские «братья» определяют его в Земгор — Всероссийский земский и городской союз, общественную организацию, занимавшуюся снабжением войск. Работа в Земгоре гарантировала от призыва в армию и, в добавок, была очень выгодной в материальном отношении. Так «воевал» Петлюра до 1917 года.

Революция открыла перед ним новые перспективы. Симон Васильевич едет в Киев, где активизировалось украинское движение. И поспевает вовремя. Только что созданная Центральная Рада озабочена созданием собственных вооруженных сил. По ее инициативе основывается «Украинский военный комитет». Но претендовавший на пост главы комитета поручик Михновский не устраивал центральнорадовских политиков. Психически неуравновешенный, мнящий себя украинским Наполеоном, он никому не желал подчиняться. Других же претендентов не было. Тут и подвернулся Петлюра. Пусть не военный, но имеющий отношение к армии, послушный (как тогда думали), Симон Васильевич был подходящей кандидатурой. И оказался во главе «украинских войск». Войск, которые еще надо было создать.

Задача оказалась непростой. На призыв комитета откликнулись, в основном, дезертиры. Как вспоминал один из участников тех событий, эти «добровольцы» готовы были объявить себя не только украинцами, но и китайцами, лишь бы не воевать. Лозунг: «Не пойдем на фронт, пока из нас не сформируют украинские полки» пришелся им по душе. Разумеется, даже организовавшись в такие полки, дезертиры не хотели и слышать о фронте. Явившегося к ним с уговорами Петлюру они обругали, пригрозив прибить, если явится еще раз. Перепуганный Симон Васильевич урок усвоил: создавать настоящие полки — дело рискованное. Гораздо безопаснее было сидеть в кабинете и сочинять приказы, заранее зная, что никто их не будет исполнять. Этим Петлюра и занялся.

Впрочем, пока «военный комитет» был чем-то вроде «частной лавочки», «деятельность» его председателя выглядела невинной забавой. Осложнения начались после падения Временного правительства и провозглашения Украинской народной республики (УНР). Симон Васильевич стал генеральным секретарем (министром) военных дел, но продолжал «забавляться» приказотворчеством. В ответ на угрозы Совета народных комиссаров по адресу Центральной Рады, Петлюра приказал украинским войскам под Петроградом начать операции против большевистской столицы.

Вряд ли можно было придумать что-то более глупое. Не было под Петроградом никаких «украинских войск». Если только не считать таковыми солдат-малорусов Северного фронта, которые в эти дни массово бросали окопы и уходили домой. Дурацкий (ну не подберешь тут иного слова!) приказ Петлюры лишь ускорил вторжение красных на Украину. Вторжение, выявившее чего стоят созданные Симоном Васильевичем «украинские полки». Они разбегались еще до приближения противника.

В декабре 1917 года Петлюру сместили с поста министра, обвинив в поражениях. Обвинение, по правде говоря, было не совсем справедливо. В условиях общего развала создать из дезертиров боеспособные подразделения не смог бы, наверное, и действительно мужественный человек, профессионал. Куда уж там Петлюре? Из него просто сделали козла отпущения. Но оставался он в этой роли недолго.

В январе 1918 года Симон Васильевич становится командиром гайдамацкого Коша Слободской Украины. Кош (около 150-ти бойцов) сформировал бывший офицер Николай Чеботарев. Но будучи человеком малоизвестным, Чеботарев предложил командование фигуре более значительной — бывшему военному министру. Во главе Коша Петлюра выступил из Киева на «большевистский фронт». Правда, понюхать пороху ему не довелось. В украинской столице вспыхнуло восстание и гайдамакам пришлось срочно возвращаться назад.

В биографиях Петлюры (сопоставимых по лживости разве что с биографиями «великого Сталина») рассказывается какой небывалый героизм проявил он в боях с восставшими, как под вражеским огнем бесстрашно вел свой Кош на штурм завода «Арсенал». Все это вымысел. Гайдамаки вошли в Киев когда восстание в большинстве районов было уже подавлено. Окруженный войсками УНР «Арсенал» еще держался. Но узнав, что к осаждавшим подошло подкрепление, защитники завода пали духом. Они прекратили сопротивление. А вот в чем действительно приняли участие петлюровцы, так это в расстрелах пленных. Наверное, не надо осуждать их за это. Шла гражданская война. Жестокость (иногда оправданная, иногда — нет) была присуща всем воюющим сторонам. Однако и героизмом расстрел безоружных людей назвать трудно. Тем более, что через несколько дней гайдамаки вместе со своим «героическим» командиром дружно бежали перед ворвавшимися в Киев красногвардейцами.

Вернулись они уже с немцами. По просьбе Центральной Рады германская армия развернула наступление на большевиков, выбила их с Правобережной Малороссии и подошла к Киеву. Чтобы создать видимость освобождения столицы украинскими войсками, немцы остановились на окраине и пропустили в уже оставленный красными город подразделения армии УНР. Среди них был и Кош Слободской Украины. Но если большинство украинских формирований, пройдя парадом по киевским улицам, отправились дальше воевать, то петлюровцы не торопились. Симон Васильевич добивался своего назначения на высокий пост в правительстве и потому задержал Кош. Это было ошибкой. Гайдамаки вели себя как разбойники. Каждое утро на улицах находили тела убитых и ограбленных ими людей. Терпение немцев (а реальной властью были они) лопнуло быстро. Кош вывели из города и расформировали. Петлюру отправили в отставку. Он вновь оказался не у дел.

Выручили масонские связи. Симона Васильевича сделали главой киевского губернского земства. В этой должности он встретил гетманский переворот. В отличие от большинства украинских деятелей, глава киевских земцев не перешел в оппозицию сразу. Наоборот, он зачастил к Скоропадскому, выпрашивая кредит в сто миллионов рублей («на земскую деятельность»). Гетман не возражал. Однако предложил, чтобы деньги выделялись для уплаты по определенным счетам. Петлюра же хотел получить всю сумму в полное и бесконтрольное распоряжение. Отказ толкнул его в лагерь врагов режима.

Оппозиция не очень тревожила Скоропадского. С ней практически не боролись. Лишь время от времени кого-нибудь из оппозиционеров арестовывали на несколько дней. Так поступили и с Петлюрой. Но Симону Васильевичу не повезло. Через два дня после ареста российские эсеры убили в Киеве немецкого фельдмаршала Эйхгорна. Теракт повлек за собой ужесточение репрессий. Возможно поэтому Петлюру не освободили вовремя. А, может быть, в водовороте событий о нем просто забыли. Как бы то ни было, Симону Васильевичу пришлось провести за решеткой долгих три с половиной месяца. Но нет худа без добра. Тюремное сидение подняло его авторитет. И когда Петлюра вышел на свободу, ему сразу же предложили принять участие в заговоре против гетмана.

Антигетманское восстание — пик в политической карьере Петлюры. Пока остальные заговорщики совещались, Симон Васильевич в тайне от них устремился в Белую Церковь. Там стоял полк галицких сечевых стрельцов — ударная сила заговора. Петлюра заявил стрельцам, что уполномочен начать восстание. Он провозгласил воссоздание Украинской Народной Республики и объявил себя главным атаманом республиканских войск. Не подозревая, что перед ними самозванец, стрельцы подчинились. Позднее офицеры армии УНР ругались, говорили, что Петлюра начал восстание «як Пилип з конопель», без достаточной подготовки. Это привело к лишним потерям. Но что значили для Симона Васильевича жизни нескольких сотен или даже тысяч людей? Главное, что он (он!) оказался во главе, он стал главным атаманом (отаманом)!

В самом деле, когда настоящие руководители заговора прибыли в стан стрельцов, было уже поздно. Повстанцы были уверены, что их вождь — Петлюра. Разоблачить его, значило вызвать ненужную смуту. И все оставили как есть. Тем более, что полководческого таланта от главного атамана не требовалось. Боевыми операциями руководили командиры стрельцов. Да и противник был слаб — сопротивление гетманцев сломили за четыре недели.

Вступление победителей в Киев ознаменовалось массовыми убийствами и грабежами. Кровавый шабаш продолжался все время петлюровщины. За период гражданской войны власть в Киеве менялась 13 раз, но, по признанию киевских обывателей, не при ком разгул уголовщины не был таким буйным, как при Петлюре. Между тем, надвигалась новая гроза. Повстанческие отряды состояли, в основном, из крестьян, недовольных земельной политикой Скоропадского. Свергнув гетмана, они разошлись по домам. В распоряжении Симона Васильевича остались только стрельцы и небольшие подразделения гайдамаков. А с востока опять наступали красные.

Еще можно было спастись. На юге Украины высадился французский десант. Французы готовы были помочь войсками и оружием, но потребовали, чтобы в отставку ушел «бандит Петлюра». На такую жертву Симон Васильевич не мог согласиться. Переговоры сорвались. УНР была обречена. Некоторые из петлюровских деятелей деликатно называют свой исход из Киева в феврале 1919 года «ускоренным отступлением». Но это было не отступление. Это было позорное бегство. Красные гнали главного атамана до самой границы. Лишь перебравшись в Галицию он перевел дух. Все думали, что петлюровщине — конец. Однако ситуация вновь переменилась.

Летом 1919 года началось наступление деникинской армии. Не в силах сдержать белогвардейцев, большевики предпочли сдать территорию малороссийского Правобережья Петлюре. Они рассчитывали, что главный атаман не договорится с Деникиным. И не ошиблись. Петлюровцы (усиленные пополнением из галичан) столкнулись с белыми в самом Киеве (куда те и другие вошли с разных сторон почти одновременно). Белогвардейцы не собирались конфликтовать, но гайдамаки лезли на рожон. Стычки переросли в бой. Тут и выяснилось, кто есть кто. Численно петлюровцы в семь раз превосходили противника. Но у Деникина была армия, у Петлюры — банда. При первых выстрелах войско главного атамана стало разбегаться. Несколько тысяч УНРовских солдат сдались в плен (число сдавшихся превышало количество взявших их в плен белогвардейцев). Симон Васильевич был в отчаянии. Он мечтал въехать в Киев на белом коне. Крещатик уже украсили портретами главного атамана. Готовился торжественный парад. И все пришлось отменить. Для Петлюры это была трагедия.

О петлюровщине написано немало. Но и советские историки, и их антиподы тщательно обходили одну тему — о роли Симона Васильевича в установлении на Украине советской власти. А роль он сыграл значительную. Желая отомстить белым, главный атаман прекратил боевые действия против большевиков. Он пропускает через свою территорию красные дивизии, разбитые деникинцами под Одессой и, казалось бы, обреченные на гибель. Делегация УНР ведет в Москве переговоры о подчинении петлюровского войска Реввоенсовету, в который должен был войти представитель Петлюры. Не ожидая окончания переговоров, Симон Васильевич приказывает начать наступление на белых. Вроде бы он все рассчитал правильно. Основные силы белогвардейцев сосредоточены против красных. На Правобережной Украине у Деникина менее 10 тысяч солдат. У главного атамана — 40 тысяч (большинство — галичане). Большевики обещают помочь оружием и боеприпасами. В тылу деникинцев орудует батько Махно. Все складывается в пользу Петлюры. Но.

Белым понадобилось две недели, чтобы разгромить врага. Петлюровцы массами сдавались в плен. Галицкие части перешли к Деникину. Гайдамаки взбунтовались. Из подчинения Симона Васильевича вышла даже личная охрана. Он бежит на Волынь. Там есть еще верные отряды. Можно организовать оборону. Но Петлюра помышляет только о собственном спасении. И тут произошел эпизод, который следовало бы назвать смешным, если бы не сопровождавшие его грустные обстоятельства.

Наверное, многие помнят антисоветские политические анекдоты. Один из них рассказывал как чуть было не сорвалась Октябрьская революция (белые броневик украли, а второй броневик Ленин на кепочку поменял). И мало кто знал, что эта байка основана на реальном факте. Только случилось все не с «вождем мирового пролетариата», а с «героем украинской революции».

