Над ухом невыносимо назойливо жужжала муха. Я тщетно пытался изловить эту несносную тварь, но муха упорно лезла мне в нос, рот, уши. Я перевернулся на другой бок, потом еще раз. Бесполезно. Жужжание не прекращалось.

Я не выдержал, открыл глаза и увидел на белом одеяле отвратительную жирную черную муху. Я тщательно прицелился, прихлопнул ее, затем пошел мыть руки, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Потом поплелся в кухню, вскипятил воду и стал искать бумажные фильтры для кофе. Вскоре передо мной дымился ароматный напиток. Сегодня одиннадцатое августа 1983 года, день моего рождения.

Солнце стояло почти в зените и весело подмигивало мне. Я выпил кофе, выплюнул гущу в кухонную раковину и попытался вспомнить все, происшедшее со мной прошлой ночью. Вспомнил, что раскошелился на бутылку «Шивас», чтобы сделать достойную прелюдию к торжественному дню. Это был неоспоримый факт: пустая бутылка уныло стояла на столе.

Вспомнил, что в какой-то момент решил выйти на улицу, чтобы поискать себе компанию. Судьба послала старика пенсионера, живущего со своей таксой этажом выше. Время от времени я перекидывался с ним в картишки. Он встретился мне на лестничной площадке, когда выводил погулять собачку.

— Добрый вечер, господин Майер-Дитрих. Как насчет того, чтобы провести часок в мужской компании и немного расслабиться?

Он не возражал, и мы договорились встретиться позже.

— Берегите собачку, чтобы ей ненароком не отдавили лапку, — крикнул я вдогонку, но он этого, по-видимому, уже не слышал.

Когда я опрокинул первый стакан виски, по телевизору шел боевик — на экране грудой лежали трупы. Потом позвонил Майер-Дитрих и приковылял ко мне. Он не раз говорил, что потерял ногу на русском фронте и за это им благодарен, — такой у него был черный юмор.

Вечер прошел без сюрпризов. Мы говорили о машинах, которых у нас не было, и о женщинах, с которыми не переспали. Ну, ему-то сам Бог велел держаться подальше от женщин. Потом мы спустились в погребок и — конфисковали у хозяина овощной лавки пару бутылок «Мариакрона». Дальнейшее я помню смутно, но вскоре мы оба вырубились и разбрелись по своим квартирам.

Я прихлебывал кофе, тупо уставившись на пустую бутылку. И это называется день рождения! «Да, — подумал я, — все же было бы неплохо, если б кто-нибудь сейчас завалился сюда с подарком и праздничным пирогом». Но кто б это мог быть, мне в голову не приходило. Майер-Дитрих исключался: после вчерашнего выпивона он был способен только на глубокий сон, если вообще остался жив. Кроме того, он не умел печь пирогов и мог бы принести разве что початую бутылку «Мариакрона», запамятовав при этом, что раскупорили мы ее вместе прошлым вечером.

Я достал из холодильника открытую банку селедочного салата и мрачно поковырял в ней. Кусочки рыбы отливали на солнце голубовато-серым металлическим блеском. Половина плавника торчала между двумя кусочками огурца.

Я швырнул банку в мусорное ведро, открыл бутылку пива и зажег сигарету. Засвистел вскипевший чайник, и этот свист окончательно расколол мой мозг на две половины.

Потом зазвонил телефон. Я подполз к аппарату и снял трубку.

— Это ты, Хайнци? — прошуршало в трубке.

Вообще-то, меня зовут не Хайнци, и я очень бы не хотел носить это имя, однако ответил радостным утвердительным «да».

— Хайнци, дорогой Хайнци, я безумно рада слышать твой голос. Вчера весь вечер пыталась дозвониться, но тебя не было дома. Ты знаешь, что случилось?

Я не знал.

— Я была у врача, и знаешь, что он сказал? Угадай, что он сказал, Хайнци?

Я смог только повторить свое ободряющее «да». Она продолжала:

— Он сказал, что у меня будет ребенок.

Я испугался, что женщина выскочит из трубки и бросится мне на шею.

— Ребенок, Хайнци! Ты понимаешь?! Наконец-то у нас все получилось, а ведь мы почти потеряли надежду. Хайнци, я так счастлива! Вот видишь, я оказалась права! Надо только очень сильно захотеть!

Я вяло подумал, как бы предупредить этого беднягу Хайнци о привалившем ему счастье.

— Хайнци, милый, скажи же что-нибудь. Пожалуйста!

— Алло, вас приветствует сеть закусочных Макдоналдс, отдел фишбургеров и яблочных пирожков. Добрый день!

— Что?! Это не Хайнци? Извините, не туда попала!

Разговор прекратился, но в ушах еще стоял треск ее болтовни. Я сделал усилие над собой, чтобы наконец полностью проснуться, и встал под душ. Телефон звонил еще дважды. Хайнци явно дал ей фальшивый номер.

