Готика загадочного мира Лабиринта, рождающего чудовищ, мир поэтичной рыцарской легенды, напряженного фантастического боевика, стремительной и озорной космической оперы: едва ли не все мыслимые фантастические жанры уместились под обложкой сборника Павла Молитвина, автора широко известного романа «Спутники Волкодава».
Широковым-Гуровым-Машинистовым с любовью и уважением
Белый потолок то приближался ко мне, то снова уходил вверх. Ровно жужжала лампа дневного света. Ветер дул сильными порывами через равные промежутки времени, и казалось, это не ветер шумит под окнами, а морской прибой. Но откуда здесь взяться прибою?
Я попытался вспомнить, как сюда попал, но не смог. Попробовал пошевелить головой — она не поворачивалась. Повел глазами — в поле зрения попал только побеленный потолок и верхняя часть стен. Интересно знать, где я, что я и зачем? Хорошо хоть я понял, что прибоя здесь быть не может, значит, нет и моря. А что есть?
Потолок приблизился к моим глазам, и вместе с ним приблизилась лампа дневного света. Но жужжать громче не стала. Я прищурился, а потом совсем закрыл глаза — лампа светила слишком сильно.
Небритый мужчина в голубой пижаме навис надо мной и спросил:
— Ну как, ожил?
Ожил я только после его вопроса. Разлепил губы, однако ответить не сумел. Надо было сказать «да», но язык не хотел шевелиться.
— Гляделки смотрят, значит, живой, — сказал мужчина в пижаме и уплыл от меня далеко-далеко, будто я смотрел на него в перевернутый бинокль. Я прикрыл и открыл левый глаз — подмигнул — пусть знает, что я ценю его юмор. Перевернутый бинокль — это как раз то, чего мне не хватало.
Ветер за окном шумел все так же порывисто. Я представил белое морозное небо, и мне стало холодно. Мне хотелось на юг, под теплое солнце, под синее небо, к зеленому морю, на берегу которого высятся скалы, похожие на застывших великанов, растут кипарисы и пирамидальные тополя. И чтобы не холодный ветер баюкал меня, а рокот белопенного прибоя.
— Открой глаза, друг! — позвал хриплый голос.
Глаза открывать не хотелось — берег зеленого моря искрился передо мной уже вполне отчетливо. Однако, привыкнув откликаться на призывы друзей, я сделал усилие и разлепил веки.
— Ну вот, видишь! А ты говорила, не глядит! — сказал все тот же хриплый голос. — Надо только слова найти правильные. Спросила бы его: «Хочешь выпить?» — он бы и заговорил. А если бы рюмку поднесла, так и руку бы протянул.
— Хватит тебе, Петрович. Человек, того и гляди, кончится, а ты все со своими прибаутками! — сердито произнес девичий голос откуда-то издалека.
— Эх, Верунчик! А как зачехляться-то, если не с прибаутками? — сказал весельчак грустно. И, помолчав, добавил: — Жаль, он тебя не видит, а то бы мигом вскочил.
— Да ну тебя!
— Правильно Петрович говорит. На хорошую девицу мужику глянуть — лучшее лекарство, — поддержал хрипатого гудящий бас. Словно в большой колокол над ухом ударили.
— Трепачи! Я вам покажу девицу!
— Это Виктор не о тебе — это он вообще, — захрипел, оправдываясь, Петрович.
— Хватит зубы-то скалить. И не говорите под руку — мне ему еще лекарство ввести надо.
И снова потолок закачался у меня перед глазами. Приблизился, а потом стал удаляться, раздаваться вширь, пока не превратился в белое холодное небо.
Проснулся я от шума прибоя. Ветер не может так шуметь: длинный, усиливающийся с каждым мгновением шорох, и тяжкий вздох — удар о берег. Снова нарастающий шорох, и снова вздох.
Некоторое время я неподвижно лежал, прислушиваясь и принюхиваясь. Шумело, безусловно, море. Пахло тоже море: рыбой, соленой водой, водорослями, гниющими под солнцем, дальними странами. Я открыл глаза.
В хижине было сумрачно. Свет проникал только через щели в тростниковых стенах и приоткрытую дверь. Я скинул дерюгу, служившую мне одеялом, и сел, подобрав под себя ноги. Лоскутья выцветшей материи на стенах, обрывки веревок на крестовине, привязанной к столбу посреди хижины, земляной пол. Справа от двери еще одна постель — такая же, как подо мной, грубого плетения циновка из тростника, прикрытая куском дерюги. Около циновки несколько кривобоких глиняных горшков и темный металлический кувшин с рельефным орнаментом вокруг горловины.
Я осмотрелся в поисках одежды и обнаружил лежащие рядом с постелью короткие — до колен — сильно застиранные холщовые штаны. Поднялся и натянул их на себя — великоваты. Снял с крестовины одну из веревок и опоясался ею — в самый раз: можно выходить в люди.
Едва я вышел за порог хижины, в глаза мне ударил яркий свет. Солнце стояло прямо над головой. Зажмурившись, я отступил назад, подождал, пока глаза привыкнут к слепящим лучам, и лишь тогда вышел из тени.
Я стоял на каменистом, поросшем чахлыми корявыми сосенками берегу, вдоль кромки которого тянулся гигантский песчаный пляж, усеянный черными камнями, а за ним до самого горизонта простиралось зеленое море. Я безотчетно сделал несколько шагов вперед и обнаружил, что пляж вовсе не безлюден, как мне сперва показалось. Метрах в трехстах слева от меня, около темного камня, одиноким зубом торчащего из песка, сидел человек и что-то готовил на костре. Ветер дул с моря, и голубоватый дымок от костра был почти не виден — стлался по песку и пропадал в нагромождениях валунов, за которыми песчаный пляж переходил в редкий лесок.
Заметив человека у костра, я понял, что хижина, в которой я очнулся, по-видимому, принадлежит ему, и элементарная вежливость требует от меня первым делом засвидетельствовать хозяину свое почтение, а заодно можно попытаться выяснить, каким образом я здесь очутился.
Пройдя полпути, я в знак приветствия помахал человеку рукой, предполагая, что если он хочет меня видеть и уже заметил, то сделает то же самое. Впрочем, не заметить меня на пустынном берегу было трудно, тем более что незнакомец — мне это было отчетливо видно — сидел спиной к морю. Однако он не только не подал мне ответного знака, но даже не шелохнулся. Я снова помахал ему рукой, но тот по-прежнему оставался недвижим. Предположив, что у него случилась какая-то неприятность, я направился к костру.
Вскоре я приблизился настолько, что мог отчетливо разглядеть хозяина хижины. Это был костлявый коричневокожий старик с длинной узкой головой, едва прикрытой клочьями белесых волос. Нас разделяло метров десять, и я, решив, что на таком расстоянии незнакомец должен не только видеть, но и отлично слышать меня, бодро крикнул:
— Э-ге-гей, человече! Добрый день!
Старик посмотрел на меня безучастным взглядом, покачал головой, словно отвечая собственным мыслям, и продолжал помешивать ложкой в медном котелке, стоящем на огне.
Видя, что старик не обращает на меня внимания, я стал молча его рассматривать. Он был совсем дряхл, кожа его напоминала крафт-бумагу, намочив которую аккуратно наложили на скелет: высохнув, она плотно облепила его, залоснилась на выступах и образовала складки-морщины над пустотами. Одеяние моего благодетеля состояло из короткого холщового плаща, скрепленного на правом плече позеленевшей медной пряжкой в виде черепахи, и штанов, формой и размером напоминавших найденные мной в хижине. Только стянуты на впалом животе старика они были не веревкой, а кожаным пояском. Щербатой деревянной ложкой старик помешивал густое темное варево. Оно пузырилось и булькало, распространяя вокруг запах рыбы и каких-то неизвестных мне специй. Ни запах, ни вид варившейся в котелке похлебки не внушали доверия, и все же я ощутил легкий голод.
— Добрый день, — еще раз поприветствовал я старика, подойдя к нему на расстояние вытянутой руки. — Я проснулся в хижине, а вокруг — никого. Тогда я отправился искать приютившего меня человека и увидел вас. Вы не возражаете, если я некоторое время попользуюсь вашими штанами?
Старик поднял на меня бесцветные глаза и кивнул:
— Садись.
Я опустился рядом с ним на песок, прислонившись спиной к теплому камню.
— Сейчас будет готово, — сказал старик и, казалось, тут же обо мне забыл. Он продолжал механически помешивать свое варево, но глаза его при этом были устремлены вдаль, на скалы, почти отвесно поднимающиеся за лесом и подернутые сейчас облачной дымкой. Глаза его смотрели на скалы, но видели ли они что-нибудь? Сомневаюсь.
Наконец старик вышел из оцепенения, зачерпнул ложкой похлебку и поднес к губам. Попробовал, поморщился, поддел дужку котелка и, сняв его с камней, поставил между нами. Не поднимая на меня глаз, он склонился над дымящимся варевом, неторопливо похлебал сам, постоянно морщась и вздыхая, и протянул ложку мне.
Обжигающая похлебка оказалась довольно приятной на вкус, хотя по виду больше напоминала кашу.
— Снизу не черпай, там кости, — прошамкал старик, заметив, что я тщетно скребу по дну котелка в поисках рыбы.
Голос у него был вялый, лишенный всякой выразительности, а десны голые и розовые, как у младенца, без единого зуба. Таким ртом много не нажуешь, подумал я, вспомнив стариковские вздохи.
Дохлебав варево, я вернул старику ложку, он вытер ее о песок, сунул за пояс и, захватив котелок, побрел к скале. Я чувствовал себя слегка отяжелевшим после еды, но все же поднялся и последовал за ним.
Ушел старик недалеко. Обогнув скалу, он остановился у обращенной к морю пологой ее части и вывалил на камень содержимое котелка. Бурая дымящаяся масса состояла из мелко порубленных корешков и листьев, среди которых белели рыбьи головы и позвоночники.
Старик протер котелок песком и направился к догорающему костру. Я двинулся за ним и почти тут же услышал за спиной пронзительные крики: над скалой кружили крупные серебристые птицы — привыкли, наверно, лакомиться остатками человеческой пищи.
Мне не терпелось поговорить со стариком, но тот как будто вовсе меня не замечал, — по крайней мере, к общению он явно не стремился. Опустившись на прежнее место, он молча уставился на остывающие угли — костер был сложен из тростника и сухих водорослей и прогорел довольно быстро.
«Видимо, разговор придется начинать мне», — подумал я и, поколебавшись, задал мучившие меня вопросы:
— Уважаемый хозяин, не объясните ли вы, как я оказался в вашей хижине? И что это за местность? Убей Бог, не представляю, как я сюда попал!
Придвинув босой ногой непрогоревший сор к углям, старик кашлянул и прошамкал, не отрывая глаз от костра:
— Ты находишься в окрестностях Города Желтой Черепахи.
— Ясно, — сказал я, хотя название города мне ничего не говорило. — Но как я сюда попал, как оказался в вашей хижине?
— Как попал? Как все Приходящие. Рыбаки из деревни Трех Лун подобрали тебя на острове Посещений.
— А как я попал на остров?
— Тебе лучше знать. — Старик склонил голову и прислушался к крикам птиц; они закончили трапезу и теперь, судя по всему, шумно обсуждали, куда лететь дальше.
— Город Желтой Черепахи… Первый раз о таком слышу. Почему он так странно назван и что это за остров Посещений? И кто такие Приходящие?
Старик качнул головой. Он устал и от разговора, и от моего общества.
— Иди в Город. Там ты все увидишь и узнаешь.
— Но я не знаю дороги.
— Иди на север вдоль берега, — старик вытянул узловатый, похожий на сучок палец, — до Западной бухты. Там Гавань. От нее ведет дорога в Город.
— Далеко это?
— Вечером ты подойдешь к Воротам Заката. — Старик закрыл глаза, показывая, что говорить со мной больше не желает.
— Скажите хотя бы, как вас зовут, чтобы я мог вернуть вам штаны.
— Лэй, — ответил старик, не открывая глаз.
— Лэй? Спасибо вам, Лэй, за приют и обед. Я не забуду вернуть вам штаны, — сказал я, поднявшись, и поклонился старику. Но тот, казалось, уже спал. Я повернулся и зашагал в указанном направлении.
— Открыла глазки наша мумия. Проснулся, друг? Не видит. Совсем гляделки мутные. Не жилец, верно.
— А что врачи говорят?
— Да разве они нашему брату что скажут? Все по-латыни норовят, по-латыни. Заморочить голову, задурить. А я так и без всякой латыни понимаю — кончится мужик.
— Молодой хоть, нет?
— Сквозь бинты не поймешь. По тому, что видно, лет сорок пять будет, а то и все пятьдесят.
Слова доносились до меня как из тумана. Я не мог уловить интонацию говорящего, не воспринимал пауз между словами и фразами, и даже общий смысл речи не доходил до меня. Однако я продолжал прислушиваться: мне было приятно, что рядом говорят люди.
— Странно. Ни имени, ни фамилии, ни кто такой. А шофер ничего нового не сказал?
— Шофер-то? Помер вчера шофер. Да и не помер бы — что он скажет? Этот «проголосовал», тот его подобрал. А после столкновения не до портфелей и документов было. Счастье, что этих вытащить успели, пока машина не загорелась.
— Да-а-а. История… Что-то Веру я сегодня не вижу. Вроде бы ее дежурство?
— А что, Виктор, нравится девка-то? Хороша… Зинаида хоть и ничего баба — фигуристая, а против нее крокодил. Ну да и годы у нее еще цветочные. Ты сам-то женатый?
— Был.
— И долго?
— Года полтора.
— А чего так мало?
— Характерами не сошлись.
— Характерами… Все характерные стали. Нет чтобы уступить, подстроиться, простить, не заметить чего — куда там. Каждый норовит свой характер выпятить. Да еще колючки растопырив, чтобы уколоть побольнее. А потом дети сиротами ходят, при живых-то отцах.
— Не заводись, Петрович, нету у меня детей.
— Тебе же хуже. Без детей человек — тьфу — пустоцвет. Эхе-хе. А у мумии-то нашей небось и семья, и жена, и дети есть. Беспокоятся, должно быть, где их папаня. А папаня вот он, вжухался в историю, — ни имени, ни фамилии.
— Может, установят еще.
— Может. Только он к тому времени скорее всего зажмурится и в землю ляжет.
Сначала я увидел только нагромождение черных камней, и лишь когда между ними мелькнул прямой белый парус, понял, что это и есть Гавань. Вход в нее обрамляли отвесно вздымавшиеся из воды утесы. Волны так бурлили и пенились у их подножия, что вода, казалось, кипит в узком проливе. Белая пена хлопьями оседала на черном базальте и, не задерживаясь, сползала вниз, чтобы через секунду снова вознестись к небу. Плыть сквозь такой ад было сущим безумием, однако именно туда и направлялся корабль.
При каждом порыве ветра парус надувался и тут же бессильно опадал — корабль продвигался медленно, несмотря на то что гребцы дружно работали веслами. Кроме того, он постоянно менял курс — лавировал между невидимыми с берега, но известными капитану подводными рифами. Наверно, поэтому я оказался в бухте намного раньше парусника и успел хорошо ее рассмотреть.
В плане бухта напоминала сапог: носом его был пролив, в котором кипел прибой, а голенищем — сама бухта, вытянутая с юга на север. Южный берег, на который я вышел, представлял собой галечный пляж. Восточный мало чем отличался от южного. Гавань располагалась в северной части бухты, лучше всего укрытой от ветра и волн. Издали мне были видны два приземистых серых здания с плоскими кровлями и массивными прямоугольными колоннами. Фасады их выходили на набережную, выложенную замшелым, грубо обтесанным камнем. Позади зданий высились развалины квадратной башни, едва различимые на фоне вздымающегося к небу темного утеса. Его пологие отроги отгораживали бухту от моря и прикрывали от западных ветров.
Вид передо мной открывался замечательный, но рассмотреть местность подробнее я не успел: внимание мое привлекли люди, стоявшие на восточном берегу бухты и ожидавшие появления паруса.
Мужчины были одеты так же, как Лэй, а женщины — в короткие холщовые платья в виде мешков с дырками для головы и рук. В толпе яркими пятнами выделялись несколько человек, на которых были однотонные цветные штаны и плащи. На головах их красовались приплюснутые шапочки, и, в отличие от остальных, они были обуты в сандалии.
В первый момент я не заметил ничего странного в поведении собравшихся на берегу людей — удивило меня разве что отсутствие детей. На такое зрелище, как вход корабля в бухту, они должны бы слететься, как мухи на банку варенья. Тем более что других кораблей видно не было, и, значит, событие это не такое уж привычное.
По мере моего приближения к ним кое-какие странности все же обнаружились. Мне бросилось в глаза, что люди на берегу не разговаривали, не смеялись, не ругались, не спорили — словно не замечали друг друга. И стояли не группами или парами, как это обычно бывает, а каждый сам по себе. Будто шахматные фигуры, аккуратно помещенные каждая в центр своей клетки. Общее дело — работа, развлечения, ожидание — обычно сплачивает малознакомых и даже совсем незнакомых людей. В толпе всегда найдется человек, знающий больше других, найдется болтун, скептик, весельчак, циник и спорщик. И каждый соберет вокруг себя одного, двух, трех, десять человек. И вот уже разобщенные люди объединяются в группки, каждая со своим лидером, шутом и оппозицией — пусть временные, но коллективы. А тут…
Они стояли одинокие, одинаково скверно подстриженные, непричесанные, в большинстве своем небритые, и на лицах их было одно и то же выражение скучно-терпеливого ожидания. Их было человек восемьдесят, а казалось, множество зеркал отражают одного и того же человека. И даже люди в цветных одеждах, лица которых были более подвижными и оживленными, не могли нарушить унылую монотонность этого сборища близнецов. Слишком мало их было. Присутствие этих людей не только не веселило глаз, но, наоборот, как бы подчеркивало всеобщую одинаковость.
Если бы они время от времени не шевелились, я принял бы их за манекены, но и движения их были странными: замедленными, ленивыми, будто люди делали их через силу, борясь со сном. Но какими бы странными они ни казались, это были люди, и, поколебавшись, я пошел к ним, оступаясь на обкатанных морем голышах. Я привык быть среди людей, и одинокая прогулка по пустынному берегу уже начала тяготить меня. Кроме того, надо же было наконец найти человека, который мог бы объяснить мне, как я сюда попал, что это за место и что мне теперь делать.
Нас разделяло метров двести, когда один из стоявших у самого берега мужчин приставил ладонь козырьком к глазам. Его примеру последовал другой, третий… «Наверно, они увидели корабль», — подумал я и обернулся. В устье пролива действительно появился корабль. Теперь он был отчетливо виден: красно-рыжие низкие борта, приподнятый нос, увенчанный изображением то ли дракона, то ли какого-то иного диковинного зверя с длинной клыкастой мордой и загнутыми назад рожками; мерно поднимающиеся и опускающиеся тяжелые весла, гордо парящий над палубой квадрат паруса. Я уже мог разглядеть, что парус не чисто белый, как мне показалось издали, а украшен эмблемой — черной стрелой, вонзающейся в рыжее солнце.
Корабль казался крошечным на фоне гигантских черных скал, окружавших вход в бухту. Зрелище было замечательное, неудивительно, что оно привлекло на берег столько народа. Я оглянулся, ожидая увидеть на лицах радость, но люди все так же безучастно и равнодушно наблюдали за движением корабля, словно самое интересное еще впереди. Может, так оно и было, но я испытал разочарование. Люди на берегу мне определенно не нравились.
Но вот что-то едва заметно изменилось в выражении их лиц: странная, даже, пожалуй, страшная полуулыбка-полуоскал мгновенно раздвинула множество губ, глаза же смотрели с прежним равнодушием. Я содрогнулся и перевел взгляд на корабль: что обрадовало этих людей-манекенов? Неужели они оценили красоту пейзажа?
Корабль, который должен был вот-вот пристать к берегу, вдруг застыл на месте, будто уперся в непреодолимое препятствие. Корма его опустилась, нос поднялся. Было видно, как суетятся человечки на палубе, как отчаянно гребцы пенят воду веслами, но все впустую. Волна за волной, вырываясь из узкого коридора между скалами и разбиваясь о корму корабля, толкали его вперед, а он лишь вздрагивал, все круче задирая в небо свой резной нос.
Так продолжалось несколько минут, потом команда бросила весла и начала готовиться к эвакуации. Матросы спустили парус и принялись вязать плот: на палубе появилось несколько бочонков, доски, движения людей стали менее хаотичными. А волны все бились и бились о корабль, все ниже опускалась его корма… Вот с нее в воду съехало неуклюжее сооружение, отдаленно напоминающее плот, и тут же на него начали прыгать матросы. Работая короткими досками вместо неуклюжих корабельных весел, они пытались вывести плот из-под ударов волн, подальше от корабля. Это им почти удалось, и тогда остальные члены команды тоже стали прыгать в воду. Но вдруг плот прямо на глазах начал разваливаться, будто кто-то гигантским ножом перерезал сразу все крепежные канаты.
Донесся приглушенный расстоянием и шумом волн крик отчаяния, и в тот же миг корабль, до этого момента словно размышлявший, стоит ли ему тонуть в преддверии гавани, стал стремительно уходить под воду. Несколько мгновений над волнами еще был виден его ростр: казалось, диковинное чудище хочет сделать последний глоток воздуха, последний раз взглянуть на солнце. Потом скрылся и ростр. Однако пять или шесть человек еще качались на воде и, судя по всему, надеялись доплыть до берега.
Потрясенный видом гибнущего корабля, я забыл о стоящих на берегу людях. Что они собираются предпринять для спасения пловцов? Как они отнеслись к разыгравшейся на их глазах трагедии? Почему я не слышу их голосов? Ведь сам я едва сдерживался, чтобы не закричать!
Люди на берегу стояли молча, спокойно. И на губах их блуждала все та же странная улыбка. Они улыбались! Я невольно шагнул к воде.
Они стояли молча и неподвижно, и я не мог понять, чем вызвана их пассивность. Если на корабле были их друзья или даже незнакомые люди, они должны были оплакивать их участь. Если это был вражеский корабль, то почему они безоружны и почему не радуются гибели врагов? Странные люди. Впрочем, я ничего о них не знаю и потому не должен делать поспешных выводов, не должен судить их и тем более бояться. Кроме того, я же видел, что несколько человек, одетых в цветные одежды, выказали явные признаки скорби. Но почему же тогда безучастны остальные?
Не в силах ответить ни на один из этих вопросов, я двинулся к людям. Мгновением позже один из них воздел руки к небу и сказал:
— Слава Желтой Черепахе.
И, словно очнувшись, остальные тоже стали поднимать руки к небу, к плывущему в голубом просторе солнцу.
— Слава Желтой Черепахе.
Они прославляли какую-то Черепаху, но ни один из них не думал о том, чтобы помочь пловцам! Я повернулся к морю — их осталось только четверо…
Только четверым удалось выбраться на спокойную воду, но даже издали было видно, что это сильные пловцы. Эх, будь поблизости лодка или хоть какой-нибудь плотик… Мысль об этих несчастных не давала мне покоя. Я уже сделал десяток шагов к морю, но у самой черты прибоя остановился. Что-то меня удержало. Может быть, молчание стоящих на берегу людей?
Все решил крик, долетевший с моря. И столько в нем было тоски и отчаяния, что у меня сжалось сердце. Один из пловцов исчез, а остальные, не оглядываясь, продолжали плыть дальше, причем, как мне показалось, в ускоренном темпе. Неужели их товарищ утонул?
На пути первого из оставшихся пловцов по воде прошла рябь, и он тоже внезапно скрылся в волнах — словно поплавок, быстро и беззвучно скользнул в глубину. Двое последних разделились, стремясь обогнуть место исчезновения товарища. Видно было, что плывут они теперь изо всех сил. Может быть, здесь водятся акулы? Но где же тогда их знаменитые косые плавники? Почему они не бороздят воды бухты?
И снова с моря донесся крик. Кричал один из пловцов. Выскочив из воды чуть не по пояс, он призывно махнул рукой и тут же скрылся. Вслед за этим из волн показалась голова какого-то морского чудища. Показалась и пропала, будто растаяла на солнце видением из кошмарного сна.
Я застыл на месте, потом попятился от воды. Так вот почему никто не спешил на помощь утопающим, вот почему кричали пловцы и крик их леденил душу!
Четвертый пловец, казалось, смирился со своей участью. Он поплыл заметно медленнее, то и дело поворачивая голову и с ужасом озираясь по сторонам. Наверно, понял, что ему не спастись. Поняла это, очевидно, и тварь, обитавшая в водах бухты. Не прошло и пяти минут, как отвратительная пучеглазая морда с выпяченной нижней губой вынырнула слева от пловца. Потом она скрылась и вынырнула справа. И человек не выдержал. Сделав титаническое усилие, он попытался выброситься на берег, и это ему почти удалось. В толпе кто-то вскрикнул. Казалось, еще секунда — и пловец взмоет в небо… Но вот тело его скрылось, вода над ним сомкнулась. Сейчас, сейчас он вынырнет… Поверхность моря была чистой и спокойной, будто происшедшее мне всего лишь привиделось.
Я долго стоял не двигаясь, пребывая в каком-то оцепенении, а когда пришел в себя, люди начали расходиться. Какой-то человек в алом плаще мрачно смотрел в ту сторону, где совсем недавно трепетал на ветру расписной парус рыже-красного корабля. Все это было похоже на дурной сон, однако мне хотелось поскорее разобраться в происходящем, а для этого необходимо расспросить кого-нибудь из местных жителей. Может быть, достаточно будет двух слов, и все станет на свои места? Может быть, в том, что я здесь видел, нет ничего странного? Предположим, я попал на съемку историко-приключенческого фильма? Хотя нет, не подходит, нет здесь ни оператора, ни соответствующей техники…
Лицо одного из мужчин показалось мне несколько приятнее других, и я направился к нему.
— Объясните мне, Бога ради, что здесь происходит? Почему вы радуетесь гибели этого корабля? Что за тварь плавает в бухте и почему молчат люди? — обратился я к нему. У меня накопилось много вопросов, и я едва сдержался, чтобы не выпалить их все разом.
Мужчина посмотрел на меня пустым, бесцветным взглядом и произнес:
— Ты Пришедший?
Я вспомнил старика Лэя. Что-то он говорил о том, что рыбаки нашли меня на острове Посещений. Кажется, он тоже назвал меня Пришедшим.
— Да.
— Иди в Город Желтой Черепахи.
— Но, может, вы ответите на два-три вопроса? Что это за город, что это за море, чей это корабль?
— Зачем? — едва заметно пожал плечами мужчина и отвернулся.
Галечный пляж опустел, и я решил обратиться к мужчине в алом плаще. Почему-то я был уверен, что это именно он вскрикнул, когда четвертый пловец предпринял попытку выброситься на берег.
— Простите, любезнейший, — окликнул я его сзади.
— Э? — Он резко обернулся и смерил меня пронзительным взглядом.
Лицо у него оказалось живым и приятным. Чуть крупноватый нос и тяжелый подбородок придавали ему важности, а морщинки у глаз указывали на то, что он не прочь посмеяться. На вид ему было лет сорок с небольшим: на висках уже начала пробиваться седина, особенно заметная при его золотистом загаре.
— Видите ли, я здесь недавно, и многое меня удивляет и даже поражает, — начал я, но мужчина сделал останавливающий жест рукой:
— Как тебя зовут?
— Вас интересует мое имя?
— Да, твое имя.
Имя? Я задумался. Имя. Как меня зовут? Имя… Так как же меня зовут? Как меня звали раньше? Кто я такой? Я не знал.
— Ты Пришедший, — сказал мужчина. Я не понял, утверждает он это или спрашивает, и на всякий случай пояснил:
— Рыбаки нашли меня на острове Посещений, но я не совсем понимаю, что это значит.
— О, это значит многое. Но время объяснений еще не пришло. И может быть, никогда не придет. — Мужчина заметил мое недоумение и добавил: — Может быть, в них не будет нужды. Однако, — продолжал он, помолчав, — если они все же понадобятся, я их охотно дам. Когда вернешься из Города Желтой Черепахи, спроси дом Эрфу. Мне нужен толковый помощник, и, чтобы заполучить его, я готов ответить на любые вопросы.
— А что если вы дадите мне некоторые пояснения прямо сейчас? Тогда, возможно, у меня не будет необходимости идти в Город.
— Рано или поздно такая необходимость возникает у всех Пришедших. Так что лучше не тяни время. И постарайся достичь Ворот Заката до темноты.
— Но зачем мне идти в Город?
— Ты увидишь и поймешь там все, что захочешь увидеть и понять.
— Кое-что я здесь уже увидел, и мне это совсем не понравилось.
— Будем надеяться, что остальное понравится тебе больше. Многим, во всяком случае, нравится — это вопрос вкуса.
Ясно было, что ничего стоящего Эрфу мне больше не скажет: видимо, ему нравится говорить загадками. Ну что ж, в Город так в Город.
— А как пройти в Город?
— Дорога начинается от Гавани. Иди, никуда не сворачивая, и да поможет тебе Желтая Черепаха. И помни, до Ворот Заката тебе лучше добраться засветло.
Я кивнул и зашагал к Гавани. Все было по-прежнему непонятно, но утешало хотя бы то, что здесь есть нормальные люди. Они, правда, не хотят разговаривать, но, вероятно, у них есть на это причины. Да и о чем разговаривать с человеком, который не помнит собственного имени?
— Какая вы, Верочка, сегодня нарядная!
— Специально, чтобы вам понравиться, прическу изменила. А где Петрович?
— Наверно, по отделению бродит. Вам распущенные волосы больше идут, чем та прическа — с челкой на глаза.
— Ясное дело. Распущенные волосы всем женщинам идут. Но за ними следить надо, а где на это время взять?
— Уж у вас-то времени нету! Что это вас, кстати, вчера видно не было? Я уж соскучился.
— На свадьбе была.
— На своей?
— Ага.
— И сегодня уже дежурить вышли? Не любите вы мужа.
— Не люблю. Но другого выхода не было.
— Как это?
— Так. Он в положении, на третьем месяце. Ну, хорош трепаться, поворачивайтесь, укол делать буду.
— Ой, Верочка, не надо! Так на чьей же вы свадьбе гуляли?
— На подружкиной. Поворачивайтесь.
— А может, не надо? У меня ведь сегодня праздник.
— Это какой же?
— Я снова вас увидел.
— Ну как вам не стыдно? Это же совсем не больно!
— Кто говорит, что мне не стыдно? Мне стыдно. А вы хотите, чтобы мне еще и больно было! Вы жестокая, Вера. Я и так весь исколот, как подушечка для иголок. Пощадите!
— Нет вам пощады! Да не дергайся ты! Ну вот…
— Что, иголку сломала?
— Согнула.
— И правда. Ну ты даешь! Умираю.
— Виктор! Прекратите прикидываться! Как вам не совестно! Ну ведь не больно же было, а?
— Больно. Несите скорее тазик.
— Зачем?
— Кровь собирать будем. Не пропадать же добру.
— Да ну вас совсем!
— Вера!
— Ну что еще?
— Нет, ничего…
Дорога в Город была вымощена крупным грубо обработанным серым булыжником. Когда-то движение на ней было оживленным — на камнях остались выбоины от колес. Однако времена эти давно миновали — на обочинах выросли молодые деревца, и даже на самой дороге кое-где вылез мелкий кустарник.
Чем дальше я уходил от моря, тем гуще становилась растительность. Редкие чахлые сосенки сменились пышными широколистными кустами и высокими деревьями. У одних листья были длинные, саблеобразные, а у других — как у кленов, и по форме, и по окраске. Часть кроны была у них светло-зеленой, часть — желтой, попадались и ярко-красные, словно нарочно выкрашенные листья. Тут и там сквозь листву проглядывали всевозможные плоды, названия которых я не знал, но по ассоциациям назвал бы хурмой, грушами и даже бананами. Вот только «груши» здесь были почему-то сине-фиолетовые, как баклажаны, «бананы» — малиновые, а «хурма» — от зеленой и лимонно-желтой до красно-коричневой.
Я шел по дороге довольно долго, солнце повисло низко над лесом, а Города все не было. Памятуя наставления Эрфу, я прибавил шагу и начал уже беспокоиться, как вдруг заметил впереди себя человека.
Со спины он был как две капли воды похож на людей, которых я видел на берегу бухты. Мужчина шел медленно, неторопливым размеренным шагом, и это меня приободрило — по-видимому, он рассчитывал попасть в Город до темноты. В руках мужчина держал большой темно-зеленый лист, свернутый кульком, из которого выглядывали местные «груши» и «бананы». Оружия при нем не было, из чего я сделал вывод, что сухопутных монстров в этой местности не водится.
При виде человека первым моим желанием было заговорить с ним, но, вспомнив свои прежние неудачи по части знакомства с аборигенами, я сдержался и молча прошел мимо. И правильно сделал, потому что встреченный мужчина не обратил на меня никакого внимания. Равнодушное выражение его лица при виде меня ничуть не изменилось.
Как бы то ни было, встреча эта меня обрадовала, я умерил шаг и стал с интересом осматривать окрестности. Справа от дороги я заметил заросшую деревьями и кустарником каменную беседку. Минут через тридцать мне попалась вторая беседка, а потом и третья. Они стояли по обеим сторонам дороги и были сильно разрушены временем и наступающим лесом. Кровли провалились, стройные колонны, выточенные из ноздреватого желтого камня, кое-где еще сохранились, но большая часть их превратилась в развалины, едва возвышавшиеся над землей. Корни деревьев выворачивали плиты пола и фундаментов.
Угадать назначение беседок я не мог, но сделаны они были явно раньше, чем серые здания Гавани, и над их созданием работали более умелые мастера. Несмотря на естественное любопытство, я не позволил себе долго задерживаться у живописных развалин и вскоре догнал и перегнал еще несколько мужчин и женщин, направлявшихся к Городу. Каждый из них шел сам по себе, не обращая внимания на других, и каждый нес в кульке из листьев или в грубо сплетенной корзине местные фрукты.
Обгоняя путников, я снова поразился тому, что не вижу среди них детей. Отсутствие их на берегу бухты еще можно было как-то объяснить. Именно как-то, потому что трудно представить, чтобы какой угодно строгий приказ мог удержать мальчишек дома, когда в пустынную гавань входит корабль. Но почему взрослые не берут их с собой в лес на сбор плодов? Уж не говоря о том, что детям такой поход полезен и интересен, они могут оказать в этом деле неоценимую помощь. Разве вскарабкается взрослый туда, куда ловкий пацан взберется без всякого напряжения? Может быть, в Гавани нет детей, но в Городе-то они должны быть, иначе какой же это город?
Тут мысли мои смешались — я увидел Ворота Заката.
Называя так это сооружение, я лишь повторяю чужие слова. На самом деле это были не ворота и даже не врата, а настоящая триумфальная арка, сработанная из того же желтого камня, что и беседки на обочинах дороги. К высокой, в три человеческих роста, арке примыкали две арки поменьше. Все они были объединены высоким карнизом, на котором восседала гигантская каменная черепаха. Свесив голову в пролет центральной арки, она будто следила за тем, чтобы в ворота не вошел чужой. На массивных пьедесталах по обе стороны боковых арок сидели две черепахи поменьше. Размеры их, однако, тоже впечатляли. Мастерство резчиков по камню было столь велико, что и большая и маленькие черепахи казались живыми и внушали страх.
Перед Воротами Заката раскинулась широкая мощеная площадь с бассейном в центре. В лучшие времена он, очевидно, был наполнен водой, и в ней отражалась самая крупная черепаха. Ныне, однако, воды в бассейне не было, и весь он порос мелким кустарником. Ворота и маленьких черепах увивали лианы, а в одной из боковых арок выросло невысокое кряжистое деревце. Некогда город — теперь я уже не сомневался, что стою на пороге Города Желтой Черепахи, — был окружен высокой каменной стеной, но со временем она разрушилась или была разрушена и так поросла травами и кустами, что о ее существовании можно было теперь только догадываться.
Я стоял перед Воротами Заката, разглядывал сооружение неизвестных мастеров, наслаждаясь его красотой и пытаясь понять символику, а мимо, словно не замечая ни меня, ни ворот и не останавливаясь, шли в Город равнодушные люди с застывшими лицами и плодами в руках. Одни проходили сквозь арки, другие исчезали в переплетениях лиан, там, где имелись тропинки, ведущие через вал, в который превратилась теперь городская стена.
Они шли неторопливо, целеустремленно и вели себя вполне по-человечески: обходили препятствия, раздвигали кусты руками, — и все же, глядя на них, я испытывал смутное беспокойство: снаружи-то они люди, а внутри? Мне казалось, я присутствую на каком-то скверном маскараде и меня окружают не люди в диковинных масках, а неведомые существа, нацепившие на себя человеческие личины. Потому что каждый из них был сам по себе, потому что они не разговаривали и не смотрели друг на друга. Потому что каждый, казалось, интересовался только самим собой и жил только для себя самого.
Помедлив, я вошел в Ворота. Вошел с некоторым трепетом, втайне надеясь, что вот сейчас вокруг меня начнут твориться всевозможные чудеса, из которых я увижу и пойму лишь те, что захочу увидеть и понять. Я приготовился увидеть все и ничего не пропустить и был разочарован, когда, выйдя из Ворот, обнаружил перед собой мощеную площадь и заросший бассейн, почти неотличимые от оставшихся позади.
Городскую площадь окружали приземистые, словно распластанные по земле, здания с аркадами по периметру, сложенные из того же камня, что и Ворота Заката. По характеру это было нечто среднее между римскими виллами дохристианских времен и загородными резиденциями восточной знати. Когда-то, вероятно, эти здания принадлежали очень состоятельным горожанам, однако заботливые хозяева давно уже их покинули — дома были сильно разрушены, прямо-таки обглоданы временем.
Несколько мощеных, сильно заросших травой улочек разбегалось от площади, центральная же дорога поднималась на холм. Люди, пришедшие из леса, скрывались в полуразрушенных домах, уходили по улицам в глубь Города. Мне не хотелось без нужды заговаривать с ними, и я зашагал по центральной дороге, недоумевая, зачем Лэй и Эрфу послали меня в Город. Что должен был я здесь увидеть и понять?
По обеим сторонам дороги росла густая зелень, образуя полупрозрачные узорчатые шпалеры, сквозь которые проглядывали колонны, арки и лестницы жилых зданий. Разглядывая их, я не заметил, как одолел длинный подъем и оказался на вершине холма.
Передо мной открылась небольшая площадка, огороженная крупными каменными блоками, с которой был отлично виден весь Город. Я остановился, пораженный не только его красотой, но и размерами.
Город стоял на трех холмах, вернее, он гигантскими ступенями сбегал с двух холмов и огромной горы, возвышавшейся на севере, и полукругом охватывал ближний берег длинного сине-зеленого озера, так что ряды террас с теснящимися на них домами формировали своего рода амфитеатр с озером-сценой.
Дома очень плотно примыкали один к другому, и, если бы не система радиально-кольцевых улиц, идущих параллельно и перпендикулярно озеру, можно было бы подумать, что это вовсе не город, а огромный замок, очертания которого в точности повторяют рельеф местности. Кусты и деревья вторглись в него, нарушив четкую сетку улиц, облепили каждое здание. В нескольких местах они и вовсе скрыли дома от глаз, зелеными кляксами растеклись по городу и образовали живописные парки и сады.
Вечернее солнце освещало нижнюю часть восточного холма, побережье, крыши и башенки ближайших к озеру домов и большую площадь, переходящую в набережную. Вероятно, я бы долго еще любовался Городом Желтой Черепахи, если бы кто-то не дернул меня за руку. Я вздрогнул и обернулся.
— Шуан? Шапу? Нет? — Темноволосая женщина, казалось, сверлила меня горящими глазами. — Тогда беги за мной, если тебе дорога жизнь! — Она крепко ухватила меня за руку и потащила за собой.
— Зачем? Куда? — Я попытался вырвать руку.
— Беги за мной, иначе тебя схватят Слуги Черепахи! — хрипло прокаркала женщина, не выпуская моей руки.
Чудеса начались. Перестав сопротивляться, я последовал за незнакомкой, увлекавшей меня по дороге, ведущей к озеру.
Я открыл глаза. Надо мной по-прежнему плавал белый потолок — то приближался, то удалялся. По-прежнему гудела лампа дневного света, и я вдруг отчетливо понял: это же больница! Я попал в больницу. Но кто — я?..
Как меня зовут? У меня ведь должно быть имя! Не зря же Эрфу спрашивал об этом… Хотя… Черт с ним, с именем. Что стало с моим портфелем? Успел ли я доехать до Североградского биологического института? Успел ли передать папки?..
Когда я выходил из самолета, портфель был у меня в левой руке… А потом был автобус. Я сел в старенький душный львовский автобус, и где-то посреди дороги он вдруг остановился. И водитель объявил, что дальше не поедет. Что-то у него там полетело, то ли ось, то ли втулка, то ли сальник… И мы стали вылезать на мокрый асфальт, а толстая тетка никак не могла просунуть свой гигантский черный чемодан в узенькую переднюю дверь…
В следующий автобус я не влез. Не влез, потому что тетка перегородила своим громадным чемоданом заднюю дверь. А оставшийся просвет заткнула бюстом… Эту тетку давно на колбасу пора, а ее в автобус сажают…
Одна рука у меня была занята портфелем… Погодите-ка, а чего это я, собственно, лежу? Мне на конференцию надо, а я разлегся! Болеть надумал, нашел время! Встать!
— Встать! — скомандовал я себе и погрузился во тьму.
Люк захлопнулся, и сумасшедшая женщина наверху захихикала:
— Попался, голубчик! Свеженький, шустренький, пальчики оближешь! Мне бы такого, у-эх-х!
Потом она затихла. Я ощупал рукой подстилку — листья. Гора листьев. От них пахло чем-то сладко-горьким — то ли лекарством, то ли духами.
Вот подлая ведьма — заманила! Но куда? Что это за Слуги Черепахи, кто будет облизывать пальчики оттого, что я свеженький и шустренький? Я вспомнил тварь, сожравшую пловцов в бухте, и содрогнулся. Что за мерзость они тут выкармливают человечиной? И хоть бы оружие какое под рукой было!
Я пошарил вокруг и наткнулся на холодную каменную стену. Камни шершавые, но не мокрые, не мшистые. Сухо — и то слава Богу. Вот и подстилка мягкая — заботливые! Или, может, их выкормыш только живых жрать любит. Я поднялся, вытер со лба холодный пот и тут же почувствовал, что рядом кто-то есть. Затаился, ждет. Чего ждет? Жрал бы сразу! Я сжал кулаки.
Видит он меня или нет? Падая, я не успел ничего разглядеть — слишком быстро все произошло. Но меня-то это существо должно было рассмотреть. Не дышит. А может, дышит, но тихо, и это я сам от волнения, как паровоз, пыхчу. Но если чудовище дышит тихо, то что же это за чудовище? Я представил гигантскую змею, подползающую ко мне во мраке, и едва не закричал от ужаса. Закричать не закричал, но зубами скрипнул. И тут же рядом со мной кто-то вздохнул. Неуверенно, тревожно, испуганно. По-человечески вздохнул.
— Кто тут? — спросил я громко. Голос мой прозвучал отрывисто и хрипло.
Вздох повторился совсем близко. Что-то холодное коснулось моей руки, я вздрогнул и отшатнулся. И почти сразу понял, что это была ладонь человека. Ударить? Но… Я никогда не бил первым. Не могу, не умею бить первым…
И снова холодная ладонь коснулась моего плеча. Нежно и боязливо. Я протянул руку в темноту, опасаясь наткнуться на чешую, крокодилью шкуру или жесткий панцирь громадного насекомого… Но коснулся чего-то теплого. Я протянул вторую руку, и тут же ко мне прижалось гибкое трепещущее тело, тонкие руки обняли меня за шею, а грудь обожгло горячее прерывистое дыхание.
— Кто ты?
Женщина молчала и только крепче прижималась ко мне. Грудью, коленями, всем телом. Я обнял ее.
Она не произнесла ни слова, но дышать стала короче и чаще. Провела ладонями по моему лицу, по плечам — боязливо, словно ожидая, что я ее оттолкну.
Немая? Убогая? Увечная? Почему в темноте, почему молчит?
Кожа у нее была гладкая и упругая и пахла солнцем и травами.
Нет, она не была ни увечная, ни убогая. Все у нее было на месте, и все льнуло ко мне. Все горело, и хотело меня, и боялось… И губы, теплые и мягкие, искали мои губы и послушно раскрылись навстречу им.
Она была неловкая и боязливая и все же стремилась ко мне…
Ее груди яблоками легли мне в ладони. Она вскрикнула и отшатнулась. И тут же темнота вздрогнула, заклубилась, концентрируясь в невидимый, но ясно ощутимый силовой смерч, меня качнуло в сторону… Женщина снова оказалась рядом, я схватил ее за плечи, и черный вихрь бросил нас на подстилку из листьев.
Луч света ударил мне в глаза, и визгливый женский голос спросил:
— Ну как? Хорошо?
— Хорошо, — пропел девичий голосок рядом со мной и добавил: — Закрой люк.
— Ха! Закрой! Вы молодцы, время даром не теряете. Но и я молодец: какого петушка тебе сыскала, а?
В отверстии люка в потолке появилась голова склонившейся над ним женщины.
— Закрой, — вздохнула девушка и, чтобы укрыться от бьющего в глаза света, перевернулась на живот и, прижавшись щекой к моей груди, обняла меня левой рукой.
— Ха-ха! Мой цыпленочек нежится. Мой цыпленочек уже не хочет идти в лабиринт?
— Уйди! — пробормотала девушка, приподнявшись, и ее волосы ласково коснулись моего лица.
— Сгинь, ведьма! — вполголоса рявкнул я, делая попытку забросать нас лежащими вокруг листьями.
— О, петушку понравилась курочка! — гнусно мяукнула женщина и захлопнула люк.
— Так это и есть любовь? — Девушка нежно, едва ощутимо провела пальцами от бедра до плеча. Погладила меня по щеке.
— Да.
— Хорошо. Но ты ведь уйдешь?
— Да, — сказал я и почувствовал, что она кивнула, будто и не сомневалась в ответе. — Как тебя зовут?
— Се, — сказала девушка чуть слышно, словно вздохнула. — А тебя?
— У меня нет имени. Я Пришедший.
— Да, конечно. Я буду звать тебя Дигуан, ладно?
— А что это значит?
— На языке древних это значит… — Се тихо рассмеялась. — Это значит Приносящий радость. Хочешь есть? — Не дожидаясь ответа, она взяла меня за руку и повлекла за собой.
Мы сделали несколько шагов, Се пошарила рукой по стене, и темноту пронзил тонкий луч света.
— Ну-ка, поднажми.
Я нажал плечом на какой-то деревянный щит, и он отошел в сторону. В комнату хлынул розовый свет начинающегося дня.
Се зажмурилась, потом осторожно открыла глаза и с улыбкой взглянула на меня.
— Так вот ты какой… — Она прижалась головой к моей груди — совсем еще девчонка.
Я погладил ее черные шелковистые волосы.
— Может, ты поешь потом? — Она вжалась в меня так сильно, что я перестал понимать, где мое тело, а где ее. — Я хочу любить тебя при свете. Ведь это можно?
— Можно, — сказал я.
Плоды были сочные. Сок стекал по подбородку и капал на грудь.
— Их же так не едят, — смеялась Се и тоже обливалась соком, надкусив очищенную «грушу».
Мы сидели в маленькой комнатке, и окно было распахнуто. То есть деревянная ставня была снята, и можно было любоваться видом озера и части Города, находящейся на его восточном берегу.
— Значит, никаких Слуг Черепахи на самом деле не существует?
Се отрицательно помотала головой:
— Нет. Но они были много лет назад и управляли Городом.
— А кто управляет им теперь?
— Не знаю. Наверное, никто. Да и зачем, если людей в нем почти не осталось — одни шуаны и шапу.
— Шуаны? Шапу?
— Ну да. Прошедшие Лабиринт. Ты же сам говорил, что видел их в Гавани.
— Да-а-а… Но если Слуг Черепахи нет, зачем же Гу пугала меня ими?
— Разве бы ты сам пришел сюда иначе? Ну вот видишь! Хоть она и сумасшедшая, а иногда поступает очень разумно.
— Разумно? — Я с сомнением покачал головой. — Но зачем ей надо было приводить меня к тебе?
— Когда Гу охватывает безумие, она воображает, что я последняя Дочь Черепахи и несовершеннолетняя правительница Города. Она хочет, чтобы я обязательно родила наследника.
— А когда безумие покидает ее?
— Тогда она боится, что я уйду в Лабиринт. Она считает, что любовь может удержать меня от этого.
— Что такое Лабиринт и почему Гу выбрала именно меня?
— Шуаны и шапу не способны любить, а ты — Пришедший. Ты можешь не только любить, но и дать Городу наследника, — Се отложила фрукты и потянулась ко мне.
— Подожди, а что такое Лабиринт?
— Лабиринт? — Девушка задумалась, — Лабиринт… Это гора, которая делает человека счастливым.
— Как это?
— Это место, где человек забывает горе и одиночество, беды и печали.
— Не понимаю.
— Я тоже не понимаю, но это так. Можно я тебя поцелую?
— Ты же не умеешь.
— Я буду учиться.
— Откуда берутся Пришедшие?
— Я не знаю. Не знаю даже, куда они потом уходят. Куда ты собираешься идти?
— Куда? Не знаю. Я хочу прежде всего осмотреть Город и понять, что к чему.
— Не ходи, тут нечего понимать.
— Но я уйду ненадолго. Только осмотрюсь и попытаюсь понять.
— Нет. Не уходи. Что я буду делать без тебя?
— Ну хорошо. Расскажи, откуда прибыл корабль в Гавань и куда делись Слуги Черепахи?
— Корабль… Наверно, он приплыл из Западной страны…
— Зачем?
— Не знаю. Корабли приплывают все реже и реже, так говорит Гу. Раньше они привозили людей, а что привозят теперь…
— Хорошо, а куда делись Слуги Черепахи?
— Слуги Черепахи? Они ушли. Когда много-много лет назад, еще до моего рождения, открылся Лабиринт, все стали туда уходить. Потому что Желтая Черепаха сошла с неба на землю… Наверно, и Слуги Черепахи ушли… Я не знаю. — Се посмотрела на меня с отчаянием, и в глазах ее блеснули слезы. — Я ничего не знаю!
— Но может быть, ты слышала от родителей?..
— Нет. Я их никогда не видела и не знаю, кто они. Меня воспитывала Гу, а она ведь сумасшедшая.
— Может, и они ушли в Лабиринт?
— Может быть. Наверное. Мы все уходим в Лабиринт.
— А почему не ушла Гу?
— Она ходила. Но Лабиринт не принимает сумасшедших.
— Почему?
— Не знаю. Она прошла его и вышла такой же, как была. А теперь, говорит, больше туда не пойдет: там сыро, холодно и шевелящиеся мхи на стенах. И меня она не пускает.
— А что такое Лабиринт?
— Я же тебе говорила. Дигуан, ты совсем меня не любишь! Ну иди ко мне, обними меня… О, какой ты горячий! Я люблю тебя. Я люблю тебя…
— Тебе понравилось! Я знала, что тебе понравится! Это не может не понравиться, мой цыпленочек! — замяукала Гу откуда-то сверху.
Мы и не заметили, как она отодвинула плиту, закрывающую люк.
— Не обращайте на меня внимания. Занимайтесь своим делом. — Женщина свесила голову в люк. — Я вам не помешаю.
— Не обращай на нее внимания. — Се коснулась губами моей груди. — Она совсем потеряла разум.
— Занимайтесь своим делом, занимайтесь. А я принесу вам плодов. Я принесу вам родниковой воды и свежих листьев. Только бы вы подарили Городу наследника. Городу нужен наследник… — Свесившись в люк, Гу продолжала что-то неразборчиво бормотать.
— Пусть говорит, не слушай. Лучше поцелуй меня. Я стала сладкая от сока, тебе будет приятно. Поцелуй меня, всю… — Се чуть-чуть отодвинулась от меня. — Ну же!
— Привет! Как жизнь?
— Ничего.
— Как тут мумия наша, глазки открывала?
— Петрович говорит, открывала.
— Что-то у вас сегодня вид кислый? И борода трагически растрепана.
— Вот-вот, что это значит?
— Не знаю, Вера. Жить не хочется.
— Ну, вы это бросьте. И уж во всяком случае Неле Михайловне не говорите. А то она вам вдвое больше уколов пропишет.
— Боитесь из-за меня больницу без иголок оставить?
— О, не так-то вы и печальны. А все прикидываетесь.
— Это вы, Вера, вселяете в меня бодрость. Давайте «тыкать» друг другу, а?
— Чего это ради?
— С Петровичем же ты давно «тыкаешь». А он, между прочим, в отцы тебе годится, если не в деды.
— Потому мы и «тыкаем», по-родственному.
— А я в мужья тебе гожусь — чем не причина?
— Может, я замужем уже.
— Нет, такого быть не может.
— Это почему же?
— Я такого удара судьбы точно не переживу.
— Переживете. Хотите, я вам дополнительный укол витаминов сделаю?
— Нет-нет, спасибо. Зачем тратить казенные витамины — все равно в бороду уйдут. Лучше просто посиди со мной. Минуточку.
— Разве что минуточку.
— Се, как я могу отсюда выйти?
— Никак. Гу тебя не выпустит. Видишь, люк закрыт.
— А без Гу? Ведь не прыгаете же вы сюда каждый раз через люк? Гу-то уж во всяком случае не прыгает.
— Нет. Она не прыгает.
— Значит, есть другой выход?
— Ты вернешься?
— Конечно. Я же тебе обещал. Может, пойдешь со мной?
— Нет, я не хочу видеть Город. Кроме того, Гу предупреждала, чтобы я не ходила одна.
— Ты ведь пойдешь не одна, а со мной.
— Лучше я буду ждать тебя здесь. Да у меня и одежды нет.
— Куда же она делась?
— Не знаю. Наверно, Гу забрала.
— Зачем?
— Чтобы я не сбежала в Лабиринт.
— Так где же другой выход?
— Ты правда вернешься? Ты любишь меня? Дигуан, возвращайся! — Се жалобно всхлипнула. — Возвращайся, пожалуйста, ладно?
— Ладно, я вернусь совсем скоро.
— Буду ждать тебя три солнца. Если ты не вернешься, я сбегу от Гу и уйду в Лабиринт.
— Я приду раньше.
— Хорошо… Иди. Встань вот сюда. — Она указала на каменный подоконник. — Я буду тебя ждать.
— Я скоро вернусь.
Встав на подоконник и не совсем еще понимая, что даст мне побег, я высунулся наружу. Здорово! К внешней стене дома была пристроена узенькая каменная лестница, которая начиналась от окна и вела на крышу. Не раздумывая, я взбежал по ней и оказался на плоской кровле, похожей на зеленую поляну.
Се высунулась из окна и помахала мне рукой. Я помахал ей в ответ. Девушка отошла в глубь комнаты, и сердце мое сжало тяжелое предчувствие — больше я ее не увижу. Мне захотелось вернуться, но… Незнакомый город манил меня своими тайнами. Быть может, узнав их, я сумею узнать что-нибудь и о себе? Но я вернусь сюда, обязательно вернусь, чтобы оправдать данное мне имя.
Оглянувшись, чтобы получше запомнить место, я нырнул под темно-зеленые занавеси кустов и оказался на широкой улице, ведущей к озеру. Какое счастье, что мне удалось избежать встречи с Гу. Объяснения с этой эксцентричной особой не входили в мои планы. Впрочем, особых планов у меня не было. Я шагал по длинному пологому спуску, и вечернее солнце светило мне в спину. Восточная часть озера казалась в его лучах золотой, а западная утопала в густой сиреневой тени. Именно в эту тень я и направлялся.
Вокруг было безлюдно. Время от времени я видел входящих в полуразрушенные дома шуанов, а может быть, шапу — не знаю, какая между ними разница, — но вскоре улица совсем опустела. Неужели в городе не осталось людей? Зачем же тогда Лэй и Эрфу послали меня сюда? Что я должен увидеть и понять? Много ли я понял из беседы с Се? А между тем она славная девчонка! Если я задумаю вернуться к Эрфу, надо будет взять ее с собой… Может быть, мне стоит прямо сейчас направиться к нему и заняться расспросами? Ему есть что сказать, а в Городе я уже побывал…
Задумавшись, я шел по улице, почти не глядя по сторонам, а посмотреть было на что. Город стоял не на пологом земляном холме, как мне показалось с обзорной площадки, а на каменном, чуть прикрытом почвой утесе. Часть зданий ласточкиными гнездами лепилась на выступающих из земли скалах, другие жилища были вырублены прямо в каменном массиве, входы в них, заросшие лианами и кустарником, напоминали лазы в подземелья со сказочными сокровищами. Каменные породы повсеместно имели здесь желтоватый оттенок, и потому в лучах заходящего солнца весь Город казался светящимся изнутри.
Чем ближе я подходил к озеру, тем яснее понимал, что выбрал не лучшее время для экскурсии по Городу. Солнце опускалось все ниже и ниже — вот-вот скроется за холмом. Сейчас самое время подумать о ночлеге. Но не возвращаться же к Се. После столь долгих прощаний это выглядело бы слишком комично.
Ничего удивительного в том, что я неправильно определил время выхода в Город, не было. Пока я был с Се, я не замечал его бега, оно как бы остановилось для меня, и трудно было сказать, провел ли я с девушкой сутки, три дня или целую неделю.
Дома вокруг становились все роскошнее: видимо, на берегу озера жили самые почтенные и зажиточные горожане. Однако здесь, как и повсюду, видны были следы разрушения. Шапу-шуаны перестали мне попадаться: вероятно, они предпочитали жить на окраинах, откуда ближе было добираться до леса, снабжающего их фруктами.
Один дом привлек мое внимание: колоннада и портал очень тонкой работы, с изображениями черепах, помещенными на постаментах перед широкой плоской лестницей, были целиком вырезаны из скального массива. Дом стоял на пересечении двух улиц, и я решил заглянуть внутрь.
Все здесь хранило следы роскоши. По углам гигантского, освещенного высокими арочными окнами зала, в который я попал с лестницы, стояли большие вазы из полированного розового камня. Широкий стол в виде буквы П, очевидно, был когда-то отделан ценными породами дерева, теперь потрескавшимися и потемневшими. Однако даже сквозь грязь и пыль видна была изящная инкрустация, запечатлевшая восход солнца-черепахи на фоне Города. Ракурс, взятый мастером, был необычен — мне еще не приходилось видеть Город с этой стороны, — и я невольно начал стирать пыль со стола, чтобы получше рассмотреть изображение.
— Ага, у нас гость! — громко сказал за моей спиной грубый низкий голос.
Я отдернул руку от стола и обернулся.
В одном из дверных проемов стояли двое мужчин в коротких синих плащах. Один из них держал в руках черно-алую шкатулку, другой — меч в изукрашенных драгоценными камнями ножнах.
— Любуешься? — спросил чернявый, с любопытством меня разглядывая.
— Это не шуан, — повернулся к нему высокий.
— Вижу. Ты Пришедший?
— Да.
Мужчины переглянулись и, словно забыв обо мне, негромко заговорили между собой.
— Чанси обрадуется.
— Госпожа тоже.
— Чанси — хозяин.
— Но он смотрит в Лабиринт.
— Госпожа тоже.
— Чанси вернет нас на родину. Что может сделать госпожа? Если он уйдет в Лабиринт, она будет никому не нужна.
— Делай как знаешь, — качнул головой черноволосый.
— Мы слуги купца Чанси из Восточных земель. Хочешь пойти с нами? — обратился ко мне высокий. — Наш хозяин любит разговаривать с Пришедшими и дает им хорошую работу.
Значит, здесь все-таки есть настоящие люди. И я наконец-то смогу узнать что-нибудь о Городе, в который меня занесла судьба. И может быть, даже о себе самом. Я секунду поколебался, вспомнив о Се, но потом решил, что, если вернусь к ней завтра, ничего страшного не произойдет, а беседа с толковым человеком — лучший способ разузнать все, что меня интересует.
— Я готов идти с вами.
— Вот и отлично. Прихвати с собой вот это, чтобы не идти к Чанси с пустыми руками. — Высокий протянул мне шкатулку. — Идите, я вас догоню.
Мы вышли из дома и начали спускаться по пологой лестнице — черноволосый впереди, я за ним.
Пройдя метров триста по улице, параллельной озеру, мы стали подниматься в гору, и тут нас догнал второй мужчина. Он шел, слегка сгорбившись под тяжестью семисвечного бронзового шандала. Чанси, очевидно, был большим любителем красивых вещей.
— Что, опять меланхолия?
— Да вроде того.
— К вам же друзья вчера приходили, неужели утешить не могли?
— Они утешат! Я тут валяюсь дохляком, а жизнь идет. Посиди со мной, а?
— Во! Личную сиделку ему подавай! Может, тебе почитать что-нибудь принести?
— Есть у меня книжка.
— Эта? Да от такой книги у любого нормального человека мозги вывихнутся: «Магнитная гидродинамика средних полей и теория динамо». Ты физик, да?
— Радиоэлектронщик.
— А у вас правда в цеху что-то взорвалось?
— Нет. Просто олух стажер по ошибке цепь коротнул, пока мы на обеде были. Прибежали — пришлось тушить. А у нас там трансформаторы высокого напряжения стоят.
— А вы действительно завод спасли?
— Мы? Завод? Ну уморила! Ой, не могу! О, черт, как больно-то! Даже рассмеяться по-человечески нельзя. Кто это тебе сморозил? Наш корпус вообще на отшибе стоит.
— Да вот ребята к тебе приходили…
— Ну молодцы! Ты их слушай больше, они тебе еще и не такого нарассказывают. Вот результаты нашей годовой работы мы действительно спасли. Но хвастаться тут нечем, стажера-то ведь тоже мы к приборам допустили.
— А что за стажер?
— Прислал родной институт подарочек! О-о-о!
— Что, опять болит?
— Не болит, а так, ноет. И голова с утра тяжелая. Простудился, что ли?
— Температуры вроде нет.
— Не убирай руку, так хорошо, холодит. Будто оттягивает тяжесть. Может, ты экстрасенс?
— Я могучий индийский маг Вера. Ну, полегчало? А то мне еще кучу уколов сделать надо, порошки разложить, таблетки…
— Полегчало. Если минутка свободная выдастся, заглядывай, ладно?
— Заглядывай! У меня таких, как ты, знаешь сколько? Ко всем заглянуть, каждому сопли утереть. Причем есть и вовсе больные, как наша мумия, а не притворялы вроде тебя.
— Ну тогда не заглядывай.
— Ладно-ладно, не надувайся, не порть себе кровь, а то придется с тобой лишний месяц возиться. Загляну.
— Человек может жить без одежды. Может жить без мяса и хлеба. Какое-то время даже без воды. Но без веры человек жить не может. И не важно, во что он верит: в Бога, в высшую справедливость, в деньги, в посмертную славу, в то, что за добро ему будет отплачено добром. Главное, чтобы хоть какая-то вера была. Вера — это любовь. Правда, это и ненависть… Но не равнодушие…
Бормотание затихло, и мой черноволосый спутник тихонько раздвинул тяжелые портьеры, закрывавшие вход в комнату.
— Господин Чанси, мы вернулись.
— Как, вы еще не удрали в Лабиринт?
— Нет, мы вернулись с добычей.
— Хорошо, оставьте вещи в зале, я потом посмотрю.
Черноволосый пошире раздвинул портьеры.
— Господин, мы встретили Пришедшего, и он здесь.
— А, это другое дело! Пусть войдет.
Второй сопровождающий кивком указал мне на вход в комнату, а черноволосый, положив меч на каменный пол, сдернул с себя плащ и накинул его мне на плечи.
— Скажи господину, что мы его верные слуги. Пусть не забывает нас, — прошептал он и легонько подтолкнул меня в спину.
Я вошел в большую квадратную комнату с затянутыми темно-бордовой тканью стенами и остановился, осматриваясь.
Высокое узкое окно почти не давало света.
— Скажи, Пришедший, может ли человек жить без веры?
За столом, подперев голову ладонью, сидел крупный мужчина с обрюзгшим, оплывшим лицом. Из-под тяжелых век поблескивали маленькие мутные глазки. Перед ним стоял большой пузатый бокал из цветного стекла и высокий металлический кувшин, украшенный изображениями крылатых драконов.
— Человек может жить без многих вещей. И без веры тоже, — возразил я, не задумываясь над смыслом вопроса: было очевидно, что Чанси хочется спорить. Истина в нашем споре вряд ли родится, но какой-нибудь информацией я разживусь.
— Без веры? — Чанси сокрушенно покачал головой. — Нет, без веры человек жить не может. Или это будет уже не человек. Ты видел, во что превратился Город после того, как ушла вера? Развалины.
— Вера — не хлеб, не вода, веру можно придумать.
— Э, нет. Вера должна родиться в сердце народа, как жемчужина во чреве океана, и долго-долго вызревать. Ее надо досыта напоить потом и кровью, ее надо выстрадать — только тогда она станет настоящей верой. Придумать можно сказку…
— Например, о Желтой Черепахе?
— Нет, Желтая Черепаха — это совсем другое дело. Это символ власти Лабиринта, символ безверия и равнодушия. Спокойная, всеядная, бессмертная тварь. Раньше ее кормили людьми, а теперь кормят отбросами. Впрочем, теперь ее совсем не кормят. Некому стало. — Чанси задумался и смежил веки.
Мне опять не повезло с собеседником — то ли мировая скорбь его мучит, то ли пьян смертельно. Что теперь делать: попытаться вежливо откланяться, сбежать или, набравшись терпения, предоставить событиям развиваться своим чередом?
— Да ты садись. Тебе ведь спешить некуда? — Чанси поднял на меня крохотные глазки, несколько мгновений смотрел невидящим взглядом, потом отвернулся и хлопнул в ладоши.
Я занял стул напротив Чанси, и тут же из-за моей спины вынырнул человек с подносом в руках. На подносе стояла ваза с фруктами, пузатый бокал и несколько серебряных розеток. В одной из них были орехи, в других — какие-то неизвестные мне лакомства. Поставив поднос на стол, человек плеснул в бокал густого темно-коричневого вина, подал мне и скрылся.
— Пей. Раньше это многим заменяло веру. Да не смотри на меня так. Это все же лучше, чем идти в Лабиринт.
— А зачем вам идти в Лабиринт?
— Вам?
— Тебе, — уточнил я.
— Незачем. Я и не пойду. Хотя… Кто знает, что каждый из нас сделает завтра? Многие мои друзья клялись, что не пойдут туда, а через день, два, через месяц… Мне жаль тебя.
— Меня? Почему?
— Он и тебя сожрет. То есть не сожрет, — Чанси усмехнулся, — а сделает самим собой. Ты ведь хочешь быть только самим собой и никем другим, правда? Ты не хочешь играть никаких ролей, не так ли?
— Естественно. Все хотят быть самими собой, — сказал я. Не сказал — подал ожидаемую реплику.
— Вот и попался. Сегодня ты один, вчера был другим, завтра будешь третьим. Где же ты истинный? Это и решит Лабиринт. Он выявит твою настоящую сущность и…
— Так что же тут плохого?
— Ничего. — Чанси сделал еще глоток и закрыл лицо руками, голос его стал глухим и невнятным. — Ничего плохого. Это даже хорошо. Ты станешь самим собой, и чужие заботы перестанут тебя волновать. Печали не будут печалить, горе покажется сладким, а обида испарится, как вода на огне.
Все это не просто хорошо, а прямо-таки замечательно. Ты забудешь о предательстве друзей, о смерти матери. Об идиотке жене, ждущей тебя за морем, о потаскухе дочери. Ты забудешь все, что хочешь забыть. Но что у тебя останется? — Чанси посмотрел на меня сквозь растопыренные пальцы тусклыми глазами. — И что есть сейчас? Почет? Деньги? Слава? Но все это так мелко на фоне Лабиринта.
Впрочем, ты же ничего не знаешь. Мы воевали за этот остров много лет и что получили? О, как смешно, как жестоко распорядилась судьба нашей победой! Как радовались мы, когда они вдруг перестали сопротивляться! Веришь ли? Легендарный остров Благоденствия, неприступный ни для западных, ни для восточных соседей, вдруг открыл свои гавани-крепости.
Мы ринулись сюда, как голодные волки, и… Здесь почти не осталось людей. Только шуаны и шапу. Сначала мы не поняли, что произошло, — мы ничего не знали о Лабиринте. А когда узнали, было уже поздно. Наши армии таяли на глазах. Мы даже не успели как следует подраться между собой за владение островом — люди Запада и люди Востока. Лабиринт победил нас. Естественно. Солдаты быстро о нем пронюхали и проделали то же, что и местные жители. Шапу, шуаны, бифэни, цилини… Мы везли и везли сюда людей — здоровых, сильных мужчин и женщин, мы надеялись возродить этот остров, а Лабиринт, словно гигантская мельница, перемалывал их и перемалывал. Они шли туда сами. Мы замуровывали один вход — люди шли в другой… Эта гора, эта проклятая гора словно смеялась над нами!
Ты понял, о чем я говорю? Прошедшие Лабиринт могут жить по пять-шесть человеческих жизней. Они не умеют плакать, не умеют смеяться. Они ничего не боятся! Они не люди. Их нельзя обложить налогом, заставить работать или воевать. Их можно только убить! Ты понимаешь, только убить! Но кому надо убивать этих бездушных скотов?
Чанси убрал руки от лица и посмотрел на меня неожиданно трезвым и умным взглядом.
— Я спрашиваю тебя, Пришедший, что делать?
— Почему разбился корабль в Западной Гавани? Что за чудовища живут в бухте?
Чанси кивнул.
— И это тоже. Бифэни. С каждым годом их становится все больше. Они закрывают путь на остров. А корабли все идут и идут. И знаешь, кого они теперь сюда везут? Разочарованных. Теперь этот остров называют Островом Успокоения. Лабиринт манит не только нас, живущих рядом. Слава о нем разнеслась далеко, и к нему едут из заокеанских стран. Едут, чтобы перестать быть людьми. Ты можешь это понять? Нет. Не можешь. Ты слишком мало здесь жил, но Лабиринт еще позовет тебя. Люди отдают последние деньги, чтобы попасть сюда и войти в Лабиринт. А ведь раньше это слово числилось тут едва ли не ругательством, говорить о Лабиринте считалось зазорным. За распространение сведений о нем грозила ужасная казнь. Их не смущает даже то, что большинство кораблей гибнут в бухтах, а пытающихся спастись пожирают бифэни.
— Так что же, это самоубийцы?
— Пей, у тебя плохо смазаны мозги. Лабиринт — это самый легкий путь избавления от земных страданий. Это новое рождение. Человек все помнит, но ни о чем не жалеет. Самоубийц мало — смерть страшна. Лабиринт дает чуть ли не бессмертие… Он зовет меня… Он давно зовет меня, и я устал сопротивляться. Зачем?
Чанси надолго затих, глядя куда-то поверх меня. Я пригубил вино, пытаясь осознать услышанное. Чанси говорил бессвязно, и все же…
— Ты видел, сколько добра собрали мои мародеры? Они хотят вернуться на родину и стать богатыми, уважаемыми людьми. О! Этот Город можно грабить долго, его сокровища не вывезти и на сотне кораблей. Но зачем их везти? Многие, сделав состояние, уехали отсюда, когда кораблям еще ничего не угрожало. А теперь… Разве куплю я на все собранные здесь богатства новую жизнь? А Лабиринт продлит ее в пять раз бесплатно!.. Это будет не человеческая жизнь… К тому же они счастливы… Все забыть… — Чанси обнял ладонями бокал и замолчал, уставившись в стол.
В комнате стало совсем темно, и я не заметил, как из-за одной из портьер появилась высокая стройная женщина в длинном темном платье. Она прошла за спиной Чанси, и тут же одна из занавесей, укрепленных, как мне казалось, на стене, ушла в сторону, превратив узкое окно в широкий проем, ведущий на балкон. В комнату хлынул лунный свет.
Чанси поднял голову, посмотрел в звездный простор и сдавленным голосом продекламировал:
— Отец, ты опять… — начала женщина и замолкла.
Не ответив, Чанси наклонил над своим бокалом украшенный драконами кувшин.
— Принести свечи? — Женщина смотрела на меня, и глаза ее загадочно мерцали в лунном свете. Узкое белое лицо, удлиненное высокой прической, казалось таинственным и прекрасным.
— Это госпожа Сихэ, моя дочь. — Чанси сделал ударение на слове «госпожа» и едва заметно улыбнулся. — Спасибо, нам не нужны свечи. Темнота беседе не помеха.
Женщина поклонилась и исчезла — словно растворилась во мраке.
— Госпожа Сихэ… — Чанси отхлебнул из бокала еще глоток. — Она тоже бредит Лабиринтом, но не смеет говорить об этом при мне… Зачем ты пришел сюда, человек?
— Меня послали в Город люди с побережья.
— Какие люди?
— Купец Эрфу и какой-то старик, его зовут Лэй.
— Эрфу? Жив еще, значит. Мои слуги надеются вернуться на родину, а у него давно уже все разбежались. Небось приглашал к себе в помощники?
— Приглашал. После того, как побываю в Городе.
— Смотри-ка ты, осторожничать стал. И еще на что-то надеется. Будто кто-то может избежать чар Лабиринта. Чудак! Все его работники, нанятые из Пришедших, сбежали, а он продолжает вербовать новых.
— Почему же он сам не ушел в Лабиринт?
— Уйдет, куда ему деться.
— А почему эти, шуаны и шапу, радовались гибели корабля?
Чанси пожал плечами.
— Они не радовались. Они не умеют радоваться. После гибели очередного корабля они собирают выброшенные морем вещи и меняют их у рыбаков на рыбу и одежду.
— А кто такие рыбаки?
— Это люди, живущие в поселке на юге острова. Только они еще могут сопротивляться Лабиринту. Потому что не утратили веру.
— Во что?
— А, — Чанси слабо махнул рукой, — они по старинке поклоняются Солнцу, веруют в Огненную Черепаху. — И с тоской в голосе добавил: — Но они хоть во что-то верят…
— Почему же они сами не берут необходимые вещи в Городе?
— Город для них табу. Их старейшины боятся отпускать сюда рыбаков, иначе те уйдут в Лабиринт.
— И вера не поможет?
— У них вера не в сердце — у них вера является законом.
— А шуаны и шапу? Зачем им ждать гибели корабля? Ведь они тоже могут взять в Городе все, что нужно для мены?
— Они и берут. Каждый берет где ему ближе: горожане — в Городе, жители Гавани — на побережье. Да им ведь много и не надо. Гибель корабля для них скорее развлечение, чем статья дохода. Они ведь могут обходиться и без одежды, и без рыбы. Фруктов в лесах хватит на всех.
Чанси допил содержимое бокала и поднялся со стула. Покачнулся, но на ногах устоял. Лицо его искривила гримаса.
— Который уже день борюсь с собой. Который день… Вино уже не помогает. Лабиринт зовет меня… Мне хочется стать совсем другим и жить долго-долго. — Опираясь о стол, он двинулся к балкону. — Во мне словно два человека сидят. Одному хочется в Лабиринт, хочется измениться, забыть обо всем и жить долго, беззаботно, беспечально. Жить так, как растет трава, как растут деревья. О, Лабиринт — это искушение! А другой — другой ненавидит эту проклятую гору, отнимающую у человека все человеческое и дающую взамен долголетие и равнодушие черепахи… Эта гора убила Город, она убивает остров… Поверь, если так пойдет дальше, она убьет все человечество. Ведь люди плывут сюда… Пойдем, подышим воздухом.
Мы вышли на балкон, Чанси — пошатываясь и опираясь о стены, я — следом за ним.
— Смотри, ни одного огонька. — Он махнул рукой.
Под нами чернела тьма. Луна скрылась за тучу, и только редкие звезды сияли на небе. Чанси облокотился на невысокую балюстраду и продолжал бормотать себе под нос, не обращая ни малейшего внимания на мое присутствие:
— Лабиринт… Это сильный магнит. Человеку не устоять… Бифэни, цилини… Чем плоха их жизнь? Даже они… Страх смерти… Стоит ли жизнь того, чтобы… Нет, человеку не устоять…
Он закрыл глаза и затих. Подождав минуту-две, я тронул его за плечо, опасаясь, что ему стало совсем плохо. Чанси вскинул голову, лицо его приняло осмысленное и даже надменное выражение.
— Это трудно. Трудно остаться человеком, когда рядом Лабиринт. Но мы должны оставаться людьми. Ты Пришедший, и тебе не понять, что значит двадцать лет жить на грани предательства самого себя. И главное, непонятно, что же я боюсь предать? Что значит быть человеком? И надо ли им быть? Но оставаться им надо. Двадцать лет! Ты не поймешь и, конечно, осудишь. Но главный-то судья себе я сам! — Чанси замолчал и выпрямился. Теперь он совсем не походил на человека пьяного или замученного мировой скорбью. — А вот и луна. Ты мой гость, но, может, не сочтешь за труд принести бокалы и кувшин с вином?
Я посмотрел на него с удивлением: только что этот человек еле языком ворочал и вдруг ожил, — кивнул и направился в комнату. Поставил на поднос кувшин и бокалы и вернулся на балкон, однако Чанси там уже не было. Я внимательно осмотрелся — деться ему было некуда: луна вновь ярко освещала и сам балкон, и гладкие поверхности примыкавших к нему стен. И тут меня поразила догадка: кажется, Чанси видел только один путь оставаться человеком и не поддаться Лабиринту… Поставив поднос на пол, я перегнулся через балконный парапет. Вгляделся в темноту. Так и есть.
Вбежав в комнату, я несколько раз громко хлопнул в ладоши, созывая людей.
— Сколько можно спать, друг? — Петрович склонился надо мной, и мне были хорошо видны его глаза — серо-зеленые с рыжими разводами вокруг зрачков.
— Ну вот, так-то лучше. Как тебя зовут, скажи. Чтоб жене, детишкам сообщить. Фамилия-то какая?
— Смотрит? Может, позвать кого?
— Чего звать-то? Вот если бы заговорил. Ну, друг, губы-то разлепи, молви словечко.
Он просил так настойчиво, будто от того, скажу я что-нибудь или нет, зависит его судьба. Но что я могу ему сказать? Я не помню ни имени своего, ни фамилии. Се назвала меня Дигуан, но ведь это не настоящее имя. Не помню, чтобы я приносил кому-либо особую радость.
Петрович выспрашивал меня на разные лады, будто надеялся найти волшебное слово, которое разомкнет мне уста. Но я его не слушал. Я думал о том, что имя — это не главное. Главным было что-то другое. Но что именно, я вспомнить не мог. Что-то, о чем я уже думал, будучи здесь, в больнице…
— Не понимает, — сокрушенно покачал головой Петрович. — Эх, бедолага. Был бы хоть в своем городе, а то прилетел черт знает откуда — и вот нате вам.
«Прилетел черт знает откуда» — в мозгу у меня будто что-то щелкнуло и включилось: прилетел. И тут же я вспомнил, как приземлился в Северограде, вспомнил автобус и подобравшую меня попутку. Вспомнил, ради чего я принял приглашение и прилетел на конференцию.
Разлепить губы было трудно. Словно не было у меня рта — так плотно они сомкнулись, спаялись друг с другом. Мышцы лица не слушались, язык распух, пошевелить им не было никакой возможности. Главное, не торопиться, тихо, тихонечко, спокойненько подготовиться, а то унесет меня опять в далекие дали. То есть я не против унестись, но сначала надо закончить дела здешние, то, ради чего я жил и что считал главным в этой жизни.
Мне все-таки удалось разлепить губы. Глядя на плавающий над головой потолок, я дождался, когда Петрович снова склонится ко мне, и, стараясь говорить отчетливо, выдавил из себя:
— Портфель, мой портфель.
Петрович улыбнулся, потом уголки рта его опустились и он виновато заморгал глазами:
— О чем ты, милый? Что тебе, не слышу? Говори внятно. — Он приблизил ухо к моим губам.
Превозмогая слабость, я повторил:
— Портфель. Где портфель? — Я старался говорить громко и внятно, но сам не услышал своего голоса. Глупо было надеяться, что кто-то другой услышит и поймет. Но Петрович услышал и понял.
— Портфель? — Лицо у него приняло удивленное, обиженное и растерянное выражение одновременно. — Слышь, он о портфеле спрашивает! Где мой портфель, говорит! Так что портфель-то? Ты фамилию свою скажи, фамилия нужна. А вещички твои в машине сгорели. Не до них было. Хорошо хоть самого вытащили… — Голос Петровича становился все тише и невнятнее. Да и что его слушать, если портфель сгорел. Сгорело то, над чем я так долго работал, над чем, сами того не подозревая, работали почти все сотрудники нашего сектора. Проклятие! Может ли быть что-нибудь глупее…
— Сбежал! — сказала госпожа Сихэ, и полные губы ее презрительно дрогнули. — Трус!
— Ушел… — растерянно сказал черноволосый, сгорбился и закрыл лицо руками.
— Хозяин умер. Что же теперь будет? Куда мы денемся? — Высокий безвольно опустил руки. — Теперь нам одна дорога — в Лабиринт.
— Ерунда! Глупости! — В голосе госпожи Сихэ зазвенел металл. — Завтра же я пойду к Гуанли. Он устроит наши судьбы.
— Ты выйдешь за него замуж, госпожа?
— Да. Я не собираюсь подыхать на этом проклятом острове. Не собираюсь превращаться в бесчувственную скотину.
— Но захочет ли господин Гуанли?..
— Меня — нет. Он слишком дряхл для этого. Как, впрочем, и большинство мужчин в этом проклятом городе. Но вас и все, что здесь осталось, он, безусловно, пожелает прибрать к рукам. А брак — самый простой для этого способ.
— Мы снова увидим родину! Госпожа, ты возвращаешь нам надежду, а вместе с ней и жизнь… — начал черноволосый, но Сихэ прервала его:
— Довольно болтать! Завтра на восходе солнца предайте тело моего отца земле. Да смотрите, чтобы все было сделано как следует! — Она повернулась и поманила меня пальцем: — Пойдем, нам надо поговорить.
Я бросил последний взгляд на укрытые пурпурным полотнищем останки Чанси и последовал за госпожой Сихэ.
Взяв в нижнем зале толстую свечу, она неторопливо поднялась на второй этаж, где располагались личные апартаменты хозяев дома, и, пройдя анфиладу роскошно обставленных комнат, остановилась в небольшом квадратном зале, задрапированном темной бархатистой материей. Поставила свечу на крохотный столик и безучастным голосом предложила:
— Усаживайся и расскажи, о чем говорил тебе мой отец в свои последние минуты.
Я примостился на низенькой, обтянутой темной материей скамеечке и начал довольно бессвязно пересказывать предсмертный монолог Чанси.
Госпожа Сихэ слушала молча, не прерывая меня и не поторапливая, когда я делал паузы, чтобы собраться с мыслями. Несмотря на то что я старался слово в слово передать речь покойного, очень скоро рассказ мой был завершен, и я вздохнул с облегчением. Мне не терпелось поскорее покинуть этот мрачный дом и его странную хозяйку, смотревшую на меня неподвижным взглядом мерцающих глаз. Я готов был поклясться, что она не слышала ни единого моего слова, занятая какими-то своими думами.
— Ну что ж, благодарю за рассказ, — прервала наконец госпожа Сихэ затянувшееся молчание. Грациозно поднялась, отошла в дальний угол комнаты, терявшийся в темноте, и, вернувшись, поставила на стол две крохотные чашечки из тончайшего фарфора, наполненные темной, остро пахнущей жидкостью.
— Этот напиток не опьянит, но придаст тебе силы и поможет забыть о минувших неприятностях, — проговорила она и придвинула мне чашечку. — Выпей, я сейчас приду, и мы продолжим разговор. Мне хочется задать тебе несколько вопросов.
Госпожа Сихэ внимательно проследила за тем, как я выпил психостимулятор, ободряюще улыбнулась и покинула комнату.
Странная женщина. Она нисколько не удивилась, узнав, что ее отец покончил с собой, словно ожидала этого. Не зарыдала, не заплакала, не проронила ни единой слезинки. Слуги, кажется, были больше потрясены смертью Чанси, чем она. Но зачем тогда ей понадобилось слушать мой лепет? И какие еще вопросы она собирается мне задать?
Я поднялся, решив, что лучше поскорее покинуть этот дом и вернуться к Се. Завтра утром я могу снова прийти сюда и продолжить свои изыскания. А пока лучше вернуться к Се — для начала впечатлений хватит. Я представил, как обрадуется моему возвращению девушка, и сделал несколько шагов к выходу, но в эту секунду в комнату вошла госпожа Сихэ.
В первый момент я ее не узнал. Будто еще тоньше стала, еще выше. Припухшие губы ее маленького рта багровой раной выделялись на матово-белом лице, изгиб тонких бровей из надменного превратился в волнующе-капризный, узкий высокий лоб и длинный с горбинкой нос напоминали что-то врубелевско-демоническое, глаза засияли еще таинственней.
— Ночь катится под гору. — Бархатно-черный голос госпожи Сихэ, казалось, утонул в темных углах комнаты.
Не обращая на меня внимания, она взяла свечу и перенесла на высокий столик, стоящий в нише стены. Поднесла к ней какой-то прутик, и тут же по комнате поплыл легкий голубоватый дымок, наполняя ее густым терпким ароматом.
Госпожа Сихэ обернулась ко мне, и полы ее темного платья разлетелись от резкого движения, обнажив стройные длинные ноги, оплетенные до колен тонкими ремешками сандалий.
— Ну! — В глазах ее металось зеленое пламя, губы влажно блестели. Я почувствовал, как что-то подкатило к горлу, и шагнул навстречу женщине, которая вдруг перестала быть госпожой Сихэ из Города Желтой Черепахи, превратившись в девушку, некогда безнадежно и бесконечно долго любимую мною. Я протянул руки, чтобы обнять ее, но она быстро отстранилась, снова став прежней госпожой Сихэ. Лицо ее выражало презрение, поднятые брови, казалось, спрашивали: «Это что еще за новости?»
Богиня. Это, конечно же, богиня, божество, которое я желал, которым я должен был обладать. Немедленно.
Она смотрела на меня презрительно, вожделенно, смотрела, как удав на кролика, она ненавидела и хотела меня, хотела моего унижения и моей власти… Впрочем, черт знает, чего она хотела!
Я опустился на колени и уткнулся лицом в ее платье. Легкая рука легла мне на голову, пробежала по плечам, мой плащ упал на пол.
Я целовал ее ноги, ее сандалии, маленькие пальчики и длинные голени, поджарые мальчишеские бедра… А она, запустив пальцы в мои волосы, расчесывала их и гладила меня, как ручного пса. Мне хотелось проклинать ее, молиться на нее, кусать ее и целовать, рычать и выть от восторга. Голова шла кругом, терпкий медовый аромат становился все гуще и гуще…
— Проснись, уже утро! — произнес над моим ухом глуховатый женский голос. Я открыл глаза. На широкой низкой тахте возле моих ног сидела госпожа Сихэ.
В помещении царил сумрак, свет наступившего дня едва пробивался откуда-то из-за ширм, затянутых темной материей.
У госпожи Сихэ было лицо постаревшей девочки, и мне не верилось, что всего несколько часов назад я любил ее, а она змеей извивалась в моих объятиях, оглашая анфиладу комнат протяжными звериными стонами. Интересно, она тоже пила эту возбуждающую дрянь или у нее все это от страсти?
— Привет, — сказал я, закинув руки за голову и бесцеремонно разглядывая женщину, сидящую на тахте.
Длинное желтоватое лицо ее имело нездоровый вид: нижние веки опухли, от глаз разбежались морщины, резкие складки легли по углам неестественно ярких губ. Белая полупрозрачная накидка не могла скрыть худобу тела, ее выпирающих ключиц.
— Ах ты мой… ягненочек! — Госпожа Сихэ приникла ко мне, губы ее раздвинулись, приоткрыв мелкие белые зубы. — Ну обними же меня, не стесняйся! Не лежи, как чурбан!
Я невольно потянул простыню на себя, и тогда госпожа Сихэ, улыбнувшись еще «ослепительнее», перехватила мою руку и положила себе на грудь. «Вот уж истинно — бодливой корове…» — подумал я, пытаясь подавить отвращение, которое вызывала во мне эта женщина. Ее жадный взгляд, плотоядно приоткрытый рот и обвисшие бледные груди.