Он бежал не помня себя от страха. Куда? Ближе всех были поляки. Последние, однако, потребовали за место в товарном вагоне, следующем в Польшу, отдать им броневик. Это был единственный остававшийся у армии УНР броневик. Захваченный в бою, он был предметом гордости гайдамаков. Но Симон Васильевич «махнул не глядя». Адъютант Петлюры Александр Доценко, поведавший эту историю, навсегда запомнил глаза петлюровских солдат и офицеров, смотревших как забирают их «самое ценное сокровище в войне». Но главному атаману было не до сантиментов. Оказавшись в набитом разным хламом вагоне, он счастливо улыбался и радовался удачной сделке. Вероятно в тот момент Симон Васильевич не сознавал, что пришла его политическая смерть.

Почему погибла УНР? Прежде всего по причине отсутствия народной поддержки. Не была тогда популярна идея самостийной Украины. Но существовала и другая причина — Симон Васильевич Петлюра. Он оказался не на своем месте и знал это. Главный атаман был бездарным полководцем, но в отставку не уходил. Чувствуя, как презирают его профессиональные военные, он с подозрением относился к кадровым офицерам и это сказывалось на боеспособности его войска. Он плохо разбирался в государственных делах. Но вместо того, чтобы набрать себе толковых помощников, тщательно следил, чтоб никто из его окружения не был умнее, чем он сам. В результате, кабинет министров УНР состоял из людей «прямо страшных по своему интеллектуальному убожеству» (таким, по словам Доценко, было общее мнение о тогдашнем украинском правительстве). И не столь важно являлись ли петлюровские министры «законченными идиотами» (как сказал о них Степан Баран, заместитель председателя Национальной Рады — некоего подобия парламента в УНР) или просто деятелями, которым «недоставало государственной мудрости» (так мягко выразится давний друг Симона Васильевича Александр Саликовский). У власти оказались лица не способные управлять страной. Других рядом с Петлюрой быть не могло. И потому его финал закономерен.

На короткий срок главный атаман вернулся на Украину с поляками. Но он уже не был тут хозяином. Даже на белом коне в мае 1920 года в Киев въезжал Пилсудский. Симону Васильевичу разрешили приехать позже. А потом — новое бегство. Злоключения в эмиграции. Трагический конец в Париже. Кто стоял за спиной убийцы? Точного ответа нет до сих пор. Выдвигать версии можно долго. Но о них как-нибудь в другой раз.

Эту страницу малорусской (украинской) истории до сих пор обходят стороной. А если вспоминают, то как-то скупо, не вдаваясь в детали. Может, настало время подробнее поговорить и о ней? Об украинизации…

Вплоть до начала XX века украинский литературный язык был на Украине (за исключением австрийской Галиции) практически неизвестен. «На 15 миллионов нет и 50 человек, которые б дорожили своим родным языком» — возмущался галицкий украинофил Владимир Барвинский. Причина столь скорбной для украинофилов языковой ситуации заключалась, однако, не в массовом языковом отступничестве. Все было проще. Родным для малорусского (украинского) народа являлся другой язык. «Многие украинцы совершенно искренне считали себя русскими и язык свой с некоторыми, скажем, уклонами и особенностями, не большими все же, чем в первой попавшейся другой губернии, русским» — вынужден признать украинский исследователь. И в этом не было ничего странного. Русский литературный язык изначально формировался как язык общерусский, общий для всей исторической Руси, в том числе и для той ее части, которая сегодня называется Украиной. Вклад малорусов в развитие этого языка огромен. Естественно, поэтому, что он воспринимался тут как свой. Разумеется, люди малообразованные употребляли не литературные формы речи, а местные просторечия. Последние не слишком отличались от русского литературного языка. К тому же, лексикон их ограничивался минимумом, необходимым в быту. Если возникала потребность затронуть в разговоре тему, выходящую за рамки обыденности, простолюдины черпали недостающие слова из языка образованного общества, т. е. из того же русского литературного.

Сколько бы ни пытались украинофилы изменить сложившееся положение, им это не удавалось. Ничего не поменялось и после установления советской власти. В революционном запале большевики объявили было войну русскому языку («вчерашнему языку буржуазной культуры», «языку угнетения украинцев»), принявшись украинизировать все и всех. Но вскоре новые правители Украины сообразили, что стараются себе во вред. Октябрьский (1922 г.) пленум ЦК КП(б)У признал необходимым для пропаганды в украинском селе коммунистических идей издавать газету «Селянська правда» не только на украинском, но и на русском языке, поскольку крестьяне «недостаточно привыкли к украинскому литературному языку». Пленум также постановил, что «язык преподавания в школах должен вводиться в соответствии с организованным волеизъявлением населения». Казалось, украинизация закончилась едва начавшись. Однако языковое «перемирие» длилось не долго.

14 марта 1923 года Совет послов стран Антанты принял решение о включении Галиции в состав Польши (поляки оккупировали эти земли еще в 1919 году, но формально их судьба оставалась нерешенной). Развеялись надежды лидеров украинского движения на создание там своего государства. Не получив поддержки от западных стран, они обратились к СССР. Отношения Москвы и Варшавы характеризовались в то время большой напряженностью. В Кремле мечтали о мировой революции, которую собирались начать с Польши. Украинские деятели предложили большевикам содействие в осуществлении этих планов. Взамен они просили установить в УССР диктатуру украинского языка. Дескать, для того, чтобы освобожденная Красной армией Галиция могла присоединиться к действительно украинской советской республике, близкой галичанам в языковом отношении.

Договорились быстро. Интересами внутренней политики ком-партийные вожди пожертвовали ради мировой революции. В результате — появилось постановление Всеукраинского ЦИК и Совета народных комиссаров УССР «О мерах по обеспечению равноправия языков и о содействии развитию украинского языка». «Признававшееся до сих пор формальное равенство между двумя наиболее распространенными на Украине языками — украинским и русским — недостаточно» — говорилось в нем, ибо «жизнь, как показал опыт, приводит к фактическому преобладанию русского языка». Получалось как в анекдоте: раз жизнь противоречит линии партии, то тем хуже для жизни. Но это был не анекдот. Борьба с русским языком началась всерьез.

Поначалу, правда, не очень свирепствовали. Быстрому проведению украинизации мешали объективные причины. «Особенно нужно знание украинского языка, потому что его никто хорошо не знает, а часто и не хочет знать» — писала украинская печать. Украинцы отказывались признавать «рщну мову». «Они оправдываются тем, что говорят: это язык галицкий, кем-то принесенный и его хотят кому-то навязать; шевченковский язык народ давным-давно уже подзабыл. И если б учили нас шевченковскому языку, то может бы еще чего-то достигли, а галицкий язык никакого значения не имеет» — отмечалось на 1-м Всеукраинском учительском съезде (1925 г.).

Претензии к украинскому литературному языку были не беспочвенны. Он разрабатывался, в основном, галицкими украинофилами, делавшими все возможное, чтобы подальше увести свое «творение» от общерусского корня. Искусственно вводились в оборот заимствования из польского, немецкого, латинского, других языков, выдумывались («ковались») новые слова. Как вспоминал Михаил Драгоманов, одно время принимавший участие в «языкотворчестве», целью была «оригинальность языка, а не его понятность». Такой язык даже в Галиции прививался с трудом, а уж всоветской Украине — тем более.

Игнорировать эту проблему власти не могли. «Нам необходимо приблизить украинский язык к пониманию широких масс украинского народа» — заявил председатель Совета народных комиссаров УССР Влас Чубарь. Но приближать стали не язык к народу, а наоборот. Руководствовались тезисом Агатангела Крымского: «Если на практике мы видим, что люди затрудняются в пользовании украинским языком, то вина падает не на язык, а на людей». Вместе с тем, партийный лидер Украины Эммануил Квиринг понимал, что одним наскоком языковую проблему не решить. Он предупреждал, что украинизация — «долговременный, постепенный процесс», требующий «еще не одного пятилетия», что необходимо подготовить соответствующие кадры учителей, вырастить новое поколение вузовских преподавателей. Такая «постепенность» вызвала недовольство в Кремле. Квиринга заменили более «энергичным» руководителем.

Фигура Лазаря Моисеевича Кагановича до сего дня должным образом не освещена отечественными историками. Предпочитают говорить о его участии в репрессиях 1930-х годов, «голодоморе», конфликте с Хрущевым. Все это, конечно, любопытно. Но не менее любопытно другое. Став в апреле 1925 года генеральным секретарем ЦК КП(б)У, Каганович взялся за украинизацию со свойственной ему решительностью. Всем служащим предприятий и учреждений было предписано перейти на украинский язык. Замеченные в «отрицательном отношении к украинизации» немедленно увольнялись (соблюдения трудового законодательства в данном случае не требовалось). Исключений не делалось даже для предприятий союзного подчинения. В приказном порядке украинизировались пресса, издательская деятельность, радио, кино, театры, концертные организации. Вывески и объявления запрещалось даже дублировать по-русски. Ударными темпами переводилась на украинский система образования. Мова стала главным предметом всюду — от начальной школы до технического вуза. Только на ней разрешалось вести педагогическую и научно-исследовательскую работу. Украинский язык, как восторженно писал известный языковед-украинизатор Алексей Синявский, «из языка жменьки полулегальной интеллигенции до Октябрьской революции волей этой последней становится органом государственной жизни страны».

Сам язык тоже не стоял на месте. Продолжался процесс «очищения» от слов русского происхождения. Группа академиков ревизовала словари, было заведено новое правописание. Обсуждался вопрос о введении латинского алфавита, но такой шаг сочли преждевременным.

Ход украинизации тщательно контролировался сверху. Специальные комиссии регулярно проверяли государственные, общественные, кооперативные учреждения. Контролерам рекомендовалось обращать внимание не только на делопроизводство и прием посетителей, но и на то, на каком языке сотрудники общаются между собой. Когда, например, в народном комиссариате просвещения обнаружили, что в подведомственных учреждениях и после украинизации преподавательского состава технический персонал остался русскоязычным, то распорядились, чтобы все уборщицы, дворники, курьеры перешли на украинский.

А Каганович все не унимался. Особую ненависть вызывали у него русскоязычные малорусы (переименованные властью в украинцев). Если к выходцам из Великороссии хотя бы на первом этапе допускались методы убеждения, то на коренное население Лазарь Моисеевич требовал «со всей силой нажимать в деле украинизации».

Малорусы отвечали взаимностью. Они сопротивлялись как могли. Если была возможность, детей из украинизированных школ переводили в те учебные заведения, где преподавание еще велось по-русски. (Следствием этого стала гораздо большая наполняемость русскоязычных классов в сравнении с украиноязычными). Украинизированные газеты теряли читателей. «Обывательская публика желает читать неместную газету, лишь бы не украинскую, — записывал в дневник Сергей Ефремов. — Это отчасти и естественно: газету штудировать нельзя, ее читают, или, точнее, пробегают глазами наспех, а даже украинизированный обыватель украинский текст читать быстро еще не привык, а тратить на газету много времени не хочет».

Та же картина наблюдалась в театрах. Посещаемость украинизированных спектаклей резко упала. Чтобы заполнить зрительные залы, властям пришлось организовывать принудительные «культпоходы» в театр рабочих коллективов.

Холодный прием встретили украинизаторы и в селах. «Было бы ошибочно думать, что процесс украинизации, в том числе в части продвижения украинской книжки, не является актуальным и для села, — отмечалось в прессе. — Ведь русификация, проводимая на протяжении многих лет царским правительством, пустила корни и среди сельского населения. Украинская книжка на селе, хоть и не в такой мере, как в городе, должна еще завоевать себе место».

«Наша украинская газета еще мало распространяется на селе, — жаловался на 1-м Всеукраинском учительском съезде делегат из Харьковской губернии. — У нас на Харьковщине на селе русская газета «Харьковский пролетарий» лучше распространяется, почему-то ее больше выписывают, чем «Селянську правду» (вновь ставшую исключительно украиноязычной). «Украинская литература широко не идет, приходится силой распространять ее» — вторил коллеге делегат от одного из округов Киевской губернии.

В ответ на сопротивление коммунистический режим ужесточал репрессии. Официально было объявлено, что «некритическое повторение шовинистических великодержавных взглядов о так называемой искусственности украинизации, непонятном народу галицком языке и т. п.» является «русским националистическим уклоном» (обвинение, грозившее тогда серьезными последствиями).