Побрившись и одевшись, я допил пиво и вышел из квартиры.

В почтовом ящике лежали рекламные листовки, настойчиво призывавшие приобрести свиные отбивные, купальники или зубную пасту, а также проспект одного заведения ритуальных услуг. Больше ничего.

Я нацарапал на похоронном проспекте «Доброе утро» и сунул его в почтовый ящик Майера-Дитриха. Входная дверь распахнулась, и в коридор ввалился торговец овощной лавки, увешанный бананами. Он пробормотал что-то невнятное и быстро исчез в своей квартире.

Я зажег сигарету и вышел из дома на раскаленный и вязкий от жары асфальт. Мой зеленый «Опель-кадет» стоял через несколько домов в том месте, где парковка была запрещена. Под дворниками белела штрафная квитанция. В городе стояла адская жара. Автомобиль раскалился. Обжигая пальцы, я открыл дверцу. В машине было душно и воняло, как в сауне, в которой оставили грязные носки.

Я тронулся, наслаждаясь дуновением встречного ветерка. Было одиннадцать часов. Улицы опустели, весь служивый люд корпел в своих конторах, а праздный — нежился у бассейнов. По тротуару тащились лишь несколько домохозяек с пакетами, набитыми покупками. Я с трудом втиснул свой «Кадет» между машинами в двух кварталах от офиса.

Мой офис расположен на окраине старинной части Франкфурта, хорошо охраняемой несколькими тысячами американцев, которые после войны понастроили здесь свои унылые коробки. На километры протянулась полоса зеленых и желтых домов, когда-то огражденных колючей проволокой, лишь местами чередующихся с курятниками и всевозможными складами.

Напротив офиса есть небольшая булочная. Я зашел туда, чтобы купить что-нибудь к завтраку.

За прилавком стояла толстуха — дочь хозяина, наглядная реклама изделий из теста, которые продавал ее отец. На ней было платье свободного покроя, сквозь которое просвечивали бежевые бретельки бюстгальтера, впивающиеся в ее розовые плечи. Я терпеливо подождал, пока одна пожилая дама наконец-то сделает заказ не менее чем для сотни своих престарелых товарок, и галантно спросил у толстухи:

— А что у вас есть в смысле тортика, любезная? — Все-таки сегодня мой день рождения.

— Есть «Захер», «Шварцвальдский», «Ромовый», «Принц-регент», «Сливочный», — бодро отрапортовала толстуха и, наклонившись ко мне, прошептала: — Ромовый торт папа сегодня, к сожалению, изговнял.

Я выбрал два куска «Захера», взял с полки пачку кофе, заплатил, загадочно подмигнув девице, перешел дорогу и направился к дому № 73.

Мой офис находится на третьем этаже бетонной глыбы средней величины и светло-коричневого цвета. Здесь я тоже заглянул в почтовый ящик, но тот был пуст. В холле и на лестнице стоял запах дезинфекции. Из кабинета стоматолога на втором этаже доносились стоны и жужжание бормашины. Я захлопнул почтовый ящик, поднялся по лестнице и вставил ключ в замочную скважину. На двери красовалась табличка:

Частным детективом я стал три года тому назад. Согласитесь, занятие не для турка, живущего в Германии.

Мои родители Тарик Каянкая и Улькю Каянкая родились в Анкаре. Мать умерла во время родов в 1957 году, а я ухитрился появиться на свет. Ей было тогда 28 лет. Отец, слесарь по профессии, решил спустя год поискать счастья в Германии. Вторая мировая война и полудиктаторский режим в стране погубили всю его семью. Родственники моей матери ненавидели отца. Почему — так и осталось для меня загадкой. Пришлось ему взять меня с собой, так как оставить меня было абсолютно не на кого.

Отец поселился во Франкфурте и три года проработал мусорщиком, пока его не сбил почтовый автомобиль. Меня определили в приют, откуда я, к моему великому счастью, попал в немецкую семью, которая и усыновила меня. Я получил германское гражданство. У супругов Хольцхаймов был еще один усыновленный ребенок, пятилетний мальчик, мой так называемый братец Фриц. Он был на год старше меня. Макс Хольцхайм работал учителем математики и физкультуры в начальной школе, Аннелизе Хольцхайм три дня в неделю трудилась в детском саду. Они усыновляли детей по убеждению.

Таким образом, я воспитывался в сугубо немецкой атмосфере и лишь спустя много лет стал интересоваться своими кровными родителями. Когда мне исполнилось семнадцать, я впервые побывал в Турции, но ничего сверх того, что было записано в документах, полученных из детского дома, не смог узнать о своей семье.