Я рывком соскочил с кровати и принялся натягивать штаны, судорожно соображая, как бы поделикатнее избавиться от этой похотливой самки.
— Извини, но я не привык заниматься любовью по утрам, — наконец выдавил я первое, что пришло в голову. Лишь бы она сейчас отстала, а там выкручусь.
— Да? Любовью хорошо заниматься в любое время суток, — помедлив, сообщила госпожа Сихэ, чуть растягивая слова. — Но раз у тебя на этот счет есть свои правила, будем ждать вечера. — Она выскользнула из комнаты, бросив напоследок: — Завтрак будет внизу, в зале приемов.
Когда я спустился вниз, там, как я понял, собрались все обитатели этого дома: госпожа Сихэ, трое уже знакомых мне мужчин и толстая неопрятная женщина, совмещающая, по-видимому, должность повара и горничной. При моем появлении оживленный разговор стих, и я понял, что говорили обо мне. Уловив насмешливый взгляд человека с бородкой и сочувственную улыбку черноволосого, я окончательно уверился в этом, и настроение у меня стало портиться — не люблю, когда шушукаются за моей спиной.
За завтраком, состоявшим преимущественно из местных фруктов, царило напряженное молчание. Но связано оно было, как мне показалось, не со смертью Чанси, что было бы вполне естественно, а с моим присутствием. Черноволосый попытался разрядить атмосферу, сравнив наше сосредоточенно жующее общество с компанией шуанов, но это никого не развеселило.
Покончив с завтраком, госпожа Сихэ поднялась с изящного кресла и сказала:
— Итак, мы с Шерфу отправляемся сейчас к Гуанли, а вы начинайте собирать и упаковывать имущество. В ваших интересах работать быстро и старательно. — Она окинула нас строгим взглядом и, гордо закинув голову, вышла из зала; следом за ней выскочил мужчина с бородой.
Я было уже раскрыл рот, чтобы, пользуясь отсутствием Сихэ, втянуть оставшихся в разговор, как мужчины переглянулись и встали из-за стола. Следом за ними поднялась и женщина. Дожевывая на ходу ломтики местной хурмы, она принялась собирать посуду. Обо мне, кажется, забыли, и я увидел в этом доброе предзнаменование. Подождав, пока кухарка вынесет блюда с фруктами и объедками в одну из комнат, примыкающих к залу, я тоже покинул свое место.
Внимание мое давно уже привлекли предметы, выставленные у стен. Судя по высоким полукруглым окнам и искусной отделке стен, помещение это действительно было когда-то залом приемов, однако сейчас оно больше напоминало склад или кладовую. Вероятно, за неимением более подходящего места слуги Чанси притаскивали сюда все ценное, что им удавалось обнаружить в Городе.
Здесь была мебель розового дерева, бронзовые и мраморные скульптуры и статуэтки, шкатулки, ларцы, всевозможная металлическая посуда, мечи и щиты, украшенные сценами войны и охоты. В зале были собраны не только произведения искусства и предметы роскоши, но и просто вещи, обладающие в глазах местных жителей известной ценностью: слиток меди, крупные куски яшмы и нефрита, диковинного вида орехи размером с человеческую голову, высокие кувшины из звонкой обожженной глины.
Побродив по залу и удовлетворив свое любопытство, я решил, что пора отсюда выбираться. В этом доме хорошо меня приняли, но лучше визит не затягивать. Если я хочу избежать сцен и объяснений, не стоит дожидаться возвращения госпожи Сихэ.
Размышляя таким образом, я двинулся к главной лестнице. Я не ожидал, что кто-то заинтересуется мной, и потому был неприятно удивлен, когда, миновав несколько комнат, уже у самой лестницы натолкнулся на высокого мужчину, которого черноволосый, помнится, называл Еань. Он упаковывал в большой, разрисованный фигурами фантастических птиц и зверей сундук металлические безделушки: гребни для волос, браслеты, цепочки, бронзовые зеркала и прочую мелочь, перекладывая ее лоскутами белой материи.
Услышав мои шаги, Еань поднял голову, но не посторонился, а остался стоять, закрывая своим телом узкий проход к лестнице между стеной и сундуком. И тут у меня впервые возникло подозрение, что выйти отсюда будет не так-то просто и фраза о том, что придется ждать вечера, была брошена госпожой Сихэ не случайно.
— Готовитесь к отъезду на родину? — как можно непринужденнее поинтересовался я.
— Укладываемся. День такой вышел. Сначала хозяина в землю уложили, а теперь вот вещички его в сундуки укладываем, — усмехнулся Еань.
— Уже похоронили? Жаль, я хотел с ним проститься. А где его могила?
— Там. — Еань неопределенно махнул рукой.
— Можешь свести меня к ней?
— Не, не могу. Не велено.
— Почему же?
— Не велено тебя из дома выпускать.
— Ничего себе приказ! Да впрочем, я и не собираюсь уходить. Только взгляну — и назад.
— Знаем, как ты взглянешь. Лишил красавицу невинности и тикать? — Еань распрямился, упер руки в бока и рассмеялся дребезжащим смехом. — Ты удерешь, а кто ее утешать будет?
— Ты и будешь! — тоже рассмеялся я, стараясь попасть ему в тон.
Еань прекратил смеяться и так стремительно захлопнул рот, что лязгнули зубы.
— Нет, с меня хватит. Меня уж от одного ее вида воротит. Да и прискучили мы ей. Она прихотливая, ей каждый раз новенькое подавай.
Ну ясно. Чанси выбрал свой путь спасения от Лабиринта, она — свой. А этот молодец, интересно, чем дышит?
— Значит, не выпустишь? — Я оценивающе осмотрел его мускулистую фигуру.
— Не-а! — Еань поймал мой взгляд и демонстративно напряг бицепсы.
Мы помолчали.
— Если хочешь, могу пропустить на второй этаж — отдохнешь, пока наша потаскуха не пришла. Ночь-то небось не спал? И в эту не придется — с ней не поспишь! — сказал Еань дружелюбно и расхохотался, показывая крупные лошадиные зубы.
— Пожалуй, — согласился я, дав ему отсмеяться.
Еань посторонился. Под его бдительным взглядом я прошел к лестнице и начал подниматься в апартаменты госпожи Сихэ.
Я сидел на краешке широкой тахты и перебирал баночки и флакончики, стоявшие на туалетном столике хозяйки.
Первым моим побуждением после разговора с Еанем было немедленно найти выход и, несмотря на запрет, удрать отсюда. Однако после того как я обошел комнаты и залы и убедился в том, что при желании покинуть этот дом не составит большого труда, мысль о побеге перестала меня занимать. Не для того я пришел в Город и искал встречи с нормальными людьми, чтобы при первых шероховатостях в отношениях с ними удариться в бега.
Да и куда бежать? Зачем? Я слишком мало знаю, чтобы действовать разумно. Более того, после недолгих размышлений у меня возникло чувство, что все происходящее со мной как бы укладывается в некий неизвестный мне сценарий, который по ходу развития должен привести или даже вынудить меня к действиям естественным, необходимым и единственно возможным.
Если говорить по совести, то и особых поводов для побега не было. В конце концов худшее, что меня ждет, — это объяснение с госпожой Сихэ, но объяснение это должно быть неприятно ей гораздо в большей степени, чем мне, и, надо надеяться, она сумеет его избежать. А то, что она прониклась ко мне симпатией, скажем так, должно тешить мое самолюбие, а вовсе не пугать.
Я развалился на тахте, прикрыл глаза и подумал, что, не встреться мне Се, еще неизвестно, как бы сложились мои отношения с госпожой Сихэ. Человек, попавший в чуждый ему мир, не должен привередничать и пренебрегать добрым к себе отношением. Я рассмеялся собственной зауми, но тревожные мысли о ждущей меня девушке прогнать не смог.
Собственно, о любви здесь не могло быть и речи. Но звук голоса, соприкосновение тел, запах — это ведь тоже что-то значит. И пусть ханжи рассуждают о плотском как о чем-то второстепенном, много ли без него будет стоить единство душ? На земле соединились две половины человека, созданные на небе… А не встретились бы, не произошло бы дивной случайности, в которой кто-то усматривает закономерность, неужели они так бы и остались одинокими в мире? Вовсе нет. Нашлась бы другая половина для каждого, потекла бы жизнь по другому руслу. Значит, много наших половин бродит по земле. А уж с какой повезет соединиться и что этому поможет — взгляд, слово, пожатие рук — не все ли равно?
Мысли мои все больше теряли определенность, все дальше уходили от дома Чанси, от госпожи Сихэ, от ждущей моего возвращения девушки, к которой я испытывал нечто большее, чем простую симпатию. Но и на них, еще не названная, почти никак не ощутимая, лежала тень, накрывшая и уничтожившая Город Желтой Черепахи, — тень Лабиринта.
— Я считаю, что вечерняя трапеза — дело интимное и присутствие посторонних может только все испортить.
Я кивнул. Госпожа Сихэ разлила бульон по чашам, поставила между нами блюдо с жареным мясом.
— Как тебя принял господин Гуанли?
— Как нельзя лучше. Мы обменялись кольцами. — Она слегка повернула ладонь, чтобы я мог видеть символ помолвки. — С сегодняшнего дня я его невеста, а свадебные формальности мы завершим по возвращении на родину.
— И когда вы собираетесь отбыть?
— Как можно скорее. Последний корабль Гуанли должен прийти через один-два месяца. Большую часть товаров мой жених уже отправил, и по крайней мере три корабля прибыли благополучно.
— А много ли еще восточных купцов осталось в Городе?
— Пятеро, и с ними около сотни слуг.
— Им удается противостоять влечению Лабиринта?
— Влечению Лабиринта? — Госпожа Сихэ удивленно вскинула брови. — Ах да, мой отец… Никакого влечения нет. Кто хочет, идет, кто не хочет — нет. Но идут в основном люди, не имеющие цели в жизни или отчаявшиеся этой цели достичь. Трусы, боящиеся смерти, глубокие старики, неудачники или уроды.
— Уроды?
— Ну да. Для того чтобы Лабиринт изменил их внешность. А нормальному человеку что делать в Лабиринте? — Госпожа Сихэ поднесла к губам бокал, из которого еще вчера пил Чанси.
— Значит, твой отец?..
— Да, он всегда грезил, не мог остановиться на достигнутом и насладиться прелестью доступного. Философия — для купца штука вредная. На родине он мог бы достигнуть очень высокого положения. Мог иметь все, чего душа ни пожелает, но душа его жаждала самопознания, и ясно, что он был обречен.
— Значит, твоя цель занять высокое положение?
— Все мы, кто остался и не ушел в Лабиринт, хотим этого. Тщеславие, жажда власти, стремление возвеличиться, наверно, самый прочный канат, привязывающий человека к жизни. Нет его — и появляется «влечение Лабиринта». — Госпожа Сихэ улыбнулась. — А я хочу власти! Хочу видеть толпы людей у моих ног! И я их увижу! — Глаза ее сверкнули, и она на миг прикрыла их ресницами.
— Но почему же тогда не бегут слуги?
— Большинство ушли. Нормальных людей так мало. — Она потянулась к плодам. — Остались только те, кто хочет возвыситься. Это здесь они слуги, хотя ты мог заметить, что отношения у нас почти семейные. — Она вновь улыбнулась. — Иначе тут нельзя. Однако, вернувшись на родину, они сразу станут значительными господами. Пятая часть всего, что есть в доме, по уговору принадлежит им, а это, поверь, совсем не мало.
— Вероятно, — согласился я, вспомнив сваленные в зале приемов вещи. — Значит, остались только властолюбцы? А правда, что Лабиринт может изменять внешность людей?
— Может. Он даже может сделать женщину мужчиной, а мужчину — женщиной. Он даже способен женщину сделать девушкой. — Госпожа Сихэ захихикала. — Да только никому в этом проку не бывает.
— Почему? — У меня уже мелькнула догадка, и я поспешил ее проверить. — Прошедшие Лабиринт не могут иметь детей?
— Ха! Они не только не способны делать детей, они не могут любить. Им это не надо, они этого не хотят. Ну правильно, должен же Лабиринт брать что-то взамен. Ведь это только в сказках чудеса творят бесплатно. — Госпожа Сихэ пригубила бокал. Я и не заметил, что она успела изрядно подзаправиться.
— А какая разница между шуанами и шапу?
— Ну… Шуаны — это те, кто входил в Лабиринт раз или два и еще что-то чувствует, соображает. А шапу — это уже готовые. Те, кого Лабиринт слопал. Их уже ничто не интересует, они даже есть не хотят, потому и мрут. Если бы не это, на острове давно уже было бы нечем дышать. А впрочем, это все ерунда. Это нас не должно волновать. — Госпожа Сихэ отодвинула недопитый бокал. — Мы-то не шуаны и не шапу. Мы в состоянии получить от жизни массу приятного и, главное, способны хотеть это получать. — Она поднялась и подошла ко мне. — Ты ведь еще способен хотеть, не так ли?
Она нагнулась и попыталась поцеловать меня, но я отстранился.
— Погоди, сядь. Я способен хотеть, но тебя не хочу.
— Ну, яг-не-но-чек! — укоризненно и слегка насмешливо протянула госпожа Сихэ. — Не огорчай меня. Ты вел себя вчера просто прекрасно. Не порть впечатление, не набивай цену. Или ты хочешь что-нибудь получить за услуги? — Она направилась к туалетному столику и вернулась с двумя уже знакомыми мне фарфоровыми чашечками. — Пей, а потом проси чего хочешь. Возьмешь в доме любое барахло. Все, что приглянется. Человеческие отношения дороже.
— Не буду пить, — твердо сказал я. — У тебя мужиков, кажется, и так хватает.
— Ревнуешь? Да ведь это не мужчины — рухлядь безмозглая! Для них что женщина, что корова. Надоело! Ну, пьешь?
— Нет, — сказал я и поднялся из-за стола. В одном из соседних залов есть выход в коридор, ведущий на крышу дома, с которой можно перебраться на крыши соседних зданий. Кажется, пришла пора им воспользоваться.
— Ладно, — неожиданно согласилась госпожа Сихэ. — Не хочешь — не надо. Раз договорились ждать до вечера, будем ждать. Может, тогда ты смилостивишься. — Она несколько раз хлопнула в ладоши. — Орехов, сладостей, вина?
— Лучше продолжим нашу беседу.
— Ну-ну, — подбодрила она меня.
— Расскажи мне, что такое Лабиринт, как он возник и кто такие рыбаки?
— Про Лабиринт я и сама ничего толком не знаю, да, пожалуй, и никто не знает, а рыбаки… — Госпожа Сихэ задумалась.
В этот момент на пороге комнаты появились Еань и черноволосый.
— Ты звала нас, госпожа?
— Да. Этот мальчик не хочет пить мой бальзам. Помогите ему. — И, повернувшись ко мне, добавила: — А о рыбаках мы поговорим в другой раз, хорошо?
Я рванулся из-за стола, опрокинул его и схватил скамеечку, на которой сидел, — единственное оружие, оказавшееся под рукой. Швырнул ее в Еаня, но промахнулся. И тут же слуги повисли у меня на плечах. После непродолжительной борьбы я был принужден к смирению.
— Любопытно, что из этого выйдет? — задумчиво спросила госпожа Сихэ, подступая ко мне с бокалом, до краев наполненным любовным зельем. — Держите его крепче.
Я шарахнулся в сторону, но держали меня крепко.
— Открой ротик, птичка! — прощебетала Сихэ, поднося бокал к моему лицу.
— Открой, не все же нам страдать! — хихикнул Еань и легонько ткнул меня под дых, так что я согнулся и повис на руках слуг. Драчун я никудышный, и даже последнее средство — лягание ногами не вернуло мне свободы.
Я кашлял, захлебывался и задыхался, но совместными усилиями мучители все же влили мне в глотку содержимое бокала.
— Подержите его еще минуточку, а то опять начнет спрашивать о Лабиринте и рыбаках, — сказала госпожа Сихэ, приближаясь, и принялась вглядываться мне в глаза.
Гадина, подумал я, решив, что уж этого издевательства ей точно не прощу. Пусть только эти вышибалы меня отпустят — удушу!
Госпожа Сихэ придвинулась вплотную и положила руки мне на бедра. Видимо, она что-то высмотрела в моих глазах.
— Ну хорошо. Довольно. Отпустите его и уходите.
Как только руки мои оказались свободны, я сжал их на горле госпожи Сихэ… У нее была очень нежная кожа, она имела такой чудесный желтоватый оттенок. И плечи… Ее плечи не были безвольно-покатыми — прямые и узкие, они, казалось, созданы для поцелуев… А эти трогательные ключицы… Нет, надо быть варваром, чтобы думать об убийстве, хотя мести эта женщина, конечно, заслуживает. Но пусть эта месть будет сладка и доставит нам обоим удовольствие…
— Скажи, а почему ты в медсестры пошла?
— Случайно. На биофак провалилась, в медицинский по конкурсу не прошла. Куда, думаю, деваться? А тут школьную подругу встретила, она и сманила в медучилище. А мне было все равно куда. Тем более меня туда без экзамена взяли — я им только бумажку из института принесла о том, что там сдавала, они и зачислили.
— А теперь как же?
— В этом году опять поступала. Снова баллов не набрала.
— Еще поступать будешь?
— Наверно. Не колоть же всю жизнь таким, как ты, задницы.
— А что, тоже работа.
— Работа. Если бы задницы были мягкие, а иголки твердые. А если все наоборот, то какая же это работа? Одно мучение. Кстати, я тебе книжку принесла.
— Да у меня есть. Вон ребята целую кучу натащили.
— Такой нету. Это мне подруга на неделю дала. Агата Кристи. Самое чтиво для больных, чтобы о своих ранах поменьше размышляли и унынию не предавались.
— Ну, спасибо, ну, благодетель! Я же теперь ночь спать не буду. Вот уж истинная сестра милосердия!
— Ручки целуй. Не каждому так с сестрой везет.
— С удовольствием. И ручки, и ножки, и губки!
— Ну-ну, я же пошутила!
— А я шуток не понимаю. И вообще, такымы вэщамы нэ шутат, как говорят грузины.
— Ну отпусти, с ума сошел! У тебя щеки, как наждак! Что с моими бедными ручками будет! Ой, ну не надо, ну пожалуйста!
— А лекарствами от тебя пахнет! Как на фармацевтической фабрике.
— Ты разве там когда-нибудь бывал?
— Бывал. Нас в школе на экскурсию водили. В целях профориентации.
— А я вот не бывала.
— Ничего, побываешь еще. Какие твои годы.
— А твои-то! Старик! Молчал бы уж.
— Без пяти минут тридцать. Все-таки.
— Ха! Все-таки! Ладно, лежи тут, читай.
— Верочка, вы не заболтались? Больные ждут!
— Иду-иду! Ну вот, теперь мне из-за тебя старшая нагоняй устроит.
— Ты ее сюда посылай. Я ей мозги запудрю, она тебя сиделкой ко мне определит.
— Была нужда. Тоже, счастье несказанное.
— Иди-иди, тебя больные ждут.
Я сидел на холодных камнях и смотрел на тускло светящееся озеро с поэтическим названием Озеро Звездного Блеска. Что делать дальше, я не знал.
Со времени побега от госпожи Сихэ прошло трое суток, но дома, где ждала меня Се, я так и не смог найти. Временами мне начинало казаться, что его никогда и не было в Городе Желтой Черепахи, да и сама Се лишь плод моей фантазии.
Улица за улицей обошел я всю западную часть города, облазил каждый мало-мальски похожий дом, но все тщетно. Ноги у меня гудели, а в голове крутилось утешительное изречение Гераклита, гласящее, что в один и тот же ручей нельзя войти дважды.
Мысль эта относилась и к таинственно исчезнувшему дому Се, который я уже отчаялся найти, и ко всему Городу. Теперь, когда я основательно с ним познакомился, он уже не напоминал мне декоративные руины, словно специально созданные для того, чтобы радовать глаз. Это был действительно заброшенный, мертвый город с заросшими улицами, разрушенными и неумолимо разрушающимися домами. Одни сохранились лучше, в другие заходить было опасно. Трухлявые полы, готовые обвалиться кровли, затопленные плесневелой водой подвалы, снующие по безлюдным комнатам крысы, одичавшие кошки и какие-то мелкие неизвестные мне зверьки — все это производило тягостное впечатление. Особенно гнетущим было зрелище шапу, живших в некоторых домах среди гниющих фруктовых объедков и там же безмолвно и равнодушно умиравших, когда пропадала охота есть и пить.
Несколько раз я взбирался на смотровую площадку, надеясь встретить там Гу, но безумная женщина не появлялась. Часто среди развалин мне встречались люди, рыщущие в поисках ценных вещей. Мы обменивались короткими фразами, после чего меня приглашали посетить того или иного купца и устроиться к нему на службу, я отказывался, и тем разговоры обычно заканчивались. Один раз какой-то мужчина даже попытался силой затащить меня к своему хозяину, но мне удалось вырваться и скрыться.
Я избегал людей, опасаясь, что они могут помешать розыскам Се, но сейчас, когда тщетность моих усилий стала очевидной, меня снова потянуло к общению. Я сделал все возможное, чтобы найти девушку, и единственное, что мне оставалось, — это попытаться расспросить о ней купцов и их слуг. Вряд ли они что-нибудь знают, но вдруг… Так уговаривал я себя, отчетливо сознавая, что на самом деле потерял всякую надежду, устал от бесплодных поисков и, главное, соскучился по людям. Мне хотелось услышать их речь, ощутить тепло их рук, удостовериться, что я не один в этом угасающем городе.
Поднявшись с прибрежных камней, я еще раз окинул взглядом озеро, поверхность которого начала металлически поблескивать в первых лучах восходящего солнца, и побрел вверх по дороге, к смотровой площадке.
— Не бойтесь, не бойтесь меня! Я не сделаю вам ничего плохого!
Мужчина, бежавший последним, остановился, угрожающе подняв копье:
— Что тебе надо?
— Я Пришедший и ищу людей!
— Мы не те, кто тебе нужен, иди своей дорогой. — Мужчина махнул рукой в противоположную сторону.
— Погоди! — Женщина и второй мужчина, остановившиеся поодаль от моего собеседника, подбежали к нему и принялись горячо спорить. До меня долетали только отдельные слова: «Чужой… может указать дорогу… если возьмем с собой… трудно…»
— Хорошо, беги за нами! — наконец крикнул один из мужчин, тревожно озираясь по сторонам.
Я перебежал дорогу и присоединился к незнакомцам. Мельком взглянув на меня, они продолжали путь.
Мы свернули на одну улочку, потом на другую, перелезли через разрушенную каменную ограду, продрались сквозь колючий кустарник, вскарабкались по крутой узкой лестнице, вырубленной прямо в скале, и оказались в каком-то круглом помещении без крыши, похожем на колодец.
— Здесь мы сможем переждать погоню. Устраивайся, Шун. — Один из мужчин начал расстегивать плащ, собираясь передать его женщине.
— Погоди, успеем еще отдохнуть, — остановила она его движением руки и выжидающе посмотрела на меня. Мужчины последовали ее примеру.
Несколько минут мы молча разглядывали друг друга. Знакомство наше произошло так быстро, что только сейчас я смог как следует рассмотреть моих новых товарищей.
Все они были темноволосы, одеты в традиционные для горожан синие одежды и удивительно молоды. Юноши, которых первоначально я принял за взрослых мужчин, сжимали в руках длинные копья с плоскими стальными наконечниками; на широком поясе девушки висел короткий, похожий на кинжал меч в кожаных ножнах. Юноши были хорошо сложены, но ничего примечательного в их внешности я не заметил. Девушка же показалась мне настоящей красавицей — судя по всему, она-то и была вождем и душой компании. Чуть раскосые глаза, придававшие ее смуглому круглому лицу особое очарование, смотрели на меня с нескрываемым любопытством и симпатией, однако я почему-то не сомневался, что при всей ее женственности Шун в случае необходимости не замедлит пустить в дело меч.
— Значит, ты Пришедший? — помедлив, спросила она. — И зачем же ты ищешь людей?
— Плохо быть одиноким в чужом мире.
Она кивнула:
— Одиноким плохо быть в любом мире. Но ты, как я вижу, не первый день в Городе и уже встречался с людьми? — Вероятно, она имела в виду мою одежду: штаны Лэя, плащ и сандалии, полученные мною в доме Чанси. — Почему же ты не ужился с ними?
— Ну, тому были особые причины…
— Какие? — тут же спросил один из юношей, тот самый, что предлагал мне идти своей дорогой.
— У нас нет оснований доверять каждому встречному. Мы и так проявили легкомыслие, позволив тебе присоединиться к нам, — добавил второй.
— Что ж, у меня нет причин что-либо скрывать.
— Вот и отлично. За беседой время пройдет быстрее. Эхуань, где твои запасы? Итсу, выгляни, посмотри, что происходит снаружи, — распорядилась Шун и, выйдя в центр окруженного стенами пространства, опустилась на земляной, поросший желтоватой травой пол.
Эхуань, передав девушке свой плащ, отошел к глухой стене, сложенной из плотно пригнанных каменных глыб, и принялся копьем раскидывать кучу булыжников у ее основания. Второй юноша исчез в низком полукруглом лазе, ведущем на лестницу.
Едва Шун успела устроиться на плаще, а я как следует осмотреться, вернулся Итсу и сообщил, что погони не видно. Вслед за ним подошел Эхуань, держа в руках небольшой сверток. Усевшись рядом с нами, он распаковал выпачканную в земле холстину и достал несколько кусков вяленого мяса и пригоршни три сморщенных сушеных плодов.
— Итак, ты собирался рассказать нам о себе, — напомнил он, сопровождая свои слова приглашающим жестом.
Рассказ мой занял совсем немного времени. Из восклицаний слушателей я уяснил, что о Се они слыхом не слыхивали, хотя и сами изредка встречали коренных жителей Города, которых осталось, на их взгляд, считанные единицы. О Чанси они не только слышали, но и неоднократно видели как его самого, так и Эрфу, и госпожу Сихэ. Известие о смерти Чанси не произвело на них никакого впечатления, упоминание же о Сихэ изрядно развеселило юношей, из чего я заключил, что имя этой дамы давно стало нарицательным в колонии восточных купцов. В общем, незатейливая история моих злоключений снискала мне полное доверие Шун и ее друзей.
— И что же ты теперь собираешься делать? — поинтересовался Эхуань, когда я закончил свое повествование.
— Не знаю, — откровенно признался я. Действительно, я как-то не задумывался о том, что буду делать, встретившись с людьми: устроюсь на службу к восточному купцу, вернусь ли к Эрфу или отправлюсь посмотреть, что же представляет собой Лабиринт. — Мне все здесь одинаково чуждо.
— Угу, — удовлетворенно кивнул Эхуань и, переглянувшись с остальными и, видимо, получив их согласие, продолжал: — В таком случае нам по пути. Мы идем к рыбакам и остаемся у них жить. Если хочешь, присоединяйся к нам.
— К рыбакам? Честно говоря, после разговора с Чанси у меня сложилось на их счет не слишком лестное впечатление, — с сомнением сказал я.
— Конечно, а с чего бы вдруг Чанси стал говорить о них что-то хорошее! Эти люди не чета купцам — они не мародерствуют в развалинах Города, не алчут богатства умерших, не бегут в Лабиринт и не развлекаются самоубийствами. Они просто живут, — неожиданно горячо заговорила Шун. — Быть может, их жизнь слишком проста, быть может, она даже сурова, но это жизнь людей, а не крыс-трупоедов. Это нормальная человеческая жизнь, и купцам, развращенным богатством мертвецов, страхом перед Лабиринтом и ожиданием грядущих почестей на родине, она не может нравиться. А нам такая жизнь кажется единственно достойной. Или ты не согласен?
— Я почти ничего не знаю о рыбаках. Слышал только, что они поклоняются солнцу.
— Чего же тут плохого? Лучше молиться Огненной Черепахе, чем Желтой, лучше поклоняться солнцу, власти и богатству, лучше хоть во что-нибудь верить, чем идти в Лабиринт.
— Я гляжу, Лабиринт вам прямо-таки омерзителен!
— А тебе, когда ты на шапу смотришь, тошно не становится? — вопросом на вопрос ответила Шун.
— По-моему, шуаны довольны своим существованием.
— Скотским существованием, во-первых, а во-вторых, шуаны — это лишь переходная ступень к шапу. Не многим удается на ней удержаться. Однажды побывавший в Лабиринте непременно туда вернется. Впрочем, если ты не хочешь идти к рыбакам, уговаривать не будем.
— Нет, отчего же, я с удовольствием, тем более что и на шапу с шуанами, и на купцов я уже насмотрелся. А кстати, отчего это за вами погоня?
Шун на мгновение опустила глаза, потом, гордо вскинув голову, ответила:
— Ты вправе задать этот вопрос. Мы бежали от господина Анью. Он хотел сделать меня своей наложницей, но мои друзья, — она благодарно взглянула на Эхуаня и Итсу, — не допустили этого. Теперь он мертв, и купеческая община выслала погоню, чтобы отомстить нам. По их расчетам, слуги, убивая нас, должны вспомнить, что Закон еще существует и каждого, кто нарушит его, ждет возмездие.
— Это так, — почти в один голос подтвердили юноши, не сводя с Шун влюбленных глаз.
— Так ты идешь с нами?
— Иду.
— Устали, — сказал Эхуань, прислушиваясь к мерному дыханию уснувших товарищей.
— Давно в бегах?
— Сутки. Несколько часов удалось подремать вполглаза, но разве это отдых? Зато теперь до леса рукой подать, а там уж не найдут.
— Думаешь, рыбаки вас примут? У них ведь торговля с купцами, могут не захотеть отношения портить.
— Примут. У них, я слышал, много людей в океане гибнет. Да и в торговле больше купцы заинтересованы: рыбаки им и мясо, и рыбу поставляют. А ведь если захотят, могут и оружие, и посуду, и прочее, что необходимо, сами в Городе взять. Это раньше у купцов охрана была, а теперь по десятку слуг осталось: кто хочешь в Город входи — не остановят.
— А табу?
— Табу? Хм… Сегодня табу есть, а завтра и отменить могут. У нас вот тоже раньше запрет на черепах был, а теперь едим и нахваливаем. — Эхуань громко зевнул.
Я уже предлагал свои услуги в качестве караульщика, но по недоверчивым взглядам понял, что еще не заслужил этой чести, и потому напрашиваться не стал.
— Хорошо бы нам пересидеть здесь этот день, потом ночку, а там с утра пораньше и в лес двинуть. Вот только воды у нас нет. Нету воды… А без воды плохо ждать… — Эхуань говорил медленно, с трудом ворочая языком. Видно было, что его одолевает сон и только разговором он и спасается. — Плохо без воды. А до озера идти — как раз заметят. Уж около озера-то они наверняка двух-трех человек поставили. К вечеру хоть тени появятся, а сейчас в этом каменном капкане, как в печи… Жарко… — Голова юноши стала бессильно клониться на грудь.
— А что, купец ваш и правда дрянь был? — спросил я, чтобы вывести его из оцепенения.
— Анью-то? Да нет, купец как купец. То есть дрянь, конечно, но в общем не хуже других. Пока сюда не приплыли, вовсе нормальным был, иначе я бы к нему и наниматься не стал, — продолжал бормотать Эхуань, не открывая глаз. — А тут силу почувствовал. Мол, кто слово поперек, тому места на корабле не будет. Мол, плакала тогда твоя добыча, сиди в Городе всю жизнь, а о доме и не мечтай. Но он чудак был. Может, у меня и дома-то нету… Некуда, может, мне возвращаться-то…
Несколько минут Эхуань сидел молча, потом дернулся, открыл глаза, тряхнул головой:
— О, Красный дракон и Белый паук! Никак заснул?! — Он рывком вскочил на ноги. — Пойду погляжу, что там за стенами.
Я кивнул, любуясь его загорелым мускулистым телом. Посмотрел, как он ловко, бесшумно скользнул в лаз, и перевел взгляд на спящих.
Шун спала на плаще Эхуаня, закрывшись руками от палящих лучей солнца. Она лежала, свернувшись, как еж, так что видна была только грива волос и маленькие ступни — ступни человека, всю жизнь привыкшего ходить босиком. Итсу спал лежа ничком, широко раскинув руки и ноги, — в позе упавшего с большой высоты. Красивые ребята, подумал я с завистью и попытался вспомнить, сколько же мне лет. Тридцать, сорок, пятьдесят? Я чувствовал себя молодым и все же сам себе казался значительно старше моих случайных товарищей.
Кто я? Как меня зовут? Почему я здесь оказался? Огненная черепаха — солнце — застыло прямо надо мной, каменные стены сияли, словно золотые. Странное, наверно, зрелище: сидит человек в золотом кольце и не знает, кто он, откуда, зачем?
— Дигуан, внимание! Шун, Итсу, проснитесь! — внезапно услышал я громкий шепот появившегося Эхуаня. — Погоня близко, они уже обшаривают ближайшие здания. Если поторопимся, успеем улизнуть. Дигуан, с мечом обращаться умеешь? Не знаешь? Значит, не умеешь. Бери сверток и мой плащ, пойдешь вторым. Не медли, за мной.
Прогоняя дремоту, я успел заметить, как стремительно вскочил на ноги Итсу, как ловко Шун вырвала из ножен прямой блестящий меч, и, подхватив плащ, на котором она спала, и холщовый сверток с едой, бросился вслед за Эхуанем, исчезавшим в проеме лаза.
Он показал себя отличным бойцом, этот юноша с девичьим именем! Впрочем, он дрался за свою возлюбленную, а это, как известно исстари, удесятеряет силы бойца.
Я едва добрался до первых ступеней лестницы, когда он был уже внизу, поэтому мне не удалось рассмотреть драку во всех подробностях. Да, собственно, драки как таковой и не было. Мускулистое тело Эхуаня на моих глазах превратилось в некое подобие громадного пушечного ядра, которое, подскочив на последних ступенях лестницы, ударило в грудь мужчину, собравшегося подняться наверх. Потом «ядро» мгновенно распрямилось, и у него появились руки, сжимавшие копье. Второй мужчина, не успев понять, что случилось с первым, был оглушен ударом древка. Багровый рубец перечеркнул его лицо по диагонали от виска до скулы, и он безвольно осел на каменную площадку у основания лестницы.
Слыша за спиной недовольное ворчание Итсу, я кубарем скатился вниз и обнаружил, что путь свободен. Подхватив копье одного из поверженных противников, я припустил за Эхуанем, который, не оглядываясь, бежал к какому-то приземистому зданию с многогранной башенкой. За мной следовала Шун, а чуть левее, рыча и поминая двухвостую гадюку, продирался сквозь колючий кустарник Итсу.
Отчетливо помню, что, обогнув дом с башенкой, мы пробежали сквозь узкие увитые лианами ворота, затем, помогая друг другу, перелезли высокую ограду, на мощных столбах которой были установлены вазоны в виде чуть приплюснутых черепов, взобрались по лестнице с обколотыми ступенями и наконец увидели в просветах между зданиями спасительную зелень леса. Правда, как мы скоро убедились, это был еще не настоящий лес: тут и там сквозь наплывы папоротника, кустарника и молодых деревьев можно было разглядеть остатки зданий и заборов, угадать направление улиц.
Несколько раз я слышал, как громко перекликались между собой наши преследователи. По счастью, они нас не заметили, но количество поисковых групп не на шутку меня встревожило. Я почти не сомневался, что у самого леса мы наткнемся на хорошо замаскированную засаду, и отчаянно сжимал древко копья, — присоединившись к беглецам, я как бы принял на себя часть их вины, связав тем самым свою судьбу с судьбой этих людей.
Опасения мои оказались, однако, напрасными — никто не караулил нас в заросших деревьями, увитых лианами домах. Мы благополучно миновали захваченную лесом часть города и, не сбавляя шага, устремились под сень высоких желто-коричневых деревьев с серебристой листвой.
Шагая след в след за Эхуанем, я, казалось бы, должен был радоваться, что нам удалось так легко отделаться от погони, но на душе у меня было смутно. Я покинул Город, и значит, исчезла последняя надежда встретиться с Се; кроме того, было в нашем чересчур удачном бегстве что-то неестественное. Странно, что, определив направление побега, преследователи не попытались преградить нам путь, как сделал бы я на их месте, а продолжали обшаривать дома. Они вели себя так, словно не могли и мысли допустить, что кто-то может уйти из Города в лес. Но почему?
На привале я поделился своими сомнениями с остальными. Они выслушали меня молча, и по их помрачневшим лицам я понял, что затронул неприятную тему.
— Вот видите, даже Дигуан сообразил, что тут что-то нечисто, — после длительного молчания сказал Итсу. — Я предупреждал, что кратчайший путь будет не самым безопасным.
— Зато нам удалось уйти от погони, — легкомысленно пожал плечами Эхуань.
— Но от цилиней нам так легко уйти не удастся.
Видя, что я ничего не понимаю, Шун отложила сушеные фрукты и повернулась ко мне:
— Дело в том, что до становища Трех Лун, как называют свою деревню рыбаки, можно добраться двумя путями: через лес, как мы и идем, и вдоль берега океана. Идти через лес надо двое-трое суток, по берегу — в два раза дольше. Однако считается, что дорога по побережью безопаснее, в то время как в лесу, особенно ночами, хозяйничают цилини. Ты, наверно, слышал об этих жутких тварях, порожденных Лабиринтом, — именно из-за них жители Города перестали пользоваться лесной дорогой. Мы решили идти кратчайшим путем — лес велик, отыскать в нем наши следы будет трудно, да и вряд ли кто рискнет углубиться в эту его часть — она пользуется особенно дурной славой. Этот путь опасен, но лучше быть растерзанными цилинем, чем попасть в руки жаждущих мести купцов. А схватить нас на побережье значительно проще, я уверена, что туда уже послан отряд для нашей поимки.
— Значит, преследователи уверены, что вы не пойдете этой дорогой?
— Да, скорее всего они думали, что мы попытаемся отсидеться в городе, а потом, когда поиски прекратятся, пойдем на службу к западным купцам, в надежде вернуться на родину кружным путем.
— Они даже не пытались преградить нам дорогу в лес, считая, что это верная гибель. И думаю, они были правы, — пробормотал Итсу.
Шун улыбнулась:
— Почему из твоего сердца ушла смелость? Или нет у тебя в руках оружия, а рядом верных друзей?
Не поднимая глаз на девушку, Итсу продолжал скрести плоским камнем по наконечнику копья. Потом положил камень в мешочек, висящий у пояса, и сумрачно произнес:
— Робость поселилась в моем сердце с тех пор, как мои глаза увидели тебя. И все же я ничего не боюсь. Просто помню мудрость, гласящую, что если враг не препятствует твоему бегству — можешь быть уверен: ты бежишь в огонь. Это знают даже дети, а ты забыла. Даже Дигуан это почувствовал, хотя он плохо знает наши нравы и обычаи.
Шун кивнула и, задумавшись, принялась чертить невидимые узоры на мшистой земле.
— Довольно спорить, все равно выхода у нас нет, — сказал Эхуань, поднимаясь. — Мы уже выбрали путь и сделали по нему первые шаги. Теперь остается пройти его до конца.
— Ты прав. — Итсу мельком посмотрел на меня, задержал взгляд на Шун и тоже поднялся с земли. — Я пойду впереди. Теперь моя очередь.
— Виктор, слышь, Виктор! Вычислили нашу мумию! Работники Аэрофлота вычислили. Луцкий его зовут, Тимофей Иванович Луцкий. Из Хачинска он прибыл. Уже и запрос туда послали, глядь, и приедут родственники — болезного своего навестить.
— Здорово!
— А то как же! Я и то думаю, что за оказия: самолетом человек прилетел — там же и с паспортов все списывают, с фотографиями сверяют — и вдруг личность установить не могут. Ан нет, установили-таки.
— Сколько же ему лет-то? Кто по профессии?
— Да разве я знаю? Вот погоди, родственнички приедут, все расскажут.
— Родственники приедут… Наверно, не ожидали такого поворота, когда провожали…
— Это точно. Кто ж такое ожидать может? Узнают — убиваться будут.
— Думаешь, не жилец?
— Что с того, что я думаю? Видел, как врачи на него смотрят? Да и Вера твоя тоже.
— Почему это моя?
— Ну уж это-то ты уж брось, что я, слепой, что ли?
— А мне скоро ходить можно будет. Ирина Петровна вчера говорила.
— Это дело. Надоело небось в палате-то тухнуть?
— Надоело.
— Ничего, мумии нашей хуже. Не видит ничего, не слышит, словно живого в гроб положили.
— Может, он вообще в сознание не приходит, зря, что ли, его всякой дрянью колют?
— Да нет, что-то он чувствует. Иногда и смотрит осмысленно. Помнишь, про портфель свой спрашивал? Беспокоит его, видать, что-то.
— Да. Да разве может такое быть, чтобы человека ничего не беспокоило? Это уж тогда и не человек вовсе будет.
— Точно. Ну ладно, отдыхай. Пойду ребят из третьего отделения в козла сделаю, появился там один мастак.
— Берегись! — крикнул Эхуань, бронзовым изваянием застыв посреди тропы. Я отшатнулся, выставив перед собой копье и отчаянно вертя головой в разные стороны в поисках опасности.
— Что случилось? — выглянула из-за моей спины Шун. В руках ее блеснул обнаженный клинок.
— Не знаю, — сказал я, постепенно успокаиваясь. Эхуань стоял по-прежнему неподвижно, и, значит, тревога оказалась ложной.
Итсу тенью скользнул мимо нас. Копье его мелькнуло в воздухе и исчезло. Секундой позже Эхуань ничком рухнул на тропинку.
Мы с Шун бросились к упавшему, но меня остановил крик Итсу:
— Дигуан, копье!
Я протянул ему оружие, он принял его левой рукой и тут же отпустил:
— Не надо, я уже его прикончил!
Шун склонилась над Эхуанем, а я последовал за Итсу, выскочившим на тропинку и разглядывавшим что-то у своих ног.
— Что это было?
— Цилинь Гуая — Убивающий крылом. — Итсу указал на толстую двухметровую змею, из спины которой торчало копье. Тварь была еще жива — желтовато-серое чешуйчатое тело вяло извивалось, челюсти с мелкими треугольными зубами судорожно щелкали, но глаза уже прикрыли кожаные щитки.
— Убивающий крылом? Где же у него крыло?
Итсу рванул копье, гадина дернулась и затихла.
Юноша склонился над ней, что-то подцепил копьем, и тотчас веером за головой чудища раскрылись два небольших крылышка, внутренняя сторона которых была покрыта ярким черно-белым узором.
— Да…
— Пойдем посмотрим, что там с Эхуанем, — предложил Итсу, равнодушно взглянув на отвратительную тварь у своих ног.
Перевернув Эхуаня на спину, Шун массировала ему виски. Итсу опустился рядом и начал помогать ей, выискивая на голове пострадавшего какие-то лишь ему известные точки.
— Все в порядке, — наконец произнес он, поднимаясь с колен, и действительно — через несколько мгновений Эхуань открыл глаза.
— Цилинь Гуая? — спросил он слабым голосом.
Итсу кивнул.
— Я не успел бросить копье.
— Да, но ты успел предупредить нас, прежде чем он заворожил тебя.
— А как он завораживает? — не утерпел я.
— Быстро-быстро машет своими крыльями, — а человек, глядя на них, забывает себя, и тогда змей пожирает его, — объяснил Итсу.
— Гипнотизирует крыльями… Так вот почему на них такой странный рисунок… А летать он не может?
Шун хихикнула.
Итсу покачал головой.
— К счастью, ни один цилинь не умеет летать.
— Да откуда вообще эта дрянь здесь взялась, неужели тоже из Лабиринта?
— Говорят, Лабиринт не только меняет облик людей, но некоторых из них превращает в цилиней и бифэней, — сказала Шун, помогая Эхуаню подняться на ноги.
— Людей — в таких чудовищ?! Не может быть!
— Так говорят. Кто проверит, правда ли это? Раньше, до того как гора Черепахи стала Лабиринтом, этих тварей здесь не водилось.
— И зная это, люди идут в Лабиринт? И не боятся превратиться в губителей кораблей и лесных чудовищ?
— Чего же бояться? Наверно, многие даже мечтают о таком превращении. Из жалкого человечка стать Льюно-сие — Сжигающим взглядом, или Зрящей Плотью — Ночным Ужасом. Это ли не исполнение мечты о всепобеждающем бессмертии?
— Тс-с! Не называй имен! — шепотом попросил Итсу.
— Зло притягательно, а торжествующее, безнаказанное зло привлекательно вдвойне.
Я прикрыл глаза. Неужели это возможно? Неужели Лабиринт, Утешитель печальных, Исцелитель горюющих — это одновременно Истребитель людей и Прародитель чудовищ? Горе мне, горе! Прав был Александр Виллер — горе и радость неразделимы, грусть и печаль — родные сестры, сиамские близнецы и друг без друга не живут!
Разве мог я предположить, что среди десяти молящих о спасении их разрывающихся от горя сердец, среди сотни пришедших с тем, чтобы я отер слезы их печали, найдется один, который потребует убить в себе жалость, и другой, которому не нужен стыд, и третий, для которого совесть стала непосильным грузом. А они найдутся. Мы не можем радоваться жизни, скажут они, помоги нам! И я не смогу отказать, потому что если можно лечить одних от памяти, от печали по родным и близким, от горя, то почему бы не освободить других от осложняющего жизнь стыда, милосердия, от совести?
«Убить человека можно разными способами, но ты придумал самый изуверский. Отрава у тебя упакована в столь красивую обертку, что отказаться от нее будет трудно даже знающим, как она ядовита» — так сказал Сашка Виллер, и ни наша старинная, еще со студенческой скамьи, дружба, ни перспективы получения высокого оклада и ведомственной жилплощади не заставили его дать согласие на разработку моей темы. Ведь я не предлагал ему заниматься сигма-блоками, а просил только разобраться в проблеме П-волновой модуляции. Как же мог он предвидеть, что из всего этого вырастет Лабиринт?..
— Дигуан! Дигуан, очнись, пора в путь!
Я открыл глаза. Сумрачный лес шумел над моей головой. Еле различимая тропинка терялась среди мшистых холмов, ее перегораживал отвратительный труп цилиня Гуая, бывшего некогда человеком. Веерообразные крылышки за его спиной были раскрыты и напоминали листы бумаги, испещренные диковинными формулами. Теми самыми формулами, которые я, мучаясь от бессонницы и одиночества, выводил в глухой тишине своей холостяцкой квартиры.
Несмотря на мрачные пророчества Итсу, ночь прошла спокойно. Мне, правда, еще не доводилось спать на деревьях, и выспался я скверно, однако был благодарен судьбе за то, что избежал встречи с ночными цилинями, которые, по уверениям моих спутников, были наиболее опасными и практически неуязвимыми для нашего оружия.
Лес изменился: вместо мшистых прогалин нам все чаще попадались светлые поляны, поросшие густой темно-зеленой травой. К середине дня стали встречаться и фруктовые деревья, казавшиеся кустиками рядом с гигантскими давадарами, покрытыми мягкими длинными иголками. По сравнению с неохватными стволами этих никогда не виданных мною исполинов, напоминавших колонны циклопического храма, даже самые крупные фруктовые деревья выглядели карликами. Мы приветствовали их радостными возгласами — ведь остатки съестных припасов, предусмотрительно заготовленных Эхуанем на случай побега, были доедены нами вчера на дневном привале.
Утоляя голод малиновыми бананами, я чувствовал себя почти счастливым. У меня были товарищи, я видел пути достижения ближайшей цели, и если бы не воспоминания о Се… Боже мой, конечно же, она меня не любила, и все же… Ведь если разобраться, из-за бдительной опеки полоумной женщины эта девушка видела в своей жизни разве что шуанов и шапу, нормальных людей до меня она, может, и не встречала… И потом, не столь уж важно, как назвать ее чувство, — главное, что она была мне нужна… Впрочем, думать о ней было бесполезно, скорее всего она сдержала обещание и отправилась в Лабиринт, что сделало бесполезными мои дальнейшие поиски.
Я постарался прогнать печальные мысли, однако стоило мне запретить себе думать о Се, как из глубины моей памяти всплыло имя: Александр Виллер. Кто он такой и какое отношение имеет ко мне, я вспомнить не мог, и это особенно мучило. Казалось, вчера, при виде цилиня Гуая, что-то в моем мозгу сдвинулось, шторка забвения, прикрывающая прошлую жизнь, на мгновение отдернулась, и я увидел все, что мне было нужно, чтобы ответить на вопросы, кто я, как мое настоящее имя, кем я был раньше и как здесь очутился, — но только казалось. Так бывает во сне: борьба, погоня позади, и ты уже зажал в руках вожделенный предмет, он твой, но стоит открыть глаза — и вместе с забытьем исчезает добыча, и опустевшую душу щемит от тоски по несбывшемуся. На миг я действительно вспомнил все, что было со мной в настоящей, той жизни, осознал себя прежним, и тут же все пропало — осталось лишь странно знакомое имя, занозой засевшее в мозгу.
Задумавшись, я очищал очередной банан, как вдруг внимание мое привлек уродливый нарост на стволе фруктового дерева. Было в его форме что-то несуразное, и я почти не удивился, когда он стал медленно отделяться от ствола. Движения его были настолько плавными и неспешными, что я опомнился, только когда вслед за красно-коричневой суставчатой лапой, по всей длине покрытой загнутыми шипами, из-за листвы на уровне моего лица высунулась безобразная костистая морда с прозрачными, похожими на теннисные шарики глазами, в глубине которых тлели красные угольки.
От ужаса волосы у меня на голове встали дыбом, я издал душераздирающий вопль и отпрянул от дерева. Чудовище тотчас выбросило лапу вперед, и она, со свистом рассекая воздух, едва не полоснула меня по лицу. Я издал повторный вопль, попятился, зацепился за что-то ногой и, упав, на четвереньках засеменил прочь от жуткого монстра.
Несколько мгновений было тихо, я оглянулся в надежде, что весь этот кошмар мне только привиделся, но тут листва затрепетала, раздалась, и на полянку выпрыгнуло странное существо, напоминающее огромного богомола. Передвигалось оно на согнутых в коленях ногах, опираясь на закрученный в спираль хвост и прижав к груди, словно сложенные в несколько раз, лапы, которые оканчивались торчащими вперед изогнутыми зазубренными косами.
Чудовищное насекомое сделало несколько коротких скачков по направлению ко мне, и я, чувствуя, что вот-вот лишусь сознания, вскочил и, не разбирая дороги, ринулся прочь, но сразу же споткнулся и снова упал.
Из оцепенения меня вывел воинственный клич, раздавшийся за моей спиной. Невольно повернув голову, я увидел, что путь чудовищу преградили Итсу и Эхуань. Нацелив на него свои копья, они готовились к драке.
Богомола, казалось, обескуражило такое обилие противников. Несколько секунд он медлил, прислушиваясь и присматриваясь, словно оценивая свои шансы в предстоящей схватке, а потом двинулся вперед. Я знал, что должен немедленно присоединиться к товарищам, но не мог заставить себя подняться. Хватило меня лишь на то, чтобы сесть, поджав ноги, и, не отрывая глаз, следить за происходящим.
Шевеля пупырчатыми, покрытыми зеленой пузырящейся слюной жвалами и выкатив шарообразные глаза, богомол все ближе и ближе подступал к прикрывавшим меня юношам. Теперь, рассмотрев его подробнее, я понял, какой это грозный противник. Кроме лап со страшными косами на концах и мощных челюстей, служивших ему орудием нападения, он имел прочный, как броня, хитиновый покров, надежно защищавший его голову, туловище и конечности, — и я вовсе не был уверен, что такой панцирь можно пробить копьем. Вероятно, этого опасались и юноши.
Видя, как мужественно ведут себя мои товарищи, я ощутил одновременно прилив нежности к ним и стыд за себя. Пытаясь сообразить, где могло остаться мое копье, я уже стал подниматься, когда богомол начал атаку. Совершив большой прыжок, он на лету выкинул вперед лапы, которые, описав полукруг, будто две половинки колоссальных ножниц, соединились на том месте, где только что стояли юноши. Страшный удар отбросил Итсу в сторону, и плащ его сразу окрасился кровью. Эхуань успел упасть на землю, и смертоносная коса пронеслась над его головой, не причинив вреда. Богомол подтянул лапы для следующего броска, и в этот момент Эхуань, поняв, что до ближнего боя дело не дойдет, привстал и метнул свое копье. Позиция у него была неважная, и оружие, скользнув по треугольному туловищу, упало.
Кажется, нам конец, подумал я и тут же вспомнил о копье Итсу. Наверно, отчаяние было той неведомой силой, которая внезапно подняла и бросила меня вперед. Уже падая рядом с копьем Итсу, я почувствовал, как воздушной волной приподняло волосы на моей голове. Справа раздался стон, а богомол снова подтягивал к груди свои лапы.
Сейчас добьет, с тоской подумал я, сжимая в руках бесполезное копье, ставшее вдруг тяжелым и неуклюжим. Если уж удар Эхуаня, с детства обученного владеть оружием, не причинил богомолу никакого вреда, то мои шансы и вовсе невелики.
Зажмурив глаза, я приготовился к смерти, как вдруг послышался громкий хруст. Богомол вздрогнул и мгновенно развернул туловище чуть не на все сто восемьдесят градусов.
— Вперед! — рявкнул справа от меня Эхуань, приподнимаясь на локте, и я, не сознавая, что делаю, бросился вперед, видя перед собой только сужающуюся книзу хитиновую спину противника.
Я вложил в удар всю свою силу, смутно понимая, что от того, сумею ли пробить панцирь этого гада, зависит моя жизнь. И панцирь треснул, острие копья глубоко ушло под крапчато-бурую скорлупу. С разбегу я не смог остановиться и ткнулся головой в спину богомола, в лицо мне брызнула смрадная зеленовато-коричневая кровь. Я содрогнулся от отвращения и почувствовал, что куда-то лечу.
— Дешево отделались, — сказал Итсу, помогая мне сесть. Я помотал головой, отгоняя прыгающие перед глазами пятна.
Постепенно мелькание в глазах прекратилось, и я смог осмотреться. Товарищи, которых я считал безвозвратно погибшими, стояли рядом, однако, глядя на них, нельзя было сказать, что отделались они дешево. Эхуань с бледным от боли лицом баюкал перебинтованную руку, склонившийся надо мной Итсу был, словно мумия, перепеленут в обрывки плаща, измазанные черной запекшейся кровью. И только Шун, стоящая чуть поодаль, была цела и невредима.
— Очухался? Здорово тебе удалось пропороть Длиннорукого. Если бы не ты, мы бы все еще до ночи ушли во владения Желтой Черепахи, — ухмыльнулся Эхуань и подмигнул мне.
— Он сам подставил спину, а ты бы своим криком и мертвого поднял.
Лицо Эхуаня расплылось в довольной улыбке.
— Хвалите, хвалите друг друга! Не будь с нами Шун, много стоили бы ваши крики и беготня, — хмуро усмехнулся Итсу. — Ну-ка, крикун, помоги поставить героя на ноги.
— А что Шун? — спросил я, пытаясь утвердиться на непослушных ногах.
— Так это же она кинула меч в Длиннорукого. Только потому он и повернулся к тебе спиной.
— Ну?! — Я с удивлением взглянул на девушку.
— Мой меч только отвлек его. — Она слегка повела плечами, будто отказываясь от незаслуженной похвалы. — Тебе лучше? Можешь продолжать путь?
— Могу, — кивнул я, хотя был уверен в обратном.
— Вот твое копье. — Шун протянула мне оружие, я тут же оперся на него и почувствовал себя увереннее.
— А от моего только половина осталась. — Здоровой рукой Эхуань поднял с земли обломок своего копья и критически покачал головой. — Едва ли его можно использовать даже как меч. Впрочем, каков боец, таково и оружие.
— Сильно рука болит?
— Терпимо. Итсу хуже пришлось.
Шун завязала холстину, в которую успела собрать множество малиновых бананов.
— Тронемся в дорогу или мужчины хотят посмотреть на дело своих рук? — Она указала на рощицу фруктовых деревьев, где остался лежать труп поверженного богомола.
— Это не то дело, на которое приятно смотреть, — ответил за всех Итсу. — В путь.
Сумерки опустились на лес. Редкие здесь птицы затихли в гнездах, и тревожная тишина, не нарушаемая даже слабым шелестом ветерка в кронах деревьев, обступила нашу поляну. Тишина и полумрак — костер мы решили не разводить, чтобы свет его не привлек ночных цилиней, — не располагали к беседе. Поужинав фруктами, мы некоторое время пытались поддерживать общий разговор, но получалось это явно через силу, и даже Шун, высчитав, что завтра к середине дня мы доберемся до деревни Трех Лун, и начав расписывать, как хорошо нам будет там жить, внезапно остановилась на полуслове и замолкла.
У меня слегка кружилась голова, и все тело ныло, будто сплошной синяк. Длиннорукий в предсмертной агонии успел отшвырнуть меня метров на десять, и от удара о землю что-то во мне, видимо, разладилось. Судя по гримасам боли, застывшим на лицах юношей, полученные ими в схватке раны тоже отчаянно болели.
— Ложитесь спать, я покараулю, — предложила Шун.
Весь день она изображала счастливого, жизнерадостного человека, но я замечал, что тень страдания ложилась на ее лицо всякий раз, когда взгляд ее падал на кое-как перевязанные раны друзей. Мне еще вчера стало ясно, что оба юноши влюблены в Шун, однако до сих пор я не мог понять, кто из них больше ей по душе. Скорее всего она к обоим относилась как к хорошим друзьям, и мысль о том, сколько они для нее сделали и продолжают делать, не могла не смущать ее. Потому что чем, кроме любви, могла она вознаградить их и что могла поделать, если ни к одному не испытывала любви?
— Разбуди меня, я отстою вторую половину ночи.
— Хорошо.
Никто не стал возражать, за мной признали право охранять сон товарищей и, значит, окончательно приняли в свою компанию.
Поблизости не было подходящих для ночлега деревьев, и, выбирая это место для привала, мы решили, что ночь проведем на земле. В лесу было душно, и все же я чувствовал, что зябну, и поплотнее заворачивался в плащ, устраиваясь между корней могучего давадара.
Было, наверно, уже за полночь, когда я ощутил, что кто-то трясет меня за плечо, и услышал шепот Шун:
— Дигуан, проснись. По-моему, кто-то бродит вокруг нашей поляны.
Каждая мышца избитого тела молила о пощаде, меня качало от слабости, и все же я мгновенно оказался на ногах — страх перед нападением ночных цилиней был сильнее усталости.
— Где?
— Прислушайся. — Шун прижала палец к губам.
Сначала я услышал только легкий шелест в высоте — над лесом поднялся ветер, потом где-то в отдалении пронзительно зацокала ночная птица и тут же умолкла. И лишь когда я собирался было успокоить Шун, сказав, что таинственный враг, наверно, ей померещился, до меня донесся негромкий шорох.
— Вот он. Мне кажется, он громадный, но нас пока не чует.
Я изо всех сил таращился в темноту, но под деревьями, обступившими поляну, царил непроницаемый мрак. Впрочем, и не видя зверя, было ясно, что он большой, и я покрепче сжал копье.
— Буди остальных. Если он пройдет мимо — наше счастье, но надо быть готовыми ко всему.
Поколебавшись, Шун кивнула. Ей жалко было прерывать сон намаявшихся за день товарищей, но она не хуже меня понимала, что выбора у нас нет.
Шорох между тем приближался. Похоже, невидимый во мраке цилинь брел по спирали вокруг нашей поляны, и раз за разом круги его становились все уже и уже. Иногда он замирал, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь, и снова продолжал свое неспешное шествие.
У меня, в отличие от Шун, не было сомнений в том, что враг знает о нашем присутствии, и присоединившийся ко мне Итсу тут же с этим согласился:
— Да. Он идет к нам.
Лицо его, голубоватое в лунном свете, оставалось спокойным, но было в этом спокойствии что-то жуткое, от чего я внутренне содрогнулся. Юноша стоял неподвижно, опершись на копье, и казался воплощением мужества обреченного. Он словно оцепенел от безысходности, лишенный силы и веры магическими кругами, описываемыми вокруг нас цилинем.
— Чего же мы ждем?! Надо что-то делать! — воззвал я, надеясь вывести его из транса.
— Что с тобой? — тревожно спросила Шун.
— Попытаемся залезть на дерево или будем прорываться? — спросил Эхуань, одинаково готовый и к немедленной битве, и к поспешному отступлению.
— Бесполезно. Зрящая Плоть пришла за своей жертвой.
— О чем ты говоришь?!
— Драться с ней бесполезно. А без жертвы она не уйдет.
— Тогда бежим!
— Догонит. Я знаю. Я чувствую. Мы убили детей Желтой Черепахи, ее самых уродливых и потому самых любимых детей, и должны теперь расплатиться за это.
На Итсу было страшно смотреть, и мы с Эхуанем, не сговариваясь, подхватили его под руки и повлекли к лесу, в сторону, противоположную той, откуда слышался шорох. Шун, обнажив меч, следовала за нами.
К нашему удивлению, юноша не сопротивлялся. Сделав несколько шагов, он стряхнул наши руки:
— Не надо меня вести. Я пойду сам. Лучше берегите Шун.
Шорох сзади усилился — цилинь торопился поскорее завершить круг и встретиться с нами. Мы ускорили шаг, потом перешли на бег и, обгоняя невидимое чудовище, бросились в лес.
Почва под ногами была ровная, деревья росли довольно редко и не имели нижних ветвей, так что бежать было легко, и в первые минуты мне показалось, что мы без труда сумеем скрыться от ночного цилиня. Мы мчались, не чуя под собой ног, и вскоре я перестал слышать преследователя. Я успел еще удивиться, что неведомая и, судя по всему, неуклюжая тварь сумела до такой степени напугать Итсу. Разумеется, он лучше всех нас знал предания и легенды, которые местные жители слагали о лесных цилинях, но он же первым и показал, как надо их убивать.
— Осторожно! — услышал я задыхающийся крик Шун, бежавшей чуть позади справа, и тут же прямо передо мной из-за деревьев вынырнула плотная темная масса. Я едва успел притормозить и свернуть влево, но неразличимое существо — ком черноты — снова оказалось на моем пути. Я кинулся вправо, услышал где-то сзади вскрик Эхуаня и выскочил на залитую лунным светом дорогу.
Несколько минут я стоял, тяжело переводя дыхание и вглядываясь в темноту, но цилинь, внезапно возникший из мрака и так же внезапно исчезнувший, больше не появился. Лес, совсем недавно наполненный шорохами, вскриками и топотом ног, стих словно по волшебству. Я стоял один на пустынной заброшенной дороге, и на миг мне показалось, что не было никогда в моей жизни ни Шун, ни Итсу с Эхуанем, да и сам Город Желтой Черепахи не более чем плод моего воображения. Мне представилось, что стою я не в диковинном, а в самом обыкновенном лесу, под Хачинском, около вымирающей деревни Шишовичи, куда не раз выбирался с друзьями за грибами, и окружают меня не исполинские давадары — и название-то какое идиотское, — а обычные сосны. И вот-вот на дорогу выйдет Сашка Виллер с пустой корзинкой в руках и начнет гундеть, что зря он с нами связался: и грибов тут нет, и место это слишком близко от города, да и год нынче неурожайный. И я, чтобы поскорее увидеть этого разгильдяя, прижал копье к груди и, приложив рупором ладони ко рту, крикнул:
— Ау-у-у!
Из леса, словно дожидавшаяся моего крика, выскочила Шун, за ней Эхуань, а затем Итсу.
— Дорога! Я не надеялась, что мы к ней выйдем. Теперь до рыбаков путь прямой.
— Да, от цилиней мы ушли…
— От этого не уйдешь.
Голос Итсу зловеще прозвучал в ночной тишине. И, словно в ответ на его слова, позади нас послышался шорох, на дорогу выкатилось нечто бесформенное и двинулось по направлению к нам.
— Бежим! — крикнул Эхуань.
— Бежим, — эхом отозвался Итсу, и мы побежали по дороге.
Существо, прозванное Ночным Ужасом или Зрящей Плотью, скорее удивило, чем испугало меня. Больше всего оно напоминало раздувшуюся трехметровую говяжью почку. Слепленное из нескольких матово поблескивающих кожаных мешков, оно казалось крайне нелепым, может быть противным, но совсем не страшным. Не было у него ни рогов, ни шипов, ни зубастых челюстей, ни клешней или когтистых лап — словом, никаких внушающих ужас атрибутов.
Долго бежали мы по лесной дороге, но каждый раз, когда мне казалось, что уж теперь-то нелепое создание наверняка отстало, и я оборачивался, чтобы удостовериться в этом, оказывалось, что оно следует за нами на прежней дистанции. Я не мог понять, как оно передвигается — катится или переливается, однако постепенно у меня создалось впечатление, что это неуклюжее на первый взгляд существо может развить и большую скорость и сейчас, как и тогда на поляне, вовсе не стремится поскорее нас схватить, а выполняет некий ритуал.
Невольно мне вспомнилось, что когда-то одним из любимых блюд корейцев была собачатина, причем убивать собак полагалось палками и обязательно долго, чтобы те перед смертью помучились. Якобы тогда кровь их насыщается адреналином и мясо становится особенно нежным. Не этим ли объясняется поведение Зрящей Плоти? Может быть, она тоже гурман и все еще не слопала нас исключительно из гастрономических соображений? От подобных предположений ноги мои сами собой стали двигаться быстрее, хотя прежней уверенности, что нам удастся избежать стычки со Зрящей Плотью, у меня уже не было.
Первым начал замедлять бег Итсу — ноги его заплетались, несколько раз он запинался на ровном месте и, если бы мы не поддержали его, наверняка бы упал. С бледного лица юноши струился пот, сквозь повязки на теле проступили кровяные пятна. Он бежал все тише и тише и наконец остановился и прохрипел:
— Бегите, я попытаюсь задержать цилиня.
— Нет уж. Дигуан, дай мне твое копье. — Эхуань протянул мне свой обломок и принял мое копье в здоровую руку. — Вы с Шун держитесь сзади — вашим оружием много не навоюешь. А еще лучше — бегите вперед. Мы вас догоним.
— Зрящей Плоти не нужны все. Ей хватит одного, — словно в забытьи пробормотал Итсу. — Отходите. Дигуан, береги Шун.
Цилинь ни на секунду не замедлил своего движения, он катился прямо на нас: безглазый, безрукий, молчаливый и, казалось, ко всему равнодушный. Мы с Шун невольно попятились.
Когда до Зрящей Плоти оставалось всего десятка полтора шагов, Эхуань откинулся назад и изо всех сил метнул копье. Оно врезалось прямо в складки между кожаными мешками и исчезло, словно растворилось. Цилинь как ни в чем не бывало продолжал приближаться. Я растерянно вскрикнул. Эхуань, оставшийся безоружным, сделал шаг назад, а Итсу, выставив копье, ринулся на противника.
Все произошло мгновенно. Кожаные мешки раздвинулись, словно принимая Итсу в свои объятия, и тотчас снова сдвинулись, поглотив юношу. Словно ничего не заметив, цилинь прокатился еще несколько метров и замер.
Мы, не двигаясь, смотрели на безмолвную безликую коричневую массу, в которой только что исчез наш товарищ, и даже крик ужаса не мог разомкнуть наших уст. Лицо Шун исказилось: казалось, еще минута — и она в голос разрыдается, но девушка не издала ни звука, и в глазах ее не было слез.
Солнце было уже низко, когда мы подошли к деревне Трех Лун и остановились, разглядывая крытые тростником хижины и суетящихся возле них людей.
— Жареной рыбой пахнет, — сказал я, чувствуя, что рот наполняется слюной.
— Дошли, — вздохнула Шун и попыталась привести в порядок свое сильно изодранное платье. После гибели Итсу она едва ли произнесла больше десятка фраз.
— Не будем задерживаться. Как бы нас не заметили здесь и не приняли за соглядатаев, — хмуро бросил Эхуань и двинулся к деревне. Чем ближе подходили мы к цели нашего путешествия, тем мрачнее он становился, а на мои вопросы лишь отмалчивался.
Опираясь на обломок копья, как на трость, я медленно похромал за товарищами. Несколько часов назад при переходе через овраг я подвернул ногу, и теперь она вспухла и отчаянно болела. Остаток пути показался мне бесконечно затянувшимся кошмаром, однако я хромал из последних сил, не желая подводить товарищей, надеявшихся еще засветло попасть к рыбакам. Теперь можно было не спешить, я значительно отстал от них и вошел в деревню, когда вокруг Шун и Эхуаня уже начала собираться толпа.
Рыбаки даже внешне сильно отличались от жителей Города Желтой Черепахи. Все они, даже высокие, производили впечатление приземистых крепышей, были ширококостными и загорелыми почти до черноты. Темные, наполовину прикрытые тяжелыми веками глаза их казались маленькими на круглых, скуластых, обожженных солнцем и задубевших от ветра лицах. Они смотрели на нас с любопытством, которое у одних смешивалось с симпатией, у других — с удивлением, у третьих — с явной неприязнью. Обрывки грубого холста едва прикрывали их коричневые тела, дети же, составлявшие чуть не треть народа, собравшегося на круглой деревенской площади, бегали вовсе нагишом.
— И это весь поселок? — тихонько спросил я Эхуаня, с каменным выражением лица стоявшего рядом с Шун. — Я думал…
— Нет, это только одна из трех деревень. Так называемая Северная Луна, — едва шевеля губами, ответил Эхуань, и я почему-то подумал, что от общения с рыбаками он не ждет ничего хорошего.
Толпа молча разглядывала нас, видимо, не зная, как отнестись к нашему появлению, и только дети носились и верещали вокруг, радуясь событию, нарушившему монотонную жизнь деревни. Мальчик лет пяти, тощий и чумазый, осмелился даже, подкравшись сзади, дернуть меня за обломок копья, за что, правда, тут же получил затрещину от своей мамаши.
Неожиданно откуда-то из-за наших спин раздалась барабанная дробь, и, обернувшись, мы увидели движущуюся к нам процессию: шестерых мужчин с копьями, двоих с барабанами и какого-то широкоплечего в длинном рыжем плаще — то ли местного вождя, то ли жреца. Толпа расступилась перед представителями власти, и они, приблизившись к нам, образовали полукруг, в середине которого оказался предводитель. Он имел чрезвычайно кривые ноги, короткую шею, украшенную ожерельем из длинных клыков, крохотные глазки под жирным складчатым лбом, волосы с которого были зачесаны назад и убраны в прическу «конский хвост». Внимательно осмотрев нас, он поднял правую руку в знак того, что хочет говорить. Шепот в толпе рыбаков стих.
— Кто вы, гости из леса, и с какой целью пришли в деревню Трех Лун? — глухим голосом спросил предводитель. Слова он произносил правильно, но с каким-то едва уловимым неприятным акцентом.
Чем больше рассматривал я убогие хижины и куцые наряды рыбаков, их большей частью угрюмые лица, грязные свалявшиеся волосы и покрытые шрамами и рубцами тела, тем меньше нравилось мне место, в котором мы оказались. Незаметно было, чтобы свободный труд сделал этих людей счастливыми. Рассказы Шун о рыбаках оказались наивными сказками о жителях земли обетованной, никакого отношения к действительности не имевшими. То же самое, вероятно, подумала и она сама, потому что отвечать на вопрос вождя не торопилась, предоставив эту честь Эхуаню.
— Мы пришли из Города Желтой Черепахи, чтобы просить у вас позволения остаться здесь жить, — медленно и очень внятно произнес юноша, не спуская глаз с лица вождя.
— Пришли к нам, чтобы здесь жить? Разве мы звали вас? — Вождь недоуменно повел плечами. — И вы шли через лес?
— Да. Мы убили цилиней Гуая и Длиннорукого, но Зрящая Плоть пожрала нашего товарища.
При упоминании имени ночного чудовища по толпе пробежал ропот, тут же, впрочем, и смолкший под взглядом вождя.
— Вы мужественные люди. Мы не любим жителей Города, но на определенных условиях можем разрешить вам остаться, — раздумчиво произнес вождь. — Нам нужны сильные люди. Кроме того, роду Огненной Черепахи, последними представителями которого мы являемся, нужна новая кровь.
— Какие же будут условия?
— Все мы поклоняемся Огненной Черепахе, чтим ее и приносим ей жертвы…
— Пусть Огненная Черепаха станет нашей матерью. — Эхуань приложил здоровую руку к сердцу.
— Пусть, — согласился вождь. — Мы посвятим вас в таинства обрядов и научим исполнять ваш сыновний долг. Но вы обязаны помнить, что все мы живем единой семьей, и если Огненная Черепаха станет вашей матерью, то отцом будет Мугао. — Он ударил себя кулаком в грудь.
Эхуань наклонил голову в знак согласия.
— Что ж, тогда живите с нами. Торжественное посвящение мы устроим через три дня. — Мугао обернулся к своим соплеменникам и поднял руку. — Правильно ли я сказал, жители Северной Луны? На ваш огонь вышли чужаки, вам и решать их судьбу!
— Правильно! Верно! Пусть становятся детьми Огненной Черепахи! Парни крепкие, подойдут! — недружно, но решительно ответили рыбаки.
— Хорошо, быть посему. Пусть вдовы выберут себе мужчин и назначат свою цену. Женщина пойдет в мою хижину. — Мугао сделал Шун жест следовать за собой, но она не шелохнулась. Вождь удивленно поднял брови, и морщины на его лбу сложились гармошкой.
Из толпы между тем выскочили четыре или пять женщин и принялись с видом покупателей разглядывать меня и Эхуаня.
— Три циновки за безрукого! — громко воскликнула одна, указывая на Эхуаня и поднимая над головой три пальца.
— Четыре! — тут же завопила визгливым голосом другая.
— Пять!
— Семь!
— Четыре за хромого! — подошла ко мне старообразная дама с отвисшими щеками.
Мы с Эхуанем переглянулись.
Мугао снова поднял руку, и окружившие нас вдовы затихли.
— Женщина, я жду тебя в моей хижине!
— Нет! Я не могу пойти к тебе, потому что это мой муж. — Шун повернулась и положила ладонь на грудь Эхуаня.
— Ты отказываешься? — Мугао прищурился, и мясистые губы его сжались в тонкую полоску.
— Но он мой муж!
— Сменив веру, женщина должна сменить и мужа. Таков обычай.
— Но я не хочу!
— Ты пришла к нам по своей воле, — пожал плечами Мугао и махнул рукой копьеносцам. Они двинулись к Шун, но мы преградили им дорогу. Я выставил вперед обломок копья, Шун обнажила меч, а Эхуань затравленно оглянулся в поисках оружия и угрожающе поднял над головой сжатый кулак.
Мугао улыбнулся, оскалив крупные, как клыки, зубы:
— Так вот как они чтят сыновний долг! Народ мой! — Он вскинул вверх обе руки, и плащ его полыхнул огнем в лучах закатного солнца. Ударили барабаны.
И тут же вся толпа: копьеносцы, мужчины, женщины, дети — бросилась на нас. Успев ткнуть обломком копья в пустоту, я был сбит наземь. Несколько минут меня старательно топтали босыми ногами, поднявшаяся пыль запорошила мне глаза и ноздри, набилась в глотку. Прикрывая голову и живот руками, я подумал, что цилини не самое страшное из того, с чем мне довелось столкнуться на острове, и возблагодарил Бога за то, что рыбаки еще не изобрели кирзовые сапоги.
Если бы не грозный окрик Мугао, меня, вероятно, затоптали бы насмерть — толпа вошла во вкус, — но вождь по каким-то причинам испортил ей удовольствие. Дюжие парни подняли меня, похлопав для бодрости мозолистыми ладонями по лицу.
Первое, что я увидел, открыв глаза, был Эхуань, висящий на чьих-то руках в нескольких метрах от меня. Голова его была запрокинута, и закатившиеся глаза смотрели прямо в зенит. Кажется, он был без сознания. Я снова зажмурился. В ушах беспрерывно шумело и стрекотало, и, если бы меня не трясли, я, вероятно, сумел бы провалиться в спасительное небытие. Однако толчки и тычки не прекращались, я приоткрыл правый глаз — левый начал заплывать — и увидел Шун.
Прислонившись спиной к тотемному столбу, врытому около одной из хижин, она яростно отбивалась от наседавших на нее копьеносцев. Каким-то чудом ей удалось вырваться из толпы рыбаков, и теперь, на открытом месте, она могла показать, на что способна.
Шун владела мечом виртуозно, и уже не один телохранитель вождя с визгом отскакивал прочь, зажимая рану, из которой хлестала кровь. Разумеется, если бы ее хотели убить, сделать это было бы нетрудно, но свита Мугао, очевидно получив приказ взять девушку живьем, не пускала в ход оружие.
Жители деревни, замерев, смотрели на этот неравный безнадежный бой: женщины, дети, мужчины, державшие меня и Эхуаня, и даже Мугао, присев на барабан, следил за происходящим с застывшей на губах усталой усмешкой.
Шун сражалась великолепно, хотя ясно было, что она обречена. Исход боя был предрешен, и развязку ускорил парнишка, все время вертевшийся за спинами нападавших. Выбрав удобный момент, он бросил на Шун свернутую в комок рыболовную сеть. Девушка не успела увернуться и, тут же запутавшись в крепких веревках, потеряла маневренность. Отчаянным усилием она попыталась высвободиться, чтобы вонзить меч себе в грудь, но какой-то особенно ловкий и бесстрашный телохранитель вождя повис у нее на руке.
В считанные секунды все было кончено: кто-то вырвал из рук Шун меч, кто-то дернул ее за ноги и повалил в пыль. Исчерпав последние силы, девушка не сопротивлялась, когда копьеносцы, сняв с нее сеть, скрутили ей веревками руки, накинули на шею аркан и потащили с площади. Один раз она, правда, попыталась остановиться, обернулась, но затянувшаяся на горле веревка не позволила ей разглядеть Эхуаня в толпе рыбаков.
— Виктор, не надо…
— Вера…
— Ну не надо, ну я прошу!
— Вера… У тебя кожа яблоками пахнет…
— Дурачок, это яблочный шампунь. Ну не надо. Вдруг кто-нибудь войдет… Ну не расстегивай…
— Кто может войти?
— Петрович. Ну не надо. Фу, какой колючий!
— Петрович на третьем отделении «козла» забивает.
— На третьем отделении нет козлов. Ну Виктор! Виктор… Витя… Ну пожалуйста… А вдруг войдет старшая сестра?
— Да ну тебя, ей-Богу! При чем тут старшая сестра? Что ей, больше делать нечего, как по палатам ходить?
— А врачи?
— Так утренний обход ведь уже был.
— Витя, а этот… мумия?..
— А мумия сны видит, вскрикивает. Не прибыли еще его родные?
— Нет. Витя… Ну не надо, ну хватит… Ты бы хоть бороду сбрил!
— Не могу, у меня, как у Черномора, вся сила в бороде.
— Ну если ты как Черномор, тогда бояться нечего.
— Это почему?
— Классику знать надо. Пушкина читать, а не Агату Кристи. Ну отстань, Витя, ну я пошутила… Витя… Ну пожалуйста…
Странные сны снились мне в тростниковой хижине.
Снился мне Североград и североградский аэропорт. Снился черный мокрый асфальт и серый «Москвич», на крутом повороте вылетающий с шоссе на обочину. Снился Хачинск, хапы, расчищающие засыпанные снегом улицы, и бетонное здание института, мрачным великаном нависшее над одноэтажными деревенскими домиками с трогательными резными наличниками и допотопными крылечками, на которых так славно сидеть теплым летним вечером. Снился Сашка Виллер, возвращавший мне желтую папку со словами: «Я бы на твоем месте этот труд уничтожил». Чудак! Уничтожить то, во что вложена жизнь! Да лучше самому умереть!
И снова я видел черный мокрый асфальт североградского шоссе и мчащийся по нему серый «Москвич». Но теперь я уже не смотрел на него со стороны, а сам сидел в нем. И водитель — элегантно одетый мужчина с широкими, словно налепленными черными усами — смеялся: «Разве это скорость? Не было бы дождя, я бы показал настоящий класс!» Я пытался его остановить и образумить, но он не слушал меня: «Подумаешь, разобьемся! Подумаешь, больница! А что ваши папки, кому они нужны? Может, и лучше, если они сгорят в машине? Разработки-то ваши — это же, согласитесь, отменная мерзость! Или еще не насмотрелись на Лабиринт?» И голос его был удивительно похож на голос Сашки, единственного человека, знающего, что теоретическая часть моей работы закончена, а монтаж установки может быть завершен через месяц-два…
Где-то рядом мерно гудело море, и я никак не мог взять в толк, откуда оно взялось в Северограде? И почему никак не наступит утро, когда я смогу наконец сделать на конференции доклад и обнародовать мои исследования. Я шарил рукой в поисках портфеля, где лежали два экземпляра моего труда, но каждый раз натыкался на кувшин. Тяжелый, глиняный вероятно, кувшин с грубыми, шероховатыми, как наждак, стенками. Открывал глаза и видел тростниковые стены хижины, конусом сходящиеся надо мной.
— Меня зовут Тайши, — сказала женщина, сидящая у меня в изголовье. — Я купила тебя за девять циновок, и теперь ты мой муж.
Круглое скуластое лицо ее было бронзового цвета. Густые черные брови и черные глаза придавали ему выразительность, и только толстые потрескавшиеся губы нарушали гармонию, казались взятыми от другого человека. От женщины душно пахло дымом.
— Ты понимаешь меня? — Она склонилась ко мне, и я увидел ее ухо, украшенное вместо сережки маленькой ракушкой.
— Да.
— Скоро ты сможешь встать. У тебя где-нибудь болит? Ты чего-нибудь хочешь?
— Что с Эхуанем, где Шун?
— Девушка стала женой Мугао, а твой друг умер.
— Эхуань умер?
— В драке он получил удар копьем в живот. Он все равно скончался бы через несколько дней, и Мугао, вместе с Советом старейших, чтобы сократить мучения раненого, решил принести его в жертву Огненной Черепахе.
— Давно я здесь?
— Ночной серп успел превратиться в Серебряную Черепаху.
— А как Шун?
— Я не встречала ее в деревне, но другие жены Мугао говорят, что ей поручено чинить сети и она справляется с работой.
— Ты знаешь, что я Пришедший?
— Да. Во сне ты говорил, что тебя зовут Дигуан. Это так?
Я кивнул и попробовал сесть. Тайши поддержала меня. Я окинул взглядом скудное убранство хижины, напомнившее мне жилище старика Лэя.
— Ты здесь живешь?
— Я и двое моих сыновей. Сейчас они помогают выгружать улов, но скоро придут сюда. Они не мешают тебе?
— Нет. А где твой прежний муж?
— Три года назад он погиб на осеннем промысле. Бифэнь Цуй-Цао тогда только появился в наших водах.
— Дай мне пить, Тайши. Ты любила его?
— Он подарил мне сыновей.
Женщина поднесла к моим губам глиняную миску, помогла напиться и улыбнулась:
— Я могу родить еще много сыновей, а этим нужен отец. Да и что за дом без мужчины? Замужние женщины смеются надо мной.
— Понятно.
— Пошли с нами, Дигуан. Мы покажем тебе Рыбачью гавань. — Дэй почесал одну шелушащуюся от загара ногу о другую.
— Пойдем, ты ведь там еще не был? — Няо тянул меня из хижины, ухватив за палец.
— Не был, — согласился я и взглянул на Тайши. Она кивнула.
— Сходи. Пора тебе здесь обживаться. Через день-два Мугао все равно пошлет тебя на промысел.
Я поднялся с циновки и пошел вслед за ребятами. Хромать я перестал, но все же старался двигаться как можно меньше. В груди что-то нет-нет да и екало, и после малейшего усилия мне приходилось замирать на несколько мгновений, чтобы переждать вспышку боли.
До вечера было далеко, и огонь в очагах перед хижинами женщины еще не разводили. Взрослое население поселка словно вымерло: здоровые мужчины на промысле, остальные отправились в лес за фруктами и съедобными кореньями или занимаются хозяйством в хижинах — только трое чумазых малышей возились в центре пыльной площади.
— Не отставай! — позвал меня Дэй. — А то как раз к возвращению кораблей придем.
Чтобы попасть в Рыбачью гавань, нам пришлось пересечь всю деревню, состоящую, как и говорил Эхуань, из трех поселков, протянувшихся вдоль побережья и укрытых от океанских ветров узкой грядой невысоких скал. Из рассказов ребят я знал, что в хорошую погоду мальчишки, не достигшие совершеннолетия и не имеющие права выходить на промысел, ловили рыбу прямо с них. Дэй не раз приносил оттуда съедобные ракушки и водоросли, хотя Тайши, опасаясь бифэней, запрещала ему ходить к океану без взрослых.
Безопасной для купания и ловли рыбы с берега считалась только Рыбачья гавань, устье которой было перегорожено вбитыми в дно сваями. Впрочем, небольшим бифэням удавалось проникать и туда, а осенние штормы, случалось, заносили в бухту и смертельно опасную нечисть. Кроме того, морские гады время от времени проламывали заграждения, так что полной безопасности Рыбачья гавань не гарантировала, и одного-двух детей океан ежегодно отнимал у деревни. Объяснялось это, разумеется, как и все происходящее, волей Огненной Черепахи. Потому-то двенадцатилетний Дэй и его сверстники не слишком слушались матерей — если Огненная Черепаха захочет призвать кого-нибудь из них к себе, то сделает это в любом месте, в любой час дня и ночи. Улов же со скал всегда богаче, чем в гавани, да и какой интерес рыбачить там, где разрешено?
На площади поселка Средней Луны Дэй остановился, чтобы показать мне дом Мугао и хижину Совета, в которой собирались старейшины деревни, чтобы решить свои вопросы. Поселки Средней и Южной Лун были устроены так же, как и наш, — полтора десятка хижин окружали площадь, на которой от рассвета до заката играли малыши, ровесники Няо, а в торжественные дни взрослые устраивали ритуальные танцы и жертвоприношения. На первый взгляд дом Мугао и дом Совета мало чем отличались от остальных хижин, однако, присмотревшись, легко было обнаружить, что они раза в три больше любой из них. Это были уже как бы не хижины, а длинные сараи, выходящие за границу круга, образованного обычными домами. Перед жилищем Мугао в землю было воткнуто несколько копий с пестрыми тряпками около наконечников, по всей видимости изображавшими флаги. Около входа в дом Совета стояло пять тотемных столбов, покрытых грубыми изображениями Солнца-Черепахи, людей и диковинных монстров — цилиней и бифэней, ставших с недавнего времени объектами поклонения рыбаков.
— Вот здесь твой друг был принесен в жертву Огненной Черепахе, — понизив голос, сказал Дэй. — Но ведь это лучше, чем просто умереть от ран, правда? Принесенного в жертву Огненная Черепаха наверняка возьмет к себе и станет его матерью на небе.
— А как… Как его отправили к Огненной Черепахе?
— На рассвете его привязали к столбу Предков, и, когда на небе появилась Огненная Черепаха, Мугао обнажил сердце твоего друга. Оно билось совсем недолго — наверное, он был хороший человек, если сразу понравился Матери-Черепахе.
Я кивнул. Как странно: ради Шун оба моих товарища отказались от сытой жизни и от надежды вернуться на родину. Они не питали иллюзий относительно того, что их здесь ждет, и все же вызвались идти за ней. И вот оба погибли, а девушка досталась Мугао. Как-то живется ей у этой кривоногой обезьяны? Неужели она действительно стала одной из его жен?
— Дэй, а нельзя ли мне повидать Шун? Тайши говорила, она живет в доме Мугао. Что если я туда зайду?
— Нет-нет, что ты! В дом Мугао входить нельзя! Туда никто не может входить без зова, а ты тем более.
— Но тогда, может быть, удастся вызвать сюда Шун?
— Нет, лучше этого не делать. Во всяком случае не сейчас. — Мальчик оглянулся по сторонам — не подслушивает ли нас кто-нибудь. — Если ты хочешь, я узнаю, как она живет, и помогу вам увидеться.
— Хорошо, сделай это. — Я еще раз посмотрел на дом Мугао, в котором можно было при желании разместить человек двадцать, и прибавил шагу, чтобы догнать умчавшегося вперед Няо.