Справедливости ради, надо сказать, что утвердить украинский язык без принуждения не представлялось возможным. Малорусы (украинцы) не принимали «рщну мову» добровольно. Большевикам приходилось насильно вводить ее во все сферы государственной и общественной жизни. «Ни одна демократическая власть не достигла бы либеральными методами таких успехов на протяжении такого короткого промежутка времени» — признает современный сторонник украинизации, комментируя деятельность Кагановича и его подручных.

Не замедлили и последствия «успехов». Резко понизился уровень культуры. Многие специалисты, будучи не в силах привыкнуть к новому языку, покинули республику. Мощный удар нанесен был процессу обучения. Попадая из русскоязычной среды в украинизированные учебные заведения, дети калечили свою речь. «Я имел возможность наблюдать речь подростков, мальчиков и девочек, учеников полтавских трудовых и профессиональных школ, где язык преподавания — украинский. Речь этих детей представляет собой какой-то уродливый конгломерат, какую-то не выговариваемую мешанину слов украинских и московских» — замечал один из украинизаторов.

Председатель Всеукраинского ЦИК Григорий Петровский еще хорохорился: «Всегда вновь рождающееся связано с болезнями, и это дело не составляет исключения. Пока дождешься своих ученых или приспособишь тех специалистов, которые должны будут преподавать у нас на украинском языке, несомненно, мы будем иметь, может быть, некоторое понижение культуры. Но этого пугаться нельзя». Однако в глубине души многие сознавали все последствия происходящего.

Может быть, такое осознание способствовало тому, что с середины 30-х годов махина украинизации стала сбавлять обороты. Но главная причина этого все же была политической. Осложнилась международная обстановка. Лопнули как мыльный пузырь надежды на мировую революцию. Дал трещину антипольский блок коммунистов и украинских деятелей. В этих условиях искусственно углублять дальше различия между двумя самыми мощными республиками СССР — Российской и Украинской — было небезопасно.

Украинизаторские меры стали смягчать. Заговорили о допущенных перегибах и необходимости их исправления. В 1938-м году даже вновь разрешили открыть республиканскую газету на русском языке. Но генеральная линия партии осталась прежней. Наказав отдельных «перегибщиков», продолжали славить Кагановича за заслуги в распространении украинского языка. Сам Лазарь Моисеевич еще в июле 1928 года был отозван на повышение в Москву, но дело его продолжалось. «Исправляя перекручивания украинизации, мы должны одновременно продвинуть вперед саму украинизацию, которая является неотъемлемой частью нашего социалистического строительства» — подчеркивалось на ноябрьском (1933 г.) пленуме ЦК КП(б)У. В крупных городах родителям предоставили возможность выбирать язык обучения для своих детей (и, естественно, выбор был в пользу языка русского), но в селах большинства областей такого права выбора не было. (Именно этим, наряду с более низким уровнем культуры, объясняется меньшее распространение русского языка в сельской местности). Украинский язык пользовался полной поддержкой государства, пропагандировался как родной для украинцев. «В период сталинизма и позднее, — пишет современный исследователь, — успехи «украинизации», несмотря на все попятные движения, репрессии, систематическую борьбу с «буржуазным национализмом», были закреплены, Малороссия окончательно стала Украиной».

И сегодня мы имеем то, что имеем. Из «языка жменьки интеллигенции» «рiдна мова» превратилась в полноправный государственный язык. Но кое-кому этого мало. Все чаще звучат в последнее время призывы вернуться к методам 1920-х годов. Во многих регионах это уже и произошло.

Безусловно, украинский язык имеет право на всестороннее развитие и функционирование во всех сферах общественной жизни Украины. Но такое же право должен иметь и русский язык, который многие поколения предков нынешних украинцев обоснованно считали родным. Признание за ним этого права будет восстановлением справедливости по отношению к миллионам русскоязычных украинцев, низводимых сегодня последователями Кагановича на положение «граждан второго сорта».

«Русская культура и русский язык очень сильны на Украине, — отмечал видный украинский учёный, министр народного просвещения при гетмане Скоропадском Николай Василенко. — На них воспитывалась вся украинская интеллигенция. Говорить, что эта культура навязана народу, значит, по-моему, говорить заведомую неправду. Русская культура имеет глубокие корни в сознании украинского народа. Русский язык является родным языком преобладающей части интеллигенции на Украине. Мало того. Значительный процент населения Украины говорит только на этом языке. Поэтому, с точки зрения государственной (не говоря уже о национальном чувстве), унижать положение русского языка или придавать ему какое-то второстепенное значение было бы не только нецелесообразным, а прямо таки вредным. Я считаю вопрос об украинском языке чрезвычайно важным в державном строительстве Украины. Тем не менее, я являюсь противником издания закона об одном только державном языке. Такой закон, кроме путаницы, вреда и больших затруднений в жизни ничего не принесёт. Оба языка — и русский, и украинский — должны пользоваться полным равноправием. Практически жизнь сама хорошо развяжет этот вопрос. Не следует только государству класть свой кулак на ту или другую сторону».

Задумаемся над этими словами.

25-го мая 1926 года в начале третьего часа дня по одной из парижских улиц (немноголюдных в это послеобеденное время) уныло брел уже немолодой и явно потрепанный жизнью человек. Одет он был небогато. Поношенный пиджак и стоптанные туфли свидетельствовали о незавидном материальном положении. Спешить человеку было некуда. Немного не доходя до перекрестка он остановился у витрины книжного магазина, рассматривая выставленные там издания. В этот момент его нагнал мужчина в рабочей блузе и окликнул по имени. Как только обладатель поношенного пиджака обернулся, мужчина выхватил револьвер и открыл огонь. Первые выстрелы свалили несчастного на тротуар. Побледневший от боли и страха он успел умоляюще крикнуть: «Хватит! Хватит! Ради Бога!». Но убийца продолжал стрелять. Всего было выпущено семь пуль, прежде чем находившийся по близости полицейский обезоружил преступника. Последний не сопротивлялся, не пытался вырваться и убежать. Его корчившуюся в агонии жертву повезли в ближайший госпиталь. Но помощь врачей уже не понадобилась. Так окончил свой жизненный путь Симон Васильевич Петлюра.

Личность стрелявшего установили быстро. Им оказался Самуил Шварцбард, еврей, уроженец Российской империи, долгое время живший в Малороссии. Но что двигало преступником? Почему он убил Петлюру? Точного ответа не дано до сих пор. Сам Шварцбард заявил, что хотел отомстить за смерть своих близких, погибших при еврейских погромах во время гражданской войны. Эту версию принял и французский суд, оправдавший убийцу. В свою очередь деятели украинской эмиграции почти единодушно (за единичными исключениями) отвергли обвинение в погромах и объявили Шварцбарда агентом ГПУ.

Нет единого мнения и в исторической литературе. Версию о мести за погромы поддерживали многие западные историки (преимущественно еврейского происхождения), а также историки советские. Наоборот, представители исторической науки из украинской диаспоры уверенно говорили о «руке Москвы». Правда, не приводя при этом никаких убедительных доказательств. «Кремлевский след» активно «разыскивают» и современные украинские историки. Но, вновь-таки, пока безуспешно. «При всей очевидности связей Шварцбарда с НКВД, документальных свидетельств причастности советской спецслужбы не обнаружено» — отмечается, например, в комментариях к мемуарам Исаака Мазепы, премьер-министра петлюровского правительства, переизданным в Украине в прошлом году. И хотя это необнаружение доказательств не мешает отечественным петлюроведам твердить об «организованной чекистами расправе», утверждения эти звучат не убедительно.

Так что же произошло на самом деле? Попробуем разобраться.

Чисто гипотетически можно, конечно, допустить, что Шварцбард действовал по указке Москвы. Но возникает вопрос: «Зачем?». Зачем Кремлю понадобилось убивать Петлюру? Объяснения на этот счет сторонников «чекистской» версии сводятся к тому, что, дескать, Петлюра представлял опасность для большевиков как вождь украинского движения. Дело, однако, в том, что к середине 1920-х годов никаким вождем он не являлся. Это потом, после гибели Симона Васильевича, в украинской эмиграции стали говорить о том, каким он был «великим человеком». В эмигрантской печати появились некрологи с признанием «выдающихся заслуг». Были изданы сборники, посвященные памяти Петлюры и т. п. Накануне же смерти, да и вообще в последние годы жизни, отношение к нему было иное. Симону Васильевичу пришлось пережить немало неприятных минут. Многие бывшие соратники отвернулись от него. На Петлюру возлагали (и, надо признать, небеспочвенно) ответственность за катастрофу, постигшую украинское движение, за поражение в гражданской войне. К тому же галичане (а костяк украинского движения составляли именно они) люто ненавидели бывшего главу Директории как предателя, согласившегося от имени Украинской Народной Республики (УНР) отдать Галицию полякам. Без власти, без армии, без денег, ненавидимый и презираемый Петлюра не имел никаких шансов вновь стать лидером. Достаточно вспомнить, что в пропетлюровский «Союз украинских эмигрантских организаций Франции» записалось всего несколько сотен человек. (Это при том, что во Франции находились тогда десятки тысяч эмигрантов с Украины). Политический конкурент Симона Васильевича Николай Шаповал собрал вокруг своей «Украинской громады» в три раза больше людей. А были еще другие украинские организации, тоже откровенно враждебно настроенные по отношению к Петлюре.

Все это прекрасно знали большевики. И хотя советская пропаганда по прежнему называла все украинское движение «петлюровским», в Кремле по этому поводу нисколько не заблуждались. Любые потуги Симона Васильевича снова стать вождем были заранее обречены на провал. Они могли вызвать в эмигрантской среде только новые склоки, что, естественно, играло на руку большевикам. Убивать такого деятеля ОГПУ не было никакой надобности.

Обращает на себя внимание и другое. Убийство атамана Дутова. Похищение и убийство атамана Анненкова, генералов Кутепова и Миллера. Ликвидация полковника Коновальца. Это операции блестяще проведенные советской разведкой. Выполнив «работу», исполнители спокойно уходили от преследования. Ни один агент не попался. В случае же с Петлюрой убийца даже не стал убегать. На спецоперацию ОГПУ это не похоже.

Таким образом, версия о «руке Москвы», если и имеет право на существование, то все-таки представляется маловероятной.

Эта версия кажется более правдоподобной. Опровергая ее, отечественные историки указывают на то, что Петлюра не был антисемитом, не организовывал еврейские погромы, иногда пытался даже их предотвратить. Это действительно так. «Войско» УНР в значительной своей части состояло из отдельных банд, руководимых собственными атаманами («батьками»). Командованию главного атамана Петлюры они подчинялись лишь номинально, признавая его власть на словах, но не на деле. Фактически, каждый «батько» своевольно распоряжался на контролируемой территории. Вот эти-то атаманы, в основном, и устраивали погромы. Устраивали вопреки запретам Петлюры (плевать они хотели на его запреты). Помешать им или наказать за содеянное Симон Васильевич чаще всего не мог. А если в отдельных случаях и мог, то боялся это сделать. «Батькам» ничего не стоило выступить против него самого, подрывая и без того шаткое положение «главы государства».

Знал ли об этих нюансах Шварцбард? Вряд ли. Он видел только то, что мог видеть рядовой обыватель, оказавшийся в водовороте тех событий. Были погромы на Украине? Были. В них участвовали те, кто называл себя воинами «армии» УНР. А эту «армию» и саму республику возглавлял Симон Васильевич Петлюра. Нужно ли удивляться, что в происходящем винили его? А значит вполне возможно, что, нажимая на курок в тот майский день, Шварцбард действительно мстил тому, кого совершенно искренне считал главным организатором погромов. Но возможно и другое.

Эту версию не обсуждают историки. О ней не рассказывают журналисты. Ее обходят своим вниманием любители всякого рода «исторических расследований». В отечественном (как, впрочем, и в зарубежном) петлюроведении она практически не освящена. Не напрасно ли?

Еще задолго до революции Симон Васильевич вступил в масонскую ложу. Это способствовало его карьере. Во многом благодаря содействию «Ордена вольных каменщиков» (так иногда называют масонов) Симон Васильевич вознесся к вершинам власти, оказался во главе УНР. Однако в 1919-м году между Петлюрой и «Орденом» наметились существенные разногласия.