Я окончил школу с удовлетворительными оценками в аттестате, продолжил обучение, потом бросил, занимался чем придется, а три года тому назад подал заявку на получение лицензии частного детектива. К моему большому удивлению, лицензию я получил. Иногда эта работа даже доставляет мне удовольствие.

Купленный торт я поставил в холодильник, в котором пахло прогорклой томатной пастой. Подняв жалюзи, я открыл окно и некоторое время глазел на прохожих, провожая взглядом хорошо одетых и ухоженных женщин. С улицы меня обдало зноем, зато в помещении стало светлее. Включив чайник, я снова облокотился на подоконник. Улица почему-то опустела. «С днем рождения!» — сказал я себе и сплюнул, стараясь попасть в домашнюю туфлю, валявшуюся на балконе этажом ниже. Некоторое время я тупо смотрел на эти шлепанцы, как вдруг пронзительно засвистел чайник. Я залил кофе кипятком, соскреб с тарелки остатки вчерашнего спагетти, вынул торт из холодильника, сменил обсиженную мухами липучку, зажег ароматизированную свечу и уселся наконец за письменный стол. Залетевшая в комнату оса жужжала и кружила мелкими кругами над плитой. Я схватил газету, собираясь разделаться с назойливой тварью. В дверь позвонили.

— Открыто, — прорычал я, успев прихлопнуть осу.

Дверь медленно отворилась, и в комнату вплыло существо в черном, окидывая беспокойным взором меня и пространство вокруг.

— Доброе утро, — пробормотал я.

Посетительницей оказалась женщина-турчанка небольшого роста, в траурной накидке, с массивными золотыми серьгами в ушах. Волосы были заплетены в строгую косу, а под глазами явственно проступали темные круги.

Я отшвырнул газету в сторону и уже более приветливым тоном сказал:

— Доброе утро.

Наступила пауза.

— Не хотите ли присесть?

Она безмолвно продолжала стоять, обводя глазами комнату.

— Мм-м, — помедлил я, — вы по личному делу или требуется помощь частного детектива?

Она пробормотала что-то по-турецки. Но даже если бы посетительница говорила громко и четко, я не понял бы ни единого слова. Пришлось объяснить ей, что хотя я ее соотечественник, но в силу ряда обстоятельств не говорю и не понимаю по-турецки. Она переменилась в лице, прошептала: «До свидания» — и попятилась к двери.

— Подождите же, — остановил я ее. — Мы сможем как-то объясниться, не так ли? Присаживайтесь и спокойно расскажите все по порядку. Что привело вас ко мне? Договорились?

Серьги подозрительно колыхнулись.

— Я как раз только что заварил кофе… Не хотите ли кофе с тортом? Почему бы нам не выпить по чашечке, а?

Я почувствовал, что мое терпение на пределе. Наконец она открыла рот и прошептала:

— Хорошо.

— Устраивайтесь поудобнее. Я сейчас принесу вторую тарелку.

Над моим офисом располагается весьма сомнительное заведение — какая-то кредитная контора с подозрительным источником доходов. Кассир этой лавочки, смурной тип с лысиной, иногда спускается вниз поболтать со случайным собеседником. Чаще всего я видел его с бутылочкой вишневки за пазухой.

Размышляя о возможной причине визита моей турецкой молчуньи, я поднялся этажом выше и постучал в дверь, на которой висела табличка:

Дверь скрипнула, пропуская меня в приемную. За письменным столом сидел кассир и лениво листал футбольное обозрение.

— Что случилось, Мустафа?

— Мне нужны тарелка и вилка. Найдется в твоей конторе что-то в этом роде?

— А что там у тебя вкусненького? Кебаб, наверное?

— Хм… возможно, — уклончиво ответил я.

— Ну что ж, посмотрим, что тут есть.

Он пыхтя выполз из своего кресла, прошлепал к двери и исчез в соседней комнате. От него пахнуло чем-то приторно-сладким. Я обошел письменный стол и выдвинул верхний ящик. Из его глубин выкатилась полупустая бутылка ликера. Когда я отвинчивал пробку, чтобы отхлебнуть из нее сладкого пойла, в соседней комнате раздалось громкое звяканье. Вскоре, ругаясь и сердито сопя, появился и сам кассир с тарелкой и вилкой в руках.

— Вот тебе твоя сервировка, Мустафа.

Увидев в моих руках бутылку, он недовольно поморщился.

— Не забывай, что ты находишься в цивилизованной стране, где не принято шарить по чужим столам!

Я поставил бутылку на стол.

— Ну и козел же ты! Недаром жена твоя на тебя жаловалась. Знай, что все дело в твоем пьянстве.

Он тупо уставился на меня.

— Ладно, не принимай все всерьез. Я тоже не подарок, — утешил я его, взял тарелку с вилкой и вышел из конторы.

Моя турецкая визитерша сидела на гостевом стуле и грызла сигарету. Когда я вошел, она в испуге вздрогнула.