С тех пор как я пришел в сознание, сыновья Тайши почти не отходили от меня. Поначалу они немного дичились, но постепенно любопытство пересилило их недоверие к незнакомому мужчине. Они замучили меня расспросами о Западной гавани и Городе Желтой Черепахи. Раз десять пришлось мне рассказывать им о том, как мы ушли от погони, как пробирались через лес и сражались с цилинями. Няо, которому недавно исполнилось шесть лет, уцепившись за мой палец и жмурясь от ужаса, требовал все новых и новых подробностей. Дэй держался более сдержанно, но в глазах его я, без сомнения, выглядел героем. Судя по репликам, он жалел, что его не было с нами в лесу, где он мог в полной мере проявить свою удаль и сноровку.
Словом, у нас установился полный контакт, и ребята не только охотно слушали меня, но и сами кое-что рассказывали о нравах и обычаях рыбаков. Наверно, их привязанность ко мне объяснялась отсутствием мужчины в доме, я же за несколько дней успел полюбить их вовсе без всякой причины. Сложись моя жизнь иначе, у меня могли бы быть такие же сыновья…
— Гляди, отсюда уже видна Рыбачья гавань, — прервал мои размышления Дэй, а Няо восторженно засвистел.
Этот свисток я сделал ему, когда еще не мог вставать, и игрушка пришлась по вкусу не только Няо, но и его товарищам. Я сделал их еще с десяток, прежде чем сообразил обучить этой премудрости Дэя, что сильно повысило его авторитет среди сверстников и расположило ко мне детвору поселка. Впрочем, это была не единственная польза от моей поделки: вырезая свисток, я вспомнил, как в далеком детстве отец делал мне такие же свистки из ивовых прутьев. Вспомнил его большие, покрытые темным пушком руки, ловко орудующие складным ножом. Вспомнил его лицо и лицо матери… И, словно пружина, начала раскручиваться передо мной моя жизнь, год за годом, за годом год… И уже без всякого усилия я вспомнил, кто я, что я, и лишь одно осталось скрытым — каким образом попал я на этот остров.
Воспоминания, правда, не доставили мне особого удовольствия. Ранний уход отца из семьи, второе, столь же неудачное, как и первое, замужество матери, школа с ее зубрежкой, серым однообразием, скучными вопросами и скучными ответами. Служба в армии, со всеми ее унижениями и издевательствами, неожиданное для меня самого поступление в институт, вечное безденежье, встреча с Настей… Наверное, было в жизни и счастье, и радость, неудержимая, как хлещущее из бутылки шампанское, и светлое состояние покоя, и удовлетворение от хорошо сделанной работы… Конечно, все это было, но вспоминались почему-то именно разочарования и огорчения. Отец, мать, Настя, друзья, которые слишком часто обо мне забывали. Была, конечно, работа… Я любил ее и верил, что она сможет вылечить мою изъязвленную обидами душу неудачника. Вылечить в прямом и переносном смысле. О, я не был эгоистом, лекарство изготовлялось мною не только для себя самого. Ведь если вдуматься, посмотреть по сторонам — много ли на свете счастливых людей? Людей, которым нечего забывать, которым не надо блокировать свою память приказом: «Об этом думать нельзя!»? Я мечтал помочь себе, помочь им — разочарованным, обиженным, наконец, просто больным. Не только мечтал, но и трудился ради этой мечты не покладая рук. И какой же результат? Установка, делающая из людей шуанов и шапу?..
— Дигуан, о чем ты задумался? Тебе разве не интересно? Ведь мы уже в гавани! — Няо уцепился за полу моего плаща и старательно дергал ее.
— Конечно, интересно.
— Смотри, вот навесы для кораблей — их затаскивают туда во время затяжных штормов, а здесь мы сгружаем улов. А во-он, на камнях, видишь, мальчики ловят рыбу? Это ребята из Южной Луны. Они ловят синежаберников. У этих синежаберников на спинном гребне ядовитые колючки, но если их срезать и варить синежаберников вместе с брюханами, уха получается, как из креветочника, — захлебываясь, давал пояснения Дэй. — А вон там, в самом узком месте бухты, из воды торчат бревна, видишь? Это заграждения против бифэней — я тебе о них рассказывал. Сейчас во время отлива их хорошо видно, и даже калитку. А там, за большим камнем — старики говорят, что по форме он похож на Зрящую Плоть, — Дэй сделал пальцами охранительный знак, — стоит старый корабль. Он почти развалился, но по нему здорово лазать. Тебе, наверно, интересно на него посмотреть — ты ведь еще не видел наших кораблей?
— Не доводилось.
— Нет, давай сначала крабьи ловушки проверим! — запищал Няо.
— Цыц! Пусть Дигуан взглянет на корабль, потом мы посмотрим ловушки, а к тому времени наши начнут возвращаться с промысла, и мы поможем разгружать улов. Так я говорю? — обратился ко мне Дэй.
— Так. Веди к кораблю.
Обходя крупные камни, мы, шагая по плоской, изъеденной морской водой белой известняковой террасе, двинулись к тростниковым навесам, служившим укрытием для кораблей.
Я понимал гордость Дэя и его стремление показать мне старый корабль и Рыбачью гавань. Его жизнь, так же как и жизнь других обитателей деревни, была неразрывно связана с океаном. Разумеется, не только рыба, водоросли и моллюски были их пищей, женщины приносили из леса съедобные коренья и фрукты, но и то и другое было лишь украшением стола, поскольку сами рыбаки выращивать злаки не умели, земледелие, как я понял, вообще было на острове не в почете, а фруктовых деревьев здесь росло мало. Океан был главным кормильцем жителей деревни, причем кормильцем щедрым. Рыбы с избытком хватало рыбакам и их семьям, а остаток улова позволял не голодать тем, кто остался без добытчика в доме. Им доставалась сорная рыба и рыбья мелочь, и все же без этого Тайши и другим вдовам постоянно грозил бы голод. Первое время я удивлялся, что рыбачий поселок возник так далеко от богато плодоносящих участков леса, но со временем понял, что на это были свои причины…
— Вот он, гляди. Сейчас у нас на плаву четыре таких корабля. — Дэй указал на почерневший, растрескавшийся остов большой лодки.
Пока мы шли мимо эллингов, я уже понял по их размерам, что называть посудины здешних рыбаков кораблями было несколько нескромно, и все же представшие моим глазам останки сильно меня разочаровали. Я ожидал увидеть хоть маленький, но корабль, и, гладя на остов лодки, невольно вспомнил судно, затонувшее в Западной гавани. Оно было раза в три больше этого и все же погибло почти мгновенно. Как же решаются рыбаки выходить в океан на таких скорлупках? Малейший ветерок в состоянии перевернуть эту почти плоскодонную посудину, не говоря уже о бифэнях, которым хватит одного — много двух — ударов, чтобы пустить ее ко дну.
— И на такой лодке ваши мужчины выходят в океан? — Я с недоверием взглянул на Дэя и снова повернулся к так называемому кораблю.
Длиной он был метров десять-двенадцать и, судя по оставленным в бортах отверстиям для весел, вмещал человек двадцать. Судно лежало кверху днищем, однако и так можно было сообразить, что никаких надстроек на палубе не было, да и самой палубы как таковой не существовало. В центре, вероятно, крепилась съемная мачта, на носу и на корме были устроены площадки для работы с сетью и установлены ящики для рыбы, сами рыбаки размещались на поперечных скамьях у весел, по двое на каждой. Осадка у лодки была маленькая, и при малейшем волнении она, вероятно, раскачивалась на волнах, как пустой гамак на ветру.
— Тебе этот корабль кажется недостаточно прочным? — удивился Дэй, он, видимо, ожидал восторженных отзывов и слегка обиделся. — Я слышал, у заморских купцов корабли значительно больше, но они ведь и плывут через океан, а не рыбачат у берега, как мы.
— Н-да… — Я потер заросший подбородок. — Это верно…
— Ты же понимаешь, этот совсем сгнил, а на самом деле у нас такие корабли… Да ты сам скоро увидишь. Быстрые, верткие, и на берег их легко затаскивать.
— Это верно, но я видел, как в Западной гавани потерпел крушение корабль значительно больший, чем этот. Бифэню, который пожирал спасавшихся матросов, ничего не стоит разнести в щепки такое хрупкое суденышко.
— Ха! Если бы заморские купцы были настоящими моряками, они бы на своих парусниках никаких бифэней не боялись. А посадить на рифы можно любой корабль, тут размеры ни при чем. — Дэй снисходительно улыбнулся. — Видел ты такие штуки на их кораблях? Думаешь, это просто дыры в днище? — Он указал на небольшие круглые отверстия, расположенные ровными рядами вдоль всего корпуса на расстоянии примерно семидесяти сантиметров друг от друга.
— А что же это?
— Отверстия для металлических игл, которые предохраняют корабль от бифэней. Вооруженный корабль напоминает ежа, выставившего колючки. Не каждый бифэнь, отведав их, рискнет повторить нападение. С этого корабля они сняты — ты знаешь, как мы бережем металл.
— Но ведь такие шипы, наверно, мешают кораблю?
— Не сильно. Если тебе интересно, как их делают, мы можем зайти к Жушу.
Из рассказов Дэя я понял, что он помогает кузнецу и очень этим гордится.
Я кивнул:
— Обязательно зайду посмотреть, когда Жушу будет работать. Но неужели игл, приделанных к днищу корабля, достаточно, чтобы предотвратить нападение бифэней?
— Нет, конечно. Бывает, что и шипы не помогают. Хотя туда, где мы рыбачим, бифэни заплывают не так уж часто. Рыбаки разбрасывают там гуди-гуди.
— Гуди-гуди?
— Ну да. Ты разве не слышал? Это такая штука… — И Дэй начал рассказывать об очередной придумке здешних изобретателей.
Принцип гуди-гуди идентичен смертоносной приманке, изготовлявшейся эскимосами для охоты на волков. Они свертывали тонкие, заостренные с обоих концов полоски китового уса в спираль, обмазывали салом и, заморозив, бросали на волчьих тропах. Привлеченный их запахом волк проглатывал шарик из сала, а когда тот таял у него в желудке, освобожденный китовый ус распрямлялся и прокалывал волка насквозь. Вместо китового уса местные жители использовали иглы хвостокола, а сало заменяли молоками брюхана, издающими такой сильный запах, что ни одна рыба не рисковала подплывать к ним близко, зато бифэни чувствовали на большом расстоянии.
— Значит, таким способом вам удалось почти полностью избавиться от морских чудовищ?
Дэй замялся.
— Полностью не удалось, но больше их, во всяком случае, не становится. А это уже кое-что. Ну а на случай встречи с бифэнями, плавающими на поверхности, каждый корабль вооружен большим арбалетом. Ты их увидишь, когда наши будут возвращаться.
— Удивительно, что ваши способы борьбы с бифэнями не применяют в других гаванях.
— Ничего удивительного. Кроме рыбаков, их никто не знает.
— Вы скрываете их от купцов? Но почему? Я думаю, они щедро заплатили бы вам за поставку гуди-гуди в Западную гавань. Ведь гибель каждого корабля — это не только смерть многих людей, это еще и большой убыток для них.
— Но не для нас. Да и что нам за дело до заморских купцов?
— Там умирают люди! Множество людей. На корабле, который затонул на моих глазах, погибло…
— Это не наши люди, пусть умирают. Никто не звал их на остров Благоденствия! Жушу говорил, что купцам, живущим в Западной гавани, даже выгодно, когда гибнут чужие корабли. И нам выгодно. Шуаны собирают вещи с погибших в бухте кораблей и обменивают у нас на рыбу.
— Почему же вам в таком случае самим не собирать то, что волны выносят на берег?
— Нельзя. Нам нельзя бывать ни в Западной гавани, ни в Городе.
— Но почему?
— Это не нравится Огненной Черепахе. Если мы ослушаемся, она нашлет мор на нашу деревню.
— А может, старейшины просто боятся, что кто-то уйдет в Лабиринт? Ты слышал о Лабиринте?
Дэй не ответил и отвернулся от меня.
— А были случаи, чтобы кто-нибудь из рыбаков уходил в Лабиринт?
— Уйти из деревни нельзя, — нехотя отозвался Дэй, не оборачиваясь. — На побережье всегда стоит дозор копьеносцев Мугао. Они убивают не только бежавшего, но и всех его родственников.
— Но можно ведь бежать через лес!
— Кто же пойдет на верную смерть? Это вам удалось, да и то…
— Как же вы тогда меняетесь с шуанами? Значит, кто-то ходит к Западной гавани?
— Нет. В условленные дни мы доставляем рыбу старику Лэю, за ней приходят люди западных купцов и приносят необходимые нам вещи. Они сами обменивают рыбу у шуанов.
— Ясно… — Я задумался. Все получалось складно. В таком случае Эрфу и остальным западным купцам действительно выгодно не очищать гавань от бифэней. Наверно, что-нибудь подобное имеет место и в Восточной гавани.
— А почему Пришедших рыбаки доставляют к Лэю?
Разговор явно тяготил Дэя, и, хотя он наконец повернулся ко мне лицом, голос его звучал напряженно:
— Так угодно Огненной Черепахе. — Помолчав, он добавил: — Раньше каждого Пришедшего мы обменивали у купцов Западной бухты на полезные в хозяйстве предметы.
— А теперь?
— Теперь им Пришедшие не нужны, и мы привозим их к Лэю просто так — ведь это угодно Огненной Черепахе.
— Могли бы оставлять их в деревне, тем более Мугао говорил, что вам нужна новая кровь.
Дэй хмуро посмотрел на меня, и я поразился, как мало в нем было в этот момент мальчишеского. На меня смотрел разумный взрослый человек, который многое знает и еще о большем догадывается. Впрочем, через два года он будет считаться, по здешним понятиям, совершеннолетним — мужчиной, кормильцем.
— Пытались оставлять, но они все равно убегают. Пойдем проверим крабьи ловушки, а то скоро уже придут корабли и будет не до того. Няо! Няо, вылезай, где ты спрятался!
За разговором мы не заметили, что шустрый малыш куда-то исчез.
— Няо! Вылезай немедленно, мы уходим! — снова позвал Дэй, но на его крик никто не ответил. Ребята, игравшие у эллингов, издалека показали нам знаками, что Няо с ними нет. Дэй на мгновение задумался, потом улыбнулся:
— Он, наверно, пошел на кладбище лодок. Надо его позвать, а то он изревется, если мы проверим ловушки без него.
Обойдя черную тушу корабля, Дэй зашагал по еле заметной на каменистой почве тропинке в глубь острова. Я направился за ним.
Обогнув гигантский валун, похожий на сидящего человека, мы поднялись на небольшой холм, и глазам моим представилось удивительное зрелище. В небольшой, заканчивающейся редким леском долине стояло десятка два длинных, потемневших от времени хижин с провалившимися крышами, а перед ними лежали ряды перевернутых кверху дном лодок. Часть из них давно сгнила, другие выглядели еще пригодными для плавания. Я вспомнил слова Дэя и подумал, что долина действительно напоминает какое-то жуткое кладбище, уставленное гробами диковинной формы. Среди них, нисколько не смущаясь унынием этого места, с хозяйским видом бродил Няо, иногда нагибаясь и заглядывая под лодки. Поодаль я заметил еще двух мальчишек и девчонку, тоже выискивающих что-то под лодками.
— Круглоголовиков ловят, — непонятно пояснил Дэй и крикнул: — Няо! Няо, быстро сюда, мы тебя ждем!
Услышав брата, Няо со всех ног бросился к нам, а Дэй сказал:
— Вообще-то здесь находиться нельзя, но взрослые редко сюда заглядывают, а в это время года круглоголовиков только тут и встретишь.
— Откуда здесь столько лодок? И хижины…
— Здесь раньше был летний рыбачий поселок. Когда еще наши предки в Городе жили. Он тогда Городом Огненной Черепахи назывался.
— Значит?..
— Угу. Это они потом из Города ушли, когда там стали истинную веру забывать… А потом появился Лабиринт, и мы совсем порвали с городскими — пускай одни вымирают.
— А лодки? И почему этот поселок так далеко от океана?
— Раньше, говорят, Гавань как раз за этим холмом находилась, а потом океан отступил, но Огненная Черепаха не велела переносить поселок.
— А лодки почему остались?
— С тех пор как бифэни появились, плавать на них стало опасно. И уничтожать нельзя — тогда удачи ни в чем не будет; лодки — они ведь как люди — в них океанские души живут. Вот их здесь на покой и сложили. А за хижинами раньше коптильни стояли, но в них молния ударила — вчистую все сгорело, мне отец рассказывал. — Дэй замолчал, понурив голову, и начал ковырять ногой землю.
— Ну что, наболтались? Пошли ловушки проверять, — затараторил, подбежав, Няо. — А я вот такого круглоголовика упустил. Прямо из-под носа ушел. — Он растопырил руки, показывая, каких размеров была ускользнувшая добыча.
— Врешь ты все, таких и не бывает, — пожал плечами Дэй. — Ну, пошли.
— Как не бывает? Я же сам видел! Вон и Юги спроси — она рядом была!
— Ладно-ладно, пошли!
Я еще раз взглянул на ряды лодок и невольно поежился — неуютная картина. Можно сказать, мрачная. И дети ее не оживляют — боязно за них становится.
Повинуясь точным движениям гребцов, лодки начали сходиться, и сеть, натянувшись, образовала мешок.
— Весла убрать, приготовились! Цино, не зевай! Дигуан — рукавицы! — рявкнул Паоси, старший в нашей лодке.
Гребцы левого борта мгновенно опустили весла на воду, потом, приняв весла у соседей справа, втянули их в лодку, освобождая место для сети, которую тут же начали выбирать рыбаки, сидящие на корме и на носу.
Я поспешно вставил руки в негнущиеся рукавицы, сшитые из невероятно прочной кожи неизвестного мне животного, и уцепился за появившийся из воды поводок. Руки мои за неделю рыбачьей жизни покрылись гноящимися царапинами и болели так, словно я их обварил. Работать в рукавицах считалось позорным — ими пользовались только новички и мальчики, которых иногда брали на промысел для замены выбывших на время рыбаков, — и я поначалу стеснялся их надевать, тем более что отличить смертельно ядовитые и особо кусачие виды рыб было нетрудно — Паоси научил меня этому еще до выхода в океан. Однако и остальные местные твари, которых мои соседи вынимали из сети голыми руками, отличались весьма коварным нравом и почти все без исключения были снабжены незаметными шипами и колючками. Вчера, например, одна похожая на угря рыбина вывернулась из моих рук и впилась мне в бороду. Соседи по лодке ужасно хохотали, но, отсмеявшись, очень серьезно сообщили, что вцепись эта тварь мне в лицо — лежать бы мне месяц недвижимым.
Сеть метр за метром выползала из асфальтово-серых волн, и вот уже раз или два блеснули в глубине крутые рыбьи бока. Послышался крик с кормы — первая рыба попала на острогу, и рыбак, громко поблагодарив Огненную Черепаху за помощь и заботу, выбросил добычу в океан — в жертву морским духам, покровителям рыбаков и мореходов.
Сеть пошла заметно тяжелее, все чаще стали вспыхивать по правому борту разноцветные блестки, и наконец грудой золотых и серебряных слитков засияла между лодками поднятая из глуби океана рыба. Зацепив поводок за деревянную чеку, я вооружился острогой и склонился над водой. Мои соседи уже быстро и сноровисто выхватывали рыбу, подцепляя пальцами за жабры, накалывая особо опасных на остроги, а самых крупных выгребая из сети специально предназначенными для этого баграми. Больше всего в этот раз было брюханов — круглых золотистых рыб с удивленными глазами, каждая, наверно, килограмма на три. Попадались синежаберники, уйти-су — рыбы-цветы с розово-красными плавниками и хвостом, быстро бледнеющими на воздухе. Несколько раз мелькнули ножеобразные морды иглоносов и широколобые головы щитоспинов — удивительных рыб, которые сутками могут жить без воды.
— Дигуан, за работу!
Я вздрогнул от неожиданного окрика и торопливо насадил на острогу ближайшего брюхана. Собственно, это едва ли не единственная совершенно безобидная рыба, и ее-то как раз можно брать голыми руками, подумал я с раскаянием и перекинул брюхана в желоб для рыбы, разделяющий лодку по всей длине и не дающий добыче улизнуть обратно в воду. Именно такое расположение его, как я понял, способствует равномерному размещению груза, не нарушающему равновесия лодки.
Разгрузка сети близилась к концу, когда Паоси, главной задачей которого в таких случаях было наблюдать за океаном, неожиданно обратился к старшему другой лодки:
— Идо, посмотри, не кажется ли тебе, что нас почтил вниманием Янгунь?
Услышав эти сказанные спокойным голосом слова, рыбаки заработали быстрее, рыбьи тела так и замелькали в воздухе. В считанные минуты сеть была опустошена, и Идо, убрав руку от глаз, сказал:
— Ты прав — это Янгунь.
— Помоги нам, Огненная Черепаха! — пробормотал мой сосед слева и сложил пальцы щепотью.
— Кто такой Янгунь? — обратился я к нему, пытаясь подавить тревогу.
Он вздрогнул, взглянул на меня исподлобья и промолчал.
— У твоего корабля груз больше. Ставь сеть и уходи, — произнес Паоси и добавил, обращаясь к нам: — Отцепите сеть. Достаньте большой арбалет. Цино, Кунь, ставьте парус.
Едва он успел закончить, как все в лодке пришло в движение. Сеть была отцеплена, весла правого борта легли на воду, свернутый косой парус, распрямившись, взвился над нашими головами, а из-под носового настила показались части большого арбалета.
— Курс — три локтя правее мачты, — скомандовал Паоси рулевому, и мы, обходя соседнюю лодку, устремились к далекому берегу.
Работая тяжелыми веслами, я до рези в глазах всматривался в даль, но не мог обнаружить на поверхности океана ничего тревожного, однако беспокойство рыбаков передалось и мне. Неужели Паоси заметил бифэня? Но почему тогда мы не спасаемся от него бегством? Зачем нам нападать на этого таинственного Янгуня? Это же чистое безумие! Разумеется, шипы, которыми утыкана наша лодка, — вещь серьезная, но едва ли они остановят бифэня, способного потопить настоящий корабль.
— Кто такой этот Янгунь? — снова обратился я к своему соседу.
По тому, как побледнело его лицо, я понял, что он отчаянно боится, и все же ему удалось взять себя в руки, и ответ его прозвучал почти равнодушно:
— Бифэнь. Прыгающая Камбала.
Самые скверные мои подозрения подтвердились.
— А он как, хуже других бифэней или ничего?
— Хуже? — Мой собеседник слабо улыбнулся. — Все они друг друга стоят. Но против таких хотя бы годится большой арбалет.
— А против других?
— Против подводных нельзя. Они всегда нападают снизу, так что обнаружить их удается лишь после первого удара. Часто, правда, он бывает и последним.
— Но ведь этого Паоси заметил, и мы успели бы уйти?..
— Заметил, потому что ему время от времени надо подниматься на поверхность, чтобы подышать воздухом. Этот снизу не ударит, а будет на нас напрыгивать. И горе нам, если мы не сумеем его остановить… А уйти от него нельзя — догонит. — Он замолчал и отвернулся.
Господи! Прыгающий бифэнь — этого мне только не хватало!
— Не тряситесь раньше времени. Нийо, не пугай новичка. Слава Огненной Черепахе, Паоси стреляет из большого арбалета так, что может попасть в глаз морской мухе. Главное, слушать его команды и точно и быстро их исполнять, — обернулся к нам гребец, сидящий впереди. — Выше голову! На счету Паоси больше убитых бифэней, чем у меня пальцев на руках!
— Да, конечно, — без всякого энтузиазма согласился мой сосед слева и опять сложил пальцы щепотью.
Между тем на носу лодки шла напряженная работа — Паоси готовил большой арбалет к бою. Меня как новичка посадили в центре лодки, и мне плохо было видно, как собирают это грозное оружие; однако отдельные его части я видел и раньше, когда помогал разгружать лодки, а действие хорошо представлял по рассказам Дэя. Насколько я понял, местная конструкция мало отличалась от средневековых арбалетов и игрушек, которые мы с ребятами изготовляли в детстве, если не считать того, что стреляла она тяжелой, чуть не полутораметровой стрелой.
— Один локоть правее от мачты. Еще правее! Зарядить арбалет, — скомандовал Паоси, и в тот же миг я увидел бифэня. То есть увидел я только гигантское тело неопределенной формы, вылетевшее из воды и тут же вновь скрывшееся. Янгунь был еще далеко, но зрелище впечатляло даже на расстоянии.
Уверившись, что противник перед нами, а лодка движется в нужном направлении и «поймала» ветер, Паоси велел гребцам на время оставить весла и собраться с силами, а сам с тремя помощниками продолжал возиться у большого арбалета. Теперь я мог привстать и хорошо его рассмотреть — оружие внушало уважение, хотя в голову мне пришла мысль, что если первая стрела не достигнет цели, то времени, чтобы пустить вторую, у Паоси скорее всего не будет.
Наша лодка, беззастенчиво величаемая кораблем, стремительно неслась по длинным пологим волнам, рассекая их и обгоняя. Вместе с нами и тускло светящимися серыми волнами к далекому берегу, к встрече с бифэнем, казалось, рвались и птицы, и ветер, и даже затянувшие небо грязно-желтые облака, подсвеченные невидимым солнцем. И может быть, потому, что мы двигались в том же направлении, что и весь окружающий нас мир, на душе у меня стало спокойнее. В конце концов, именно мы, люди, — представители, если не сказать вершина, магистральной линии развития природы, и победа должна достаться нам. Шапу, шуаны, цилини, бифэни — это все результат заблуждения, неудачного эксперимента…
— Вон опять появился. Здоровый, дьявол! — Рыбак, сидящий впереди, вытянул руку, указывая на бифэня, совершившего очередной прыжок над водой. На этот раз значительно ближе к нам.
— А что, у этих тварей и правда сохраняется человеческий разум?
— У них? — Рыбак снова ткнул рукой вперед. — Откуда же у них разум может взяться?
— От людей, которыми они были до посещения Лабиринта.
— Что? Это они-то были людьми? Ну ты даешь! — Он обернулся ко мне и, вспомнив, с кем имеет дело, кивнул: — Ну да, понятно, в это все горожане верят. Но это ерунда. Бифэни никогда людьми не были, да и цилини тоже. Это же обычные животные, такими они становятся после того, как случайно побывают в Лабиринте. Да что ты на меня так смотришь? Верно я тебе говорю! Если бы они разумными были, разве бы мы с ними справились? Да хоть на рыб взгляни — ты, Пришедший, разве такую мерзость где-нибудь видел? Это раньше, старики рассказывали, были у нас рыбы как рыбы.
— Вот это да! — У меня словно пелена с глаз упала. — Ну ясно, так оно и было! Вот только как звери и рыбы в Лабиринт попадают?
— Хо! Так что такое Лабиринт? Это же скала! Просто большая скала, здоровенный этакий утес — нас как-то штормом к нему принесло, — стоит в северной части острова и одним краем уходит в океан. Мало ли в такой скале расщелин, нор, дыр, пещер разных может быть, и каждая — ход в Лабиринт. Кто же дурной живности вход туда закажет, если даже люди в него табунами идут? А потом разбегается, расползается, расплывается всякая нечисть по всей округе, и нету от нее никакой жизни. Во, снова показался. Ну погоди, допрыгаешься! — Мой собеседник погрозил океану кулаком.
— Дела… — протянул я растерянно. — Постой, а почему же тогда из Лабиринта не выходят трехногие люди? Я слышал, он может сменить облик и даже пол человека, ну, приделать ему вторую голову, например?
— Вот чудак! Да разве ж я знаю почему? Наверно, потому, что человек — он и есть человек. И не в силах из него Лабиринт овцу сделать. Вот скажи, почему он из рыб не делает птиц? Не знаешь? А я так даже и не интересуюсь! По мне, так лучше человеку третью ногу приделать — мужчине, конечно, — чем душу из него вынимать. Видал небось шуанов и шапу? Я бы вторую голову предпочел получить, чем таким стать. Хотя, говорят…
— Внимание!
— Слушай, последний вопрос. А почему та лодка вместе с нами не пошла? Вместе мы бы с этим прыгающим гадом легче управились.
— Это ты о корабле Идо? А сеть кто поставит? Сегодня сеть не поставишь — завтра полдеревни без рыбы останется. Ну, тихо, сейчас начнется.
— А если мы не вернемся?
— Придется ребятам завтра потрудиться — одним сеть выбирать. Но ты не бойся: надводного бифэня для Паоси прикончить — это тьфу, проще, чем хоботника раздавить.
Я усмехнулся: хоботником рыбаки называют местного гнуса, который отличается от комаров, водящихся в пригородах Хачинска, только ярко-алой окраской.
— Да поможет нам Огненная Черепаха!
— Она поможет, верь, — кивнул рыбак и ободряюще улыбнулся, обнажив щербатые зубы.
— Парус убрать, весла левого борта на воду!
Бессильно трепыхаясь, промасленное полотнище паруса поползло вверх, к поперечине, укрепленной на вершине мачты, плеснули весла левого борта. Паоси склонился к ложу большого арбалета и, повернув какой-то рычаг, направил стрелу в хмурое небо. В ровный плеск волн вторгся громкий всплеск и длинный шорох — Прыгающая Камбала плавно вошла в воду в сотне метров от лодки.
— Готовьтесь! — крикнул Паоси.
Руки вкогтились в весло, ноги слились с подставкой, тело превратилось в сжатую пружину, готовую мгновенно распрямиться, чтобы уберечь лодку от падающего бифэня. На спине моего недавнего собеседника буграми вспухли мышцы, не мускулы — опухоли толщиной с руку.
— Пошел! — выдохнул кто-то со стоном.
Послышалось громкое чмоканье, и из зловещесерых волн навстречу лодке вырвалось белесое извивающееся тело — словно носовой платок с черной окантовкой. То ли колоссальная манта, то ли скат, то ли ромб детского змея. Плоский, он совершал волнообразные движения, будто пытался пролезть в узкую щель между тучами.
Раздалось густое, басовитое пение тетивы, лодку резко толкнуло назад, обдав нас дождем брызг, и голос Паоси рявкнул:
— Левый борт!
— Хэх! — разом гаркнули гребцы левого ряда, уводя лодку в сторону, следом за ними и мы взрезали веслами упругую воду.
Необходимости в этом уже не было, мы выполняли маневр автоматически, внутренне смеясь и рыдая от счастья. Мы спаслись. Более того, мы победили!
Радостный крик Паоси возвестил о том, что он не промахнулся — стрела достигла цели. Казалось, это вовсе не длинная стрела из тяжелого темного дерева, с зазубренным кованым наконечником, а тонкая соломинка, еле различимая на фоне туч иголка ткнулась в неудержимо мчащийся на нас ковер и остановила его. Плоское тело бифэня дернулось, словно его свело судорогой, он метнулся в сторону и стал падать.
Оглушительный шлепок многотонной туши о воду, фонтан брызг и волна, качнувшая лодку, заставили нас бросить весла.
— Паоси! — нестройный, но искренний рев только что улизнувших от лютой смерти людей вырвался из двух десятков глоток и разогнал сгустившиеся над лодкой тучи. — Паоси!
Кто-то заорал псалом Огненной Черепахи, уберегшей своих детей, кто-то, покинув скамью, бросился обнимать Паоси, кто-то, сорвав с шеи амулет, швырнул его в океан: морские духи и на этот раз защитили — пусть примут дань любви и уважения от спасенных людей.
Сидящий впереди рыбак обернулся ко мне, на лице его блуждала сумасшедшая улыбка.
— Говорил я?! Говорил?! Живем, друг! — Он с размаху хлопнул меня по плечу.
Я ответил ему тем же, вложив в удар всю силу своего чувства:
— Живем!
— Дигуан! — еле слышно прошелестело над моим ухом. Я открыл глаза и увидел Дэя, сидящего на корточках и настороженно вглядывавшегося в темноту хижины.
— Пошли. Пока все спят, ты сможешь поговорить с Шун.
Я накинул плащ и вслед за Дэем вышел из хижины.
— Она знает, что я приду?
— Юги говорила ей, но я ведь тебя предупреждал, она немного не в себе… Ты куда, на площадь? Задами пойдем, а то копьеносцы увидят. — Он свернул за угол хижины. Луна огромным фонарем сияла на звездном небе, и незнакомые созвездия тревожно мигали, напоминая, как далеко занесло меня от дома, от привычной жизни.
Поселок спал глубоким усталым сном. Нигде не видно огоньков, не слышно звуков человеческого голоса. Спят намаявшиеся за день рыбаки, их жены и дети. Дремлют где-то в укромных уголках копьеносцы — что им охранять в деревне, где нет воров и нет убийц? Они тоже за день наработались, им тоже нужен отдых.
Обогнув наш поселок, мы крадучись подошли к хижинам Средней Луны, и Дэй сделал мне знак, призывающий остановиться и прислушаться. Заметить с центральной площади нас не могли, но если ночные караульщики надумают совершить обход деревни…
— Кажется, никого. Пошли.
Медленно и неслышно пробирались мы в тени хижин, пригибаясь, перебегали полосы лунного света, и вот наконец перед нами темным утесом возник длинный дом Мугао. Дэй тихонько защелкал языком, подождал и, услышав ответный сигнал, удовлетворенно хмыкнул.
— Иди. Юги не спит. В случае тревоги кто-нибудь из нас предупредит тебя.
Я благодарно сжал его худое оцарапанное плечо и, обойдя дом, вышел к торцу, обращенному к лесу. Отодвинул прикрывающую вход циновку и шагнул вперед.
Сначала я ничего не увидел, но постепенно глаза мои привыкли к сумраку. Наверно, я попал в нежилое помещение — вдоль стен стояли грубые, вылепленные местными мастерицами глиняные кувшины и высокие плетеные корзины, в которых здешние хозяйки хранят коренья, сушеные фрукты, вяленую рыбу и другие припасы.
Пробираясь в глубь комнаты, я едва не свалил массивную ступу, наступил на ворох тростника и споткнулся о стопку циновок.
Стараясь не шуметь, я обшарил дальние углы комнаты, но Шун нигде не было. Наверно, ребята напутали или что-то в последний момент помешало ей выйти ко мне. На всякий случай я тихонько позвал ее, но, не получив ответа, уже собрался было уходить, как вдруг внимание мое привлекла груда ветоши слева от входа. Нагнувшись, я разглядел торчащую из-под грязных тряпок руку и услышал прерывистое, всхлипывающее дыхание спящего человека. Раскидав обрывки истертой, засаленной дерюги, я обнаружил девушку, — вздрогнув, она распахнула ресницы и отшатнулась от меня. В глазах ее стоял такой цепенящий, смертельный ужас и отвращение, что мне захотелось немедленно исчезнуть из этой пропахшей болью и страданием комнаты.
Несколько мгновений Шун смотрела на меня как на мерзкого гада, потом узнала, и лицо ее искривила гримаса боли. Она закусила нижнюю губу, закрыла глаза, и из-под крепко сомкнутых век закапали слезы. Или в темноте мне это только показалось?
— Что с тобой? — Я осторожно тронул ее за плечо, но она отодвинулась и прикрыла лицо ладонями.
— Выйдем отсюда, нам надо поговорить, а здесь могут услышать. — Я протянул ей руку.
Неожиданно Шун отняла ладони от лица, в глазах ее полыхнула ненависть.
— Зачем ты пришел? — как ругательство, сорвался с распухших губ хриплый шепот, и я не узнал ее голоса. — Зачем ты пришел, я спрашиваю?!
— Я… Я хотел узнать, как ты живешь… Навестить… Я хотел тебя увидеть…
— Видеть? — Шун дернулась, будто коснулась оголенного электрического провода, и расхохоталась кашляющим смехом. — Пожалуйста! — Она скинула укрывавшие ее лохмотья и начала подниматься. — Ты это хотел видеть? Тебе интересно, что сделал со мной этот зверь? Смотри! — Она повернулась передо мной, словно демонстрируя новое, только что приобретенное по баснословной цене платье, хотя на самом деле была совершенно голой.
Я отшатнулся и вскочил на ноги. Красная пульсирующая пелена наползла на глаза и пропала. Вся спина и плечи девушки казались покрытыми замысловатым геометрическим узором — так густо они были исчерчены темными рубцами и запекшейся кровью. На груди и ногах расплывались кляксы синяков.
— Тебе интересно, как я живу? Отлично! Может, ты еще хочешь знать, что именно выделывало со мной это животное, пока ты ловил для него рыбу? Я расскажу! — Она сделала шаг вперед и, приблизив свое лицо к моему, захихикала. — Я расскажу. Я знаю, мужчинам это должно быть интересно!
Сошла с ума, пронеслось у меня в голове. Дэй предупреждал. Но что же они с ней сделали, если она стала такой?!
— Тихо! Слушай меня и пытайся понять. Мы можем убежать отсюда. Здесь есть один человек, он нам поможет. Мы возьмем старую лодку — тут их много, и за ними никто не следит — и поплывем к западным купцам. Эрфу нас примет. Будь готова в одну из ночей, Юги скажет тебе…
— Кха-кха-кха! — Шун со стоном рассмеялась. — Я и так готова. Утром, вечером, каждую ночь… Но зачем мне бежать? — Она говорила свистящим шепотом, а мне казалось, что голос ее гремит, как набат. — Я попала в ска-зоч-ну-ю страну! О, мне здесь очень нравится! — Глаза ее смотрели куда-то мимо меня. — Тебе бы тоже понравилось, если бы ты знал… — Она подавилась смехом.
Только тут до меня наконец дошло, что прежней Шун больше нет. Веселую и бесстрашную девушку убили в этом грязном вонючем логове. Вместо нее осталась тень человека, карикатура на него, осталась дикая сумасшедшая кукла. Черные тени под ввалившимися глазами, искусанные губы, хриплый голос, бормочущий абракадабру, горящий безумием взгляд, и главное — застывшее на лице выражение отвращения, боли и скорби… Все это были черты другого человека. Спазма сжала мне горло.
— Шун! Шун, ты узнаешь меня? Я Дигуан, я вместе с Итсу и Эхуанем шел с тобой через лес! Ты помнишь меня?! — Я вцепился в плечи девушки. — Посмотри, ты должна вспомнить меня!
Бессмысленный смех Шун внезапно прервался.
— Дигуан? Дигуан… Нет, я не помню такого имени, но тебя я знаю. Ты шел с нами через лес. Но это не важно. У тебя есть огниво? Ну, что-нибудь, из чего можно добыть огонь? Нет? У, дрянь, негодяй, мерзавец, зачем же ты тогда пришел? — Голос ее, до этого словно придушенный, стал громче и звонче. — Уходи или достань огня. Достань мне огня! Этот дом достоин огненного погребения. Пусть все, все, все, кто живет в этом доме, сгорят в огне! Живьем! Достань мне огня! — Она потянулась ко мне, скрюченные пальцы застыли возле моего лица. Я попятился, с трудом отводя взгляд от горящих глаз Шун.
Что-то звякнуло под ногами, я опустил голову и увидел на левой щиколотке Шун узкое металлическое кольцо, прикрепленное цепью к одному из столбов, поддерживающих крышу дома.
Шун дернула цепь и от бессилия скрипнула зубами, потом снова вперила в меня темные, лихорадочно блестящие глаза.
— Ты знал Итсу, ты знал Эхуаня — их именами заклинаю тебя, достань мне огня! Я прошу, я требую — достань! — Последние слова она выкрикнула визгливым, истошным голосом.
Ее крик еще звучал в моих ушах, когда в дверном проеме показалась голова Дэя.
— В доме тревога, бежим!
— Достань мне огня, человек!
— Сегодня ночью она умерла, — сказал Дэй, прикрепляя к остроге наконечник кожаным ремешком.
Я промолчал. Этого и следовало ожидать — на что Мугао сумасшедшая в доме? Значит, я опять опоздал.
— Кто умер? — спросила Тайши, входя в хижину.
— Да нет, это мы просто так, — пробормотал я. Тело у меня после эпопеи с промыслом тупо болело и ныло — врать не хватало сил.
— Просто так? — переспросила Тайши, выразительно посмотрев на Дэя, после чего тот поспешно выскочил на улицу.
Не взглянув на женщину, я отвернулся к тростниковой стене и натянул на плечи кусок холста, заменявший мне одеяло. Последние лучи солнца, льющиеся через дверной проем, падали на стену, образуя рельефный рисунок. Вчера его очертания напоминали летящего над морем дракона, сегодня тень на золотистом фоне была похожа на всадника, мчащегося на горячем коне. Я прикрыл глаза.
Тайши тихо шуршала за моей спиной — стряпала на завтрашнее утро. В последнее время я мало видел мою официальную жену: лодки уходили на промысел чуть свет, и, хотя возвращались мы не поздно, у меня после непривычной работы едва хватало сил доплестись до дому и, наскоро поев, завалиться спать. Тайши, обычно молчаливая, не допекала меня разговорами, кажется, она была вполне довольна тем, какое место я занял в доме. Если возникала необходимость, я помогал ей по хозяйству, с удовольствием играл с ее мальчиками, стараясь заменить им отца и передать кое-какие знания, полученные мною в прежней жизни и способные сослужить им здесь добрую службу. Ну и разумеется, я был благодарен ей за заботу, за то, что она выхаживала меня, когда жизнь едва теплилась во мне, и поставила на ноги.
В общем, мне здесь было хорошо, и, если бы не Шун, если бы не Лабиринт, продолжавший калечить людей и плодить смертоносных монстров, бороться с которыми становилось с каждым годом все труднее, я бы, наверно, отказался от мысли о побеге, посетившей меня, едва я пришел в сознание в хижине Тайши. Действительно, другого такого дома мне уже не найти, это был мой дом — ребята меня любили, Тайши была хорошей хозяйкой и не требовала больше того, что я охотно давал ей по доброй воле. Однако Лабиринт продолжал творить зло, и, сколько бы я ни говорил себе, что меня это не касается, согласиться с этим было невозможно.
Три года назад, когда погиб муж Тайши, рыбаки имели пять лодок. Раньше их было еще больше. Судьба Дэя, Няо, Юги и других деревенских детей была очевидна. Несмотря на все ухищрения местных умельцев — гуди-гуди, шипы на лодках и большие арбалеты, — бифэней становится все больше, и недалек тот час, когда от деревни не останется и следа. Но что ждет рыбаков, если они уйдут в глубь острова? Я был в Городе и знаю, что распад купеческих колоний — дело ближайших лет. Кому-нибудь из нынешних рыбаков, может, и удастся покинуть остров и обрести за океаном вторую родину, но остальных ждет Лабиринт: в лесах им не укрыться, — я вспомнил Зрящую Плоть и поежился.
Пока существует Лабиринт, у островитян не будет будущего, но они этого не понимают. То есть купцы-то понимают, но что им до будущего? Они не собираются связывать свою жизнь с этой выморочной землей. А рыбаки верят в милость Огненной Черепахи. Может, и есть среди них зрячие — в Совете старейшин, например, — но обращаться к ним после того, что сделали с Шун… Не они сделали, но раз они зрячие — значит, видели, а если видели и молчали…
Я не знал, что можно предпринять в такой ситуации, но ясно было одно: предвидеть гибель людей на острове — пусть слепых, пусть заблуждающихся — и продолжать жить как ни в чем не бывало я не смогу. Надо пробираться к Эрфу — может быть, он знает что-нибудь о Лабиринте? Ведь была же какая-то причина его появления, есть же у него начало, а раз есть начало — значит, должен быть и конец, и надо его найти. И кто может сделать это, если не я, ведь мое изобретение — это тоже своего рода Лабиринт…
Казалось бы, совесть не должна меня мучить — папки с расчетами сгорели в сереньком «Москвиче», — однако чувство вины не проходило. Хуже того, оно преследовало меня, как запах едких духов, и становилось все сильнее и сильнее. Вероятно, этому способствовало все то, чему я был свидетелем на острове: корабль, потерпевший крушение в Западной гавани, ушедшая в Лабиринт Се, самоубийство Чанси, гибель Итсу и Эхуаня, смерть Шун. Ведь не для того же мне дано было все это пережить, чтобы мирно доживать свои дни в хижине Тайши?
Я должен бежать из деревни — это очевидно, но как быть с Дэем? Втайне от всех он чинит старую лодку, которую мы уволокли из заброшенного поселка в укромное место. Мальчишка утверждает, что скоро работа будет закончена, и у меня нет оснований ему не верить. Сам я без колебаний рискну отправиться на ней к западным купцам, несмотря на свое неумение управлять лодкой, капризы океана, бифэней, ждущих свою жертву за оградой Рыбачьей гавани. Но ведь Дэй непременно увяжется за мной — это видно по его глазам. Не имея четкого представления о своих дальнейших действиях, я — в ответ на вопрос, зачем мне нужна лодка, — путано и невнятно объяснил ему, что влечет меня в Западную гавань, и, кажется, он понял мои слова слишком хорошо. Я не могу взять его с собой, переход связан с риском, да что там, это смертельно опасное дело, шансов уцелеть почти нет, но, с другой стороны, он разумен не по годам и вполне подготовлен для того, чтобы самому выбирать свою судьбу. Кроме того, он видел Шун… Он все равно уйдет из деревни, даже если я не возьму его с собой, и, возможно, для него это будет лучший выход. Потому что Дэй не забудет ни Эхуаня, ни Шун. Не забудет и не простит. А что ждет мальчика за убийство главы Совета старейшин — известно…
Я проснулся от яркого солнечного света, проникавшего сквозь щели в стене хижины. Время близилось к полудню, и первым моим чувством было удивление: почему Тайши не разбудила меня — лодки давно уже ушли. Может быть, старейшины решили, что сегодня неподходящий день для промысла? Такое уже случалось на моей памяти.
Лениво улыбаясь и радуясь свободному дню, я все еще лежал на своей циновке, когда в хижину вошла Тайши. Минуту-две она молча стояла на пороге — так, что был хорошо виден ее силуэт. Несмотря на рождение двух детей и, в общем-то, тяжелый каждодневный труд, у нее сохранилась фигура юной девушки. Хотя надо отметить, что большинство женщин деревни выглядели привлекательными даже на пороге старости. Пожалуй, ноги у Тайши были чуточку толстоваты, но и это не портило общего впечатления.
— Проснулся?
— Да. Почему ты меня не разбудила?
— Я сказала Мугао, что ты нездоров.
— Зачем?
— Зачем ты встречался с Шун?
— Я… Ну, мне хотелось знать, довольна ли она своим новым положением. Все же мы вместе шли через лес…
— Ты предложил ей бежать из деревни?
— Видишь ли…
— Она сама это рассказала. Огненная Черепаха отняла у нее разум, и она не знала, что можно говорить, а что нельзя. У тебя тоже Черепаха отняла разум? Разве ты не знаешь, что за побег Совет старейшин приговаривает к смерти всю семью беглеца? Ты желаешь смерти мне и моим детям? За что?
— Но ведь я не настоящий твой муж и не отец твоих детей!
— Кто объяснит это Совету, когда тебя здесь не будет? И какое им дело до того, спал ты со мной или нет? Тебя назвали сыном Огненной Черепахи — и значит, для всех ты мой муж.
Я привстал со своего ложа, но Тайши жестом остановила меня.
— Чему ты учишь моих мальчиков? Почему Дэй стал прятать от меня глаза?
— Я не учу их плохому.
— Возможно. Но Мугао уже косо на них смотрит.
— Что же он не возьмется за меня? Наверно, Огненной Черепахе будет угодна такая жертва — человеческая кровь лучше рыбы и фруктов.
— Думаю, что лучше. Это я умолила Мугао не трогать тебя.
— Для чего ты это сделала? Если бы меня принесли в жертву, ни тебе, ни детям ничего бы не угрожало.
— Нет. Но Дэй… Он любит тебя. Впрочем, это не главное. — Тайши шагнула вперед и присела на корточки возле меня. — Дигуан, я ведь женщина! Или ты этого не видишь? Мой муж уже давно ушел к Огненной Черепахе, и мне грустно спать одной. — Она не мигая смотрела на меня темными матовыми глазами.
— Да, но… — промямлил я, уже зная, чем все это кончится.
Любовь… Это ведь еще и тревога за будущее, страх одиночества, привычка и желание иметь опору, а может быть, и божка, на которого можно молиться.
— Если ты убежишь, тебя скорее всего поймают и убьют. Меня и мальчиков убьют наверняка. — Она помолчала, давая мне возможность осмыслить ее слова. — Если ты останешься и через год у нас не будет ребенка, ты предстанешь перед Советом старейшин. А наказание у нас, ты знаешь, одно за все проступки. Деревне нужны дети. Нашему роду нужна свежая кровь. Так говорит Мугао, — жестко закончила Тайши.
— А…
Не тратя слов, она сорвала прикрывавшую меня холстину и положила мне на живот горячую тяжелую ладонь. От женщины пахло дымом и веяло жаром, как от раскаленного куска железа. Во всяком случае, когда она склонилась к моему лицу, меня словно обдало огненным ветром.
— Я хочу, чтобы ты жил. Я хочу, чтобы по поселку бегало много ребят, похожих на тебя, — сказала она, и мне показалось, что этих слов я ждал всю жизнь.
— Тебе же темно здесь читать!
— Нормально.
— Прекрати портить глаза, не люблю очкастых!
— Вера…
— Витя, не надо… Ты так никогда не поправишься. Погоди, вот разрешат тебе вставать…
— Чего годить-то! Я и так живее всех живых!
— Отстань, говорю! Мне полудохлых поклонников не надо.
— Ну уж, сразу и полудохлых.
— Извини. А знаешь, к мумии друг из Хачинска приехал.
— Какой такой друг?
— Виллер какой-то. Александр Дмитриевич. Сидит сейчас внизу, в холле, ждет приемного часа.
— А родственники?
— Нету у него родственников. Слушай, а почему от тебя жена ушла?
— Жена? А ты откуда знаешь?
— Кто хочет, тот узнает. В медкарту посмотрела, да и приятель твой говорил.
— Что еще за приятель такой болтливый сыскался?
— Не знаю. В пятницу приходил. Носатый, с раздвоенным подбородком.
— Генка? Приставал, что ли?
— Почему обязательно приставал? Просто мы на лестнице разговорились.
— И со многими ты так разговариваешь?
— Как?
— Ну как со мной.
— Зачем ты так? Ты ведь знаешь.
— Прости, Вера…
— Витя…
— А Генку гони в шею, он тот еще фрукт!
— Ты тоже.
— Вера…
Волна с силой ударила в борт, окатив нас потоками холодной воды.
— Поворот налево! Возвращаемся в деревню. Сегодня молений Огненной Черепахе не будет! — хрипло прокричал Паоси, не обращая внимания на двух стариков, повисших на его руках и что-то вдохновенно шамкающих беззубыми ртами.
Киви — гребец, сидящий передо мной, — обернулся и буркнул:
— Ты хотел видеть Лабиринт — смотри, а то поздно будет.
Лодка начала разворачиваться, а я не мог оторвать глаз от гигантской двурогой скалы, вздымавшейся из океана справа от меня. Кое-где на склонах ее теснились рощицы невысоких деревьев, на пологих площадках зеленела сочная трава, и даже на расстоянии можно было различить темные отверстия пещер, испятнавшие белый камень. Так вот он какой, Лабиринт, — белый двузубец на фоне темно-фиолетовых туч и черных волн!
— Весла правого борта на воду! Цино, убавь парус!
Мы налегли на весла, лодка, раскачиваясь и скрипя под ударами волн, закончила поворот.
— И за что напасть такая! Все сидят себе дома, а ты тут мокни! — пробормотал Нийо, мой сосед слева.
Я повернулся и задал давно интересовавший меня вопрос:
— А почему, собственно, сюда послали именно наш корабль?
Из-за надвигающейся непогоды три лодки не вышли сегодня на промысел, нашу же отправили для совершения торжественных молений. Одному из местных пророков приснился вещий сон, смысл которого заключался в том, что, если принести Лабиринту щедрые жертвы, он перестанет насылать на рыбаков бифэней. Невзирая на риск и явную несуразность затеи, экстренно собравшийся Совет старейшин санкционировал нашу экспедицию, хотя океан вокруг Лабиринта, по понятным причинам, считался местом проклятым, и моления здесь совершались всего пять или шесть раз за все время существования деревни Трех Лун.
— А кого же еще посылать? — мрачно удивился Нийо. — Каждый из кораблей принадлежит своему поселку, а на нашем — команда смешанная. Кого же и посылать, как не нас. Во-первых, тогда будет считаться, что в жертвоприношении приняла участие вся деревня, а во-вторых, если мы потонем или нас бифэни сожрут, не так жалко будет. Ты думаешь, почему Паоси тогда вызвался с Янгунем сразиться? Рыбы-то в обоих кораблях одинаково было.
— Так почему же?
— А потому, что так заведено. Совет всегда нас на опасное дело определит. Да ты не знаешь, что ли, что у нас команда в основном из штрафников состоит?
Ответить я не успел — длинная волна с грозным урчанием накрыла лодку. Вал с шипением обрушился на нас и схлынул, лодка, подобно поплавку, выскочила на поверхность.
— Эй, на руле! Спишь?! Потопить нас хочешь?! — проревел Паоси, мощным голосом перекрывая гул разгневанного океана.
Лодка вильнула вправо, влево, выровнялась и взлетела на очередную украшенную пенной шапкой волну. Под ногами у нас плескалась вода, над головой хлопал отяжелевший парус.
— Попали в переделку! — Нийо сплюнул за борт и поднес висящие на шее амулеты ко лбу.
— Ерунда! Когда суп хлебаешь, в котле и то волны больше! — заорал, обернувшись, Киви, в глазах его светилось отчаяние и злое упрямство.
Я оглянулся назад, но Лабиринта уже не было видно — низкие тучи скрыли его от глаз. Не было ни берега, ни звезд, ни солнца — никаких ориентиров, только темное небо и темная вода вокруг.
— Убрать парус!
Парус медленно, словно нехотя, пополз наверх, и снова нас накрыло волной.
Много раз за это плавание я прощался с жизнью и неожиданно для себя воскресал. Волны захлестывали нас, не давая передышки, мы вычерпывали воду как бешеные, но уровень ее в лодке не опускался ниже колен. Зловеще хрипел сорвавший голос Паоси, и мир казался адом. Время застыло, а суша пропала, поглощенная океаном. Руки и ноги мои уже не чувствовали усталости, а вернее, это я не чувствовал рук и ног. Я умер, превратился в автомат, размеренно работающий веслом и поминутно изрыгающий попавшую в него мутную соленую воду. Страх умер. Смерть представлялась мне доброй феей — она одна способна была вызволить меня из этой чертовой карусели.
И все же, когда Паоси, напрягая глотку, просипел: «Справа по курсу бифэнь!» — все во мне содрогнулось. Это было уже слишком. Я бросил весло и закрыл лицо руками. И тут же ощутил сильный толчок в спину.
— Очнись! Сейчас на счету каждое весло!
Я послушно вцепился в рукоять весла, точнее, повис на ней.
— Цино, к рулю! Поворачивайте налево! Будем выбрасываться на берег, иначе нам не спастись.
Неужели он еще знает, где берег, вяло подумал я. Лодка начала разворот, и в этот миг ударившая в правый борт волна едва ее не перевернула. Если бы я не вцепился в весло, меня бы наверняка вышвырнуло в воду, — кого-то из рыбаков, судя по истошному крику, такая участь уже постигла.
Следующая волна приняла лодку на гребень, и я увидел костистый, похожий на рыбий, но только чудовищных размеров плавник, движущийся в нашем направлении.
— Держись!
Лодку бросило в пропасть, развернуло и, словно пойманную на гигантский крючок рыбину, потащило к призрачному берегу.
Я очнулся от страшного треска за моей спиной и тут же понял, что погружаюсь в темную глубину. Сопротивляться не было сил, и я с облегчением подумал, что уж теперь-то наверняка все кончится, как вдруг могучая волна, словно рука великана, подхватила меня, выволокла на сумрачный свет и понесла вперед…
Была глухая ночь. Я поднял голову и огляделся. Затянутая тучами луна почти не давала света, и все же мне удалось кое-что рассмотреть: я лежал на пустынном песчаном пляже, а справа от меня, далеко впереди, мерцал робкий огонек костра.
Спасен! Неужели спасен?! Я медленно стал подниматься на ноги и с удивлением обнаружил, что конечности у меня целы. Тело, конечно, болело, но это давно уже стало для меня привычным — на такие пустяки не стоило обращать внимания.
Волнение на океане улеглось, и белая, словно фосфоресцирующая, полоса прибоя мирно шуршала метрах в двадцати от меня. Насколько хватало глаз, поверхность океана была чистой, ничто не указывало на то, что совсем недавно здесь затонула большая лодка. Но, может быть, меня отнесло слишком далеко от места крушения?
О том, как мне удалось спастись, я размышлять не стал, значительно важнее было решить, что делать дальше. Первым моим желанием было идти к костру, разведенному, по всей видимости, моими спасшимися товарищами. За время, проведенное в деревне Трех Лун, я привык к ним, и сейчас меня живо интересовало, кому из них удалось спастись, а кто нашел себе вечное пристанище на дне кормильца океана. Жив ли трусоватый и суеверный Нийо, упрямый оптимист Киви, до последней минуты старавшийся уверить как себя, так и своих ближних в том, что все обойдется, сумел ли добраться до берега Паоси — мужественный человек, прекрасный, хотя и опальный, капитан и непревзойденный стрелок из большого арбалета?
Я непроизвольно сделал несколько шагов в направлении зазывно сияющего огонька, но тут же остановился, сообразив, что подойти к костру — значит, вернуться в деревню. А для чего мне туда возвращаться? Напротив, я должен воспользоваться тем, что меня еще не обнаружили, и незаметно покинуть пляж. Пусть рыбаки думают, что я погиб, тогда руки у меня будут развязаны. Я смогу привести в исполнение свой план — добраться до западных купцов, и в то же время Тайши и ее сыновьям ничего не будет угрожать.
Теплый свет далекого костра манил меня, обещая уют и безопасность, но я решительно повернулся и зашагал на север. И сделал это как нельзя кстати, потому что, не успев еще пройти и полусотни шагов, я услышал за спиной громкие крики — запалив сигнальный костер, рыбаки отправились на розыски пропавших товарищей. Я прибавил шагу, и вскоре призывы их перестали достигать моих ушей.
Час за часом шел я вдоль пенной полосы прибоя, и усталость, исподволь копившаяся во мне, все больше давала о себе знать. Отяжелели ноги, в голове непрерывно и нудно гудело, глаза сами собой щурились, готовые вот-вот закрыться. Плащ мой остался в лодке, и меня начало знобить от свежего ветерка, то и дело налетавшего с океана. Чтобы укрыться от него, я решил отойти подальше от воды и только тут заметил, что характер местности изменился. Из песка, словно кости исполинских чудовищ, торчали обломки черных скал, иногда составлявшие причудливые скульптурные группы, а дальше, там, где кончался значительно сузившийся пляж, высились редкие искривленные деревья — потрепанный авангард наступающего леса.
Ночь была на исходе, тучи ушли, и в свете занимающегося дня окрестный пейзаж показался мне странно знакомым, и я почти не удивился, увидев среди корявых сосенок хижину старика Лэя.
Мне хотелось есть, хотелось согреться, спрятаться от ветра и утреннего озноба, хотелось заснуть под куском дерюги, но я свернул в лес, чтобы обойти жилище Лэя стороной. Он знал, что в конце концов я обосновался у рыбаков, — Тайши позаботилась сшить и отправить старику новые штаны взамен некогда одолженных мне, и теперь ему совсем ни к чему видеть меня. Похоже, он молчун, но если вдруг проговорится, будут у моей семьи в деревне большие неприятности. Кстати, имя, данное мне Се, тоже лучше забыть — в Западную гавань я должен прийти таким же, как и в первый раз, — человеком без прошлого. Во всяком случае, в беседе с Эрфу про рыбаков упоминать не следует — мало ли что может случиться.
— Я говорил, что ты сам все увидишь, если захочешь увидеть, и поймешь, если захочешь понять. — Эрфу подвинул мне блюдо с трехгранными орехами удлиненной формы: — Из-за океана, попробуй.
Я кивком поблагодарил гостеприимного хозяина и, следуя его примеру, взял орешек пальцами и раздавил его хрупкую скорлупку. Вероятно, это и другие лакомства, которыми был уставлен стоящий перед нами столик, Эрфу получил с одного из трех великолепных кораблей, что я вчера видел в гавани.
— Благодарю за рассказ, я услышал от тебя много интересного. Не думал, что Гуанли решит так скоро покинуть этот благословенный край. — По губам Эрфу скользнула тень улыбки. — Впрочем, я и сам в ближайшем будущем собираюсь на родину. А часть наших купцов отплывет не сегодня-завтра. Да ты, верно, знаешь — видел погрузку кораблей.
— Видел, — подтвердил я. — Превосходные корабли. Таким, наверно, бифэни не страшны.
— Да. Жаль только, что привозят они теперь мало товаров и много молодых дураков, которым неймется поскорее превратиться в шапу. Ну да это их дело. А какое у тебя ко мне дело? Не для того же ты пришел сюда, чтобы поделиться своими впечатлениями о Городе Желтой Черепахи? — Эрфу поднялся со складного стульчика и, не глядя на меня, прошелся по террасе.
Перед нами раскинулся замечательный парк. С бассейнами, водопадами, живописными дорожками, украшенными статуями и клумбами. Поражало в нем и обилие щедро плодоносящих фруктовых деревьев. Должно быть, когда Эрфу приходят мысли о том, что рано или поздно придется покинуть все это великолепие, ему становится очень грустно.
— Я действительно пришел к тебе по делу. Я кое-что узнал, побывав в Городе, но мне хотелось бы знать об острове еще больше. В частности, о Лабиринте. Наверное, тебе известно, как он появился, то есть почему обычная скала стала Лабиринтом?
— Нет. Этого никто не знает. Это произошло три поколения назад. Может, даже четыре. Свидетелей возникновения, или, может быть, лучше сказать, рождения Лабиринта уже нет в живых, а легенды об этом не более чем красивые сказки.
— А как они объясняют возникновение Лабиринта?
— Да никак. — Эрфу улыбнулся и склонил голову. Тяжелый подбородок его лег на грудь, а большой нос, казалось, опустился на подбородок. — Ну хорошо. Вот тебе легенда. — Он снова улыбнулся и пожал плечами, словно заранее снимая с себя всякую ответственность за достоверность рассказа. — Удивительное дело, и времени-то прошло всего ничего, а уже легенды сложили! Хотя, может, потому и сложили, что правды никто не знал, а объяснение найти хотелось.
Он еще раз прошелся по террасе и наконец опустился на стул.
— Значит, так. Жил некогда юноша, который был влюблен в известную городскую красавицу. Она его, ясное дело, не любила и в ответ на пылкие признания и клятвы только смеялась. Тогда юноша, будучи не в силах совладать с любовью, ушел в горы, надеясь, что там это у него получится. Однако дело все не шло на лад, и он прибегнул к последнему средству — стал молить Огненную Черепаху о том, чтобы она помогла ему позабыть холодную красавицу и обрести утраченный покой. А поскольку Огненная Черепаха была очень доброй, она удовлетворила его просьбу, превратив Дырявую гору в Лабиринт, дарующий облегчение всем страждущим. Вот одна из побасенок. Много ли в ней разумного?
А вот другая, — продолжал Эрфу. — Долгое время жители Города досаждали Желтой Черепахе, культ которой, как ты, вероятно, знаешь, пришел на смену культу Огненной Черепахи, просьбами сделать их жизнь долгой и счастливой. И поскольку Желтая Черепаха была не менее добра, чем ее предшественница, она помогала людям как могла: больных делала здоровыми, бедных — богатыми, уродов — красавцами. Но чем больше хорошего она делала, тем больше просителей к ней приходило. И тогда Желтая Черепаха, чтобы не возиться с каждой отдельной просьбой, решила удовлетворить их оптом и превратила Дырявую гору в Лабиринт. Ну как?
— Да, из этого не много можно извлечь. А кстати, почему Лабиринт так назвали?
— М-мм… Это уже сложнее. Была, правда, одна история… Сюжета не помню, но суть ее в том, что якобы, когда человек входит в Лабиринт, его больная душа покидает тело, и в него вселяется новая, здоровая. Она-то и меняет облик человека и продлевает ему жизнь. Она же и выводит его наружу, а старая, больная навсегда остается блуждать в темных закоулках Лабиринта.
— Значит, Лабиринт получил свое название, потому что в нем теряется частица человеческой души?
— Ну, если угодно, так. Но зачем тебе это нужно? Чем тебя так заинтересовал Лабиринт?
— А тебя он не интересует?
— Теперь нет. Насмотрелся, сколько «интересующихся» сгинуло в нем, превратившись в шуанов и шапу.
— Ясно. Значит, больше ты мне ничем помочь не можешь? — Я осторожно опустил в рот продолговатое ядрышко ореха. Ничего, похоже на фундук, только посолонее и подушистее.
— Почему же не могу? Мое предложение остается в силе — поступай ко мне на службу. За год поднакопишь добра — и со мной, за океан. А хочешь — продолжай мое дело здесь. Толковые люди всюду в цене.
— Толковые-то да. Я подумаю. А больше о Лабиринте ни у кого ничего узнать нельзя?
— Можно. У Желтой Черепахи. — Эрфу нахмурился, посмотрел на меня с сожалением и встал, показывая, что разговор окончен.
— У какой Черепахи?
— У той самой. Что живет в Озере Звездного блеска.
— А там и правда живет Желтая Черепаха?
— Естественно. Желания она, конечно, не исполняет, но с избранными людьми разговаривает. Ходят такие слухи — вернее, раньше ходили. Но чаще всего пожирает она любопытных еще до начала беседы.
— Шутишь?
— Нет, отчего же. Я и сам ее видел. Издали. Вылезло этакое чудище на городскую набережную и ждет собеседников. Истинная правда. Ей раньше там жертвоприношения устраивали. Потом некому стало, но она все равно иногда по утрам к старой кормушке наведывается.
— И разговаривает?
Эрфу, не присаживаясь, взял с блюда орешек, раздавил и кинул ядрышко в рот.
— Так ты подумай над моим предложением. Не торопись, не стесняйся, живи здесь, сколько сочтешь нужным, и думай.
— Это ты кричал, когда бифэнь жрал пловцов в гавани?
— Я. А что?
— Так. Черепаха в озере действительно знает что-то о Лабиринте?
Несколько минут Эрфу молча смотрел на меня, потом опустил глаза.
— Да. Но тебе оттуда не вернуться.
— И больше никто ничего не знает?
— Не знает и знать не хочет! — Эрфу резко повернулся и пошел прочь с террасы.
— А что, Виктор, на свадьбу-то пригласите старика?
— Ну уж и старика! Пригласим, но не на свадьбу, а так, в гости.
— Не, так я не приду, мне повод нужен.
— Повод придумаем. А свадьбу мы устраивать не будем.
— Это еще почему?
— Да кому она нужна? Распишемся, и все.
— Как это «все»? Это же форменное безобразие! А родные, а друзья? Вам-то она, может, и без нужды, а их вы за что праздника лишить хотите?
— Не понимаю, зачем из интимного дела представление устраивать.
— А чего ж не устроить? Такие представления душу радуют. По-вашему-то рассуждать, так и похороны отменить надо — тоже представление, а дело-то глубоко личное.
— Чье?
— Покойника. Чу! Слышу пушек гром! Кажется, сюда врачиха наша идет. Да еще с каким-то мужчиной.
— Здравствуйте, товарищи болящие!
— Здрасте, Неля Михайловна!
— Как тут Тимофей Иванович поживает? Вот он, ваш друг. Трудно узнать? Но это не наша вина…
— Да-да… Не приходит в сознание?
— Редко.
— Он больше в бессознательности разговаривает. Все из-за своего портфеля убивается, папки какие-то вспоминает.
— Папки… Он сюда на конференцию ехал. Изобретение свое показать хотел. Много над ним в последние годы работал.
— Вот ведь как случается… Изобретение, значит, в папках лежало? А что придумал-то? Полезное что-нибудь?
— Угу. Жаль, что с ним поговорить нельзя.
— Какое уж тут поговорить!
— Видите, Александр Дмитриевич, какая ситуация? Ничем вы ему помочь не в состоянии. Даже добрым словом.
— Да-да… Ну что же… Я к вам еще зайду, можно?
— Заходите. Оформим кое-какие бумаги.
— Спасибо.
— Наверно, хороший человек был.
— Почему вы так думаете?
— К плохому друзья в этакую даль не потащатся.
— А-а…
Корзину с фруктами я поставил на пандус, полого уходящий в воду, а сам присел на невысокий парапет. Поверхность озера была пустынной и словно светилась изнутри в первых лучах восходящего солнца. На набережной тоже никого не было, да и весь Город казался вымершим — в такой ранний час ни шуаны, ни тем более шапу еще не успели вылезти из своих логовищ.
Бездумно глядя на озеро, я сидел и ждал появления Желтой Черепахи. Говорящая Черепаха! Это же бред! Но это и последний шанс узнать что-либо о Лабиринте. Потому что никому до него на этом проклятом острове нет дела. Одни стремятся к власти, другие — к богатству, и поскольку Лабиринт по большому счету замыслам их не мешает, а может, даже помогает, то и плевать им на его тайну, на зло, которое он несет в мир. Хуже того, они пытаются по мере сил обратить это зло себе на пользу. И ведь получается!
Да я удивляться должен, что умница Эрфу не приказал своим слугам истыкать меня копьями за то, что я сую нос не в свое дело и — вымолвить страшно — едва ли не ищу способ разрушить Лабиринт! А ведь он этого не мог не понять. По его логике, он меня трижды казнить должен: и не за то, что я могу этот способ найти — не верит он в такую возможность, — а за одно лишь намерение испортить ему жизнь. Хотя Эрфу-то вроде и не вовсе лишен совести — видел я, как он вчера утром перед заморскими олухами, в Лабиринт рвущимися, речь держал. Хотя, может, он просто помощников для своей торговли навербовать хотел — кто его знает…
Послышался слабый всплеск, и почти сразу же я увидел появившуюся на поверхности озера громадную морщинистую голову и верхушку панциря. Желтая Черепаха!
Да, вот это черепаха так черепаха — мать, бабушка и прабабушка всех когда-либо существовавших в мире черепах! А может, бифэнь? Может, Эрфу направил меня сюда на верную смерть, чтобы самому не пачкать руки? Ведь у меня даже оружия нет, да и бесполезно здесь любое оружие — тут только быстрота ног спасти может!
Меня так и подмывало пуститься наутек, ноги мелко дрожали в ожидании приказа бежать, но я заставил себя успокоиться. Некуда мне бежать. Некуда и незачем. Разве что в Лабиринт.
Делая морщинистыми лапами плавные гребки, Желтая Черепаха подплыла к берегу, посмотрела на меня ничего не выражающим взглядом и начала карабкаться на пандус.
Она была больше танка и, наверно, еще тяжелее, — грязно-желтая с коричневым узором на панцире. Я вцепился зубами в руку, чтобы не закричать. Черепаха! Меня волной захлестнул страх. Не страх физической расправы, смерти — нет, это было нечто другое, чувство, не раз испытанное мною в детстве, — ужас перед иным, непонятным, чуждым разумом.
Когда-то у меня была желтая черепаха. Обычная, маленькая. Всеядная. Равнодушная. Разумная.
Непостижимая. Я строил из кубиков и конструктора город для солдатиков, а она ползла по нему, разрушая все, что попадалось ей на пути. Она не понимала, что уничтожает город, у нее были свои дела, свои интересы, своя логика, и меня она просто не замечала. Она не знала и не хотела ничего знать ни обо мне, ни о моих игрушках, ни о том, чем я жил и что любил. И я одновременно ненавидел и боялся и все же любил ее. Ненавидел и боялся потому, что она не умела и не хотела играть в мои игры, а я не понимал, как можно разрушить построенный мною город, да что разрушить — просто не заметить его! И любил, потому что все же это была моя черепаха: я чистил коробку, в которой она жила, выносил ее гулять и кормил.
Но к этой Черепахе я не испытывал ни любви, ни ненависти. Я боялся ее. Боялся, что она действительно заговорит и я вплотную столкнусь с чужим и непонятным мне разумом. Не злым, не добрым, а именно чужим, для которого добро и зло, радость и печаль, жестокость и милосердие, любовь и ненависть — непереводимые сочетания звуков, непереводимые, в силу того что адекватных понятий этот иной разум не имеет. Потому что как раз таким, нечеловеческим разумом и должен был обладать создатель Лабиринта, посчитавший ампутацию души самым совершенным способом лечения несчастных. Кто лучше Черепахи подходил на роль создателя Лабиринта? Да ведь кроме моих детских воспоминаний и чувствований были и более веские доводы для подобных предположений: легенды островитян и вездесущий культ Черепахи.
Содрогаясь от ужаса, я все же постарался взять себя в руки. Медленно поднялся, опасаясь резкими движениями раздражить страшилище, и высыпал содержимое корзины, показавшейся мне по сравнению с Черепахой не больше наперстка. Фрукты покатились по каменным плитам.
Неуклюже шевеля вывернутыми лапами, Желтая Черепаха ползла по пандусу. На несколько мгновений остановилась: ее внимание привлекли разноцветные фрукты, застрявшие в щелях между плитами, — повела закованной в панцирные пластины головой. Толстая, складчатая и местами потрескавшаяся от старости кожа на шее, не уступающая, вероятно, по прочности иным средневековым доспехам, натянулась, рот приоткрылся.
Проглотив фрукты, которые вполне могли сойти за витаминные драже, черепаха снова устремила на меня холодный неподвижный взгляд. Я подался назад, готовый броситься в бегство, но мысль о Лабиринте помогла мне преодолеть страх. Чудовище вползло на набережную и, словно каменное изваяние, застыло метрах в десяти от меня.
Господи, зачем я пришел сюда? Что мне говорить этой умопомрачительной твари, о чем ее спрашивать? От волнения у меня перехватило дыхание, а Черепаха неподвижно лежала передо мной, словно чего-то ожидая.
Я прокашлялся.
— Ты Желтая Черепаха, именем которой назван Город? Это тебе поклоняются местные жители?
Я перевел дух. Черепаха молчала.
— Это ты создала Лабиринт? Ты знаешь, почему он появился? Можно ли его уничтожить, и если можно, то как? — В волнении я сделал шаг вперед и вцепился в тяжелое бронзовое кольцо для швартовки больших лодок, вмонтированное в парапет. Черепаха молчала.
— Знаешь ли ты, что из-за этого Лабиринта остров гибнет, а Город уже мертв? Что на днях корабли привезли из-за океана еще двести человек, жаждущих превратиться в шуанов и шапу, и число приезжающих растет с каждым годом?
Черепаха смотрела на меня неподвижным бессмысленным взглядом.
— Ты знаешь, как спасти Город, остров, как спасти тех, кто приезжает сюда, чтобы перестать быть человеком? Почему ты молчишь?! — заорал я.
Тяжелые веки Черепахи дрогнули.
— Ну?!
— Спасения нет, — сказала она, и ее скрипучий, словно заржавленный голос раскатился над озером.
— Почему?
— Нельзя спасти человека, если он не хочет быть человеком. Нельзя остановить человека, если он бежит от себя. Бежит от памяти, от ответственности, от совести.
— Можно!
— Попробуй… — Черепаха прикрыла глаза морщинистыми веками, словно ей стало неинтересно на меня смотреть.
— Можно! — уверенно, но уже тише сказал я и вспомнил речь, произнесенную Эрфу вчера утром перед приезжими из-за океана. Она была великолепна, но имела один недостаток — никто из слушателей не изменил своих намерений. — Значит, ты не знаешь, как спасти людей, идущих в Лабиринт, как остановить их?
— Не знаю. Я не человек. Я всего лишь Желтая Черепаха, — произнесло чудовище, не открывая глаз.
— А как он устроен, ты знаешь?
Черепаха молчала.
— Но если уничтожить Лабиринт, им некуда будет идти!
— Да, но они найдут другой способ бегства. Человек изобретателен.
И искать не надо — давно уже нашли. Много способов, даже слишком много. В средство, способное заставить человека забыть о том, что он человек, можно превратить все: наркотики, вино, книги, фильмы, любовь, музыку. Стоит только захотеть. Все, что изобрел человек, может помочь ему перестать быть человеком. Но особенно деньги и власть — тогда и Лабиринт не нужен. И все же Лабиринт — самый доступный и потому самый опасный способ бегства, причем бегства без возврата.
— Ты можешь разрушить Лабиринт?
— Нет.
— Но ведь это ты его создала?
— Нет.
— Значит, он создал тебя?
— Нет. Я всегда была и всегда буду. Мне не нужен Лабиринт.
Ну разумеется! Всегда найдутся люди, готовые поднять равнодушие на щит. Человек — спасись сам. А все вокруг пусть огнем горит. Черепахе-то Лабиринт зачем? Ей от него только вред: жертвы приносить некому стало — голодно. Но не оттого ли и Лабиринт появился именно здесь? Почва-то была подготовлена…
Я опустился на парапет и задумался. Значит, Желтая Черепаха ничем не может мне помочь. А чего я, собственно, ожидал? Что она выложит мне тайну Лабиринта, как ее дальняя родственница — Золотой ключик Буратино? Не вышло. И встречи с чужим разумом не вышло. Черепаха не возводила Лабиринта, да, судя по всему, она и не может создать ничего подобного. Но кто-то же его построил?
Уже без всякой надежды я посмотрел на Желтую Черепаху.
— Может, ты хотя бы знаешь, кто творец Лабиринта?
— Ты.
Желтая Черепаха снова закрыла глаза.
Я? Перед глазами вспыхнул ослепительный свет. Я. Я изобрел эту мерзость. Пусть не совсем такую, пусть даже совсем не такую, но принцип-то один и тот же!
Я помотал головой. Но почему он возник именно здесь? Ведь я же не строил — я только придумал его! Почему… Впрочем, не важно. В голове всплыла фраза, от частого повторения ставшая смешной и затертой: «Я тебя породил, я тебя и убью!» Но как? Здесь даже не ящик — целый вагон взрывчатки нужен!
Я посмотрел на Желтую Черепаху. Она, словно читая мои мысли, приоткрыла один глаз и подмигнула мне:
— Желтая папка.
Желтая папка! Третий, последний экземпляр! Ну конечно же! Он сохранился, он остался у меня дома и лежит в желтой папке! Это начало Лабиринта — и это его конец!
Я подошел к Желтой Черепахе и благодарно погладил ее по шершавому, испещренному кавернами, похожему на камень панцирю.
— Спасибо!
— Не за что. Тебе не жалко свой труд? Впрочем, это не важно — за тобой уже пришли. — Она еле заметно повела своей гигантской головой, и я увидел трех мускулистых, вооруженных копьями мужчин. Они быстро спускались на набережную по пологой лестнице.
Эрфу! Все-таки он послал своих людей!
— Ты прикроешь меня? Мне надо совсем немного времени!
Желтая Черепаха отрицательно повела головой.
Не успеть! Так вот откуда у меня это чувство вины… Но искупить я ее не успею! Быть так близко к цели и не успеть!
Я сделал отчаянное усилие и разлепил веки. Надо мной качнулся белый потолок. Губы разомкнулись, треснув, словно скорлупа ореха.
— Желтую папку…
— О, мумия заговорила! Здравствуй, дорогой! Как здоровье?
— Дайте… желтую… папку…
— Папку? Какую папку, голубь ты наш?
— Погоди, Петрович! Какую папку вам принести?
— Желтую… С расчетами… Скорее…
— Вера, принеси ему любую папку. И сунь туда какие-нибудь бумаги. Только быстро.
— Сейчас.
— Желтую папку… Саша… Ты узнаешь ее… Ты видел…
— Да на что ему эта папка? Еле дышит, а ему, видишь ли, папку подавай! Вот ведь неуемный!
— Сейчас, сейчас, будет вам папка. Уже несут.
— Скорее…
— Эта подойдет?
— В самый раз. Покажи ему.
— Вы видите? Вот ваша папка.
— Не… желтая…
— Это вам кажется. Из-за освещения. Это ваша папка, ее привез Виллер Александр Дмитриевич. И бумаги ваши здесь, все в сохранности.
— Саша… Я знал… Молодец!.. Раскрой… Рви листы… Рви листы! Рви в мелкие клочья… Рви, чтобы никто… Никогда… Рви…
— Но там же…
— Вера, рви! И надо этому Виллеру сказать, пусть найдет…
— Хорошо-хорошо, рву. Вот смотрите, еще мельче или достаточно? Не слышит…
Обрывки листков с машинописным текстом и вписанными от руки формулами падали на плиты набережной, и ветерок относил их в Озеро Звездного Блеска. Трое с копьями были уже совсем рядом, но теперь это было не важно.
Я закрыл глаза, чтобы не видеть приближающихся убийц, и тут же перед моим внутренним взором появилась белая двурогая гора, возвышающаяся над сине-зеленым спокойным океаном. Над горой плыли кучерявые, похожие на овец облака, кое-где на ее склонах по-прежнему росли приземистые деревца, зеленела трава, а в белых отвесных стенах зияли черные провалы пещер.
«Стоит, гад!» — с тоской подумал я, и в то же мгновение с Дырявой горой произошло что-то странное. Словно плавясь под солнечными лучами, она стала оседать, сплющиваться… Исчезли рога, дрожь волнами сотрясала вздымавшиеся у прибрежной полосы утесы, и они начали беззвучно рушиться, проваливаться куда-то внутрь горы.
Всего несколько минут потребовалось для того, чтобы Лабиринт перестал существовать и на его месте образовалась каменная пустошь, заваленная обломками сахарно-белых, ослепительно отсвечивающих на солнце скал. Над пустошью с криками носились тучи перепуганных птиц, а за ней вставали густые леса, голубели горы, на склонах которых раскинулся невидимый отсюда Город Желтой Черепахи.
Внезапно обрушившаяся боль выгнула мое тело дугой, изломала, изорвала его на куски. Глаза залила кромешная тьма, но теперь это уже не имело значения…
Септет — ансамбль из семи музыкантов, а также музыкальное произведение для ансамбля.
Бруно Санчес
— Думаешь, группа Александеро могла здесь пройти?
— Нет.
— А мы сможем?
Хильмо Метехинк, он же Дохлый Пес, он же Скверный Мальчик, пожал плечами и уставился на раскинувшиеся перед нами бурые поля.
— По карте это непролазные топи. Но если Александеро с командой пошел в обход, а нам удастся пройти по прямой, мы сэкономим сутки, может, даже двое.
— Как скажешь, Патрон. — Маленькие глазки Хильмо, спрятавшиеся под густыми бровями, ничего не выражали.
— Тогда вперед.
В широком лице Хильмо, похожем на скульптурную заготовку, ничего не изменилось. Скверный Мальчик не привык обсуждать задания; он почуял кровь, и теперь его не остановят ни болота, ни тайфун, ни землетрясение.
При каждом шаге мы по колено проваливаемся в мутную вязкую жижу, а когда вытаскиваем сапоги для следующего, болото жадно и негодующе чавкает, словно недовольное тем, что у него отнимают добычу. Слеги уходят в коричневую топь чуть не до половины — останавливаться нельзя. Я взмок с головы до пят, автомат больно бьет о правое бедро — не миновать синяка. Рюкзак оттягивает плечи, мошкара залепляет лицо, лезет в глаза и ничуть не боится репеллента. Скверный Мальчик поворачивает заросшее недельной щетиной лицо и кривит рот в улыбке — оттопыренная нижняя губа похожа на кусок сырого мяса.
— Когда я уходил из Ледяного Садика, было хуже, — хрипит он ободряюще.
Я киваю. Отвечать не хватает сил. Да и что отвечать? Такая у Хильмо профессия — то в Ледяном Садике отдыхает, то на Сковородке. Но мне-то из государственных тюрем бегать не доводилось, так что сравнивать этот поход не с чем.
Хильмо — моя гордость. Я, можно сказать, вылепил его своими руками, хотя, надо признать, и материал попался хороший. Из Красавчика Сисо, например, так ничего и не вышло. Спился и едва не завалил дело с Прохвостом. А какие подавал надежды! И внешность героя-любовника, и манера изъясняться не хуже, чем у ректора университета…
Когда Шварц — кажется, это было лет восемь назад — принес мне подборку полицейских дел, я остановился на двух: ограблении заводской кассы и избиении шести блюстителей порядка — с мокрушниками связываться не хотелось. Собственно, нужен мне тогда был только один — профессиональный взломщик, — второго я прихватил на всякий случай. Уж очень меня поразила его история: избить шестерых полицейских — это вам не приезжего ротозея в темном переулке прирезать.
Я помог им выбраться из Скворечника и задействовал Красавчика против Бильбино-Кошелька, а о Хильмо — тогда он не был еще ни Дохлым Псом, ни Скверным Мальчиком — забыл. Время было тяжелое — Рыбак чуть не обошел Шварца на выборах.
Я забыл о нем, и очень может статься, и не вспомнил бы — что мне какой-то драчун Хильмо, — не заявись он ко мне однажды собственной персоной, чтобы выразить благодарность и предложить свои услуги. И тогда я заинтересовался им всерьез. Если бы он вышел на Шварца — а это было значительно проще, — отдыхать бы ему до конца своих дней — кстати, в этом случае отнюдь не долгих — на Сковородке. Но он вышел на меня. То есть выглядел малец дуб дубом, по крайней мере старался таким казаться, а на деле-то был востер.
Мы неоднократно пускали его в игру, и он ни разу нас не подвел. Разве что с архивами Дюмо Конглуэ, но это в конце концов мелочь. Парень работал превосходно — дерзко, с фантазией, хватку имел бульдожью, и главное — везунчик. Может, потому я и выбрал его своим спутником — удача мне теперь нужна как никогда. Если вдуматься, то и не только мне, а всей Планете.
Эрнест Александеро
Заохала и запричитала ночная птица, где-то в отдалении, то ли отправляясь на охоту, то ли отходя ко сну, громко вздохнул туджан. Мелкий дождик усилился, и его монотонный шум поглотил все остальные звуки. Поудобнее перехватив карабин, я продолжал обход тента, под которым спали участники нашей экспедиции. Сегодня нам с ночлегом повезло — тент установлен на вершине невысокого холма, а холм в здешних болотах такая же редкость, как оазис в пустыне.
Мои товарищи спят вповалку — в пропотевших комбинезонах, в тяжелых штормовках, впитавших в себя душную влагу болот и специфический запах тины. Изредка они ворочаются, вскрикивают и постанывают. Даже Валентин сегодня спит беспокойно, хотя он-то привык к кочевой жизни и переходы в двадцать-тридцать километров в день для него дело обычное. После исчезновения Пахито ему придется взять на себя роль проводника и показать, чему он успел научиться за годы скитаний по лесам. Правда, здесь не обычный лес…
Валентина я знаю со школьной скамьи, однако после того, как он окончательно бросил малевать пейзажи и рекламные вывески и ушел со своим дядюшкой на поиски Мертвых городов, видеть его мне доводилось нечасто. Внезапно появляясь, он обычно учинял несколько грандиозных скандалов в лучших кабаках города, а потом, поистратившись, перебирался к «Робину» и, обзаведясь какой-нибудь сомнительной подружкой, ложился на дно до полного оскудения кошелька.
Он любил прихвастнуть своей удачливостью и слыл докой по части поиска Мертвых городов, но, кажется, занятие это было не слишком прибыльным. Во всяком случае, когда я предложил ему бросить валять дурака и отправиться на розыски Станции, он согласился без колебаний: «Если найдется чудак, который оплатит снаряжение и все остальное, то за мной дело не станет». И «чудак» нашелся…
Под ногами у меня зашуршало, и я торопливо шагнул в сторону — здешние болота кишат змеями. Раньше я был уверен, что эти твари предпочитают сухие места, но здесь их и в воде сколько угодно. Батиста Викаура, тот самый «чудак», который взял на себя расходы, связанные с организацией нашей экспедиции, относит местные виды змей к неядовитым, но он же и предложил первым делом выжечь на месте стоянки всю траву, хотя устал не меньше нашего, а в такой сырости даже обыкновенный костер развести — задача не из легких. Десто Рейнброд, боящийся змей больше, чем насмешек, не поленился обнести брезент веревкой, собрав у нас все имеющиеся запасы, — он слышал, что такое препятствие им не одолеть. Сомневаюсь в действенности этой меры. Десто, впрочем, и сам не был уверен на все сто, иначе он не залез бы на середину брезентовой подстилки, предоставив другим ютиться по краю.