События, происходившие в Малороссии в 1917–1919 годах, убедили верховное руководство организации в преждевременности попыток воплощения в жизнь идеи о самостоятельном украинском государстве. Действительно: большинство малорусов (украинцев) в национальном отношении не отделяло себя от великорусов. Лозунги независимости не были популярны среди населения. Насильственный же отрыв Малороссии от Великороссии вызвал бы в массах обратную реакцию, усиливая стремление к объединению. «Украинский народ не имеет сознательности, не проявляет организационных способностей, украинское движение возникло благодаря немецким влияниям, современное положение такое хаотичное» — говорил в 1919-м году в Париже бывшему военному министру УНР Александру Жуковскому влиятельный американский масон Льорд.

В связи с сложившимся положением масоны скорректировали свои политические планы. В парижских ложах (Париж являлся одним из мировых центров масонства) обсуждался проект преобразования бывшей Российской империи в Союз республик. Важное место в этом проекте отводилось Малороссии (Украине). Она должна была стать одной из союзных республик, состоящей в федеративной связи с другими частями распавшейся империи. Лишь по прошествии долгого времени, когда в малорусах (украинцах) удастся прочно утвердить сознание того, что они самостоятельная национальность (а не ветвь русской нации), масоны считали возможным поставить вопрос о государственной независимости Украины.

Проект активно поддержал глава украинского масонства Сергей Маркотун. А вот Петлюре план не понравился. Наверное, в глубине души он сознавал правоту своих масонских «братьев», говоривших о преждевременности строительства Украины как самостоятельного государства. Лучше, чем кто-то другой видел Симон Васильевич, что народ не хочет отделения от России. В узком кругу он даже как-то обозвал за это украинцев «недозрелой нацией». Проблема заключалась в другом. В самостоятельной Украине Петлюра мог претендовать на главную роль. В Украине, находящейся в федеративной связи с Россией — нет. А это было для Симона Васильевича решающим фактором.

Петлюра отверг проект, требуя немедленной поддержки масонами идеи полной независимости страны. Он рассорился с Маркотуном и вышел из его подчинения. Правда, чтобы не разрывать с «Орденом», Симон Васильевич тут же основал и возглавил новую «Великую ложу Украины». Но в высших масонских инстанциях «бунт» не одобрили. «Орден» потому и был силен, что умел ставить стратегические планы выше амбиций отдельных своих членов. Вновь созданную «ложу» проигнорировали. Ее самозванного главу лишили поддержки. А без такой поддержки Симон Васильевич быстро стал тем, кем был раньше — политическим нулем.

Петлюра не сдавался. Оказавшись в эмиграции, он вел переговоры с «вольными каменщиками», добивался признания своей «ложи», пытался вернуть поддержку «Ордена». Безрезультатно. И, тем не менее, надежда не умирала. Симон Васильевич страстно желал возращения в большую политику. Скорее всего, это желание особенно разгорелось в мае 1926 года. Как раз тогда в Польше произошел организованный масонами государственный переворот. Член «Ордена» Юзеф Пилсудский, несколько лет назад, казалось, навсегда утративший власть, вновь встал во главе страны. «Орден» помог ему вернуться.

Для себя Петлюра хотел того же. Вероятно, он вновь стал искать поддержки в масонских ложах. И, может быть, снова натолкнувшись на отказ, сорвался, попытался шантажировать «братьев», угрожать разоблачением, выдачей масонских тайн. На такие угрозы «Орден» всегда реагировал одинаково. Ответом Симону Васильевичу стали выстрелы Шварцбарда.

Стоит повториться: это только версия. Однако в ее пользу говорит демонстративный характер убийства. Средь бела дня, на улице, почти в центре Парижа, практически на виду у полицейских. Так не просто убивают. Так казнят. Подтверждает данную версию и оправдательный приговор убийце. Судебная система Франции к тому времени находилась под полным контролем масонства. Можно по-разному относиться к личности убийцы и к его жертве. Можно различно оценивать степень ответственности Петлюры за еврейские погромы. Судьи могли учесть смягчающие обстоятельства и наказать преступника не слишком строго. В конце концов, можно было добиться помилования у президента Франции. Но перед присяжными стояли четко поставленные вопросы: «Виновен ли обвиняемый Самуил Шварцбард в том, что добровольно стрелял в Симона Петлюру 25 мая 1926 года? Его ли выстрелы и раны от них привели к смерти? Имел ли Шварцбард намерение убить Симона Петлюру?». Дать отрицательный ответ на эти вопросы означало откровенно поглумиться над правосудием. Во Франции позволить себе это могла только одна сила.

В заключение — любопытная деталь. Накануне судебного процесса к видному французскому политику, депутату парламента (ставшему позднее премьер-министром) Леону Блюму обратилась жена Шварцбарда. Она просила политического деятеля употребить все свое влияние, чтобы спасти ее мужа от смертного приговора (получить который за убийство было по закону вполне реально). Блюм ответил мадам Шварцбард, что ей не о чем беспокоиться — подсудимого оправдают. Так и случилось. Леон Блюм был масоном. Он знал, что говорил.

Такие вот версии. Какая из них истинна? Каждый волен выбирать сам. Несомненно, то, что произошло 25 мая 1926 года — это преступление. Преступление, к сожалению, оставшееся безнаказанным. Но несомненно также и то, что Петлюра полностью заслужил то, что получил. По вине возглавляемого им режима погибли сотни тысяч людей. Не только (и не столько) евреев. От петлюровщины страдали все. И больше всего — украинцы. Убийства, остававшиеся без наказания со стороны властей и, мало того, поощрявшиеся властями, стали нормой в петлюровской Украине. И, наверное, есть какой-то высший смысл в том, что сам Симон Васильевич стал жертвой аналогичного преступления. Существует такая поговорка: «За что боролся — на то и напоролся». Похоже, что к Петлюре она применима в полной мере.

О голоде 1932–1933 годов (сейчас его принято называть голодомором) говорится и пишется на Украине вроде бы немало. Данной теме посвящены монографии и художественные произведения, газетные и журнальные статьи, теле- и радиопередачи. Опубликованы воспоминания уцелевших очевидцев. Обнародованы многие документы. Регулярно проводятся научные конференции. Ежегодно отмечается День памяти жертв голодомора. Создана специальная ассоциация исследователей тех событий. Но…

Но так уж получается, что говорить много — не обязательно означает: говорить правду. Слишком велико количество тех, кто готов использовать печальную страницу отечественной истории для зарабатывания политического (и не только) капитала. Реальная картина общенародной трагедии окутана ныне на Украине густым туманом из всевозможных мифов. Туманом, за которым очень трудно разглядеть истину. Потому, наверное, будет не лишним попытаться этот туман развеять.

А начать, видимо, стоит с того, что ужас 1932–1933 годов являлся не только украинской бедой. В то время от голода массово умирали жители Среднего и Нижнего Поволжья, Центрально-Черноземной области (ЦЧО), бывших казачьих областей Дона и Кубани, Предкавказья, Северного Казахстана, Южного Урала, Западной Сибири. В зоне бедствия оказались почти все зернопроизводящие районы СССР. И это неудивительно. Продовольственная катастрофа была вызвана не естественными причинами, а политикой насильственной коллективизации и усиленных хлебозаготовок. Политикой, проводившейся повсеместно. На Украине еще не самыми быстрыми темпами. К концу 1932 года в республике коллективизировали (то есть принудительно согнали в колхозы) 69,9 % крестьянских хозяйств. А в Поволжье — 77,5 % (в Нижне-Волжском крае даже 82,5 %). В Северо-Кавказском крае (куда входили бывшие Донская и Кубанская области, Ставрополье и ряд национальных автономий) — 71,3 %. Не намного меньшим, чем на Украине был к указанному сроку процент коллективизированных хозяйств в Казахстане (69,7), ЦЧО (67,9), Уральской области (67,8), Западной Сибири (63,9).

Как видим, ситуация с коллективизацией в зернопроизводящих районах не сильно различалась. Одинаковыми были и последствия. Ликвидация индивидуального землевладения. Высылка лучших, наиболее трудолюбивых земледельцев («кулаков») на север. Беспредел, при подстрекательстве властей устраиваемый в селах так называемым «бедняцким активом». Уничтожение самими крестьянами (чтобы не отдавать в колхоз) домашнего скота и сельхозорудий. Наконец, нежелание сельских труженников сеять и убирать хлеб, который все равно отберут. Все это не могло не сказаться на урожаях.

Тем временем, правительство не желало считаться с реальностью. Объем хлебозаготовок постоянно увеличивался. В 1931–1932 годах в Украинской ССР было «заготовлено» (фактически выкачано из села) на 36,7 % зерна больше, чем в 1929–1930 годах. Еще быстрее росли хлебозаготовки в Северо-Кавказском (на 56,3 %) и Средне-Волжском (на 46,1 %) краях РСФСР. Соответствующее увеличение в ЦЧО составило 28,7 %, в Сибири — 19,3 %. Меньшими, но в тех условиях тоже существенными, темпами, росло количество отобранного у крестьян хлеба в Казахстане (на 6,9 %), в Нижне-Волжском крае (6,6 %), на Урале (4,7 %).

В сочинениях украинских голодомороведов можно прочитать, что в России хлебозаготовки проводились якобы не так жестко, как в УССР. Например, профессор Станислав Кульчицкий, считающийся у нас в стране ведущим специалистом по голодомору, утверждает, будто в РСФСР из сел, не выполнивших план хлебозаготовок, забиралось и вывозилось зерно, «но в хорошо поставленных крестьянских хозяйствах оставались незерновые продовольственные продукты — сало, картошка, капуста, лук, свекла, фрукты, тыквы и т. п.» На Украине же (да еще в населенной украинцами Кубани) у сельских жителей отбирались абсолютно все продукты. «Такой конфискации незернового продовольствия, то есть террора голодом, в других регионах СССР не наблюдалось», — уверяет профессор. Это, мол, и привело к тому, что прямые потери населения от голода в Украинской ССР оказались «на порядок больше», чем, к примеру, в Поволжье, хотя оба региона по размерам примерно равны. Отсюда Кульчицкий делает вывод об именно антиукраинской направленности голодомора.

Вывод необоснованный. Ибо заявление о сравнительно мягком проведении российских хлебозаготовок действительности не соответствует. И в Поволжье, и в ЦЧО, и в Северо-Кавказском крае (не только на Кубани) власти грабили крестьян, конфискуя незерновые продукты (картошку, капусту и прочее) также, как на Украине. Сведения об этом давно опубликованы в научной литературе (см., например, журналы «Советские архивы» 1990 № 6, «Вопросы истории» 1991 № 6 и др.). Более чем странно, что «ведущий специалист» ничего о них не знает. (Забегая вперед, надо отметить, что и загранотряды, не допускавшие беженцев из охваченных голодом местностей в другие районы, не были сугубо украинской спецификой и применялись также против жителей Поволжья, Северо-Кавказского края, Южного Урала, Западной Сибири).

Что касается количества жертв, при одинаковом размере территории «на порядок большего» на Украине (с этим «доказательством геноцида украинцев» Кульчицкий буквально кочует по различным конференциям и СМИ), то так оно и было. Однако профессору, доктору исторических наук, должно быть известно, что при сравнении потерь населения в регионах, сопоставлять нужно численность этого самого населения, а не площадь. В двух поволжских краях, взятых в границах не совсем точно обозначенных Кульчицким, проживало к началу 1930-х годов около 11 млн. человек. В Украинской ССР — около 32 млн., то есть на порядок больше. И еще. По прошествии голодных лет выяснилось, что сельское население (голод ударил прежде всего по селу) сократилось в Поволжье на 23 %, на Украине — на 20,5 %.

Российская деревня страдала от голода не меньше украинского села. И ужасы (людоедство, трупоедство) там были те же. Вот только о «чужих», российских страданиях украинские голодомороведы предпочитают не вспоминать. Не вписываются такие страдания в концепцию «геноцида именно украинской нации».

Впрочем, не вписываются в упомянутую концепцию подробности голода и в самой Украине. Голодная смерть косила людей без различия национальности. Умирали не одни украинцы. Умирали великороссы, немцы, болгары, поляки… «Историки еще не готовы назвать точного количества жертв голодомора среди национальных меньшинств в Украине, но факт их массовой смертности очевиден, — признает украинский историк Василий Марочко. — От голода, как свидетельствуют архивные источники, массово гибли и русские крестьяне, в частности, Великописаревского, Алексеевского, Чугуевского районов Харьковской области. Аналогичная картина наблюдалась по всей Украине».