На такое скопище змей мы впервые наткнулись сегодня во второй половине дня, и это произвело на моих товарищей столь сильное впечатление, что они почти не обратили внимания на исчезновение Пахито: сбежал проводник — скверно, конечно, но ничего страшного. Тем более что рюкзак с приборами он не утащил, а до Станции, по нашим расчетам, осталось два-три дня пути. Только Валентин расстроился — как-никак Пахито мы наняли по его рекомендации.
Меня, однако, бегство проводника встревожило не на шутку. Ему были нужны деньги, и все же он ушел, не потребовав плату за услуги. Большая часть пути пройдена, и поворачивать назад бессмысленно — на наш взгляд, по крайней мере, — а он сбежал. Исчез во время привала, когда всех нас сморила дрема. Но что толкнуло его на это? Уж не разговор ли о Станции? Кажется, со дня выступления мы впервые так много о ней говорили…
Пробираясь от одного безлистного, сгнившего на корню дерева к другому, завершаю обход. Хочется спать, но в голову лезут мысли о Пахито. Я нахожу незанятый участок брезента и присаживаюсь, сжав карабин коленями. Душно. Влажный комбинезон липнет к спине. Ноги гудят. Все мы к концу дня устаем до судорог, но ведь Пахито не из тех, кто боится набить мозоль, — все-таки один из лучших проводников, по аттестации Валентина. Да и трудности пути — это только для нас, городских, трудности, а для него… Почему же тогда он сбежал?..
Батиста Викаура
— А вас, уважаемый Викаура, я попрошу идти замыкающим, — обратился ко мне Валентин, когда с завтраком было покончено.
— Охотно, — согласился я, и мы обменялись понимающими взглядами.
Мы с ним вообще прекрасно понимали друг друга — рыбак рыбака… Остальные — физики. То есть то, что физики, это как раз не важно, я и сам бывший врач, бывший летчик, бывший… Вот именно, что бывший, а они — настоящие, и главное — горожане.
Взять хотя бы Александеро, идеолога и вдохновителя этой прогулки, — уж на что крепкий мужчина, и тот к вечеру бредет, как слепой слон: видно, нечасто ему приходилось иметь дело с рюкзаками. А с двумя, как в настоящем походе — один на спине, другой на груди, — он вообще первый раз идет. Сила духа — вещь прекрасная, но вот если бы к ней еще и походную сноровку, тогда…
Про Рейнброда и говорить нечего — этот паркетный лев только в обществе дам хорошо себя чувствует. Интересно, что за рыбку он хочет в этой мутной водице выловить? Зачем он меня с Эрнестом свел — понятно: нашел дурака, у которого кошелек тугой, и решил его нуждающемуся приятелю уступить, — но сам-то зачем пошел? Плохо ему, что ли, отпуск на курорте провести? Или от жены сбежал? Или шаркуны да лысаки из столичного света надоели? Впрочем, что ж, могут и надоесть. Но все же на здешние болота я бы менять их не стал… Если честно, шагать по ним — не слишком большое удовольствие. Здесь почти так же мерзко, как в Масандармских топях, только там еще и радиация. Земля бурая, с красноватыми блестками и даже в самых сухих местах под ногами хлюпает. И деревья странные — гнилые да увечные, живых почти нет. И еще запах… Знакомый такой, недобрый запах…
— А-а-а! — Даниэль шарахнулся вправо, бросился бежать, оступился и рухнул под тяжестью двух рюкзаков.
Рейнброд, шедший впереди, обернулся, махнул мне рукой, скинул свои рюкзаки и поспешил к Даниэлю.
Пока он осматривал пострадавшего и приводил его в чувство, я с карабином на изготовку рыскал вокруг, но ничего подозрительного не обнаружил. Все было спокойно, я бы даже сказал, на удивление тихо и мирно, однако что-то меня все же тревожило…
— Ну, как Даниэль? — спросил я, подходя к Десто.
Тот пожал плечами, а Даниэль слабым голосом проговорил:
— Там эти… с крыльями… перепончатые…
Десто Рейнброд с тревогой посмотрел по сторонам, и тут я понял — запах! Запах меня беспокоит!
— Позови остальных. Где-то здесь должны быть багровые лишайники. Это они вызывают галлюцинации. Даниэль, дыши через платок, — скомандовал я и начал распаковывать рюкзак, чтобы достать респираторы. Видал я «мешков», но такого мне еще встречать не доводилось. В яслях бы ему, в младшей группе, сидеть, а не по болотам с мужиками шастать. Сначала-то все вперед рвался, а теперь и сзади еле ползет, и на лице вместо обычной улыбки маска мировой скорби застыла.
Даниэль пробормотал что-то невнятное и закрыл лицо протянутым мною платком.
— Это опасно?
— С респираторами нет. К тому же испарения эти действуют избирательно.
— Э-э-эй! — позвал Рейнброд ушедших вперед членов нашей группы и поднял мой лежавший на рюкзаке карабин.
— Положи.
— Что?
— Оставь в покое оружие.
Десто посмотрел на меня как на ненормального, но карабин отложил в сторону. Можно было бы объяснить ему, что в Масандармских топях мы чуть не перестреляли друг друга из-за этих галлюцинаций, но начнутся ненужные расспросы… А вот откуда здесь лишайники эти, хотел бы я знать, — ведь радиации-то нету!
Если бы здесь была радиация, я бы и не подумал вкладывать деньги в это сомнительное предприятие, тем паче принимать в нем личное участие. Я и так уже нахватался рентген за последние годы. Собственно, из-за этого я и отказался сотрудничать с Ольгердом Янсоном и очутился в Порт-Андебаре, где и услышал про Мертвые города. Говорят, во время последней войны тут было использовано какое-то неизвестное оружие, и в результате города Северо-Востока сохранились совершенно целыми, хотя и полностью обезлюдели, причем никаких следов радиации обнаружено не было. Естественно, я решил проверить слухи и познакомился с Десто Рейнбродом, референтом по науке мэра Порт-Андебары.
Разговаривать о Мертвых городах он, правда, решительно отказался, сославшись на то, что правительство Тристогомы еще тридцать лет назад, то есть сразу после войны, наложило запрет на их посещение и до сих пор его не отменило.
— Да вам эти Мертвые города и ни к чему, — продолжал он, глядя на меня, как гурман на пирог с соловьиными язычками. — Я сведу вас с людьми, которые заняты подготовкой к более интересному и прибыльному делу. — И, заметив мои колебания, подмигнул и добавил: — Кстати, один из них — специалист по Мертвым городам, и, если сочтет нужным, удовлетворит ваше любопытство.
Дополнение это как-то не вязалось с его предыдущим заявлением, касающимся посещения Мертвых городов, но я смолчал, решив уточнить все на месте. Кажется, именно этого Рейнброд и добивался. Во всяком случае он тут же пригласил меня на встречу со своими приятелями в кафе «У Робина».
После того как я поучаствовал в подъеме четырехзвездного «Дисмута», мне приходилось ввязываться в разного рода аферы, так что пламенная речь и туманные пророчества Эрнеста впечатления на меня не произвели. Гораздо больше заинтересовал меня сам Эрнест. Сидя в третьесортной кафешке, человек этот излагал свои бредовые планы экономической и политической перестройки жизни страны и Планеты в целом на основе разработки какой-то Богом и людьми забытой Станции. Планы были ниже всякой критики, но в идеях, связанных со Станцией, какое-то рациональное зерно имелось. Эрнест производил впечатление человека, убежденного в своей правоте, однако не фанатика.
Если отбросить в сторону лирику и прожекты, суть рассказанного им сводилась к следующему. Несколько лет назад для проведения экспертизы Десто Рейнброд передал Эрнесту, одному из ведущих специалистов «Электроникал Сайч», кое-какие бумаги из секретных архивов Масенды. Изучая их, Александеро, знакомый с работами Анны Теодора Клозея Унга, с изумлением обнаружил, что последние годы жизни всемирно известный ученый провел в республике Пасси, где, пользуясь особой благосклонностью президента Масенды, принимал активное участие в строительстве Станции — того самого Большого Ковша, теоретическая возможность создания которого была рассмотрена им в одном из его фундаментальных трудов.
Кроме того, что Станция эта возведена была, чтобы черпать энергию из космоса, я, сказать по правде, мало что понял, но звучал рассказ Эрнеста убедительно, поскольку он снабдил его ссылками на соответствующие документы, выписками и цитатами. Впрочем, я поверил бы ему и без этого.
Подкупила меня не квазинаучная речь и не собранные Эрнестом материалы, а внутренняя убежденность его в своей правоте. Ну и, пожалуй, масштабность замысла: агрегат, вырабатывающий энергию фактически из ничего, — это вам не заброшенные города — дело солидное.
Единственное, что меня удивляло, — это отсутствие какой бы то ни было заинтересованности правительства Тристогомы в розысках упомянутой Станции. Из документов следовало, что находится она на территории бывших северных провинций республики Пасси, аннексированной в ходе последней войны, и потому именно от тристогомского правительства следовало бы ожидать каких-то инициатив. Хотя… Если кругом разруха и руки не доходят даже до Мертвых городов, эвакуация которых сулит реальные прибыли, то на поиски какой-то полумифической Станции средств и подавно не найти.
Десто Рейнброд
Интересный тип этот Батиста Викаура! Все простачком прикидывается, а нет-нет да и проявит себя. «Багровые лишайники» — надо же! «Я турист — любитель экзотики», — хороша экзотика, если, чтобы ею насладиться, надо респиратор надевать! Да и с карабином он ловко обращается, привычно, как мусорщик с метлой.
Нет, милый мой, никакой ты не турист. Понагляделся я во время торжественных приемов на туристов — золотые зубы, сигара, светлый костюмчик и прозрачный взгляд. А во взгляде пренебрежение: «Это и есть знаменитая Тристогома-победительница?» Конечно, им, приехавшим с другого материка, из далеких благополучных стран, положено смотреть на нас как на дикарей. А почему, спрашивается? Потому что у них хватило ума не только сделать оружие, но и сохранить мир с соседями. А оружие нам продать — играйте, дети.
И экспансивные дети с горячей южной кровью начали играть. От трех стран только названия остались, две, после выплаты контрибуций, перешли на обработку земли деревянными плугами, а шестая — победительница, потеряв треть населения, фактически превратилась в колонию…
— Десто, тебе плохо?
— Нет-нет, все в порядке.
Удивительно неудобная штука этот респиратор. Дышать в нем трудно, чтобы слово сказать — снимать надо, а уж вид у меня в нем — «подвиньтесь, девочки». И так идти невозможно — все мышцы болят, а тут еще этот намордник… Самое время Даниэлю спрашивать: «Тебе плохо?» Плохо! Мне уже много дней плохо, да и кому в этих болотах хорошо? Разве что туджанам?..
О Господи, опять он! Ну можно ли быть таким раззявой? Сколько же раз уже он меня проклял за то, что я его с собой потащил? Но что было делать? Я же администратор, популяризатор — одним словом, интриган и очковтиратель. Доклады о научных достижениях делать — это пожалуйста, но на Станции-то, если она действительно существует, — там же работать надо. А Эрнест — дядя крутой и слегка чокнутый, так что вполне может мою нынешнюю близорукость и безголовость как предательство расценить. Вот тут-то, Даниэлюшка, ты и продемонстрируешь, на что способен. Ты только дошагай, добреди до этой чудо-Станции, а не сможешь, так скажи — на руках понесу. Ты же целого института стоишь, и Эрнест не сможет этого не оценить. Посмотрит на золотые твои руки, на алмазную твою голову сердитый дядя Эрнест — и простит старинного приятеля. И поделится с ним лаврами по-братски.
Нам бы только толчок, а там мы рванем — не догонишь. Вспоминайте нас в Порт-Андебаре, пишите письма в Столицу. Мы с Даниэлюшкой не то что горы — материки своротим. Только бы на Станции хоть что-нибудь оказалось, а там уж я шум на весь свет подниму. Такую сенсацию изготовлю — только держись! Доклады, газеты, пресс-конференции… «Патриоты родины и науки в дебрях Юго-Запада» — а? «Тайна Анны Теодора Клозея Унга» — звучит! Ой как коллеги локти себе изгрызут!..
Ну а если и нет никакой Станции — кто в проигрыше? «Ходил, знаете ли, с приятелями на Юго-Запад — надоело дома сидеть, бумаги на службе подписывать. Устал от рутины». Да после такого заявления, особенно к месту и этак невзначай сделанного, все жены городской профессуры мои. Да что там пудреные эти мартышки, даже… Тс-с-с… Все это будет, будет, но для этого надо вернуться. А для того чтобы вернуться, надо намордник носить, Викауру слушаться — он зря не скажет. И по сторонам невредно посматривать, и внимательно. Место здесь не слишком противное — не то что вчерашняя трясина, но все же запросто сгинуть можно.
Ах, как обрадуется моя ненаглядная женушка, чопорная кобыла моя Антуанетта! Как будет она ухмыляться, нос свой облезлый пудрить с таким видом, будто утирает горючие слезы по горячо любимому супругу! Но нет, ради ее же блага я не доставлю ей такого удовольствия. Господи, да она же десять лет жизни потеряет, если не будет каждодневно вцепляться в меня из-за любого телефонного звонка, из-за любой секретарши, улыбнувшейся мне в мэрии! Видит Бог, есть и другие причины, и, право же, более важные, по которым ей следовало бы денно и нощно молиться за мое благополучное возвращение и заставлять Ирэн делать то же самое. Но глупые склочные бабы не видят своей выгоды, не ценят своего мужа и отца, кормильца и благодетеля… И зря не ценят…
Хильмо Метехинк
Патрон шутит, что змеи в воде не кусаются по двум причинам. Во-первых, потому что боятся захлебнуться и утонуть, а во-вторых, потому что опасаются смыть с зубов яд. Мне нравится, когда Патрон шутит. Раз шутит, значит, еще не скоро выдохнется. Я знал, что он слаломист, наездник и яхтсмен, но спорт — это одно, а болота — другое. Однако держится он молодцом.
Непонятно только, зачем ему было идти со мной. Что я, один с этими шестерыми не справлюсь? Были и посложнее дела. Мог бы со мной Пекаря или Виста послать, а сам-то зачем потащился? Не доверяет? Тогда бы тем более не пошел. И не послал бы даже, а как с Красавчиком — фьють и нету. Кто знает, где Красавчик? Никто не знает.
Нет, тут что-то похитрее. Или у этой группы какие-то документы есть, которыми Патрон завладеть хочет, либо… Либо от того, уберем мы их или нет, зависит жизнь Патрона. Но это вряд ли. Бывали случаи, что он на волоске висел и все равно сам на дело не шел — других посылал. Нет, не могу я его нынешних действий понять… Особенно после вчерашнего. После того как он сказал: «Если со мной что-нибудь случится, приказ остается в силе: этих пятерых и проводника ты должен убить. Как только увидишь. Сразу. Снаряжение, документы и все остальное — сжечь».
…Мы шли по колено в грязной, словно тухлой воде с плавающей на поверхности цветущей тиной. Я впереди, Патрон сзади. Время от времени почва уходила из-под ног, мы по пояс проваливались в невидимые ямы, скользили, падали, поднимались и снова шли. Сквозь непрерывный дождь, бульканье и плеск, резкое кваканье и всхлипы неизвестных болотных жителей. Нам казалось, что мы идем быстро, хотя на самом деле барахтались и ковыляли, едва ли делая более двух километров в час.
Когда почва повышалась, идти становилось еще труднее — путь нам преграждали заросли кустарника, обдирающего лицо и руки. Будто живой, цеплялся он за рюкзаки и комбинезоны, тормозя наше и без того медленное продвижение вперед.
Патрону, шедшему по моим следам, было легче, и периодически он подбадривал меня сиплым шепотом:
— А ну-ка, Хильмо, наддай, докажи, что зря тебя окрестили Дохлым Псом! Покажи, как ты умеешь ходить, Скверный Мальчик! Это же не похоронная процессия, а веселый пикник!
Я едва сдерживался, чтобы не обругать его.
Мы начали подниматься на очередную возвышенность, когда до меня неожиданно донесся крик Патрона. Я обернулся, поискал его взглядом — никого. Скинул рюкзак и бросился назад. У подножия холма, чуть правее места, где я поднимался, раскинулась топь, прикрытая бледно-зеленым ковром мха. Если Патрон оступился и попал туда…
Тонкая пленка мха была разорвана, и коричневая вода плескалась под руками Патрона. Без рюкзака он, вероятно, выбрался бы на твердое место, а так лишь отчаянно бултыхался, все больше проваливаясь в глубину. Чтобы удержаться на поверхности, он барахтался изо всех сил, но бурая жижа неотвратимо его затягивала. Судорожными движениями он лишь мешал себе, приближая свой конец.
Искать слегу было некогда, бежать за рюкзаком, в котором лежали веревки, — тем более. Я отстегнул от комбинезона куртку, привязал к брючному ремню, присоединил ремень от автомата и метнул автомат Патрону. Сделано это было вовремя — он уже начал отплевываться грязью, когда автомат упал рядом с его головой.
Патрон вцепился в импровизированный ремень, я слегка потянул его, потом рванул на себя что было сил — тщетно.
— Возьми ремень в зубы и сбрось рюкзак!
Извиваясь и отхаркиваясь грязью, Патрон последовал моему совету.
Я рвал и тянул его на себя, куртка трещала в моих руках, но каждый рывок освобождал тело Патрона из объятий болота лишь на один-два сантиметра.
— Это не проспект, надо и под ноги смотреть! — проворчал я, когда Патрон наконец оказался на твердой земле.
Лицо у него было меловое, а губы так крепко стиснуты, будто он поклялся не произнести в оставшуюся часть жизни ни одного слова.
— Чего это вас в топь потянуло? — продолжал я ворчать, отстегивая от пояса флягу.
— Змеи, — разжал зубы Патрон и мотнул головой в сторону.
Я проследил за его взглядом и невольно вздрогнул — две гигантские змеи оплелись вокруг невысокого куста и следили за нами холодными немигающими глазами. В первый момент мне показалось, что там не две, а два десятка змей — такими они были длинными. Голубоватые тела их, отсвечивающие металлом, по толщине не уступали бревнам. Немудрено, что при виде такой мерзости Патрон шарахнулся в сторону.
Змеи, однако, не предпринимали никаких попыток напасть на нас, и, когда первая оторопь прошла, мы, не сводя глаз с жутких тварей, стали подниматься на холм. Не знаю, как Патрона, а меня больше всего угнетало сознание собственного бессилия. Свой автомат Патрон при падении утопил, мой был забит тиной, и, главное, у меня не было уверенности, что пули, даже разрывные, остановят этих старших сестер анаконды, вздумай они броситься на нас. Я впервые ощутил, что поход наш очень далек от загородной прогулки и здорово отличается от тех дел, которыми мне приходилось заниматься раньше.
Патрон, постоянно оглядываясь, не отставал от меня ни на шаг, буквально наступая на пятки. Без рюкзака и автомата ему было не по себе.
Мысль о том, что пикник наш может закончиться совсем не так весело, как нам бы хотелось, видимо, посетила и его, потому что, когда мы отошли на значительное расстояние от змеиной топи и устроили привал, он сказал мне те самые слова о приказе, который я должен выполнить в любом случае. Но если уж такой человек, как Патрон, говорит, что дело надо довести до конца даже в случае его смерти, тут не только задуматься — задрожать впору. По всему видать — ставка нешуточная.
Насколько я знаю Патрона, больше всего он ценит свое общественное положение и собственную жизнь. Так ради чего он мог поступиться, хотя бы временно, первым и рисковать вторым? Не могу себе представить.
Даниэль Сале
Выстрел прозвучал неуверенно, словно растворился в дожде. Я вздрогнул — никак не могу побороть в себе отвращения к оружию. Вот так же я вздрагивал, проходя мимо тиров, в большом количестве расплодившихся за последние годы. Мне повезло: мое поколение родилось после войны, и при звуке выстрела даже самые нервные, вроде меня, только вздрагивают и отворачиваются. Те, кто воевал и остался жив, реагируют иначе. Помню, какой-то оборванец с протезом вместо ноги вырвал у прилично одетого юнца пневматическое ружье и принялся колотить им владельца открытого летнего тира, задыхаясь и выкрикивая: «По матерям учишь щенков стрелять! Кровью торгуешь, гнида! Убью-у-у!»
Карабины есть только у Валентина и Батисты, и стреляют они редко. Валентин — потому что привык кормиться лесом и без нужды никакую тварь лишать жизни не будет, а Батиста… Батиста, наверное, помнит еще тяжкий гул бомбардировщиков и атомное зарево, полыхающее во весь горизонт. Он не признается, но кое по каким словечкам я догадался, что он с Севера. И не с другого материка, а с нашего.
— Что там такое? — спрашивает Эрнест, любящий стрельбу не больше моего.
— Так, показалось, — говорит Валентин хмуро. Всматривается в просветы между сине-зелеными хвощами, вскидывает карабин на плечо и снова шагает вперед. И опять под ногами у него чавкает и плещется темная вода.
Один за другим скрываются в серой пелене дождя Валентин, Эрнест, Десто. Я медлю, и тут же раздается окрик Батисты:
— Даниэль, не спи — увязнешь!
Я выдираю ноги из болота и шагаю вперед.
Наверно, Батиста хороший человек: у него ясные глаза. Но с тех пор, как он стал замыкающим, я его почти возненавидел. Он идет следом за мной как тень, как живой укор моей физической неподготовленности к подобного рода похождениям. Ни разу еще он не обругал меня, однако остроумие свое оттачивает на мне постоянно. Вот и сейчас, кажется, говорит что-то про мою нефункциональную долгоногость. Но мне не до него. Бреду как во сне, придерживаясь за высокие, в два человеческих роста, хвощи, переваливаясь с кочки на кочку, как автомобиль с пропоротыми скатами.
— О, черт!
— Что с тобой?
— Ау-ва-ва! — Я извиваюсь, как червяк на углях, — на шее у меня шевелится что-то мокрое и холодное.
— Стой! — Батиста извлекает из моего капюшона большую — размером с грейпфрут — пятнистую лягушку. Желто-зеленая пакость — фу!
— Откуда это?
— С хвоща, — говорит Батиста, сует эту тварь мне под нос и смеется придурковатым смехом. Ему смешно! А мне плакать хочется. В голос рыдать! Несчастный я человек. Обязательно со мной какие-то истории приключаются. Не с кем-нибудь, а именно со мной.
— Выкинь ты ее! — Я отталкиваю руку Батисты.
— Да ты гляди, какая прелесть! И ведь любовь с первого взгляда — всех пропустила, а при виде тебя не удержалась — спрыгнула для знакомства.
— Дрянь древесная! Это потому, что я за хвощи руками хватался. — Я вытираю шею платком и собираюсь пожаловаться Батисте на судьбу — все легче, когда поплачешься, но в этот момент где-то впереди громко ухает. Еще и еще раз.
— Кажется, взрывают что-то?
Улыбка медленно сползает с лица Батисты.
— Ну-ка, догоним остальных.
Валентин, Эрнест и Десто стоят кружком и прислушиваются. Теперь мне совершенно ясно, что это взрывы. Они следуют один за другим, цепочкой идут с востока на запад. Не так уж далеко от нас. Земля под ногами вздрагивает от толчков, с хвощей начинают падать крупные капли воды вперемежку со слизняками, и я поспешно надвигаю на голову капюшон.
— Что бы это могло быть? — растерянно спрашивает Десто, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Странно, я думал, здесь уже взорвали все, что только можно. Да и жилья тут нет, а работы проводить некому и незачем, — говорит Эрнест и лезет в планшет за картой.
Карту эту каждый из нас помнит наизусть. И не только потому, что мы часто рассматриваем ее, чтобы выбрать наикратчайший и наиболее безопасный путь, но и потому, что каждый, за исключением, может быть, Батисты, принимал участие в ее составлении. Ведь первоначально у нас была только топографическая съемка пятидесятилетней давности и более чем туманные выписки из архивных документов республики Пасси.
Эрнест водит пальцем по обернутой в пластик бумаге, хотя и без того известно, что никакого жилья здесь не было и работ в наше время, по имеющимся у нас сведениям, не ведется. Эрнест недоуменно пожимает плечами, и тогда Батиста говорит:
— Это не взрывные работы — это бомбежка.
Наши начинают спорить и делиться своими догадками, а я, как самый молодой и непутевый участник экспедиции, стою в сторонке и помалкиваю, поглядываю на Десто, с которого здешние болота уже успели содрать лоск.
Если бы у меня не было собственного интереса, я бы никогда не отправился с ним на поиски Станции. Он небось думает, что я как самый последний олух так и буду вечно таскать для него каштаны из огня. Неплохо устроился — неизвестный мальчик пишет для него ученые статьи, а он на них, как тесто на дрожжах, пухнет. Но зря мой светский лев обольщается — кормится он моими мозгами лишь до тех пор, пока мне это выгодно. Как только я закончу вычисление временных параметров, нужен он мне будет, как дырявый башмак.
В принципе работа почти завершена, и я мог бы уже сейчас послать Десто подальше. Именно это я и собирался сделать, когда он предложил мне отправиться на Станцию. Нил Иверлюн, мой университетский наставник, настойчиво и уже не в первый раз приглашал меня в Столицу, а женитьба на Меллине позволила бы на первых порах хотя бы устроиться там с комфортом. Сама девчонка давно ждет, да и родители ее намекают… Однако у меня, к счастью, хватило ума согласиться выслушать Эрнеста, и речь его сразу изменила мои планы. Шутка ли — представился уникальный случай ознакомиться с последней практической работой Анны Теодора Клозея Унга — моего учителя, правда заочного, и кумира.
Унг одним из первых занялся проблемами создания искусственного мозга и разработкой программ для супермозга. Ему принадлежала гениальная мысль об инерционности Истории, выраженная языком математических формул и ставшая теоретической базой для всех последующих изысканий в этой области. Иногда мне кажется, что, продолжай Унг работать в прежнем направлении, мы бы уже могли совершать хронопроколы, упоминания о возможности осуществления которых имеются в его работах того периода. Но он неожиданно увлекся теорией Николая Козырева. Того самого астронома, который в середине прошлого века выдвинул гипотезу о возможности вулканической деятельности на Луне, поскольку Луна и Земля представляют собой причинно-следственную пару и последняя подкачивает свой естественный спутник энергией через время.
Исследования Унга блестяще подтвердили предположения Козырева о четырехмерности материального мира, доказав, что время действительно является необходимой составной частью всех процессов во Вселенной, более того, главной движущей силой всего происходящего, так как все процессы в природе идут либо с выделением, либо с поглощением времени. С хроно-пространственными постулатами Унга знаком каждый мало-мальски грамотный физик, однако до беседы с Эрнестом я и не предполагал, что положение его об искривлении пространственно-временного континуума, возникающем вокруг причинно-следственной пары, нашли свое практическое воплощение в Большом Ковше. Этим-то Большим Ковшом, энергетическим насосом, и является, судя по документам, представленным Эрнестом, строго засекреченная в свое время правительством Масенды Станция, к которой мы направляемся.
— Даниэль! Даниэль, ты спишь, что ли?
Батиста тряхнул меня за плечо, и я с раскаянием обнаружил, что, кажется, опять не к месту задумался.
Валентин
Больше всего меня, пожалуй, раздражает дождь: он то перестает, то снова начинает накрапывать, и так по десять раз на дню. От него не спасает ни плащ, ни якобы водоотталкивающий комбинезон. Влага всюду. Мы мокрые с головы до пят: капюшоны, высокие сапоги — все бесполезно. Это не лес — это ад, сюда надо ссылать преступников и военных. А ведь когда-то здесь росли пальмы, цвели орхидеи, между переплетениями лиан порхали большие пестрые бабочки. Как могло все это превратиться в болота? Видал я сельву, изуродованную ядерными взрывами, сожженную, перепаханную снарядами, видал радиоактивные пустыни и солончаковые пустоши, но такой мерзости видеть не доводилось. Разве что в Мертвых городах, да и то нечасто…
Я вскинул карабин и нажал на спуск. Жирно колышущийся, похожий на медузу паук словно взорвался — брызнул гнойной жижей во все стороны. А белесая паутина так и осталась сиротливо качаться между черных корявых стволов. Будто гигантская снежинка.
Недостойно охотника без необходимости стрелять по живому, однако после случая с лягушкой приходится быть начеку. У Даниэля шея вздулась — не повернуть — и такого малинового цвета стала, что смотреть страшно. А Батиста с рукой мучается. Такая вот здесь живность водится — обычная древесная лягушка, а слизь у нее какая-то ядовитая, оказывается.
Деревца вокруг тянутся кверху, как живые, и кочки за собой тянут. Жарко, душно. Влажный воздух, кажется, можно ножом, как желе, резать, как кисель, по кружкам разливать.
Да… Знал бы, трижды подумал, прежде чем идти сюда. Мокрицы, лягушки ядовитые, змеи, мошкара проклятая, мхи ненормальные — а все почему? Ну, предположим, плотины на Таноэ — Светлой реке во время войны разрушили, затопило здесь все. Но ведь живность-то такой уродливой от воды стать не может! А здесь прямо-таки заповедник уродов и аномалий — одни туджаны чего стоят. Хорошо хоть мы на их гнездовище ни разу не вышли.
Не зря, ох не зря Пахито сбежал. Как узнал поточнее, куда мы идем, так и рванул в родную деревню — ищи его свищи. Нечистое место — вроде Мертвых городов, а то еще и похуже — туда хоть вездеходом можно добраться. Впрочем, что вездеход? Народ-то большей частью не по дороге, а в самих городах мрет. И не столько мрет, сколько с ума сходит, — страшное дело. Кто поглубже на Запад заберется — от жадности или по незнанию, — считай, пропал. Потому правительство и делает вид, будто и нет этих городов вовсе, — столько экспедиций уже пропало, что новые посылать — себе дороже. Хотя, кто знает — запросто может статься, что предыдущие экспедиции мародеры порешили. С Мертвыми городами тут ведь в чем сложность? Мало добром в них разжиться — надо еще и от всяких напастей уберечься, и чтобы на обратном пути в Порт-Андебару эти мерзавцы не подкараулили и на все добытое лапу не наложили. Думал, хоть здесь этих тварей нету, а выходит, и сюда добрались.
Ну, предположим, пронюхали они о нашем походе — тайны мы из него не делали, но зачем им на нас бомбы сбрасывать? Какая им в нашей смерти корысть? Разве что намереваются они Станцию в собственных интересах использовать. Возможно такое? Вполне. Потому, значит, и бомбят… Прямо скажем, не от большого ума — в таком-то тумане да мороке, который эти топи мерзостные выделяют, они скорее вертолет свой угробят, чем нас отыщут.
Да-а-а… Давненько не приходилось мне слышать звуки бомбежки. С раннего детства, пожалуй, — с тех пор, как нас запихивали и заталкивали в набитые до отказа эвакуационные составы. Только детей. Мы не то что сидеть — стоять не могли, дышали по очереди, а в вагоны затискивали все новых и новых пацанов и девчонок. Отрывали от матерей, не обращая внимания на писк и плач, и пихали, пихали, пихали… Лишь бы спасти. А на станции уже рвались бомбы, чадящим факелом горела водокачка и захлебывались истошным лаем зенитные установки…
Между деревьями мелькнуло что-то огненно-красное, я вскинул карабин. Сделал несколько шагов вперед — красный предмет не двигался. А еще через несколько шагов я смог его рассмотреть.
На треть увязнув в грязи, передо мной лежала гигантская колбасина, окрашенная яркими бело-алыми поперечными полосами. Рядом висел зацепившийся за дерево парашют. Я обернулся и позвал Эрнеста. Он подошел и остановился рядом, вглядываясь в пеструю «колбасу».
— С вертолета сбросили?
Я кивнул.
— Думаешь, к Станции еще одна группа идет?
— Зачем же тогда этот район бомбят? Может, это ловушка?
— Какая? — не понял Эрнест.
— Мы начнем распаковывать этот тюк, а там мина. Говорят, во время войны такие случаи бывали.
Подошли остальные.
— Так что, пройдем мимо?
— Погодите, дайте я посмотрю, — вызвался Батиста.
— Куда ты со своей рукой!
— Ничего, я в этом разбираюсь, — отмахнулся он от наших возражений и двинулся к «колбасе», размерами превосходящей легковую автомашину. Обошел ее со всех сторон, вернулся к нам. — Помогите снять рюкзак. Спасибо. Теперь отойдите подальше. Думаю, ничего опасного нет, но все же…
Эрнест сделал нам знак рукой — отойдем. А про себя, наверно, подумал: «Батиста не физик, его не так жалко, если что. Он свою миссию выполнил». Эрнест стал жестоким, ну, может быть, не жестоким, но жестким. Я раньше не предполагал, что он может быть таким. Неужели ему так необходима эта Станция? Впрочем, конечно, необходима. После того как от него ушла Катрин и увезла сына, смысл его жизни сконцентрировался на том, чтобы найти Станцию. Она все оправдает, она докажет, что все его хождения по инстанциям — не прихоть, не мания умалишенного. Что как раз те, кто не верил ему, и есть настоящие сумасшедшие, а мы, уверовавшие, — благодетели рода человеческого…
— Идите сюда, взгляните, что нам небесные покровители послали, — позвал нас Батиста, демонстрируя содержимое «колбасы».
На пестрой ткани аккуратно были разложены: надувная палатка-плот, два автомата, жестянки с патронами, ящик с гранатами, несколько ящиков консервов, тюк одежды и еще целая куча различных коробов и коробочек.
— Н-да… — растерянно протянул Эрнест и повернулся ко мне. — Ну и что ты по этому поводу скажешь?
— А что говорить? Если бы мои друзья оказались в этих местах и я мог бы отправить им посылку, содержимое ее было бы точно таким же.
Бруно Санчес
Мы с Хильмо работали как каторжные, однако на изготовление плота у нас ушло часа два. Плот вышел так себе — не зря Хильмо дал ему пышное название «Мечта самоубийцы». Приличных деревьев вокруг не нашлось, и мы вынуждены были ограничиться тем, что положили два слоя жердей один на другой, связали их веревками и накрыли брезентом. Мы надеялись, что овраг будет небольшим, и весел делать не стали, да и не из чего было их делать. Выбрали две жерди поровнее для шестов и двинулись в путь.
Сначала все шло благополучно, если не считать того, что плот под нашей тяжестью опустился и плыли мы, стоя по колено в воде. Управлять «Мечтой самоубийцы» оказалось гораздо сложнее, чем я ожидал. Мало того, что шесты часто не доставали дна — попадали в ямы и немалого труда стоило сохранять равновесие и удерживаться на ногах, приходилось еще и постоянно лавировать, чтобы не натолкнуться на торчащие из воды обломки сгнивших деревьев. Один раз Хильмо не успел вовремя свернуть, плот наш задрал левый передний угол и едва не встал вертикально. Как тут не пожалеешь об утопленном рюкзаке и о том, что ни одна из обещанных Шварцем посылок до нас так и не дошла. Впрочем, если бы можно было точно сориентироваться в этих Богом проклятых местах, то и в походе нашем нужды бы не было — высадились бы прямо на Станции — и все дела.
— Осторожно!
Трухлявый ствол упал в метре от плота, обдав нас фонтаном брызг.
Стоячие деревья стали попадаться чаще. Плохо то, что они сплошь трухлявые и рушатся при малейшем толчке, причем изнутри кишат отвратительного вида насекомыми, которые принимают наш плот за спасательное судно.
Плывем мы медленно, и все же разрыв между нами и группой Александеро должен был уже значительно сократиться. Если, конечно, они пошли в обход — а чего ради им напролом переть? Расчеты эти справедливы, правда, лишь при том условии, что я правильно определил местонахождение Станции. Но условие это можно считать соблюденным — если уж я с целым штатом специалистов ошибся, то Александеро ошибся наверняка и раньше нас ему на Станцию не попасть.
— Патрон, внимание!
Я поднял голову. Плывем почти час, а противоположного берега все не видно — ничего себе овражек!
— В чем дело?
— Посмотрите назад!
Позади плота, слева и справа, покачивались на воде несколько темных толстых бревен.
— Туджаны. А ну-ка поднажмем!
Я не стал возражать, хотя туджаны, которые изредка попадались нам на глаза, казались мне довольно неуклюжими и миролюбивыми тварями.
Несколько минут мы молча толкали плот вперед.
— Отстали? — спросил Хильмо, наваливаясь на шест всем телом.
— Нет, движутся за нами.
Теперь позади было уже больше десятка «бревен», и они явно двигались за плотом.
Плыть стало легче — дно повышалось, начали попадаться крохотные островки, поросшие густым кустарником.
Усердно налегая на шесты, мы обошли один за другим несколько островов, и перед нами снова открылась чистая вода. Далеко впереди, сквозь дымку тумана, столь характерного для этих мест, угадывались очертания берега. Я уже решил, что туджаны остались позади, когда Хильмо крикнул, указывая вправо:
— Вон они! Целая армада!
Из-за островков выплывали темные туши туджанов.
— Может, причалим к островку, переждем? — предложил я. Выглядели туджаны угрожающе, и на твердой земле я бы чувствовал себя увереннее.
— Может, они не нападут, — с сомнением в голосе ответил Хильмо. — А если нападут, то лучше пробиваться к берегу. Слишком эти острова малы.
Островки действительно были маловаты, чтобы на них можно было отсидеться.
— Переходи вперед и старайся не терять скорость — я прикрою. — Хильмо перебросил автомат на грудь, открыл свой изрядно похудевший рюкзак и, вытащив остальные магазины, рассовал их по карманам комбинезона.
Мы поменялись местами и снова налегли на шесты.
Смотреть на Хильмо было приятно. Его широкая, коренастая фигура излучала уверенность в своих силах и готовность драться до последнего, и я еще раз убедился, что выбрал подходящего спутника. Последнее время он, правда, нет-нет да и сбивался на «ты», но это не режет мне слух. Бывают обстоятельства, когда этикетом можно и пренебречь.
Туджаны догоняли. Они шли словно загонщики — полукругом, и полузакрытые глазки их тускло поблескивали желтым огнем. Сомнений в том, что они хотят напасть на нас, у меня лично не осталось.
Выглядят эти твари отвратительно, и я, признаться, до недавнего времени даже не слышал об их существовании, а услышав, не поверил бы. Хотя после войны столько мутантов развелось, что опытный человек любой небылице поверит, а сомневаться станет разве что такой домосед, как я.
В деревнях, стоящих у восточного края болот, этих тварей называют прыгающими крокодилами. Как они прыгают, я не видел и видеть не желаю, но внешне они действительно напоминают крокодилов, только задние ноги у них не кривые и короткие, а длинные и хорошо развитые. Уродливая морда этих тварей покрыта неровными шишковатыми наростами, которые расположены около самых глаз и порой мешают туджанам видеть. Кожа их напоминает кору старых деревьев — черную и шершавую на вид, покрытую то ли складками, то ли трещинами, в которых обитают маленькие серо-желтые жучки. Бр-р-р!
Я вздрогнул — за спиной коротко рявкнул автомат Скверного Мальчика. Пули защелкали по воде, и два ближайших туджана на мгновение замерли, словно натолкнулись на прозрачную стену. Плот вильнул в сторону, и мне пришлось на время забыть о Хильмо, туджанах и цели нашего похода, сосредоточив все внимание на управлении плотом. Сейчас только от моей ловкости зависело, будем ли мы жить. И не мы одни…
Что было потом, я помню отрывочно. Я изо всех сил толкал плот и не сразу заметил, что туджаны взяли нас в кольцо. Я крикнул Хильмо, предупреждая его об опасности, и он перенес огонь на тварей, преграждавших нам путь к берегу. Я видел, как пули входили в буро-зеленые шкуры туджанов, а они все продолжали плыть. Помнится, я пожалел, что на одном из привалов мы, чтобы облегчить рюкзаки, выкинули гранаты…
Я тянул и толкал плот, не давая ему ни на минуту остановиться, и все же мы двигались слишком медленно…
Не будь Скверный Мальчик превосходным стрелком, эти твари наверняка бы нас сожрали. Стоя в классической позе — левая нога вперед, туловище вполоборота, Хильмо не просто расстреливал нападающих — он бил их выборочно, словно прорубал просеку, всаживая в каждого не меньше десятка пуль. Он утратил вид лихого вояки и выглядел как человек, выполняющий тяжелую работу, требующую большого внимания и напряжения всех сил.
Когда расстояние между нами и туджанами сократилось до нескольких метров, а перед плотом образовалось окно чистой воды, Хильмо перебросил за спину автомат и схватился за шест.
Чудом проскочили мы между нападающими, кровь которых окрасила воду грязно-багровыми разводами, причем один успел-таки отхватить от моего шеста изрядный кусок — зубы у них страшные, а другого Хильмо пришлось скидывать с плота… Как бы то ни было, мы вырвались из кольца, но до берега было еще далеко, а туджаны уже снова выстроились полумесяцем. И тогда меня осенила гениальная мысль — я бросил шест и принялся развязывать рюкзак. Хильмо посмотрел на меня как на сумасшедшего и продолжал толкать плот вперед — к берегу.
Универсальное средство для разведения костра под дождем — не бог весть какое оружие, и все же огненная стена, отгородившая нас от туджанов, несколько минут нам подарила. Нам некогда было любоваться достигнутым эффектом, но, когда из огня вырвались, словно горящие катера, три первых туджана, на это, право же, стоило посмотреть.
А потом туджаны снова стали нас догонять, и снова мы толкали плот, а Хильмо время от времени брался за автомат и расстреливал наиболее ретивых преследователей…
Почему-то мы думали, что стоит нам выбраться на берег — и все кончится само собой, однако на суше положение наше ухудшилось — туджаны начали прыгать.
Наверно, это забавное зрелище, если смотреть на него со стороны, но когда в воздухе, прямо у тебя над головой, оказывается лязгающая зубами туша килограммов этак на триста, желание забавляться пропадает. Особенно если автомат один на двоих и патроны на исходе.
Мы бежали так быстро, как я не бегал никогда в жизни. Грудь разрывалась, ноги дрожали и деревенели. Земля, словно живая, всхлипывала, вздымалась и опадала под ногами. Временами я слышал за спиной грозный клекот автомата, и он казался мне райской музыкой — значит, есть еще патроны, значит, еще поживем…
Туджаны обходили нас то слева, то справа, и мы, соответственно, шарахались то вправо, то влево, не заботясь о направлении движения. Сначала мы мчались мимо редких трухлявых деревьев, потом мимо гигантских хвощей, потом продирались сквозь кустарник. Я был впереди, потом впереди оказался Хильмо, и я едва поспевал за ним.
А потом я упал. И надо мной стоял Скверный Мальчик с автоматом в руках и стрелял, стрелял, стрелял… Словно вколачивал гвозди. Стрелял уже не очередями, а одиночными, и отработанные гильзы шипели, падая в воду. И лес, казалось, насквозь был пропитан сладковатым запахом крови.
Кончились патроны, и мы снова бежали. По грязной, будто протухшей воде, по серому ковру мхов, по скользкой рыжей земле. Скользили, падали, вскакивали и снова бежали. Хильмо по пояс провалился в какую-то яму, и я, ругаясь последними словами, тянул и тащил его…
А потом все кончилось. Мы миновали какой-то особенно колючий кустарник и обнаружили, что туджаны прекратили преследование…
Была тишина и темнота. Полное блаженство сменилось страхом: если Шварц не выдержал и послал вертолет бомбить Станцию один раз, он запросто может сделать это и вторично. Но, спасшись от туджанов, попасть под бомбы милого дурака Шварца — это не просто глупо, а глупо до отвращения. Значит, надо идти. Быстро идти, быстро делать свое дело и быстро возвращаться.
Я поднялся с мокрой земли и легонько ткнул Хильмо носком сапога:
— Вставай, время не ждет.
Тело отчаянно болело, но надо было собраться с силами, надо было идти вперед.
Эрнест Александеро
Какое счастье выйти наконец-то из этих бесконечных болот на твердую землю и не видеть больше перед собой высокой жухлой травы с предательски яркими пятнами мха, прикрывающего промоины черной воды, мертвенно-бледных хвощей, плавающих змей, туджанов и прочей пакости. Даже тучи комаров, столь сильно досаждавшие нам в последние дни, куда-то вдруг разом пропали, а птицы, которых за три недели наших скитаний по болотам я изредка слышал, но ни разу не видел, встречались здесь на каждом шагу и с шумом и писком выпархивали прямо из-под ног.
Все радовало наш взгляд: зеленая трава, блеклые краски луговых цветов, бабочки, стрекозы и живые деревья. Моросящий дождь прекратился, и мне даже на какой-то миг показалось, что сквозь пелену низких облаков тускло поблескивает диск солнца.
Впервые мы не выставили на ночь дозорных и все пятеро завалились спать на расстеленный около долгожданного костра брезент. Разумеется, после того как мы слышали взрывы и нашли посылку, предназначавшуюся, вероятнее всего, преследующей нас группе, это было легкомысленно, однако поход так измотал нас, что пришлось рискнуть. Сколько я ни убеждал себя в необходимости выставить ночной караул, сил у меня достало лишь на то, чтобы подняться и затоптать костер.
Я вглядывался в усталые, обросшие щетиной и распухшие от комариных укусов лица товарищей, смотрел на их оборванные комбинезоны, ободранные и сбитые пальцы и думал о том, что нам пока везет — мы выбрались из этих проклятых болот без потерь. В том, что мы сумеем найти Станцию, я не сомневался, не пугала меня и встреча с мародерами — благодаря найденной «колбасе» мы были прилично вооружены. Однако если, добравшись до Станции, мы обнаружим, что она уже занята, поход наш окажется не только бессмысленным, но и скорее всего гибельным для всех нас. С вертолетом нашим конкурентам ничего не стоит отыскать ее и подготовить нам достойную встречу. Додумать эту мрачную и уже не первый раз приходившую мне в голову мысль я не успел, сраженный тяжелым, беспокойным сном.
Мне снилась Катрин, умолявшая меня не ходить на Станцию. Цеплявшийся за материнскую юбку Освальд сначала вторил ей: «Папа, не надо! Папа, не надо!» — а потом в руках у него появился массивный армейский пистолет и он, с трудом подняв его, начал в меня стрелять…
Первое, что сделал Валентин, разбудив меня, — это сунул мне под нос часы:
Я спросонья обругал его, как будто он был виноват в том, что мы так заспались, и принялся расталкивать остальных. Пока мои товарищи нехотя поднимались, протирали глаза и чистили перышки, Валентин успел разжечь костер и вывалил в котелок содержимое нескольких консервных банок, решив, видимо, что время, затраченное на добрый завтрак, окупит себя сторицей. И, надо признать, лица этих засонь при виде булькающего в котле варева начали проясняться.
— Похоже, у нас намечается пиршество, — оживленно пробормотал Даниэль, крадучись и, по своему обыкновению, как-то боком подбираясь поближе к костру. — Хорошо поспали, хорошо поедим, глядишь, и вовсе на людей станем похожи.
— Чего-то не хватает, а? — Валентин запустил пятерню в густую черную бороду и задумался.
— Музыки. Правильному пищеварению способствует тщательно подобранное музыкальное сопровождение, — сообщил Десто и полез в рюкзак за приемником.
— Да не мучь ты его, опять только треск да помехи услышишь. Надоело, — остановил его Валентин. Повел из стороны в сторону коротким, похожим на картошку носом и торжественно возвестил: — Знаю! Знаю, чего не хватает, — лаврового листа! Где-то он у меня здесь был… Даниэль, не суй нос в котел, свари лучше кофе.
— И не думал совать. Между прочим, вы заметили, какие тут странные деревья растут? Листья острые и узкие и расположены перпендикулярно земле.
— Точно. А стволы голубые и блестят, будто металлические, даже не скажешь, что это кора. Я о таких и не слыхивал.
— Обрати внимание, они все молодые, после войны уже выросли.
— При чем тут война?
— Да нет, я так просто.
— «Просто»! — передразнил Даниэля Валентин. — Ты смотри, что делаешь, кто же так кофе варит? Это же суррогат, который с молоком пьют, а не кофе!
— Сюда бы Ионату из «Счастливого якоря»…
— Не успел оклематься, а уже по девочкам соскучился?
— Что ты! Просто никто лучше ее в Порт-Андебаре кофе заваривать не умеет.
— Чревоугодник! После стольких дней воздержания ему нужна женщина для варки кофе! Чудовище! — Десто в притворном негодовании воздел руки к небу.
Холодные консервы и влажные галеты, когда мы жевали их, сгрудившись и скорчившись под наспех натянутым тентом, чуть не по колено в воде, не располагали к беседе, и вот теперь, в предвкушении близкого завершения похода и обильного горячего завтрака, словно вознаграждая себя за долгое вынужденное молчание, мы все разом начали болтать чепуху. Видимо, наступила разрядка, и я вдруг тоже почувствовал, что беспричинно улыбаюсь и мне хочется дурачиться и нести лажу. И я уже было открыл рот, чтобы извергнуть поток глупостей, но тут до меня дошло, что среди веселящихся у костра мужчин нет Батисты.
— А где Викаура? Кто видел, куда он ушел?
— Кто ж его знает!
— Придет. Как ложки ко рту поднесем, так и появится.
— Э-ге-гей, Батиста!
— Тихо, здесь я. — Он появился так неожиданно — будто из-под земли вырос. — Пока вы тут гопничаете, я успел отыскать Станцию.
Десто Рейнброд
— Шутишь? — спросил Эрнест неожиданно севшим голосом.
— Какие могут быть шутки? — удивился Викаура. Он вскинул на плечо трофейный автомат, засунул за ремень три гранаты с длинными ручками. — Собирайтесь.
— А завтрак? — уныло протянул Даниэль.
— Если они обнаружат нас первыми, завтракать придется на том свете, — сухо обронил Эрнест, набивая карманы патронами для карабина.
Драться с мародерами, которые, судя по всему, захватили Станцию, мне решительно не хотелось. Я вообще человек мирный, а получить ни за что ни про что пулю в живот — благодарю покорно. Рискнуть ползать по здешним топям в надежде сорвать куш — это одно, а ввязываться в перестрелку — это мне совсем ни к чему.
Я всматривался в лица спутников, надеясь, что хоть у кого-нибудь хватит здравого смысла отказаться от участия в этой авантюре, но не тут-то было. Даже Даниэлюшка, агнец кроткий, и тот, вооружившись карабином, рассовывал по карманам штормовки гранаты. Видит Бог, Даниэлюшка с карабином — зрелище уморительное, однако мне-то было не до смеху. Уговаривать этих безумцев одуматься — все равно что пытаться остановить танк голыми руками. Делать нечего, пришлось взять несколько гранат — благо огнестрельное оружие уже разобрали — и изобразить на лице готовность погибнуть, но выбить неприятеля из этой, тьфу, чтоб ей пропасть, Станции. И зачем только я согласился участвовать в разборке архивов Масенды, зачем привлек к экспертизе Эрнеста?..
— Рюкзаки оставим здесь. Идем налегке и тихо-тихо, стрельбы по возможности не затевать, — распорядился Викаура, затаптывая костер. — Сначала понаблюдаем: если там сильная команда — придется уходить, и лучше сделать это незаметно.
— Понятно, — ответствовал за всех Эрнест, а Валентин — поэт наш доморощенный — изрек очередной свой перл:
и весело осклабился, будто на гулянку приглашал.
Предводительствуемые Викаурой, мы медленно начали взбираться по склону пологого холма, у основания которого провели ночь. Не знаю, как других, а меня, несмотря на то что весь он порос высокими деревцами и разглядеть нас среди них было мудрено, все время преследовало чувство, что вот-вот в брюхо мне вкатят порцию свинца, и я невольно ежился и втягивал голову в плечи.
Я старался держаться позади и потому последним увидел Стену. Она росла и ширилась, пока не встала перед нами грозным монолитом. Ровная, огромная, несокрушимая, неприступная, словно выросшая здесь по воле Творца. Лишь кое-где из-под покрывавших ее разводов грязно-зеленых лишайников и голубоватых мхов выступал ноздреватый серый бетон, напоминая, что все это создано людьми.
Не заметив поблизости ничего подозрительного, мы подобрались к самой Стене и остановились у ее подножия.
— Сильна… — Валентин тихонько присвистнул, а Викаура сказал:
— Высота метров тридцать. И ни одного окна, ни одной двери.
— Отгородились! — буркнул Эрнест, опуская карабин. — Можно попытаться влезть, но без специального снаряжения…
— Судя по изгибу, периметр кольца будет не меньше пяти километров. Как ты полагаешь, Валентин?
— Может, и побольше.
— Значит, должен быть проход, — удовлетворенно заключил Викаура.
Вслушиваясь в их спокойные голоса, я пытался прогнать страх, но избавиться от ощущения, что за мной следят и с минуты на минуту грянет выстрел, я не мог. Черт бы побрал Эрнеста с его завиральными идеями! И зачем, спрашивается, мне понадобилась эта Станция — жил бы и жил себе спокойненько. Имел жену, дочь, да и вообще неплохо оборачивался — так ведь нет: все чего-то не хватало!..
— Двинемся в обход? — спросил Даниэлюшка, беззаботно вскидывая карабин на плечо, и, словно объясняя этот жест, добавил: — Я пока чужих следов не заметил.
— Заметишь еще, — пообещал я, нисколько не сомневаясь, что уж за этим-то дело не станет.
— Поживем — увидим. — Эрнесту явно не понравилось мое «карканье», но время для выяснения отношений было неподходящее, и он лишь раздраженно мотнул головой: — Пошли.
Мы долго брели вдоль Стены, соблюдая все меры предосторожности; мне уже стало казаться, что конца ей не будет, как вдруг перед нами открылся трехметровый проход в форме гигантского кольца, будто вырезанный сказочным великаном. С минуту мы стояли молча, позабыв об опасности, потрясенные размерами циклопической конструкции: толщина Стены была едва ли меньше ее высоты.
— Колоссально! — с нескрываемым восхищением произнес Валентин, а я, на мгновение позабыв терзавшие меня страхи и дурные предчувствия, подумал, что, пожалуй, игра стоит свеч, и попытался прикинуть объемы рабочих помещений, заключенных в Стене…
— Чтобы съесть яйцо, надо его съесть, — проворчал Валентин себе под нос и первым шагнул к проходу, заросшему низким кустарником.
Поколебавшись, я последовал за ним. Мне вовсе не хотелось заслужить репутацию труса, а оставаться на месте было так же опасно, как и идти вперед. Тем более на вид кустарник казался непроходимым, и я готов был поклясться, что люди давненько уже здесь не хаживали.
Валентин
Продравшись сквозь кустарник, сделавший проход в Стене почти непреодолимым, мы по команде Батисты растянулись в цепь и снова двинулись вперед, готовые к любым неожиданностям, но вокруг было по-прежнему тихо.
Хилый подлесок стал быстро редеть, и вскоре в промежутках между деревьями показался большой, матово поблескивающий ангар, стоящий на самой макушке холма, отделенного от нас неглубокой лощиной. Чуть левее ангара к земле припало длинное низкое здание с глухим высоким цоколем и рядом узких, похожих на бойницы окон на втором этаже. Над его крышей, прямо по центру, высился целый лес ржавых искривленных мачт с погнутыми антеннами и сетью провисших и кое-где порванных тросов.
— Это и есть Станция? — спросил Батиста, останавливаясь и с недоверием указывая в сторону неказистых строений. Эрнест пожал плечами, и Батиста продолжал не то с разочарованием, не то с упреком в голосе: — А я, признаться, представлял все это иначе: светлые коттеджи сотрудников, стеклянные полусферы куполов, словом, что-то этакое, фантастическое.
— Фантастическое будет внутри, — спокойно отозвался Эрнест.
Затаившись в кустах, мы довольно долго осматривались и прислушивались, однако ничего подозрительного не заметили. Пели не потревоженные никем птицы, шелестели листья странных, никогда не виданных мною деревьев, мирно поблескивали уцелевшие стекла в стоящем близ ангара здании, да с печальным скрипом, словно жалуясь на судьбу, качались высокие металлические мачты.
Посовещавшись, мы решили, что нет смысла рисковать всем и лучше послать на разведку двух человек. Эрнест, как я и ожидал, сразу полез на рожон и стал доказывать, что идти должен он, и нам с Батистой пришлось потратить немало сил, убеждая его в том, что мы значительно больше разбираемся в подобного рода операциях. Вот когда придет пора копаться в потрохах Большого Ковша, тогда ему и карты в руки, а пока главное его дело — не дать себя подстрелить. Ломался Эрнест долго и угомонился, только выслушав мое изречение, гласящее:
Экспромт имел успех, и мы с Батистой, еще раз оглядевшись по сторонам, отправились изучать местность.
Пригибаясь, прячась за каждый кустик, за любую неровность почвы, мы короткими перебежками преодолели расстояние, отделяющее нас от ангара. Особого беспокойства я не испытывал — шестое или седьмое, в общем, какое-то из неупоминаемых в умной литературе чувств, подсказывало мне, что опасности нет. Обычно я нутром чую, где меня подстерегают неприятности, — что-то тренькает в мозгу не хуже телефонного зуммера, но в этот раз ничего подобного не было.
На плоской вершине холма, возле ангара, облицованного алюминиевыми листами, на бетонной, потрескавшейся от времени взлетной площадке, размеченной потускневшими концентрическими кругами, лежали обломки странного, похожего на самолет аппарата — покореженные, обожженные и расплющенные. Было пусто и тихо, лишь, цепляясь за отогнувшиеся кое-где углы алюминиевых листов неправдоподобно большого ангара, обиженно выл ветер, да привычно шуршал снова начавшийся дождь.
Вдоль чахлого леска, окружавшего холм, тянулся ровный, словно прочерченный по линейке гребень Стены. Разыскивая взглядом приютившие наших товарищей кусты, я заметил, что найденный нами проход в Стене вовсе не единственный — оказывается, вся она рассечена на одинаковые ломти, узкие промежутки между которыми издали похожи на тоненькие светящиеся нити.
— По-моему, людей здесь нет и давно уже не было, — сказал Батиста, когда мы как следует осмотрелись.
Возникшее во мне ощущение безлюдья, выморочности этих мест было сродни тому, что посещало меня на улицах Мертвых городов, и не доверять ему не было никаких оснований. То, что мы успели увидеть — отсутствие тропинок, заброшенная взлетная площадка, заросший лишайниками ангар для техники, — тоже свидетельствовало о том, что людей здесь нет, однако я считал, что, прежде чем вызывать товарищей, мы должны полностью удостовериться в необитаемости Станции, и сказал об этом Викауре. Батиста кивком выразил согласие. Мы обошли ангар, затем стоящее поблизости здание, убедились, что других строений в пределах Стены нет, и лишь после этого просигналили Эрнесту, что он может присоединиться к нам.
Даниэль Сале
Мы дружно навалились на створки ворот, и они со скрипом распахнулись, пропуская в ангар серый дневной свет. Изнутри повеяло холодом и запустением, отчетливо пахнуло гнилью, болотом и еще чем-то странно знакомым — то ли старой краской, то ли резиной, — что вызвало у меня ассоциацию с мчащимися по шоссе автомобилями.
— Будьте внимательны — сюда могла забраться какая-нибудь мерзость, — предупредил Батиста и, держа автомат на изготовку, скрылся в глубине ангара.
Мы последовали за ним, но, пройдя несколько метров, в нерешительности остановились.
— Как муравьи в оперном театре, — сказал Валентин, и эхо невнятно повторило его слова.
Снаружи ангар казался не таким уж большим, и, только войдя внутрь, мы смогли оценить его истинные размеры. Не знаю, как остальные, а я и правда в огромном пустом зале ощутил себя пигмеем и едва удержался, чтобы не повернуть назад.
Сначала у меня создалось впечатление, что ангар из белого, почти не потемневшего с годами алюминия отлично сохранился и, если не считать покрывающих его местами бурых пятен лишайника, успешно противостоит атакам местной флоры. Однако, присмотревшись, я стал замечать трещины в ровных плитах пола, хвощи, растущие по обеим сторонам от входа, островки мха и блестящие лужицы воды, свидетельствующие о том, что сооружение это было покинуто хозяевами очень и очень давно и успело пострадать от сырости и времени.
— По-моему, это помещение предназначалось для дирижаблей, — сказал Валентин, не спуская глаз с Батисты, фигуру которого уже трудно было различить в темноте, сгущавшейся в дальнем конце ангара.
— Неужели строили такие махины? — Десто был явно ошарашен размерами ангара и не пытался этого скрыть.
— До войны, я знаю, был построен по крайней мере один. Его назвали «Колумб», и имел он в длину около трехсот пятидесяти метров. Между прочим, только использованием таких гигантов и можно объяснить, что Станцию удалось построить так быстро в столь уединенном месте, вдали от дорог и городов.
— Батиста, возвращайся! — нетерпеливо позвал Эрнест, будя под сводами ангара гулкое эхо.
Будто в ответ на его слова что-то вспыхнуло в дальнем конце зала, высветив две зачехленные бегемотообразные туши и крохотную фигурку стоящего под ними человека.
— Ого! Никак армейские вертолеты? — Валентин выразительно взглянул на Эрнеста. — Похоже, и тут без вояк не обошлось.
— Военные специалисты могли помогать строить Станцию. Особенно если учесть, что работы по ее созданию курировал сам президент. Батиста! — снова позвал Эрнест, и эхо повторило: «Та-та-та!»
— Тут я. — Батиста появился так внезапно, что мы невольно попятились.
— Тьфу ты, как чертик из табакерки! Что-нибудь интересное нашел?
— Два грузовых вертолета, почтовый самолет типа «кузнечик», три тягача и кое-какую технику помельче. В торце ангара расположены ремонтная мастерская и заправочная, но их я осмотреть не успел.
— Никаких признаков присутствия людей?
— Нет. Думаю, тут никого не было со времен войны. Хотел бы я знать, что здесь стряслось и почему до сих пор не нашлось умника, который добрался бы сюда. Что ни говори, а даже вертолеты эти стоят того, чтобы несколько недель поплутать по болотам.
— Расположение Станции засекречено, а жители ближайших деревень не слишком жалуют эти места. Взять хоть Пахито — уж на что не суеверный малый, да и тот… — Валентин подергал себя за бороду и неожиданно признался: — Честно говоря, мне здесь тоже как-то не по себе.
— В Мертвых городах было лучше?
— Лучше? Да нет, пожалуй, даже опаснее. И все же как-то там все по-другому… — Он пошевелил в воздухе растопыренными пальцами, пытаясь хоть таким образом донести до нас свои чувства.
— Ладно, разберемся, — остановил его Эрнест. — Пойдем-ка, пока не стемнело, на соседнее здание посмотрим.
— Знаете что… — начал Батиста, и в первый раз за время нашего похода я заметил, что он колеблется. — Вы идите, а я останусь здесь и осмотрю вертолеты. Только за фонарем сходить придется.
— Как хочешь, — коротко ответил Эрнест, которому явно не терпелось разобраться с начинкой главного здания, и поспешно вышел из ангара.
— Погоди-погоди. — Валентин поймал товарища за рукав. — Нам ведь тоже фонари понадобятся. Да и остальные вещи неплохо от греха подальше перетащить. И позавтракать наконец не мешает, то есть теперь уже пообедать. Спешить-то некуда, пришли.
Благодетель! Мне хотелось броситься Валентину на шею и расцеловать его. Я уже и надеяться перестал, что кто-то вспомнит о том, что у нас со вчерашнего вечера крошки во рту не было, и вдруг такой сюрприз.
— Ну что ж… — Эрнест пожевал губами, борясь с нетерпением, и, видимо признав справедливость Валентиновых слов, согласился: — Наверно, ты прав. Пошли подзаправимся, заодно и вещи сюда перетащим.
Эрнест Александеро
Массивные двустворчатые двери раскрылись на удивление легко, под ноги хлынула белесая студенистая масса, похожая на овсяный кисель, в нос ударил невыносимый смрад. Мы остановились и, борясь с тошнотой, принялись всматриваться в уходящий в глубь здания широкий коридор, дальний конец которого терялся в непроглядной темноте. В обеих стенах виднелись ряды дверей, с потолка и простенков свешивались пузырящиеся желто-зеленые лохмотья, стекавшая с них слизь затягивала пол коридора колышущимся бледно-желтым ковром. От него-то и шел этот зловонный, удушливый запах.
— Без масок здесь не обойтись, — пробормотал Валентин, отступая на свежий воздух.
Опять задержка! Утопая по щиколотку в комковатой, напоминающей лягушачью икру слизи, я сделал несколько шагов по коридору в надежде привыкнуть к чудовищной вони, но вскоре ощутил такой позыв рвоты, что вынужден был вернуться к товарищам. Валентин прав, без масок тут долго не выдержишь.
Пока Даниэль бегал за респираторами, мы успели обойти плоскую коробку здания, представлявшую собой квадрат размерами приблизительно двести на двести метров. В каждой из его сторон было по входу. Один оказался заперт, а остальные два — в таком же скверном состоянии, как и первый, выходящий к ангару.
Натянув респираторы, мы снова вошли в коридор, но, хотя на этот раз дышать было значительно легче, полностью уберечь нас от мерзкой вони не могли даже маски. С трудом удерживая равновесие на скользком полу, подсвечивая себе фонариками, мы пробирались вдоль влажной стены до тех пор, пока впереди не забрезжил тусклый свет. С каждым шагом студень под ногами становился все тоньше, свет все ближе, и вот наконец Валентин, шедший, как всегда, впереди, остановился и выключил фонарь.
Мутный свет серого дня лился сквозь стеклянный колпак. Смонтированный в перекрытии второго этажа, он освещал шедший перпендикулярно нашему и параллельно наружной стене здания коридор и две лестницы, ведущие в жилой ярус. Еще раньше, разглядывая территорию Станции из укрытия, в котором оставили нас Валентин и Батиста, я подумал, что первый, безоконный этаж этого сооружения является всего лишь частью некой подземной установки, на крыше которой построен жилой дом — квадратная баранка, окружающая внутренний дворик с целевыми антеннами. Если это так, то коридор, по которому мы идем, должен привести нас к центральному залу, где размещалась пусковая или операторская и откуда осуществлялось руководство всеми звеньями, составляющими комплекс Станции.
Все четыре коридора должны были, по моим расчетам, сходиться у командного пункта, ради которого фактически и было возведено это сооружение, и, значит, следуя прямо, ошибиться мы не могли. Объяснять, однако, мои резоны остальным было слишком долго, и я, не снимая респиратора, сделал Валентину знак следовать за мной и двинулся дальше.
Дверь, ведущая во внутренний дворик с целевыми антеннами, как я и ожидал, была заперта. Взломать ее ничего не стоило, но мне показалось более разумным поискать обходные пути. Две лестницы, выходящие в новый коридор и освещенные, как и предыдущие, фонарями верхнего света, вели не только на верхний, но и на нижние этажи и вполне могли связывать надземную часть Станции с пусковым залом. Для меня, во всяком случае, было очевидно, что на верхнем ярусе делать нам нечего, и, проверив ногой надежность ступеней, я начал медленно спускаться.
Пройдя два марша, я вынужден был снова включить фонарь. Валентин последовал моему примеру.
— Смотри-ка, лифт. — Он рискнул поднять маску и, втянув носом воздух, произнес: — И вонь почти пропала — можно жить.
— Можно, — согласился я, осматриваясь. Напротив лифтовой двери стояли стол и стул, на стене висел выкрашенный шаровой краской металлический ящик. — Если это место для охранника, то мы идем правильно.
Остальные, содрав респираторы, начали негромко переговариваться:
— Раз есть лифт, внизу не меньше пяти этажей.
— И дышать стало легче. Вот бы свет зажечь. Должно же здесь быть аварийное освещение!
— Надо будет дизельную электростанцию поискать. Уж что-что, а дизель я запустить сумею. — Валентин нажал на кнопку лифта. — Ясное дело — обесточено.
— Пошли дальше, тут этаж явно промежуточный.
Мы спустились еще на два марша, и я с радостью убедился, что мои предположения были верны. В обе стороны от лифтового холла расходился широкий коридор, а прямо перед нами оказалась чуть утопленная в стену высокая дверь.
— Закрыта, — сообщил Валентин. — Нам сюда или пойдем еще ниже?
— Пожалуй что сюда. Сможешь открыть?
— Посветите.
Мы направили лучи фонарей на дверь, и Валентин, закинув за спину автомат, принялся ощупывать ее, то нагибаясь к самому полу, то привставая на цыпочки, постукивая костяшками пальцев и прижимая ухо к темно-красному пластику, точно врач, выслушивающий больного.
— Магнитный замок, — заключил он наконец. — Отойдите-ка.
Мы отступили подальше, а Валентин, вооружившись автоматом, прицелился и три раза выстрелил в то место, где, по его мнению, стоял магнитный замок. Две пули вошли в толщу двери, а третья, завизжав, рикошетом ушла в темноту. Валентин сделал еще несколько выстрелов — в разные стороны посыпались осколки декоративного пластика…
— Оставь… — начал было я, но тут Валентин навалился на дверь плечом, деревянная основа затрещала, и он едва удержался на ногах, когда она, заскрежетав, подалась. Из темного провала на нас пахнуло резким запахом разложения.
— Как псиной, — заметил Даниэль.
— Что? — не понял Десто.
— Псиной пахнет.
Я потеснил Валентина, стоящего перед полуотворенной дверью, и ступил на ребристый металлический пол. Сделал несколько шагов и остановился как вкопанный. За спиной моей замерли потрясенные товарищи.
Мы очутились в огромном зале, о подлинных размерах которого можно было только догадываться, потому что свет наших фонарей не достигал дальних стен, а всю центральную часть его занимала гигантская установка. Сравнить ее с чем-то виденным прежде было абсолютно невозможно — странные и причудливые формы наводили на мысль о декорациях. Чудовищный механизм, уходящий на два этажа вверх и на добрый десяток этажей вниз, казался вывернутым наизнанку. Обнесенный многоярусными лесами, облепленный кабелями и наростами непонятных устройств, оплетенный трубами всевозможных диаметров, скованный ребрами бетонных опор, агрегат этот производил совершенно дикое впечатление. Лучи наших фонарей терялись в нагромождениях фантастических конструкций, вспомогательных мостиков и переходов, смотровых площадок, окруженных легкими металлическими перилами, защитных прозрачных и полупрозрачных экранов, каких-то сеток, закрывающих доступ в опасные зоны.
Никто из нас долго не мог вымолвить ни слова. В полной тишине четыре луча ползали по громадной машине — опускались в многометровый колодец, из которого она вырастала, поднимались вверх, где, пронзая бетонный потолок, она вырывалась наружу, блуждали в сплетениях проводов, кабелей и тросов, диковинной паутиной затянувших все свободное пространство этого подземного завода.
— Жаль, Батисты с нами нет, он так жаждал чудес, — пробормотал Даниэль.
— Что это?! — вскрикнул Десто и отшатнулся от перил. Выпавший из его рук фонарь скользнул на металлический пол смотровой площадки и полетел вниз, в темную глубину шахты.
— Где?
— Там мелькнуло. Мохнатое, с сапог размером! — Десто указал куда-то в глубь огромной установки.
— Крысы, наверное. Самые живучие существа — даже в Мертвых городах ухитряются размножаться.
— А вот стрелять тут, пожалуй, не стоит, а то еще повредим что-нибудь, — предупредил я товарищей, заметив, что Даниэль поудобнее перехватил карабин.
Десто начал ворчать, что личная безопасность важнее и вообще пора возвращаться на свежий воздух: на сегодня он уже сыт Станцией по горло. Я пожал плечами и, сказав ему, что никто не принуждает его оставаться здесь, шагнул на металлический мостик, перекинутый между нашей смотровой площадкой и циклопической конструкцией, высящейся в центре шахты.
Сделав несколько шагов вперед и убедившись, что мостик держится надежно, я пошел быстрее и вскоре заметил в нагромождении высящихся передо мной клепаных, сварных и болтовых конструкций узкий проход, ведущий в чрево установки. Проскользнув между ребрами бетонного каркаса, почти скрытого всевозможными трубами и коробами, я прошел с десяток метров по низкому коридору и неожиданно для себя вышел в большой полукруглый зал. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: мы попали именно туда, куда стремились, — в центр управления. Но кто бы видел, в каком ужасном состоянии он оказался!..
Обломки разбитой аппаратуры лежат вперемешку с исковерканными креслами и пультами, с потолка свешиваются остатки растерзанного освещения, из стен торчат обрывки разодранных кабелей толщиной в руку, а весь пол устлан мелкой стеклянной крошкой, гнилым тряпьем, полуистлевшими обрывками бумаг, распечаток, кусками пластиковых лент. Несколько грязно-бурых страшилищ, едва на них упал луч света, бросились врассыпную, проворно волоча за собой длинные голые хвосты, с шорохом расшвыривая лапами мусор.
— Берегись! — крикнул Валентин. Я шарахнулся в сторону; тяжелое тело рухнуло на то место, где я только что стоял, грохнул выстрел, послышался топот множества когтистых лап.
— Перестань! Прекрати наконец паясничать! — взвизгнул Десто. — Господи, Господи! И без того тошно, а тут еще эти твари! — Он всхлипнул и закрыл лицо руками.
— Квазитонный ускоритель, — промурлыкал Даниэль в наступившей тишине, высвечивая фонарем надписи на одном из разбитых пультов. — Да, государи мои, дело будет!
Хильмо Метехинк
— Сдается мне, что мы заблудились, — сказал Патрон, счищая ножом присосавшихся к сапогам жирных пиявок.
Я промолчал. Компас врал напропалую, и, после того как на нас напала армада туджанов, меня преследовало чувство, что мы кружим на одном и том же месте, однако я помалкивал — Патрон не любит, когда яйца курицу учат. Вместо ответа я развязал отощавший рюкзак и извлек из него две банки тушенки и пачку галет.
— Между тем, — продолжал Патрон, вытерев нож о мшистую кочку и ловким круговым движением вскрывая консервную банку, — Станция находится где-то неподалеку.
Я кивнул. Что это за Станция и зачем туда идет группа Александеро, Патрон не говорит, но то, что нам необходимо отыскать ее как можно скорее, для меня очевидно. Хотя бы для того, чтобы разжиться патронами и продовольствием. Если экономить, консервов хватит еще дня на три, а вот с патронами дело обстоит хуже некуда. Магазин моего автомата пуст, и нам здорово везет, что об этом еще не пронюхали обитатели тутошнего райского уголка. Впрочем, тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо…
— Угости-ка своим крысомором, — попросил Патрон, покончив с тушенкой и устраиваясь поудобнее — насколько это возможно под непрекращающимся дождем — на низком, едва возвышающемся над необозримыми топями пригорке.
Вытащив из рюкзака жестянку с сигарами, я протянул ее Патрону. После того как он утопил вместе с рюкзаком свою универсальную чудо-бритву и щеки его стали зарастать клочками седой щетины, я впервые подумал о том, что ему, наверно, уже перевалило за пятьдесят. Прежде, когда он щеголял в крахмальной рубашке и элегантном сером костюме, лощеный, подтянутый, будто только что с витрины снятый, мысль о его возрасте мне и в голову не западала. И когда несколько лет назад Патрон женился на двадцатидвухлетней Мари Прэсто — восходящей звезде тристогомского кинематографа, это воспринималось как нечто естественное. Только сейчас, глядя в его усталое, обрюзгшее, перепаханное невесть откуда взявшимися морщинами лицо, я вдруг понял, что Патрон уже далеко не молод, утомлен жизнью и тянет из последних сил. И если мы быстренько не найдем эту чертову Станцию, то назад ему не дойти.
— Ох и дрянь ты куришь! — Патрон закашлялся, слезы выступили у него на глазах. — Хуже отравы, чем эти «Пинчос», на всем побережье не сыскать.
— Обычные черные сигары. Живу по средствам, — отозвался я и стремительно обернулся, почувствовав, что кто-то стоит у меня за спиной.
— Благо тому, кто накормит голодного, — неторопливо, нараспев сказал незнакомец. Струи дождя обволакивали его, и весь он, такой же бесцветный, как и окружающий нас мир, был едва виден.
— Так. — Патрон на мгновение замешкался, но тут же продолжал как ни в чем не бывало: — Пусть нам будет благо. Подходи, накормим.
Незнакомец приблизился. Лицо его с глубоко запавшими глазами было неестественно бледным. Из рукавов пятнистого маскировочного комбинезона вылезали костлявые конечности с невероятно вздувшимися суставами.
Сунув под брезент бесполезный автомат, я, повинуясь знаку Патрона, вручил незваному гостю банку с консервами.
Пока он ел, кося по сторонам водянистыми глазами, мы молча разглядывали его, недоумевая, откуда здесь могло взяться этакое чудо. Кончив есть, старик — теперь я уже ясно видел, что пришедший был лет на пятнадцать — двадцать старше Патрона, — поковырял пальцем во рту и вперил взгляд в сигару, которую я так и не успел зажечь. Он не мог оторвать от нее глаз, и я, поколебавшись, сунул сигару ему в руку.
— Это, конечно, не «Корона», но и здесь не «Счастливый якорь».
Руки у старика дрожали, сигара успела отсыреть, но после нескольких безуспешных попыток ему все же удалось ее раскурить. Сделав десяток жадных затяжек, он оглядел нас неожиданно осмысленными глазами и сообщил:
— Консервов там еще на целую армию хватит, а все остальное сожрали крысы. Представляете, — он заметно оживился, — деревянные ящики, как бумагу, прогрызают!
— Ужасно прожорливые твари, — согласился Патрон серьезно. — А как же они до формы не добрались? — Он указал на маскировочный комбинезон старика.
— Так она же на другом складе хранится. Им Людеквист ведал. У него все под запором, в его хранилище не то что крыса — таракан не проберется.
— Куда? — спросил я. Прикусил язык под гневным взглядом Патрона, но было уже поздно. Старик весь напрягся и, вытянув длинную жилистую шею, закрутил головой.
— А вы кто? Вы зачем? Куда идете, а?
— Компания наша тут заблудилась. Шесть человек. Не встречались вам часом? — Патрон стряхнул с лица дождевые капли, сделал паузу, ожидая ответа, но старик пропустил его вопрос мимо ушей.
— Вздумалось чудакам поохотиться, а места здесь дикие, незнакомые, мрачноватые места…
— Гиблые, гиблые места! — взволнованно забормотал старик, и я наконец понял, что меня смущало в его речи, — акцент. С таким акцентом говорят обычно жители западных провинций. — Лучше вам повернуть и друзей своих искать подальше отсюда. — Для убедительности незнакомец сжал руку Патрона, и тот успокоительно закивал головой.
— Разумеется, разумеется. Мы и сами собирались возвращаться. Тут же такие болота страшные — того и гляди, утопнешь. Сунулись было во-он туда, — он махнул рукой куда-то вправо, — так там и топи, и змеи, и туджаны…
— А впереди-то еще хуже! Не-ет, жизнь если любите, прямо ни в коем случае не ходите. Поворачивайте, истинно вам говорю, потом благодарить будете. — Старик мелко дрожал, глаза его бегали и блестели, как у сумасшедшего.
— Мы б ушли, да вот товарищи наши…
— Скажу, предупрежу, остановлю, разыщу! — скороговоркой выпалил незнакомец и, вскочив на ноги, ринулся в том самом направлении, куда категорически не рекомендовал нам ходить.
Догнать беглеца можно было без особого труда, но Патрон не сделал мне никакого знака, и я остался сидеть на прежнем месте, наблюдая за тем, как старик, смешно ковыляя, перебирается с кочки на кочку. Ноги его вязли во мху, временами он по колено проваливался в коричневую жижу и все же с удивительной настойчивостью и завидным для его лет проворством двигался вперед, пока не пропал из глаз, растворившись в стене дождя.
Эрнест Александеро
На мне был тяжелый водолазный костюм с множеством металлических сочленений. Перемещаться в нем было крайне неудобно, движения, и без того медленные в воде, становились и вовсе черепашьими.
В подводке кабелей к агрегату я разобрался быстро, но из-за того, что работать приходилось согнувшись в три погибели, сильно ныла спина, вынуждая меня время от времени устраивать короткие передышки.
Распрямившись в очередной раз, я с изумлением обнаружил, что из черной пропасти, в которую уходили хитросплетения проводов, прямо на меня поднимается акула. Длинное, идеально обтекаемое, похожее на торпеду тело венчала тупорылая голова с громадной пастью и крохотными злобными глазками. Вероятно, акула собиралась мною позавтракать, однако в таком костюме я был ей не по зубам и мог спокойно наблюдать за поведением хищницы.
Сначала моя гостья как будто не обращала на меня ни малейшего внимания: проплыла мимо раз, другой и устремилась к поверхности, показав свое мертвенно-белое брюхо. Я уже подумал, что акула решила поискать себе жертву побеззащитнее, как вдруг она, развернувшись, ринулась на меня. Хищница была совсем близко, и я резко выкинул вперед кулак в стальной перчатке. Акулье рыло смялось, на мгновение утратив выражение кровожадного самодовольства, и гигантская рыбина, оторопев, отплыла на десяток метров и снова кинулась на меня.
Раз за разом напарывалась она на мой бронированный кулак, пока наконец, усвоив урок, не уплыла прочь.
Работа близилась к концу, когда я неожиданно ощутил рядом чье-то присутствие. Я оглянулся, готовясь отразить нападение неугомонной хищницы, но акулы поблизости не было. Вместо нее рядом со мной на морском дне стояла симпатичная девушка, чем-то напоминавшая мне Катрин. Она была прекрасно сложена, и щемяще-красивое лицо ее дышало нежностью и печалью. И, что самое поразительное, на ней не было ни тяжелого водолазного обмундирования, без которого пребывание на такой глубине попросту невозможно для человека, ни даже купальника.
Очаровательная незнакомка откинула волну волос, прикрывавшую ее высокую грудь, и лукаво посмотрела на меня. Я криво усмехнулся, остро чувствуя всю глупость создавшегося положения: стою перед прекраснейшей девушкой — в дурацком шлеме, перчатках, глубоководном водолазном костюме, да еще с кислородными баллонами на спине. Сделав шаг вперед, я тряхнул руками, и перчатки соскользнули на песок. Потрогал нагрудник — свинцовая пластина была прочно прикреплена к шлему. Девушка ободряюще улыбнулась.
Нащупав крепление шлема, я сдвинул замок. Шлем упал и покатился по склону, нагрудник опустился к ногам. Я взглянул на девушку, ища в ее глазах одобрения, но — о ужас! — незнакомка стала превращаться в акулу. Прежде всего изменилось лицо, затем вся она изогнулась, начала вытягиваться, расти; ноги, слившиеся наподобие хвоста, оторвались ото дна… Передо мной была прежняя акула!
Она описала круг, затем, сокращая расстояние, второй. Черный спинной плавник — как нож, оскаленная ухмыляющаяся пасть — как бездонный колодец, ряды загнутых зубов — как пыточные крючья. Все ближе, ближе…
— Проснись! Да проснись же, соня, — царствие небесное проспишь! — Даниэль тряс меня с такой силой, будто хотел оторвать плечо.
— Ну чего тебе? Что случилось?
— Пошла! Энергия пошла на Мозг! Заработала силовая установка! Я же говорил, что Мозг заблокировался, когда начались хроноперегрузки! Теперь ты согласен, что это не просто Большой Ковш, а синтез энергетического насоса с хронопрокалывающим устройством?
Я сел, потер лицо ладонями и выругался — перед глазами все еще стояла жуткая акулья морда.
Даниэль нес свою любимую абракадабру о локальном разрыве временной константы, о направленном энергетическом подсосе, который осуществляла Стена — грандиозная система эзо-аккумуляторов, а я, глядя на тускло мерцавшую лампочку над головой, все не мог взять в толк, утро сейчас или вечер.
— Погоди. — Я отстранил склонившегося надо мной Даниэля, поднялся и направился к столу, на котором стояло ведро с водой. — Полей-ка мне на руки.
Пока я умывался, Даниэль, захлебываясь и давясь словами, рассказывал о том, что Мозг еще не подает признаков жизни, но батареи в дубль-пусковой заряжаются, и, надо думать, часа через два-три, если он правильно определил их емкость, информационный комплекс будет готов к работе.
— Погоди, — снова прервал я Даниэля, который, кажется, не собирался униматься. — Откуда энергия? При чем тут Мозг? И вообще, что за самодеятельность? Чем вы там занимаетесь, почему меня не разбудили?
— Валентин не велел. Хотел, чтобы ты как следует выспался. А энергия пошла сама, мы только восстановили систему подключения к Мозгу…
Больше я уже не пытался его останавливать — пусть облегчит душу, а там разберемся. Серый туман за окном, в котором, словно гигантские удилища, покачивались целевые антенны, мешал мне понять, то ли сейчас унылое дождливое утро, то ли ненастный вечер. Найдя на столе открытую банку консервов, я из чувства долга поковырялся в холодной, сильно наперченной массе, приготовленной тридцать четыре года назад в ныне не существующей республике Пасси, и понял, что так дело не пойдет.
Вот уже несколько дней, с того самого момента, как мы закончили предварительное знакомство со Станцией, я чувствовал недомогание. Руки и ноги были как ватные, а глаза то и дело застилала мутная пелена. Батиста заявил, что это реакция на переутомление и если я поваляюсь денек-другой в постели, все пройдет само собой. Но об этом, разумеется, нечего было и думать — не для того мы проделали такой переход, чтобы отлеживать тут бока.
Покосившись на продолжавшего увлеченно болтать Даниэля, — парню было решительно наплевать, слушают его или нет, — я пошарил под столом, достал початую бутылку с броской черно-красной этикеткой и сделал изрядный глоток. Обследуя главный корпус Станции, Валентин обнаружил несколько продовольственных хранилищ, которые, будучи основательно разграблены крысами, все же содержали немало полезного. Консервы и бутылки Валентин раздобыл именно там.
Коньяк огнем пробежал по жилам, в голове начало проясняться. Я сделал еще один глоток и спрятал бутылку. Вот так. Теперь можно говорить о делах.
— Значит, если я правильно понял, вы подключили компьютерную систему к дизельной электростанции и надеетесь, что мощности ее хватит, чтобы напитать Мозг?
— Не совсем так… — Даниэль посмотрел на меня как на психа: еще бы, двадцать минут толкует мне об очевидных вещах, а я…
В общем, суть происходящего сводилась к тому, что аккумуляторы Стены оказались заряженными, и едва Десто и Даниэль восстановили систему подключения их к дубль-пусковой, как энергия потекла к Мозгу Станции. Однако дальше началось что-то странное: информационная система, с помощью которой мы рассчитывали получить весь объем сведений о назначении Станции и о принципах ее устройства и работы, не включилась. Даниэль со свойственным ему оптимизмом считал, что энергии, выделяемой аккумуляторами Стены, недостаточно для того, чтобы задействовать Мозг, и пока что она перекачивается в автономные батареи, питающие информационную систему.
Возможно, он был прав, но мне в это не очень верилось. Логичнее было предположить, что Мозг намеренно заблокирован шифрованным кодом и теперь работает по заложенной в него тридцать лет назад программе, вмешаться в которую мы, не зная ключа, не сможем. То есть мы, грубо говоря, опустили монетку в автомат и ждем теперь, что он нам выдаст: порцию мороженого, стакан газировки или гранату с выдернутой чекой. Я вспомнил свой сон и поежился. Причин для беспокойства вроде бы нет, но на ум мне сразу пришла известная каждому студенту байка о пресловутом курковом эффекте: годовалому ребенку не справиться со слоном, однако на курок заряженного автомата в силах нажать даже он, и последствия такого действия будут явно неадекватны затраченным на него усилиям.
Я помотал головой, пытаясь прогнать скверные предчувствия. Заряженные аккумуляторы Стены можно с одинаковым успехом сравнивать как с заряженным автоматом, так и с готовым к старту космическим кораблем или автомобилем, бак которого доверху заправлен бензином, и… ну, скажем, с женщиной на сносях. От этой странной и в общем-то неточной аналогии мне стало и вовсе не по себе. Станция беременна? Но чем?..
— Ты чего хмуришься? Все идет как по маслу, даже лучше, чем мы смели надеяться. — Лицо Даниэля, охваченного щенячьим восторгом и только что не приплясывавшего от разбиравшей его радости, неожиданно омрачилось. — Тебе по-прежнему нездоровится? Может, лучше полежишь? Зря я тебя разбудил.
Я отмахнулся от него и уставился в серый дождливый сумрак за окном.
То, что аккумуляторы Стены заряжены, для нас оказалось сюрпризом. И означать это могло только одно: все эти тридцать лет Станция не бездействовала. Она копила энергию. Большой Ковш продолжал черпать ее из… Профессор Унг писал о двух возможностях: первая — использование искривления пространственно-временного континуума, возникающего вокруг причинно-следственной пары планетарного масштаба, и вторая — использование разницы потенциалов энергий, возникающей в пространственно-временном континууме при локальном изменении геометрии пространства или хронопроколе. Погодите-ка, погодите! Ведь это значит, что после хронопрокола Большой Ковш может черпать энергию релаксации до полного его затягивания! Ай да Даниэль, ай да умница! И что должна существовать дубль-пусковая, сообразил, и что Станция — это гибрид хронопрокалывательной установки с Большим Ковшом, догадался! Хотя почему догадался? Он же сам говорил, что занимается расчетами временных параметров по теории Унга-Малайами.
Ага! Стало быть, Станция поставлена была в таком уединенном месте не столько из соображений секретности, сколько ради безопасности. Кажется, это Жак Нигле предупреждал, что даже при локальном искривлении пространственно-временного континуума — в данном случае в результате хронопрокола — может изменяться не только удельный вес, но и некоторые другие физические свойства вещества. Тогда понятно, откуда взялись эти болота и почему так изменились прежние обитатели здешних мест. Понятно даже, отчего барахлил компас и не работал приемник Десто: хронопрокол не успел полностью затянуться, и микровоздействия еще дают о себе знать за пределами Станции. Кстати, потому-то, вероятно, и мародеры не сумели добраться сюда на вертолете.
— Эрнест…
— Обожди. — Я сжал виски ладонями. Если энергия пошла от аккумуляторов к Мозгу, а программа не изменилась… Он должен был перебросить ее на установку, осуществляющую хронопроколы, — больше некуда. Вот дьявол, интересная получается картина! Но если это так, то мы, сами того не ведая, готовим новый хронопрокол, который будет, в соответствии с затраченной на него энергией, в десятки, а может, в сотни раз сильнее предыдущего. Но это нам сейчас вовсе ни к чему…
— Эрнест, посмотри! — Даниэль нетерпеливо дернул меня за рукав и указал в окно.
— Ну?.. — Я не сразу заметил, что кое-где на целевых антеннах зажглись зеленые огоньки. — О, черт, как все тут быстро делается! Пошли, надо отключить Мозг и остановить подкачку энергии из аккумуляторов.
— Для чего? Зачем? — возмутился было Даниэль, но я так на него цыкнул, что он затих и, обиженно сопя, двинулся следом за мной к лестнице.
Батиста Викаура
Старика мы с Валентином заметили одновременно. Он брел к главному зданию Станции, не сводя глаз с зеленых огоньков, вспыхнувших на металлических мачтах несколько часов назад.
Одет он был в пятнистый маскировочный комбинезон, короткий десантный автомат болтался на его впалой груди. Судя по мокрой и грязной одежде, в болотах он провел по крайней мере неделю, а здесь появился из-за ангара, то есть со стороны, противоположной той, откуда пришли мы.
Я жестами попросил Валентина затаиться и, пропустив старика, зайти ему в тыл. До сих пор патрулирование территории Станции казалось мне бессмысленным занятием — раз у мародеров есть вертолет, им нет нужды плутать по болотам, чтобы сюда попасть. Появление старика меня разубедило — меньше всего он походил на мародера: скорее это был один из несчастных, сумевших уцелеть во время войны. Подозрение, что кто-то остался в живых, появилось у Валентина, когда он обследовал здешние продуктовые склады. Я не представляю, как это могло произойти: похоже, весь персонал Станции погиб мгновенно, уничтоженный тем же самым секретным оружием, от которого в одночасье вымерли города на Северо-Западе, но, в конце концов, объяснять подобные явления — не мое дело, на это у нас есть специалисты — Эрнест, Десто, Даниэль.
Подождав, пока старик выйдет из-за ангара, я спрыгнул с крыши главного здания на влажную землю и предстал перед ним во всей красе моих тридцати семи лет: поджарый, мускулистый, с ясным взором и доброжелательной улыбкой на устах, — хочется верить, что мое представление о себе не слишком расходится с действительностью. Подняв автомат, я помахал им над головой, давая понять, что тоже вооружен, но не испытываю к пришельцу вражды и желал бы вступить в переговоры. Старик, однако, то ли не понял моих мирных намерений, то ли, по неведомым мне причинам, алкал моей крови. Как бы то ни было, заметив меня, он лихо сорвал с шеи автомат и дал длинную очередь.
Я упал на землю — не в моих правилах позволять дырявить себя первому встречному, — и пули полетели в цоколь здания за моей спиной… Стрелком старик был отвратительным, но патронов не жалел. Охваченный слепой яростью, он явно подставлялся. Подстрелить его ничего не стоило, и только очевидная бессмысленность происходящего удержала мою руку.
Прижимаясь щекой к раскисшей от дождя земле, я думал о том, что если этот придурок меня убьет, то никто не будет плакать на моей могиле. Да и вообще никто обо мне не заплачет. И если суждено мне погибнуть от пули этого сумасшедшего, то такая идиотская смерть будет ничуть не глупее моей жизни…
Пока старик, злобно озираясь, вставлял в автомат новый рожок, я, приподняв голову, удостоверился, что Валентин успел сократить расстояние, отделявшее его от незнакомца, метров до тридцати. Решив, что настало время ему помочь, я поудобнее перехватил автомат и дал для пробы короткую очередь. Пули прошли в полуметре от головы старика, и тот, смекнув, что шутки кончились, опустился на колени, а потом залег. Наблюдая за маневрами товарища, я методично выпустил в «молоко» весь магазин, и в то мгновение, когда затих звук последнего выстрела, Валентин достал старика в финальном прыжке.
Несмотря на кажущуюся тщедушность, незнакомец оказался драчливым и, даже притиснутый к земле, продолжал извиваться, шипя, рыча и брызжа слюной, как целый зверинец. Кое-как связав его, мы посовещались и решили отвести пленника в помещение, занятое нами под жилье, а там уже обо всем его расспросить.
Связанный старик, которого Валентин всю дорогу бережно нес на руках, словно ребенка, обмяк и съежился, будто проколотая камера, — не человек, а мумия. У меня создалось впечатление, что он успел где-то поднахвататься рентген, и Валентин не замедлил подтвердить мое предположение.
— Это ничего, это мне знакомо, — бормотал он себе под нос, развязывая погрузившегося в апатию пленника и усаживая его на кровать. — У всех облученных так: сначала возбуждение, а потом полная прострация. Сейчас мы его починим. У нас ведь есть гипеламин? — Он обернулся ко мне.
Я кивнул. У нас, конечно, есть гипеламин — мы все взяли в дорогу, все предусмотрели. Мы взяли даже гипеламин, допуская, что в лесу, окружающем Станцию, могут быть пораженные, но еще живые люди. Это теперь мы знаем, что человек в здешних болотах долго не протянет, даже здоровый. А это значит, что старик наш не из болот, а со Станции. Хотя это я и раньше подозревал.
Валентин извлек из принесенной мной аптечки разовую капсулу лекарства. Старик, очнувшись, некоторое время смотрел на наши приготовления, но, когда Валентин нацелился ему иглой в бедро, закрыл глаза.
Прошло пять, десять минут, и что-то человеческое появилось в глазах старика. Он обвел взглядом наспех заправленные кровати, груду консервных банок на столе, сваленные у стены рюкзаки и долго смотрел на мигающие за окном зеленые огоньки ржавых мачт.
— Не бойтесь нас, ничего плохого мы вам не сделаем. Давно ли вы на Станции, как попали сюда и почему стреляли в нас? — медленно и раздельно спросил я, стараясь по возможности смягчить голос.
Старик перевел взгляд с Валентина на меня и неожиданно заплакал. По высохшим, ввалившимся щекам потекли медленные слезы, которые он и не думал скрывать.
— Спасибо, и будьте вы прокляты. Может, и пришли вы сюда попущением Божьим, исполняя волю его, но мне она непостижима. И потому проклинаю, — глухо и странно, с явным западным акцентом выговорил старик. Помолчал и добавил: — Впрочем, все мы теперь прокляты. Вы виноваты не более моего. Может, даже менее. Я не уберег, а вы не знали…
— О чем это он? — спросил Валентин недовольно.
— Станция-убийца заработала. Попробуйте ее остановить, и вы все поймете. — Старик ткнул крючковатым пальцем в окно: — Глядите, первые красные фонари уже зажглись.
Однако посмотреть в окно я лично уже не успел, потому что ворвавшийся в комнату Десто крикнул с порога:
— Что вы здесь сидите? Даниэль убит, Эрнест ранен!
Бруно Санчес
Хильмо шел впереди и все же успел упасть и откатиться к стене, прежде чем высокий блондин начал стрелять. Я же успел только удивиться тому, как внезапно эти трое вынырнули из бокового коридора, и, ощутив горячий сильный толчок в грудь, рухнул на бетонный пол. Блондин разрядил карабин и, решив, вероятно, что с нами покончено, двинулся вперед, на ходу шаря по карманам в поисках запасной обоймы. Слабо освещенный горящими вполнакала, через две на третью, лампами дневного света коридор стал затягиваться розовой дымкой, но я успел заметить, как Скверный Мальчик вскочил с пола и в три гигантских прыжка оказался перед блондином. Рука его взметнулась вверх…
Очнулся я оттого, что пол коридора дрогнул от взрыва и что-то больно ударило меня в грудь. Зазвенели, защелкали по стенам и низкому потолку осколки, чьи-то сильные руки подхватили меня и швырнули в темноту.
— Патрон, ты жив? Очухался? Говори, что теперь делать? — Хильмо приподнял мою голову, и, осмотревшись, я понял, что нахожусь в мастерской, заставленной верстаками, на которых пылились массивные приборы непонятного назначения. В груди отчаянно жгло, мокрый от крови комбинезон прилип к телу.
— Где эти трое? — спросил я, с трудом шевеля непослушным языком.
— Двое их осталось. — Скверный Мальчик хищно осклабился и сунул мне под нос карабин. — Во, теперь мы снова на коне. Так что — добить этих-то?
— Подожди, — попросил я, пытаясь привести в порядок путающиеся мысли. Помнится, когда мы миновали Аккумуляторную ограду, я запретил Хильмо без крайней необходимости убивать кого-либо из группы Александеро, на что тот, хмыкнув, ответил, что скорее всего убивать будут нас. Он оказался прав, и все же смысл в моем последнем распоряжении был. Вот только бы сообразить, что именно заставило меня изменить первоначальный план… Ах да, зеленые огоньки на разрядниках Хронопрокалывателя. Те самые огни, о которых рассказывал сумасшедший вертолетчик…
— Где оставшиеся в живых?
— Скрылись в боковом коридоре. Наверно, устроили засаду. Но если ты разрешишь…
— Ни в коем случае. Сами того не ведая, они пустили установку, способную уничтожить не только нашу страну, но и десяток соседних. Теперь, перебив их, мы ничего не добьемся. Сам я остановить ее не могу…
— Что надо делать? — прервал меня Скверный Мальчик.
— Убедить их нас выслушать. Раз они смогли заставить заработать эту дьявольскую Станцию, то, верно, в состоянии и отключить ее, пока не поздно. — Несколько минут я лежал молча, собираясь с силами и прикидывая, нет ли у нас другого способа выпутаться из этой мерзкой истории. Но другого способа не было. — Поднимай белый флаг переговоров, Хильмо.
Скверный Мальчик так сморщился, словно проглотил ложку хины.
— Делай, как я говорю. Да поторопись — времени у нас мало.
Выругавшись, Скверный Мальчик принялся стягивать с себя комбинезон.
— Ты чего? — Я попробовал приподняться, но в грудь словно вонзилось раскаленное шило.
— Майку снимаю. Белой материей, вишь, в Андебаре не сообразил запастись, — буркнул Скверный Мальчик и вдруг по-девчоночьи тонко хихикнул. — Парламентер! Ах, мать твою… Значит, говоришь, полконтинента вдребезги? Ну, тра-та-та и тра-та-та!..
Десто Рейнброд
Господи, Господи! За несколько часов я успел почувствовать себя и Богом, и дьяволом, а теперь в душе пусто, как ранним утром на улицах после Большого Карнавала, когда даже самые неугомонные гуляки уже отправились спать. Боже мой, Боже! Неужели этого больше никогда не будет? Цветов, пьяных завываний по случаю национального праздника воинского оркестра, смуглых полуголых девчонок-танцовщиц на площади и бочек неочищенного фруктового спирта для бедноты — президентского дара народу?
Но ведь я же не хотел! Я же старался как лучше! Нет, я, конечно, не бессребреник вроде Александеро и не собирался упускать ни капли золотого дождя, который обещала пролить на нас Станция. Но в конечном-то счете, хотя каждый греет руки там, где умеет, я же хотел принести Тристогоме славу и богатство!
Пусть я труслив, себялюбив и своекорыстен, пусть я бабник и сибарит, чего лукавить перед самим собой — грешен, но я же люблю мою Тристогому! Да, я жаждал славы героя, но — судья мне Всевышний — что же в этом плохого? За что, за что, Господи, отвел ты мне роль палача, зачем допустил дойти до трижды проклятой, проклятой во веки веков, ныне и присно, навсегда и повсюду Станции? Я же не хотел…
— На, выпей — на тебе лица нет! — Валентин сунул мне кружку с какой-то желтой дрянью, и я не раздумывая выпил ее. Коньяк. Богом клянусь, хороший коньяк! Хороший коньяк делали эти сволочи в Пасси, нет бы им и ограничиться его изготовлением.
— Мы обесточили Мозг и всю дубль-пусковую. Больше ничего сделать нельзя — кабели, соединяющие хронопрокалывательную установку с аккумуляторами Большого Ковша, проложены под землей, и нам до них не добраться, — доложил Эрнест, появляясь в дверях.
— Что и следовало доказать, — прокаркал старик, поднимаясь на подушках. — Красные фонари горят на всех разрядниках — Хронопрокалыватель готов к действию.
— Уничтожьте разрядники, — медленно, по складам произнес Бруно Санчес, судорожно царапая бессильными пальцами стянутую окровавленными бинтами грудь.
— Сколько у нас времени?
— Час. Может быть, час с небольшим. Когда я поднял свой вертолет с аэродрома Масенды, они только готовились приступить к испытаниям. Но тогда у них не хватило энергии. Не прокол был, а прокольчик, так что наверняка ничего сказать нельзя, — снова подал голос старик.
Действие лекарства, которым его напичкали, еще не кончилось, и выглядел он бодрячком. Его, оказавшегося во время хронопрокола прямо над Станцией, в «глазе тайфуна», его, единственного из всех, кто находился в радиусе трехсот километров от разрядников, не поразил шок, вызванный локальным искривлением пространственно-временного континуума. Судьбе было угодно, чтобы Станция, уничтожив своих создателей, изменив до неузнаваемости окружающую ее сельву, поразив города республики Пасси и территории соседних государств, пощадила пилота грузового вертолета, доставлявшего сюда из Столицы свежие фрукты и овощи.
Когда он приземлился на взлетную площадку, все было уже кончено, но у него достало сил поднять вертолет в воздух и хватило ума, сопоставив гибель работавших на Станции людей с испытаниями, которые они здесь проводили, сделать правильный вывод о том, что здесь произошло. Разумеется, бреду облученного, который, поверив изолгавшимся приборам, вывел свою машину к одному из пограничных городов, подвергшихся ядерному удару соседей, никто не поверил. А впоследствии, отлежав положенное время в больнице, вертолетчик, не состоявший на военной службе и не попавший в лагерь для военнопленных, получил работу в филиале крупной заокеанской авиакомпании и, памятуя о том, что ему довелось видеть, принялся будоражить прессу и обывателей Тристогомы.
Несмотря на всю сенсационность заявлений сумасшедшего пилота, газеты, боясь осложнений с цензурой, особенно свирепствовавшей в первые послевоенные годы, не рискнули опубликовать его рассказ. Однако слухи о нем в конце концов дошли до секретаря и друга министра службы внутренней безопасности страны Бруно Санчеса. За распространителем чудовищных сплетен началась охота, закончившаяся тем, что, почуяв неладное, пилот захватил служебный вертолет и скрылся в неизвестном направлении.
Бруно Санчес, впрочем, догадывался, куда исчез заинтересовавший его человек, и на поиски Станции, о которой тот так много болтал, было послано звено вертолетов. Из девяти машин в Столицу вернулось только семь — в указанном сумасшедшим пилотом районе полностью отказывали почти все приборы ориентирования, и это косвенно подтверждало миф о существовании Станции. Дело оказалось значительно серьезнее, чем поначалу представлялось секретарю министра, и он уже собрался организовать крупную поисковую экспедицию, но тут не ко времени всплыла история о президентских злоупотреблениях властью, потом был раскрыт офицерский заговор, вслед за ним голову подняли левые радикалы-националисты, требовавшие отсоединения аннексированных Тристогомой южных провинций, и думать о проверке бредней какого-то полоумного пилота стало просто некогда. Ну а тот, разбив вертолет, все же сумел каким-то чудом уцелеть в непролазных топях и добраться до Станции, где, веруя, что послан Господом для ее охраны, и прожил с помутненным сознанием едва ли не четверть века, проводя время в молитвах и беседах со своими погибшими товарищами.
— За час нам не взорвать даже одного разрядника, — нарушил затянувшееся молчание Эрнест. Поудобнее устроил в повязке простреленную руку и с горечью пояснил: — Не меньше часа нам нужно только для того, чтобы отыскать на складе взрывчатку, если она, конечно, там есть. К тому же, уничтожив один, два или даже дюжину разрядников, мы ничего не добьемся. Они, безусловно, соединены общей системой питания, и поступающая на них энергия просто перераспределится между уцелевшими, что, кстати, может вызвать несбалансированный выброс. А чем это грозит, я и представить себе не могу.
— Хуже, чем есть, не будет. Но раз взорвать мы их все равно не можем, нечего об этом и говорить.
— Значит, у нас нет никакой возможности предотвратить хронопрокол? — Ответом Валентину послужило молчание. — Ну что ж, тогда мы должны хотя бы предупредить правительство о том, что произойдет.
— Зачем? Для эвакуации времени уже не осталось.
— Для того чтобы не началась новая бойня. Если я верно понял, хроношок коснется и соседних государств, а это значит, что история последней войны может повториться.
— Батиста, ты говорил, что вертолеты, стоящие в ангаре, исправны? Будь среди нас хоть один летчик… — Эрнест с надеждой посмотрел на старика, но тот лишь отрицательно покачал головой.
— Я бывший пилот, — сказал Викаура.
— Бесполезно. — Бруно Санчес обвел нас холодным ненавидящим взглядом. — До выброса энергии вертолет не успеет выйти из зоны молчания. Особенно если учесть, что он еще стоит в ангаре.
— «Кузнечик» за час долетит даже до Столицы. Передатчик на нем, по-видимому, исправен. Но что мы можем передать? Кто нам поверит?
— «Кузнечик»-почтовик? Выкатывайте его: я знаю, что передать, и мне поверят. У меня есть личный код президента. — Санчес приподнялся на локте. — Идите. Хильмо, помоги им.
Викаура первым двинулся к двери, за ним последовал гориллообразный малый, ударом кулака убивший Даниэля, а потом вышедший к нам с белым флагом.
— Пошли, Десто, твои руки лишними не будут. Надо спешить. — Валентин легонько подтолкнул меня к выходу.
Мне хотелось рыдать и хохотать одновременно. Куда идти, кого спасать, если через час-полтора не только в нашей стране, но и в соседних не останется ни единого живого человека? Да какое мне дело до того, что где-то кто-то затеет новую войну? Да гори весь шарик ясным пламенем, когда на нем не будет Порт-Андебары, Столицы, Тристогомы!
Господи, тут заупокойную читать впору, а они… И Антуанетта, и Ирэн, и смазливые девчонки-секретарши из мэрии — все умрут, все!.. Девчонок жалко больше всего — их-то за что? Им бы еще жить да жить…
Валентин
Серебристая точка — крохотный двухместный самолет, предназначенный для почтовых перевозок и прозванный «кузнечиком» за способность взлетать почти без разбега, — скрылась в просвете между тучами.
— Все, больше мы сделать ничего не можем. — Я отхлебнул из бутылки и опустился на бетонное покрытие взлетной площадки рядом со стариком.
— Если ты сумеешь поднять вертолет и зависнуть над Станцией… — Эрнест тоже подсел к старику. — Ты меня слышишь? Переждав хронопрокол, мы спустимся, найдем взрывчатку и уничтожим это чудовище. Сровняем с землей и Хронопрокалыватель, и Большой Ковш. — Он тряхнул старика за плечо, тот качнулся и, не открывая глаз, начал медленно валиться на бок.
— Теперь раньше чем через сутки не очнется. Перекололи его лекарствами. — Я помог Эрнесту уложить старика. — Судя по обломкам, которые мы оттаскивали со взлетной площадки, перед прошлым хронопроколом кто-то тоже пытался улететь отсюда.
— Сообразили, значит, что не все получается, как задумали. Кстати, я так и не понял, почему же эксперимент профессора Унга не удался.
Я посмотрел на Эрнеста с удивлением — время ли сейчас и нужно ли искать причину случившегося? Быть может, Десто прав и виноват сам Унг, допустивший ошибку в расчетах, проверить которые в связи с их засекреченностью его коллеги не имели возможности. Или военные, финансировавшие строительство Станции, сделав все, чтобы ее можно было использовать в грядущей войне, превратили тем самым экспериментальную энергетическую установку в машину-убийцу. Бруно Санчес, например, ссылаясь на какие-то обнаруженные им документы, обвинял во всех бедах диверсантов из Тристогомы и поддержавших их местных экстремистов. Но разве это что-нибудь меняет?
По моему глубокому убеждению, трагедия, спровоцированная Станцией, — не случайность, а закономерность, и даже если бы эксперимент профессора Унга увенчался успехом, обладание практически неисчерпаемым источником энергии не принесло бы ему на данной стадии развития общества ничего, кроме вреда. Мысль о том, что многие открытия человечество сделало значительно раньше, нежели нравственно несовершенное общество созрело для того, чтобы употребить их себе во благо, уже посещала меня в Мертвых городах, и история Станции — ярчайшее тому свидетельство. Бруно Санчес мог до потери пульса уверять нас и себя самого в том, что лишь цепь роковых случайностей и совпадений помешала правительству Тристогомы своевременно обнаружить и обезвредить Станцию. Однако вот вопрос: решилось бы оно, отыскав ее, добровольно отказаться от столь грозного оружия? И если нет, то какое нашло бы ему применение?..
— Да Бог с ним, с экспериментом Унга. — Десто взял у меня бутылку и некоторое время рассматривал на свет ее содержимое. — Не в Унге дело. Сама-то Станция в то время была не такой уж страшной штукой — скорее детонатором, поводом ко всеобщей свалке, драке всех со всеми. Вот сейчас это уже бомба, а лет через сто… — Десто поднялся на ноги и, словно горн, словно трубу, зовущую народы на Страшный суд, приложил к губам горлышко бутылки. Отхлебнул и во весь голос хрипло заорал: — Господи, услышь меня и не допусти этого! Покарай нас, уродливых пасынков твоих, овец заблудших, но сохрани мир! Сохрани Андебару, Тристогому и Планету! Разве так уж виновны они перед тобой, Господи?! Если и правда Всеведущий ты и Всеблагой, помилуй их ради тебя самого. Ибо кто из уцелевших станет молиться тебе и захочет идти в кущи твои райские, зная, что ты допустил гибель невинных?!
— Не порть вечер, пожалей наш слух, — сказал молчавший все это время Хильмо, отнимая бутылку у зашедшегося в кашле Десто.
Снова, в который уже раз за день, начал накрапывать дождь.
— Ну что, горе-супермены, времени в обрез. — Эрнест взглянул на часы. — А нам еще надо взять гранаты в жилых комнатах и разворотить дубль-пусковую.
— Едва ли это поможет. Мы ведь не придали значения разгрому в центральной операторской, а старик, вернувшись на Станцию, потрудился там на славу.
— Мы оставим записку.
— Она истлеет, или ее сожрут крысы.
— Пусть, но я считаю, что мы должны сделать все возможное, чтобы новые мечтатели, стремящиеся ко всеобщему благоденствию и благополучию, придя сюда, не смогли запустить Хронопрокалыватель и не повторили нашей ошибки. Запасы энергии растут с каждым годом, и если лет через пятьдесят-семьдесят здесь снова появятся деятели вроде нас, — боюсь, очередную войну на Планете начинать будет некому.
— Думаешь, Бруно не сумеет предупредить Столицу?
Эрнест пожал плечами и отвернулся.
— Пошли. — Хильмо, отбросив пустую бутылку, встал рядом с Эрнестом.
— Вот тебе и путь к счастью, — горько ухмыльнулся Десто.
Эрнест с Хильмо подняли старика и понесли к главному зданию Станции.
— Поэт! — хмыкнул Десто и двинулся следом за ними.
Я откинул капюшон штормовки, подставил голову под теплый дождь. Вода бежала по волосам, по лицу, капала за воротник. Надо было идти, и все же я медлил, не в силах отвести взгляд от кроваво-красных огней, усеявших мачты разрядников. Сумрак вокруг них был гуще, плотнее — казалось, он клубится, беззвучно бурлит, наливается мощью, копя тяжелую безумную ярость, чтобы в урочный час обрушить ее на нас. На мир, который его породил.
— Карлино! Эй, Карлино, выходи, бездельник, встречай гостей!
Мужчина в серебристом чешуйчатом панцире спрыгнул с коня и направился к трактиру у обочины дороги. Слуга его тоже спешился и, взяв лошадей под уздцы, повел к коновязи.
— Карлино! Карлино, дьявол и тысяча святых тебе в глотку!
Мужчина в панцире хотел было уже пинком открыть дверь трактира, над которой вместо вывески был укреплен позеленевший от времени медный петушок, но в этот момент она распахнулась, и на пороге появился приземистый широкоплечий человек в вязаном колпаке с кисточкой на конце.
— Чего изволите? — густым басом вопросил он и тут же, неожиданно перейдя на фальцет, завопил: — Принц! Принц Лотто! Вот редкий и всегда желанный гость! Эй, Тоза, Манетта, собирайте на стол!
Карлино отступил в сторону, с поклоном пропуская гостя в дом.
— Давненько не показывались в наших краях, ваша милость!
— Ну и глотка у тебя! — поморщился мужчина и, нагнув голову, шагнул через порог. — Привет, Тоза, все толстеешь? — обратился он к полной женщине, выплывшей ему навстречу из глубин просторного полутемного зала.
— Принц Лотто! — Толстуха всплеснула руками, разом утратив свой величественный вид. — Какими судьбами? Я-то думаю, чего это мой дурак горло дерет? А у нас такой гость!
Мужчина улыбнулся, разглядывая толстуху, расстегнул перевязь с длинным тяжелым мечом и бросил на лавку.
— Чем угощать будешь, хозяюшка? Не перевелось ли еще в твоем погребе ардаутское? Отчего на столах пыль и тишина — словно на кладбище?
— Ах, принц! — Толстуха снова всплеснула руками, и в голосе ее зазвучали слезы. — Откуда ж шуму-то быть, коль постояльцев нету? Совсем обнищали мы, сгубил нас Зачарованный Лес!
В зал вбежала девица в белом чепце и наспех повязанном переднике и, пробормотав: «Доброго здоровья, принц!» — принялась протирать тряпкой стол, сколоченный из длинных толстых брусков.
— Да у вас тут и правда пустынно стало. И пахнет, как в монастырской трапезной в великий пост!
— Ах, принц! Нет посетителей — нету денег. Теперь у монахов в пост кормят сытнее, чем у нас в праздники!
— Однако, глядя на тебя, этого не скажешь.
— Ах, принц!..
— Хватит ахать, Тоза! Беги зажарь карасей, которых я утром поймал у старой мельницы. Да разогрей баранью похлебку. Манетта, оставь стол в покое и подай вина из маленького бочонка. Джано, проводи ее, там могут быть крысы, а девчонка их до смерти боится, — обратился Карлино к слуге принца. — Присаживайтесь, ваша милость, отдохните с дороги.
Женщины скрылись, Джано последовал за ними, а трактирщик, растворив жалобно скрипнувшие дверцы пристенного шкафа, достал из него высокий серебряный кубок и несколько оловянных тарелок. Рот его при этом не закрывался ни на минуту.
— Какой ветер занес вас в наши забытые Богом и людьми места? С тех пор как худая слава о Зачарованном Лесе разнеслась по округе, нам редко приходится видеть знатных посетителей, не то что прежде. Даже купцы, едущие в Лизано, объезжают эти места по Озерной дороге, хотя это удлиняет их путь на день, а то и на два. Хозяйство пришло в упадок, и если бы не крестьяне, мы были бы разорены. Дела идут год от года хуже, и недалек тот день, когда «Задорный петушок» превратится в захудалую деревенскую харчевню, способную встретить путника разве что местным вином, оскорбляющим вкус истинного знатока, да кислым творогом с кашей. — Трактирщик тяжело вздохнул. — Что там говорить… Я забыл, когда видел полновесную серебряную монету, не говоря уже о золотой. Проклятый Железный Замок сделал нас нищими!
— Да-да… — рассеянно кивнул принц, осматривая закопченные стены зала и низко нависший потолок. — Герцогиня Венсана тоже жаловалась мне на то, что Зачарованный Лес сильно сокращает ее доходы. Но, быть может, всему этому скоро придет конец. Расскажи-ка мне поподробнее и про лес, и про замок.
— Кхым-кхе. — Трактирщик закашлялся, провел по своему одутловатому лицу короткопалой ладонью и воровато оглянулся по сторонам. — Не очень-то, ваша милость, об этом говорить можно… Разве что после глотка ардаутского… Эй, Манетта, Джано, долго ли вы будете там копаться?!
— Иде-ем! — донесся откуда-то из-под пола голос Джано и хихиканье Манетты.
— Ну что с этой девкой делать будешь? Ни одного конюха не пропустит! — сокрушенно развел руками Карлино. — Сейчас, ваша милость, я их потороплю.
— Так вы и правда в Зачарованный Лес собрались? — спросила Манетта, наполняя высокие глиняные кружки вином из кувшина.
— А то как же! — Джано осторожно коснулся редкой поросли на верхней губе, которая еще не имела права называться усами, и важно сообщил: — Принц Лотто поклялся снять чары с вашего леса и расколдовать Железный Замок.
— Да что ты! — Манетта придвинула юноше кружку и отхлебнула из своей. — Зачем же он дал такой ужасный обет? Или ему жизнь недорога?
— Дорога-то дорога, но и обходится недешево. А платить нечем. Поиздержался принц в походах да в пирушках. — И Джано прислушался к голосам, доносящимся из зала.
— А король-отец что же?
— Какой он теперь король? За него новая королева всем управляет. А уж она-то и деревеньки захудалой Лотто не выделит.
— Неужто такая злодейка?
— Трижды убийц подсылала. Отравленный кинжал — это она запросто подсунуть может, а деньгами помочь…
— Ну и?..
— Решил наш принц дела свои женитьбой поправить. Испросил на то разрешение у короля и посватался к герцогине Венсане.
— Ну?..
— Та его, конечно, приветила, а чуть до дела дошло, так и говорит: мол, я согласна, да только покажи сперва, на что ты способен. Меня, говорит, этот Зачарованный Лес совсем скоро по миру пустит. Ярмарки-то, сама знаешь, теперь в Казет-то переехали, и доходов с них герцогиня не получает — не то что раньше, когда они на ее земле проходили. Вот она и говорит принцу — расколдуй, дескать, Железный Замок, тогда и свадьбу справим.
— Ну это ж надо! — Манетта снова наполнила кружки и подвинулась поближе к Джано.
— Да, так и сказала. А ему что делать? Накупил у епископа святых мощей полную торбу, еще сколько-то в долг взял — и сюда. Но я-то думаю, что королева-мачеха специально Венсану подговорила. Чтобы, значит, от законного наследника избавиться и своего сынка после смерти короля на престол возвести. Уж я принца-то отговаривал-отговаривал…
— Неужто и ты в этот лес въехать отважишься?
— А как же! Куда господин мой, туда и я!
— Смельчаки! — восхитилась Манетта и как бы невзначай положила ладонь на колено юноши.
— Подумаешь, лес какой-то! Да принц Лотто и дьявола не побоится! Он…
— А ты?.. — спросила девушка жарким шепотом.
— А уж я тем более! — ответил юноша и жадно припал губами к вишневым губкам Манетты.
— Добрый путь! — прокричал Карлино и проводил всадников взглядом, пока те не скрылись среди рыжих холмов; он долго еще стоял на пороге трактира, слушая утреннюю песню жаворонка, заливавшегося высоко в небе.
Мысленно он уже похоронил своих нежданных гостей и сейчас испытывал смешанное чувство печали и облегчения. Печаль его была вызвана тем, что он хорошо знал, по-своему любил и уважал принца — полную противоположность себе во всем. Веселый, смелый, богатый и удачливый, за прошедшие годы принц, правда, сильно изменился внешне: возмужал, окреп, его кожа от солнца и ветра стала бронзового цвета, а черты лица приобрели суровую завершенность, и теперь решительный профиль наследника престола не зазорно было чеканить на монетах любого достоинства. Вместе с тем Карлино обратил внимание на то, что в коротко подстриженных бороде и усах принца уже появились серебряные нити, наличие которых в волосах человека, знакомого с детства, напомнило ему, что и сам он всего лишь странник в этом мире, недолгий гость на бренной земле. Они порядочно выпили и хорошо поговорили вчера, вспомнив былое, а сегодня принц расплатился звонким золотом, и трактирщик не мог не огорчаться, зная об участи, ожидавшей его именитого знакомца.
А облегчение он испытывал потому, что знал о бурном романе своей жены с Лотто, имевшем место лет десять тому назад. В общем, Карлино и тогда уже не особенно ревновал Тозу к красавцу принцу, а уж теперь и подавно. Втайне он даже гордился связью своей жены с законным наследником престола и порой любил помечтать о том, как изменится его жизнь, когда тот наконец сделается королем. Однако никто не будет спорить, что значительно удобнее и безопаснее гордиться мертвым, нежели живым, а так как жить принцу, по мнению трактирщика, оставалось совсем недолго и рассчитывать на его протекцию в будущем не приходилось, то он даже испытал что-то вроде вспышки запоздалой радости отмщенного рогоносца, тут же, впрочем, и погасшей. На место ее пришло чувство облегчения: дескать, кто бы что ни говорил, на свете все же есть справедливость; хоть и давно нашкодил Лотто в его доме, но Всевышний этого так не оставил и решил пусть не сразу, но отплатить ему за оскорбление супружеского ложа бедного трактирщика. Кроме того, теперь стало очевидно, что принцу не суждено стать королем и, следовательно, никаких изменений в судьбе Карлино не предвидится, чему он, как ни странно, даже обрадовался.
О, разумеется, он честно предупредил Лотто, что поход его — сущее безумие. Он рассказал, что уже многие достойные люди ходили в Зачарованный Лес после появления там Железного Замка. Некоторым из них даже посчастливилось вернуться, и они с гордостью говорили, что побывали во внутренних покоях замка, однако век их после этого был недолог. Одни умирали через день-два после выхода из леса, и несколько храбрых юношей опочили прямо в «Задорном петушке» на руках безутешной Манетты. Другие прожили дольше, но, кажется, никому не удалось протянуть больше года после посещения заколдованного места. Карлино поведал принцу о крестьянах, охотниках, диких и домашних животных, десятками умиравших с тех пор в окрестностях Зачарованного Леса, однако Лотто остался непреклонен. Выслушав трактирщика, принц заявил, что даже если бы ему и захотелось отказаться от похода в Зачарованный Лес, он не смог бы этого сделать. Клятва вступить в бой с силами зла, обитающими в Железном Замке, была принесена публично, и нарушить ее, не покрыв свое имя позором, было невозможно. А наследник престола был не из тех, кто мог предпочесть смерти бесчестие.
— Н-да-аа… Если Бог хочет кого-то погубить, он лишает его разума, — пробормотал Карлино запомнившееся изречение ученого клирика, ночевавшего когда-то в трактире, и, подивившись, как это жаворонки не устают так долго петь, вернулся в прохладный сумрак зала. В конце концов, у него были дела поважнее, чем размышлять о принце Лотто. Например, он давно собирался изготовить капкан на крыс, удивительно быстро расплодившихся и чувствовавших себя полновластными хозяевами погреба, а то и всего трактира.
Принц медленно ехал по некогда оживленной, а ныне пустынной и сильно заросшей лесной дороге. За годы, прошедшие с тех пор, как здесь появился Железный Замок, она стала больше походить на старую просеку, чем на проезжий тракт, связывающий крупные торговые города. Тут и там ее захлестывали волны боярышника и шиповника, кое-где стали пробиваться молоденькие березы и осины, а местами она прямо-таки тонула в зарослях бледно-зеленых папоротников, доходивших лошадям до брюха.
Принц отлично помнил эти места, хотя уже много лет не бывал здесь. Помнил длинные купеческие обозы, пестрые и шумные кавалькады знати, выезжавшей поохотиться или же просто поразмяться, медлительные вереницы крестьянских телег, тянувшихся под разноголосый аккомпанемент овечьего блеяния и мычания коров на сезонные ярмарки. Иногда принц узнавал приметные деревья: при въезде в лес на глаза ему попалась разлапистая сосна со сломанной ураганом верхушкой, на повороте дороги — три старые березы, растущие из одного корня и похожие на гигантский трезубец. А вот и столетний дуб-великан — в его дупле свободно могли уместиться три взрослых человека. Тот самый памятный дуб, под которым частенько, возвращаясь с охоты, он встречался с Тозой, тогда еще хорошенькой молодой женой трактирщика.
Принц невесело усмехнулся, вспомнив, в какую неповоротливую тушу превратилась его пылкая возлюбленная. А ведь не так уж много времени прошло… Он не заметил, как в военных походах, рыцарских турнирах, дорожных стычках и веселых пирушках пролетело целое десятилетие. Не раз за это время он влюблялся и был любим, интриговал при дворе и не гнушался политикой, прослыв человеком, пекущимся о благе отчизны и немало в том преуспевшим. Он прославился как рыцарь и командир отряда королевской гвардии в пятьсот человек, снискал известность как музыкант и поэт, и народ благословлял имя Лотто, помня его добрый нрав, надеясь, что, несмотря на козни королевы-мачехи, он рано или поздно станет королем.
Он многое успел с тех пор, как последний раз побывал в этих краях, но сейчас, едучи на верную смерть и подводя итоги сделанному, принц должен был признать, что вел жизнь мотылька, бездумно порхающего с цветка на цветок и послушного легчайшему дуновению. Идеалы, совсем недавно казавшиеся достойными того, чтобы, не задумываясь, отдать за них жизнь, представились ему вдруг до обидного мелкими и незначительными, а подвиги — не стоящими упоминания даже в летописи их королевства. А уж королевство-то, Всеблагий Боже! Его и на карте-то не сразу найдешь.
Принц Лотто печально улыбнулся, ему было до отчаяния жаль себя. Прожив тридцать с лишним лет, он вдруг понял, что ему не с чем предстать перед суровым судом Вседержителя, нечем оправдать великую милость, которую тот оказал ему, позволив явиться в этот мир.
Он участвовал в жестоких сечах с соседями за клочок спорной земли, но обогатилось ли от этого королевство? У него есть десятка полтора внебрачных детей, но ни одного из них он не видел. Будущее их обеспечено, но только одному Господу известно, как сложится их судьба и не станут ли они всю свою жизнь проклинать случайного отца. А их матери… Вспоминают ли они хотя бы изредка о своем знатном возлюбленном, а если вспоминают, то добром ли? Кто в целом свете опечалится, узнав о его смерти? Боевые друзья и участники веселых застолий? Быть может, первые полгода они и будут поминать его при случае, а потом легко забудут, как и сам он забывал погибших товарищей…
Джано? Вряд ли. Скорее всего, он без труда найдет себе нового господина и так же лихо будет рубиться во славу королевы-мачехи, как делал это прежде ради наследного принца. Да, у мальчишки еще вся жизнь впереди и ему незачем следовать за своим рыцарем на верную смерть. Принц придержал коня.
— Джано! Останься тут. Если до третьего рассвета я не вернусь, отправляйся к королю с известием о моей смерти.
— Но, господин!..
— Ты слышал? Оставайся тут. А еще лучше — вернись и жди меня около дуплистого дуба. Ты храбрый юноша, но едва ли твой зоркий глаз и твердая рука понадобятся мне в борьбе со злыми силами Железного Замка. Передай мне копье, шлем и часть наших припасов.
— Но, господин!
— Исполняй. И если я не вернусь, не печалься обо мне. И не вздумай меня разыскивать: отпущение грехов я уже получил у моего друга-епископа, а где будут гнить мои останки, мне совершенно безразлично. Тем более что оплакивать их все равно некому. Не перечь и делай, как я велю! — повысил голос принц, заметив, что юноша собирается ему возразить.
На дороге все чаще стали попадаться одетые мхом скелеты мелких животных, из чего принц заключил, что цель его похода близка. Кости во множестве погибшего здесь зверья произвели на Лотто тягостное впечатление, и тем не менее его не покидала смутная надежда, что все еще обойдется. Иначе откуда этот несмолкающий птичий гомон или семейство зайцев, замеченное им на одной из придорожных полянок, поросших невысокой сочной травой? Помнится, трактирщик клялся-божился, что ни птицы, ни звери здесь больше не живут. Да и все слышанные принцем легенды говорили о том же. Значит, либо слухи о здешних ужасах были сильно преувеличены, либо что-то в лесу успело за это время измениться. А если так, то…
Где-то вдалеке громко и зловеще закаркала ворона, и принц, вздрогнув, крепче сжал древко копья, поймав себя на том, что здорово трусит. Впрочем, это и немудрено. Если бы у Железного Замка его поджидал отряд меченосцев Черного Рудольфа или, скажем, копейщики Джека-малыша, он бы не ощутил и тени страха, но при мысли о таинственном Нечто, несущем смерть всему живому, на лбу у него выступила холодная испарина. Честно говоря, принц совершенно не представлял, как могут выглядеть силы зла и что он должен сделать, чтобы расколдовать Железный Замок и Зачарованный Лес. Если ему придется биться с существами, которых можно пронзить копьем или поразить мечом, тогда все в порядке — таким делам он обучен. Но ведь зло может принимать любое обличье — вот и трактирщик говорил что-то о голубом дыме и черных облаках, а это, надо сказать, совсем иное. Как можно сражаться с дымом и облаками?
Конечно, на случай чего-нибудь в этом роде он запасся множеством ладанок, амулетов и оберегов, однако епископ Саутский, старинный его приятель и не последний боец в королевстве, по секрету предупредил принца, что хоть предметы эти и обладают несомненной охранной силой, лучше бы он не особенно на них рассчитывал, а положился на собственный ратный опыт, верный меч и копье. Ничего удивительного, что после напутственных слов епископа принца едва не покинула вера в способность подобных вещиц рассеивать злые чары, а страх перед Железным Замком заметно возрос.
Впереди лес неожиданно посветлел, и вскоре принц, издав тихий возглас удивления, остановил коня. Перед ним открылась гигантская поляна, скорее даже поле, сплошь заваленное стволами деревьев, в центре которого — на расстоянии нескольких миль — возвышался Железный Замок, увенчанный сияющим куполом. Но сколько принц ни вглядывался в даль, рассмотреть его как следует было невозможно — мешало бьющее в глаза солнце. И тогда он сосредоточил свое внимание на окрестностях.
Даже сейчас, по прошествии стольких лет, нетрудно было догадаться, что здесь произошло. Какая-то исходящая от замка сила повалила окружающие деревья. Некоторые были обломаны, другие — вырваны с корнем. Ровная стена уцелевшего леса кольцом опоясывала замок и поле.
Принц тихонько присвистнул, глядя на мощные лесные гиганты, поваленные неведомо кем и для чего. Ну и ну! Такое даже армии лесорубов не под силу!
На открытом месте солнце стало припекать сильнее, принц скинул плащ, снял шлем и еще раз растерянно огляделся по сторонам. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что добраться до замка на коне невозможно, да и пешему сделать это будет непросто.
— Щит и поножи придется оставить. А может, и еще кое-что, — проворчал принц, не отводя глаз от чудовищной просеки, напоминавшей поле боя, усеянное телами павших воинов. Он был готов ко всяким неожиданностям и чудесам, но такого даже представить себе не мог…
Идти было тяжело — деревья образовали почти непреодолимый заслон, и принцу постоянно приходилось пускать в дело меч и прорубаться сквозь завалы, охранявшие замок от непрошеных посетителей лучше рвов, наполненных водой, крепостных стен и валов. Он не ожидал, что ему предстоит такой адский, тяжелый и длительный труд, и не раз уже и про себя, и вслух проклинал тот день и час, когда герцогине Венсане пришла в голову мысль послать его в Зачарованный Лес.
Он готов был биться с сотней врагов, готов был погибнуть, сражаясь с нечистью, живущей в Замке, но превратиться в лесоруба… Нет, это занятие не для принца. Ему приходилось махать своим прославленным Сокрушителем, словно это был не боевой меч, сработанный лучшим мастером королевства, а простой топор, вышедший из-под молота деревенского коваля-неумехи. Опасаясь нападения обитателей замка, он не мог снять панцирь и был вынужден, словно вьючный мул, тащить на себе копье и съестные припасы.
Лотто представил, как забавно он выглядит сейчас со стороны, и заскрипел зубами. И все же надо идти вперед, другого выхода нет. Принц снова поднял меч и с яростью обрушил его на гибкие, тянущиеся к лицу, словно живые, ветви поверженного исполинского дуба.
Чем ближе он подбирался к замку, тем больше поражала его архитектура этого диковинного здания. Центральная часть его больше всего походила на гигантский стальной шлем, стянутый у основания широким выпуклым обручем. Однако сильнее всего изумило принца то, что громада эта не стоит, а висит над землей, опираясь обручем на пять массивных металлических башен-колонн. Даже издали замок производил внушительное впечатление. Своими размерами он, пожалуй, превосходил королевский дворец, строившийся без малого сто лет, и принца то и дело одолевали сомнения: не пора ли одуматься и, пока не поздно, повернуть назад. Те, кто способен был создать такое чудо, наверняка смогут его и защитить. Да и мыслимое ли дело отважиться на единоборство с теми, кто сумел повалить могучий лес? А ведь если верить рассказам Барба-жонглера, на подступах к замку его поджидают железные стражи, похожие на птиц и гигантских пауков…
— Ну, это-то пустяки, мне бы только из завалов выбраться, — переводя дух, пробормотал принц, с удивлением оглядывая молодую березку, вылезшую к свету из-под своей погибшей прародительницы. — Мне бы только до замка дойти, а уж на открытом месте я себя в обиду не дам. Да и железные стражи — это вам не голубой дым, с ними уж как-нибудь разберемся…
Принц отер пот со лба и осмотрел лезвие меча. Ни одной зазубрины — вот что значит хороший мастер!
Когда принц вышел на поляну, отделявшую замок от бурелома, его поразило отсутствие кустов и деревьев. Ничто, кроме густой, похожей на ковер травы, не росло ни на разделительной полосе шириной в добрую милю, ни под самим замком, сверкающей громадой нависшим над незваным гостем. Судя по обугленным стволам на краю завала, когда-то здесь бушевал пожар, который и расчистил это место от деревьев. Но почему тогда огонь не перекинулся на бурелом и почему так сверкают стены замка? Если здесь действительно был пожар, они должны быть закопченные и уж во всяком случае потемнеть, покрыться патиной: десять лет — срок более чем достаточный. Впрочем, если замок заколдованный, все может быть.
Принц разглядывал высящуюся перед ним громаду, пытаясь обнаружить окна, двери или хотя бы швы между металлическими листами, но все его старания были тщетными. Замок производил впечатление монолита, цельнолитого сооружения из голубоватого металла, и, казалось, нет никакой возможности проникнуть в его внутренние покои. А может, так оно и было и все рассказы о том, что кто-то уже побывал там, лишь досужие вымыслы? Но кому и для чего нужно было создавать этакий колосс?
Разглядывая замок и прилегающие к нему луга с их ровной, как на королевских ристалищах, травой, принц на время забыл об опасности, которой подвергался, стоя на открытом месте. Чтобы прогнать внезапно навалившуюся усталость и вырваться из усыпляющих бдительность пут тишины и покоя, принц потряс головой, звякнул мечом о пластинки панциря и постарался припомнить самые жуткие рассказы о Железном Замке и его обитателях. Это помогло и если и не вернуло бодрость, то хотя бы заставило сосредоточиться.
Принц осмотрелся, размышляя о том, что лучше: попытаться добраться до замка сейчас или подождать темноты и двигаться дальше под ее покровом. Последнее казалось более разумным, однако именно ночью злые силы властвуют на земле безраздельно, и если его успели заметить, то подобное промедление позволит неведомым противникам подготовиться, измыслить какую-нибудь хитроумную ловушку или устроить засаду… После недолгих колебаний принц еще раз окинул окрестности пытливым взглядом и зашагал к замку.
Он прошел уже больше половины расстояния, отделявшего его от ближайшей башни-колонны, диаметр которой, по самым скромным подсчетам, был не меньше сотни локтей, когда до него донеслось негромкое стрекотание. Принц остановился и почти сразу заметил в тени замка какое-то движение.
— Начинается, — пробормотал он, поудобнее перехватывая тяжелое копье, предназначенное для верхового боя. Пользоваться таким оружием в пешей схватке было не слишком удобно, однако от удачно нанесенного копьем удара не спасал ни панцирь, ни даже двойная кольчуга, сработанная трирскими оружейниками.
Принц не понял, прятались его противники в тени башни или находились внутри нее. Он даже не успел задуматься над этим, настолько поразил его их внешний облик. Значит, Барб-жонглер не врал и железные пауки действительно существуют! Принц попятился, но тут же взял себя в руки — немало побед одержал он над закованными в сверхпрочные латы противниками, не к лицу ему показывать спину каким-то железным таракашкам!
Впрочем, справедливости ради следовало признать, что эти пауки были мало похожи на тех, о которых престарелый жонглер рассказывал, закатывая глаза от ужаса. Их металлические тела, напоминавшие заостренные с обеих сторон зерна, достигали четырех локтей в длину и опирались на восемь тонких суставчатых ног. Выглядели чудовища дико, однако, глядя на них, принц почему-то не испытывал ни суеверного страха, ни отвращения, хотя мальчишкой терпеть не мог здешних пауков-мохначей, самые крупные из которых размерами не превосходили кулака взрослого мужчины.
Серебристые твари, прятавшиеся в тени замка, снялись с места и с громким стрекотом вылетели навстречу принцу. Теперь они казались ему скорее похожими на изящных водомерок, он даже испытал легкое разочарование оттого, что ему придется сражаться с такими хрупкими созданиями.
Дюжина «водомерок» легко скользила по траве, охватывая принца полукольцом. Возможно, намерения у них были самые недружелюбные, но он не мог разглядеть ни страшных, истекающих ядом жал, ни горящих ненавистью глаз, ни крючьев на лапах, которые так смачно описывал Барб. Ну, да что с жонглера взять, коли сам он их не видел?..
Принц замер, готовясь принять на острие копья первую же «водомерку», которая вздумает броситься на него. Время словно замедлило свой ход. Мгновения превратились в минуты, бег «водомерок» тоже, казалось, стал не таким стремительным… Принц перевел дух. Нет, не померещилось! Бег их и впрямь замедлился, и вот уже вся дюжина «водомерок» замерла в полутора десятках локтей от принца. Длинные гибкие усики на их гладких металлических мордах шевелились, издавая негромкое и даже, можно сказать, мелодичное стрекотание. Теперь принц видел их совсем близко и мог поклясться, что на этих-то усиках и находятся круглые и выпуклые, как у стрекозы, глаза «водомерок».
Несколько минут они недвижно стояли друг против друга, потом принц не выдержал и спросил чуть охрипшим голосом:
— Ну так что же вы?
«Водомерки» продолжали что-то стрекотать, не двигаясь с места, и тогда принц решительно шагнул вперед:
— Раз нападать не собираетесь, пропустите меня!
Он сделал еще несколько шагов, держа копье наготове, и тут две замершие перед ним «водомерки» скользнули в разные стороны, освобождая путь к замку.
— Ну то-то! — усмехнулся принц и шагнул в образовавшийся проход, краешками глаз продолжая наблюдать за «водомерками», а те, словно получив какую-то команду, перестроились в две шеренги, образовав то ли почетный эскорт, то ли отряд конвоиров.
— Ладно, следуйте за мной. Только без подлостей, — предупредил принц и, погрозив «водомеркам» копьем, зашагал к замку, пламенеющему, словно драгоценный лал,[1] в лучах заходящего солнца.
Чем ближе подходил принц к замку, тем больше тот изумлял его. Он уже успел привыкнуть к его размерам и странной форме, но вот отсутствие дверей и окон… Сколько ни вглядывался принц, он не мог различить на его гладкой, до зеркального блеска отполированной поверхности ни заклепок, ни швов, ни каких-либо иных соединений. Даже подойдя к основанию утонувшей в земле башни-колонны, он не нашел ничего, что указывало бы на рукотворное происхождение этого исполина, и первый раз подумал, что попасть в замок будет вовсе не так просто, как это ему поначалу казалось.
С некоторым опасением он коснулся ладонью холодной металлической поверхности и тут же отдернул руку. Нет, ничего страшного не произошло, просто он ощутил едва уловимое колебание стены замка, словно это было живое существо, в недрах которого билось горячее сердце.
Принц почти закончил обход башни-колонны, когда глазам его предстали наконец желанные двери, а точнее, ворота в замок. Широкие, высотой в два человеческих роста, чуть утопленные в глубь основного массива стены, они были плотно затворены, причем рядом не было ни кольца, ни молотка, ни колокольчика — словом, ничего из того, чем пришедший мог бы известить обитателей замка о своем появлении. Не было у этих диковинных ворот ни ручки, ни замка, ни петель, ни даже щели между створками, в которую можно было бы просунуть лезвие меча и попытаться их отворить.
Принц помедлил, подозрительно оглядел «водомерок», собравшихся за его спиной в колонну по трое, и положил руку на створку двери. Нажал сначала легонько, потом сильнее, еще сильнее… Створки ворот не шелохнулись. Принц стукнул по ним кулаком, ногой, рукоятью меча…
Он стучал в них, пока не устала рука и вся безнадежность этого занятия не стала ему очевидна. Принц сел на траву и задумался.
Поход этот с самого начала представлялся ему довольно сумасбродной затеей, однако принц не предполагал, что дело может обернуться таким образом. Если, обойдя остальные башни замка, он не обнаружит открывающихся ворот — а так, скорее всего, и будет, — ему придется возвращаться восвояси несолоно хлебавши. И разумеется, в королевстве найдутся злопыхатели, которые не поверят (или сделают вид, что не поверили) ни единому его слову. Что ж, придется заткнуть десяток самых крикливых глоток, хотя самая голосистая, принадлежащая королеве-мачехе, долго еще будет извергать на него хулу, и ничего с этим не поделаешь. Но зато он вернется домой живым. А Венсана… Пусть уж она сама решает, выполнил ли он клятву. В конце концов, на все есть воля Божья, и раз он не смог попасть в замок, значит, не ему предназначил Господь свершить это деяние. А Венсана… Ну что же, она мила, умна, и женитьба на ней сразу положила бы конец его денежным затруднениям, но ведь на ней свет клином не сошелся…
Принц рассеянно наблюдал за терпеливо ожидающими чего-то «водомерками», в обществе которых, судя по всему, он будет вынужден провести нынешнюю ночь, и ничто не предвещало последовавшего вскоре приступа ярости. Он спокойно думал о предстоящем возвращении, как вдруг в глазах у него вспыхнул алый свет, губы искривились судорогой, а рука сама собой легла на рукоять меча… Несколько минут он молча и упорно боролся с собой, загоняя на место темного зверя, поднявшегося из глубин его подсознания. Но вот красная мгла в глазах принца начала редеть, и сквозь нее проступили очертания розовых башен, розовых «водомерок», в розовой траве появились изумрудные отливы… Лотто прислонился к холодной стене замка и закрыл лицо ладонями.
Приступ прошел на удивление быстро — наверно, потому, что никого поблизости не случилось, а то бы не избежать смертоубийства. Эта алая, гасящая сознание ярость досталась ему в наследство от отца, в порыве бешенства зарубившего свою жену — мать Лотто. Во время таких припадков у короля или его сына придворные, стараясь не попадаться им на глаза, отсиживались в самых неожиданных местах. Если приступ ярости настигал принца на поле брани — а это случалось нередко, — он был способен в одиночку обратить в бегство полсотни воинов противника, поскольку страх смерти и чувство боли покидали его.
Но почему сейчас, именно сейчас, вспыхнул перед его глазами алый свет? Обычно он чувствовал приближение приступа заранее, иногда за час, за два, и старался встретить его один и без оружия. Впрочем, и безоружный принц Лотто мог натворить немало бед.
Но сейчас… Все шло хорошо, не было никаких причин для вспышки… Или были? Тут принц с радостью ощутил, что к нему возвращаются силы, совсем было его покинувшие. В голове прояснилось, и все встало на свои места. А причины все-таки были, и очень веские: он не хотел ехать в столицу, он не хотел видеть ни Венсану, ни короля-отца, ни королеву-мачеху. Он шел сюда, чтобы умереть. Он знал, что должен умереть, он готов был умереть, он хотел умереть…
Стена лживых и лицемерных харь, прикинувшихся людьми, встала перед глазами принца. Подосланные убийцы, убийца-отец и стремящаяся не отставать от него убийца-мачеха… И кредиторы, разом решившие взыскать с него все долги. И Венсана, которая, уж верно, не сама надумала послать его к Железному Замку…
Принц поднялся на ноги.
— Эта дверь должна открыться. Я хочу, чтобы она открылась, какие бы жуткие твари ни таились за ней! Я хочу умереть как рыцарь, с мечом в руках!
Да, именно так: не бросаться в отчаянии на собственный меч, не ждать, когда лучший друг подсыпет в твой кубок яд из перстня или лукавый трактирщик в чаянии грядущих милостей вонзит тебе спящему вилы в спину! Нет, в битве со злом он хочет обрести свою смерть!
Неожиданно принц ясно представил себе, как распахиваются массивные створки ворот, и поднял меч…
Послышался громкий вздох. Створки ворот разъехались, и из проема выполз металлический пандус. Принц подобрал копье, быстро взбежал по пандусу и оказался в ярко освещенном зале. Следом бросились «водомерки», и ворота с легким шипением закрылись.
«Попался!» — пронеслось в голове у принца. Зал, в котором он очутился, был достаточно просторен и высок, чтобы в нем можно было орудовать копьем, однако четыре стены есть четыре стены: рано или поздно его здесь осилят.
Он решил, что уж теперь-то «водомерки» точно бросятся на него, однако серебристые твари безучастно замерли у входа и не выказывали никаких агрессивных намерений. Даже стрекотать перестали.
Настороженно поводя глазами по сторонам, принц, подобравшийся, словно сжатая стальная пружина, готовая вот-вот распрямиться, ожидал, что с минуты на минуту какая-нибудь стена разверзнется и на него полезет клыкастая, зубастая, рогатая нечисть, но ничего такого не происходило. Он почувствовал, что откуда-то подул горячий ветер, потом в воздухе запахло чем-то приторным, желтый свет, льющийся с потолка, сменился голубым. Тело стало слегка покалывать невидимыми крохотными иголочками. Что-то вокруг все время менялось, но это что-то было почти нематериальным и не представляло опасности.
— Интересно, что сие колдовство значит? — негромко бросил принц в пустоту и с удивлением обнаружил, что его вопрос услышан. В стене напротив отворились не замеченные им прежде двери, за которыми оказалась маленькая комнатка размером примерно четыре на четыре локтя. Принц нерешительно шагнул к ней и сразу понял, что с копьем он здесь не поместится. И тут же, с некоторым, правда, опозданием, ему в голову пришла другая мысль: «А зачем вообще в нее заходить? Может быть, его хотят заманить в какую-то новую ловушку, где сопротивление станет и вовсе невозможным? Если обитатели замка знают, зачем он сюда явился, — а не догадываться о его намерениях они не могут, — то это, конечно, ловушка, и надо постараться ее избежать. Хотя, с другой стороны…»
Никакой «другой стороны», с которой можно было бы взглянуть на возникшую перед ним каморку, он придумать не смог. Ничем иным, кроме как ловушкой, она быть не могла, однако с того момента, как принц увидел Железный Замок вблизи, у него возникло ощущение нереальности происходящего. И в этом полусне-полуяви чувство опасности притупилось, а только что пережитый страх перед западней показался ему почему-то смешным. Стоит ли чего-то опасаться тому, кто возжелал смерти? Может ли он отступить в тот самый миг, когда чрево замка раскрылось перед ним? Неужели его пустили сюда лишь для того, чтобы убить, и разве не могли обитатели замка расправиться с ним раньше? А ведь другие рыцари, судя по рассказам, не только побывали здесь, но и сумели вернуться назад… Мысли принца путались, и он не стал в них разбираться, а прислонил копье к стене и шагнул в каморку.
Наплечник звякнул о створку двери, не полностью ушедшую в стену, и вновь принц отстраненно, словно не о себе, а о ком-то постороннем подумал, что ведет он себя крайне опрометчиво. Впрочем, сожалеть о чем-либо было поздно — двери за спиной сомкнулись, и тут же в воздухе разлился аромат неизвестных цветов. В следующее мгновение принцу показалось, что комнатка странным образом уменьшилась, и он попятился. Теперь уже не могло быть сомнений: стены из тускло-серого металла сдвигались. Он вырвал меч из ножен, собираясь использовать его в качестве клина, и тут же почувствовал, что пол уходит у него из-под ног.
…Железный гроб начал тихонько подрагивать, желтое свечение, идущее откуда-то сбоку, сделалось ярче, а вверху в стене стали раскрываться щели и отверстия всевозможных форм и размеров. Из одного выполз блестящий червь, а из другого показался громадный глаз. К распростертому телу принца потянулись металлические и хрустальные трубки, цилиндры, шары, гибкие прозрачные жгуты. Из стены слева выдвинулось несколько шкатулок неизвестного назначения, покрытых замысловатыми рисунками и письменами. Он почувствовал, как холодные присоски коснулись лица и рук.
Принц хотел рвануться в сторону, закричать, но тело его осталось неподвижным, и голоса своего он не услышал. Непослушными губами он стал шептать «Боже, услыши и спаси…» и с ужасом обнаружил, что помнит лишь первую треть молитвы. Проклятие! Он воззвал к святым мощам и оберегам, вшитым в рубаху и намертво вделанным в доспехи, но видение не рассеивалось, и принц с горечью подумал, что прав был его друг-епископ: негоже воину уповать на охранные вещицы больше, чем на себя самого.
— Господи, ты видишь, что делают с твоим верным слугой дети тьмы… — Принц решился наконец обратиться к Всевышнему непосредственно и без соблюдения этикета, но в этот момент увидел, как внутри одного из жгутов, присосавшихся к его левой руке, быстро поднимается красная жидкость. «Кровь, наверно», — подумал он, забыв о начатом обращении к Богу. Стало быть, ради того, чтобы насытить этих прозрачных пиявок, его и пустили в замок?
Он попробовал пошевелить правой рукой. «Если бы только дотянуться до кинжала…» Но пальцы не хотели слушаться. Впрочем, боли он не чувствовал. Может быть, это все ему снится? Сколько раз, бывало, он сражался во сне с неведомым противником, который, принимая удар за ударом, лишь хохотал из-под забрала. Принц не мог поразить его: Сокрушитель проходил сквозь тело неуязвимого незнакомца, как сквозь воду, не оставляя после себя никаких следов и не причиняя ему вреда. Но и сам он не страдал от секиры противника, каким бы грозным ни был ее вид, как неотвратимо ни блистала бы она перед его глазами… Это был глупый, отвратительный сон, но проснуться принцу никак не удавалось. Снова и снова закрывал он глаза, но, открыв их, убеждался, что диковинные твари и не думают пропадать.
Сделав еще одну отчаянную попытку добраться до кинжала, принц совсем обессилел и вновь, на этот раз уже почти бессвязно, воззвал к Господу. Если это сон, пусть он прекратится, а если явь, пусть смерть избавит его от вида мерзких тварей, сосущих соки из не очень набожного, но все же честного рыцаря.
И Всевышний внял его мольбам: принца Лотто объяла темнота и тишина, и он перестал ощущать свое тело.
Где-то неподалеку нудно и протяжно звонил колокол, призывая жителей деревни на вечернюю молитву. Принц открыл глаза и уставился в низкое желтое небо, ощупал руками ровную металлическую поверхность под собой и, приподнявшись на руках, сел. Так и есть: поблизости не было ни деревни, ни колокольни. Он находился в Железном Замке — в комнате с серыми стенами. Вынутый из ножен Сокрушитель лежал на полу.
Принц спустил ноги со своего жесткого ложа и нагнулся за мечом. Колокол в голове загудел громче, и ему снова почудилось, что стены и пол меняются местами, опрокидывают его, превращаясь в металлический гроб. Он пошатнулся, но все же устоял на ногах и подумал, что пора бы стенам раскрыться и выпустить его из Комнаты Снов. Сны были чудовищными, и вспоминать о них принцу не хотелось.
Осмотревшись, он подобрал седельную сумку с припасами, достал из нее плоскую глиняную флягу и сделал несколько глотков. Укладывая флягу на место, он обратил внимание на запястье левой руки. Там, чуть повыше широкого серебряного браслета, синел круглый след от присоски. Принц вздрогнул. Значит, это был не сон?.. Но почему же тогда он остался жив?..
Почувствовав легкое головокружение и тошноту, принц оперся плечом о стену и тут же ощутил, что она начинает медленно отползать в сторону. Поборов охватившую его слабость, он шагнул в образовавшийся проход и оказался в низкой квадратной комнате. Едва двери сомкнулись, он понял, что попал в какой-то диковинный подъемник, который, повинуясь команде невидимых хозяев замка, беззвучно устремился вверх.
«Водомерка», спешившая по коридору с зажатым в передних лапах ларцом замысловатой формы, замерла перед принцем, словно собака, ожидающая команды охотника, и, не получив никаких приказов, унеслась куда-то по своим делам. Принц проводил ее рассеянным взглядом и, остановившись у одной из дверей, мысленно представил, что она раскрывается.
Створки бесшумно разошлись в разные стороны, и он, не переступая невысокий порог, заглянул внутрь. Длинные металлические конусы, выступающие из пола, высокие, во всю стену, шкафы с круглыми стеклянными окошечками на уровне человеческого лица, столы, испещренные цветными кружками, матовые опаловые кристаллы над ними… Одного взгляда было достаточно, чтобы удостовериться, что и здесь хозяев замка нет. Скользнув равнодушным взглядом по непонятным предметам, загромождавшим комнату, принц вновь зашагал по бесконечному коридору.
Лотто не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он попал в Железный Замок, — несколько дней или недель. Здесь не было ни дня, ни ночи, светящиеся потолки зажигались, как только он входил в помещение, в противном случае довольно было пожелать, чтобы вокруг стало светло, — и мысленная команда немедленно исполнялась. Иногда свет в залах и комнатах исходил не от потолка: светились стены, полы или отдельные их участки, причем принц заметил, что свет этот не давал тепла. Впрочем, светящиеся стены, потолки, раскрывающиеся при его приближении двери и прочие чудеса Железного Замка, в изобилии встречавшиеся принцу, уже перестали его удивлять. Бесшумные подъемники, самодвижущиеся лестницы и ковры, залы с гудящими, похожими на детскую юлу колесами, размерами не уступающие Пиршественному покою королевского дворца (в каждом из них без труда мог разместиться весь его гвардейский отряд вместе с заводными лошадьми, слугами и оруженосцами), — все это первое время поражало воображение принца, восхищало и ужасало, но постепенно он стал относиться ко всему окружающему если не равнодушно, то, во всяком случае, спокойно — именно так, вероятно, и должны выглядеть чертоги колдунов и волшебников, решил он. Лотто перестал опасаться ловушек и засад, и, пожалуй, только одно действительно изумляло и интриговало его — отсутствие людей.
Тщетно искал их принц, плутая по лабиринтам Железного Замка. Он ни разу не видел ни одной человеческой фигуры, ни разу не мелькнул в глубине коридора силуэт чародея, спешащего скрыться от глаз нахального пришлеца. Только «водомерки» стремительно и бесшумно сновали тут и там, занятые непонятными принцу делами.
Несмотря на то что провизия, принесенная им с собой, давно кончилась, принц не испытывал недостатка в пище и питье. Понемногу он освоился с местными порядками и узнал (вышло это, правда, случайно), что, если мысленно обратиться с просьбой к любой из «водомерок», та спустя некоторое время исполнит требуемое. Пища выглядела несколько странно и была почти безвкусной, однако разноцветные твердые и желеобразные кубики, завернутые в прозрачную материю, отлично утоляли голод. Питье же, упакованное в небольшие цилиндрики, которые «водомерки» протыкали своими лапами, перед тем как передать принцу, было просто изумительным.
За время скитаний по залам и переходам Железного Замка принц часто сталкивался с «водомерками» и, наблюдая за ними, заметил, что эти металлические твари обладают удивительными свойствами. Так, например, они могли менять свои конечности и вместо ног прикреплять что-то вроде клешни, кинжала или другого орудия, необходимого им для производства тех или иных работ. Кроме того, их глаз мог светиться не хуже фонаря, и они были способны таскать немалые тяжести. Однажды принцу довелось увидеть, как три «водомерки» лечили четвертую, расчленив ее туловище и запустив в ее нутро свои лапы. Из этого он сделал вывод, что «водомерки» — не живые существа, а механические слуги, сделанные обитателями замка себе в помощь.
В том, что здешние обитатели похожи на людей, принц уже не сомневался. Блуждая по замку, он часто видел в разных комнатах и залах столы и кресла, явно предназначенные для существ, имеющих человеческий облик. Наблюдение это еще больше усилило желание принца познакомиться с ними поближе. Однако поиски его оставались безрезультатными.
Иногда принцу казалось, что обитатели замка давно умерли и искать их бесполезно. Подчас его охватывала нестерпимая тоска по солнцу и бескрайнему небу над головой, тоска по людям. Ему хотелось как можно скорее выбраться из Железного Замка, где он казался себе заживо погребенным. Принц едва сдерживался, чтобы не позвать «водомерку», которая вызволила бы его отсюда. Впрочем, убедить себя не поддаваться минутному порыву было нетрудно, стоило лишь подумать о том, какой прием окажут ему в столице. Джано, вероятно, уже успел известить короля о смерти наследника престола, а королева-мачеха не замедлила справить по нему пышные поминки. Надо думать, после всего этого его появление на площади Семи фонтанов произведет на жителей столицы неизгладимое впечатление. Да, пожалуй, только верный конь еще ждет своего пропавшего хозяина и друга, бродя где-нибудь возле лесного завала, который окружает замок. Но возвращаться ради коня, право же, смешно! К тому же он еще не выполнил свою клятву — разве Зачарованный Лес перестал быть зачарованным?
Словом, у принца хватало причин, чтобы оставаться в Железном Замке, но главной из них, бесспорно, было желание во что бы то ни стало увидеть его обитателей, существ, сумевших сотворить чудо, равного которому не было и нет на свете. Именно это желание и заставляло его вновь и вновь шагать по бесконечным коридорам, подниматься и опускаться с этажа на этаж в замаскированных под обычные комнаты подъемниках, ездить на самодвижущихся лестницах и коврах, снова и снова заглядывать в бесчисленные залы и комнатушки, криками будить тишину переходов. В зависимости от настроения принца крики его были то грозными и вызывающими, адресованными затаившимся недругам, то тревожными и нетерпеливыми, предназначенными неизвестным друзьям, попавшим, может быть, в беду и ожидающим помощи. Но ни в залах, ни в комнатах и переходах замка людей не было, и на призывы принца отзывалось лишь насмешливое эхо.
Разглядев содержимое первого матового кристалла, принц в ужасе отпрянул — там, погруженный в голубоватый туман, лежал человек! Принц протер глаза и прочертил в воздухе магическую пентаграмму, обороняющую от злых сил. Хотя он много раз убеждался, что в Железном Замке заклятия не действуют, привычка взяла свое.
Переждав несколько минут, принц, собравшись с духом, снова подступил к полупрозрачному кристаллу, похожему на опал, и заглянул в него, надеясь и одновременно побаиваясь, что человек, замурованный в нем, исчезнет. Но нет — и надежды, и опасения были напрасны. Сквозь клубящееся, подобно облаку, сияние он вновь увидел человека, заключенного в кристалле, словно муха в янтаре. Это был мужчина с темными, коротко остриженными волосами, причем черты его бледного худощавого лица живо напомнили принцу епископа Саутского. Мужчина был одет в плотно облегающее трико, оставшиеся открытыми запястья и лодыжки опутывали прозрачные жгуты, при виде которых принц поежился.
Между тем клубящееся облачное сияние на мгновение скрыло лицо замурованного в кристалле, и принц сообразил, что никакой это не кристалл, а, скорее всего, нечто вроде хрустального гроба, наполненного каким-то таинственным составом, не дающим телу мертвеца разлагаться.
— Велика власть служителей тьмы! — пробормотал он, отступив от хрустального гроба, и окинул взглядом длинное низкое помещение, в которое привел его случай. Хрустальные гробы стояли вдоль стен, и было их по меньшей мере два десятка. И в каждом — человек? Неужели это и есть хозяева замка? Или это всего лишь их жертвы? Принц шагнул к следующему гробу. В первый раз он увидел здесь людей, и, кто знает, может быть, именно здесь он найдет разгадку всех чудес замка.
Во втором гробу лежала пышнотелая черноволосая женщина. Она была совсем не похожа на мертвеца, казалось, сон лишь на мгновение смежил ее веки, и принц, прошептав: «Чур меня, чур!», торопливо проследовал дальше.
Двое мужчин примерно одного с ним возраста, с мужественными открытыми лицами тоже показались принцу только дремлющими, и он невольно вздрогнул, представив, как хрустальные гробы один за другим открываются и из них встают ожившие чародеи. Впрочем, вглядываясь в удивительно правильные, чистые лица лежащих в гробах людей, принц вынужден был признать, что обладателей их легче принять за Божественных подвижников, чем счесть злокозненными ворожеями и мерзкими колдунами, цель которых — всячески пакостить человеческому роду.
Он подошел к пятому гробу и застыл как вкопанный. Под хрустальной крышкой в клубящемся золотистом тумане лежала золотая девушка. Принц почувствовал, как сильно забилось у него сердце, попробовал отвернуться, пройти мимо, но ноги сами привели его к ней.
— Как мотылек, лечу я на свечу, — прошептал принц непослушными губами.
Сначала он даже не мог как следует рассмотреть это божество, сияющее молодостью и красотой. Потом сквозь искрящуюся дымку стали проступать детали: золотистое трико, толстые золотые косы, спускающиеся к округлым коленям, покатые плечи, из которых вырастал цветок лица на упругом стебле шеи. Подчиняясь чарам, исходившим от пленительной незнакомки, принц наклонился над ней и уперся лбом в холодный кристалл.
— Это она… — прошептал принц, не в силах отвести глаз от нежного, источающего неземной свет лица спящей девушки. — Она, она… — пробормотал он, и руки его сами собой сделали движение, чтобы откинуть прозрачную крышку гроба. Исполнилась его мечта, грезы о сказочно прекрасной принцессе-чужестранке обрели плоть.
Приоткрытые губы девушки дрогнули, и принц, почувствовав, что ему не хватает воздуха, попятился и опустился на металлическое основание соседнего саркофага.
— Светлый лик ее явился мне…
В голове принца проносились обрывки никогда не слышанных им стихов, и медленная торжественная музыка звучала откуда-то из неведомого далека.
— В золоте хрустальных отражений Девы неземная красота…
Принц помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения, но слова и музыка наплывали звенящими льдинками, затягивали в какой-то сладостный омут…
— Волнами волос ее рассветных я опутан был и опьянен, будто золотым дождем омытый, в сон волшебной тайны погружен…
— Проклятые чародеи! — в отчаянии воскликнул принц, отбросив бесполезного Сокрушителя. Хрустальная крышка гроба так плотно примыкала к металлическому основанию, что не оставалось ни малейшей щелки, в которую можно было бы просунуть лезвие меча, дабы использовать ее как рычаг. Хрусталь же был так прочен, что удары меча не оставляли на нем даже царапины.
— Что же делать? — Принц беспомощно оглянулся по сторонам и наклонился к цветным кружкам, вделанным в основание саркофага. Уже не в первый раз он с недоумением рассматривал овальные окошечки, за стеклами которых пестрели непонятные значки. Он догадывался, что эти чародейские письмена и закорючки как-то связаны с туманом, в который погружена Божественная Дева, что, вероятно, существует тайный шифр, при помощи которого можно освободить ее из хрустального гроба и разбудить от волшебного сна, — но как его узнать? Он уже пробовал читать немногие сохранившиеся в памяти молитвы, обращался к Всевышнему с горячими просьбами и, разодрав одежду, даже выложил на хрустальную крышку гроба все свои обереги и талисманы, однако, как и следовало ожидать, они не подействовали. Такие же точно цветные кружки он уже встречал в разных помещениях замка и знал, что если на них надавить пальцем, сработает невидимая пружина, и они утонут в массиве стены. Он хотел было нажать и на эти, но не посмел — кто знает, не причинит ли это вреда Божественной Деве?
В задумчивости принц опустился на пол. Он не ел и не пил с тех пор, как попал в эту уставленную хрустальными гробами комнату, а времени, вероятно, прошло уже немало. Может, на сытый желудок голова у него будет работать лучше, и стоит позвать «водомерку», попросить, чтобы она принесла ему воды и пищи? Он сосредоточился, послал мысленный приказ в глубины замка и снова уставился на испещренную таинственными знаками стену саркофага.
Легкий топоток «водомерки» заставил его очнуться от раздумий. Приблизившись, она протянула ему цилиндрик с питьем и несколько цветных кубиков, скрепленных между собой прозрачной смолой.
Не дожидаясь, когда «водомерка» откупорит цилиндрик, принц пробил его крышку кинжалом и сделал несколько глотков желтой горьковатой жидкости. Потом взгляд его упал на «водомерку», неподвижно ожидавшую приказаний, и догадка, яркая, как вспышка молнии, мелькнула у него в мозгу. А почему бы не попросить «водомерку» открыть хрустальный гроб? Быть может, она знает тайный шифр?
Принц поднялся и, глядя на спящую Деву, попытался как можно отчетливее представить откинутую крышку гроба. «Водомерка» зашевелила усиками, блеснула расположенными на них глазами и двинулась к саркофагу. Принц затаил дыхание. Вот ловкие лапы коснулись зеленого кружка, утопив его в основание саркофага, синего, надавили на металлический рычажок…
— Ну?.. — нетерпеливо спросил принц.
«Водомерка», словно испугавшись его голоса, перестала стрекотать и стремительно унеслась из зала.
Под хрустальной крышкой гроба по-прежнему плавало золотистое сияние, лицо Божественной Девы оставалось спокойным — она продолжала спать.
— Не получилось.
Усталость и апатия нахлынули на принца. Он сел на пол и, прислонившись спиной к стене соседнего саркофага, прикрыл глаза.
— А эла ви гу э лэ? — спросил глубокий бархатный голос.
Принц, очнувшись, вскинул голову и тут же, ослепленный, зажмурился. Потом медленно, не вполне веря в реальность происходящего, разлепил веки.
Девушка с сияющим, словно солнце, телом склонилась над ним. Ее лицо было совсем близко, концы ее кос касались его ног, а темно-фиолетовые глаза, широко распахнутые от изумления, глядели прямо в глаза принца.
— Вива ди моруэтэ гу интерна соло? Монари э нура элеверси? Буну э рэ?
Принц вскочил на ноги:
— Ты проснулась? Божественная Дева! О Дева Семи Небес, как я счастлив!
Губы незнакомки тронула улыбка, и принц почувствовал, как грохнуло, словно упало с гигантской высоты и разбилось вдребезги, его сердце, горячая волна омыла мозг. Нет, это была не Божественная Дева, это была прекраснейшая из смертных девушек! Быть может, заморская принцесса, но никак не Дева и не божество, требующее покорности и поклонения. Просто такой же человек, как он сам, существо, созданное из плоти и крови.
— А эла дидо э ла гу тарэ? — снова спросила девушка, но на этот раз в ее взгляде мелькнула тревога. Она протянула руку и коснулась пальцами чешуйчатого панциря принца. Потом наклонилась над распахнутым саркофагом и надавила на красный кружок.
— Фу туру лэ си ди санэ. — Девушка сделала принцу знак следовать за собой и вышла из помещения. Принц, мгновение поколебавшись, бросил последний взгляд на устланное золотистой тканью ложе открытого саркофага и двинулся за ней.
Девушка шла на удивление быстро, плавно покачивая бедрами, и принц не мог отвести взгляд от ее легкой и сильной фигуры. Странное одеяние ее, сначала смутившее его своей открытостью, так не похожее на тяжелые пышные платья придворных дам, теперь показалось ему очень естественным среди голых серо-стальных стен в коридорах и переходах замка. Девушка обернулась и, помахав рукой, скрылась в одной из комнат. Принц торопливо последовал за ней и оказался в низком полукруглом зале.
Он уже был здесь и сейчас с удивлением и опаской смотрел, как золотоволосая девушка, опустившись в центральное кресло, положила руки на наклонный металлический стол, усеянный рычажками, стеклянными окошечками и цветными кружками, испещренный замысловатыми надписями и закорючками.
Ее гибкие пальцы пробежали по поверхности стола, едва приметно коснулись рычажков, вдавили несколько цветных кружков — и тут же над ней зажглись три больших матовых кристалла, вспыхнули разноцветными огнями окошечки и глазки на центральном и соседних с ним столах.
Золотоволосая девушка продолжала колдовать над своими кружками и рычажками, а принц, на мгновение забыв о ее присутствии, устремил взгляд на ожившие магические кристаллы. На двух из них плясали, постоянно меняя очертания, диковинные символы, письмена и рисунки, смысл которых был принцу неясен, зато на третьем он увидел окрестности замка, выглядевшие так, словно зритель, превратившись в птицу, медленно парил над ними. Он почти сразу узнал покрытую травяным холмом поляну, древесные завалы и поднимающуюся вдали стену Зачарованного Леса.
— И впрямь колдунья! — пробормотал пораженный принц, сделал шаг назад и резко обернулся, ощутив присутствие в зале посторонних.
В распахнутых дверях стояли двое мужчин в серебристых трико, из-за их спин выглядывала пышнотелая брюнетка, совсем недавно мирно спавшая во втором саркофаге.
— Во вэвэ ра ю? Страга э коминэ? — строго спросил высокий худощавый мужчина, судя по всему, вождь чародеев, глядя на принца тяжелым неприятным взглядом.
— Не понимаю! — ответил принц, обнажая меч. Он не любил, когда на него смотрели так, как этот высокий мужчина.
— Тарэл ди нуота! — громко сказала золотоволосая девушка за спиной принца.
— Ли ин ли мэ! Тосовуси гу матиэри! Ги соло дэбрэи! — неожиданно тонким голосом воскликнула брюнетка, указывая куда-то вверх — вероятно, на ожившие магические кристаллы.
Вождь пробормотал что-то нечленораздельное и, не глядя на принца, поспешил к креслу, в котором сидела золотоволосая девушка. Остальные, оживленно переговариваясь на своем певучем языке и не обращая на принца ни малейшего внимания, двинулись за ним.
— Проклятие! — Принц вернул меч в ножны и растерянно уступил им дорогу.
В зал входили все новые и новые чародеи, о чем-то галдели, глядя на магические кристаллы, щелкали рычажками, и казалось, что им не было никакого дела до остолбеневшего принца. Они обходили его, словно статую, перебрасывались непонятными фразами, вызывали «водомерок», снова выходили в коридор, а он только крутил головой, силясь постичь, что же здесь происходит и почему его персона совершенно не вызывает интереса.
Между тем над наклонными столами зажглась еще дюжина магических кристаллов, что-то запищало, загудело, вождь чародеев принялся говорить в изогнутую железную трубу, выросшую из его стола, и она отвечала ему высоким размеренным голосом…
— Ну и волшебники… — обиженно и удивленно протянул принц и пожал плечами. Он чувствовал непонятное раздражение и разочарование. Принц понимал, что сейчас здесь происходит что-то важное и что он явно лишний в этом зале. Лучше бы ему куда-нибудь незаметно скрыться, но куда? И что ему делать дальше?
Он потер лицо ладонями: в голове теснились и путались мысли о клятве, Венсане, возвращении в столицу, о золотоволосой девушке и трактирщике, жаловавшемся на то, что из-за Железного Замка он вконец разорился. Принц попытался привести их в порядок, но, видя, что ничего путного из этого не выходит, решительно тряхнул головой и, подойдя к креслу золотоволосой девушки, положил руку на ее плечо.
Она с удивлением взглянула на него: дескать, кто он такой, что делает здесь, почему еще не исчез, и тогда принц, изумляясь, что язык повинуется ему, в свою очередь вопросил:
— Что здесь происходит? Кто ты, прекрасная? Человек или фея?
Под взглядом дивно мерцающих темно-фиолетовых глаз принц готов был рухнуть на колени, чего уже давно не совершал даже перед иконами. Черт с ним, с замком, клятвой и королевством, лишь бы еще раз услышать ее бархатный, ласкающий душу голос. И неважно, что он не поймет ни слова, может, это даже к лучшему.
Однако услышать голос золотоволосой девушки ему не пришлось. Подождав, не скажет ли он еще что-нибудь, она вопросительно взглянула на вождя, и тот разразился длинной тирадой, даже общий смысл которой был совершенно непонятен наследнику престола. Золотоволосая девушка нехотя кивнула и поднялась с кресла, которое тут же занял невесть откуда взявшийся мужчина с вытянутым лицом пророка. Золотоволосая девушка несколько мгновений смотрела на принца о явным неодобрением, потом, заметив его состояние, усмехнулась, обнажив ровный жемчуг зубов, и жестом велела ему следовать за собой.
Принц отстегнул ручные и ножные браслеты и встал с кресла. Поколебавшись, он снял легкий белый шлем и положил на низкий столик, — Тоэлла будет недовольна, ну да Бог с ней.
Подойдя к большому, во весь рост, глубокому и светлому зеркалу, принц некоторое время всматривался в свое отражение. Он обладал приятной наружностью, знал это и потому любил зеркала, однако в этот раз созерцание собственной персоны не доставило ему ни малейшего удовольствия и не только не умиротворило, а еще больше раздосадовало. Взять хотя бы серебристо-голубое трико, единственным украшением которого являлось невероятное множество карманов, в которые ему решительно нечего было класть. Изысканная, чрезвычайно приятная на ощупь ткань, да и покрой значительно удобнее его походной одежды, а главное — это подарок Тоэллы. И все же, как ни крути, в нем он похож на бродячего певца-жонглера. Нельзя сказать, чтобы принц не любил жонглеров, напротив, к лучшим представителям этой профессии он испытывал живейшую симпатию, однако наследнику престола подобное одеяние было явно не к лицу.
Кстати, о лице. Благодаря волшебной мази Тоэллы оно было великолепно выбрито — мазь замедляла появление щетины по меньшей мере на несколько суток. Но выражение лица… Выражение его было совершенно несвойственно принцу Лотто — воину, рыцарю, третьему после венценосной четы человеку королевства. Увы, сейчас в нем не было ни твердости, ни величавой надменности. Это было лицо мечтателя, поэта, человека более привычного к лютне, чем к мечу.
Принц сделал гримасу, которая должна была придать его лицу выражение решительности, непримиримости и гордого презрения ко всему на свете. Но стало еще хуже. Гримаса так и осталась гримасой, и, глядя на свое перекошенное лицо, принц не мог сдержать усмешки.
Неужели жизнь в Железном Замке, вид Тоэллы до такой степени изменили его? Принц шагнул к встроенному в стену шкафу, намереваясь извлечь из него меч-Сокрушитель: может быть, вид привычного оружия вернет его глазам холодный стальной блеск? Раскрыв дверцы шкафа, он несколько мгновений задумчиво глядел на верный меч, потом, вздохнув и пробормотав: «Прости», снял с полки инструмент, немного напоминающий лютню.