К сожалению, подобные признания редкость в среде отечественных голодомороведов. Они предпочитают рассказывать о том, что «террор голодом» был устроен с целью уничтожения этнических украинцев, что таким образом «коммуно-русский колониальный режим» русифицировал республику и т. д. Так ли было на самом деле? Однозначно — нет.

Как известно, от голода больше всего пострадали традиционно русскоязычные части УССР — южные и восточные регионы. Сегодня много говорят, что после голодомора сюда завозили переселенцев из России. Так, дескать, целенаправленно менялся этнический состав населения на Украине. Переселение действительно имело место. В течение второй половины 1933 года в Одесскую, Донецкую, Харьковскую и Днепропетровскую области из РСФСР и Белорусской ССР перевезли 21,8 тыс. семей (более 100 тыс. человек). Однако картина опустошенных голодом земель была так ужасна, что прибывшие не захотели тут оставаться. Большинство из них вскоре вернулись обратно. Об этом нюансе «переселения из России» голодомороведы, как правило, не сообщают. Как не сообщают они и о том, что вместе с великороссами и белорусами на указанные территории власти организовано завозили украинцев из Киевской, Черниговской, Винницкой областей. Следовательно — о целенаправленной русификации не могло быть и речи.

Не имело отношение к «этническим чисткам» и другое переселение (правда, на этот раз насильственное). В конце 1932 года «за срыв хлебозаготовок» из кубанской станицы Полтавская были вывезены на север все жители «за исключением действительно преданных советской власти». Столь суровую кару сегодня принято увязывать с голодомором и трактовать как антиукраинскую русификаторскую акцию.

Спору нет — станица Полтавская была населена преимущественно украинцами (малорусами). В этом случае пострадали, в основном, они. Бесспорно и то, что высылка станичников призвана была запугать всех кубанских казаков (в большинстве своем — украинцев). Но непосредственный инициатор депортации — Лазарь Каганович особо подчеркивал: саботирующих хлебозаготовки кубанцев будут выселять также, «как в 1921 году переселяли терских казаков, которые сопротивлялись советской власти». Иными словами — к жителям Полтавской применили меры, аналогичные тем, что ранее применялись против терцев (великороссов по происхождению). Расправу творил один и тот же режим. Называть этот режим «русским» можно только не зная отечественной истории. Или извращая ее.

Никакой русификации не было. Наоборот, в нашей республике полным ходом шла насильственная украинизация, ленинско-сталинский эксперимент по превращению Малой Руси в «национально сознательную» Украину, начатый еще в первые годы советской власти. Факт продолжения этого эксперимента в 1933-м и в последующие годы голодомороведы категорически отрицают. Они заявляют, что украинизация прекратилась в конце 1932 года. При этом цитируют пункт шестой постановления ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и Западной области» от 14 декабря 1932 года: «Вместо правильного большевистского проведения национальной политики в ряде районов Украины украинизация проводилась механически, без учета конкретных особенностей каждого района, без тщательного подбора большевистских украинских кадров, что облегчило буржуазно-националистическим элементам, петлюровцам и пр. создание своих легальных прикрытий, своих контрреволюционных ячеек и организаций».

Цитата верная, но имеющая продолжение, о котором голодомороведы (опять же) умалчивают. Пунктом седьмым того же постановления предусматривалось «предложить ЦК КП(б)У и СНК Украины обратить серьезное внимание на правильное проведение украинизации, устранить механическое проведение ее, изгнать петлюровские и другие буржуазно-националистические элементы из партийных и советских организаций, тщательно подбирать и воспитывать украинские большевистские кадры, обеспечить систематическое партийное руководство и контроль за проведением украинизации».

Ленинско-сталинский эксперимент не прекращался. Он лишь принял более цивилизованные формы, что, кстати, выясняет несостоятельность еще одного «аргумента» голодомороведов.

Сопоставление результатов Всесоюзных переписей населения 1926 и 1939 годов показывает уменьшение числа украинцев на 3 млн. человек. Почему? Последствия геноцида? Безусловно, нет. В 1926 году украинизация была в самом разгаре. Ее (под руководством все того же Лазаря Кагановича) проводили жестко, даже жестоко. (Искренний приверженец «украинской национальной идеи» Сергей Ефремов при всем сочувствии украинизаторским целям, методы, которыми они достигались, признавал свирепыми). Затеянная тогда перепись населения соответствовала «духу времени». Обитателей намеченных к украинизации регионов (не только Украинской ССР, но и сопредельных с ней районов РСФСР) записывали в украинцы, не спрашивая их согласия. На сей счет переписчики получили специальную инструкцию. Доходило до потрясающих преувеличений. Скажем, в Донецком округе РСФСР (его не надо путать с современной Донецкой областью) украинцами в один миг стали 55,1 % населения (предыдущая перепись 1920 года насчитала их там всего 3,7 %).

В 1939 году переписывали уже по-другому, без украинизаторских перегибов. Что и сказалось на результате. Так нужно ли теперь (как это делает кое-кто на Украине) предъявлять России счет за «геноцид украинской нации», требовать от нее извинений, выплаты материальных компенсаций? Занятие это неблагодарное. Тем более, что счет может оказаться не в пользу украинских голодомороведов.

На этнографической карте СССР, помещенной в 8-м томе «Малой советской энциклопедии» (год издания — 1932-й), значительная по размерам территория Украины восточнее Днепра и южнее Запорожья обозначена как место преобладания великорусского населения. Довольно крупные великорусские островки имелись к югу от Харькова, на восток от Полтавы, западнее Днепропетровска. На более поздних картах ничего этого нет. Великороссы Украины исчезли в ходе голодомора? Напомню: именно эти регионы пострадали больше всего. А хлебозаготовками, вызвавшими голод, часто руководили украинские национал-коммунисты, ярые украинизаторы. При желании, отсюда можно сделать вывод с далеко идущими последствиями. И что будет, если Россия его сделает, в свою очередь потребовав извинений и компенсаций?

Конечно, подобные требования (если б они были предъявлены) абсурдны. Россия их и не предъявляет. Зато на Украине претензии к соседней стране поддерживаются на самом высоком уровне. Не напрасно ли?

События 1932–1933 годов были трагедией. И тем отвратительнее выглядят попытки спекулировать на этой трагедии, использовать общую беду украинцев (малорусов) и великорусов для натравливания одних на других.

И все-таки — являлся ли тот голод голодомором? Несомненно, он был вызван действиями властей, но вызван ли намеренно, с заранее продуманной целью? На мой взгляд, ответ на этот вопрос должен быть отрицательным. Кремлевское руководство ставило перед собой одну задачу — выкачать из села как можно больше зерна. Жалобы на то, что план хлебозаготовок невероятно завышен, что выполнить его невозможно, Сталин и его подручные отвергали, объясняя их желанием крестьян утаить урожай. Первые сообщения о начинающемся голоде восприняли в Кремле как выдумку. Спохватились там только тогда, когда бедствие приняло громадные масштабы.

Последовали срочные распоряжения о помощи пострадавшим районам. И прежде всего Украинской ССР, которая в отличие от других голодавших регионов граничила с зарубежными странами. 19 февраля 1933 года в республику по телеграфу поступило разрешение на задействование государственных запасов зерна для борьбы с голодом. 25 февраля ситуация обсуждалась на заседании Совета народных комиссаров СССР. Украине срочным образом выделили 22,9 млн. пудов семенной ссуды, 4,7 млн. пудов продовольственной ссуды, 400 тыс. пудов продовольственной помощи, 6,3 млн. пудов фуражной ссуды. Организовывались специальные комиссии для помощи голодающим. Была развернута сеть пунктов общественного питания. Особое внимание уделялось спасению голодающих детей. Созданный ЦК КП(б)У с этой целью централизованный фонд получил 700 тонн муки, 170 тонн сахара, 100 тыс. банок консервов, 500 пудов подсолнечного масла, другие продукты.

Да — эти меры явно запоздали. Да — они оказались недостаточными. Но благодаря им удалось смягчить последствия катастрофы, предотвратить гибель многих людей. К концу лета 1933 года голод в Украинской ССР прекратился. В Поволжье же и в ЦЧО он продолжался (хоть и в меньших масштабах, чем раньше) до 1934 года. И данное обстоятельство тоже опровергает миф об именно антиукраинском геноциде.

«Зона распространения голода явно не совпадает с границами расселения отдельных национальностей, — констатирует современный немецкий историк профессор Штефан Мерль. — Почему умирали от голода русские крестьяне в Поволжье и восточных зернопроизводящих районах? И почему в противоположность тому, голод до какой-то степени пощадил северо-западную часть Украины? Многое говорит за то, что осуществляемые правительством меры касались всего советского крестьянства, а ни в коем случае не одних украинцев». Английский историк Роберт Дэвис также подчеркивает, что голод охватил территорию с населением 77 млн. человек, из которых в Украине жили 30 млн. Увы, работы авторитетных зарубежных ученых на Украине замалчиваются. Вместо них под видом «солидных научных трудов» украинской общественности подсовываются писания неких Джеймса Мейса и Роберта Конквеста, очевидная заполитизированность которых, просто не позволяет считать их объективными исследователями.

В заключение — о числе погибших. Определить его можно лишь приблизительно. Средний уровень смертности в Украинской ССР в конце 1920-х — начале 1930-х годов составлял около 530 тыс. случаев в год. В 1932 году этот показатель был превышен более чем на 130 тыс. смертей. В 1933 году — на 1 млн. 320 тыс. В целом, за два года — на 1 млн. 450 тыс. Специалисты утверждают, что эта статистика не полная. Сотрудники ЗАГС тоже умирали от голода и бывало, что регистрировать смерти оказывалось некому. К тому же местные власти, опасаясь ответственности за массовую гибель людей, иногда давали указания регистрировать не всех умерших. В секретных документах Центрального управления народно-хозяйственного учета СССР отмечалось, что по всему Союзу в 1933 году остались неучтенными около 1 млн. случаев смерти. Даже если предположить, что большинство неучтенных смертей пришлось на Украину, то и тогда количество жертв не может превысить 2,5 млн. человек. К результату 2,5 млн. погибших приходит и главный редактор изданной в Париже — Нью-Йорке в 1955–1957 годах «Енціклопедії українознавства» Владимир Кубийович (его уж никак нельзя заподозрить в стремлении преуменьшить злодеяния советской власти).

Это чудовищная цифра. Вполне достаточная, чтобы назвать сталинский режим преступным. Однако голодомороведов она (цифра) не устраивает. Дело в том, что по подсчетам историков, в пострадавших от голода регионах России погибло от 2 до 3,5 млн. человек. Не меньше, чем на Украине. А значит — нет оснований объявлять голод «геноцидом именно украинской нации». Рушится миф, который политическим спекулянтам дороже истины. Вот и стараются голодомороведы многократно завысить число жертв среди украинцев. Заявляли о четырех миллионах погибших. Затем о пяти, семи, десяти, тринадцати миллионах. Недавно в одной из передач на Первом канале украинского Национального радио прозвучала цифра пятнадцать миллионов. Дальше — больше? Трагедия превращается в фарс, но, кажется на Украине это беспокоит не многих.

P.S. Как известно, в президентство Виктора Ющенко Верховная Рада Украины официально признала голодомор 1932–1933 годов геноцидом украинского народа. Принятию соответствующего закона предшествовало бурное обсуждение. Депутаты говорили много. И, помимо прочего, подтвердили вышеупомянутый тезис о том, что многословие не всегда означает правдивость. Например, Вячеслав Кириленко, выступавший от фракции «Наша Украина», привел цифры Всесоюзной переписи населения 1937 года, сравнив их с результатами переписи 1926 года. Как выяснил Вячеслав Анатольевич, «население СССР с 26-го по 37-й выросло на 20 %, население Украинской ССР уменьшилось на 16 %», что, по мнению выступавшего, является «доказательством этнического характера геноцида украинского народа». Процитированный фрагмент из речи г-на Кириленко очень понравился журналистам, освещавшим ход заседания парламента. Его (фрагмент выступления) на Украине неоднократно повторяли в теле- и радионовостях, тиражируя приведенные цифры. А зря. Цифры неправильные. Реальные данные существенно отличаются от нашеукраинских.