Принц вернулся в кресло и тихонько тронул струны, вспоминая, как легко перебирали их гибкие пальцы Тоэллы…
Досада и раздражение постепенно растаяли, осталась только печаль, которая не покидала принца с тех пор, как он увидел золотоволосую девушку. Что бы он ни делал, повинуясь указаниям Тоэллы, чувство это, вызванное ее прелестью и недосягаемостью, не пропадало, то усиливаясь, то уходя куда-то в самые глубины души. Даже сны принца оно окрашивало в безнадежные золотисто-фиолетовые тона.
Он просиживал долгие томительные часы перед какими-то ящиками, рассказывая, что делают движущиеся в глубине одного из них крошечные человеческие фигурки: сидят, лежат, бегают, разговаривают. Иногда он усилием мысли рисовал на светящейся поверхности магического кристалла своих друзей, врагов, военные схватки, городские торговые площади, пахарей, уныло бредущих за плугом, крестьян, мечущих стога, строителей, возводящих церкви и крепостные стены в Караканге. Он вспоминал пышные дворцовые балы и гвардейские учения, застенки подземных тюрем и посольские приемы, сопровождая возникавшие в магических кристаллах картины подробными пояснениями. Как умел он представлял карту обитаемого мира, описывал обычаи соседних держав и полумифических племен, живущих на окраинных землях.
Глядя на созданные им картины, золотоволосая девушка смеялась, ужасалась, восхищалась и в свою очередь показывала дивные сны наяву. Небольшая комнатка, отведенная принцу, внезапно увеличивалась, превращаясь то в гигантские спортивные арены, то в площади светлых просторных городов, где здания, словно исполинские обелиски, тянулись вверх так высоко, что их вершины терялись в облаках. Принц то оказывался в диковинных садах, где на тонких ветках приземистых деревьев покачивались фрукты, размерами превосходящие человеческую голову, то странствовал в подводном мире, где среди разноцветных сказочных рыб плавали совершенно обнаженные, божественно прекрасные люди, а со дна поднимались хрустальные купола волшебных дворцов.
Нажатием цветного кружка на одном из ящиков Тоэлла заставляла звучать в комнате удивительную музыку, от которой принц то плакал, как ребенок, то метался от ярости, желая вызвать на поединок всех рыцарей королевства. Иногда золотоволосая девушка брала в руки странный инструмент и сама играла принцу. Без труда освоив принесенную Тоэллой лютню, он тоже играл на ней и пел лучшие из известных ему песен. Бывали минуты, когда лицо девушки начинало светиться нежным внутренним светом, и принцу казалось, что вот-вот чары непонимания рассеются и она заговорит на его родном языке. Но чуда не происходило, и принц снова и снова вслушивался в чарующие звуки незнакомой речи, пытаясь по интонации догадаться, о чем говорит прекрасная Тоэлла.
Временами, когда золотоволосая девушка долго не появлялась, принц, устав от одиночества, отправлялся бродить по пустынным коридорам Железного Замка. Изредка ему встречались чародеи, занятые какими-то спешными, неотложными делами. Они обменивались с ним любезными поклонами, улыбались, всячески выказывая ему свою симпатию, однако принц ясно ощущал, что им не до него, и стремился поскорее уйти. Чувство одиночества от подобных встреч усиливалось, и однажды принц, поддавшись минутной слабости, едва не покинул замок. «Водомерка» проводила его к воротам, где он опять попал в усыпляющую комнату. В этот раз он, правда, уже не испытывал прежнего ужаса и, благополучно выбравшись из нее, спустился по пандусу на траву и долго любовался багровым закатным небом. Только мысль о том, что если он сейчас уйдет, то никогда больше не увидит Тоэллу, заставила его вернуться в замок.
И вновь потекло незаметное, тягучее время, лишенное деления на дни и ночи. Снова принц сидел перед волшебными ящиками, тосковал по настоящей мужской работе, бесился от тоски и одиночества, едва сдерживаясь, чтобы не начать крушить все вокруг. И снова приходила золотоволосая девушка, которая не могла не приметить счастливые огоньки, зажигавшиеся в глазах принца при ее появлении. А принц, глядя на Тоэллу, с удивлением думал о том, что, несмотря на одиночество и окружающие его железные стены, он счастлив. Печаль щемила его сердце, потому что он понимал, что это горькое странное счастье не может быть долгим…
Принц с изумлением стянул с головы волшебный шлем, соединенный гибкими жгутами с магическим кристаллом, и поднялся с кресла, не сводя глаз с Тоэллы.
На этот раз косы ее были расплетены, и волосы золотыми волнами струились и водопадом ниспадали с плеч. Вместо привычного трико на ней была белая с красным узором рубашка свободного покроя и короткая широкая красная юбка. Пояс и края этой юбки были украшены золотым орнаментом. В новом наряде Тоэлла показалась принцу еще прекраснее и желаннее, чем прежде, и он не смог сдержать возгласа восхищения:
— О божественная донна, как хороша ты сегодня!
— Та эва вералисимо эрг Лотто! — певуче ответила золотоволосая девушка, и тут же коробочка, повешенная у нее на груди, внятно произнесла металлическим голосом: — Рада приветствовать тебя, принц Лотто!
Принц вздрогнул от неожиданности и впился глазами в лицо Тоэллы.
— Ты изучила мой язык, божественная?
Золотоволосая девушка кивнула, произнесла длинную звучную фразу, и металлический голос без всякого выражения перевел:
— Мы многое узнали о тебе и твоем королевстве, ты не зря столько времени промучился в замке. Благодаря этому мы можем понимать друг друга.
— Тоэлла… — начал было принц и замолчал. Он так много хотел сказать золотоволосой девушке и так долго страдал из-за различия их языков, что сейчас все приготовленные слова вылетели у него из головы.
— Что же ты молчишь, красноречивый? — спросила Тоэлла, насмешливо улыбаясь. — Разве ты перестал быть принцем, рыцарем, не ведающим страха и упрека? Или ужас перед новым чародейством Железного Замка сковал твой язык?
— Его сковала твоя красота, божественная, — пробормотал принц и, повинуясь безотчетному порыву, опустился на пол перед золотоволосой девушкой и прижался лицом к ее коленям.
— Опомнись, подобает ли так вести себя принцу — наследнику престола? — спросила Тоэлла, и принц почувствовал, что ее пальцы погрузились в его волосы.
— Подобает. Чем влюбленный принц отличается от любого другого влюбленного? — прошептал он, касаясь горячим лицом прохладной кожи золотоволосой девушки.
— Скверно только, что каждый раз, прежде чем выйти из замка, приходится проходить через усыпительную комнату, — сказал принц, протягивая Тоэлле руку, чтобы помочь спуститься с пандуса.
— Я же говорила тебе, что эта комната необходима. Она лечит человека от болезней, не позволяя вынести наши в ваш мир и не давая вашим проникнуть в замок.
Принц кивнул. Он и сам заметил, что за время пребывания в Железном Замке ни разу не чувствовал ни малейшего недомогания. Даже алая ярость как будто оставила его в покое.
— Знаю, и все равно неприятно. Особенно когда эти прозрачные пиявки начинают сосать кровь из жил.
— Зато сегодня тебя ожидает сюрприз — мы сможем прогуляться до самого леса.
— Хм! Не очень-то через эти завалы погуляешь.
— А ты посмотри, — спрыгнув на траву, предложила Тоэлла.
Принц взглянул в указанном направлении и глазам своим не поверил — через бурелом шла узкая, прямая, как стрела, просека.
— Удивительно! Значит, вы все-таки решили выйти в наше королевство? — спросил он с надеждой.
— Нет, это сделано для нас с тобой…
Принц почувствовал, что золотоволосая девушка что-то не договаривает, но переспрашивать не стал. И без пояснений было ясно, что просека эта проложена еще и для того, чтобы он мог беспрепятственно уйти, когда Железный Замок поднимется в воздух, унося своих хозяев в их далекий заоблачный мир.
— Что же ты не предупредила? Может, мне вернуться и взять меч?
Тоэлла покачала головой и двинулась к просеке. Посмотрев на «водомерок», ползающих вниз головой по днищу центральной части Железного Замка, принц последовал за ней.
Они медленно шли к желто-красной стене Зачарованного Леса, и принц, полной грудью вдыхая пропитанный лесными ароматами воздух, думал о том, что провел в волшебном замке целое лето и что лето это было, пожалуй, самым лучшим в его жизни. Да и жил ли он прежде? Турниры, пограничные стычки, дворцовые интриги, хмельные пирушки казались ему сейчас далеким и сумбурным сном. Реальностью была Тоэлла — золотоволосая девушка, случайно вошедшая в сон принца и разбудившая его. То, что она рассказывала, было удивительно и совершенно не похоже на слышанное им раньше от ученейших мужей королевства, противоречило его собственному жизненному опыту, и все же он верил ей. Верил, потому что все, что окружало Тоэллу, тоже было удивительным, хотя, разумеется, самым дивным из чудес Железного Замка была она сама. Только странный, непохожий на его собственный мир мог породить ее, и он сделал это. И потому не было причин сомневаться в его существовании.
Ему почти не пришлось делать над собой усилий, чтобы поверить в существование множества иных миров, в которых не было обособленных и враждующих между собой государств, разделенных границами. Те миры были населены свободными и счастливыми людьми, где не было бедных и богатых, где люди не знали болезней и жили по нескольку веков, оставаясь юными и полными сил до самой смерти.
Он готов был часами слушать про огромный мир чародеев, поэтов и художников, где не было войн, а о зависти, злобе, клевете и предательстве люди знали только из старинных преданий. Истории о подводных, плавающих и летающих городах он мог бы принять за сказки, если бы не сны наяву, показанные ему Тоэллой, уверявшей, что все это правда, и если бы не Железный Замок, реальность которого не вызывала сомнений…
— Через месяц-другой выпадет снег и окутает землю толстой белой шубой, — оказал принц. Он хотел добавить, что это очень красивое зрелище и стоит потерять немного времени, чтобы увидеть его, но промолчал.
— Да, занесенный снегом, этот лес действительно станет зачарованным, — ответила Тоэлла, и принц подумал, что почти не слушает металлического переводчика. Он и так знал, о чем говорит и о чем молчит золотоволосая девушка. А молчала она о том, что не в ее силах задержать отлет Железного Замка, как бы ей этого ни хотелось.
Тоэлла рассказывала принцу, что Железный Замок оказался здесь случайно. Когда он летел от одного обитаемого мира к другому, чтобы доставить туда множество волшебных вещей, произошла катастрофа. Умные машины, управлявшие им во время полета, сумели опустить замок на никому не известный островок, затерянный в гигантском черном море, именуемом космосом, но другие умные машины испортились и не смогли своевременно разбудить погруженных в чародейский сон людей. Из-за них-то Железный Замок и натворил столько бед в округе, сея невидимую, неосязаемую смерть. Сейчас обитатели замка работают над тем, чтобы починить сломавшиеся умные машины, и как только им это удастся, они продолжат свой путь. Принц вздохнул. Он знал, что ремонт умных машин близится к концу и Железный Замок улетит значительно раньше, чем первый снег укроет землю.
— Полно вздыхать, принц. Жизнь прекрасна и удивительна, не омрачай ее тоской по прошлогоднему снегу.
— Я тоскую не о прошлогоднем, а о будущем снеге.
— Ждешь не дождешься, когда сможешь сообщить своей невесте о том, что сдержал клятву и очистил Зачарованный Лес от нечисти, рассеял колдовские чары волшебного замка, стерев его с лица земли?
— Зачем ты смеешься надо мной, Тоэлла?
— Что же мне делать, видя твое уныние? А я-то думала, что эта просека порадует тебя…
— Она радует меня, — эхом отозвался принц, с ужасом думая о том, что ведь он ничего, решительно ничего не может сделать, чтобы хоть ненадолго отложить отлет Железного Замка.
— Оно и видно. Неужели вид осеннего леса поверг тебя в такую меланхолию и превратил твою горячую кровь в скисшее молоко? Тысяча святых и сотня дьяволов, никогда бы в это не поверила! А ну-ка брось думать о будущем, догоняй меня, покажи, на что ты способен!
Тоэлла тряхнула головой, и принцу показалось, что с ее волос дождем посыпались золотые искры. Она понеслась в направлении леса. Ее темно-красная юбка взметнулась как флаг, и принц, неожиданно почувствовав, как по его жилам пробежала огненная волна, гигантскими прыжками устремился за ней.
— Почему ты зовешь меня принцем?
— Но ты ведь и есть принц.
— Да, но не для тебя.
Тоэлла лукаво улыбнулась:
— Ты мой принц, а как тебя величают в твоем королевстве, мне совершенно неважно.
Принц протянул золотоволосой девушке только что сорванный цветок с белыми лепестками.
— Мне хотелось бы подарить тебе Королевскую Розу, но сколь она ни хороша, ей так же далеко до тебя, как и этой ромашке.
— Искусный льстец! Сразу видно, что ты воспитывался при королевском дворе! — усмехнулась Тоэлла. — А где же место с твоим скарбом? Или ты забыл, что обещал укутать меня теплым плащом? Становится прохладно!
Она капризно надула губки, и принц ощутил, как гулко и неровно забилось его сердце.
— Зачем тебе плащ, прекрасная, когда рядом его владелец? Право же, он сумеет согреть тебя значительно лучше!
— Но-но! — Золотоволосая девушка блеснула жемчужными зубами и спряталась за толстую, поросшую голубоватым мхом березу. — Похоже-то похоже, да не одно и то же! Предпочитаю обещанный плащ!
— Воля твоя, идем, — сказал принц и покорно поплелся вперед. Однако не успел он сделать и десятка шагов, как тонкие сильные руки опустились на его плечи.
— Если ты столь же решителен и на поле брани, то твоим гвардейцам стоит посочувствовать — им достался не слишком смелый командир, — вкрадчиво сказал нежный голосок в самое его ухо.
— Любимая… — Принц прижал ладони девушки к своему лицу.
— Та эва насимо Лотто. Эва но… — едва слышно прошептала Тоэлла.
Перевода не последовало. Принц обернулся и увидел алые, трепещущие, словно лепестки розы под легким ветерком, приоткрытые губы и огромные темно-фиолетовые, почти черные глаза, в глубине которых сияли золотые огоньки счастья…
Принц почувствовал легкий озноб, поплотнее укутался в плащ и сел на ствол поваленного дерева.
Он уже начал было надеяться, что чародеям не удастся починить свои умные машины, когда Железный Замок стал медленно всплывать над землей. Сначала его плавное бесшумное движение было почти незаметным, и принц подумал даже, что это ему мерещится. Однако через несколько мгновений всякие сомнения отпали — просека, проделанная в буреломе, позволила ясно увидеть, как расстояние между башнями-колоннами и землей стано медленно увеличиваться. Пять локтей, десять, пятнадцать…
Блестя на солнце, словно громадный, отменно начищенный шлем, замок строго вертикально уплывал вверх. Поднявшись над поляной, он стал похож на черепаху, неуклюже растопырившую лапы. Принц прикрыл глаза рукой — уж очень ярко сверкал Железный Замок, поднимаясь все выше и выше в безоблачное небо. Чересчур ярко для человеческих глаз…
Вот он на мгновение замер, завис над землей, словно раздумывая, стоит ли ему покидать такой красивый, насыщенный солнцем, по-праздничному убранный золотом и пурпуром мир, — и сердце у принца остановилось.
— Не улетай, — прошептал он, но тут под брюхом стальной черепахи вспыхнуло оранжевое пламя, и она стала стремительно таять в бескрайней голубизне. Вот она уже размером с мячик, с яблоко, с яблочное семечко…
Принц опустил голову и почувствовал, что по щекам его текут слезы. Все вокруг стало туманным, словно он глядел на мир сквозь залитое водой стекло. Колебались и дрожали очертания Зачарованного Леса, бурелома, и даже ближайшие предметы расплывались у него перед глазами. Растекающийся, взбаламученный мир вздрогнул, и принц, стараясь обрести равновесие, вцепился в лютню, подаренную ему на прощание Тоэллой. Гладкие, полированные ее бока были теплыми, а струны, как им и положено, — жесткими и звонкими…
День клонился к вечеру, голубые сумерки наползали из глубины Зачарованного Леса, а принц по-прежнему оставался недвижим, словно превратился в статую. Сердце его билось ровно, на спокойном лице не появлялось даже тени заботы или волнения. Все, о чем он мечтал, исполнилось, и теперь ему нечего было желать, не к чему стремиться. Все его грезы сбылись, и он мог спокойно умереть. Ибо что еще ему оставалось делать?..
— Чего изволит славный рыцарь?
— Обед мне и моему оруженосцу. Да ты вроде и не узнал меня, Карлино? — И мужчина в зеленом, расшитом серебром камзоле фамильярно шлепнул трактирщика по спине.
— Не могу припомнить вашу милость…
— Неужто забыл слугу принца Лотто? Я же сопровождал его, когда он приезжал расколдовывать ваш лес!
— Конечно, конечно, — угодливо закивал трактирщик. — Вы уж не взыщите, старый я стал, глаза ослабели, память что решето. Да и много лет прошло с тех пор, как благодетель наш уничтожил Железный Замок и снял чары с леса. Много лет… Я уж и не помню, был ли при нем слуга иль оруженосец.
— Ах ты, садовое пугало! Конечно, был! Я же во дворец весть о его гибели и доставил. Кстати, помнится, у тебя служаночка была оч-чень ничего!
— Манетта-то? Была, была… На ней женился купец из Лизано. Примерно через год после того, как принц уничтожил Железный Замок. Да вы, ваша милость, проходите в трактир, что на пороге-то стоять!
Войдя в зал, Джано небрежно кивнул компании купцов, шумно приветствовавших его появление, и с любопытством огляделся.
— Ого! Видать, дела твои поправились! Небось и ардаутское в запасе имеется?
— А то как же! Чего изволит ваша милость? Суп из головы осетра, заливное, пирог с олениной, седло барашка, любертский сыр, печеночный паштет?
— Выбирай сам, но чтобы было съедобно.
— В «Задорном петушке» посетителей не угощают чем попало, — с достоинством отозвался трактирщик. — Осенью здесь останавливался молодой король и не нашел, к чему придраться. А ведь мы даже не были предупреждены о его намерении заглянуть к нам, и обед ничем не отличался от обычного.
— Тебе повезло — молодой король равнодушен к еде. А что, хозяйка твоя еще жива?
— Тоза? Жива — что с этой пивной бочкой сделается! Вот уж кто оплакивал принца! Уж она-то вас наверняка вспомнит. Лиззи, Джилетта! Накрывайте на стол, — окликнул он хорошеньких девушек в белых передниках, жеманно хихикавших над шутками купцов.
Рыцарь отстегнул меч, положил его на лавку и сел за светлый, недавно выскобленный стол. Сделал вошедшему оруженосцу знак усаживаться рядом и снова обратился к трактирщику:
— Садись, Карлино, потешь нас забавным рассказом.
— Какие уж у меня рассказы. А вот заглянул к нам бродячий жонглер, может, хотите его послушать? — Трактирщик повернулся и крикнул в дальний угол зала: — Эй, любезный, не споешь ли знатному господину и почтенным купцам что-нибудь подходящее к случаю?
— Спою, — донесся ответ из угла. — О чем хотят слушать господа?
— Что угодно вашей милости? — склонился трактирщик к Джано. — Про походы и битвы или про прекрасных дам?
— Да мне как-то все равно. Ну, пусть хоть про дам.
— Про жгучие очи! Про пышные бедра! Про наших милашек! — недружным хором подхватили подвыпившие купцы.
— Ну что ж, слушайте. — Жонглер тронул струны и запел сильным низким голосом:
— Славно поет. И голос почему-то кажется мне знакомым. — Рыцарь покосился на Карлино, но трактирщик только пожал плечами:
— Мало ли их по дорогам бродит! Может, уже слышали его где-то прежде. Если желаете, я могу узнать его имя.
Джано махнул рукой и потянулся к оловянным судкам и тарелкам, которыми проворные служанки успели уставить стол, — действительно, ну что ему за дело до имени бродячего жонглера! Трактирщик наполнил кубки темно-красным вином.
— Жаль, герцогиня Венсана его не слышит. Очень она любит этакие вот песенки, даром что супруг ее ни трактиров, ни жонглеров терпеть не может, — сообщил трактирщик.
— Да, хорошо жонглер поет, — подтвердил рыцарь, осушив кубок. Он достал из кошелька золотую монету и бросил ее на стол. — Передай ему, пусть прополощет горло. Да узнай, не хочет ли он служить у молодого короля. А то у короля такой хор безголосых набран, что от их пения на пиру кусок в горле застревает. Лягушек слушать и то краше.
Едва весеннее солнце позолотило окрестные поля, жонглер вышел из «Задорного петушка» и двинулся к Зачарованному Лесу. Выглядел он так же, как и большинство его собратьев по профессии: загорелое мужественное лицо, длинные волосы до плеч, широкополая шляпа с алой лентой на тулье. За спиной у него был дорожный мешок и лютня, имевшая очертания, непривычные для здешних музыкантов, а из-под тяжелого темного плаща выглядывал меч в кожаных ножнах.
Неторопливо шагая по хорошо наезженной дороге, жонглер с любопытством осматривался по сторонам. С тех пор как он был тут последний раз, многое успело измениться: крестьяне огородили общинный выпас забором из жердей, возле трактира предприимчивые хозяева возвели пекарню и кузницу, в которой, несмотря на ранний час, подручный кузнеца уже разводил огонь.
Жонглер улыбнулся — за годы бродяжничества по чужим землям он столько всего перевидал, что, казалось бы, из его памяти начисто должны были исчезнуть многие детали здешнего ландшафта, а вот поди ж ты, и мельницу эту у реки он помнит, и разлапистую сосну со сломанной ураганом верхушкой, стоящую, словно часовой, у въезда в лес.
Путник остановился, пытаясь припомнить, что же еще он увидит в лесу. Три старые березы, растущие из одного корня и напоминающие гигантский трезубец, дуплистый дуб-великан, около которого он оставил тогда Джано, который стал теперь рыцарем и важным человеком при дворе молодого короля. А потом… Потом, отойдя чуть в сторону от дороги, он выйдет к бурелому, за которым когда-то стоял Железный Замок. А потом?
Потом опять будут дороги, и другие страны, и другие земли, и люди, поющие совсем иные песни. И так бесконечно? Кто знает…
Жонглер, некогда бывший принцем Лотто, с наслаждением подставил запрокинутое лицо солнцу, словно хотел побольше вобрать его в себя, прежде чем войти под хмурые своды переставшего быть зачарованным, но не утратившего своего названия леса, и прошептал:
— Любовью скрепляйте концы… — повторил бывший принц и подумал, что если ему доведется когда-нибудь сложить песню о Спящей Красавице, то финал у нее будет совсем иной, чем в жизни. Впрочем, другим, вероятно, будет и начало. И вообще, очень может статься, что получится у него не песня, а что-нибудь другое. Например, волшебная сказка. А сказку, разумеется, следует начинать словами: «Жили-были король с королевой…»
— Дик, не капризничай! Харистазы — это не только украшения для безмозглых дамочек, которым некуда девать деньги. Это новые приборы, новые лекарства, это, быть может, тысячи спасенных жизней! — Лаги перегнулся через стол и вперил в Ричарда Эстера горящий взгляд. — Ты… Ты один из лучших командиров Старателей, и, если ты от нас уйдешь, вывоз харистазов уменьшится по крайней мере вдвое. Да что я тебе говорю, ты сам все понимаешь!
— Понимаю. — Эстер побарабанил пальцами по зеркальной поверхности стола, в которой отражалось его длинное, дочерна загорелое лицо с тяжелыми веками, наполовину прикрывающими глаза. — Понимаю, что нужен вам, но я устал. Я хочу остаться на Земле. — Он поднялся, ослабил непривычный, душащий его галстук. — Мне надо отдохнуть, Крас. Ты знаешь, я давно отлетал положенное и никогда не жаловался, но теперь…
— Однако врачи говорят…
— Я читал медзаключение. Все там написано верно, я и теперь здоровее тебя, ну, скажем, — Эстер окинул взглядом тучную фигуру Второго Координатора, — раз в десять. Но дело не в этом. Внутри у меня что-то перегорело. Поверь мне, человеку с изношенной душой не выдержать работы на Пелее. Я не просто не хочу — я не могу взять на себя ответственность за группу.
— Хорошо, Дик, ты отдохнешь. Ты, конечно же, должен отдохнуть. Но потом, после, мы еще вернемся к этому разговору, ведь правда?.. — В голосе Краса Лаги прозвучали просительные нотки, и, вместо того чтобы отрицательно покачать головой, Эстер лишь неопределенно пожал плечами.
Зябко поежившись, он поднял воротник и шагнул в унылую морось. От длиннополого бежевого пальто — поверьте, это не крик, это последний писк моды — пахло чужим одеколоном, оно жало в плечах, путалось вокруг ног, и Эстер чувствовал себя в нем так же неуютно, как в силовом скафандре. Впрочем, после двух-трех недель работы на Пелее он переставал ощущать неудобства скафандра — привыкнет и к новой одежде. Значительно труднее будет ему привыкнуть к здешней жизни, понять, кто он теперь и что делать дальше. Где-то на Земле живут двое его детей от первого брака, а в этом мегаполисе обитает вторая жена. Адреса старых друзей и приятелей записаны в блок-памяти, и отыскать их при желании будет легче легкого. Вот только появится ли желание?..
В мокром уличном покрытии отражались огни реклам, залов-иллюзионов, магазинов, ресторанов, выставок-распродаж. Яркими пятнами мимо проплывали прохожие в пестрых одеждах, проносились по проезжей части бесшумные гравиторы. Туман, заполнивший ущелья улиц, фосфоресцировал, светился, переливался всеми цветами радуги; несмотря на промозглую погоду, в Центральном районе было довольно людно, и все же Эстер чувствовал себя бесконечно одиноким. О, разумеется, он еще найдет свое место в этом почти незнакомом ему мире, выберет жилище посимпатичнее, работу по душе, отыщет рассеянных по свету жен, детей и друзей и заживет дай Бог всякому, главное — продержаться первые дни, первые недели, заставить себя понять и принять всю эту суету, весь этот не знающий будней, ни на минуту не прекращающийся праздник. Стать таким же беззаботным, как эти музыканты, играющие под дождем неизвестно для кого; художники, вдохновенно рисующие на тротуарах диковинные картины, которые завтра поутру счистит уборочная машина; скульпторы, лепящие на площадях многофигурные композиции из спецмассы, бесследно тающей в течение суток после фиксации.
Эстер давно не бывал на Земле и, хотя сказал Красу, что собирается остаться здесь навсегда, совсем не был уверен, что действительно этого хочет. То есть хотеть-то он хочет, но в то же время боится. Боится, потому что слишком долго ее любил и любовался ею, мечтал о ней издалека, из дальних далей Сарсены, Валуса, Шадра, Пелеи, откуда она виделась калейдоскопом радости и развлечений, искрящимся карнавалом, местом счастливых встреч и великой неразберихи, где, однако же, ничто нужное не пропадает, а если и теряется на время, то в надлежащий момент непременно находится. Боится, как бы повседневная жизнь не притупила остроту земных наслаждений — не показались бы они пресными, как бы не потерял он вкуса к здешним радостям, не утратил чувства праздника, охватывавшего его каждый раз, когда он попадал сюда.
Удивительно, но, трудясь всю жизнь для благоденствия Земли, Эстер все же не воспринимал ее всерьез, потому, верно, и не удавалась его семейная жизнь, не возникало желания продлить краткие посещения колыбели человечества. Более того, в последние годы он предпочитал проводить положенные отпуска на планетах пионеров — еще не вполне освоенных мирах — с их суровой функциональностью, так не похожей на земную жизнь, щедрую на беспечное веселье. Быть может, именно в Пограничных мирах ему и следовало обосноваться, однако одно дело — провести там отпуск и совсем другое — получить право на постоянное местожительство; для этого как минимум надо иметь жену и подходящий возраст. Эстер криво усмехнулся — нет, Пограничные миры не для него. Собственно, выбора нет: ни на Пелее, ни на другой планете из класса трудноосвояемых, на которых обычно работают группы Старателей, в шутку называемые «собирателями экзотов», ему делать нечего — в этом он твердо убежден, а торчать на какой-нибудь захолустной базе диспетчером — это и вовсе не для него.
Право же, он никогда не мог понять тех из своих товарищей, которые, сменив ряд профессий — Разведчиков, Десантников, Пограничников и Старателей, — осели к концу жизни где-то на космических полустанках смотрителями перевалочных станций, таможенными досмотрщиками, техническими инспекторами. Рано или поздно, вероятно, любой человек устает удивляться, прежние ценности, казавшиеся вечными, обесцениваются, и многое из совершенного им прежде предстает в новом свете. Но когда угасает внутренний огонь, когда пропадает потребность видеть невиданные миры, рисковать, быть впереди всех, делать невозможное и познавать непознаваемое, надо ли цепляться за старое и продолжать заниматься тем, что уже не доставляет ни радости, ни удовольствия и не соответствует изменившимся стремлениям и идеалам? Надо ли ждать, когда твою неспособность заметят другие и примут соответствующие меры? Не лучше ли самому сломать сложившийся уклад жизни и начать все заново? Вот только с чего начать, как приступить к новой жизни, если в голове пусто и, кроме неких логических построений, нет решительно ни одного желания?..
Эстер медленно брел по широким, мерцающим разноцветными огнями улицам, время от времени останавливаясь, рассматривая движущиеся, поющие и пляшущие витрины-спектакли; замирал, задрав голову, чтобы получше рассмотреть вспыхивавшие в бархатно-лиловом небе фейерверки — призывы различных фирм, обществ, товариществ и просто любителей пиротехнического искусства. Обходил зевак, уступал дорогу спешащим по своим делам горожанам, и сам не заметил, как ноги привели его к знакомому кафе на углу 179-й и 32-й линий, которое он уже трижды посещал после памятного разговора с Красом, а впервые обнаружил много лет назад, когда стажировался в подготовительной группе Разведчиков. С тех пор кафе приобрело известность. Кроме игровых в нем появились автоматы планетарной связи, и это сразу перевело его в разряд престижных заведений. Тщетно пытаясь отыскать взглядом свободное место за столиками, Эстер подумал, что надо будет найти пристанище поскромнее.
Народу в этот вечер было почему-то особенно много, и Эстер уже собирался уходить, когда взгляд его упал на светловолосую девушку, задумчиво сидящую перед бокалом голубого джуга. Стул рядом с девушкой был свободен, однако, подойдя ближе, Эстер с разочарованием обнаружил, что на нем стоит ее сумочка. «Приятельницу ждет или дружка», — подумал он, намереваясь ретироваться, но в этот момент девушка подняла глаза. С минуту они изучающе смотрели друг на друга, потом она, дружелюбно улыбнувшись, сняла сумочку со стула и, кивнув на освободившееся место, со вздохом сказала:
— Садитесь. Мой приятель, по-видимому, уже не придет.
— Благодарю.
Эстер мельком взглянул на пожилую чету, уныло ковыряющуюся в своих тарелках, расстегнул пальто и опустился на стул. Пригладил влажный ежик волос, наугад пощелкал клавишами заказа меню — причудливые названия блюд на этот раз ни о чем ему не говорили. Положил на стол сцепленные в замок руки и окинул зал отсутствующим взглядом.
Большинство посетителей, без сомнения, земляне; высокие, стройные, они разительно отличались от жителей других планет. У потомков колонистов Марса из-за разреженной атмосферы значительно увеличилась грудная клетка, жители Иоланы, на которой сила тяжести чуть ли не вдвое меньше земной, кажутся чересчур хрупкими, а обитатели Терры, наоборот, раздались вширь и издали похожи на пятнистых обезьян Козерунды. Нельзя спутать оживленных, разговорчивых землян с кряжистыми, молчаливыми пионерами — покорителями новых миров, однако же впечатления слабаков они не производят.
«Культ красивого, сильного тела — вот как это называется», — подумал Эстер с невольной завистью. Сейчас-то он, понятное дело, даст фору любому из этих молодчиков, но годика три-четыре спокойной жизни неизбежно превратят его в подобие Краса, и никакие тренажеры и специальные комплексы гимнастики от этого не спасут. А эти — эти так и останутся красавцами на всю жизнь. Интересно, сумеет ли он прижиться среди них или вечно будет чувствовать себя чужаком? Надо спросить у Краса, как ему удалось адаптироваться…
Автомат доставки мелодично звякнул, предупреждая, что заказ выполнен, и из открывшегося посредине стола отверстия одна за другой полезли тарелки, чашечки, плошечки с горами, грудами, россыпями аппетитно дымящейся пищи.
Эстер прищурился. Весь сегодняшний день у него ушел на доводку отчета и передачу собранных группой материалов Координатору по Пелее, и, если не считать нескольких стаканов тоника, во рту у него со вчерашнего вечера маковой росинки не было. Однако, намереваясь вознаградить себя за вынужденное воздержание, он явно перестарался. Впрочем, посмотрим… Эстер придвинул к себе перламутровую пластиковую тарелку с зеленоватым бульоном, в котором плавали трехгранные оранжевые ломтики и фиолетовые горошины.
— Простите, вы не здешний? Недавно на Земле? — раздался над его ухом чуть хрипловатый, но определенно приятный женский голос. Эстер поднял голову.
Девушка — да нет, пожалуй, не так уж она молода, лет тридцать будет, не меньше — смотрела на него с участливым интересом, однако в глубине ее глаз играли искорки смеха.
— Потешаетесь над дикарем? — Эстер широко улыбнулся, и его жесткое, асимметричное лицо, похожее на маску из бронзового дерева, вдруг ожило, стало почти привлекательным.
— Ни в коем случае. Хотела только предупредить, что сандрулу, — женщина указала на тарелку, стоящую перед Эстером, — обычно едят на десерт. А начинать обед лучше с супа из кукамбы.
Эстер нерешительно опустил ложку в мисочку с густой бурой жидкостью, пронизанной белесыми нитями, отдаленно напоминающими паутину.
— Значит, это и правда едят? Вчера и позавчера здешняя кухня выглядела как-то более… м-мм… привлекательно.
— По вторникам тут подают экзотические блюда. Потому здесь сегодня и не протолкнуться. Да вы не бойтесь, это довольно вкусно.
— Да-а-а? Пахнет приятно, а вот на вид… Ну, раз вы говорите, что это не опасно…
Расправляясь со странным кисло-сладким супом, Эстер исподтишка разглядывал свою общительную соседку. Высокого роста, хорошо сложена, светлые волосы уложены в замысловатую прическу. Густые, темные, наверное, крашеные брови придают нежному овальному лицу строгое выражение. Нос короткий, прямой, рот несколько крупноват, но губы красиво очерчены; должно быть, когда улыбается, на щеках появляются такие же ямочки, как у его первой жены…
— Вы так меня рассматриваете, будто впервые в жизни женщину увидели. — Она улыбнулась, продемонстрировав угаданные Эстером ямочки.
— Хотел попросить вас об одном одолжении, но… Не составите ли вы мне компанию? Я погорячился и заказал столько всего, что мне и за неделю не съесть. Выберите, что придется по вкусу, и… Кстати, как вас зовут?
Женщина, собравшаяся было что-то сказать, звонко, с очаровательной хрипотцой, рассмеялась, сбитая с толку неожиданным окончанием речи Эстера. Отхлебнула из бокала.
— Зовут меня Флай. Благодарю вас за любезное приглашение…
— Не вздумайте отказываться! Ведь это мой единственный шанс хоть как-то отблагодарить вас за ценные советы, которым мне хотелось бы следовать и впредь. И кроме того… Мне так недостает сотрапезника! Поверьте, очень скверно быть одиноким…
— Хорошо, — помедлив, согласилась Флай. — Я возьму на себя когельтиров по-макийски. Вы с ними все равно не справитесь.
Эстер отложил вилку, как зачарованный наблюдая за действиями соседки. Придвинув блюдо, на котором лежала серая каменная глыба, испещренная крупными, диаметром в полтора-два пальца, дырами, она вооружилась тонкими металлическими крючками.
— Когельтиров варят, как правило, в их собственных домиках, иначе они становятся безвкусными.
Флай запустила один из крючков в круглое отверстие, пошуровала им там и сунула туда же вторую загнутую спицу. Вытащила на свет серебристо-белый шарик, размерами не превышающий крупную вишню, подхватила его изящными щипчиками и, обмакнув в лимонно-желтый соус, бросила в рот.
— Замечательно! К этому надо, разумеется, привыкнуть, но, если честно, вкус божественный! Вы непременно должны попробовать, сейчас я отыщу экземпляр побольше…
Глядя, как ловко двигаются ее длинные сильные пальцы, сплетая из невидимых нитей затейливый узор, Эстер почувствовал холод под сердцем и, уставясь на свои корявые, лопатообразные руки, внезапно севшим голосом сказал:
— Бог с ними, с когельтирами, Флай! Скажите лучше, где вы намерены провести сегодняшний вечер?
На мгновение она замерла, склонившись над дырчатым серым булыжником, потом, словно очнувшись от наваждения, вскинула голову и, дерзко блестя глазами, спросила:
— А где ты предложишь провести его?
— Циклон прошел над Маскаренскими островами, — повторила Флай мечтательно. — Это, кажется, где-то в Индийском океане?
— Да, рядом с Мадагаскаром, — подтвердил Эстер.
— Никогда там не бывала. Почему бы нам не слетать туда?
— И правда, почему? Всего три часа лету.
Гравитор выпустил короткие изогнутые крылья и без разбега взмыл в светлое, расчерченное перистыми облаками небо.
Передав управление автопилоту, Эстер уселся так, чтобы видеть Флай. Забравшись с ногами в глубокое кресло, она свернулась, как котенок, положив голову на темную от загара, тонкую, узкую руку.
Великий Космос! Какое все же счастье, что он встретил ее! Эстер почувствовал, как в нем поднимается горячая волна благодарности, нежности и любви к этой удивительной, словно специально для него созданной женщине. Что бы он делал без нее? Как мог жить раньше, не зная ее? Да полно, жизнь это была или только прелюдия, преамбула, пролог к встрече с ней, к настоящей жизни? Эстер стянул с плеч куртку и, перегнувшись через кресло, укутал ею ноги подруги. Флай тихонько вздохнула, но глаз не открыла.
Флай… Кажется, со староанглийского это переводится как полет или способность летать… Ну что ж, ей это имя подходит как нельзя больше. Словно кадры застывшего фильма, перед глазами замелькали яркие, объемные картины: Флай на вершине ступенчатой пирамиды ацтеков, Флай среди нагромождений полупрозрачных, будто отлитых из цветного стекла льдов Гренландии, Флай на верблюде, а слева, вдали — египетский сфинкс, поблескивающий чуть розоватой защитной пленкой. Флай, Флай, Флай…
Пока что она дни и ночи с ним, безраздельно его, но через пять суток… Неужели она будет на целый день уходить в какую-то контору, что-то там делать, общаться с чужими людьми? Да он этого просто не переживет! Час без нее, два — еще куда ни шло, но весь день! А с другой стороны… Сколько может длиться такая идиллия? Такая любовь не может быть долгой, ясно, что скоро он ей надоест. Так любить можно, лишь когда влюбленные встречаются раз, ну, два раза в год. А это значит…
Неужели, скрывая от нее свою отставку, он уже что-то предчувствовал? Да нет же, нет, ерунда! Просто не хотелось выглядеть списанным старпером! А теперь? Теперь хочется? Хочется признаться, что износился, постарел, что тянет на покой? Что ж, признайся, интересно будет на тебя посмотреть, когда ты…
Флай вынырнула из белой пены прибоя, юная и прекрасная, как только что народившаяся Афродита.
— Дик! Дик, иди сюда! Смотри, что я нашла!
Эстер приподнялся на локте. Легкая, стройная фигурка на фоне сине-зеленого моря, ослепительно белый, чистый песок, пальмы по обе стороны бухты производят впечатление декораций.
— Что ты там нашла? Ого! — Закрученная спиралью тяжелая шипастая раковина легла в его руки. — Удивительно, сколько отдыхающих ежедневно…
— Это шторм поднял ее из глубины. Послушай, она шумит?
Эстер приложил раковину к уху, потом снова поднес к глазам.
— Чудо, верно?
…Силовые скафандры, ядовито-фиолетовое небо, черное море, зализанный бурями серый базальт вокруг, а на ладони — прозрачные, переливающиеся всеми оттенками синего кристаллы, сцепленные в дивный цветок. Запах горелого пластика, оглушительный свист дюз, рев маршевого двигателя, тоска и тишина карантинных камер, выворачивающий нутро аромат дезинфекционных шлюзовых…
— Чудо, — согласился Эстер. — Ты знаешь, эта штука чем-то похожа на харистазы. Помнишь, я тебе говорил, что мы на Пелее разыскиваем кристаллы, которые…
— Помню-помню. Амулеты любви. Я видела когда-то на одной сотруднице.
Эстер поморщился:
— Почему амулеты? Высококачественные кристаллы используют в новейшей аппаратуре, а из соединительной ткани изготовляют уникальные медикаменты.
— Лекарства? Ах да, я слышала об этом. Но, знаешь, говорят, эти самые харистазы… Смешно, конечно, но, говорят, они помогают в любви. Хотя все это чушь, и легенды возникли, видимо, потому, что кристаллы эти уж очень красивы. Помню, когда я их впервые увидела, полночи заснуть не могла.
…Черная вода, творожистый студень на дне, захлебывающийся визг радиационного счетчика, сила тяжести — три земных, горячий пот заливает глаза — кондиционеры не справляются, силовые скафандры работают на пределе. Стало быть, судьба, и ты должен вернуться в этот ад? Нет? Значит, хочешь ежедневно считать минуты до ее возвращения с работы, донимать расспросами: где задержалась, с кем говорила, почему визор весь день трещит без умолку? Хочешь заняться настройкой гравиторов, отрастить брюшко и сохранить при этом любовь Флай? Но будешь ли ты ей нужен такой? А без нее — будешь ли нужен самому себе?..
— Из следующего похода я привезу тебе кристаллы харистазов.
— Но разве ты?.. Разве ты собираешься на Пелею? Мне казалось… Дик, но нам ведь не нужен никакой амулет, правда? — Она заглянула ему в глаза, и он почувствовал, как гулко застучало его сердце.
— Разумеется, не нужен. Однако раз уж я все равно лечу на Пелею, почему бы мне не захватить оттуда сувенир для тебя?
— Летишь… Ты мне ни разу об этом не говорил… Но когда? Сколько времени тебя не будет? Как же я…
— Крас? Здесь Ричард Эстер. Я передумал. Когда будешь набирать группу на Пелею, имей меня в виду.
— Дик?! Старина, ты не поверишь, как я рад тебя слышать! Я знал, что ты вернешься. Ты же еще парень хоть куда! Маленький отдых, и все тип-топ…
— Ладно, готовь группу…
— Следующая уходит через… Через семнадцать суток. Ну, естественно, всякие комиссии, обследования, так что откинь еще дня три. Успеешь?
— Успею.
— Отлично.
— Я аннулирую твое заявление, мы оформим твой отдых как отпуск за счет фирмы.
— Спасибо, Крас, но это не обязательно, деньги у меня есть.
— Что ты, Дик, это вопрос престижа! Когда тебя ждать в управлении?
— Завтра.
— Флай? Девочка моя, ты умница! Ты наш самый незаменимый сотрудник! — Лаги выкарабкался из кресла и двинулся навстречу вошедшей. — Он улетел и выглядел превосходно. Совсем другой человек стал.
— Знаю. Провожала.
— Ну вот и ладно, вот и отлично. Что-то у тебя вид болезненный? Вроде и загорала, и на море была, а все равно что-то не то… — Лаги неопределенно пошевелил пальцами. — Не грусти ты так, вернется твой Дик через полгода, ну в крайнем случае через год.
Флай опустилась в кресло, помолчала.
— Крас, он не вернется. Он тоже не вернется. Надо что-то делать…
— Как?! Почему? Ты же сама…
— Нет. Они возвращаются слишком усталые и опустошенные. И этот отдых… Это допинг, на котором долго не протянуть. Я и раньше догадывалась, а теперь уверена.
— Но почему?.. Почему же тогда ты его отпустила? Флай, ты говоришь глупости! Ты просто не в своем уме! Ты… Ты понимаешь, что это значит?..
— Да. Если бы он не улетел, то загнулся бы тут через год. Вспомни Бэкстона, Милли и других. Они не могут долго жить на Земле. Это все равно что вживить человеку жабры и заставить его дышать воздухом.
— Значит, надо списывать их раньше? Или снять ограничения с планет пионеров?
— Не знаю, Крас. Я передала свое заключение Главному психоаналитику. А что дальше, не знаю. Не знаю и знать не хочу, раз он все равно не вернется! — Флай уронила голову на руки и безудержно разрыдалась.
— Господи! Господи, Боже ты мой! — Лаги всплеснул руками и принялся нажимать клавиши визора. — Что же это делается, а? Флай! Флай, ну очнись, приди в себя! Найдем мы выход, придумаем что-нибудь! Не психуй только! Ну успокойся, ну возьми в конце концов отпуск на неделю-другую, отдохни, фирма оплатит, а?..
Денис Иванович Караваев встретился с Машей случайно. Хмурым февральским вечером он возвращался домой, когда неподалеку от трамвайной остановки его окликнула миловидная женщина:
— Денис! Привет, пропащая душа! Чего глаза таращишь, своих не узнаешь?
— Не узнаю, — честно признался Караваев, давно уже взявший за правило без крайней необходимости не лгать.
— Ну ты даешь! Да Маша я, Маша Скворникова! Хорош притворяться! Как был, так и остался букой. Давно здесь живешь? А я всего полгода как переехала. Когда с мужем разъезжались, все в центре хотела поселиться, а вышло вот… — Она развела руками.
— Угу, — буркнул Караваев. «То ли в школе вместе учились, то ли в институте», — подумал он и решил побыстрее отделаться от старинной знакомой.
Женщина, по-видимому, угадала его намерение, однако пропустила мимо ушей мрачное караваевское угуканье, — может, скучно ей было, одиноко смертельно, может, привыкла поступать по-своему, не слишком считаясь с желаниями окружающих, — и как ни в чем не бывало затараторила дальше:
— Разменивались, разменивались, и занесло меня за Поклонную гору, в эту вот тмутаракань. Ни одного знакомого поблизости, до работы час с лишним добираться. Зато квартира — двадцать четыре метра и в хорошем состоянии мне досталась. Во-он в том доме, седьмой этаж. А ты-то как живешь?
— Живу — хлеб жую, — лаконично отозвался Караваев.
— Жена, дети есть? Вот я гляжу, вид у тебя неухоженный.
Маша лихо закинула сумку за спину и, шагнув к Караваеву, начала поправлять ему шарф, не переставая при этом говорить:
— Ты из наших-то кого-нибудь встречаешь? Я вот тоже никого. Все куда-то разъехались, раскидала жизнь. Между прочим, знаешь, школу-то нашу закрыли. Загс из нее устроили. Представляешь?.. — Она говорила и говорила, нисколько не заботясь о том, слушает ее Караваев или нет. Тем временем первое его желание поскорее ретироваться постепенно улетучилось, уступив место другому — познакомиться с этой женщиной поближе. Ему понравилось ее лицо: правильный овал, широко расставленные серо-зеленые глаза, здоровый морозный румянец, но, пожалуй, самое выразительное — это густые широкие брови. Высокая, статная, она была полной противоположностью знакомым дамам из конструкторского бюро с их вульгарно размалеванной худосочной бледностью. От нее словно исходила какая-то живительная сила — обволакивала, очаровывала, согревала.
Так-то вот и получилось, что, и глазом не успев моргнуть, оказался Караваев в чистенькой уютной кухоньке, где словоохотливая хозяйка угощала его горьким колумбийским кофе и французским коньяком. Роскошью этой Маша была обязана своему хорошему знакомому, служившему в торговом флоте и, судя по всему, имевшему на нее серьезные виды. Отзывалась о своем приятеле Маша с большой симпатией, однако это не помешало ей пригласить Караваева заходить «на огонек», когда ему вздумается, что он и не преминул сделать.
В следующий раз Маша потчевала гостя не только коньяком и кофе, но и какой-то волшебной музыкой, яркими зарубежными журналами, рассказами о работе и приключениях во время отпуска, который она привыкла проводить в Крыму. Заметив, что воспоминания о лучезарном детстве и чудесных школьных годах не доставляют Караваеву особой радости, Маша старалась не упоминать имен общих знакомых и как можно реже спрашивать бывшего одноклассника: «А помнишь?..», за что тот был ей бесконечно признателен.
Они стали встречаться чуть не ежедневно, и ничего удивительного, что в одно прекрасное утро Караваев проснулся на широком низком диване, который Маша отсудила у бывшего мужа, чем весьма гордилась. Со времени их первой встречи прошло немногим больше месяца, однако месяц этот в корне изменил жизнь Караваева. Не на шутку влюбившись, он начинал тосковать, если не видел Машу хотя бы один день, и порой ему даже казалось, что знакомы они уже много-много лет, хотя это было решительно невозможно по целому ряду причин.
Одна из них состояла в том, что Денис Иванович Караваев, тридцати трех лет от роду, четыре года назад погиб в автомобильной катастрофе. Начальник отдела, с которым они ехали в Выборг на встречу с представителями зарубежной фирмы, не справился с управлением, его рыжие «Жигули» на скорости девяносто километров в час вынесло с шоссейной дороги, и они, несколько раз перевернувшись, замерли, навсегда изуродованные, в поле совхоза «Кировский». Начальника освидетельствовали и, как положено, со множеством славословий проводили в последний путь. Что касается Караваева, то его и в больницу помещать нужды не было — место покойного занял Иот-а-сой, который с помощью волнового преобразователя превратился в точную копию Дениса Ивановича. Иот-а-сой больше года работал в группе, изучавшей Северо-Восточный сектор планеты, и, по циньлянским стандартам, считался наиболее подготовленным к роли землянина.
Денис Иванович, холостяк, рано потерявший родителей, был счастливым обладателем однокомнатной квартиры, ленинградской прописки и диплома инженера, так что его социальное положение подходило агенту внеземной цивилизации как нельзя лучше. К тому же дорожная катастрофа и вызванное ею мнимое сотрясение мозга вкупе с частичной потерей памяти должны были хотя бы на первых порах объяснить некоторые странности в поведении лже-Караваева. А странностей этих, как легко себе представить, было великое множество, поскольку одно дело — наблюдать за жизнью землян издали, с борта летающего блюдца, смотреть теле- и слушать радиопередачи и совсем другое — окунуться в самую гущу их жизни. И хотя опыт нескольких предшественников Иот-а-соя послужил ему большим подспорьем, на адаптацию в непривычных условиях ушли многие месяцы.
Основной трудностью, разумеется, было не привыкание к новой форме тела — согласно инструкции, исследователи принимали облик землян заранее, еще на борту летающих блюдец, — а то, что, перевоплотившись в Дениса Караваева внешне, внутренне Иот-а-сой по-прежнему оставался циньлянином. Это было естественно, однако сильно затрудняло выполнение поставленной перед ним задачи. Целью его пребывания на Земле было максимально вписаться в человеческий образ, понять людей «изнутри», научиться испытывать человеческие чувства, чтобы по возвращении на Базу объединить свои знания и чувствования с данными других агентов, необходимыми для налаживания оптимальных отношений с человечеством при возможных контактах с государствами или отдельными людьми.
Перекроить, перестроить свой исключительно функциональный мозг циньлянина по образу и подобию мозга взбалмошных, неуравновешенных, абсолютно нелогичных землян оказалось для лже-Караваева задачей неимоверно сложной, несмотря на привлечение суперсовременных технологий и изначальную, по сравнению с основной массой циньлян, близость его к людям. Но, как бы то ни было, после четырех лет пребывания в человеческой оболочке и неустанной работы над собой Иот-а-сой чувствовал себя вполне землянином, русским Денисом Ивановичем Караваевым, проживающим в Ленинграде без малого тридцать восемь лет. На этом-то, тридцать восьмом, году жизни Караваев и познакомился с Машей.
— Подвинься-ка, — попросила Маша. — Ишь, развалился, весь диван захватил. А кстати, что это ты за перстень носишь? Всю ногу мне им расцарапал. Хоть бы перед сном снимал. И изображена на нем какая-то гадость. Ну-ка… — Она повернула его руку. — Так и есть: то ли осьминог, то ли медуза — фу!
— Медуза Горгона, — сказал Караваев. — Завтра сниму, сейчас даже шевелиться лень.
— Ах ты мой ле-ни-и-вый… — расслабленно протянула Маша и уткнулась теплым носом в его плечо. — Кот. Котище. Мя-у… Тебе бы только во постелях белых нежиться. Котяра. Котятина моя любимая… — Так она и заснула, бормоча что-то ласково-ворчливое, как засыпала всегда — стремительно проваливалась в сон, не успев закончить фразу.
Караваев осторожно высвободил левую руку и посмотрел на массивный серебряный перстень на безымянном пальце, тускло поблескивающий в свете ночника. Изображена была на нем вовсе не Медуза Горгона, как он объяснял любопытствующим, и вообще не медуза, и даже не осьминог, а обычный циньлянин. И был этот перстень не дешевой безделушкой, не семейной реликвией и не талисманом — хотя последнее было, пожалуй, ближе всего к истине.
Собственно, это был даже не перстень, а сложнейший прибор, изготовленный в форме перстня и работающий в двух режимах. В постоянном — как сверхчуткий приемопередатчик, позволяющий регистрировать психоэмоциональное состояние агента, без чего Иот-а-сою никогда бы не удалась перестройка и корректировка собственного мозга. Во втором, форсированном, режиме перстень принимал сигналы волнового преобразователя, если тот находился поблизости, благодаря чему осуществлялось превращение циньлянина в человека, и наоборот. Раньше, смертельно уставая от роли Караваева, Иот-а-сой, запершись в своей квартире, нет-нет да и возвращал себе прежнюю внешность, чтобы хоть немного отдохнуть и расслабиться. Впрочем, в последние два года потребность в этом не возникала. Честно говоря, в регистрировании психоэмоционального состояния нужды тоже давно не было, и Караваев не кривил душой, обещая Маше снять перстень.
Однако сейчас, разглядывая его, он не мог отогнать от себя другую, более важную мысль, которая давно уже зрела в нем и не давала покоя. Мысль была крамольная, если не сказать чудовищная, и, приди она Иот-а-сою — Караваеву год назад, он бы тут же признал себя опасно больным и потребовал срочной эвакуации с Земли. Теперь же, лежа в уютной Машиной постели, он спокойно думал о том, что вживание Иот-а-соя в образ человека прошло столь успешно, что его совсем не тянет выходить из этого образа. Более того, перспектива когда-либо покинуть Землю и вернуться на Базу представляется ему ужасной.
Поистине страшно прожить еще несколько лет в пропахшем пластиком, не знающем ни дня ни ночи орбитальном улье с искусственным воздухом и гулкими коридорами, снабженными специальными нишами, чтобы идущие навстречу циньляне могли разойтись. С расписанным по секундам рабочим днем, жестко регламентированным распорядком часов приема пищи, отдыха, сна; с ячейками-пеналами для ночлега, в каждой из которых посменно спят по три циньлянина в сутки. Да что говорить о Базе, если даже Планета-метрополия — место отдыха ветеранов, мечта каждого нормального циньлянина — выглядит отнюдь не заманчиво. Побывать в пансионатах, расположенных вблизи зеленых айсбергов Айсоры, клокочущих болот экватора и горных отрогов Чийи, с их ежедневным рационом из самых изысканных деликатесов — гастомурий и муглов, с подекадной сменой утонченнейших наслаждений еще совсем недавно казалось Иот-а-сою верхом желаний. Но Иот-а-сою-Караваеву они внушали лишь страх и отвращение. И не потому, что все там по-другому, — в конце концов для циньлянина это действительно нечто весьма приятное. Но какими бы совершенными ни были все эти агрегаты, ублажающие осязание, обоняние, тактильную чувствительность, вкусовые, слуховые и волновые ощущения, там не будет Земли и главное — не будет Маши.
Прежде Иот-а-сой с омерзением думал о работе среди землян с их странными, алогичными, непредсказуемыми симпатиями, называемыми дружбой, и патологическим разделением существ на женские и мужские особи. Ныне же мысль о том, чтобы вернуться к однополым, холодным, совершенно равнодушным друг к другу циньлянам, казалась Иот-а-сою — Караваеву просто убийственной. Вспомнился, кстати, и высокий процент циньлян-невозвращенцев, особенно с Земли. Ему и раньше доводилось работать на «разумных» планетах, и нигде количество невернувшихся агентов не было столь велико. Раньше он приписывал это сложностям работы на Земле, повышенной степени риска, теперь же у него появилось иное, более убедительное объяснение этому факту…
Караваев выбрался из-под одеяла, накинул на плечи Машин халат и подошел к окну. Аккуратно отворил балконную дверь и вышел на лоджию.
Разом надвинулась темнота. Словно в сумрачную глубину Наньги — планеты-океана, погрузился он в промозглую весеннюю сырость. Пахнуло тающим снегом, набухающими тополиными почками. Клочьями ваты белели под молоденькими, недавно посаженными на пустыре деревцами грязные остатки роскошных сугробов, среди которых тут и там поблескивали лужицы. Город, опьяненный ранней весной, спал, и только кое-где в темных коробках домов светились редкие окна.
«Бодрствуют. Дня им мало, неугомонным», — ласково подумал Караваев о засидевшихся глубоко за полночь людях и неожиданно с пронзительной ясностью понял, что срок его пребывания на этой планете близится к концу. Серия плановых тестов, которые ему предстоит пройти в конце второй декады июля, скорее всего, подтвердит адекватность его реакций и тождественность мышления среднестатистическим земным образцам. Уже в декабре расхождения между эталоном и результатами его опроса были в пределах нормы, а это значит, что не позднее августа-сентября он будет отозван на Базу.
— Времени в обрез, надо на что-то решаться, — пробормотал Караваев.
Для того чтобы покинуть Землю, ему достаточно явиться в установленное место за городом, и в назначенный час его примут на борт летающего блюдца. Если же он решит остаться на Земле… За время пребывания здесь он сменил три места работы, успел помотаться по командировкам и отыскать уголок в глуши, где его всегда примут с распростертыми объятиями. Из группы изучения Северо-Восточного сектора пришлют, конечно, кого-нибудь для выяснения причин его исчезновения, но поиски в таких случаях ведутся поверхностно — считается, что «засыпавшийся» агент не стоит затрачиваемой на розыски энергии. Что ж, тем лучше. Они с Машей уедут куда-нибудь, поженятся, поработают несколько лет в глубинке, а там видно будет. Могут потом и сюда вернуться.
Да, все должно быть хорошо. Все будет хорошо. Надо только найти в себе силы не отказаться от принятого решения.
Будь он прежним не знающим колебаний Иот-а-соем, все было бы просто. Но с тех пор как он стал землянином, сомнения сделались неотъемлемой частью его натуры. И хотя решение, которое подспудно в нем вызревало, представлялось ему единственно верным, как знать, не переменит ли он его завтра под влиянием минутного порыва. И тогда прощай, Земля, прощай, Маша…
Караваев заглянул в комнату, где, залитая мягким желто-розовым светом ночника, лежала, разметавшись среди белоснежного белья, его любимая. Его женщина. Его будущая жена и, кто знает, возможно, мать его детей… «Сними перстень», — сказала она. Не с этого ли надо начать? Не это ли должно стать первым подтверждением его решения, первым шажком в их совместную жизнь в будущем?
Поколебавшись, Караваев стянул с пальца массивный перстень, взвесил на ладони, испытывая удовольствие от его металлической тяжести. Потом, чувствуя одновременно облегчение и тревожный холодок в груди, размахнулся и метнул его в длинную лужу под окнами соседнего дома. Сверкнув серебристой рыбкой, перстень исчез в грязно-синем сумраке.
— «Я бросил в ночь заветное кольцо…» — с чувством продекламировал Денис Иванович, хихикнул и удовлетворенно потер ладони. — Ну, рубикон перейден, лиха беда начало.
Сказав это, он нахмурился. То ли стыдно ему стало за свою мальчишескую выходку, за то, что он вынужден «пришпоривать» себя такими вот мелодраматическими жестами, то ли ощутил мгновенный укол раскаяния, вину перед теми, кто послал его на эту планету.
Улицу заливало майское солнце. За неделю, проведенную Караваевым в унылой, только еще просыпающейся от зимнего сна Лабытнанги, куда он ездил в командировку, здесь как-то вдруг распустились тополя, солнце осушило и прогрело асфальт — в город вошло лето. Пыль не успела еще припорошить яркую траву и молодую зелень деревьев, дышалось после весенних дождей легко, и чувствовал себя Караваев превосходно: здоровым, сильным, молодым, влюбленным и любимым. Ему удалось вернуться раньше срока, и впереди у него два солнечных выходных дня. Два дня, которые он целиком посвятит общению с Машей.
Не торопясь, с толком, с чувством, с расстановкой Караваев принял душ, разобрал чемодан, достал чистое белье и, одеваясь, на мгновение бросил взгляд в зеркало. Высокий, широкоплечий, лицо мужественное, рот красиво очерчен, брови темные, прямые. Вот только глаза широковато расставлены, но в общем вполне… Хорошая внешность ему досталась. Караваев подмигнул своему отражению, критически осмотрел купленные у метро розы, оборвал несколько лишних листьев и взглянул на часы.
Без четверти семь — Маша уже должна вернуться с работы.
Желая сделать ей сюрприз, он нарочно не стал звонить и предупреждать о своем возвращении и сейчас, предвкушая Машину радость, незаметно для себя ускорил шаг. Он, что называется, «летел на крыльях любви», успевая при этом радоваться свежему ветерку, колеблющему липкие душистые листочки, задорному чириканью воробьев, вечернему солнцу, вызолотившему тротуары, стены домов, оживленно воркующих голубей и вылезших из подвалов отощавших за зиму кошек. Он улыбался прохожим, и лица их расцветали ответными улыбками. Какая-то смуглолицая девчонка тихо ахнула ему вслед: «Какие розы!», и Караваев подумал, что еще минута — и он без всякого лифта или антиграва воспарит к Машиным окнам.
Дверь ему открыл «шкаф» с мохнатыми усами, переходящими в пышные бакенбарды.
— Милости просим! — пробасил он, протягивая Караваеву руку: — Саша.
— Денис.
Караваев пожал твердую, будто каменную ладонь-лопату и почувствовал, как нехорошо дрогнуло сердце. Из комнаты доносился шум голосов, звуки музыки.
— Марья, к тебе! — зычно гаркнул Саша и с удивительной для его комплекции ловкостью совлек с Караваева плащ, чудом ничего не сокрушив в тесной прихожей. — Присоединяйся, застолье только началось.
— Я, собственно… — начал Караваев неожиданно севшим голосом, но тут из кухни появилась Маша.
В расшитом серебряными узорами черном платье, в блескучих каких-то бусах на белых обнаженных плечах, она возникла в дверном проеме, словно королева, только в руках у нее были не держава и скипетр, а селедочница и соусник. Одарив Сашу щедрой улыбкой, она приветствовала Караваева словами:
— Молодец, что пришел. Дела делами, а старых знакомых забывать негоже. Это Денис, бывший мой одноклассник.
— Мы уже познакомились, — величественно кивнул Саша и распахнул дверь в комнату. — Пошли, примем посильное участие в скромной трапезе и умеренном возлиянии.
«Вернулся муж из командировки…» — пронеслось в голове Караваева традиционное начало едва ли не каждого второго анекдота, рассказываемого в мужской компании. Он положил букет на заваленную одеждой гостей тумбочку для обуви и шагнул вслед за Сашей.
Грохот музыки, раскаты смеха, волны сизого табачного дыма обрушились на Караваева. Замелькали лица, протянутые руки, кто-то подал ему тяжелый стакан из переливчатого хрусталя, кто-то крикнул: «Опоздавшему кубок Большого Орла!»
— Не пьянства поганого ради, а дабы не отвыкнуть и здоровья для! — прогромыхал, перекрывая прочие шумовые эффекты, Саша.
Караваев под чей-то шепоток: «Пей до дна, пей до дна» — опустошил стакан. Его усадили, подсунули тарелку с какой-то снедью. «Вернулся муж из командировки…» — снова вспомнилось ему. «Моряк из морей вернулся домой…» — Роберт Льюис Стивенсон. Вот так-то. Вот и все.
Картавил, хрипел, визжал импортный магнитофон. Угасал и вновь вспыхивал разговор за столом, время от времени взрываясь раскатами смеха. Саша гремел тостами: «За тех, кто в море!», «За нас, любимых!»… Караваев что-то ел, с кем-то чокался, что-то пил, а в глазах его стояли мраморно-белые Машины плечи и ее щедрая улыбка, адресованная не ему. И неожиданно в памяти его всплыл разговор, тот самый, в ходе которого он как бы между прочим, но совершенно серьезно предложил Маше выйти за него замуж. Он говорил о том, что обстоятельства вынуждают его на три-четыре года уехать работать в Салехард, и если она согласится поехать с ним, то осчастливит его на всю жизнь. А Маша слушала и улыбалась. Одобрительно, обнадеживающе, согласно, радостно — так, во всяком случае, ему казалось. А на самом деле… На самом-то деле улыбка эта была маской человека, слушающего не собеседника, а самого себя. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад…» Да и не хотела она меня обманывать, просто так уж получилось… Но почему? Ведь он любит ее, и она…
— Денис! Ты что нос повесил, Денис? Пошли лучше потанцуем!
Тощая наштукатуренная девица, давно уже не сводившая с Караваева налитых хмелем глаз, поднялась из-за стола и потащила его за собой. Места для танцев в комнате решительно не было, но это ее не смутило. Затолкав Караваева в единственный пустой угол за секретером, она прижалась к нему костлявым, нескладным телом и жарко зашептала в самое ухо:
— Ну на что тебе эта Манька? Ну, подумаешь, мяса у нее белые! Она ж без мужика не может, ей хоть кто, а ты ее всерьез принимаешь. Слышь?! Ты не тушуйся, главное! Ты ж орел! На тебя любая девка, как рыба на блесну. Ты только слово скажи, хоть куда с тобой пойду… — Девица совсем повисла на Караваеве, и тот со щемящей тоской подумал, что зря Маша подослала к нему эту утешительницу, не нуждается он в подобных «утешениях», а идти ему некуда, да и ехать куда-либо теперь незачем…
Музыка внезапно оборвалась — кто-то выключил магнитофон. Саша потребовал тишины и громогласно объявил:
— А теперь песня наших дедов! Игореша, ставь!
Зашуршала, зашелестела заезженная, допотопная пластинка, полилась дрожащая от старости мелодия, и Вадим Козин запел сладким тенором:
Караваев приподнял девицу за локти и осторожно поставил в сторонку, освобождая проход.
— Эй, дядя, ты чего здесь потерял?
— Так, кое-что. — Караваев недружелюбно взглянул на любопытного мальчугана.
— Дядя, а вдруг я нашел то, что ты потерял? — не унимался мальчишка.
— А что ты нашел?
— Нет, ты прежде скажи, что потерял.
Караваев на мгновение задумался, а потом честно признался:
— Перстень я потерял. Очень дорогую для меня вещь.
— Дорогую? А папа сказал, что он не серебряный, а из какого-то сплава.
— Ты… Ты правда его нашел? Слушай… Это действительно не серебро, но я очень дорожу этой вещицей. Ее мне подарил один человек… На память. И как талисман, понимаешь?..
— Понимаю. Сейчас я вам его принесу. Вы только стойте здесь и никуда не уходите. А на нем осьминог изображен, да?
— Медуза Горгона, — ответил Караваев по привычке.
— У-у-у… — уважительно протянул мальчишка и убежал, оставив Караваева стоять над высохшей лужей.
Он собирался обшарить здесь все еще вчера, но Маша с Сашей не выходили из дому, а копаться в грязи, зная, что они в любой момент могут застать его за этим занятием, Караваев решительно не мог. Однако сегодня утром они наконец укатили куда-то на стареньком «форде», и Караваев принялся за розыски. Он ковырялся здесь уже больше трех часов, и если бы не мальчишка…
— Вот ваше колечко. — В раскрытой ладони словно из-под земли выросшего мальчугана посверкивал перстень с изображением циньлянина.
— Спасибо, друг. Что за него хочешь? — Караваев вытащил бумажник, ловко извлек из него хрустящую сотенную бумажку. — На, попроси отца, чтобы велосипед тебе купил.
— Ну вот еще. — Малец покраснел и попятился. — Так берите, оно же ваше. Да больше не теряйте, не всякий ведь вернет…
— Больше не потеряю.
Караваев взял перстень, мальчишка вздохнул с облегчением и побежал куда-то по своим делам.
— Теперь-то уж не потеряю, — повторил Караваев, внимательно осмотрел перстень и надел на безымянный палец левой руки.
Перстень снова был с ним, однако радости Караваев не ощутил. Мгновенная вспышка ее после встречи со славным мальчишкой угасла, и на Караваева навалилась беспросветная тоска. Собственно, не так уж и нужен был ему этот перстень. Хотя подгонка и настройка каждого такого прибора с учетом индивидуальных особенностей владельца требовала определенного времени и могла производиться только на Базе, ничего трагического в потере его не было, и напрасно Караваев надеялся, что, найдя перстень, обретет спокойствие.
Легче не стало — стало, быть может, еще тяжелее, еще безнадежнее. Окружающий мир как-то вдруг, в одночасье, потерял свою многоцветность: тусклыми сделались лица, зелень и небеса, и даже солнце словно подернулось серой пленкой. И звуки сделались глуше. Будто накрыли весь многозвучный мир огромной пуховой подушкой, из-под которой изредка доносятся лишь хриплые гудки машин да скрежет трамваев. Словно кто-то разом взял и все светлое и радостное волшебным карандашом из жизни вычеркнул. «Ампутация души — вот как это называется», — уныло думал Караваев, сидя в кресле посреди своей заставленной всевозможными приборами комнаты и тупо глядя в стену перед собой.
С тех пор как нашелся перстень, прошла неделя. Сначала Караваев бодрился, звонил приятелям, которыми успел обрасти за годы пребывания на Земле; чтобы убить время, болтался после работы по Невскому, сходил в ЦПКиО, даже на какую-то дурацкую комедию себя загнал, но облегчения не испытал. Пусто, уныло и серо было вокруг, и Караваев махнул на все рукой. Не пошел на работу — вообще перестал выходить из дома. Для разнообразия напился и, отчаянно рыдая, жаловался старенькому телевизору на свою разбитую жизнь. Взялся налаживать пищевой синтезатор — приз за успешную адаптацию, — повозился немного во внутренностях чудо-агрегата, да так и оставил разобранным пылиться на столе, поскольку было ему абсолютно все равно, что есть и что пить. Начал заполнять пробелы в мнемоотчете для пересылки на Базу, но бросил и это. Ни о чем, кроме Маши, думать не мог, и, как ни старался отвлечься, все его мысли стремились к ней. Ее образ преследовал Караваева во сне и наяву, и в конце концов он начал подозревать, что в нем самом что-то разладилось. Ему то и дело вспоминались ее плечи, руки, глаза, они возникали как наваждение. Ее запах, ее голос слышались ему всюду, раздражали, сводили с ума, заставляя скрежетать зубами и плакать по ночам. Можно было, конечно, стереть всякую память о ней — не такая уж сложная штука частичная амнезия, но вся беда в том, что пойти на это Караваев не согласился бы даже ради спасения жизни. Любое воспоминание о Маше причиняло ему боль, однако боль эта была в то же время его единственной горькой радостью. Без нее просто не имело смысла существовать дальше.
Бездумное верчение перстня в руках натолкнуло Караваева на другую мысль: что, если попробовать на время вернуться в тело циньлянина — не взглянет ли он тогда на все случившееся с ним другими глазами? Одно дело, когда о покинувшей его женщине тоскует мужчина, и совсем другое — когда те же чувства испытывает осьминогообразное существо. Есть в этой ситуации что-то комичное, а некоторая доза здорового смеха, хотя бы даже над самим собой, — это как раз то, что ему сейчас нужно…
Караваев выбрался из кресла и, расчистив пространство посреди комнаты, включил волновой преобразователь. На пульте замигали индикаторы. На табло засветился сигнал готовности. Караваев расслабился, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Перед его внутренним взором возник пологий песчаный берег моря, колышущиеся на ветру невысокие сосенки. Вдоль кромки воды навстречу ему идет молодая статная женщина в черном декольтированном платье. Маша. Машенька…
— О, черт, опять она! — Караваев дернулся, сильно потер лицо ладонями. Ладонями?! Да ведь он должен был превратиться в… В чем дело? Накопители энергии заряжены, преобразователь энергии работает на полную мощность. Перстень… Караваев поднес руку к пульту. Перстень дает сигнал форсированного режима работы. Этого не может быть!
Караваев посмотрел в зеркальную дверцу платяного шкафа и перевел взгляд на свои руки. Вот так дела! Он остался человеком, несмотря на то что преобразователь уже выдал порцию энергии, достаточную, чтобы превратить человека по меньшей мере в дюжину циньлян…
В отчаянии Караваев обхватил голову руками и тихо застонал. Этого не могло быть, и все же… Эти приборы не ломались, не разлаживались. Сигнал, подтверждающий выброс энергии, налицо… Значит, дело не в приборах, а в нем самом? Что-то изменилось в нем, что-то мешает перевоплощению? До сих пор ни о чем подобном слышать ему не доводилось, хотя… Быть может, это и есть воспетая поэтами так называемая «волшебная сила любви»?..
Караваев долго сидел неподвижно, и в голову ему лезли самые мрачные мысли. Жить как человек с такой нестерпимой болью, с такой тоской по Маше он не может, это совершенно ясно. Забыть о ней он тоже не может, да и не хочет. Кстати, еще неизвестно, сумеют ли приборы циньлян вытравить из его мозга память о ней… Вернуться на Базу, чтобы превратиться там в подопытного кролика? Зачем? Чтобы там, неся в себе все ту же боль и тоску, ждать, когда его превратят обратно в циньлянина? Да не хочет он этого! Ничего он не хочет…
И снова виделись ему мраморно-белые Машины плечи, улыбался ее медовый рот… Снова и снова слышал он ее запах, ее голос, кожей ощущал ее прикосновения. И не было этому кошмару конца, не было от него спасения… Не было выхода у Иот-а-соя — Караваева. Впрочем, нет, один-то выход всегда есть у любого существа во Вселенной…
— Осторожней, осторожней, не вывали. Правее, правее! — командовал маленький санитар своему крупногабаритному товарищу, который никак не мог развернуться в тесной прихожей. — А ты чего стоишь смотришь? Пособи!
Никита Степанович — слесарь из жилуправления, вызванный залитыми соседями Караваева, чтобы взломать дверь его квартиры, — неловко засуетился, подпихивая носилки.
— Да что с ним чикаться теперь-то? Всё уже… — пробормотал он, когда санитары наконец выбрались из полузатопленной квартиры.
— Это врачам лучше знать, может, и откачают, — отозвался плечистый санитар и задумчиво добавил: — И отчего это всякие происшествия обязательно на верхних этажах случаются, а? Да еще и лифтов понаделали — ни вдоль, ни поперек… Изобретатели! Походить бы им с наше, небось зареклись бы дурью маяться…
— Давай, Петя, шагай! — оборвал его маленький, и санитары затопали по лестнице.
— Как же, откачают его! Столько крови из себя выпустил, вода остыла… Нет, не очухается он, — подытожил Никита Степанович и покрутил перстень на пальце. Посмотрел на выпуклое изображение осьминога и подумал, что правильно сделал, прихватив эту вещичку. Во-первых, память о покойничке — не каждый день такое случается, а во-вторых, вроде как плата за работу, компенсация за переживания. Дверь-то он ломал? Ломал. Этого-то из ванны кровяной тащил? Тащил. А нервные клетки не восстанавливаются — это тоже принять в расчет надо…
— Послушай, ты в этой технике что-нибудь кумекаешь? — высунулся из комнаты молоденький милиционер. — Хочу, понимаешь, обесточить, а проводов нет. Что за система — ума не приложу. Может, так, ерунда какая, а может, ка-ак жахнет!
Предусмотрительно сунув руку с перстнем в карман спецовки, Никита Степанович заглянул в комнату:
— А ты пупочки-то понажимай, может, чемодан этот и выключится.
— Понажимай-понажимай, — сердито буркнул милиционер и осторожно тронул одну серебристую пупочку, потом другую. — Я вот нажму, а она вдруг ка-ак даст!
В похожем на чемодан приборе что-то загудело, и милиционер поспешно отдернул руку.
— Нет уж. Пусть в этом радиобарахле специалисты разбираются, а я… — Он обернулся, замер на полуслове и попятился. — Господи, что же это?
На месте, где минуту назад стоял слесарь в грязной, прожженной на локте спецовке, извивалось и корчилось что-то непотребное: то ли громадный змей, то ли осьминог.
— Да что же это такое?! — заорал милиционер дурным голосом, и крик его слышали, наверное, не только ближайшие соседи Караваева, но и жители окрестных домов.
Город был затянут сетью косого мелкого дождя. Дома стали одинаково серыми, полиняли, потеряли свой цвет. Ничего не отражали мутные зеркала луж, испятнавшие черный асфальт. В такую погоду уныние словно разлито по тусклым улицам, по пустынным площадям. Хмурое спокойствие снизошло на мир, и люди, выйдя из теплого светлого помещения, не бегут, торопясь укрыться от дождя, — влага, кажется, успела пропитать и воздух, и одежду, и мысли. Надвинув капюшоны, запахнувшись в плащи, раскрыв спасительные зонтики, неторопливо идут по своим неотложным делам редкие пешеходы.
Дмитрий не имел зонтика, плащ оставил на работе и успел уже так промокнуть, что даже перестал горбиться и втягивать голову в поднятые плечи. Он ждал автобуса, которого не было минут десять. Перед этим столько же ему пришлось ждать троллейбуса, ждал бы, вероятно, и дольше, если бы не притормозил частник, за треху подкинувший его сюда.
На Дмитрия не распространилось унылое спокойствие, охватившее город на третий дождливый день. Напротив, сейчас он чувствовал особый прилив энергии, ему казалось, он возбужден до такой степени, что падавшие на него капли дождя должны тут же испаряться.
Час назад он решил проводить Ольгу. Их почти двухлетнее знакомство должно было прерваться — она отправлялась в командировку на Курилы. От того, успеет ли он в аэропорт до ее отлета, зависело многое; командировка Ольги должна продлиться не меньше года, и у Дмитрия были основания полагать, что он является косвенной причиной ее поездки, если не сказать бегства.
Он взглянул на часы: до начала регистрации пассажиров оставалось минут двадцать. Улица была пустынна: ни автобусов, ни машин, ни людей. В аэропорт вели две дороги, и ему, конечно, «посчастливилось» ждать автобус или попутку на менее оживленной. Дмитрий давно не был в аэропорту и сейчас, несмотря на табличку, начал сомневаться, существует ли еще этот автобусный маршрут и пользуются ли этой дорогой вообще.
Он был один среди нахохлившихся серых домов, а перед ним простиралось еще более серое, совсем уже унылое поле. То есть когда-то там было поле, громадный пустырь, а сейчас стояла стена мелкого противного дождичка, за которой, может, нет ни поля, ни дороги, ни аэропорта.
«Вот ведь угораздило!» — подумал Дмитрий, морщась, — рубашка плотно облепила тело, вода текла по лицу, а белые брюки стали темно-серыми и, кажется, тоже насквозь промокли.
Несколько дней назад у них с Ольгой состоялся последний разговор. Он чувствовал, что, если Ольга уедет, они расстанутся навсегда, и сделал отчаянную попытку ее удержать, двинул, так сказать, в бой «последний резерв Ставки». Он предложил ей выйти за него замуж. Было у него подозрение, что ради этих его слов и затеяна игра в Курилы. Естественно, когда девице почти тридцать, ей хочется иметь мужа, детей, хочется вить гнездо. Если бы она сказала, как он ожидал: «Ах, женская решительность все же преодолела мужскую стыдливость? Над этим надо подумать!» — или что-нибудь подобное, все встало бы на свои места. Но ничего подобного не случилось. Ольга слушала его, обхватив ладошкой маленький острый подбородок, затем встала из-за стола и, ничего не ответив, пошла к окну.
Она смотрела в темную августовскую ночь и молчала. Дмитрий ожидал совсем иной реакции и чувствовал, что начинает раздражаться. В такие минуты он не мог даже предположить, о чем Ольга думает: она словно уходила от него, убегала, ускользала куда-то в глубь себя.
— Ну что, так и будешь молчать? Ты не хочешь, чтобы мы поженились? — Он уже понимал, что командировка, которой она добивалась с таким трудом, вовсе не блажь, и если он хочет как-то поправить и изменить происходящее, то должен отступать, отступать, отступать…
«Нет». Дмитрий зябко передернул плечами, озираясь в поисках хоть какой-нибудь машины. То, что надо было отступать, он понял лишь сейчас. А тогда он был раздражен и готов был переть, как танк, только вперед. Немедленно воздействовать, разубедить, заставить!
— Конечно, я хочу выйти за тебя замуж. Я ждала… Но ты всегда говорил, что у каждого из нас своя жизнь. Ты не интересовался моими делами, не позволял мне вникать в твои. Я даже не знаю, о чем ты мечтаешь…
— Как о чем? — У Дмитрия глаза полезли на лоб. Еще никто ни в школе, ни в институте, а тем более на работе не спрашивал у него, о чем он мечтает!
Он вспомнил парадокс Уайльда: «Определить — значит, ограничить». И кто-то еще… Гессе? Ну, не важно кто, сказал, что самая лучшая мысль, высказанная вслух, глупеет вполовину и огрубляется. Да дело даже не в этом. Как это вдруг он, тридцатилетний мужик, ни с того ни с сего скажет: «Я мечтаю встретиться с пришельцами!» Несерьезно. И действительно получится огрубление. Он не надеется встретиться с пришельцами, но… Он работает в большом институте, занимающемся изучением и расшифровкой сигналов из космоса. Его коллеги смеются: мол, «мы держим руку на пульсе звезд!». Как будто больные звезды пришли к ним на прием и после исследования пульса начнется изучение их выделений. Нет, Дмитрий скорее сравнил бы их со старателями, которые перелопачивают груды породы, чтобы найти крупинку золота. Теоретики и практики, люди случайные и Богом призванные, бессребреники и карьеристы. Каждый по-своему понимает смысл этой работы, по-своему любит ее и чего-то от нее ждет. Он ждет сигнала. Сигнала откуда-то издалека, свидетельствующего о том, что не одиноки мы во Вселенной, что не одна искра разума, а много их в космосе, может, уже есть где-то Великое Кольцо, и только мы, земляне, ушами хлопаем? Но ведь так не скажешь, ведь это же детский сад! «Скажи я кому-нибудь, что работаю ради такого сигнала, так ведь жертвы будут: сколько народу со смеху умрет! Но не Ольга. Нет, не Ольга… Да кто же сейчас друг у друга о мечтах спрашивает?! О чем сама ты мечтаешь?» Но ничего этого он Ольге не сказал, и она закончила:
— Каждый из нас занимает слишком незначительный уголок в жизни другого. Меня это перестало устраивать. — Она говорила с горечью и старалась на него не смотреть. Она, которая никогда не отводила глаз.
Ему казалось, что, если бы она не отвела тогда глаз, все могло быть по-другому. В том, что она не хотела на него смотреть, ему почудился упрек, но если бы она смотрела прямо, упрек послышался бы ему в голосе, померещился в жесте…
«Ну не может же быть, чтобы ни одна машина не ехала в аэропорт?!» — Дмитрий еще раз осмотрел табличку с номером рейсового автобуса, она висела на месте: желтая, с облупившимся краем. Взглянул на часы: «Кажется, еще немного, и я начну одновременно кусать оба локтя!»
Он был глупец, затаил обиду и ушел, а ведь можно было все исправить! Но не это, не это заставило его принять решение, вытолкнуло под дождь час с лишним назад. Привыкнув анализировать свои поступки, он привык и разумно их объяснять, что позволяло ему почти всегда жить в мире с самим собой.
«Конечно, я хочу выйти за тебя замуж…» — сказала она, и горестно дрогнули обычно улыбчивые губы. И, вспомнив, как она это сказала, он откинул глупые обиды, как откинул через минуту схемы и расчеты, оставил гордость, как оставил плащ на вешалке… Нет, плащ он оставил не случайно, а чтобы создать эффект присутствия на рабочем месте, отпрашиваться не было времени. Именно эти слова вспомнились ему и ее легкая, вдруг показавшаяся такой одинокой и беззащитной фигурка на фоне темного окна… Ольга в своем пестром домашнем халатике и небольшой круг оранжевого света от торшера, едва охватывающий половину маленькой комнатки, представились ему вдруг символами счастья, такого хрупкого и недолговечного, что Дмитрий даже замотал головой, пытаясь прогнать наваждение. Он сомневался, тешил свои обиды, когда уезжала, уходила его женщина, которая, вне всякого сомнения, любила его и которую, главное, любил он. Сомневался и колебался он, природой призванный защищать, оберегать, поддерживать ее! Но если сомневается любящий мужчина, то как тогда мир не сходит с рельсов и не летит кувырком к чертовой матери?
«Да что же это за наказание? Вымерли эти автобусы, что ли?!» — Дмитрий так яростно сжал зубы, что где-то за ушами хрустнуло.
Улица была пустынна, только вдалеке, еле видимая сквозь завесу дождя, пробиралась, обходя частые лужи, сгорбленная старушка под черным траурным зонтиком. Но вот, словно звезды из тумана, вынырнули из серой дымки бледные огоньки. Не сразу, сначала едва подкрасив дождь желтым, так что еще чуть только угадывались, потом стали ярче, ярче и, наконец, заблестели ясно и обнадеживающе.
Глядя на огоньки фар, похожие одновременно и на звезды, и на глаза диких зверей, Дмитрий подумал, что космические величины времени и пространства, с которыми он привык работать, трудносоотносимы с конечной, стремительной и во всех вселенских масштабах мгновенной человеческой жизнью. «От тебя веет космическим холодом», — вспомнил он как-то сказанное Ольгой. Тогда эти слова польстили его самолюбию, он гордился своей работой, возвышающей его над земной суетой! Он не бежал за уходящим трамваем и философски принимал положенные за опоздания замечания и выговоры. Он не клянчил надбавку к зарплате и не дрался за отпуск летом. Ему казались смешными сотрудницы, в обеденный перерыв бегающие по магазинам в чаянии схватить появившиеся только что помидоры или огурцы. Стоящие в безумных очередях за тихоокеанской селедкой и потом, счастливые, заворачивающие эту, с боем и руганью выхваченную, выстраданную селедку в использованные распечатки сложнейших ЭВМ. Ему странно было смотреть, как программистки, только что оперировавшие сотнями в гнетущих степенях, толкались в набитом транспорте, раздраженно огрызаясь, когда их задевали локтями, отчаянно пихались сами, оберегая тяжелые хозяйственные сумки.
Немногие его друзья говорили, что он не ощущает «вкуса жизни», и в чем-то они, вероятно, были правы. Ему было все равно, что есть, что пить, во что одеваться. Может быть, чувство, что он отдает себя своему звездному делу целиком, не обращая внимания на быт, и придавало ему некоторую отрешенность, заставившую Ольгу в конце концов добиваться длительной командировки? Если бы она не собралась уезжать, он никогда бы не задумался над своими отношениями с ней, с другими людьми, но, задумавшись, вдруг понял, как он одинок.
Это понимание пришло внезапно, вчера, в конце рабочего дня. Ребята собрались домой, в магазин, в кино, кто куда, но, прежде чем уйти, они, не в силах так просто расстаться, остановились перед дверями комнаты, перебрасываясь шутками, улыбаясь, болтая о каких-то пустяках, что называется, «языками зацепились». Дело даже не в том, что их связывала общая работа, просто им было хорошо вместе, и Дмитрий почувствовал, как отчаянно завидует этому. На них не было звездного блеска, и кое-кто, возможно, хуже, чем он, разбирался в графиках и вычислениях, но сейчас это не имело значения. Дыхание вечности, сигналы далеких галактик и возможность обнаружить существование иной цивилизации не были главными в их жизни. Это было лишь одной из сторон их земного бытия, обремененного семьей, усложненного заботами, обогащенного печалями и радостями, мелкими на фоне космоса, но в сумме своей и составляющими неповторимость и интерес человеческой жизни. Они были отважными искателями синей птицы и ловили ее везде, где только чудился им отблеск ее счастливого оперения: в звездных сигналах и в хорошей музыке, в солнечном дне и в приглянувшейся девице. Он же ткал и ткал свою паутину, в любую погоду, в любое время года, и сам толком не понимая, для чего она ему нужна, и уж вовсе не задумываясь о том, зачем она нужна другим. Чувство тревоги и сомнение в своей правоте подсказали ему, что вера и целеустремленность в высшей фазе своей переходят в ограниченность и фанатизм, и именно это происходит с ним. Недовольство собой росло, пока сегодня он не ощутил совершенно ясно, что упускает последний шанс вырваться из цепенящего душу сна, успеть поймать, ухватить, спасти земную свою толику счастья.