С 1926 по 1937 год население СССР выросло на 9,3 %. Однако в регионах пострадавших от голода, картина была иной. В Азово-Черноморском крае (в 1933 году он являлся частью Северо-Кавказского края) количество жителей сократилось на 0,7 %. В Украинской ССР — на 1,9 %. В Воронежской области (ранее входившей в состав ЦЧО) — на 2,1 %. В Северо-Кавказском крае (в границах 1937 года) население уменьшилось на 4,1 %, но столь «малое» сокращение объясняется лишь высокой рождаемостью в почти незатронутых голодом Карачаевской и Черкесской автономных областях. В русских районах края потери населения были очень значительными. В Мордовской АССР (в 1933 году это была автономная область в Средне-Волжском крае) жителей стало меньше на 5,4 %. В Куйбышевской области (бывшей Самарской того же края) — на 7,8 %. В Курской области (ранее составная часть ЦЧО) — на 14,3 %. В Республике Немцев Поволжья (входившей в Нижне-Волжский край) — на 14,4 %. В Саратовской области (тот же край) — на 23 %. О каком «этническом характере геноцида» можно говорить?

Ни в коей мере не хочу упрекнуть уважаемого народного депутата в сознательной лжи. Очевидно, он просто что-то попутал, недостаточно изучил то, о чем взялся с парламентской трибуны рассказывать всей стране. С политиками такое бывает. Сначала они выступают и принимают решение по какому-либо вопросу, потом изучают (да и то не всегда) сам вопрос. Хотя лучше бы было наоборот.

«Еще один украинский президент.» — под таким заголовком одна из украинских газет опубликовал материал Игоря Петрова, посвященный Августину Волошину. Внимание к этому историческому персонажу вполне объяснимо. Недавно прошел очередной юбилей президента «Карпатской Украины», а также другая круглая годовщина — со времени провозглашения независимости возглавлявшегося тем президентом государства. Понятно и стремление автора превратить героя своей статьи в национального героя. Вот только, добиваясь поставленной цели, г-н Петров (не в упрек ему будет сказано — все мы не свободны от личных симпатий и антипатий) несколько увлекся. Наверное, это и помешало многоуважаемому автору разносторонне осветить деятельность «монсеньера» (так иногда называли Волошина, имевшего священнический сан). Потому хотелось бы дополнить и, может быть, чуть-чуть поправить сочинителя увлекательной статьи о карпатоукраинском президенте

Прежде всего, следует заметить, что называть Августина Волошина «авторитетным общественно-политическим деятелем» — значит немного удаляться от истины. Волошин был политиком украинофильского (украинского) направления, отстаивавшего взгляды на украинцев (малороссов, русинов) как на самостоятельную нацию. Между тем, в Закарпатье (оно тогда входило в состав Чехословакии) вплоть до Второй мировой войны господствовало направление русофильское (русское). Большинство закарпатских русинов считали себя частью единой русской нации, проживавшей на пространстве от Карпат до Камчатки. Достаточно сказать, что из восьми депутатов представлявших в парламенте Чехословакии население Подкарпатской Руси (официальное название Закарпатья в то время), семеро принадлежали к русскому движению и только один (Юлий Ревай) являлся украинофилом. Да и этот последний стал депутатом лишь благодаря особенностям чехословацкого законодательства. В своем крае он не набрал необходимого числа голосов, но социал-демократическая партия Чехословакии (ее членом был Ревай) передала ему часть голосов, отданных за социал-демократов в других регионах страны.

Однозначно говорили о симпатиях закарпатцев и результаты референдума, проведенного по вопросу о языке преподавания в школах. Русофилы настаивали, что процесс обучения должен вестись на русском литературном языке как языке общерусском, общем для всех составных частей русской нации (великороссов, малороссов и белорусов). А чехословацкие власти, поддерживая украинофилов, стремились утвердить в учебных заведениях язык украинский. В 1937 году вопрос о языке был вынесен на всенародное голосование. «Каждый селянин получил два билета, — вспоминал закарпатский общественный деятель Михаил Прокоп. — На одном было написано: «малоруський язык (украинский язык)», на другом — «великорусский язык (русский язык)». Несмотря на жульничество со словами «малорусский» и «великорусский» — ибо малорусский народный язык это не украинский язык, а русский язык (литературный) это — не великорусский, наши самостийники потерпели полное поражение, ибо 86 процентов селян, подчиняясь тысячелетнему чувству единства всего русского народа, голосовали за «великорусский язык».

Результаты референдума наглядно продемонстрировали расстановку сил в крае. Поэтому, когда политики агонизирующей после Мюнхенского сговора Чехословакии изъявили, наконец, готовность предоставить Закарпатью автономию (обещанную еще в 1919 году), они вынуждены были обратиться к русофильским политикам. Тем более, что как раз русофилы требовали для Подкарпатской Руси автономного статуса. Первое правительство новообразованной автономии возглавил не Волошин, а русофил Андрей Бродий. Кроме него, в состав администрации вошли еще три русофильских деятеля. Чтобы обеспечить в той напряженной обстановке единство всех политических сил региона, к участию в управлении пригласили и украинофилов, выделив им два места в правительстве. Юлий Ревай стал министром, а Августин Волошин государственным секретарем. Как признают современные украинские историки: «Соотношение два к одному в пользу представителей русофильства реально отображало соотношение между двумя главными политическими силами в крае. Назначение А. Бродия премьер-министром тоже не стало неожиданностью, так как возглавляемое им направление занимало доминирующее положение в общественно-политической жизни Закарпатья на протяжении всего междувоенного периода».

Видимо, нужно подчеркнуть, что современных отечественных историков на работах которых во многом основана эта статья, ни в коей мере нельзя упрекнуть в «антиукраинских взглядах» (такое обвинение ныне очень модно в определенных кругах). Все они принадлежат к числу тех, кого принято считать «национально сознательными», однако, в отличие от своих менее щепетильных коллег-единомышленников, все-таки не замалчивают некоторых (хотя бы некоторых!) неудобных для себя фактов. Список использованной литературы будет приведен в конце статьи. Пока же еще одна цитата из работ по истории Закарпатья: «Известие о включении А. Волошина в автономное правительство Подкарпатской Руси вызвало большое неудовольствие населения, особенно горных округов края. В центральном историческом архиве Чехословакии находятся более двадцати телеграмм из населенных пунктов Свалявского и Нижневоротского округов с решительным протестом против этого акта. В телеграммах из сел Жденева, Керецек, Нижних Верецек и других подчеркивалось, что место А. Волошина должен занять учитель М. Василенко, который во время выборов в парламент в 1935 году получил более 11 тысяч голосов, в то время как за А. Волошина проголосовало всего около 4 тысяч. В населенных пунктах этих округов состоялись митинги против несправедливого, антидемократического и антиконституционного решения. Однако центральное правительство (чехословацкое, оно утверждало состав администрации автономии — Авт.) осталось глухим к этим требованиям».

Вышеприведенное приходит в противоречие с нарисованным в статье г-на Петрова обликом «авторитетного деятеля Августина Волошина». Не вяжется с таким обликом и последующее.

Кабинет Бродия функционировал всего две недели. Пытающийся отстаивать интересы края, лидер русофилов оказался неудобен для пражских властей. 26 октября 1938 года по надуманному обвинению его арестовали (свою роль в этом сыграли интриги украинофильских деятелей). Правительство распустили. Новую администрацию составили исключительно из украинофилов. Вот ее-то и возглавил Августин Волошин, кандидатуру которого, как стало известно позже, настойчиво рекомендовали чехословацким властям из Берлина.

Время волошинского правления смело можно назвать черным периодом в истории Закарпатья. Его назначение премьер-министром автономии вызвало повсеместное возмущение. В Ужгороде и других городах состоялись массовые демонстрации протеста. Корреспондент «Українських щоденних вістей» газеты украинской диаспоры в США, сообщал из края: «Администрация состоит из Волошина (народно-христианская партия, которая набрала на последних выборах 9327 голосов из 309 909 поданных) и Ревая (социал-демократическая партия, которая набрала 29 717 голосов). Ясно, что эта власть не имеет никакой опоры в массах, не пользуется ни авторитетом, ни популярностью».

Но авторитет и популярность «монсеньеру» были не нужны. Он опирался не на народ, а на поддержку пражского правительства (практически во всем уже следовавшему указаниям из Берлина). Демонстрации против волошинской клики были разогнаны подразделениями армии и жандармерии Чехословакии. Разогнаны с кровью, при помощи танков и бронетранспортеров. С благословения чехословацких властей, новый премьер-министр устанавливал в автономии тоталитарный режим. Все политические партии, кроме волошинского УНО — «Украинского народного объединения» (куда свели ранее существовавшие политические организации украинофилов) были запрещены. Все оппозиционные газеты закрыты. Ликвидировалось местное самоуправление. Избранных населением сельских старост заменили на правительственных комиссаров. И, конечно же, проводилась тотальная украинизация. Украинский язык объявили государственным. На него, в приказном порядке перевели работу всех учреждений, преподавание в учебных заведениях. В городах спешно меняли вывески и таблички с указанием улиц (раньше они были на русском языке). Все ответственные посты замещались «национально сознательными» деятелями. Поскольку таковых в Закарпатье не хватало, их (преимущественно членов Организации украинских националистов) в большом количестве «импортировали» из Галиции.

С недовольными не церемонились. По краю прокатилась волна арестов. 18 ноября 1938 года приказом Волошина на горе Думен (возле Рахова) был создан концентрационный лагерь. Первый концлагерь в истории Закарпатья. Без судебного приговора бросали туда всех, кого по тем или иным причинам волошинцы считали опасными. Свободы лишали не только оппозиционных политиков и журналистов. За колючую проволоку попадали обычные крестьяне, рабочие, представители интеллигенции, посмевшие нелестно отозваться о новоявленном «вожде» и «отце» народа (так называла «монсеньера» официальная пресса). «Двадцать лет плюрализма и демократии не прошли даром для закарпатцев, — комментируют те события историки. — И когда по селам начали притягивать к ответственности людей только за то, что те критиковали А. Волошина или хвалили Венгрию, — население просто удивлялось. Без всяких юридических «формальностей», в том числе — без суда, человека отправляли в концлагерь только за то, что показался кому-то подозрительным. Такого Закарпатье не знало уже давно».

Кому подражал «монсеньер»? Чьи методы управления копировал? Догадаться не трудно. Снова обращаемся к работам украинских историков: «Слов из песни не выкинешь. Сам Волошин, как и множество его соратников, все больше склонялся к идеологии немецкого фашизма», — констатируют они. По приказу главы автономии в Подкарпатской Руси распространялась «Майн Кампф». В беседе с германским консулом «монсеньер» выражал «свои симпатии фюреру Германии». Как уже отмечалось, деятельность политических партий, кроме волошинской, оказалась под запретом. Но одно исключение все-таки сделали. «Всем гражданам немецкой народности несмотря на их государственную принадлежность, разрешено организовываться в «Немецкую партию» на основах национал-социалистических и организовывать все в этой партии обычные партийные органы, также и носить знаки отличия и знамена со свастикой». Это указание за подписью Августина Волошина было под грифом «совершенно секретно» разослано 2 февраля 1939 года во все структуры власти. В то же время любая антигитлеровская пропаганда строжайше запрещалась.

В таких вот условиях были объявлены и проведены «выборы» в сойм Подкарпатской Руси. Право выдвигать кандидатов имело только УНО. О какой-то альтернативности не могло быть и речи. На 32 мандата претендовало 32 кандидата, список которых был утвержден «монсеньером». Агитация против претендентов не допускалась. Однако и этого показалось мало. Для обеспечения «правильного» результата «выборов» на каждый избирательный участок УНО назначило своего комиссара с неограниченными полномочиями. Комиссары, как сообщала потом зарубежная (американская, венгерская и другая) пресса, получили следующую инструкцию: «Подготовьте группу из определенно наших людей, которая демонстративно начнет голосовать явно «за». Этим она должна повлиять на остальных избирателей. Если это не поможет, пусть станут 2–3 сичевика (члена полувоенной организации «Карпатська Фч», о которой восторженно пишет г-н Петров — Авт.) возле урны и каждому смотрят в руки, кидает ли полный или пустой конверт (пустой конверт означал голосование «против» — Авт.). Но этим еще не обеспечится успех выборов. Люди могут и явно голосовать пустыми конвертами. Тут и террор не поможет. Поэтому имеете тут столько-то конвертов с кандидатами. Вы обязаны придумать способ, как избирательную комиссию куда-то послать на минуту, тогда поменять конверты в урне. Можете также сфальсифицировать протокол выборов. Вы, господин комиссар, лично отвечаете за выполнение этого задания».

Стоит ли удивляться, что по официальным данным УНО получило 92 % голосов? Даже нынешние «национально сознательные» (повторим это еще раз) историки признают: «Выборы в Сойм Карпатской Украины 12 февраля 1939 года были проведены с целым рядом юридических нарушений, а их результаты сфальсифицированы». Любопытный штрих к общей картине: на следующий день после голосования в окружную администрацию прибыла делегация из села Заречье (Иршава). «Как же так? — спрашивали крестьяне. — Мы все голосовали пустыми конвертами, а в результате — только несколько голосов «против».

Но на недоуменные вопросы избирателей власти отвечать не собирались. Все кандидаты были объявлены «избранными». Они-то, собравшись через месяц на первое и единственное заседание сойма, провозгласили «независимость Карпатской Украины», избрав ее президентом Августина Волошина. Г-н Петров пишет о «чисто легитимном характере» происшедшего. Прав ли он? Думается, читатели могут сделать выводы сами.

Как же тогда объяснить нынешнее возвеличивание «монсеньера»? Ведь ужгородцы, возвращающие, по словам г-на Петрова, «из забытого прошлого доброе имя своего славного земляка» — это реальность. И улицу в честь него назвали. И институт. И мемориальную доску повесили. И даже памятник соорудили.

Объяснение всему одно. Так уж повелось у нас еще с советских времен, что различных исторических деятелей часто оценивают не по их делам, а по лозунгам, которыми они прикрывались. Волошин насаждал в Закарпатье модную ныне «украинскую национальную идею». Насаждал силовыми методами. Но ведь не секрет, что и сегодня определенная часть украинского политического бомонда желает насаждать эту же идею теми же методами. Они-то и тянут на исторический пьедестал одиозную фигуру «монсеньера». Впрочем, тянут, наверное, по недоразумению. Ибо не был Августин Волошин сторонником построения именно независимого украинского государства.

Опасаясь остаться со своим народом один на один, к независимости он не стремился. «Монсеньер» постоянно искал поддержки из вне. Сначала в Праге, перед политиками которой всячески угодничал. (Одно время он даже доказывал, что закарпатские диалекты к чешскому языку ближе, чем к украинскому, и, значит, край должен быть в составе Чехословакии, а не Украины). Когда выяснилось, что дни чехословацкого государства сочтены, Волошин откровенно переориентировался на гитлеровскую Германию (со спецслужбами которой, судя по всему, поддерживал контакты давно). «Монсеньер» настойчиво добивался установления над Подкарпатской Русью германского протектората. Однако Гитлер, заинтересованный в союзе с венгерским диктатором Хорти, предпочел «подарить» край последнему. Волошин же не нашел общего языка с венграми. И потому обратился в Бухарест. «Монсеньер» готов был отдать Закарпатье Румынии при одном условии: если его самого оставят во главе администрации. Но румыны не пошли на конфликт с Хорти.

И вот тогда (только тогда) волошинский режим провозгласил независимость Подкарпатской Руси, переименовав ее в Карпатскую Украину. Разумеется это был фарс. Венгерская армия уже вторглась в Закарпатье. Противостоять ей не было никакой возможности. И «монсеньер», и «депутаты» сойма прекрасно понимали, что их «государство» просуществует не более нескольких часов. Так и случилось.

Что было дальше? Г-н Петров пишет, что после провозглашения Карпатской Украины Волошина «интернировали в Прагу». Это не совсем так. Объявив себя президентом, «монсеньер» тут же сбежал в Румынию. Оттуда перебрался в Югославию. Затем в гитлеровскую Германию. Он мог уехать в любую страну, но предпочел служить «великому фюреру». Некоторое время Волошин пребывал в Берлине. Потом уехал в оккупированную нацистами Прагу. Никто его там не интернировал. «Монсеньер» работал в Украинском вольном университете (УВУ). Когда Германия напала на СССР, он обратился к Гитлеру с письмом, скромно предлагая себя на пост президента занятой немецкой армией Украины. Заодно советовал фюреру ликвидировать на Украине Православную Церковь и заменить ее католической (тайная мечта многих украинских «патриотов»). Но, как известно, у Гитлера были иные планы.

В большую политику «монсеньера» не вернули. Он продолжал работать в УВУ. Дослужился до должности ректора (что вряд ли было возможно без согласия оккупационных властей). Перед приходом советской армии мог выехать на запад. Делать этого не стал. И здесь возникает очень интересный вопрос: «Почему?». Волошину было хорошо известно, что ожидает даже рядовых фашистских пособников. Он же был не рядовым. И, тем не менее, остался. В чем же причина этого явно самоубийственного решения?

Как ни крути, а трудно отделаться от мысли, что кроме Гитлера «монсеньер» служил еще одному хозяину — спецслужбам СССР. Само по себе такое предположение не столь невероятно, как может показаться на первый взгляд. Известно, что с ГПУ-НКВД-МГБ сотрудничали многие деятели украинского движения (одно время даже такой вроде бы непримиримый враг большевиков, как Евген Коновалец). В Подкарпатской Руси советская разведка еще до войны сплела густую сеть. В нее вполне мог попасть и Волошин.

Подтверждается эта версия деталями ареста «монсеньера». Первый раз СМЕРШ арестовал его почти сразу после взятия Праги советскими войсками. Но. После беседы Августина Волошина не только выпустили, а и отвезли на машине домой и даже выдали своеобразную «охранную грамоту», гарантировавшую от недоразумений с новыми властями. Что сказал «монсеньер» контрразведчикам? На кого сослался? Этого мы, вероятно, никогда не узнаем. Факт, однако, остается фактом: Волошина сразу освободили, что в то время случалось не часто.

И все-таки через несколько дней его арестовали во второй раз. Местным смершевцам как раз хватило времени, чтобы связаться с Москвой и навести необходимые справки. Возможно, вербовавшие и курировавшие когда-то «монсеньера» чекисты оказались «врагами народа» (очень распространенный случай в сталинских органах безопасности). Может быть, спецслужбы просто решили избавиться от ставшего не нужным сексота. А, может быть, имела место какая-то очередная тайная операция.

Арестованного отправили в Москву. Там он, согласно официальной версии, умер от паралича сердца. Как было на самом деле? Кто знает?

1. Болдижар М.М. Краю мій рідний. Науково-популярні нариси з історії Закарпаття. Ужгород.1998.

2. Вегеш М. До питання про діяльність першого автономного уряду Подкарпатської Русі (11–26 жовтня 1938 р.). // Науковий вісник Ужгородського університету. Серія історія. Випуск 2. 1998.

3. Вегеш М.М., Задорожний В.Є. Карпатська Україна в 1938–1939 рр.: деякі аспекти соціально-економічного і політичного розвитку.// Український історичний журнал. 1995. № 2.

4. Йосипенко В. Зимові сутінки червневих днів. Деякі подробиці перебування Августина Волошина в Лефортово. // З архівів ВУЧК-ГПУ-НКВД-КГБ. 1994. № 1.

По-видимому, необходимо уточнить сразу: особ, о которых пойдет речь ниже, неизвестными можно назвать только условно. Вообще-то, персоны они известные. А вот их украинизаторская деятельность — это для широкой публики тайна покрытая мраком. Ну, не говорят нынешние украинские «национально сознательные» деятели о своих предшественниках, своих подлинных духовных родителях! Не говорят, наверное, из скромности. Хотя родство (духовное) прослеживается тут явственно. Те, кто уже в наше время запрещал демонстрацию на Украине фильмов на русском языке, вытеснял этот язык из системы образования, боролся с «засильем» русскоязычной печатной продукции и т. п., всего лишь продолжали начатое другими. И потому не лишним будет об этих других вспомнить.

Роль Лейбы Бронштейна (таковы настоящие имя и фамилия теоретика мировой революции) в украинской истории освещается ныне совершенно неверно. В сочинениях современных авторов можно прочитать будто бы он выступал против независимости Украины, враждебно относился к украинизации и т. д. В отечественных СМИ под видом подлинного документа уже многократно публиковалась так называемая «Инструкция Троцкого коммунистическим агитаторам, отправляющимся на Украину». Состряпанная петлюровскими пропагандистами, примитивная фальшивка изображала одного из вождей большевизма русским патриотом(!), вынашивающим планы порабощения украинцев в интересах России. Тогда, в период гражданской войны, подобные топорно сработанные «изделия» являлись делом обычным. Их охотно использовали и красные, и белые, и все прочие, справедливо полагая, что в обстановке массового психоза многие поверят агиткам и такого качества (а на сочинение лучших не хватало ни времени, ни сил). Но, кажется, только у нас сие пропагандистское варево до сих пор выдается за правду.

На что рассчитывают сегодняшние публикаторы подложных «секретных материалов» (случай с «Инструкцией Троцкого» не единичен) — сказать трудно. Принимают ли они за идиотов своих читателей или сами являются таковыми — выяснение этого выходит за рамки книги. Возвращаясь же к освещению деятельности Льва (Лейбы) Давидовича стоит отметить, что он вовсе не являлся противником убеждений, называемых «украинской национальной идеей». Скорее, его можно назвать борцом за торжество этой идеи. Доказательств тому предостаточно.

Еще в начале 1918 года, проводя в Брест-Литовске мирные переговоры с Германией, народный комиссар по иностранным делам Троцкий добровольно признал делегацию самопровозглашенной Украинской народной республикой (УНР) представительницей самостоятельного государства. Без такого признания немцы отказывались (да согласно нормам международного права и не могли) допустить украинских дипломатов к участию в переговорном процессе. Благодаря же Льву Давидовичу допустили. В результате — посланцы Центральной Рады, заключив с Германией и ее союзниками договор, пригласили немецкие и австрийские войска на Украину, чем обеспечили на какое-то время существование УНР. И сколько бы потом участвовавший в переговорах немецкий генерал Макс Гофман ни хвастался, что это он «выдумал Украину», без содействия советского наркома ничего бы у него не получилось.

Если же позднее Троцкий пытался заменить центральнорадовских эмиссаров в Брест-Литовске делегатами марионеточного «рабоче-крестьянского правительства Украины», то объяснялось это не покушением на независимость новой страны, а слишком уж вызывающим поведением горе-дипломатов УНР.

Симпатизировал Лев Давидович «украинской национальной идее» и в дальнейшем. В 1919 году его доверенные лица вели переговоры о союзе против белогвардейцев с посланцами Симона Петлюры. Договорились, что представители последнего войдут в состав возглавляемого Троцким Реввоенсовета. Но переговоры не успели закончиться из-за выявившейся политической и военной несостоятельности петлюровщины. От такого союзника большевики отказались за ненадобностью, тем более, что ситуация на фронте изменилась в их пользу. В отместку петлюровцы и сочинили вышеупомянутую фальшивку.

По окончании гражданской войны Лев Давидович активно поддержал политику украинизации. Выступая в апреле 1923 года на VII конференции Коммунистической партии (большевиков) Украины он требовал украинизировать все, что возможно, не боясь перегибов. По мнению Троцкого (ссылавшегося, кстати сказать, на Владимира Ленина, придерживавшегося аналогичных взглядов), следовало сознательно ущемлять русский язык, нарушать национальное (и языковое) равноправие в пользу «ранее угнетенных народностей». Таким образом, уверял он, большевики привлекут на свою сторону угнетенные народы всего мира и смогут добиться победы мировой революции. «Говорят: «недосол на столе, пересол на спине», — заявлял Лев Давидович. — Нужно сказать наоборот: пересол — это ничего, а недосол, он отобьется на спине партии. Вот почему мы поставили национальное дело в повестку дня партии! Вот как нужно решать национальный вопрос с точки зрения коммунистической революции!»