Дмитрий стоял посреди дороги с поднятой рукой — это все, что он мог сделать, чтобы заставить машину остановиться. Автобуса не было, и не было времени его дожидаться, и совсем не было надежды, что машина «Техническая помощь», уродливый, крытый металлом грузовик бежевого цвета, остановится.
«Объедет! — с отчаянием подумал Дмитрий, растопырив руки. Дорога была достаточно широка, а место рядом с водителем занято. — Неужели объедет?»
Что за скупец обещал полцарства за коня? Полжизни, лишь бы эта допотопная колымага остановилась!
И она остановилась. Резко затормозила перед Дмитрием, окатив его потоком грязной воды. Еще не веря удаче, он ринулся к кабине. Но открылась другая дверь, в кузове, и мужской голос скомандовал:
— Сюда!
Дмитрий рывком закинул свое тело в салон, машина рванулась вперед. Он наверняка упал бы, но его поддержала сильная рука.
— В аэропорт?
— Да. — Дмитрий для верности кивнул. — Минут двадцать ждал автобуса, опаздываю.
— Автобус сейчас здесь не ходит, дорогу ремонтируют. Мы вас подбросим до места работ, оттуда минут пятнадцать быстрой ходьбы, — сказал мужчина, спокойно и дружелюбно рассматривая Дмитрия. — Присаживайтесь. — Он указал на откидное кресло рядом с дверью, а сам опустился на сиденье напротив.
Дмитрий медлил. С него обильно стекала вода, и на полу салона уже появилась небольшая лужица.
— Садитесь, — настойчиво повторил мужчина, заметив его колебание.
Машину сильно трясло, и, чтобы не упасть, Дмитрий присел на краешек сиденья. Осмотрелся, в салоне кроме говорившего с ним были еще двое: мужчина и женщина. Они сидели спиной к нему и возились с каким-то прибором. Вообще весь салон был так напичкан всевозможной аппаратурой, что свободного места почти не было. Светло-серые приборы с плавными обводами, усеянные бесконечными кнопками, шкалами и экранами, от которых рябило в глазах, были смонтированы в пульты, навешаны на стены, закреплены на полу. В ближнем к кабине углу возвышалось странное устройство из нескольких матовых и прозрачных конусов и полусфер, соединенных между собой множеством металлических стержней. С одного взгляда было ясно, что техника новейшая, суперсовременная, должно быть импортная. Судя по количеству кнопок и клавиш, внутри этих небольших на вид приборов понапихано черт знает сколько всего. Японская? Такой аппаратуры Дмитрий не видел даже у себя в институте. За что это дорожникам такое богатство привалило? И нашли место, где установить, хуже телеги под рукой не оказалось?
В салоне было сумрачно. Хмурый свет серого дня проникал через узкие окна-щели под потолком, бледно отсвечивал на слепых экранах, на матовых поверхностях приборов, изредка вспыхивал на шкалах, причудливо преломлялся в прозрачных конусах и полусферах, разлагаясь на все цвета спектра. В сумраке Дмитрию не удалось хорошо рассмотреть технику, да он тут же и забыл о ней, едва взгляд его вернулся к сидящему напротив мужчине.
Влезая в машину, Дмитрий заметил только одежду — ничего особенного: свободный серый свитер и потертые джинсы. А когда присмотрелся, его поразили лицо и руки неизвестного. Развитый, высокий лоб, прямой нос, твердо очерченный рот так хорошо сочетались между собой, что гармония эта казалась неестественной, такое лицо легче было представить мраморным или бронзовым — как результат работы талантливого скульптора, поставившего себе целью изваять идеал мужской красоты. Слишком правильная, чеканная красота его могла бы даже произвести неприятное впечатление, если бы не глаза, оживлявшие ее и смягчавшие несколько суровые черты лица. А руки! Сильные, с длинными пальцами, казалось, они с одинаковой легкостью могут делать самую тонкую работу и гнуть подковы. Но полностью повергла Дмитрия в смятение кожа. Такой ровной и гладкой, чуть бархатистой, она могла быть у здорового младенца, но не у мужчины средних лет. Сквозь нее угадывалась пульсация крови, движение каждой мышцы, каждого мускула. Казалось, от мужчины исходят волны здоровья, он словно излучает спокойную силу и доброжелательность.
Чтобы проверить внезапную догадку, Дмитрий обернулся и посмотрел на сидящих к нему спиной. Словно услышав его мысли, женщина тоже на мгновение повернула голову и взглянула на него.
Дмитрий вздрогнул, как от удара, и отвел взгляд. Он не представлял, что глаза могут быть такими большими, такими черными, глубокими и чужими. Другая, может быть прекрасная, но чужая жизнь взглянула на него и заставила зажмуриться. Он подумал, что, если она еще раз посмотрит, он, наверное, умрет, настолько далеким и потому странным показался ему этот взгляд, словно он коснулся оголенных электрических проводов.
— Она не посмотрит, — тихо сказал мужчина.
— Вы оттуда? — беззвучно спросил Дмитрий, имея в виду черные глубины космоса.
— Да.
И снова на Дмитрия повеяло холодом. Он, который мысленно заигрывал со звездами, бредил космическими сигналами и пришельцами, вдруг понял, что ничего этого ему не нужно. Он может тешить себя любыми мечтами, может искать философский камень или эликсир бессмертия, может изобретать что угодно, но все это не главное. Главным всегда должен оставаться человек. Люди вышли из младенчества, и им уже мало Земли, им нужен космос и нужно все, до чего дотягивается жадный разум, но самым главным и самым нужным для человека всегда останется человек. И ему, Дмитрию, вовсе не нужны эти умные, прекрасные, доброжелательные чужаки, случайно услышавшие его мысленный крик на дороге и пришедшие на помощь, ему нужна Ольга. Еще не зная ее, он пытался отыскать сигналы чужой жизни именно для нее. В темном клубке из причин и следствий ему удалось нащупать исходную нить, первопричину своих действий — желание доказать, что он достоин любви. Сигналы, сами по себе, были не целью, а средством, они нужны и важны ему, чтобы, положив шифровку их перед Ольгой, увидеть, как удивленно и восхищенно изменится ее лицо. Они необходимы ему как свидетельства его умения, удачливости, как доказательства, что он достоин ее! Но, кажется, он слишком поздно понял, что она не нуждается ни в каких доказательствах. Она ждала совсем другого — теплоты, участия, внимания, нежных слов, которые он прятал в глубине души, таил, считая слабостью, о глупец!
Машина резко затормозила.
— Здесь мы расстанемся. — Мужчина привстал и распахнул дверь.
— Спасибо. Будьте счастливы.
Дмитрий выскочил из машины и, еще раз взглянув на не по-земному красивых, божественно красивых людей, захлопнул дверцу.
Он еще минуту постоял на месте, глядя, как «Техническая помощь» неуклюже съехала в кювет и, постепенно прибавляя скорость, поползла по неровной, густо заросшей высокой травой и мелким кустарником земле.
— Ни пуха… — негромко сказал Дмитрий, когда машина совсем исчезла в дожде, и двинулся вперед, чувствуя, что от холода у него зуб на зуб не попадает.
Пробираясь мимо застывших бульдозеров и асфальтовых катков, обходя кучи земли, канавы и непонятно зачем составленные прямо на дороге штабеля массивных железобетонных панелей, Дмитрий думал о том, что погода сегодня способствует незаметной посадке и взлету инопланетного аппарата. «Или летающей тарелки, кто знает, что там у них».
Мысли о пришельцах покинули его, едва он вышел на хорошую дорогу и взглянул на часы: регистрация пассажиров уже началась. Ольга не будет торопиться, скорее даже пройдет на посадку одной из последних. Торопиться ей некуда, никто ее впереди не ждет, улетает она надолго, будет стоять и смотреть сквозь гигантское окно на дождь, это она любит. «Успею», — обнадежил он себя и побежал.
Иногда ему казалось, что он видит сквозь прерывистую стену воды огни аэропорта, а иногда вдруг представлялось, что он уже давным-давно бежит сквозь эту серую пелену и конца ей не будет. Несколько раз над ним проносились, тяжело, надрывно гудя, то ли идущие на посадку, то ли взлетающие, невидимые самолеты. А он все бежал и бежал по черному, тускло поблескивающему асфальту, по мутным зеркалам луж, звучно шлепая разбухшими от воды кроссовками, поднимая фонтаны брызг, мокрый одинокий человек на пустынной дороге. Мужчина тридцати лет, совсем недавно открывший, что человеку нужен человек. Он боялся, что его осенило слишком поздно, и потому очень спешил.
Все сверстники Степана Александровича Изумрудова уже давно остепенились, их в командировку ни пряником не заманишь, ни кнутом не загонишь. Изумрудов же командировки любил и за то в учреждении своем был особо ценим. По-разному объясняли себе сотрудники эту его странность, но мало кто мог предположить, что причиной ее является скверная жена.
У всех жены как жены — ну поворчат, попилят, попридираются, но бывают у них и моменты просветления. Говорят, есть и такие, что за целый день ни одного худого слова не скажут, ни одного скандала не учинят. Всякие чудеса бывают!
Жена Изумрудова была феноменом другого рода, и если в месяц находилось у нее одно-два хороших слова для мужа, то Степан Александрович объяснял это исключительно нездоровьем своей дражайшей супруги. А поскольку в последнее время здоровье у нее было отменное, в очередную командировку Изумрудов отправился с радостью.
Служебные поездки Степана Александровича мало отличались одна от другой: бегал по конторам, что-то подписывал, кого-то уламывал. Наспех закусывал в учрежденческих столовых, ночевал когда в гостиницах, когда в заводских общежитиях, а иногда и на вокзалах приходилось ночку-другую провести.
В этот раз Изумрудову повезло: устроился он в гостинице, да еще в двухместном номере. Сосед, правда, странный попался. Нет, в общем, нормальный человек, тихий, приличный. Одно плохо, любил Степан Александрович поговорить, пообщаться, а какое тут общение, когда уходит он утром — сосед еще спит, вечером приходит — тот ко сну готовится. Всего и разговоров у них было: «Здрасте» да «Спокойной ночи».
Прожили они так дня три-четыре, и сосед Изумрудова уезжать собрался. Степан Александрович даже порадовался — может, кого поразговорчивее подселят.
Новый сосед действительно более компанейским оказался — шахматист. То есть по профессии-то он инженером был, но любил в шахматы сразиться. И вот вместо душевного разговора, мирной беседы стал он Степана Александровича шахматами донимать: сыграем да сыграем. А Изумрудов, надо сказать, шахматист аховый, раз в год по обещанию играет. Сосед ему уже и ладью, и ферзя фору дает — никакого толку, а все равно играть заставляет. Совсем Степан Александрович приуныл, даже о прошлом сонливом чудаке с нежностью вспоминать стал.
Сидит он раз вечером — инженер еще не появился — и с тоской на шахматы поглядывает. «Вот, — думает, — был у меня замечательный сосед, вовсе в шахматы играть не умел. Нет бы ценить — роптал…» Только подумал, и вдруг слышит — по коридору гулкие торопливые шаги. Стучат в дверь.
— Войдите, — говорит Изумрудов.
Дверь открывается, и перед изумленным Степаном Александровичем предстает его прежний сосед. Весь взмыленный, волосы взлохмаченные, чуть дышит и левой рукой за грудь держится.
— Простите за вторжение, — выдыхает он и несколько минут молча ловит воздух открытым ртом, словно спринтер, закончивший дистанцию. — Вам черная такая записная книжка не попадалась? — наконец выдавливает из себя и замирает — вовсе дышать перестал.
— Попадалась, — отвечает Степан Александрович, лезет в тумбочку и протягивает бывшему соседу записную книжечку. Тот ее схватил, засветился весь, расцвел, как майский день.
— Спасибо, — говорит. — Не знаю, как вас и благодарить. Требуйте что хотите, все исполню!
Степан Александрович улыбнулся — приятно человеку радость доставить — и рукой машет, мол, какая там еще благодарность.
— Нет, я серьезно, я многое могу! Требуйте что хотите, рад буду ваше желание исполнить!
«Ну чудак, — думает Степан Александрович, — что бы у него попросить, чем бы его ошарашить, чтобы он в себя пришел?»
— А что, пожалуй! Не могли бы вы мне бессмертие организовать?
Тут чудак этот несколько опешил, странно так посмотрел, прищурился.
— Сделаем, — говорит.
Заглянул в записную книжку и начал быстро-быстро что-то себе под нос бормотать, а руками пассы забавные делать. Минут пять побормотал, руками помахал и уставился на Изумрудова как на чудо чудное, диво дивное.
— Готово. Что в моих силах было — сделал. Полного бессмертия, конечно, гарантировать не могу — никто не застрахован, — но болезни и старость вам теперь не грозят.
Степану Александровичу боязно стало, и смешно, и неуютно как-то. Но все же он улыбочку ироническую из себя выдавил. Улыбка эта бывшему его соседу не понравилась.
— Зря улыбаетесь. Что у меня, лицо такое, что никто всерьез не воспринимает? Я ведь чудо, можно сказать, совершил, могли бы хоть удивиться! Хотя то, что вы мне записную книжку вернули, теперь некоторые тоже как чудо бы расценили.
И погрустнел, приуныл, скуксился весь.
Слушает его Степан Александрович и никак не может улыбку с лица прогнать. Страшно ему — ну как парень-то этот ненормальный — и неудобно: хоть и псих, а старается, хочет ему, Изумрудову, приятное сделать.
А чудак, словно его мысли прочитал, говорит:
— Хорошо, в конце концов это естественно, что вы мне не верите. Как бы вам доказать, что я вполне нормальный и за свои слова полностью отвечаю? — И начинает глазами по комнате шарить. — Ага, вот, — схватил с тумбочки газету и пальцем в один из заголовков тычет: «Новое средство от крыс». Вы легенду про Крысолова помните?
Степан Александрович даже кивнуть не может, только глаза таращит. А в мозгу вертится какая-то история про человека, выманившего из города всех крыс волшебной дудочкой.
— Ну, крыс в этой гостинице, я думаю, нет, а вот мыши найдутся, — говорит его бывший сосед и опять заглядывает в записную книжку. — Вот-вот, сейчас.
Начинает он опять что-то бормотать, и тут же в руках у него, прямо из воздуха, появляется такая маленькая деревянная палочка с дырочками.
— Да проснитесь же, очнитесь, Степан Александрович! Ради вас такие вещи делаются, а вы! Пойдемте-ка в коридор, тесновато тут экспериментировать, да и грязи нанесем, уборщица ругаться будет.
Подхватил он Изумрудова под локоток, вывел в коридор.
— Ну, смотрите, — сказал и дудочку свою к губам поднес, щеки надул, глаза прищурил.
Сначала Степану Александровичу то ли свист, то ли шипение послышалось, а потом тоненькая, простенькая такая мелодия получаться стала. А бывший сосед его головой мотает, мол, смотрите.
Смотрит Степан Александрович и ничего особенного не видит. Обычный длинный коридор, стены бледно-зеленые, пол бежевым линолеумом застелен, и двери, двери, двери… Вдруг — что такое? Мыши! Одна, вторая… Серенькие такие комочки то ли из-под дверей, то ли из-под плинтусов так и лезут, так и выкатываются. Одна вон точно из мужского сортира выскочила! И шорох такой, и царапанье по линолеуму. Шух-шух, шух-шух…
— Тьфу ты, черт! Да что это? — Степан Александрович глазам своим не поверил. — Откуда?
А мыши не исчезают, наоборот, их больше, больше становится, уже десятка два-три. Обернулся: и с другого конца коридора бегут к ним серо-голубые комочки. Уже и мордочки видны вытянутые, усами смешно так шевелят, глазами-бусинками посверкивают. Шух-шух, шух-шух…
— Тьфу, пакость! — совсем заробел Степан Александрович, начал к двери отступать, соседа своего за рукав дергать. Тот скосил глаза, улыбнулся хитро, дудочку ото рта оторвал, дух перевел.
— Ну что, хватит? Поверили?
— Да-да, вполне… — Степан Александрович даже на шепот перешел. — Вполне, вполне… Может, нам в комнату лучше? А то эти… — И глазами на мышей показывает.
— Разбегутся! — отвечает бывший его сосед и отворяет перед Изумрудовым дверь.
Прежде чем в комнату войти, Степан Александрович еще раз на мышей оглянулся. Они, как дудочка замолчала, растерялись, а потом и правда разбегаться стали. Рассыпалась монолитная масса на мелкие группки, рассеялись серо-голубые комочки по огромному коридору, кто куда бросились, только и слышно «шух-шух», и хвостики тонкие в разные стороны верть-верть. А вдали, перед выходом на лестницу, вдруг отворилась дверь и показалась голова инженера-шахматиста.
— Давайте-давайте, Степан Александрович, нам теперь мешкать некогда, — подтолкнул Изумрудова его бывший сосед и дверь за собой захлопнул. Тут же до них из коридора крик донесся: «Безобразие! Мыши! Мыши!»
— Ну теперь-то не сомневаетесь, что бессмертие вам обеспечено?
— Да, конечно. Мне… Я… Но как же, все умрут, а я один… Вокруг чужие… — растерянно бормотал Степан Александрович. Он чувствовал, что руки его начинают дрожать, а ноги подгибаются.
— А что же просили? Когда просили-то, о чем думали?
— Да я… Конечно… Но я думал, шутка, я не хочу одному…
— Э-эх, вот все вы так! Сначала просят, потом думают. Но назад уже ничего не вернуть. Ладно, чтобы вас как-то утешить, так и быть! Назовите еще кого-нибудь, кто бессмертия достоин, кого вы желаете бессмертием одарить. Только быстро. Не люблю скандалов, а сейчас непременно начнется!
Из коридора действительно послышались женские визги, крики, призывающие администрацию, и вовсе уж нечеловеческие вопли.
Шум за дверью вывел Степана Александровича из оцепенения, и мозг его судорожно заработал. «Значит, сосед-то не шутник, не псих?! И он, Изумрудов, и правда теперь бессмертен! Да за что? Что он такое натворил?!» Тоска сжала горло Степану Александровичу, и ему представились толпы людей, проносящихся мимо. В бесконечность, в бездонный колодец, откуда нет возврата. Почудилось ему черное небо с блестками звезд и сам он, летящий сквозь время, одинокий на одинокой Земле.
Отчаянным усилием отогнал он от себя подступивший к сердцу холодный ком страха, отпихнул готовое захлестнуть отчаяние. «Близкие мои, родные!» — призвал Степан Александрович. Подстегиваемый грядущим одиночеством, он судорожно перебирал в памяти лица отца, матери, брата. Они давно уже не виделись, в суете, в беге дней он как бы даже начал забывать о их существовании. Он чувствовал, что когда-то они были ему действительно близкими и родными, но теперь это не так, чужой он им.
«Дорогие мои, любимые!» — воззвал Степан Александрович. Всплыло лицо дочери и тут же исчезло, заслоненное ее знакомыми ребятами, бесконечными подругами, заглушенное любимой ею рок-музыкой. «Нет, не то, не то! — в отчаянии думал он. — Но ведь люблю же я кого-нибудь?!» Ему вспомнилась его первая любовь, юношеская, самая чистая, самая светлая. Единственная, настоящая! Он попытался сосредоточиться на ней и ужаснулся. Он не помнил имени этой девушки, не помнил ее фигуры, лица! «Что же это делается?» — Степан Александрович обхватил руками голову. Оказывается, он не стал одинок, получив бессмертие, а был таким всегда — одиноким, никому не нужным и ни в ком не нуждавшимся человеком.
«Друзья? Но где они?» — новых он не приобрел, а старых едва помнит. Разве что по привычке поздравляет с праздниками, с рождениями, даты которых записаны в телефонной книжке мелким почерком его жены. Его жены!
Это она была постоянным спутником его жизни, постепенно превратившимся из друга в тяжкий крест. С ней он каждый день хотел развестись и жил уже много, много лет. От нее он убегал в командировки и снова возвращался, возвращался, несмотря ни на что. И опять вернется. И должен, и будет возвращаться вечно!
— Я хочу, чтобы моя жена тоже стала бессмертной! — хрипло сказал он.
— Хорошо. — Его бывший сосед открыл черную записную книжку и стал что-то бормотать, размахивая руками.
Крики в коридоре становились все громче. Топот ног нарастал и приближался к их комнате.
— Все исполнено. Если будут спрашивать про мышей, говорите, что ничего не видели и ничего не знаете. А теперь прощайте! Время вышло.
Бывший сосед Изумрудова опять заглянул в записную книжку, сделал руками еле уловимое движение и прошептал короткую фразу-заклинание.
Степан Александрович вздрогнул и протер глаза. Перед ним никого не было, он стоял один посреди комнаты. В дверь громко стучали.
К тому времени как жареные и вареные курицы, заботливо обернутые в фольгу, крутые яйца и малосольные огурчики были съедены и запиты жидким железнодорожным чаем, выяснилось, что все наше купе состоит из командированных. Уже произошли официальные представления и сказаны необходимые вводные фразы о погоде и видах на урожай. Уже успела завязаться беседа о невозможности достать билеты на поезд, то есть началось обсуждение актуальнейшей для нас темы, когда внезапно заработал радиоузел. Нападение было столь неожиданным, что мы растерялись и покорно прослушали пугачевскую притчу о человеке-айсберге и мужчине, летящем с одним крылом, и только когда Хиль начал бойко доказывать, что «в каком столетии ни живи, никуда не денешься от любви», Аркадий Митрофанович не выдержал:
— Товарищи, а что, если нам выключить эту песню песней?
Мы радостно выразили свое согласие и дружно начали шарить по стенам в поисках ручки регулятора громкости.
— Странные песни о любви поют, — раздумчиво сказал Игорь Иванович, дородностью и добродушным спокойствием напоминавший бегемота из мультфильма «Ну, погоди!».
— Странные, — поддержал его Юрий Тимофеевич. — Туман наводят, затемняют, а любовь — и так дело путаное.
Мы согласились. В пятнадцать лет это кажется сложным, в двадцать пять становится простым, а к тридцати пяти опять усложняется, и чем дальше, тем больше.
— Кстати, об этом запутанном деле. — Юрий Тимофеевич на минуту замялся, видимо хотелось ему что-то сказать, но было немного боязно. Он потрогал усы-щеточки, повел худыми плечами и, наконец, ободренный нашими выжидающими взглядами, решился.
— Я никогда никому не рассказывал, все равно бы не поверили, но вы-то понимаете, что мне врать без выгоды. Обычно поют и стихи складывают о таинственной, волшебной, колдовской любви. А вот у меня она на самом деле была с волшебством связана. Будете слушать?
Мы закивали. Нигде так легко не рассказывается и не слушается, как в дороге, когда спешить некуда и поезд, тихо покачиваясь, мчит тебя к очередным заботам и треволнениям, но они еще где-то далеко-далеко. Хочется максимально использовать вынужденный отдых, не читать, не думать — расслабляться, а ничто так не способствует расслаблению и отдыху, как неторопливый рассказ.
Лениво посматривая в окно на медленно меняющиеся пейзажи, мы изъявили готовность слушать.
Юрий Тимофеевич, которому его история так же не давала покоя, как сказочному пажу — тайна короля, пока он не разболтал ее поющему тростнику, поудобнее пристроил свое длинное тело, закинул ногу на ногу и начал рассказ.
— Лет этак пятнадцать назад случилось мне отдыхать в Сочи. Тогда еще там такого столпотворения не было. Мне даже путевку в дом отдыха удалось получить, не то что сейчас — расшибешься, а не достанешь. Отдыхать — не работать, дни один от другого почти не отличаются: ни внезапных телефонных звонков, ни нагоняев, никаких неприятных неожиданностей. Днем на солнце жаришься, в море плещешься — охлаждаешься, вечером на танцплощадку идешь — девушек посмотреть, себя показать. — Юрий Тимофеевич ласково улыбнулся, вспоминая те далекие счастливые дни. — Да, хорошая была жизнь!
На танцах я познакомился с Тамарой — да, кажется Тамарой ее звали, — симпатичнейшая была девушка, и влюбился я в нее, как мальчишка, да я и был мальчишкой. Все у нас было обычно и традиционно, пока однажды не пристала к нам местная детвора — черная, чумазая, тощая, ноги иксом: «Дяденька, тетенька, купите ракушку!»
Знаете, изнутри такая нежно-розовая, спиралью закручена — рапаном, кажется, называется?
«Давай купим, — говорит Тамара, — шум моря будем слушать».
«Да что ты, я тебе сотню таких со дна достану!» — отвечаю и надуваюсь, как индюк, мол, вот он я, смотри и любуйся.
А надо вам сказать, что пловец я отличный — был, во всяком случае, — и нырял тоже подходяще.
На следующее утро беру маску, трубку, ласты, отправляюсь к морю обещание выполнять. А море и в этот день штормит, и на другой день штормит, и на третий. Сразу после шторма пошел — вода мутная. В общем, стал я уже забывать о ракушках, но Тамара напомнила:
«Так где же обещанное?»
Стал я нырять — самому интересно: камни красивые, почти самоцветы, водорослей нет, вода чистейшая, далеко все видно. Но ни одной раковины нет. Ни на мелководье, ни в глубине.
Нырял, нырял, совсем из сил выбился, что, думаю, делать, надо вылезать, вечером найду ребят, куплю у них ракушек и завтра контрабандой притащу, будто сам достал. Совсем было выходить на берег собрался, как вдруг вижу — блестит что-то на дне между камешков, как светится. Не поленился, нырнул. А это, оказывается, серебряный перстень. Не очень красивый — грубая работа, прямо скажем. Видно, был на нем какой-то рисунок, но так его обкатало, что разобрать что-либо совсем невозможно. Однако все же находка. Можете себе представить, как я обрадовался — не с пустыми руками покажусь. Загордился уже не как индюк — как лягушка, что с волом сравниться хотела, надулся, перстень на палец надел, вылезаю.
Тамара на берегу сидит, загорает. Издали меня увидела, рукой машет, кричит:
«Что, без добычи?»
А мне другое слышится, голос ее в мозгу звучит: «Трепач ты, Юрий, хороший! И мужик прижимистый. Качество для мужа хорошее, а для кавалера — паршивое. Тогда бы не скупился, не похвалялся, сейчас бы с красными глазами не ходил, не шатался…» — «Что за блажь, — думаю, — перенырял, что ли?»
«Вот, — говорю, — ракушки не стал брать, ну их к лешему, решил лучше колечко захватить!» — И показываю ей перстень.
«Ой, да что ты, неужели на дне нашел?» — спрашивает. А у меня в мозгу звучит: «Да ты, Юрий, меня совсем за дуру держишь! В плавках прятал, а теперь вкручиваешь? Не пожалел на рынке за полтинник железку купить, а теперь за старинное серебро выдавать будешь? Одаривать дрянью?»
Я, как лошадь, головой замотал: «Что за чертовщина?» — думаю, а сам перстень с пальца стягиваю.
«Полюбуйся, — говорю, — дарами моря».
И чуть перстень снял, сразу голос ее, что в голове звучал, утих.
Тамара находку мою в руки взяла, повертела.
«Милая штучка. Молодец! Это какие же глаза и удачливость надо иметь, чтобы под водой такую кроху найти!»
«Бери, — говорю, — вместо ракушек. Нести легче, да и интереснее: видно, давно его море точит — вон как обработало».
«Что ты, это, должно быть, ценность. Да на меня и не полезет. — Не померила, только к пальцу приложила. — Нет, оставь себе».
«Ладно, я тебе завтра твоего размера и покрасивее колечко вытащу», — согласился я и перстень на палец надеваю. И опять голос ее мне чудится: «Да ты, Юрка, артист! Что завтра будет, посмотрим, а уж сегодня должно из тебя пару шампанского вытрясти по случаю „находки". И не таких хитрецов раскручивала».
Я, конечно, не сразу сообразил, что к чему. Думал, перенырял или перегрелся: мысли ее слышу, и то в жар меня, то в холод бросает. Потом разобрался — перстень-то не простой! И вот что удивительно — все нормально, если передо мной просто человек, а если девушка, которая мне нравится, которую я, можно сказать, люблю, — тут он ее мысли и начинает передавать. Гаже предмета я, скажу вам, не встречал. Сильно я тогда в качествах человеческих сомневаться начал. Что Тамару я через несколько дней видеть не мог — это естественно, вы уже поняли, что мне за фрукт попался, но ведь ужас весь в том, что и с другими не лучше! Кажется, распрекраснейший человек встретился, так и то, стоит перстень надеть — страшно сказать, что этот ангел думает. Ну были, были, конечно, и достойнейшие девушки, но что они обо мне думали! И ведь нравился я некоторым, может, любили даже, а все равно такое думали, что волосы дыбом встают, как вспомню. Главное, несправедливо: и что болтун, и неумен, и скуповат, и нескромен, и фигура костлявая, и лицо заурядное. Да… — Юрий Тимофеевич задумался, охватив руками острое колено и глядя на убегающие за окном поля.
— Ну-ну, а дальше что? — подбодрил его Аркадий Митрофанович.
— Дальше? Дальше, доложу вам, стыдно стало чужие мысли читать, и за себя, и за любимых своих стыдно. Что за себя стыдно — это объяснять не надо, ведь мысли чужие знать — это хуже, чем подглядывать, чем чужие разговоры подслушивать… Это же мысли! Но, между прочим, есть у меня оправдание — это же мысли любимого человека, не чужого мне, это же почти что мои мысли. А за других… Ну вот иду я как-то с Оксаной, о чувствах ей своих рассказываю и в апогее, так сказать, моих излияний слышу, она думает: «Хочу иметь от него ребенка, даже двух. А интересно, где эта девица такую блузку себе оторвала, а? И колготки у нее с цветочком!»
Вот тогда-то я перстень с пальца сорвал и в решетку канализационного колодца бросил. Какое облегчение испытал! С тех пор, можно сказать, припеваючи зажил. Предполагаю всегда, что человек обо мне думает, а не о чем-то постороннем, и думает хорошо — так же, как я о нем. Но нет-нет да и кольнет воспоминание: ты человеку душу открываешь, а у него все мысли о том, что дома белье нестираное скопилось или что у тебя уши на солнце просвечивают. — Юрий Тимофеевич смущенно потрогал свои большие хрящеватые уши и замолчал.
И тут же словно сжатая пружина распрямилась.
— Позвольте! Позвольте! — чуть не в один голос воскликнули Аркадий Митрофанович и Игорь Иванович.
Но Аркадий Митрофанович оказался быстрее: коротенький, круглощекий, этакий живчик, он так и ерзал на месте, весь искрутился от возбуждения. Бегать и жестикулировать мешала теснота, и поэтому энергия его сублимировала в слова:
— Позвольте, но и мои любовные истории связаны с волшебством! Я тоже таил все это, потому что неприлично, знаете ли, о таком распространяться, но вы только послушайте! Купил я в антикварном совершенно замечательную трубку и, представьте, дешево. Вы знаете, сколько стоит хорошая трубка? Трубка, сделанная мастером? Хорошо обкуренная, «вкусная» трубка? Это большие, большие деньги! А та была сравнительно дешевой, всего три червонца с гаком. С медной отделкой. Узор там такой на чубуке был, вроде инкрустации, но только медный. А дешево потому, что она, видимо, с крышечкой была, там петельки такие от нее остались. Решил приятелю на двадцатипятилетие подарочек сделать. Ну, не один, конечно, — мы втроем скинулись. А покупать я пошел, курящий-то среди нас я один был.
Закурил я трубку — вообще-то я сигареты предпочитаю, — закурил не просто так, а для солидности: на свидание шел. Была такая девица — имя всуе поминать не буду, — так я никак к ней подступиться не мог. Иногда, знаете ли, разрешала в театр или в филармонию себя сводить. Скверно ко мне относилась, работу мою презирала, — я, понимаете, страховым агентом работал. Кем я только не работал! И ветеринаром, и моряком, и дворником, но все это уже потом.
Иду я, значит, на встречу с этой девицей, — а мы договорились около театра встретиться… Да что мне театр! Я там больше не на сцену, а на нее смотрел. Ну вот, большой у нас театр, старый, с белыми колоннами. И стоит она между этих колонн, меня ждет. А я иду и так это небрежно клубы дыма пускаю. Во рту горечь, слюна скапливается, гадость страшная, но виду не подаю. «Со стороны, — думаю, — роскошно смотрюсь», — хотя на должный эффект не слишком рассчитываю. Я и раньше во все тяжкие пускался, чтобы цену себе набить, но она мои потуги только обсмеивала.
А тут, представляете, в черном таком пальто, воротник из голубого песца, стройная, гордая, выходит вдруг из-за колонны и чуть не бегом ко мне! «Боже мой! — думаю. — Случилось что-то!» Нет, подбегает и прямо в нос меня целует, неловко и восторженно.
«Ах ты мой котик, ах ты моя рыбка ненаглядная!»
Я чуть в обморок не упал. Если бы меня экскаваторным ковшом ударило, я бы и то меньше поразился. Ведь обычно я ее ждал — высматривал, выискивал в толпе, — а тут из-за трубки этой опоздал: всю дорогу она, проклятая, гаснет, и вместо холодного порицания — дескать, ты еще и опаздывать! — такая встреча.
«Что, — думаю, — такое! С ума сошла или по трамвайному билету «Волгу» выиграла?»
«Что с тобой? — говорю. — Нездоровится?»
«Что ты, лапушка моя! Я так рада тебя видеть! Я так соскучилась! Устал на работе?» — участливо так спрашивает да еще шарф мне на шее поправляет.
«Издевается, — думаю, — решила не мытьем, так катаньем меня довести!»
Ведь она при одном упоминании о моей работе в айсберг превращалась. «Дармоед, — говорила, — здоровый детина — на старушечьем месте подвизаешься! Тебе в глаза людям не стыдно смотреть?» И насчет шарфа — мол, в такую погоду настоящие мужчины в демисезонном пальто ходят, а я шейку свою кутаю.
«Нет, — говорю, — не устал. В театр-то идем?»
«В театр? Как хочешь, мне с тобой и так хорошо, никакой театр не нужен!» — И преданно в глаза смотрит.
«Ну так что, не пойдем?»
«Как скажешь».
Вот тогда я, знаете ли, испугался! Думал, серьезно заболела. Смешно сказать, в больницу ее повел. Ведь жутко, когда ни с того ни с сего человек вдруг так меняется. Она же мне все телефоны оборвала!
Я уже прятаться от нее начал: а то, мало ли, изменится настроение — так и зарезать, чего доброго, может! Короче, от той девицы я еле-еле спасся.
С трубкой вид у меня был весьма внушительный, и решил я ее себе оставить. Вошел в расходы — купил приятелю другую. И вскоре заметил, что дело вовсе не во внешнем виде. Дурак был, совести не имел! Как вспомню те годы — стыдно черт знает как!
Чуть девица понравится — закурил трубку, и любовь. Сразу она меня любит. Конечно, поначалу приятно, интересно было, но быстро приелось. Понимаете, смотришь на девицу — королева, а трубку закурил — она сразу в рабу любви превращается. Так я от такой любви хуже алиментщика паршивого бегать стал, скрываться. Я вам честно скажу, потому и в Морфлот ушел — от соблазна да от преследований женских. Ненадолго, правда, но счастье мне все же улыбнулось.
Как-то с моря пришел — совсем дикий, от женщин напрочь отвык, «проголодался», а тут в трамвае ну не девица, а Роми Шнайдер, Софи Лорен, прямо Белохвостикова какая-то! Тут я трубку и закурил. А меня, естественно, за руки, за ноги и из трамвая… Совсем, мол, морячок за границей сбрендил — в общественном транспорте курить вздумал, да еще и трубку! Ну, мне-то хоть бы что, а вот трубка — надвое…
С тех пор жизнь в нормальную колею вошла. Плавать перестал — не могу я вдали от прекрасного пола… Трубка в столе лежит, все в мастерскую отдать хотел, да так и не собрался. Сначала не до нее было — погулять хотелось, потом, смотрю, у меня и без трубки неплохой контакт с женщинами получается. Приятно, во-первых, что сам, без волшебства всякого, а во-вторых, никто не преследует, писем душещипательных не пишет, начальству на мое бессердечие не жалуется.
А потом женился, тут и вовсе не до трубки стало, — Аркадий Митрофанович горестно вздохнул, — эх, если б не жена, я бы еще и без трубки…
Мы с Юрием Тимофеевичем захихикали, а Игорь Иванович легонько похлопал по столику своей мощной дланью, от чего тот жалостно скрипнул.
— Эх вы, рассказчики… Один кольцо выкинул, у другого трубку разбили. Вот у меня совсем иное дело. У меня розетка и сейчас в полной сохранности. Да, обычная розеточка для варенья. Ну, слушайте.
История эта давняя. Помогал я товарищу переезжать. Скарба у него было немного, управились быстро: связали, упаковали, уложили. Я уже с последним свертком уходил, как вдруг в пыльном углу, где шкаф стоял, увидел маленькую розеточку. Ничего особенного, плоская, из розового стекла, с рельефными узорами. Поставил я узел, поднял ее, отнес товарищу. Но его моя находка не порадовала:
«Выкинь ты ее к дьяволу!»
«Да что ты, чудесная вещь! Пригодится в хозяйстве».
Он поморщился:
«Розеточка красивая, верно, но имеет одно свойство: если сквозь нее на свою избранницу посмотришь, увидишь, какой она через десяток лет станет».
«Это же здорово, — говорю, — такой вещи цены нет!» — шутит, думаю.
«Нравится — бери. Я выкинуть хотел, но неудобно: один человек на память оставил».
Не стал я спорить. Ну не нравится человеку вещь — может, неприятные воспоминания вызывает, да мало ли что? Сунул розетку в карман плаща, а тут и машина приехала — не до разговоров стало.
Вспомнил я о розетке, когда мы с Мариной за город ехали. Встречался я с ней давно, и если бы не излишняя ее увлеченность работой, не было бы в ней изъяна. Я уже о свадебном костюме подумывать начал, со дня на день готовился ей предложение сделать.
Марина говорила что-то о своем КБ, когда я сунул руку в карман и нащупал розетку.
Мы ехали кататься на лодках. Я давно мечтал об этом и уже предвкушал, как славно будет поработать веслами, как приятно будет скользить по тихой воде, словно зеркало отражающей прибрежную зелень, светлые облака и нашу лодку. Марина же о предстоящей прогулке совсем не думала, она никак не могла отключиться от своих червячных передач, шатунов, кривошипов и сальников.
«…Горят прокладки, — увлеченно говорила она, — и мы предложили…»
Тогда я подумал, как было бы интересно, если бы розетка действительно оказалась волшебной. Улыбаясь своим фантазиям, достал ее и посмотрел на Марину.
Я готовился рассказать ей сказку про волшебную розетку, чтобы дружно посмеяться, оставив наконец прокладки и компрессоры в покое.
Розетка начала расплываться у меня перед глазами, очертания автобусного салона и самой Марины изменились почти мгновенно.
Марина, я бы сказал Марина Юрьевна, сидела в комнате с голубовато-серыми обоями, заставленной книжными полками, моделями узлов машин, заваленной рулонами миллиметровки.
«Игорь, — обратилась она ко мне, не отрываясь от бумаг, грудой лежащих на столе, — я же просила тебя зайти в магазин. Поесть бы что-нибудь купил…»
Я молчал.
«Посмотри в холодильнике, может, изобретешь что…»
Она подняла на меня далекие глаза, заслоненные мощными линзами очков. Лоб ее пересекли морщинки, волосы стали реже и потеряли свой блеск и неподражаемый каштановый оттенок. Серый строгий костюм — как эмблема занимаемой должности: она не успела переодеться, придя с работы. Пальцы со следами чернил нервно постукивали.
«Ну что же ты, не слышишь? Кстати, позвони Антонине Сергеевне из опытного отдела, скажи, что завтра я не смогу к ним зайти — уезжаю в Москву. Там Перышевский будет доклад делать».
Она сняла очки, потерла лицо ладонями.
«В январе, видимо, отправят в Чехословакию, перенимать опыт. Ты уж извини, опять с отпуском ничего не выйдет, поезжай один».
Помолчала.
«Ничего я не успеваю. Может, сваришь пока кофе?»
Я обалдело опустил розетку. Вот так номер! Оказывается, она действительно волшебная. Потом взглянул на Марину, — она рассказывала, что кого-то у них на две недели отправляют в колхоз и она получила интересное задание…
Женщиной, которую мне показала розетка, несомненно, была Марина в будущем, и у меня пропало всякое желание жениться на Марине настоящей. Больше я с ней не встречался.
Через год мне здорово повезло: я встретил Наташу. Она была пловчиха, огненно-рыжая, красивая, как богиня, с уверенным, почти античным лицом. Мне нравились ее независимые суждения, насмешливый взгляд чуть раскосых глаз. С короткой прической, в спортивных тапочках, в пестрой футболке, она казалась мне воплощением молодости и веселья.
Мы сидели у меня, когда я вспомнил о розетке. Это было не сомнение, а естественное любопытство. Встав у серванта, я начал протирать стаканы, осматривая их на свет, и незаметно навел розетку на Наташу.
Комната расплылась перед глазами, и я увидел, что рядом со мной идет, по-мужски широко и быстро шагая, та, что когда-то была Наташей. Женщина с плотно сжатыми губами, упрямо выдвинутым подбородком и прищуренными глазами.
«Никакой музыки, Андрей будет ходить в бассейн. Я уже говорила о нем и все уладила. Ни в какое кино мы не пойдем. Во вторник будут показательные выступления фигуристов, нельзя же их пропустить… Сколько времени? Опять из-за тебя опоздаем, а там первый заплыв на восьмерках. Тим и Бобби уже должны быть там… Конечно, с ними интереснее. Они и в плавании, и в жизни понимают побольше некоторых. Да, тебя! Хоть бы футбол посмотрел. Ну и что, что не выигрывают? Болеть надо. Все равно интересно. Ах, тебе неинтересно! Тюфяк! Бе-зы-ни-ци-а-тив-ный, не-лю-боз-на-тель-ный, не-раз-ви-тый. Рохля!»
Я был в отчаянии.
Время шло.
Люба очаровала меня сразу. Мне не приходилось встречаться с таким ласковым, душевным человеком. Мы познакомились с ней в пригородной электричке.
Я вошел в вагон, где сидела она; слушая старушку, пространно рассказывавшую ей о своих хворобах, которых у нее, как у каждого пожилого человека, было достаточно.
Я дважды выходил покурить, шепотом ругая болтливую попутчицу, а Люба сидела и слушала, время от времени кивая и переспрашивая.
С Любой у нас не было разногласий. Все шло отлично до тех пор, пока я не посмотрел в розетку. На этот раз я был совершенно уверен в выборе, но…
Дородная, толстая тетка расставляла чашки. Она была повязана полинявшим передником, и ее красные руки с невероятным проворством летали над столом.
«Игорек, подбери локоток, голубчик. Мы третью серию не пропустим? Уж так мне жаль, что пирог к Машенькиному приезду не выйдет. Никак тесто не поднимается, дрожжи плохие… Уж я билась, билась. У тебя на работе все в порядке? Ну, слава Богу. А мне Матвеевна звонила — новый холодильник приобрела, без всякой очереди.
Машенька, наверное, похудела там, в детском саду-то небось не дома… Ирина Львовна к тебе заходила. Какое у нее платье! Может, в универмаг сходим в субботу? Машеньке что-нибудь посмотрим, тебе пиджак давно пора новый купить…
Ты чай-то пей, а то остынет. Вот, с вареньицем. Пойду телевизор включу».
И так, скажу вам, мне стало тоскливо!
А время идет, год за годом незаметно пролетают. Посмотрел я еще два-три раза сквозь розетку, а потом в этом и нужда пропала. Знакомые девушки давно уже замуж вышли, детей народили.
Стал я задумываться. Стал на розетку с неудовольствием поглядывать. В одном случае сын у меня был бы уже большой, в другом — дочь… Интересно, а каким бы я моим девушкам представился, если б тогда они в розетку посмотрели?
Взглянул как-то в зеркало — Боже мой, что с нами время делает! Лысина начала появляться, морщины от глаз поползли, животик намечается. Пожалуй, не позарились бы они на меня, если б в будущее, как я, смотреть могли.
Спрятал я розетку подальше — чуть не разбил, чтобы искуса не было, да остановился: волшебная все-таки вещь, редкость.
Ну, женился, конечно. Поздновато, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. А не хотите, — вдруг обратился ко мне Игорь Иванович, — я вам розетку волшебную отдам, а?
Вдохновленный его мыслью, Аркадий Митрофанович тоже повернулся ко мне:
— Может, вам и трубка моя сгодится? Ее только починить надо, а так, я уверен, она должна действовать!
— Да что вы? За кого вы меня принимаете? — Я даже обиделся. — Слава Богу, двенадцать лет женат, сын в шестой класс пошел. Зачем, скажите, мне розетка, если я и так представить могу, что с моей женой через десять лет будет? Хотя догадки эти совсем меня не радуют. Хорошо хоть кольца не предлагаете — только этого добра мне не хватало! За столько-то лет я не то что по лицу — по шагам мысли жены читать научился, а что касается трубки, так жена тоже мои мысли изучила будьте-нате. Да и случайных приключений достаточно — что ни случай, то скандал. Вот если бы какую-нибудь вещицу, чтобы цех план выполнял или билеты можно было без блата, без заморочек всяких доставать… Чтобы премиальные увеличивать или с начальством ладить…
— Ишь, чего захотел, — понимающе заулыбались мои попутчики, — так вам ее и дадут! А дали бы — вот это было бы действительно чудо!
— Да, — печально улыбнулся Юрий Тимофеевич. — Производство с волшебством мало связано, не то что любовь.
— А знаете пословицу «Деньги к деньгам липнут»? — оживился Аркадий Митрофанович. — Вот если справедливо будет сказать, что и волшебство к волшебству тянется, тогда понятно, почему наши странные истории с любовью связаны. Да и то — чем любовь не волшебство? Кто объяснит, что такое любовь? Как она зарождается — иногда с первого взгляда, иногда после многих встреч? Почему умирает или живет долгие годы?
Мы молчали. Чтобы опровергнуть Аркадия Митрофановича, надо было ответить на его вопросы, но среди нас не было человека, который взял бы на себя смелость утверждать, что он знает верные ответы.
Сблизились витые стрелки, будто чайка крыльями взмахнула. Осталось от трех суток меньше шести часов. Меньше шести… Глухо прозвучали шаги мои по ковровой дорожке кармазинного сукна. Эхом печальным отозвались безлюдные залы. Тенью туманной скользнуло отражение мое по беломраморным стенам. Вот она, стена заветная, без ниш, завитков накладных и украшений, на ней читала Аленушка письмена мои огненные в первый раз. «Не господин я твой, а послушный раб. Ты моя госпожа, и все, что тебе пожелается, все, что на ум придет, исполнять я буду с охотою». На ней читала письмена мои последние, ответом бывшие на ее страстное желание услышать мой голос: «Приходи сегодня во зеленый сад, сядь в свою беседку любимую, листьями, ветками, цветами заплетенную, и скажи так: „Говори со мной, мой верный раб“». Не надобно стало мне к огненным письменам прибегать, а ныне… Ныне и подавно нужды в них не будет. Поднял руку — вспучилась зеркальная гладь стены, разбежались по ней мелкие трещинки, осыпались блестящие чешуйки, кучкой пепла легли на черный гранит пола, закружились, ветерком подхваченные, и сгинули.
Распахнулись резные двери дуба мореного, пропустили меня в трапезную. Полыхнуло заоконное солнце в витражных стеклах, легли густо-алые, синие, золотые блики на столешницы, драгоценными каменьями изукрашенные, вспыхнули в них и погасли, воле моей повинуясь. Поблекли узоры на стенах, лимонным деревом инкрустированных, посерели люстры хрустальные. Посерели, дымкой подернулись. Не звенеть здесь больше смеху переливчатому, серебряному, не звучать говору сладкому: «Покажись, покажись, господин мой ласковый! Если стар человек — будь мне дедушкой, если середович — будь мне дядюшкой, если ж молод ты — будь мне названый брат и, покель я жива, мне сердечный друг».
Тишина стоит. Тишь кромешная. Даже пенья птиц диковинных из садов моих не доносится. Замолкли птицы.
Не бывало мне до сей поры тягостно во покоях моих, мною созданных. Сам я слуг своих верных, преданных — поваров, постельничих да конюшенных — по домам вернул, чтоб не мучились. Заточение со мной деля, не кручинились. Чтоб не плакали по ним матушки, жены горькие со детишками. Как осилил манускрипты и скрижали, в Летописной каморе сокрытые, как набрал силу, чтоб Черту разомкнуть, так и отослал. И не было с той поры мне горько одному, не гнела тоска-печаль, не тревожила душу смутную. Не бывало мне одиноко здесь…
Унесла Алена сердце мое, да воротит ли?
Двери, рыбьим зубом отделанные, растворились. Растворились, в гостевую пригласив хозяина. Один здесь гость посетил меня — купчина горемычный, с него-то все и началось. Да полно, началось ли? Или продолжилось то, что Темной Феей в стародавние времена измыслено было? И узнать, проверить — дело нехитрое, захочу — покажет зеркало, что есть, было и в грядущем мне уготовано, да руки не поднять… Даже голосом ответа у правдивого стекла не потребовать.
Венецейских мастеров работы, глянул на меня голубой призрачный глаз. Отразились в нем стены яшмовые, кресла с гнутыми ножками, пурпурным бархатом крытые. Гобелен на стене — с охотой моего отца, средь зеленых дубрав несущегося. Удвоились витые колонны, дверной проем обрамляющие. Помедлив — чурается уродства прекрасное стекло, — воссоздало и мой образ сумрачный. Глянул пристально, глаза в глаза, ухмыльчато — то ли зверь лесной, то ли чудо морское мерзкое. Руки-крюки, на пальцах когти кинжалами. Ноги лошадиные, копытами венчаны, спереди-сзади — горбы великие верблюжьи. Весь мохнатый снизу доверху — золотой парче не укрыть беды. Изо рта кабаньи клыки торчат, смрадная слюна каплет. Нос крючком, как у беркута, а глаза совиные.
О судьбе своей что ж тут спрашивать?
Поднял руку. Не руку человечью — лапу страшную, когтистую. Пробежала рябь по чудо-стеклу, затуманилось зерцало, умерла в нем душа. Не покажет больше мира дивного, многоцветного, не покажет и моей маски-личины пожизненной. Послушны мне вещи — постиг их тайны. Черту, от мира живого меня отделявшую, и ту разомкнуть, преступить могу. Не властна она надо мной более — куда восхочу, в сей миг перенесусь. Одного не дано мне, одно не силам — скинуть личину скотскую, что надела на меня Фея Темная, проклятущая. Ну а в ней-то ведь все без радости. Хоть во граде, хоть в пустыне, хоть в глухом лесу — от людей бежать все едино мне.
Мнилось прежде, Черта — вот беде беда. Отделила людей от меня, отрезала. А на деле-то ровно щит она, словно матушки ладонь укрыла меня от них. Заказала им путь сюда. Со смехом, со страхом, с бездушьем их.
Как сумел тот купец миновать Черту? Как пробрался, проник во дворец ко мне? Как нашел мой сад, где цветет цветок — диво дивное изо всех чудес? Мой маяк в ночи, мой огонь в груди…
Раскинули стрелки часы — будто навзничь упав, разбросали руки. Не вернется Аленушка, закатилось мое красно солнышко. Меньше пяти часов осталось. Меньше пяти…
По зеленому мрамору во зеленый сад. Так и прежде шел, зная верно, я: не минует пришлец моего цветка. Краше нет его в белом свете всем! Он сорвал его — не сорвать не мог, ох и зол я был, опоздав на миг! Сердце мне купчина вырвал, а пользы чуть. От моих земель до его хором верст немерено, троп неторено…
Как узрел купец лик мой мерзостный, услыхал мой рев сокрушительный, подкосились его ноги резвые, прямо наземь пал, испустивши дух. А придя в себя, откупаться стал за невольный грех, за вину свою. Злато-серебро сулить, позабыв караван поразграбленный и дружков своих затерявшихся. Гол как сокол, как церковна мышь, а туда ж, казною бился несметною!
Мне б казнить его смертью лютою, с глаз бы гнать охальника незваного, я же, выслушав его, слово молвил сам: «Где же злато, — говорю, — где же серебро? Заплати, как обещал, — может, смилуюсь».
Принасупился купец, закручинился, во землю глаза упер, а делать нечего. Нет казны, признает, ну ни грошика. Но отпустишь коль душу трепетну, так пришлю к тебе дочку меньшую. Дочь любимую, раскрасавицу. Ай, хорош был гость, роком посланный, за душонку свою никчемушную родно дитятко прозакладывал.
Что с такого взять? Отпустил его.
Втрое, вчетверо казной снабдил, да злат перстень дал чудодейственный, силой дивною заговоренный. Коль на правый на мизинец кто надел его, пожелай — где хошь, там окажешься.
И исчез купец.
Я цветок вернул на заветный холм, на зеленый холм, на муравчатый. Приживил к стеблю, посмеялся всласть, думу думать забыл об охальнике.
Ан силен испуг на купца напал. Три денька прошло — вижу, гостьица во дворец ко мне заявилася. Лгал купец в глаза — не любима дочь, не красавица — так, девчоночка. На ней платье дорогое, шелком шитое, со чужого плеча — не в облип сидит, а висьмя висит. Голенастая, худая, ровно щепочка, рыжеватая, конопатая. И дрожит-то вся, убивается. Изревелась бы, да боязно прогневить отвратное чудовище. Не открылся я, не пугать чтоб зря, начал молча ей угождать как мог. Яства сахарны, питье медвяное, драгоценностей полны коробы, чтоб отвлечь ее, на столы воздвиг, на столы воздвиг малахитовы. Платья шелковы, парчи-бархаты, куклы дивные, говорящие — все к ее ногам, чтоб не плакала, чтоб в дому моем не печалилась.
Эх, Аленушка, светик ясный мой! Не заметил я, как в силки попал. Как в силки попал, полюбил тебя на беду свою, на кручинушку…
Светлый луч скользнул на часов стрелу, пала тень ее на графленый диск. Лишь четыре часа мне осталось ждать, хоть и ждать-то мне больше нечего.
Прежде музыка играла во дворце моем несмолкаемо. Птицы пели песни дивные, заливалися. Шумом, звоном ключевые ручьи речь вели, а ныне чуть слышно журчат-рокочут. В неба синь, в даль заоблачну фонтаны взмывали — нынче жизнь в них еле теплится, над сырой землей еле пенятся. Цветы мои диковинные красоты неописанной и те блекнуть начали. Только Алый Цветок невредим стоит, сияет, светится, ароматом дурманит горьким, восхитительным.
Эй, печалиться полно! Раньше времени унывать негоже. Али силы мои меня оставили? Не я ли Змия Трехглавого укротил, грады и веси зорившего? Не я ль ватагу Свиста-атамана разогнал, Дикий Брод от злобных русалок вычистил? Хлопнул в ладоши — взметнулись фонтаны ввысь, выше дерев высоких, забурлили, зазвенели переливчато, запели, зажурчали. Ожили ключи хрустальные, наполнился сад мой необъятный заливистыми птичьими трелями. Захотела б Аленушка, давно б приют мой покинула, сколь месяцев злат перстень волшебный под подушкой ее лежал, разрешенье ж домой возвернуться еще раньше было дадено. Да и что ей отчий дом, коль чужая в нем, здесь хозяйка, госпожа и любимица? Аль не пели ей фонтаны песен своих, не шептала листва упоительно? Али птахи не ласкались к ней, я желанья не угадывал, не спешил исполнить тут же их со всем тщанием?
Голос страшный у меня, так привыкла ведь! Лик отвратный, спору нет, да в личине ль суть? Я ж служить ей рад всегда и невидимым — знала, знает то она и доподлинно.
Ах, как время бежит, мчится, катится! Солнце в тучи ушло. Водяные часы. Капли капают, будто кровь моя вытекает прочь… Через три часа жизнь и кончится.
Меж фонтанов и цветов во дворец мой путь. Хоть куда идти — мне без разницы. Я, как дикий зверь, в заточении — из конца в конец клетку меряю, и свободен ведь, а как запертый. Захочу — тотчас в пустыне я, в стольном граде окажусь иль в чужой земле. Захочу — и город тут зашумит любой, околь стен дворца белокаменных. Птицей волен полететь, ланью мчаться вдаль, рыбой в глуби вод уйти, ветер высвистать, сушь великую наслать иль потоп и мор. Власть огромная, власть чудесная, да зачем она, никого коль ей не порадовать. Для себя же мне чудеса творить ни корысти нет, ни веселия.
Вот челны мои стоят — не шелохнутся. Без весла они и без паруса раньше плыть могли в штиль и в лютый шторм. Колесницы близ — безлошадные, что бегут скорей призовых коней. Будь Алена здесь, прокатились бы. Прокатились бы, позабавились, обгоняя тучи мохнатые, обгоняя ветры крылатые, пронеслись по земле, над землею ли, на закатный свет, на рассветный ли… Мы бы арфы струны затронули, арфы, ветрами управляемой. Иль шутихами, фейерверками, даль лиловую расписали бы… В грозовую стынь, в гром грохочущий, поднялись усильем лебяжьих крыл, среди молний чтоб хоровод вести… Мы б… Да что о том говорить теперь, когда гаснет день.
Во саду моем пусто-холодно, во дворце моем и того смурней — ровно сумраком все подернуто, ровно пылью все припорошено. Лишь песчинки шуршат, струйкой сыпятся — время жизни мне горькой меряют. Меньше двух часов — каждый час, как век, — мне в дому-гробу думу думати. А потом прощай-прости, белый свет, пусть звезда моя в бездну катится…
Не могу сидеть, не могу стоять — ноги сами собой все несут, несут… Я из зала в зал, словно тень, как тать, хоронясь зеркал пробираюся. В каждой горенке, светелке сердце стукает, замирает дух. Здесь Алена на рожке простом, на пастушеском, ту мелодию играла, что звучит во мне по сей день, как встарь. Рукодельями занималася, вышиванием. Письма к батюшке писала золотым пером…
Много ль, мало ли прошло с того времени, не вернуть назад, что прожито здесь.
Я ей отчий дом заменить не смог, ни сестер ее, ни подруженек… Зверь лесной, морско чудище на весь век таким и останется, не с руки с ним жить красной девице. Видно, страшен он в усердном услужении и в добре своем отвратителен. А коль ласков быть пытается, так противен и смешон одновременно…
Страшилась меня Аленушка. Страшилась до последнего мига, хотя ужас свой скрывала тщательно.
Потому, знать, и хранила злат перстень под подушкою — не решалась надеть. Гнева моего, отмщения страшилась. Стало быть, и нынче в дому у себя трясется, не нагряну ли… А может, поверила, что умру, коли ровно через трое суток не вернется она? Или думать обо мне, вспоминать забыла? Запамятовала, что за час до срока урочного возвратиться обещалась?
Что ж, могла и забыть. Память девичья короткая…
Возникли на стене стрéлки горестные, как углы рта опущенные. Меньше часа осталось.
Непослушные ноги вынесли меня в горницу, где стены затянуты светлыми тканями, а пол устлан пушистым ковром. Что же это? Не бывал я здесь прежде иль не упомню хором своих? Ах ты, чудо-юдо, зверь лесной, гад морской! Это же опочивальня ее! Сама Аленушка ее выбирала, сама обставляла, сама порядок в ней поддерживала. Фонтан воды бьет в вазу хрустальную — для умывания. Кровать пуховая. На столиках кувшинчики, баночки-скляночки с мазями, притираньями, румянами, благовоньями, ларцы и шкатулочки с украшеньями, безделушками — все, что девицам любо-дорого. Зеркала… Зеркала стоят занавешены. А на столике, что пестрей других… То записка мне недописана. «Господин ты мой, добрый, ласковый…» — и отточия, словно дух свело.
Тишина стоит. Тишь кромешная. Только чу!.. А может, послышалось? Родилась в глубине анфилад песнь души моей. Песнь безнадежной надежды.
Ты вернись, вернись!.. Коль записка недописана, коли слово недосказано… Ветры буйные, охладите грудь, разразись гроза! Коли слово недосказано, не совсем ведь мы рассталися?! Без тебя пусты залы-комнаты, без тебя и сад — дикий лес без троп! Без тебя темно даже в светлый день: солнце в небе есть, а на сердце — тень! Ты и кровь моя, и душа, ты как молний блеск в жизнь мою вошла! Осветив ее, обогрев, опалив ее, изменив! Без тебя теперь, как в колодце, тьма, тишина кругом, пустота. В знойный день — родник, поводырь — слепцу, в половодье — плот, в непогоду — кров. Ты как щит в беде, ты как меч в бою, без тебя я жизнь, словно кладь, тащу. Не по силам груз и не по плечу…
Сердце громко бьет, гулко ухает, и в ушах стоит колокольный звон. Алый мой Цветок, светлый мой маяк, помоги же, друг, мне в последний час!
Вскрикнули скрипки. Оборвалась печальная мелодия. Невидимые часы загудели, запели бронзовым басом. Раз, два, три, четыре удара…
Заохало, захохотало где-то вдалеке, завизжало нестерпимо, пронзительно, запричитало дурными голосами, заплакало. Качнулись стены и обрушились. Закружилась звездная карусель, завертелась. Легким стало тяжкое мое, неуклюжее тело, падая в нескончаемо глубокий колодец, и сомкнулась перед очами тьма.
Не пришла Алена. Не вернулась в срок.
Долго смотрела я на него, распростертого на зеленом пригорке. Словно дитя любимую игрушку, обнимал он стебель Алого Цветка и казался мертвым. Оттого, наверно, что склонился Алый Цветок, поник на щеку лежащего, будто пожалеть хотел, утешить, приласкать. Будто оплакивал.
— Полно прохлаждаться, вставай!
Он шевельнулся. Губы дрогнули и прошептали:
— Не пришла Аленушка…
— И не придет. Два часа миновало сверх урочного срока. Вставай!
— Незачем…
— И долго ты так валяться намерен, дохлым прикидываться?
Он поднялся, окинул меня холодным безучастным взглядом и уставился на Алый Цветок. Пробормотал что-то, поднял серебряное ведерко и направился к бассейну, из центра которого совсем недавно бил фонтан.
Склонившись над водой, некоторое время изучал свое отражение, заново привыкая к человеческому облику. Потом разбил зеркальную гладь ведерком, набрал воды. Полил цветок, подождал, пока тот выпрямится, вновь засияет волшебным светом, и поднял на меня глаза.
— Зачем ты пришла в мой сад?
— Настало время. Хочешь, верну Алену? Заставлю полюбить так, что она дня без тебя, часу прожить не сможет.
— Нет. Заставить я и сам могу. Только это уже не любовь будет.
— И тебе не хочется отомстить?
— Разве за это мстят?
Ну что ж, правильно. Я заколдовала мальчишку, самоуверенного и самовлюбленного юнца, а теперь… Гадкий утенок превратился в лебедя. Впрочем, это мы еще посмотрим.
— Но раскаяние?.. Угрызения совести она должна испытать, правда? Ты был так добр с ней… — Голос мой стал привычно вкрадчивым, соболезнующим.
— Нет. Довольно того, что ты направила сюда ее батюшку. Оставь это семейство в покое. — Он заметил, что я намерена возражать, и жестко добавил: — Я так хочу.
— Да знаешь ли ты, с кем говоришь? — Мой высокомерный, уничижительный тон должен был задеть его, расшевелить, но он только слегка пожал плечами.
— Я узнал тебя. Зачем ты пришла в мой сад?
— Ты ненавидишь меня?
— Как можно? Если б не ты, я никогда бы не встретился с Аленой.
— Это правда, — согласилась я и поняла: свершилось.
С тех пор как не стало Светлого Владыки, сколько их уходило отсюда со своими Аленами, Машеньками и Дашеньками, чтобы обрести свое незамысловатое, недолгое человечье счастье. Сколько разбилось здесь сердец, так и не дождавшись возвращения своих возлюбленных… Сколько озлобленных, обуянных жаждой мщения обрушилось на грады и веси пожарами, набегами кочевников, гладом, мором, засухой… И все для того, чтобы явился один. Единственный. Тот, кто возьмет на себя чужую боль и отчаяние, кто не даст захлебнуться миру в жестокости, ненависти, подлости и предательстве. Не мной придумано испытание звериной личиной, любовью и Алым Цветком, и хотя величают меня Темной Феей, я бы, пожалуй, не решилась выковывать Светлого Владыку таким варварским способом. Впрочем, это уже не моя забота, я только выполняю то, что завещал перед кончиной его предшественник. Мне ли судить о силе Сострадания, которой должно обладать, чтобы слышать крик горя, шепот печали и безмолвие отчаяния человеческого?
— Третий раз спрашиваю: зачем пришла ты в мой сад? — Брови его сдвинулись, но серо-зеленые глаза смотрели по-прежнему холодно и спокойно.
Зябко мне стало. И все же, преодолев себя, я спросила:
— О каком саде ты говоришь?
Гарью запахло. Вместо дивного сада с фонтанами, с цветами, с птицами чудными мертвая, выжженная равнина раскинулась. Куда ни кинь взгляд — только земля черствая, потрескавшаяся, хрупкая и звонкая, как глиняные черепки. Да Алый Цветок между нами. Последний цветок. Заветный.
— Не будет больше сада. Кончились годы ученичества. Я пришла за тобой. Теперь ты Светлый Владыка.
Он не стал переспрашивать. Сразу понял. Не зря столько лет звериную личину носил, не зря манускрипты древние штудировал.
— Не буду я Светлым Владыкой. Силу чувствую, а боли людской не слышу. — И добавил тихо: — Только свою. Только свою боль и слышу я. Ею до глаз затоплен.
— Ты ощутишь, ты должен. Ты — Светлый Владыка.
— А ты кто? Откуда взялась на мою голову? Зачем тебе, Темной Фее, Светлый Владыка понадобился?
— Нет без света тени. Нет меня без тебя. Кончится мир человеческий без добра, без сострадания, без помощи твоей. Через муки душевные, через любовь безнадежную, через мудрость прошлых веков должен ты стать Светлым Владыкой.
Он молчал. Лицо его дышало волшебной силой, он понимал речь мою, но не чувствовал то, что ощущать должен Светлый Владыка. Что-то сделала я не так, или предшественник его плохо растолковал мне, что от меня требуется.
Он молчал, и тогда я, Темная Фея, произнесла то, чего ни чувствовать, ни тем более говорить не должна была:
— Ты уже слышал людскую боль. Вспомни как следует. Ты слышал ее, прежде чем выйти на единоборство со Змием, прежде чем преградить путь войску Бекрет-султана, прежде чем обрушить Страх-гору на грозных волхвов с Пучай-реки. Твоя правда ослепила тебя, оглушила тебя собственная боль, собственное горе. Но я помогу тебе.
Ни любви, ни дружбы, ни родных, ни друзей у нас нет и быть не может. Темные, тяжелые, мутные волны Всевластного Времени уносят их от нас все дальше и дальше. Стираются из памяти дорогие образы, звуком пустым становятся любимые имена, а потом и вовсе забываются. Нет у нас ни дома, ни крова, и единственная отрада наша — Алый Цветок. Он возвращает горькую и все же святую память. Он согревает сердце и веселит душу. Он один облегчает многовековое служение наше. Понадобится он и Светлому Владыке, когда станут иссякать его силы, и все же, если нет других способов…
— Я помогу тебе, — повторила я и, сделав шаг, наступила на горящий, трепещущий, сияющий, как крупица Солнца, Алый Цветок.
Пала тьма. Ударила молния. Грянул сокрушительной силы гром. Пала тьма и вновь рассеялась. Одни мы на выжженной равнине остались. Исчез Алый Цветок — отрада моя последняя.
Одни мы стояли на пеплом покрытой равнине — я и Светлый Владыка. Побледнело лицо его, вмиг осунулось. Скорбные морщины от крыльев носа к углам рта разбежались, складка вертикальная промеж бровей легла. Плеснула в глазах тоска, боль, доселе неведомая.
— Ты теперь Светлый Владыка! — в третий раз сказала я, не сказала — крикнула, вглядываясь в его застывшее, замершее лицо. Лицо человека, слушающего что-то, неслышное другим. Таким и предшественник его мне запомнился. — Началось твое служение. Из веку в век обречен ты слышать чужую боль, чужое горе и отчаяние. И мчаться на помощь. Даже если помочь не в силах. Ни на миг не дадут тебе покоя людские страдания.
— За что же мне это? — выдавил он. На краткий срок просветлел лицом — есть еще время словцом со мной перемолвиться.
— За то, что уродился таким. За то, что сам себя таким сделал. Кому много дано — с того и спрос велик.
— А моя человечья жизнь? Моя человечья доля счастья?
— Нет тебе человечьей доли. Судьба твоя — счастье других устраивать.
— А ты? Враг ты мне или друг?
— Я Темная Фея. Позовешь, когда занадоблюсь. Бывает, что и у Светлого Владыки во мне нужда возникнет. Прощай.
Ответить он не успел. То ли младенец где-то заплакал горько, то ли сошлись две рати на кровавую сечу… Исказила белое лицо гримаса страдания, и пропал Светлый Владыка, словно растаял в воздухе.
Светлый Владыка! Кто ж насмешку такую выдумал? Горя чужого, боли чужой раб — вот как правильно назвать тебя надо бы. Рабом бы и считала, если б не та улыбка светлая. Поистине удивительная улыбка, с которой предшественник твой землю эту многострадальную покинул.
В некоторой стране, в некоторой стороне, в чистом поле, широком раздолье стоял научно-исследовательский институт. Занимался он не проектированием хлебоуборочных комбайнов, не жилищным строительством, а проблемой самой что ни на есть насущной — продлением жизни человеческой.
Известно: панацеи, эликсиры, камни философские — сплошь невежество и шарлатанство, но ведь и темпами современной медицины к долгой жизни долго шагать придется. А в НИИ том другой путь выискали — принялись в рабочее время легенды читать, сказки всякие, авось найдется в них какое указание или даже рецепт старинный.
Отчеты завели, гроссбухи, а особо смекалистые даже диссертации на сказочные темы защитить сумели, причем поимели от того сказочные барыши. И может быть, еще многие кандидатами и докторами на этой почве сделались бы, но сроки стали поджимать, главк — зримых результатов работы требовать, и руководство, раскрыв перед собой оглавление толстого сборника сказок, не глядя ткнуло пальцем в оглавление. Выпали «Молодильные яблоки», и руководство, втянув носом аромат мифических фруктов, постановило: «Работу над органической материей с целью придания ей свойств катализатора регенерации или любых других, обеспечивающих продление жизни, проводить под кодовым названием, Яблоко-М“».
Понятно, другие работы сразу затормозили. Котироваться стали такие темы, как «Расчет количества живой воды в молодильных яблоках», «Влияние почв на свойства и сорта молодильных яблок», и им подобные. Но тут вскоре ограничения ввели, постановив считать действительными только формулы, полученные эмпирическим путем.
Заволновались начальники отделов, опечалились соискатели. Тогда-то руководство, чтоб сдвинуть дело с мертвой точки, и приняло волевое решение — вызвало кандидата наук Иванченко.
— Посылаем вас в командировку. Выезжайте куда глаза глядят и без известий о молодильных яблоках не возвращайтесь.
Закручинился кандидат, да делать нечего, собрался и поехал куда глаза глядят.
День за днем идет, неделя за неделей катит, а от командированного — ни слуху ни духу. Приуныли в НИИ, забыли, видать, что скоро сказка сказывается да обязательства принимаются, а дело не скоро делается.
Вернулся наконец-таки Иванченко — и сразу на ковер его, пред директорские ясные очи.
— Так и так, — говорит кандидат, — был я за горами, за долами, за синими морями и все про молодильные яблоки вызнал. Растут они на яблонях, яблони те в заветном саду стоят, а охраняет тот сад дракон. И не дает он никому ни семечка, ни саженца, даже взглянуть на эти яблони не дозволяет. Съедает всякого — и пешего, и машинного.
Засомневалось начальство:
— Коли так, откуда тебе про яблоки известно стало?
Оробел кандидат под взглядом директорским, начальственным, однако собрался все же с силушкой, отвечает:
— Сведения верные, от местных жителей добыл. Видали смельчаки, что до яблок добраться пытались, этого дракона. Из ноздрей у него дым валит, из пасти пламя пышет, и летает он, правда невысоко.
Заспорило руководство: что делать? Начали консилиумы собирать, конференции проводить, хотели уж к военным на поклон идти, да пока заседали, Общество охраны природы о драконе проведало и в срочном порядке его в Красную книгу занесло. Думали охотников-профессионалов пригласить для его поимки, так специалистов такого профиля не нашлось.
Судили, рядили, наконец вызвали младшего научного сотрудника Ивана и повелели ему за яблоками идти. Посмотрел он на приказ — документ верный: и подпись директорская есть, и печать гербовая. Пригорюнился Иван, да делать нечего. Распрощался с родными и близкими, мотоцикл дружку своему завещал и отправился в путь-дорогу.
Близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, приехал Иван в курортный городок. Вокруг горы, снеговые пики, голубое небо, чистый воздух — красота. Да вот незадача — некуда командированному на ночь устроиться. Но не растерялся младший научный сотрудник. Отстояв полдня в очереди, купил народного средства бутылку, скумбрию в томате да краюху хлеба и уселся прямо в городском парке на скамеечке. Только разложил свое добро, как вдруг — на то и расчет был — слышит позади себя старушечий голос:
— Доброго здравия, сынок! Тебе, я вижу, отдохнуть с дороги негде. Так заходи ко мне, переночуешь.
Устроился Иван со старушкой-вахтершей в какой-то конторе, поделился средством целебным. Та его пригрела, огурчиком самосольным попотчевала, вот он и рассказал ей про свою тоску-печаль.
— Не горюй, сокол ясный, — отвечает сердобольная. — Ложись-ка лучше спать, утро вечера мудренее!
Послушался Иван старушку, лег на казенный диван и прохрапел всю ночь, проспал богатырским сном. А старушка тем временем сбегала к своему куму, часовому мастеру, дельного совета испросить. Долго раскидывал кум мозгами — благо было чем раскинуть, — в справочниках разных, в энциклопедиях копался и придумал.
Ни свет ни заря проснулся Иван, а старушка уж тут как тут.
— Слушай, добрый молодец, — говорит, — была я у кума своего, он вот что присоветовал: пусть, мол, машину летающую, дракону подобную, построят да на ней за яблоками и отправляются.
Обрадовался Иван, дал в НИИ телеграмму-молнию — и ситуацию обрисовал, и параметры летающей машины указал.
Получило руководство института телеграмму — осердилось, хотело Ивану выговор влепить с «занесением» и тринадцатой зарплаты лишить, да одумалось. План горит, главк рвет и мечет, а тут как раз кто-то из сотрудников журнал научно-популярный принес, где проект махолета имеется.
Обратились на подшефный завод. Сделали там аппарат по образу и подобию драконову. Разукрасили всяко, размалевали сверху донизу, хотели было огонь с дымом присобачить, да пожарные не позволили. Коровы подшефные, что испытательные полеты видели, доиться перестали, — одним словом, хорошо все вышло!
Прислали махолет с инструктором к Ивану — он в то время как раз дорогу к саду разведывал. Чего медлить — сел Иван на махолет, сунул огнетушитель в сетку — на всякий пожарный — и полетел в горы.
Долго летел, устал, но вот и сад заветный вдали показался. Вдруг видит Иван — вроде поднимается кто-то ему с земли навстречу. Иван снижаться стал: уж лучше на земле с чудовищем встретиться, — а сам огнетушитель в сетке нащупывает. Но опуститься он не успел: огнем-пламенем так полыхнуло — чуть не сожгло. Рухнул самодельный дракон на землю и лежит дымит.
Иван из-под горящих обломков выбрался и давай тушить. А тут и хозяин сада объявился, настоящий дракон. Увидел, как человек с его обгорелого сородича последние языки пламени сбивает, и заплакал.
Впервые в жизни заплакал. И закапали из-под его окаменевших от времени век крупные драконьи слезы. Капают они на землю, и тут же из них вырастают громадные алые маки.
— Прости, собрат, погубил я тебя! Стар, видно, стал, если друга за ворога принял. Думал, всё штучки новомодные, механические! Охо-хо… — тяжело вздохнул дракон и прикрыл когтистой лапой глаза. — Спасибо, человече, за заботу о брате. А ты не за яблоками ли пришел? Бери сколько хочешь, не жаль. Коли я состарился, сородича не признал, то и они прежней силы не имеют…
Схоронили они остатки летающего аппарата, погостил Иван еще недельки две в заповедном саду, чтобы пожилого дракона морально поддержать, и назад отправился.
А его уже и ждать в институте перестали — погиб за науку!
Понятное дело, как он появился, да еще с яблоками, восторгам конца не было. Руководство прибежало — поздравлять. Яблоки в сейф заперли и опечатали — для исследований, а у Ивана все же спросили:
— Ну как они, яблочки-то? Небось накушался их там, а?
— Нет, — отвечает, — как-то случая не представилось. Да мне пока и не к чему вроде.
Директор на торжественном митинге выступил, отметил очередную веху в работе института и закончил так:
— Новая эра, эра молодильных яблок, наступила! Многим мы обязаны скромному труженику, нашему молодому коллеге Ивану. Ему и предоставляется право первому попробовать добытое им чудо-яблоко. По-моему, он это заслужил!
Вызывают Ивана на трибуну, дают яблоко. Он недолго думая надкусил его и — брык! — прямо на трибуне и свалился. Суета поднялась, паника. «Что такое?!» — кричат в зале.
Приехала «скорая» и увезла Ивана.
Через несколько дней врачи диагноз поставили — летаргический сон.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не вспомнили знатоки о сказке про мертвую царевну и семь богатырей. Сначала, конечно, народ посмеялся, но раз никакие лекарства не помогают, решили попробовать дедовский способ. Сообщили про несчастье невесте Ивана. Она, как услышала, что с ним, сразу в больницу примчалась. Увидела его, расплакалась горькими слезами, стала целовать — тут Иван и ожил.
Долго потом комиссия разбиралась, что к чему, и решила все же, что яблоки эти действительно молодильные. Да только любая яблоня без должного ухода дикой становится — садоводы их дичками зовут. И в драконовом саду, за давностью-то лет, все яблони и повыродились.
Теперь в институте вовсю идут работы по выведению настоящих молодильных яблок. Путем селекции и скрещивания. Химический эквивалент им найти пытаются. К работе допуск имеют только мужчины с любящими невестами или женами — по технике безопасности положено, а много ли таких? Вот дело и не движется.
На этом можно было бы закончить, но есть одна маленькая деталь: статистическое бюро при НИИ недавно опубликовало отчет, согласно которому лаборатории, работающие с молодильными яблоками, по состоянию здоровья сотрудников вышли на первое место. Здесь и травматизма меньше, и болезней, и дети выносливее рождаются. Кстати, в прогнозе о возможности активного долголетия, тем же бюро составленном, эти лаборатории тоже особо выделены. Так что обнадеживающие факты имеются.
Находятся, конечно, скептики, утверждающие, что не в яблоках тут дело, ну да где их нет, скептиков-то?
— Право же, Константин Юрьевич, не представляю, что нового я могу сообщить читателям вашего журнала о Леониде Евгеньевиче Путилове. О его жизни писали уже довольно много, и я рада, что скандальная полемика, связанная с его удивительными способностями, начала понемногу затихать. С тех пор как он умер, минуло пять лет, и все, что творил Леонид Евгеньевич и творилось вокруг него, теперь уже «дела давно минувших дней», так стоит ли ворошить прошлое?
Ах, вам хотелось бы послушать «преданья старины глубокой»? Но, видите ли, Константин Юрь… Хорошо, просто Константин, для вас это и правда старина, а для меня — б
Ну ладно, раз вы так настаиваете, я вам о нем расскажу. Или, знаете, лучше давайте так — вы будете спрашивать, а я постараюсь ответить на вопросы и удовлетворить ваше любопытство.
Познакомились мы еще в школе. Учились в параллельных классах, жили в соседних домах, играли в одном дворе… Впрочем, детство Леонида едва ли вас заинтересует, ничем он тогда, ей-же-ей, не выделялся. Вы ведь знаете, дар создавать миражи открылся у него после того, как мы попали в автомобильную катастрофу, а случилось это… Погодите-ка… Ну да, произошло это лет через пять-шесть после института.
В ту весну мы случайно встретились около моего дома, то есть мы и раньше встречались, здоровались, спрашивали, «как дела», «что новенького», а тут… Нет-нет, в школе мы не были друзьями, и Леонид за мной никогда не ухаживал.
Так вот, столкнулись мы у моей парадной, а сами представляете — весна, все цветет, радуется жизни… Леонид — высокий, широкоплечий, таинственно-молчаливый и, как сейчас помню, в серебристой такой куртке, с вечно распахнутым воротом. А я… Я тоже тогда была ничего себе. Особенно волосы у меня хороши были: густые, темно-каштановые, без всяких там «химий» и «перманентов». Что вы, Костя, сейчас-то я уж совсем старуха, а раньше действительно от поклонников отбоя не было.
Словом, разговорились мы и будто в первый раз увидели друг друга — открылись, что называется, глаза. То есть не то чтобы это была любовь с первого взгляда, но влечение друг к другу мы определенно испытали. Пригласил меня Леонид, как водится, в кино, потом еще куда-то, и пошло, поехало… А в августе, в самом конце, отправились мы с его другом за город и, когда уже с грибов возвращались, попали в аварию — столкнулся наш «жигуленок» с «рафиком». К счастью, все живы остались, провалялись по месяцу в больнице и, может, и позабыли бы вскоре о случившемся, если бы у Леонида с тех пор эти самые феноменальные способности не проявились.
Причем началось-то все с мелочей, о которых только мы с ним вдвоем и знали, — сперва он все как бы в шутку воспринимал. Вот, например, не удалось ему как-то цветы мне купить, а он возьми и представь, что у него в руках букет роскошных роз. И правда — появился в руках букет. Он мне его и дарит, и пока я букет не взяла — полный эффект присутствия цветов: и запах и краски; пока не прикоснешься — и не догадаешься, что это лишь иллюзия. Леонид — он ведь, прежде чем в Технологический поступить, художником стать хотел, даже в художественную школу ходил — верно, это и помогло ему такие убедительные миражи создавать. И тени и полутона — ну все точь-в-точь…
Вы правы, я тоже когда-то рисовать пыталась. В Мухинское училище поступала, но по конкурсу не прошла. Может, это-то и толкнуло нас с Леонидом друг к другу…
А по-настоящему? По-настоящему он свой дар стал использовать года через два, и подтолкнул его к этому один случай, о котором никто, кажется, кроме меня, не знает. Теперь, по прошествии стольких лет, чего бы о нем и не рассказать, хотя…
В общем, закончил Леонид к тому времени аспирантуру и начал на преподавательскую работу устраиваться — у него уже и договоренность была: держали ему место в одном институте. Все уж вроде слажено было, а как пришел он в отдел кадров, тут ему и «от ворот поворот» вышел. Я уж тонкостей не помню, но какие-то там бумажки начальнику отдела кадров не приглянулись. Месяцев шесть он Леонида мурыжил, то ему из одного министерства справку принеси, то из другого, да так на работу и не принял. Не принял, и ладно, но тут вот какая забавная штука произошла.
Спускаемся мы как-то с Леонидом в метро, и вдруг он меня локтем толкает: «Гляди-ка, вон тот самый змей, тот самый мерзавец, что полгода жизни моей украл, десять литров крови выпил и километра два нервов вконец измочалил!» — и показывает на одного из едущих вниз на соседнем эскалаторе мужчин.
«Какой?» — спрашиваю.
«Да вон же, коротышка с паскудной рожей, рыжеватенький. Ну?! Не видишь? Ну тот, на которого кирпич падает!»
И впрямь — гляжу, падает на одного из мужичков кирпич. Взялся неизвестно откуда, долетел до рыжеватенького, покружился над ним, хрясь его по голове и пропал. А тому, начальнику отдела кадров, хоть бы что, только женщина какая-то за его спиной взвизгнула. Ее-то визг меня и надоумил.
«Ты, — говорю, — если хочешь этому типу досадить, так испугай его как следует».
Леониду эта мысль по душе пришлась, я и глазом моргнуть не успела, глядь — обвилась вокруг шеи рыжеватенького змея. Пятнистая такая, склизкая, в глаза ему заглядывает, шипит, кончик языка раздвоенного и загнутые ядовитые зубы кажет, вот-вот за нос цапнет. Тот ахнул, охнул на все метро, да ка-ак загремит по эскалатору! Жестокая, конечно, шутка, но Леонид от нее месяц в телячьем восторге пребывал. Тогда-то ему в голову и пришло, что из этих его способностей иллюзиониста он может реально ощутимую пользу извлечь. Да, кстати, Костя, не хотите ли чайку? Ну что вы, какое беспокойство, это же минутное дело. И как это я раньше не сообразила, редкий гость — столичный журналист, без пяти минут знаменитость, а я соловья баснями кормлю.
А вы время не теряете, фотографии разглядываете… Нет-нет, ничего, смотрите. Так на чем я остановилась? А, ну да, начал, стало быть, Леонид соображать и прикидывать, тренироваться и экспериментировать, и кончилось дело тем, что пригласили мы с собой пару его знакомых ребят-технарей и махнули в Крым — на гастроли. Вот справа фотография — это Леонид в Ялте, а ниже — тема «Валькирии», на одном из его первых концертов снимали, — сильно, правда? Время было смутное, все пучилось, бурлило, бродило, инициативные люди росли, как грибы после дождя, поднимались, как тесто на дрожжах. Несколько представлений мы для разгона без ничего почти, с одним магнитофоном дали, а потом и афишки организовали, и техникой кое-какой обзавелись: усилителями всякими, колонками, софитами… Хотя Леониду для выступлений не много надо было — прежде всего музыка, разумеется. Вы знакомы с его «Эффект-импровизированными вечерами»? Записи видели? Тогда и рассказывать особенно нечего.
Впечатления? А вы попытайтесь сами представить: собирается в зале дома отдыха, санатория или пансионата сотня, а то и три людей, которым видики и кино наскучили, делать нечего, купаться нельзя — пляжи закрыты, кормежка скверная, жара, скука — и выходит перед ними на эстраду Леонид — этакий атлетически сложенный красивый мужик во всем белом и спрашивает: «Что бы вы, уважаемые дамы и господа, хотели увидеть?» Ну, натурально, с конца зала кричат: «Бабу голую!», «Бой гладиаторов!», «Корриду!»
И — пожалуйста. Врубают наши технари музыку, отступает атлет в белом в уголок, а на эстраде прямо из воздуха сгущается голая баба, причем не какая-нибудь, а ого-го! — секс-бомба мирового калибра, и начинает исполнять «танец живота». Потом на смену ей, живьем, с потом и кровью, возникают из ничего гладиаторы и принимаются друг друга волтузить мечами и потчевать копьями — до смертного хрипа, до вылезания кишок. Потом бык за тореадором бегает или тореадор за быком, и полная иллюзия присутствия: задник у сцены пропадает, а на месте его — арена во всю ширь. Народ валом валил, двери вон, места в зале с боем брал! Ну а то, что не просили Леонида хор балалаечников или «танец маленьких лебедей» показать, так разве он в этом виноват? Ему-то что, он хоть свиней, хоть слонов, хоть лебедей танцующими представить мог, а ему ведь и это в вину ставили…
Как пришел в цирк? Пригласили — и пришел. Масштабность его привлекала, размах: одно дело — для трех сотен миражи творить, другое — для трех тысяч. Потому-то и с киношниками работать согласился — аудитория миллионная. Помните, каких он для «Аргонавтов» чудовищ создал? А к «Пришельцам с Черной звезды»? Да что там чудовищ! К «Империи Дракона» он весь антураж представил, без него бы ни один фильм из этой серии не вышел. Еще бы! Таких ящеров, змеев, таких фантастических тварей, дворцов, лабиринтов, космолетов еще никому сделать не удавалось. Сколько подобные декорации будут стоить, если их обычными способами мастерить, и представить трудно. Ну, это все известно, что об этом говорить…
Верно, выступления Леонида пользовались несколько скандальной славой, но иначе и быть не могло. Их запрещали под самыми смехотворными предлогами, а причина была одна — слишком сильное воздействие на психику зрителей. Это ведь, как вы сами понимаете, палка о двух концах — с одной стороны, всегда полный сбор, а с другой… Дети пугались до слез, сердечники валидол и нитроглицерин сосали, однако кто виноват? Разве во всех афишах черным по белому не было написано, что зрелища эти адресуются людям совершеннолетним и слабонервным делать на них нечего?
Врачи-то как раз не возражали, а все эти разговоры — о том, что Леонид высасывает энергию из зрителей и они после этого болеть начинают, — яйца выеденного не стоят, уж вы мне поверьте. Во-первых, никакими приборами это установить не удалось, во-вторых, когда Леонид на киносъемках миражи всяких чудовищ, космопортов, звездных баз и империй создавал, зрителей почти не было, а масштабы иллюзорных картин значительно превосходили его номера в цирке. Вы, молодой человек, почитайте труды по метафизике и парапсихологии, в них и без привлечения теории энергетического вампиризма с десяток объяснений его способностям можно отыскать…
На мой взгляд? Ну-у-у… Сам-то Леонид говорил, что все предметы и вещества имеют некую сокровенную внутреннюю энергию, этакое энергетическое поле, перестраивая которое он и создает миражи. Именно: не высасывает эту энергию, не отнимает ее, а определенным образом трансформирует на очень непродолжительное время и затем уже лепит из нее нужные образы. Я, наверное, не вполне понятно выражаюсь, но такие вещи вообще довольно трудно объяснять на пальцах.
А что люди? И люди имеют свою сокровенную энергию, чем же они хуже камней. И ее тоже можно использовать для создания миражей. Нет-нет, никакого противоречия тут нет. Это не жизненная, не деятельная, так сказать, а латентная энергия, которую люди все равно не могут реализовать. Каждый человек, вероятно, обладает большими скрытыми возможностями: летать, читать и передавать на расстоянии мысли, лечить и будущее предсказывать, — но почти всегда потенциал этот остается невостребованным. Ведь у Леонида его дар прорезался только после аварии: треснула штукатурка на стене, отвалился кусок известки, а под ним засиял красками фрагмент диковинной фрески, писанной старыми мастерами… Между прочим — чтобы уж закончить со столь модным теперь энергетическим вампиризмом, — Леонид утверждал, что лучше всего миражи у него получались поблизости от большой воды. Она, по его словам, лучший аккумулятор этой самой сокровенной энергии. Вода, а вовсе не люди.
Про Сидорчука рассказать?.. Средний был режиссер и крайне нетерпимый: чуть что — сразу в крик. Или это вы по поводу его смерти?.. Несчастный случай. Разве то, что его нашли мертвым на пустынном пляже с искаженным от ужаса лицом, что-то доказывает? Почувствовал человек удушье, сердечные сбои — вот вам и ужас на лице. Рядом никого, помочь некому — вот вам и внезапная кончина. И заметьте, это я с ним, бывало, ссорилась, — Леонид, он ведь очень выдержанным человеком был. На берегу моря?.. Ну, не знаю, что же, теперь все несчастные случаи, которые около воды происходят, на Леонида валить? Отмачивал он, конечно, разные штучки, не без этого: то появится вдруг в толпе давно умерший приятель, общий наш знакомый, то покажется, будто несется навстречу автомобиль на бешеной скорости или самолет пикирует — страшновато, спору нет, но к таким штучкам со временем привыкаешь.
А в общем, людям впечатлительным около Леонида тяжело было жить. Миражи эти порой из него так и рвались. Зацепит что-то его подсознание — мелочь какая-нибудь, пустячок, а пустячок этот порождает такой дикий, чудовищный образ, что оторопь берет. Помните сообщение о гигантском ящере, отечественном родиче Несси, которого отдыхающие видели якобы на Кавголовском озере? Его рисунки-реконструкции потом чуть ли не во всех научно-популярных журналах помещались — до того как Леонид стал в кино работать. Ну как же, жуткая такая тварь размером с семиэтажный дом из воды выходит! Ее, как назло, еще и с проходящей электрички заметили. Так что бы вы думали? Леонидовы шуточки. Мы тогда на пикник выехали, все купаться пошли, а он на какую-то корягу залюбовался, и рвануло у него из подсознания. И ведь знал, что нельзя, а вот поди ж ты! И все же хоть и страшновато было рядом с ним жить, но чертовски интересно, словно в другом мире, где нет ничего невозможного…
Знаю, знаю, что на него уголовное дело завести хотели! Из-за отсутствия улик суд не состоялся. Ну и заступники нашлись — кто из корысти, а кто из энтузиазма прикрыли Леонида от ханжей и дураков. Злое-то? Злое в нем, пожалуй, и правда было… Что же вы хотите — один крылатый среди ползающих!
Однако волей случая он, что ни говори, в разряд гениев попал, а судить гения по общим меркам — это, знаете ли, занятие неблагодарное. Леонид ведь и сам жестоко страдал от своего дара, сам боялся своих фантазий, своего разыгравшегося воображения. Темноты боялся: диковинный жуткий образ в темноте как-то сам собой лепится, вылезает из подсознания. Воды боялся, хотя плавать любил до умопомрачения. Как-то рассказывал он мне такой случай: плывет в маленьком озерке, где крупнее окунька размером с ладошку живности нет и быть не может, открыл глаза в воде и видит — поднимается к нему из глубины что-то огромное, темное, вот-вот острыми зубами в обнаженный живот вопьется, начнет выгрызать потроха, опутает липкими щупальцами, уволочет на дно… Рассказывает — смеется: «Знаю ведь, — говорит, — что это мое же воображение надо мной подшучивает, а ничего с собой поделать не могу», и в глазах — страх безмерный.
От этого-то страха он, скорее всего, и умер — зашлось сердце от ужаса и захлебнулся. При его-то фантазии он такую чертовщину измыслить мог — бр-р-р! Самый истеричный, самый жестокий ужас — он же безотчетный. Вроде бы и знаешь, что бояться нечего, и все же так и корчишься, так руки-ноги и сводит, так дыхание и захватывает…
Нет, отчего же, пробовал он лечиться, к психиатрам обращался, гомеопатам, шарлатанам всяким. Облучали они его чем-то, пичкали таблетками, снадобьями всяческими пользовали, да толку от них… Вовремя вы, Костя, напомнили про лекарства, покину я вас на минуточку…
Что вы, теперь меня такими вопросами не смутишь! Официально мы с Леонидом так и не зарегистрировались, хотя и были близки. У каждого свои увлечения случались, ссорились бывало, но как-то все равно рано или поздно все возвращалось на круги своя. Работа связывала, он ведь без меня как без рук был, а главное, я думаю, его успокаивало мое присутствие. Спасало от страха одиночества, не давало темному ужасу вырваться из глубин подсознания. Может, я что-то и упрощаю, но чем больше чудовищных тварей порождала его фантазия на потребу публике, циркачам и киношникам, тем более жуткие образы занимали их место. Да вон, взгляните на фото слева от трюмо — эта пакость одна из последних.
А началось-то все сравнительно безобидно, взять хотя бы случай с птицами, — на Финском заливе это было. Летают себе чайки, выхватывают из воды мелкую рыбешку, отдыхающие за ними наблюдают, посмеиваются. И вот, только одна птица в очередной раз на волну опустилась, как вдруг высовывается из темно-свинцовой воды уродливая рыбина и раз — откусывает чайке голову. Кровь фонтаном, все, кто видел, в ужасе — что за напасть, что за невидаль такая! Кто-то потом даже в газету про это написал — вот, мол, до чего строительство дамбы довело. А Леонид стоит бледный как мел, губы трясутся: «Я же, — бормочет, — не хотел этого! Господи, что за бред, что за кошмар такой неотвязный!» Страшно ему жить было, страшно!.. А дураки завидовали: «Нам бы его способности!» Ну, дураки они и есть дураки, что с них взять…
Давайте-ка, Костя, последний вопрос. Заговорились мы с вами, а время уж позднее. Да и до гостиницы вам добираться — не ближний свет.
Как я отношусь к экстрасенсам и иже с ними? Ну как, живут и живут. Пока их мало, они в гуще-то и незаметны, — так, одна из слабых сил мира сего. Вот ежели б начали они активно плодиться и множиться, тогда дело иное, тогда б о них и стоило задуматься. Леонид, бывало, говорил, что в состоянии многому людей научить. Правда то была или бравада одна — не знаю, но вот дар он свой наверняка передать мог, разбудить его, проявить. Мог, но не сделал этого. И знаете почему? Ну, если не знаете, значит, просто не задумывались.
Представьте-ка, что все люди смогут летать, — это же на всех окнах — мало того что глухие шторы вешать — придется еще и решетки железные монтировать. От границ государственных вовсе ничего не останется, к чему это приведет, объяснять не надо. Или, скажем, все мысли друг у друга читать научатся — ничего себе перспективка, а? Грязи-то у каждого из нас, если задуматься, на душе ого-го сколько, а кому голую да грязную душу свою напоказ выставлять охота? Лучше уж тогда сразу головой в петлю. Да взять хоть лечение. Ведь если я мыслями своими на расстоянии человека вылечить могу, так покалечить-то его мне и вовсе ничего не стоит — «ломать не строить», — верно? Много ли тогда от человечества останется? Вот и выходит, что Природа, или Разум вселенский, или Господь, как хотите называйте, снабдив человека множеством способностей, в неизреченной своей мудрости поставили на них надежные предохранители. И пока жизнь наша и мораль не изменятся, пока души от скверны не очистятся, сбивать эти замки, снимать ограничители никак нельзя.
Хотя и хочется. Всем хочется все мочь. Однако и с нынешними-то нашими скромными возможностями мы в борьбе с самими собой изнемогаем, а развяжи нам руки, таких бед наделаем — ой-ой-ой! Так-то вот.
Ну что вы, Костя! Спасибо, рада была с вами познакомиться. Будете еще в наших краях — заходите. Да, имейте в виду, трамваи у нас редко ходят, особенно в последнее время.
«Ушел. Ушел, сияя молодостью и самодовольством, столичным костюмом, честолюбием и глупостью. Ушел, так ничего и не поняв, не задав главных вопросов, хотя, казалось, и был от них недалек. Так всегда почему-то кажется. Столько лет прошло, а все надеешься на что-то, говоришь, говоришь… Но, может, и не надеешься уже, а просто тянет побередить прошлое? И знаешь, что не надо, самой хуже будет, а за язык будто так и тянет кто, так и дергает…
Может, я сама виновата? Может, прав был Леонид и надо было открыться, выплеснуть душу: интервью честное, до конца честное дать или воспоминания написать? Но кому они, честные, нужны? Ведь не увидят, пропустят главное, пробегут глазами, заметив, запомнив лишь забавную, фабульную, анекдотическую часть! Их сюжет интересует: кто на ком женился, кто кому изменил, сколько тысяч заработал, а муки изъязвленной души, погибающей под тяжестью дара, которому нет и не может быть применения в этом мире, — это не для них. Из этого не сделать сенсацию. И вместо того чтобы взглянуть на себя через призму услышанного, прочитанного и увидеть в своем глазу бревно, будут в моем соломинку искать. Найдут, разумеется, найдут, да не одну! Найдут, извлекут из жизненного контекста и подадут как «жареное»! Зачем мне это?
Ныне и присно и во веки веков благоухающие розы и волшебный полет, светлая дружба и чистая любовь — все радостное и благородное останется невостребованным, зато в цене насилие, грязь, кровь. И неведомо никому, невдомек, что прежде всего это уродует не зрителя, не слушателя — созидателя. И никто не спросит, как живешь ты с исковерканной душой, из которой давно уже не растут дивные цветы, а лезут, лезут, как убегающая каша из кастрюли, лишь поганые, ядовитые грибы; из которой, потревожь ее невзначай, уж не повеет сказочным ароматом, а разве что вырвется смрадная вонь.
Люди, люди! Мы же зеркало! Мы даем вам то, что вы хотите, то, чего вы от нас ждете, мы становимся тем, чем вы желаете нас видеть! Честь и слава тем, кто может управлять своим даром, а как быть тому, кого он ведет, волочит по жизни, уродует, развращает, калечит?
Боже, Боже мой, прости мне слабость мою, прости грехи мои вольные и невольные!..»
— Матильда?! Это опять ты… Ну что тебе, дьявольское наваждение, тварь рогатая, усатая, тварь премерзкая? Что серпами-челюстями шевелишь, хоботом кровососным поводишь, клювом гадостным щелкаешь? Уйди, нечисть, не мучь!
Лапы, клешни, щупальца свои поганые убери, убери от меня! Не я, не я тебя вызывала! Не хотела я, навсегда забыла, зареклась! Это он, он, франт этот ласковый, щеголеватый, пустой, он тебя вызвал! Он вспоминать, говорить заставил! К нему иди — вон он на остановке мается, дожидается своего трамвая.
Иди, лети, ползи, катись со всех своих ног, лап, крыльев, колес, гусениц! Бог свидетель, я хотела, старалась отрешиться, очиститься, отречься от дара этого проклятого, но раз уж снова о нем вспомнили, разбудили демона, так пусть он их, а не меня мучит. Иди, ночь — твое время!
— Пусть меня спишут в диспетчера, если после того, что я расскажу, вы не измените отношения к насекомым, — пробасил Роман Эдуардович Стамов, он же Рэд Стамов, он же Звездный Волк.
Я тихонько притворил дверь и протиснулся к свободному стулу.
— Теперь-то отношения с тахильдами стали лучше, а помните, раньше чуть не до вооруженных столкновений доходило? Нынче они притихли, еще бы, крупнейшую эскадру звездных крейсеров потерять — не шутка. А началось все с того, что меня послали к Скорпиону — зоопарк колонистам отвезти. Должны же тамошние дети фауну своей прародины знать, и не только по микрофильмам. Вы смеетесь! — Голос Звездного Волка гудел, как из бочки. — Вы думаете: мышки, мартышки, крольчатки, бельчатки — как хорошо! Знаете, сколько у человека нервных клеток? Около тридцати миллиардов! Так вот, половину я потратил на этих животных.
Со мной, то есть со зверями, должен был лететь специалист по перевозкам животных, но его внезапно вызвали на Лигду по случаю обнаружения там трехголового змея. А заместитель его на Ольвии застрял. Должен был на Землю чету игуанодонов доставить, но те перед самой отправкой сбежали.
Сотрудники зоопарка лететь не могут — пока анализы сдадут, пока визы оформят… Время идет, звери, загруженные в корабль, пищат и воют, на волю хотят. Естественно, у них в зоопарке у каждого загон не меньше стадиона и все удобства, не то что на «Хризантеме».
День искали сопровождающего, два, наконец Пал Сидрыч, начальник Космопорта, вызвал меня к себе и ласково так говорит: «Понимаешь, Рэд, некому лететь. На тебя вся надежда. Выручи, не подведи. Ты уж как-нибудь один на Скорпион сходи, а? Ты только доставь живность, а зоотехника мы туда с Оберона мигом на попутках подкинем. Руководство по уходу за зверушками тебе дадим, не съедят же они тебя, в клетках ведь. Рискни!»
Уговорил. Жду диспетчера с маршрутным листом, а вместо него появляется директор зоопарка, седенькая такая старушка.
«Здравствуйте, голубчик. Наконец-то минутку выбрала, посмотреть, как мои питомцы тут устроились. Проведите, будьте добры».
Пошли мы к клеткам. Около каждой старушка останавливается, разговаривает. Не со мной, естественно, — со зверями. До слонихи дошли, встала старушка, поглаживает ей хобот: «Настенька, маленькая моя, как тебе тут живется? — и ко мне: — А вы, молодой человек, знаете, что она вот-вот родить должна?»
Я так и сел на комингс. А старушка дальше идет, лакомые кусочки сквозь прутья клеток просовывает. Дошла до здоровенной гориллы, руками всплеснула и причитать начала: «Дитятко, Сигизмунд! Кто это тебя так?! — и на меня, как на палача и душегубца, смотрит: — Это же ручная обезьянка! Она с нашими сотрудниками за одним столом ест, с их детьми играет. Как вы решились его в клетку засадить? У него же характер от этого испортится! Смотрите, довели до чего!»
А я знать не знаю, до чего довел. Нормально сидит, жрет банан.
Прижимается старушка к прутьям клетки и чуть не плачет. Оставил я ее — и бегом к начальнику Космопорта.
«Так и так, — говорю, — Пал Сидрыч, снимай меня куда хочешь, лучше я на автоматической линии Венера-Земля уран возить буду, чем со зверями дело иметь. Сигизмунд в клетке! Директорша рыдает! Слониха рожать собирается!»
Усадил он меня. Поговорили. Убедил. Сигизмунд — милейшее создание, слониха раньше Скорпиона не родит, а пилотов других нет. Рассовал я по карманам бананы, загрузил корабельный информатор кристаллозаписями об уходе за животными и стартовал.
К концу десятого дня мы с Сигизмундом рассорились — я съел его банан, совершенно случайно, а он якобы случайно замкнул систему вентиляции. То есть не напрочь, конечно, всего-то раз-два рисингулятором по пульту треснул, но вытяжка работать стала скверно.
Слониха, собиравшаяся рожать, родила. Я не акушер, а одновременно вести корабль, чинить вентиляцию (вонища страшная!) и принимать слоненка — покорно благодарю. Стало мне сниться, когда заснуть удавалось, что рожает слониха бегемотика с крылышками, а Сигизмунд его похитить хочет. Ну и прочие увлекательные вещи. Короче, не уследил я за менгоцитором — экспериментальный образец, кстати, его в производство так и пустили, — и пришлось мне выруливать к Айпе — подремонтироваться.
Айпа — небольшая, очень милая планетка, вся водой покрыта, один материк размером с Австралию. Благополучная планетка: ни войн, ни эпидемий. И расположена как раз на большой космической дороге, так что инопланетяне у них не редкость.
Землян, правда, поскольку айпинцы с тахильдами торгуют, еще не было. Но мне-то выбирать не приходилось.
Дал я запрос и опустился недалеко от столицы. Едва успел разгерметизироваться и уборку сделать, как специалисты местные прибыли, ремонтники — большая толпа, ребята веселые, симпатичные. Заходят на корабль и, смотрю, начинают маяться. Шутить перестали, жмутся, один другого вперед пропускает и всё на меня поглядывают. Что такое?
Три зала прошли — гляжу, народу поубавилось, и звуки от шлюза непонятные доносятся. К рубке только двое дошли. Бледные как смерть, рты кривятся, глаза из орбит лезут, вот-вот упадут. Я с перепугу: «Водички не хотите ли?» Не хотят. А хотят они к выходу. Помог я им назад выбраться, собрал остальных по закоулкам. Кто лежит, кто сидит — на стену опирается. И грязно вокруг. Вынес я их, разложил на травке — часа полтора в себя приходили.
Как очухались, один, тот, что поменьше шутил, со своими пошушукался, костюм оправил и говорит на интерлинге:
— Вы нас, пожалуйста, извините, но в корабле вашем мы работать никак не можем. — И на свой нос показывает. — У нас, понимаете, обоняние не выдерживает…
Вентиляцию починить мне так и не удалось, здорово ее Сигизмунд отделал. Пришлось в корабле одному работать. Приборы и детали мне доставляли быстро, но из-за монтажа задержка вышла. Тут я и встретился с тахильдами. Но это было потом, а до того… Какое там море, какие яхты, а сады под водой… — И Звездный Волк позволил себе лирическое отступление.
Гости, сидевшие в непринужденных позах, препарировали фрукты и изобретали диковинные коктейли. Удивительно: когда бы я ни зашел, всегда у Рэда гости, и всегда он рассказывает что-нибудь интересное. То, чего нет ни в газетах, ни в «Мониторе», ни в «Новостях». Вот только трудно понять, где он правду говорит, а где горбатого лепит и гостям лапшу на уши развешивает. Иногда такое загнет, пентаксером не разогнешь, а оказывается, правда. А иногда…
Лирическое отступление кончилось, нежный рокот сменился грозным набатом:
— Начал я бегать по их учреждениям, пока не добрался до президента. «Какая такая, — говорю, — торговля — сорок звездолетов! Я видел снимки в наших каталогах — это же боевая эскадра!»
А президент мне: «Мы много лет торгуем с тахильдами, и никогда они не питали против нас вражды и неприязни».
«Не знаю, — говорю, — что они питали и чем вообще питаются, но на эти крейсера можно всю Айпу погрузить. Посадите два корабля, для торговли за глаза хватит, зачем же все?»
Черная шевелюра Звездного Волка метнулась по комнате, как знамя анархистов, и я пожалел незнакомого президента — Рэд, когда его задевали за живое, бывал несдержан.
— Тут этот президент мне грубости говорить начал: дескать, вы здесь без году неделя, а мы сами с усами и без вас разберемся. Ну, я ему тоже кое-что сказал… — Звездный Волк опустился в кресло, и по комнате разнесся жалобный скрип.
— Все общественные организации обегал, и всё без толку. И не то чтобы все везде сами с усами были — кстати, ни усы, ни борода у айпинцев почему-то не растут, — и не то чтобы такое уж доверие они к тахильдам питали, однако убедить я никого ни в чем не сумел. — Звездный Волк гулко вздохнул. — Да оно и понятно. Не хотели они мне верить, потому что сделать что-нибудь было трудно, закрывали глаза, надеялись, авось пронесет. У них ведь планета мирная — оружия нет, армии нет. Ну, запретят они посадку — так если готовится экспансия, тахильды сожгут два-три города — им это ничего не стоит — и все равно сядут.
Хотел я сигнальную ракету послать, Космический Патруль предупредить, так не наша зона — с тахильдами связываться не станут. Да и сомнения меня одолели: вдруг они действительно торговать летят, кто их знает?
Словом, покружилась эскадра тахильдов вокруг Айпы и начала садиться — дали им таки «добро».
Я как раз в этот момент в столице был. Улицы пустые, попрятались жители. Солнце светит, фонтаны звенят, воздух прохладный, чистый, морем пахнет — благодать. И вдруг эти — гарь, гул, скрип, скрежет, бр-р! Едут по широким площадям, по светлым проспектам, по зеленым бульварам черные горбатые бронемашины, грохочут для устрашения, дымят и такую вонь испускают, что глаза щиплет.
Я бегом к звездолету, а там уже десятка два айпинцев собралось. Да, забыл сказать, бегал-то я по всяким учреждениям не вовсе без пользы, оброс, знаете, сомневающимися. Вот они к «Хризантеме» и стянулись, обсудить и понять, что к чему и как дальше жить. Обговорили мы положение, выгрузили животных, а сам корабль во избежание неприятностей уничтожить решили, я им объяснил вкратце, какие у нас с тахильдами отношения.
Превратился я из капитана корабля в хозяина зверинца. Сменил красный комбинезон звездолетчика на белый полотняный костюм, бороду сбрил, превратился в типичного айпинца. Стал даже сомневаться, увижу ли еще когда-нибудь Землю и не приснилась ли мне «Хризантема». Совсем было приуныл, едва Сигизмунду завидовать не начал, да стали тут в мой зоосад айпинцы заглядывать. Кто приходил, чтобы чадам своим слониху со слоненком показать, а кто и со мной парой слов переброситься.
Да… Стал я хозяином зоосада. А уж сколько забот мне эти самые звери доставляли! — Звездный Волк охватил волосатыми лапами свою многострадальную голову и возвел очи горе. — Куницы, лисицы, бегемоты, один крокодил чего стоил! У каждого свой режим, своя диета… Вот пчелы, например, ну какой из меня пасечник? Пришлось их вместе с осами на цветочные поля выпустить — может, приживутся? И прижились.
Выпустил я их и думать об этом забыл, поважнее дела были. А как-то раз иду к своему зверинцу и вижу: кто-то в парке в высокой траве барахтается. Подошел поближе — тахильд, рыженький такой, плюгавенький, он за мной давно уже наблюдал. Извивается весь, как червяк, шею трет. Потом затих, заулыбался блаженно, только руки и ноги судорожно подергиваются. Что такое? Осмотрел пострадавшего — оказывается, оса его укусила. Видели вы, чтобы человекообразные от осиных укусов в обморок падали? Нет? Я тоже. Тут у меня и появилась мысль: а нельзя ли тахильдскую аллергию на ос как-нибудь использовать?
Айпинцы — народ мирный, тихий, но и они уже изъявлять недовольство начали, в группы стали организовываться. Еще бы! Своя планета, а носа из дома не высуни — чужие порядки, чужие законы. Слышали, наверное, как тахильды на оккупированных планетах себя ведут, рассказывать не буду.
Объединяться-то айпинцы начали, да только мало от этого было проку. Тахильды чуть что — машину специальную вызывают, и она всех недовольных вонючей жидкостью обливает. И довольных тоже, для профилактики. Какое уж тут недовольство, какое сопротивление, когда айпинцы и так еле дышат?
Но толковые ребята везде найдутся. Посоветовался я с ними насчет ос, провели мы кое-какие опыты и, представьте себе, придумали способ борьбы с тахильдами. Яд, который осы при укусе выделяют, для тахильдов сильнейшим наркотиком оказался.
Стали наши люди, то есть айпинцы конечно, появляться у тахильдов в казармах, суля им за весьма умеренную плату немыслимые наслаждения — коробочку, в которую оса упрятана. Сунул туда палец — несколько неприятных мгновений, а потом полдня блаженства.
На первых порах было трудно, опасались солдаты, но со временем поняли, что к чему, и дело наладилось. От рядовых цепочка потянулась к командирам. Попробовал один, сказал другому, появились у нас постоянные клиенты, а потом и без нас дело пошло. Секрет-то простой. И вскоре на улицах и площадях, везде, где были цветники, можно было встретить тахильдов, ловящих ос.
Тут высшее начальство издало приказ о запрещении и уничтожении ос. Все клумбы и газоны в городах мазутом залили, поля начали какой-то дрянью опрыскивать, — поздно: тахильды, чудеса исполнительности и послушания, уже вкусили запретный плод. Они перестали понимать, в каком мире живут; во всяком случае, тот, что грезился, нравился им больше реального. Туманные мечты оказались сильнее дисциплины и страха наказания. Приказы исполнялись кое-как, затем их вовсе перестали исполнять, и, наконец, настал момент, когда начальство прекратило их отдавать. Тогда-то и выступили группы Сопротивления.
Да, так все и произошло, без выстрелов и кровопролития. Айпинцы, сменив тахильдов на станциях связи, продолжали посылать блистательные отчеты командованию эскадры, до тех пор пока к Айпе не подошел корабль Космического Патруля. Между айпинцами и землянами начались переговоры, и отряд звездолетов, направленный тахильдами на Айпу, после того как связь с эскадрой прервалась, вынужден был отбыть ни с чем.
Звездный Волк ухмыльнулся и распушил пятерней смоляную бороду, придававшую его лицу людоедское выражение.
— Вот, пожалуй, и всё о насекомых. Я отношусь к ним с куда большим уважением, чем, скажем, к гориллам. Особенно к осам. Правда, когда я улетал с Айпы, их там развелось слишком много, но…
— А откуда там взялся Патруль? Ты же не мог его вызвать, если «Хризантема» была уничтожена?
— И как тебе удалось вернуться назад?
— Где зоопарк?
— Зачем тахильды захватили Айпу?
И без того широкое лицо Звездного Волка расплылось в улыбке. Он наслаждался вниманием к своей персоне, и я невольно подумал, что тщеславие временами затмевает в нем все присущие ему добродетели.
— Не могу вам сказать, зачем тахильдам понадобилась Айпа. Когда я улетал на одном из их звездолетов, этот вопрос как раз обсуждался учеными мужами планеты, но пленные к тому времени еще не совсем пришли в себя и толком ничего сообщить не могли. Как только тахильды лишились ос, у них началась страшная депрессия. А зоопарк пришлось оставить айпинской детворе, за что мне и намылили шею в Управлении. — Звездный Волк шутливо потер свой мощный загривок. — Патруль встретил меня на границе Солнечной системы, и мне едва удалось объяснить, кто я такой и почему прилетел на чужом корабле.
Выбрав с подноса крупное вишнеяблоко, Звездный Волк впился в него зубами и, блаженствуя, откинулся на спинку кресла, предоставив нам переваривать услышанное.
Как всегда, кто-то верил ему безоговорочно, кто-то сомневался в достоверности деталей, а кто-то пытался сопоставить рассказанное с официальной версией замирения с тахильдами. Однако уличить рассказчика во лжи не пытался никто. Здесь собрались люди, хорошо знавшие Звездного Волка, которые понимали, что дыма без огня не бывает. Даже если дело было и не совсем так, как рассказал Рэд, то что-нибудь подобное все же имело место. Я слышал от него и не такое. Причем удивительно, но Рэд, сколько я его помню, никогда не искал приключений. Они сваливались на него сами и, мне кажется, удовольствия ему не доставляли, разве что когда он рассказывал о них своим друзьям.
Внезапно наш обмен мнениями был прерван недовольным выкриком:
— Позвольте, но ведь это сказки! Это же совершенно не научно!
В углу комнаты стоял сухощавый человек с невыразительными чертами лица. Уши его пылали, в руках он сжимал коробочку диктофона.
— Кто это? — недоуменно поднял брови мой сосед слева, одетый в желтый комбинезон пилота Приземелья.
— Не знаю, — пожал я плечами, — но уверен, что если бы Рэд так открыто не тешил свое тщеславие, ему бы и в голову не пришло выступать с опровержением.
Звездный Волк между тем радостно улыбнулся:
— Замечательно! Не перевелись еще Фомы неверующие! Без них просто невозможно достойно завершить рассказ!
Он фыркнул, и задремавший было на его коленях кот подпрыгнул и метнулся к дверям. Звездный Волк поднялся и пошел к длинным, во всю комнату, стеллажам, заваленным всякой всячиной.
— По-айпински вы вряд ли читаете, но все же я надеюсь, что это рассеет ваши сомнения. — И он протянул усомнившемуся небольшой диск, размером чуть меньше ладони. Все присутствующие сгрудились вокруг, заглядывая друг другу через плечо. Я тоже подобрался поближе к доказательству. Это была медаль, выполненная из блестящего белого металла. На одной стороне ее в кольце непонятных значков было крупное изображение осы, на другой — профиль Звездного Волка.
Когда я вылез из моря, Звездного Волка уже окружила толпа почитателей. Загорелые тела образовали плотное кольцо, отгородив от меня полотенце, сифон-холодильник с газированной водой и пеструю подстилку.
Лежать на голых камнях неприятно, но пробираться к Звездному Волку я не стал. Незачем привлекать внимание к моей скромной персоне, да и Рэд не любит, когда его прерывают.
— Знаю ли я, что такое эффект Бурова? — вопрошал между тем мой товарищ субтильную белокурую девушку, загоревшую настолько, что ее кожа стала значительно темнее волос. — Знаю, если вы подразумеваете историю с ожерельем. Еще бы мне ее не знать!
Звездный Волк разразился хохотом, от которого слушатели содрогнулись.
— А вот знаете ли вы, что если бы не я, никакого ожерелья, возможно, и не было бы? И неизвестно, что дарили бы женихи своим невестам в знак пламенной любви.
Тотчас раздались голоса, требующие разъяснений, и Звездный Волк начал рассказ.
— Вряд ли вы помните, при каких обстоятельствах Буров оказался на орбите Зейры, а дело было так. «Прима» шла к этой планете, чтобы высадить экспедицию, но когда Буров ушел в первый поиск, нас вызвали на Эксперимент. Исследования пространственно-временной постоянной, которыми занимались физики, показали, что надо срочно эвакуировать людей с этой планеты. Времени у нас не оставалось, и Гальцев, капитан «Примы», принял решение идти к Эксперименту, не дожидаясь возвращения Бурова. Чтобы Степану было не одиноко дожидаться «Викинга», который должен был пройти мимо Зейры через три недели, Гальцев предложил оставить на автоматическом маяке одного из команды. Был брошен клич, и первым добровольцем оказался я.
Честно говоря, Бурова я почти не знал, и двигали мной исключительно корыстные побуждения. Во-первых, капитаном на «Викинге» был мой старинный приятель, а во-вторых, мне страшно надоел Гальцев. Пользуясь тем, что «Незабудка» стоит на ремонте, он не упускал случая назвать меня экс-капитаном и пошутить по поводу моей незавидной участи. Иногда это у него получалось, но подобные шутки надоели мне еще в те времена, когда, собственноручно уничтожив «Хризантему», я вынужден был болтаться по чужим кораблям. Кроме того, у меня вообще аллергия на людей, хохочущих над собственными остротами.
Словом, когда Буров вернулся из поиска, он обнаружил на орбите лишь автоматический маяк и меня на нем. Конструкторы не предусмотрели на маяке жилых помещений, и потому я был рад Бурову. Он при виде меня тоже обрадовался, но, узнав, что «Прима» ушла на Эксперимент, помрачнел и, поразмыслив, во всеуслышание проклял пространственно-временную постоянную и всех, кто тратит время на ее поиски.
Каждый звездолетчик время от времени проклинает ее в душе, сколько раз мои собственные планы рушились из-за необходимости совершить внеочередной рейс на Эксперимент, но чтобы клясть ее вслух — это уж слишком! Я сделал Степану замечание, и, как потом выяснилось, напрасно, потому что вместо трех недель мы просидели на орбите Зейры два года. Сами понимаете, находиться столько времени на одном боте с человеком, которому сделал замечание, не очень приятно.
Виноваты во всем были эти ребята с Эксперимента. Они как-то неудачно проткнули пространство, и Зейра вместе с дюжиной других планет попала в пространственный кокон. Объяснить это явление довольно сложно, однако важно другое: пока образовавшийся кокон не рассосался, добраться до нас было нельзя.
Ну, если уж вас так интересует, что это за кокон, я попытаюсь объяснить. Поранили вы себе, например, руку, начинает она подживать, и на месте пореза появляется твердый рубец, этакое уплотнение ткани, которое черта с два проколешь или порежешь. Вот и там возникло подобное уплотнение пространства, а мы оказались внутри него.
Но тогда мы об этом не догадывались. Приемной аппаратуры межпланетного действия у нас не было, и мы не особенно удивились, когда в назначенный срок «Викинг» не пришел: ведь это экспедиционный корабль, а не рейсовый. Ожидая его со дня на день, мы обрабатывали результаты вылазки Бурова на Зейру, вели наблюдения с орбиты — в общем, были заняты делами.
Однако месяца через полтора, когда работы были завершены, мы всерьез приуныли. Жизни нашей ничто не угрожало, системы обеспечения функционировали нормально, и мы не сомневались, что рано или поздно корабль за нами пришлют, но заниматься до его появления было решительно нечем — десантные боты, как вы знаете, мало приспособлены для проведения досуга.
Чтобы как-то скоротать время, мы вылизали бот до зеркального блеска, проверили и отремонтировали все, что нуждалось и не нуждалось в проверке и ремонте, и стали придумывать себе развлечения. Писали стихи, рисовали, изготовили массу различных игр, начиная с современных, вроде финиш-фант, и кончая старинными шахматами и нардами. Даже в крестики-нолики пробовали играть, но все это нам быстро надоело, да и силы были слишком неравны. Взять хотя бы шахматы… — И тут Звездный Волк сделал небольшое отступление по поводу своего непревзойденного умения играть в шахматы. — Итак, мы изрядно надоели друг другу, а потом Степан вспомнил, что я когда-то сделал ему замечание, и отношения наши стали совсем скверными. Мы разошлись по каютам и начали придумывать, чем бы еще заняться.
Именно тогда Степану и пришла в голову мысль сделать своей жене ожерелье из зеленых камней, подобранных на Зейре. Собирая образцы минералов, он взял вместо положенных по инструкции одного-двух десятка два — для себя. Буров не представлял, что будет с ними делать, но удержаться не смог. Камни были действительно красивы и производили странное впечатление. Казалось, держишь в руках кусочек южного моря — что-то живое и теплое. Когда свет падал под определенным углом, внутри них будто пробегали темные волны. В зависимости от освещения менялся и их цвет — от сине-черного, фиолетового, до светло-салатного. Впрочем, вы, наверно, видели эти камни и сами заметили, как завораживающе они действуют.
Камешки, набранные Буровым, были небольшие, размером со сливу, не чета глыбе, выставленной в Музее минералогии. Сначала Степан принялся обрабатывать их вручную, но вскоре понял, что так ему придется лет десять трудиться над ожерельем, и, переборов себя, обратился ко мне с просьбой помочь ему сделать примитивный станочек. Средств в нашем распоряжении было мало, и станочек вышел и впрямь примитивный, но лучше такой, чем никакого.
Почти два года Буров работал над ожерельем. Грубо обточив камни на станке, он потом доводил их вручную, вырезал узор, соответствовавший, на его взгляд, рисунку, который угадывался в заготовке, шлифовал их. Работа была кропотливая, и я не раз поражался его терпению, тем более что занятие это казалось мне бессмысленным. На Земле, на любой обжитой планете или космической станции все это можно проделать за несколько часов, ну пусть дней.
Мнение свое я, естественно, держал при себе, на второй год заточения мы стали очень вежливы и внимательны друг к другу, в таких условиях иначе просто не выжить. Да. Так вот, когда «Олень» принял нас на борт, ожерелье было закончено, и Буров очень им гордился.
К тому времени мы изрядно соскучились по Земле, Степан чуть не вслух грезил о жене, а я — о «Незабудке». Словно кузнечики, прыгали мы с корабля на корабль, с одной планеты на другую, пока наконец я не узнал на Луне, что «Незабудка» уже вышла из дока и отправлена в рейс. Весть была тяжелая, и я отправился в Управление, чтобы выяснить свою дальнейшую судьбу. Степан поначалу хотел идти вместе со мной, за компанию, так сказать, но в последний момент раздумал и остался ждать пассажирский корабль на Землю.
Известие, поджидавшее его на планете, было во много раз хуже того, что сообщили мне о «Незабудке». Жена Степана заболела спунсом. Вы знаете, что это такое. Вера была в числе тех двадцати человек, которые заболели при обследовании старинных складов биологического и химического оружия, оставшихся от эпохи Разоружения…
Звездный Волк сделал паузу, посмотрел на мирное, залитое солнцем море, на далекие белые паруса, напоминавшие птиц.
— Да, редко бывают такие неудачные возвращения, — продолжал он, нахмурившись. — О несчастье, случившемся с Верой, Степан узнал в информатории Космопорта и, взяв гравилет, полетел в санаторий «Серебряный мыс», куда была помещена его жена.
Весь путь гравилет шел на предельной скорости, и все же дорога заняла часов пять. Конечно, Буров мог воспользоваться скоростным транспортом, но ему никого не хотелось видеть. Люди жили своей обычной жизнью, куда-то спешили, смеялись, делились новостями, спорили, но им не было дела до Веры, и потому Бурову не было дела до них. Он знал, что для спасения его жены и других больных делается все возможное и невозможное, понимал, что страдания двадцати человек не могут и не должны лечь тенью на всю планету, однако горечь и гнев помимо его воли росли, туманили мозг. Горечь от того, что миллиарды людей живут и будут жить как ни в чем не бывало, даже когда Веры не станет. Гнев на Совет Безопасности, не проследивший за тем, чтобы были приняты эффективные меры для охраны жизни и здоровья людей. Гнев на обезьяноподобных предков, которые так изгадили планету, что до сих пор археологическим командам безопасности хватает работы. Мало того, что АКБ ведут поиски на Земле и околоземных орбитах, — Вера рассказывала, что ее коллеги недавно трудились даже на Луне.
Но сильнее горечи и гнева в эти минуты и часы были ненависть и презрение, которые Буров испытывал к самому себе. Не его дело — судить предков и критиковать работу Совета Безопасности, в конце концов предки сохранили Землю, а в Совете сидят люди, и они могут ошибаться. Но как получилось, что он, мужчина, жив и здоров, а жена его умирает?
Вера была еще жива, болезнь удалось блокировать, замедлить ее течение, но даже неспециалисту было ясно, что это не решение вопроса. Стимуляция организма облучениями, вливаниями и еще целым комплексом мер, о которых Буров имел самое смутное представление, могла некоторое время поддерживать жизнь Веры, но как долго? И разве можно такое существование назвать жизнью?
Буров знал, что археологи-чистильщики и раньше умирали от спунса и что работа в АКБ считается едва ли не самой опасной на Земле, но не придавал этому значения. Он до сих пор не мог понять, нет, поверить, что на Земле человеку может что-то угрожать. И вот теперь он, десантник, жив и здоров, а его жена умирает…
Буров не видел ни веселого разлива зелени под гравилетом, ни волшебных зеркал озер, ни плавного парения птиц, уступавших ему дорогу. Он очнулся, только оставив позади белые купола Светогорска, когда до санатория осталось совсем немного. Очнулся и понял, что, как бы ни хотел он сейчас видеть Веру, являться в таком состоянии в санаторий нельзя.
Вдалеке показались коттеджи «Серебряного мыса», блеснула гладь гигантского озера, и Буров дал гравилету команду спускаться.
Он не успел переодеться в Космопорте и так и остался в мятом, стального цвета комбинезоне, резко выделявшемся на фоне молодой зелени. Насколько позволяла высокая, по колено, сочная трава, он широко шагал вперед, не разбирая дороги, и оставлял после себя борозду примятых стеблей, полегших под тяжелыми башмаками. Лугу не было конца, и медовые запахи становились все сильнее, смывали горечь, гнев и обиду на судьбу.
Он шел долго, и перед его глазами плыли яркие звездочки полевых цветов, белые пушистые облака и густо-синее небо. Потом он заплакал, и слезы закрыли от него мир, слышно было лишь сочное жужжание пчел над цветами…
Когда Буров подошел к зданиям санатория, в руках у него был ворох полевых цветов. Встречные, видя их, улыбались, но тут же гасили улыбки, пораженные несоответствием веселости цветов и жестким выражением лица мужчины…
Врач, следовавший за угрюмым десантником, не знал, что делать. Он не хотел допускать его к больной, ей могло повредить волнение встречи, но и задержать пришедшего не решался. Несколько раз он пытался остановить мрачного посетителя, но тот не обращал внимания на его робкие призывы. Так они и шли друг за другом по длинным безлюдным коридорам, и от цветов по серебристым, без единой пылинки стенам разбегались радужные блики.
Ожидая, когда больная проснется, Буров стоял, может, час, а может, больше. Он молча всматривался в ее лицо и не мог его узнать. Он был поражен, раздавлен видом лежащей перед ним женщины. Это была не его жена, не та веселая и бесстрашная Вера, которую он знал и любил и от смеха которой, казалось, и камни начинали улыбаться. Мир рухнул, от него осталось только призрачное чужое лицо на голубоватой ткани медицинского ложа-саркофага.
Вера открыла глаза и теперь смотрела на мужа ничего не выражающим взглядом.
Буров шагнул вперед, и букет, который он до этого инстинктивно прижимал к груди, яркими звездочками рассыпался по серебристому покрывалу.
Коснулось больной дыхание весны, проникшее в стерильные стены вместе с цветами, их яркая окраска разбудила ее сознание или голос близкого человека разогнал туман перед глазами — как бы то ни было, Вера узнала Бурова. И ее слабое, изможденное тело потянулось ему навстречу.
Великан склонился над Верой. Что-то сказал; она видела, как шевельнулись его губы. Протянул к ней руки, громадные, как на фресках Сикейроса, и из этих рук стали падать цветы. Они падали тихо и долго и, казалось, будут падать вечно. Но вот поток цветов кончился, лицо великана приблизилось, словно его увеличил экран визора, и Вера узнала своего мужа.
«Вернулся. Живой».
Она рванулась к нему.
Врач, неслышно подошедший к Бурову, с ужасом смотрел, как на стерильное покрывало в помещении, где даже воздух подвергается специальной обработке, падали цветы. На некоторых стебельках еще оставались прилипшие комочки земли. Глаза больной широко раскрылись, и она чуть заметно шевельнула головой. Врач сделал шаг вперед.
В комнате мягко загудело, по коридору зазвенели бархатистые колокольчики, пахнуло озоном. Глаза больной стали тускнеть, она сжалась и словно уменьшилась, начала растворяться под невесомым покрывалом.
Врач схватил Бурова за рукав комбинезона и потянул к двери. Десантник словно окаменел.
«Да что же вы, не понимаете?! Вы же убьете ее! Быстрее!» — шепотом прорычал врач.
Буров шагнул за ним, но остановился, что-то вспомнив. Он вытащил из нагрудного кармана ожерелье, склонился к жене, слегка приподнял ее голову и застегнул украшение на груди.
Потом они бежали по коридорам, в ушах стоял несмолкаемый звон колокольчиков, и крохотные иголочки впивались в тело.
«Быстрее! — шипел врач. — Быстрее! Облучатель включен!»
«Простите», — сказал Буров, когда за ними закрылась третья дверь и врач прислонился к ней спиной, вытирая пот со лба.
«Идиот! Нате вот, съешьте…» — И он протянул на ладони несколько желтых шариков.
Звездный Волк надолго замолчал, а слушатели беспокойно задвигались.
— Я немного отвлекся. Вас, конечно, интересует само ожерелье, — улыбнулся рассказчик, заметив недоуменные переглядывания слушателей. — Еще немного, и я до него доберусь. Но прежде хотелось бы сказать несколько слов об Андрее Владимировиче, лечащем враче Веры Буровой.
Человек он замечательный, но, как и у всякого человека, есть у него свои недостатки. Одним из них является преклонение перед порядками, установленными в медицинских учреждениях. В этом я убедился во время полуторачасовой беседы, когда пытался доказать ему, что Буров за два года пребывания на орбите Зейры едва не свихнулся от тоски по жене и теперь, не увидев ее, сам может запросто попасть в больницу. Мои доводы не подействовали на Андрея Владимировича, и только вид самого Степана, появившегося в санатории в разгар наших препирательств, поколебал его уверенность в универсальности предписаний о допуске посетителей к больным. Выглядел Буров скверно, и все же, если бы я предварительно не «обработал» Андрея Владимировича, тот вряд ли провел бы Степана к Вере.
Увидев Бурова, Андрей Владимирович поспешил ему навстречу, успев посоветовать мне немедленно вызвать в «Серебряный мыс» кого-нибудь из его друзей. Мне кажется справедливым делить с товарищами не только радость, но и горе, и потому я не замедлил воспользоваться советом врача. Сделать это было нетрудно, за два года мы со Степаном достаточно узнали о жизни друг друга. Позаботившись о том, чтобы Бурова, когда он выйдет от Веры, ждал целый отряд телохранителей, я решил заняться устройством своих дел. Ребята из Управления, которые оповестили меня о болезни Веры и подбросили на Землю, предупреждали, что дел у них здесь часа на четыре и если я не хочу возвращаться пассажирским, то должен торопиться. Судьба «Незабудки» еще не была решена, и мне, естественно, не хотелось терять время на рейсовом корабле. Кроме того, я считал, что мы со Степаном уже изрядно надоели друг другу и лучше мне не попадаться ему на глаза. «Серебряный мыс» я покинул в твердой уверенности, что никогда больше не увижу ни Андрея Владимировича, ни санаторий.
Вспомнил я об Андрее Владимировиче через три месяца, узнав, что жена Бурова не только жива, но и поправляется. Факт поразительный, особенно если учесть, что совсем недавно ее состояние было очень тяжелым, а остальные пострадавшие все еще находятся в закукленном состоянии. Еще больше я удивился, услышав байки о волшебном ожерелье, привезенном Буровым с Зейры. Все знают, что пилоты и техники, готовящие корабли к полетам, народ суеверный и чушь порой плетут несусветную, так что значения я этим сказкам не придал. Однако время до возвращения «Незабудки» у меня было, и я решил посетить «Серебряный мыс» и узнать, что там происходит на самом деле.
Андрей Владимирович, с которым я предварительно связался по фону, встретил меня в парке санатория и, предупредив, что времени у него мало, предложил приступить к изложению моего дела.
«Вам, без сомнения, известны легенды, появившиеся в связи с тем, что Вера Бурова начала поправляться, — начал я. — Причину этого усматривают в целительном действии, которое оказывает ожерелье, привезенное Степаном Буровым с Зейры».
Я сделал паузу, давая возможность собеседнику сказать, что он думает по этому поводу, но Андрей Владимирович молчал.
«На Зейру отправилась экспедиция Гальцева, и мне доподлинно известно, что вместе с прочим оборудованием на корабль доставлено несколько камнерезных агрегатов. Ребята хотят наделать ожерелий из зеленых камней Зейры».
Андрей Владимирович, высокий приятный мужчина, похожий на молодого Дон-Кихота, улыбнулся:
«Ну что ж, пусть делают, если досуг есть».
Я, честно говоря, ожидал другой реакции и несколько опешил.
«Да, но ведь работать над ожерельями они собираются не из любви к ювелирному делу, а чтобы помочь больным спунсом».
«Угу, — кивнул врач. — До меня доходили слухи о лечебном эффекте ожерелья Бурова».
«Ну и как вы считаете?..»
«Что же тут считать? Не вы первый об этом спрашиваете. Думаю, что сами по себе камни, из которых сделано ожерелье, никакими особыми свойствами не обладают, — во всяком случае, наличие таковых на доступном нам уровне приборами не обнаружено. А причин выздоровления, а лучше сказать, улучшения состояния Веры Буровой, может быть несколько. Прежде всего появление любимого человека, которого она очень ждала и за жизнь которого имела основания беспокоиться. Затем сам Буров мог каким-нибудь образом воздействовать на организм больной, случаются всякие экстрасенсорные влияния. Крайне редко, но случаются. Живет себе человек, ничем от других людей не отличается, а в критической ситуации… Сами знаете, бывает».
Я согласился, в критических ситуациях всякое бывает.
«Наконец, но это уже моя собственная гипотеза, вещи могут обладать некими неизвестными нам положительными свойствами, если создатель вложил в них душу. Ну, я не знаю, может, не душу, а любовь, сердце, талант, называйте как хотите», — поторопился добавить Андрей Владимирович, взглянув на меня.
«И если я прав, вряд ли изделия тех, кто улетел на Зейру, будут идентичны ожерелью Бурова. Ваши ребята, конечно, наладят массовое, автоматическое производство — засыпал камушки в агрегат и через двадцать минут получил готовый продукт. Но лечить эти ожерелья не будут. Их сделают без затраты сил создателей, в них не вложат частицу жизни, частицу души, и потому они будут всего лишь красивыми безделушками. Вы ведь сами говорили, что Буров работал над своим ожерельем два года…»
Мы шли по парку и неторопливо разговаривали, то есть говорил в основном Андрей Владимирович, а я слушал. Ветер разорвал и разогнал облака, и небо казалось драгоценным камнем, помещенным в причудливую оправу из еще не облетевшей листвы. Мы беседовали об ожерелье, о спунсе, о том, когда врачи думают приступить к лечению других пострадавших и есть ли надежда на успех. Андрей Владимирович охотно отвечал на мои вопросы, когда они возникали, но мне все время казалось, что он что-то недоговаривает. И тогда я применил недозволенный прием.
Тут Звездный Волк улыбнулся и подмигнул белокурой девушке.
— Вас как будто удивило, что я так пространно описывал путь Бурова к санаторию и его появление там? Но это не моя фантазия, все было именно так. Откуда я это знаю? А вот знаю. Вы ведь не спросили меня, чем я занимался в то время, как Буров точил свое ожерелье. А я делал вещь довольно интересную — психофазосовместитель. Для простоты я назвал его синтезатором образов. Вы о нем ничего не слышали, потому что Комиссия по изобретениям сочла целесообразным и этически возможным применять его лишь в очень редких случаях. Но тогда я еще только испытывал свое изобретение и ни о каких комиссиях не помышлял, потому, не задумываясь, и использовал его в санатории. Мне казалось, что если я смогу оказать Степану хоть какую-то помощь, то рассуждать о том, удобно или неудобно пользоваться прибором, будет просто бессмысленно.
Да и вообще полезность этого изобретения не вызывала у меня сомнения: прибор, способный читать мысли, для врачей и ветеринаров вещь незаменимая. Хотя, если быть точным, мысли читать при помощи синтезатора образов нельзя, потому что мыслим мы чаще всего не фразами, а образами. Вот эти-то образы, используя психофазосовместитель, и можно проецировать на мозг исследователя.
Прибор этот, размером не больше кулака, лежал у меня в кармане и во время разговора с Андреем Владимировичем. Мне ничего не стоило покрутить ручку и настроиться на его мозг, что я и сделал. Сначала я ничего не мог понять из тех отрывочных образов, что возникли перед моим внутренним взором, но потом кое-что стало проясняться.
Мы шли по парку и о чем-то разговаривали — это был первый, реальный план. На втором плане возникла большая комната, наполненная светло-серыми приборами. Я — то есть не я, а Андрей Владимирович стоял около дозирующей установки, ожидая, когда очередная партия препарата будет развешена и запакована. Словно чувствуя мое нетерпение, огоньки на приборной панели перестали мигать, секретный щиток сдвинулся, и готовые ампулы одна за другой заскользили по желобу.
Второй план смазался, а потом я увидел себя входящим в палату Веры Буровой. Крышка ложа-саркофага отъехала в сторону, в ладони у меня оказалась одна из ампул. Я прилепил ее на руку Вере чуть повыше локтя, проследил, чтобы лекарство всосалось под кожу, и снял пустую скорлупку. Перед глазами побежали ряды формул, и я очутился в операторской, смежной с палатой. Там я проверил показания приборов, готовность облучателя, работу самописца, фиксирующего малейшие колебания в состоянии больной, и подошел к стерилизатору, похожему на большой аквариум. Здесь все было в порядке и в проверке не нуждалось, но я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться изумительным цветом камней ожерелья, лежащего в желтоватом растворе.
«…Мне нравится легенда об ожерелье, но главным в ней, мне кажется, все-таки должен быть человек, а не холодные камушки. С какой бы далекой планеты они ни были привезены», — вернул меня в парковую аллею голос Андрея Владимировича.
Я согласно кивнул, мы подошли к выходу из парка, и, поскольку ничего больше Андрей Владимирович говорить не собирался, я поблагодарил его за содержательную беседу. На языке у меня вертелся вопрос: зачем врачу понадобилось сочинять сказку про ожерелье, место которому он отвел не на шее больной, а в стерилизаторе, — но я промолчал. В конце концов, я сам иногда люблю подбавить тумана для выразительности. — И, уставившись вдаль, Звездный Волк начал мерно поглаживать свою замечательную бороду.
— Да-а-а… — растерянно протянул длинный парень с черными и прямыми волосами до плеч. — Вот, значит, как на самом деле было… Я знал, что других чистильщиков вылечили сепаратином-14, но был уверен, что Буровой помогло именно ожерелье.
Остальные слушатели тоже смотрели на Звездного Волка с неодобрением, они были разочарованы.
— Значит, все привезенные с Зейры ожерелья — никому не нужные побрякушки? — спросила белокурая девушка, отодвигаясь от Звездного Волка.
— Ну почему же ненужные? Красивые ювелирные изделия, женщинам нравятся, мужчинам тоже — смотрят на них и глаз оторвать не могут. А положительные эмоции чем не лекарство? Впрочем, что это мы всё про ожерелья да про ожерелья? Давайте я вам лучше свой синтезатор образов продемонстрирую. Где-то здесь должен быть желтый портфель…
Портфель нашелся сразу, и все же, когда Рэд достал из него небольшую коробочку, похожую на фон связи, ни одного человека рядом с нами не осталось.
— Куда это они разбежались? — поднял на меня удивленные глаза Звездный Волк.
— Кому хочется, чтобы его мысли, пусть даже самые благородные и в виде образов, становились достоянием других? — спросил я, тоже испытывая великое желание куда-нибудь улизнуть.
— Но почему никто не захотел понять принципы работы прибора, если уж не воспользоваться им? Казалось бы, юношеская любознательность…
Я пожал плечами. Никогда не замечал за Рэдом припадков наивности.
— Хм… Значит, Комиссия правильно решила не давать хода моему изобретению.
— А ты сомневался?
— Сомневался. Но не настолько, чтобы утаить один из приборов для корыстных целей, — усмехнулся Рэд, заметив, что я с опаской поглядываю на маленькую коробочку в его руке. — Это обычный фон связи.
— Понятно, — сказал я с сомнением.
— Ну да, мне захотелось проверить выводы Комиссии и заодно разогнать почтенную публику.
— Зачем? — удивился я, зная, что мой друг любит потешить свое тщеславие.
— Затем, что я уже перегрелся и сейчас самое время пойти поплавать. Ведь мы сюда ради этого пришли? Кроме того, мне сегодняшняя публика не понравилась. Ну, идем?
Мы направились к пенной полосе прибоя.
— Они не понравились мне потому, что никто не спросил, по какой причине сепаратин начали давать именно Вере. Кстати, не сепаратин-14 — его тогда еще не было, — а сепаратин-11.
— Наверно, сразу не сообразили спросить.
— Молодежь должна соображать сразу. Это мне или тебе простительно… — недовольно проворчал Рэд.
На мой взгляд, к умудренным жизнью старцам нас причислять еще рано, но вместо того, чтобы спорить по этому поводу — а поспорить Рэд ой не дурак, — я спросил:
— Так почему же действие лекарства проверяли именно на Буровой?
— Ей неожиданно стало лучше. Лучше, чем всем остальным больным. Чтобы сломить болезнь, необходим был небольшой толчок.
— Значит, ожерелье все же подействовало?
Я так и не понял, то ли гул прибоя заглушил мой вопрос и Звездный Волк его не услышал, то ли он посчитал излишним ставить точку над «i» своим ответом. А может, толком и сам не знал, пора ли ее ставить.
— Ты никогда не удивлялся тому, что на Земле теперь почти нет лысых?
Я пожал плечами.
— Наверно, изобретено средство, предотвращающее облысение или восстанавливающее волосяной покров. Не думал над этим вопросом. И потом, почему же нет? Я видел…
— Увидеть лысого теперь можно крайне редко, а раньше их на Земле было великое множество. Ну, раз ты этим вопросом не интересовался, то о панцироносцах, наверно, не знаешь.
— Погоди, погоди, что-то знакомое…
Я попытался вспомнить, где мне приходилось слышать это название, но не смог. Непонятно, с чего это Звездный Волк заинтересовался лысыми, сам он, кажется, на недостаток волос никогда не жаловался, шевелюра у него дай Бог всякому.
— Ладно, не мучайся. Панцироносцы — это животные, похожие на земных муравьедов, только одетые в броню, они водятся на второй планете Фи-17. Сама-то планета ничем, кроме бесконечных пустынь, не примечательна, но панцироносцы заинтересовали ученых, а потом и широкую общественность. Из их жира впервые было получено эффективное средство, восстанавливающее рост волос. На планете поставили Базу, и в течение ряда лет ее сотрудники занимались добычей жира этих животных, одновременно работая над созданием препарата, способного его заменить. Раз в год на планету, названную каким-то шутником Нелысью, прилетал корабль, доставлял почту и забирал готовую продукцию. Со временем заменитель жира панцироносцев был найден, и планета опустела.
Рэд с беспокойством взглянул на Гастель и, кивнув на прозрачную стену с плывущими в глубине цветными фигурами, попросил:
— Не мог бы ты поставить что-нибудь более спокойное?
— Сейчас.
Стараясь не выказать своего удивления, я щелкнул переключателем, расположенным в подлокотнике кресла.
Оранжево-зеленая гамма стены изменилась на желто-голубую, скорость движения цветных фигур уменьшилась, формы их стали мягче.
— Спасибо.
Звездный Волк еще раз украдкой взглянул на Гастель, пошевелил мощными плечами и откинулся на спинку кресла.
— Я так подробно рассказываю про Нелысь потому, что примерно год назад меня вызвали в Управление и предложили слетать на эту планету. Оказывается, химики, изготовившие заменитель жира панцироносцев, поторопились. По прошествии времени выяснилось, что у некоторых людей, использовавших синтезированное средство, волосы опять выпали, тогда как препарат, изготовленный из натурального жира, рецидивов облысения не давал. Было решено продолжить исследования панцироносцев, и мне поручили привезти с Нелыси законсервированные запасы их жира, что были оставлены там за ненадобностью. Ты знаешь, Базы на покинутых планетах не демонтируют — нерационально.
Я кивнул.
— Сам понимаешь, я транспортник, извозчик, как нас называют, и маршрутов не выбираю — куда пошлют, туда и лечу, мне в общем-то все равно. Но это направление меня не порадовало: у каждого извозчика есть свои любимые грузы, трассы и районы. Еще меньше меня обрадовало известие о том, что на Нелыси сейчас живет и работает Отшельник. О панцироносцах ты не слышал, но об Отшельниках, по-моему, знать должен.
Я снова кивнул. Об Отшельниках — людях, по тем или иным причинам покинувшим Большой Мир, я, конечно, слышал. Тема эта неоднократно обсуждалась даже на Большом Совете, и хотя каждый раз возникали бурные споры, решение Совета оставалось неизменным: если человек стремится к одиночеству, не следует ему мешать. Вероятно, решение это было правильным, потому что большинство Отшельников рано или поздно возвращались к людям.
— Корнель Уоттер обосновался на Нелыси лет восемь назад, и у меня не было ни малейшего желания нарушать его одиночество. Я намекнул об этом в Управлении, но меня успокоили, сказав, что о предстоящем визите Отшельник предупрежден и возражений не имеет. Мне только необходимо взять для него кое-какие приборы и материалы. Если у меня есть желание, я могу ознакомиться со списком предметов, запрошенных К. Уоттером, если же такового не имеется, мне следует грузить «Незабудку» и отправляться на Нелысь.
Отшельники иногда сами прилетают за необходимой аппаратурой, и просьбы их обычно удовлетворяют, к тому же Бюро доставки уже запаковало все заказанное Уоттером в контейнеры и, значит, ничего особенного там быть не могло. Я переправил груз на «Незабудку» и стартовал на Нелысь.
Звездный Волк замолчал, уставившись в видеостену.
Я не узнавал своего друга. Начать хотя бы с того, что, долетев на обратном пути до Луны, он связался со мной, перед тем как лечь в пятичасовой карантин, и попросил встретить его на Земле. Уже это было ни на что не похоже — Рэд обожал неожиданности и норовил сваливаться на своих друзей и знакомых как снег на голову. К тому же встречающих и провожающих он терпеть не мог.
Внешне он, правда, почти не изменился, разве что с лица сошел загар и резче стали морщины, идущие от крыльев носа к углам рта, но было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке. Казалось, он напряжен и растерян одновременно, словно что-то, с чем он справиться не в силах, гложет его изнутри. Впрочем, я не припомню задачи или ситуации, с которой Звездный Волк не справился бы.
Одно то, что, встретившись со мной в Космопорте, он категорически отказался от каких бы то ни было мероприятий, заявив, что хочет посидеть в тихом месте и надеется получить от меня дельный совет, было событием из ряда вон выходящим. Посидеть в тихом местечке! И это предлагает он, который от таких мест всю жизнь шарахался, как гроссмейстер от компьютера, и любое самое тихое место превращал в шумное! Да еще хочет получить совет, ха-ха! Я был свидетелем тому, как он охотно дает советы другим, но не слышал, чтобы сам он пользовался когда-нибудь чужими.
Наконец, что за девушку привез с собой Звездный Волк? Ради нее он прервал рассказ и попросил заменить свою любимую «бодрящую» светозапись «успокаивающей», а это говорит о многом. Раньше он подобную светопись не выносил, утверждая, что она годится только для слабонервных. Но Рэд — Ромка Стамов, позднее Роман Эдуардович, а еще позднее Звездный Волк — никогда не любил слабонервных, уверяя, что нервы в наш век — привилегия художников и композиторов.
Девушка была симпатичная — слов нет, и неудивительно, что, встретив ее, Звездный Волк изменил своей привычке заводить романы исключительно на Земле. Более того, она была не просто симпатичной, а красивой, и эта красота почему-то меня тревожила. Впрочем, настоящая красота и должна поражать.
Я взглянул на Гастель, молчаливо сидящую в кресле в противоположном углу комнаты и задумчиво потягивающую через соломинку фруктовый коктейль. Казалось, она забыла о нас, целиком занятая своими мыслями.
— Итак, я аккуратно посадил корабль на приготовленную площадку и стал ждать Уоттера, — продолжал Звездный Волк. — Минут через тридцать из-за песчаных барханов выполз неуклюжий, похожий на гигантскую черепаху вездеход и начал неслышно подкрадываться к «Незабудке».
Корнель Уоттер оказался высоким человеком лет пятидесяти, с могучим подбородком и темными бархатными глазами. Крепко пожав мне руку, он осведомился о том, как проходил полет, и предложил отправиться прямо на Базу, отложив разгрузку «Незабудки» на завтра. Мне не хотелось задерживаться на Нелыси, но я согласился. Я подумал, что, вероятно, Уоттеру будет приятно посидеть и поболтать со мной — все же он восемь лет живого человека не видел.
Пока вездеход медленно полз по рыжим барханам, Уоттер сообщил, что запасы жира панцироносцев сохранились великолепно и можно хоть завтра начать их погрузку. Он расспросил меня о Земле, хотя, как выяснилось, обо всех важных событиях был великолепно осведомлен благодаря передачам Всеобщего Информатора. Бодро начавшаяся беседа стала постепенно угасать, словно у Уоттера кончился завод, и, когда вдалеке показалось здание Базы, он совсем замолчал.
База, как я и ожидал, оказалась стандартным модулем из пяти этажей, рассчитанным на тридцать человек, этакая двояковыпуклая линза, опирающаяся на обод, плавно переходящий в восемь опорных колонн. Уоттер загнал вездеход по опустившемуся пандусу в ангар на первом этаже и пригласил меня в кают-компанию. Он старательно играл роль гостеприимного хозяина, но у него это выходило из рук вон плохо.
Мы поднимались по лестнице в жилой этаж, когда Уоттер сказал: «Вероятно, кое-что на Базе покажется тебе странным, но ты не удивляйся».
Фраза была непонятная. Впрочем, иного я от Отшельника и не ожидал и хотел уже ответить, что меня вообще трудно чем-либо удивить, но в этот момент мы подошли к кают-компании. Уоттер распахнул передо мной дверь, из комнаты донесся смех.
Я шагнул вперед и очутился в шумной компании, состоящей из шести женщин и пяти мужчин.
При моем появлении смех стих, из-за длинного стола поднялся стройный мужчина с лицом юного бога и провозгласил: «Пожирателю пространства, Топтателю космических дорог и Асу скоростных перевозок, именуемому Звездным Волком, ура!»
Все поднялись со стульев и хором закричали «Ура!».
Я опешил, попятился и тут же услышал шепот Уоттера: «Я ведь предупреждал тебя!» — и увидел его лукавый глаз. Делать было нечего, и, шагнув вперед, я громко поприветствовал всех присутствующих, пожелав им интересной работы, счастливой жизни и приятного аппетита.
Уоттер выступил из-за моей спины: «Вот и отлично! Официальная часть закончилась, можно садиться за стол».
Усадив меня в торце стола, сам он так стремительно направился к противоположному, что я не успел ничего спросить и сказать.
Разговоры, прерванные нашим появлением, возобновились. Я хотел прислушаться к ним, но ближайшие соседи засыпали меня вопросами о Земле, о полете, они подкладывали мне свежий салат, выращенный в местной оранжерее, угощали фирменным соусом, который готовят только на Нелыси, подливали синтезированные здешним агрегатом питания соки.
Девушка, сидящая по правую руку от меня и назвавшаяся Стиной, щебетала о протозондах, которые я должен был привезти для продолжения и успешного завершения ее работы, а мужчина слева, отрекомендовавшийся Виктором Савиным, убеждал помочь ему развернуть запасные энергоблоки, сетуя на то, что все сотрудники Базы — чересчур занятые люди.
Звездный Волк вздохнул, взял со столика диктофон и принялся крутить его в руках.
— Я был настолько удивлен этой компанией, что сначала подумал, уж не ошибся ли ненароком планетой, но окружающие с определенностью говорили, что это Нелысь. Потом я подумал, что, возможно, ошибся временем, — пилоты Дальнего Космоса любят пошутить на этот счет, и порой их шутки сильно смахивают на правду. Но меня здесь ждали — значит, и со временем все было в порядке. Тогда я предположил, что раззявы из Управления просто забыли мне сообщить, что Отшельник расстался с одиночеством и исследования на Нелыси ведет экспедиционная группа. Версия не такая уж дикая, если учесть, что порядка в нашем Управлении не было с момента его основания.
Спрашивать у соседей, в какой экспедиции они работают, было неудобно, разговор их подтверждал мою гипотезу, а детали всегда со временем проясняются. Однако два обстоятельства все же меня смущали: первое, что Уоттер не познакомил меня с присутствующими, а второе, что окружающие люди были очень уж красивы. Мужчины как на подбор широкоплечие, с мужественными правильными лицами и перекатывающимися под одеждой мускулами, женщины — женственны, изящны и обаятельны. Все как одна.
— Ну, знаешь… — попытался я прервать Звездного Волка, но тот махнул рукой, прося не перебивать.
— Знаю. Ты хочешь сказать, что все это — в порядке вещей, а я говорю: нет. И я это сразу почувствовал, но объяснить не мог.
Я перехватил его взгляд, брошенный на Гастель, и не стал спорить.
— Словом, я кое-как поддерживал беседу, разглядывая сидящих вокруг стола и пытаясь понять, почему они кажутся мне какими-то знакомыми и похожими друг на друга. Обед кончился, а я так и не пришел ни к какому выводу. Уоттер, подойдя ко мне, поинтересовался, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, но видно было, что он спешит, и я не стал его задерживать. Глупо спрашивать, почему все здесь присутствующие напоминают мне кого-то и кажутся в чем-то похожими один на другого.
Соседка справа ушла, зато Виктор Савин вцепился в меня мертвой хваткой, и не оставалось ничего другого, как пойти помогать ему ставить запасные энергоблоки. Мы уже выходили из дверей кают-компании, когда к нам подошла девушка в ярко-алом сарафане и предложила показать мне Базу.
— Нет-нет, Раули, не отнимай у меня рабочие руки. Часа через два наш гость, конечно, воспользуется твоим любезным предложением, но не сейчас, — взмолился Виктор, и мы двинулись в энергоотсек.
Я откликнулся на его просьбу не только из-за естественного желания помочь, но и потому, что надеялся во время работы выяснить интересующие меня детали.
Возня с запасными энергоблоками заняла у нас не два, а пять часов — модель была устаревшая, и раньше мне с такой сталкиваться не приходилось. За это время я узнал, что на Базе работает две группы ученых: одна, которую курирует сам Уоттер, занимается исследованиями психодинамических процессов в мозге человека, вторая, под руководством Елизаветы Изгаровой, изучает проблему моделирования биологических структур. Обе темы были для меня все равно что китайская грамота, и я попросил Виктора рассказать о работе групп поподробнее. Но то ли сам он имел об этом смутное представление, то ли ему просто не хотелось говорить, но он посоветовал мне обращаться со всеми вопросами к самому Уоттеру или хотя бы к Раули, которая входит в его группу. Меня удивило, что на Нелыси занимаются такими специфическими вопросами, но обнародовать свое удивление я не успел.
Мы начали подсоединять новые блоки к существующей системе, и тут я обнаружил, что База не только полностью потребляет всю вырабатываемую энергию, но использует еще и солнечные накопители. То есть выходит, что двенадцать человек расходуют на свои исследования столько же энергии, сколько небольшой город на Земле. Это при самых скромных подсчетах. На вопрос, куда они девают такую прорву энергии, Виктор поморщился и буркнул, что энергоемкость экспериментов здесь никто не ограничивает, а он не уполномочен проверять работы Уоттера.
В общем, Виктор оказался не слишком разговорчивым собеседником, и о работах, ведущихся на Базе, я узнал мало. Хотя молчуном его тоже нельзя было назвать: он, например, сообщил, что родился в Северокурильске, работал на Скорпионе и что ему сорок лет, хотя на вид я бы больше тридцати не дал. Он охотно говорил обо всем, что не относилось к Базе, и это мне не понравилось. На мой взгляд, противоестественно, когда человек не любит говорить о своей работе. Значит, она ему или не по душе, или…
Звездный Волк выразительно помотал головой.
— Наконец запасные блоки были поставлены, и Виктор великодушно отпустил меня, сказав, что настройкой займется сам. Я тут же отправился к Раули и застал ее за какими-то записями, которые она при моем появлении отложила.
Девушка подтвердила свою готовность показать мне Базу, но я честно признался, что таких Баз видел не меньше сотни и сомневаюсь, чтобы эта могла меня заинтересовать. Мое нежелание осматривать Базу огорчило Раули, но она все же согласилась пойти со мной на пятый этаж в оранжерею и просто поболтать «за жизнь».
«Желание гостя — закон», — улыбнулась она, но улыбка вышла растерянная и жалкая.
Я тут же начал восхищаться ее красотой…
Я покосился на Гастель. Звездный Волк заметил это и, широко улыбнувшись, продолжал:
— Я тут же начал восхищаться ее красотой и спросил, почему население Базы состоит сплошь из одних красавиц и красавцев, ведь не может такое совпадение быть случайным. Раули потупила глаза и сказала, что слишком прямой комплимент сродни грубой лести. На вопрос, давно ли работает здесь экспедиция и какова цель проводимых ею исследований, она ответила, что Уоттер никогда не был Отшельником и прилетел сюда вместе со всеми. Слушая подобные нелепицы, я в другой ситуации, пожалуй, разозлился бы, но Раули была так мила, что мне пришлось сделать вид, будто я всему верю. Если человек лжет тебе в глаза, значит, у него есть на то серьезная причина, как сказали бы древнеиндийские мудрецы.
Чтобы установить эту причину, я решил не задавать вопросов «в лоб», а действовать исподволь. Помнится, в болотах Лигды, чтобы не утонуть, приходилось постоянно искать окольные пути, и они почти всегда оказывались короче прямых. Я начал расспрашивать Раули о людях, работающих в группе Уоттера, но не преуспел и в этом. Девушка с удовольствием рассказывала о их жизни на Земле и в космосе и так же старательно, как и Виктор, обходила молчанием все, что было связано с работой на Базе. В голову мне стали лезть самые зловещие предположения.
Когда пришло время ужинать, Раули вздохнула с явным облегчением. Мне не хотелось ее мучить, и все же я напомнил, что Уоттер забыл познакомить меня со своими сотрудниками.
«Я исправлю это упущение», — чуть помедлив, согласилась девушка и, как только мы спустились в кают-компанию, принялась знакомить меня с работниками Базы.
Все шло хорошо, пока очередной мужчина, разумеется красавец, не сказал, пожимая мне руку: «Томас Остин, биофизик». — «Автор проекта “Стайер”?»
Атлетически сложенный мужчина улыбнулся и кивнул.
И тут я пожалел, что к поясу у меня не пристегнут хотя бы плохонький бластер. Не то чтобы я собирался стрелять, а так, на всякий случай, для душевного спокойствия. Что ты на меня, как на больного, смотришь?
Звездный Волк пригладил широкой ладонью свою угольно-черную бороду.
— Да, я не люблю оружия и стараюсь им не пользоваться, но если тебя окружает банда невесть откуда взявшихся оборотней, выдающих себя за людей, поневоле начнешь нервничать. Я кивнул атлету и продолжал знакомиться с остальными обитателями Базы, но теперь меня не покидало чувство, что у окружающих в любой момент могут вырасти клыки и когти. Ты, кстати, слышал что-нибудь о гибели звездолета «Ферельяж Тис»?
Я отрицательно покачал головой.
— Напомни при случае, расскажу, любопытная история. Так вот, дело в том, что атлет, назвавшийся Томасом Остином, вовсе им не был. Того я встречал лет пять назад, это был щуплый мужчина невысокого роста, с оттопыренными ушами и длинным унылым лицом. Самозваный Томас не вспомнил меня, да и вспомнить не мог, в то время как настоящий Томас узнал бы обязательно. Несколько недель мы жили с ним вдвоем в одном корабле, когда я вез его на Оберон, где шла работа над проектом «Стайер».
У меня было тревожно на душе, но я старался не подавать вида. За ужином ничего особенного не произошло, а после ужина Раули, которой, оказывается, еще не наскучило мое общество, пригласила меня полюбоваться закатом Фи-17, которую на Нелыси по привычке называли солнцем. Светило, садящееся в золотые пески, — зрелище красивое, но на меня оно в тот раз произвело тягостное впечатление.
Весь следующий день я был занят разгрузкой «Незабудки» и доставкой контейнеров на Базу. В помощь мне откомандировали Виктора, и помощник этот сильно беспокоил и раздражал меня. Я хотел заглянуть в контейнеры, привезенные с Земли, надеясь найти в них разгадку всего странного, что я видел на Нелыси, но при нем сделать это не посмел. Я лишь мысленно обругал себя за то, что не ознакомился со списком предметов, запрошенных Уоттером, на Земле. Я хотел передать в Управление запрос и предупреждение о Базе на Нелыси, но и это при Викторе сделать было невозможно. Вероятно, не топчись он постоянно за моей спиной, мысль о запросе мне бы и в голову не пришла — слишком много времени пройдет, прежде чем будет ответ. С предупреждением, в общем, тоже не лучше — о чем предупреждать-то? Словом, присутствие Виктора настолько вывело меня из равновесия, что перед возвращением на Базу я даже хотел запереть корабль личным кодом, чего ни разу в жизни не делал.
В тот же день на Базе был устроен вечер отдыха, и, глядя на божественно прекрасные пары, медленно кружащиеся под сводами старинного замка, в который благодаря мираж-регуляторам превратились стены кают-компании, я почувствовал угрызения совести. Обыкновенных людей я подозревал невесть в чем лишь на том основании, что они красивы. Мне хотелось верить в то, что не только гений, но и красота несовместна со злодейством, однако стоило взглянуть на самозваного Томаса Остина, как во мне снова пробуждались сомнения. Впрочем, враждебности со стороны обитателей Базы я не чувствовал, и это успокаивало. Скорей всего, я стал жертвой какого-то недоразумения, которое разъяснится в ближайшее время.
Третий день ушел на загрузку «Незабудки», и я до такой степени утомился, что даже думать забыл о чудесах и оборотнях Нелыси. Виктор показал себя великолепно, и если бы не так и бьющая в глаза его красота и мужественность, я с удовольствием назвал бы этого парня своим другом.
Погрузка прошла успешно, и поздно вечером я мог бы стартовать к Земле, но меня удерживало обещание дать Виктору энергоблоки новой конструкции, которые имелись на «Незабудке». Кроме того, негоже было улетать тайком, не узнав, что за странная компания здесь собралась и чем занимается.
Все уже поужинали и разошлись спать, когда мы с Виктором вернулись на Базу. Я валился с ног от усталости, но перед тем как заснуть, продиктовал на фон связи просьбу, которую Раули должна услышать сразу, как проснется: я хочу встретить восход солнца вместе с ней. Еще в первый день моего пребывания на Нелыси, когда мы смотрели на тонущее в песках солнце, Раули сказала, что восход здесь замечательный, еще лучше заката.
Восход действительно оказался великолепным. Казалось, солнечные лучи начали пробиваться сквозь песок задолго до того, как появилось само светило, но как только первый восторг от этого зрелища утих, я опять приступил к Раули с вопросами. На этот раз она не стала вывертываться и лгать, прямо заявив, что все, что меня интересует, я могу узнать лично у Уоттера, который желает поговорить со мной сегодня после завтрака. Я обрадовался. Вопросов было много, и у меня сложилось впечатление, что лже-Отшельник избегает встречи со мной: когда я свободен, он неизменно занят.
После завтрака Уоттер подошел ко мне и, взяв под руку, предложил пойти побеседовать. Мы спустились на третий этаж и, пройдя по кольцевому коридору, остановились перед дверями лаборатории.
Множество ширм перегораживало большой зал, так что догадаться, над чем здесь работают, было трудно. Но я и не особенно старался: раз Уоттер хочет со мной говорить — значит, он сам объяснит, что к чему.
«Не думай, что эти ширмы поставлены специально для того, чтобы что-нибудь от тебя скрыть. — Уоттер указал на стул, стоящий у одной из перегородок, и, закинув руки за спину, качнулся на носках. — Напротив, мне хочется, чтобы ты имел возможно более полную информацию обо всем, что тебя заинтересовало на Базе».
Он посмотрел на меня, видимо ожидая моей реплики, но я молчал.
«Насколько я понимаю, сегодня, самое позднее завтра, ты намерен покинуть нас, и тебе интересно было бы знать, откуда на Базе взялось столько людей и что им здесь нужно, так?»
«Так», — подтвердил я.
Уоттер пробежался по крохотному помещению, образованному ширмами, и остановился напротив меня:
«Что же ты тогда молчишь? Замучил всех расспросами, а сейчас словно воды в рот набрал?»
«А зачем спрашивать? Ты ведь знаешь, что меня интересует. Или без наводящих вопросов рассказывать не можешь?»
Уоттер неожиданно улыбнулся:
«Не хочешь, значит, вопросы задавать? Ну ладно, придется так все рассказывать, хотя я и не готовился к лекции. Но позволь тогда прежде спросить, как тебе понравились люди на Базе?»
Улыбался он хорошо, и мне стало неудобно за свои подозрения. Время кровавых злодеяний и пиратских шаек миновало, и изображать из себя сыщика по меньшей мере глупо.
«Если бы сотрудники Базы не были так удивительно красивы, я бы сказал, что они мне нравятся. Мне не нравятся тайны. Кроме того, я знал Томаса Остина. Местный экземпляр, конечно, симпатичнее, но я предпочитаю иметь дело с оригиналом».
«Ах вот оно что… — Уоттер немного помолчал. — Но если дубликат от оригинала ничем, кроме оболочки, не отличается, чем он хуже?»
Я вздрогнул.
«А откуда взялась оболочка, да еще такая шикарная?»
Я знал, что при полной амнезии применяется метод наложения чужой памяти, но случаи использования энцефалон-матриц крайне редки.
Дальше можно не пересказывать — Уоттер записал наш разговор.
Звездный Волк, в продолжение всего рассказа вертевший в руках диктофон, включил его:
«— Оболочку сделали.
— Одну?
— Одиннадцать.
— Значит, все люди, работающие на Базе, вовсе не люди?
— Разве Раули не человек? Или Виктор? Ну ладно, не будем ходить вокруг да около. Метод наложения энцефалон-матриц был разработан более тридцати лет назад…
— Но применяется очень редко. Вопрос о целесообразности двойников обсуждался уже на всех уровнях и…
— Да. Именно поэтому я заканчиваю свои исследования на Нелыси, а не на Земле.
— Но кому нужны двойники, дубликаты живых людей?
— А неживых? И кроме того, ведь это люди. А люди нужны людям. Да и самим себе тоже. Зачем женщины рожают детей?
— Хорошо, но зачем тебе, именно тебе нужны двойники?
— Сначала мне нужен был лишь один двойник — копия моей жены. Она, я имею в виду оригинал, полюбила другого, но жить без нее я не мог.
— И… ты сделал дубликат?
— Да, она работала в моей лаборатории, и достать матрицы ее мозга не составляло труда. В архиве имелись матрицы всех сотрудников.
— Но надо же было внести в них какие-то изменения, а на современном уровне науки, я слышал…
— Матрицы были сделаны до того, как Мирабель ушла от меня.
— А остальные сотрудники Базы?
— Тоскливо жить одному. И даже вдвоем. Кроме того, один положительный результат — это еще не результат, а я хотел продолжать работу, и мне были нужны помощники.
— Понятно. Ты создал еще десять человек. Но неужели люди соглашались, чтобы ты использовал их матрицы?
— В основном да… Все необходимое я обговорил и приготовил еще до постановки первого эксперимента, и, давая согласие, мои друзья ничем не рисковали.
— Ладно, оставим в покое матрицы. Но как тебе удалось достать столько оболочек, откуда?
— Я же говорил — сделали. Елизавета Изгарова, не та, которую ты видел на Базе, а другая, оригинал, работающий на Земле в Институте биомоделирования, — моя сестра.
— Ну и что?
— Она один из лучших конструкторов биологических структур.
— Я плохо разбираюсь в биомоделировании и…
— Великолепное признание. Но в этом вообще мало кто разбирается. Так вот, моя сестра закончила работы профессора Мурасаки и в состоянии смоделировать любое животное и даже, грубо говоря, вырастить человека в пробирке. Ну, естественно, не она одна, а институт, которым она руководит.
— Может вырастить гомункула?
— Вот именно. Нужно только задать параметры, а еще лучше — подыскать модель…»
Звездный Волк выключил диктофон.
— Уоттер с сестрой еще в детстве мечтали о создании двойников, их мать погибла, когда они были совсем малышами. Ты понимаешь? Они хотели, чтобы на Земле не было сирот. Ведь сделать энцефалон-матрицы не так уж сложно.
— Это бессмертие?
Звездный Волк кивнул:
— И бессмертие тоже.
— Значит, на Земле об этом еще никто ничего не знает?
— Знают несколько человек из института Изгаровой. Именно поэтому я и хотел с тобой посоветоваться. Изгарова уже докладывала в Совете о своих работах, но про эксперимент, проводимый Уоттером, здесь пока неизвестно.
— Он хотел, чтобы ты доложил Совету о результатах его исследований?
— Да. Он собирался сделать это сам, но раздумал. Вместо него на Землю прилетела Гастель. Раули Гастель.
Гастель слегка кивнула, подтверждая все сказанное Звездным Волком.
— Так что ты можешь посоветовать?
— Разве вы еще не решили, что делать?
Звездный Волк пробормотал что-то нечленораздельное и распушил свою замечательную бороду.
— Я-то решил, но мнение человека незаинтересованного… Да, кстати, вот кто послужил прообразом двойников.
Он протянул мне кассету.
Я вставил ее в приемник, расположенный под креслом.
Видеостена на мгновение погасла, потом в глубине ее возникла скульптура.
— «Аполлон из Помпеи», — пояснил Звездный Волк.
«Аполлона из Помпеи» сменила следующая скульптура.
— «Дискобол» — скульптор Мирон, «Дорифор» — скульптор Поликлет, «Юноша из Марафона» — скульптор неизвестен, так называемая статуя Германика, — комментировал Звездный Волк смену скульптур в глубине прозрачной стены. — «Нимфа» Клодиона, середина восемнадцатого века, «Нимфа» Лоренцо Бартолини, тот же век, «Три грации» Антонио Кановы.
Изображения в стене погасли.
— А…
— Тебя интересует, кто послужил моим прототипом? — спросила Гастель, поднимаясь со своего кресла. — Я сделана по оригиналу. Ее, то есть меня первую, звали Мирабель. Разойдясь с Уоттером, она вышла замуж за Аланэ, и с нее он лепил центральную фигуру в композиции «Река».
Это действительно была она! Я знал и любил эту скульптуру! Ну как же я не догадался сразу? Значит, она была женой Уоттера…
— А Уоттер?
— Надеюсь, он понял свою ошибку и не будет делать второго двойника Мирабель, — тихо сказала Гастель и отвернулась.
Звездный Волк обнял ее за плечи и привлек к себе.
— Так какой же совет ты мне дашь? Они ведь люди. — Он глазами указал на Гастель.
— Совет? — Я не мог скрыть удивления. — По-моему, ты ждешь не совета, а поздравлений. И я тебя поздравляю. С Нелыси ты привез кое-что получше жира панцироносцев. Гастель, до знакомства с тобой он не был склонен к сомнениям и колебаниям!
— Из мальчика он превращается в мужа, — улыбнулась Гастель и посмотрела на Звездного Волка снизу вверх.
— Жаль, я любил его уверенного и убежденного в своей правоте.
— Я тоже. Но если нас очень утомят его рефлексии, мы отправимся на Нелысь. К тому времени у «Умирающего галла» уже успеет отрасти борода.
Я с недоумением посмотрел на Звездного Волка.
— Понимаешь, я не мог отказать Уоттеру. Он так убедительно доказывал, что хорошего человека должно быть много, — виновато усмехнулся Рэд. — Но в матрицах мозга борода не фиксируется, а без бороды это буду уже не я, а совсем другой человек.
Рубин.
Стихи Бернарта де Вентадорна (1150–1180).
Стихи Арнаута де Марейля (конец XII века).
Стихи Бернарта де Вентадорна.