В последующие годы «вечный революционер» пошел еще дальше. Оказавшись в эмиграции, он открыто выдвинул лозунг выхода Украины из Советского Союза, создания самостоятельного украинского государства. «Независимость Украины ныне неразрывно связана с программой пролетарской революции», — писал Троцкий и провозглашал: «Да здравствует независимая советская Украина!» Этим убеждениям он оставался верен до самой смерти.

И еще одно. Будучи (с 1918 по 1925 год) наркомом по военным делам Лев Давидович разработал программу национально-войскового строительства в СССР. В соответствии с ней вооруженные силы страны не были бы едиными, а состояли из национальных армий входивших в Союз республик. В таком виде, считал нарком, их удобнее использовать для (опять же) мировой революции.

Однако этим планам решительно воспротивился Иосиф Сталин, опасавшийся, что отсутствие общесоюзной армии подорвет единство государства. Программу так и не воплотили в жизнь, а ее разработчика вскоре убрали из военного ведомства.

Помнится, в последние годы существования СССР советскую армию у нас часто обвиняли в том, что она являлась «мощным средством русификации украинцев». Можно уверенно утверждать: если бы в 1920-х годах во внутрипартийной борьбе победил не Сталин, а Троцкий — «мощного средства русификации» просто не было бы. Впрочем, в случае победы Льва Давидовича и сам Советский Союз вряд ли просуществовал бы долго.

И о Лазаре Моисеевиче сегодня всей правды не говорят. Украинизаторские заслуги Кагановича современные «национально сознательные» деятели, как правило, замалчивают. Хотя, в то же время, усердно подражают ему. Проклятия в адрес русского языка как «языка угнетения украинцев», стоны о «русификации», маниакальный поиск «антиукраинских сил», методичные попытки превратить русскоязычных жителей страны в граждан второго сорта — все это заимствовано нашими профессиональными «патриотами» из времен правления в Украине «железного Лазаря». Регулярно высказываемые требования — создать специальный правительственный орган для контроля за повсеместным внедрением государственного языка — навеяны той же эпохой (за образец берется учрежденная тогда Всеукраинская комиссия по украинизации). Даже недавние попытки реформировать правописание сводятся, в основном, к возврату к грамматическим нормам, придуманным при Кагановиче. Одним словом, для теперешних украинизаторов Лазарь Моисеевич стал как бы путеводной звездой. И это вполне логично.

Заняв в апреле 1925 года должность генерального секретаря ЦК КП(б)У Каганович старательно взялся превращать вчерашнюю Южную Русь в «национально сознательную» Украину. Всем служащим предприятий и учреждений было предписано отказаться от русского языка и перейти на украинский. Замеченные в «отрицательном отношении к украинизации» немедленно увольнялись (в данном случае не требовалось соблюдения трудового законодательства). Исключений не делали и для предприятий союзного подчинения. В приказном порядке украинизировались пресса, издательская деятельность, радио, кино, театры, концертные организации. Вывески и объявления запрещалось даже дублировать по-русски. Ударными темпами переводилась на украинский язык система образования. Только на этом языке разрешалось вести педагогическую и научно-исследовательскую работу. Несогласных с украинизаторскими мерами объявляли «великодержавными шовинистами», приравнивая к «классовым врагам пролетариата».

Особую ненависть вызывали у Лазаря Моисеевича русскоязычные представители коренного населения. Он считал возможным сохранить право на пользование русским языком (и то лишь в некоторых случаях) только за проживавшими в УССР выходцами из Великороссии. На украинцев же (до революции называвшихся малорусами и составлявших вместе с великорусами и белорусами единую русскую нацию) компартийный лидер приказал «со всей силой нажимать в деле украинизации». Для этого генсек ЦК КП(б)У пригласил себе в помощь более 50 тыс. «сознательных украинцев» из Галиции, расставив их на многих ключевых постах в сфере образования и культуры. Всякое сопротивление украинизаторам жестоко подавлялось.

Сделанное с Украиной при Кагановиче переоценить невозможно. Именно при нем украинский язык утвердился в республике в статусе государственного. Этот язык не любили, не признавали родным, но учить и употреблять его вынуждены были все. «Ни одна демократическая власть не достигла бы либеральными методами таких успехов на протяжение такого короткого промежутка времени» — признает современный «национально сознательный» публицист. И здесь с ним сложно не согласиться.

И впоследствии, переехав в июле 1928 года в Москву, заняв там пост секретаря ЦК ВКП(б), а затем и члена политбюро ЦК ВКП(б), Лазарь Моисеевич продолжал пристально следить за событиями в Украине, при необходимости вмешиваясь в них. Местные коммунисты прислушивались к его указаниям и, прославляя «ту величайшую работу вокруг проведения ленинской национальной политики, которую украинская парторганизация проводила под руководством т. Кагановича», эту работу продолжали. Продолжают ее и теперь. Хотя нынешние продолжатели и подражатели «железного Лазаря» числятся в других партиях.

Этот деятель в роли самостоятельного политика мог проявлять себя лишь на протяжении нескольких месяцев после смерти Сталина — с марта по июнь 1953 года. Но и за столь короткий срок он сделал немало. В том числе и на Украине.

Украинской ССР Лаврентий Павлович уделял особое внимание. Возглавив министерство внутренних дел СССР, он распорядился приостановить все боевые операции против бандеровского подполья. Официально это объяснялось необходимостью захвата бойцов УПА живыми для получения от них информации и для пропагандистских акций. На практике указание Берии привело к почти полному прекращению борьбы с вооруженным противником.

Дальше — больше. Глава силового ведомства затеял доукомплектование органов госбезопасности (их подчинили МВД) в западных областях местными уроженцами. Составили список кандидатов в чекисты. И хотя большинство из них прямо или косвенно были связаны с бандеровцами, Лаврентий Павлович приказал данное обстоятельство игнорировать. Можно представить, во что превратились бы силовые структуры, «усиленные» таким пополнением.

А Берия не остановился и на этом. Как влиятельный член президиума (так одно время называлось политбюро) ЦК КПСС, он выступил с инициативой кардинального изменения политики в Западной Украине. По подготовленной Лаврентием Павловичем докладной записке в мае 1953 года президиум принял специальное постановление «О политическом и хозяйственном положении западных областей Украинской ССР».

Постановление решительно осуждало «грубое искривление ленинско-сталинской национальной политики» в западноукраинском регионе, в частности — «бессмысленное применение репрессий», «вредную политику» выдвижения на руководящие посты выходцев из других (незападных) областей УССР, «недооценку политического значения преподавания в вузах Западной Украины на украинском языке» и т. п. Отдельным пунктом предусматривалось провести пленумы обкомов и горкомов КПУ, на которых следовало «обговорить это постановление ЦК КПСС и докладную записку тов. Л.П. Берии».

Результатом партийных директив стал новый виток гонений на русский язык. Причем не только в западных областях, а и по всей республике. Начали с вузов. Там (в отличие от начальной и средней школы) для укрепления связей с научными центрами других союзных республик наряду с украинским широко использовался и русский язык. Как считал Лаврентий Павлович, использовался слишком широко. Допустившие преподавание на русском языке ректоры вузов (например, Киевского университета) подверглись резкой критике. Учебный процесс вновь должен был стать исключительно украиноязычным.

Но тотальной украинизацией высшего образования ограничиваться не собирались. Назначенный по протекции Берии на пост первого заместителя председателя Совета министров УССР Александр Корнейчук (известный писатель), выполняя указание своего покровителя, потребовал, чтобы «украинский язык стал в полном понимании этого слова государственным языком». Корнейчука энергично поддержали два других ставленника Лаврентия Павловича на Украине — министр внутренних дел УССР Павел Мешик и его заместитель Соломон Мильштейн.

Помимо прямого наступления на русский язык, практиковалось назначение на ответственные посты (особенно в сфере науки и культуры) представителей западноукраинской интеллигенции. И, вновь-таки, власти закрывали глаза на то, что новоназначенные сочувствовали системе взглядов, по тогдашней терминологии называвшейся «украинским буржуазным национализмом». Внимательно следившие за происходившим деятели украинской эмиграции пришли к выводу, что в УССР возвращается эпоха 1920-х годов.

А тем временем Берия готовил восстановление в Западной Украине греко-католической (униатской) церкви, насильно распущенной в 1946 году. Главу униатов митрополита Иосифа Слипого по приказу Лаврентия Павловича освободили из концлагеря и привезли в Москву. С церковным иерархом провели переговоры и, в обмен на обещание лояльности, разрешили ему вернуться во Львов для восстановления греко-католических приходов. Сотрудникам госбезопасности было дано указание прекратить всякую разработку функционировавших в подполье остатков униатских общин.

Кроме того, на переговоры в Москву доставили захваченного ранее в плен президента «Украинской головной вызвольной рады» (политической структуры при УПА) Кирилла Осьмака. Берия стремился к примирению с Организацией украинских националистов, подготавливал широкомасштабную амнистию членов ОУН, массовое возвращение их на Украину. Было приостановлено исполнение смертных приговоров, уже вынесенных боевикам УПА советскими судами.

Но и это еще не все. Планировалось отправить за границу сестер Степана Бандеры (ранее арестованных, а теперь освобожденных из мест лишения свободы и также доставленных в Москву). Через них Лаврентий Павлович намеревался войти в тайный контакт с вождем ОУН(б). Только крушение Берии сорвало эти планы.

Был ли он заговорщиком? Являлся ли чьим-то агентом? Эти вопросы остаются дискуссионными. Несомненно одно (на что уже обратили внимание многие): план, по которому Михаил Горбачев осуществлял перестройку, в общих чертах был намечен еще Лаврентием Берией. Чем закончилась для СССР реализация этого плана — общеизвестно. Но, как говорится, это уже другая история.

Такие вот украинизаторы были в прошлом. Вряд ли в своих действиях они руководствовались любовью к Украине. Скорее, их поступки диктовались ненавистью. Дикой, переполнявшей всех троих ненавистью к исторической Руси. Вероятно, та же ненависть (хотя, может быть, просто глупость) движет и сегодняшними украинизаторами. Напрасно они (сегодняшние) пытаются провозгласить духовным вождем Тараса Шевченко. Будучи жертвой обмана (он свято верил фальшивой «Истории русов») Тарас Григорьевич допускал, иногда, «антимоскальские» высказывания. Он, возможно, завидовал некоторым русским писателям. Но при этом все-таки не отделял себя от русской культуры. Шевченко называл Алексея Кольцова «поэтом нашим», а Михаила Лермонтова — «наш великий поэт». На русском языке писал он свою прозу, некоторые поэтические произведения, «Дневник». Тарас Григорьевич пытался (пусть и неудачно) занять место в русской литературе.

Ныне же русская литература объявлена «иностранной». Пушкин, Лермонтов, Тургенев, даже Гоголь именуются «чужими» писателями и поэтами. Их произведения изучают в украинском переводе. Русский язык пытаются вытеснить отовсюду. Разве это выполнение заветов Шевченко? Однозначно — нет. Происходящее больше напоминает указания Троцкого («лучше пересолить, чем недосолить»), Кагановича («со всей силой нажимать…»), украинизацию по-бериевски. И потому — не «батько Тарас», а «батько Лейба», «батько Лазарь», «батько Лаврентий» являются отцами современных «национально сознательных». Злобным русофобам нашего времени есть с кого брать пример. Дело Троцкого-Кагановича-Берии продолжается их духовными детьми, прочно обсевшими все структуры власти в стране.

В заключение — цитата из Библии. «Всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые, — говорится в Евангелии от Матфея. — Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые». Можно ли Льва Троцкого, Лазаря Кагановича, Лаврентия Берию признать положительными персонажами отечественной истории? Если — да, тогда и принудительная украинизация (плод их деятельности) — благо. А значит указанным деятелям нужно ставить памятники, называть улицы и учреждения их именами, создавать музеи. Возможно, стоит даже посмертно присвоить им почетное звание «Герой Украины». Присвоил же Виктор Ющенко такое звание Роману Шухевичу, призывавшему вырезать половину населения Украины, чтобы насадить «национальное сознание» в другой половине. А эти чем хуже?

Но, повторюсь, все это нужно делать, если признавать их положительными героями. А если нет — нет.