— Извините, что задержался. Не желаете снять накидку? Сегодня так жарко.

Она промолчала.

Я разделил торт и кофе на две порции и сел за стол напротив нее.

— Ну что ж, приступим к делу. Надеюсь, вы любите торт «Захер».

Ее серьги вновь качнулись, что, по всей вероятности, выражало согласие. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Наконец она начала свой рассказ. Я зажег сигарету, откинулся в кресле и стал слушать ее историю. Она говорила на ломаном немецком и часто повторялась. Суть ее рассказа заключалась в следующем: ее мужу, Ахмеду Хамулу, несколько дней назад недалеко от вокзала всадили в спину нож. Полиция, которая вела расследование, не предприняла, по мнению Ильтер Хамул, вдовы убитого, сидевшей передо мной с кусочком торта, необходимых действий, чтобы найти убийцу. По словам моей гостьи, мертвый турок не стоит того, чтобы полиция особо копалась в этом деле.

Женщина сообщила, что ее муж перед смертью передал ей уйму денег. Откуда эти деньги у него появились, она не знает. Муж только сказал: «Это на случай, если со мной что-нибудь случится».

Так что ее долг — сделать все возможное, чтобы найти убийцу. Листая телефонную книгу в поисках частного детектива, она обрадовалась, найдя среди всевозможных «мюллеров» и «Гансов» турецкое имя. Вот так она и оказалась здесь. Турчанка ела торт и вопросительно смотрела на меня.

— Ага, — глубокомысленно изрек я, гадая, что же она подразумевает под уймой денег. — Мой гонорар составит двести марок в день плюс накладные расходы. Но дать какие-либо гарантии я не могу.

Она достала из сумочки портмоне, вынула купюру в тысячу марок и протянула ее мне. Многочисленные нули на купюре заманчиво засверкали в солнечном свете.

— Сдачу отдадите, когда найдете убийцу, — добавила она.

Не слишком ли много веры в мои способности проявляла эта женщина?

— Вы живете одна?

— Нет, вместе с матерью, братом и сестрой. Еще у меня трое маленьких детей.

— Дайте мне ваш адрес и постарайтесь сделать так, чтобы сегодня в три часа все были дома.

— Я не знаю… Мой брат работает и…

Она не договорила и отвела взгляд.

— Они не хотели, чтобы я…

— Чтобы вы обращались ко мне?

— Да. Они сказали, что полиция когда-нибудь найдет убийцу. Надо только подождать.

— А почему вы все же пришли сюда?

— В последнее время Ахмед часто отлучался из дома и не говорил, куда и зачем. Я занимаюсь только детьми. Я просто хочу знать, что случилось на самом деле, понимаете?

— Сколько лет вы были женаты?

— Десять лет. Ахмед один приехал в Германию в 1971 году. Его первая жена умерла в Турции. Несчастный случай. А моя семья живет в Германии уже с 1965 года. Отец познакомился с Ахмедом в 1972 году и привел его к нам в дом. Через год мы поженились.

— Сколько было лет вам и вашему мужу, когда вы поженились?

— Мне было двадцать шесть, Ахмеду — тридцать семь.

— Ваш отец не живет с вами?

— Нет. Он погиб три года назад в автомобильной аварии.

Я взял листок бумаги и записал кое-какие детали ее рассказа.

— Скажите мне, когда был убит ваш муж и где его нашли?

— Полиция говорит, что это случилось в последнюю пятницу вечером.

— И где?

— В каком-то дворе… недалеко от вокзала.

Я опустил голову и уставился в черный линолеум.

— Более точного адреса вы не знаете?

— Нет, я его не знаю… это был один из — этих — домов… Ну, с дурной репутацией…

Ее серьги задрожали.

Хотя ее мужа совсем недавно нашли убитым в борделе, она держалась молодцом. Я боялся, что ее силы на исходе, и она вот-вот разрыдается.

— Хорошо. Для первого раза достаточно. Дайте мне ваш адрес. Я буду у вас в три часа.

Посетительница продиктовала адрес, мы попрощались, и она тихонько выскользнула из кабинета.

Я зажег сигарету и повертел в руках тысячемарковую купюру, потом приколол кнопкой к днищу выдвижного ящика. Улица стала оживать. В окно влетали автомобильные гудки и человеческие голоса. Чувствовал я себя премерзко.

«Угораздило же его именно у вокзала», — мелькнуло у меня в голове. Я шагнул к двери, вышел из офиса и закрыл дверь на ключ.

Было двадцать минут второго. Обеденный перерыв.

Я оказался в толпе служащих, высыпавших из своих офисов в мокрых от пота рубашках. Они держались небольшими группами из трех-четырех человек. Кто-то направлялся в ресторан, а кто-то прямо на ходу открывал пакет с бутербродами.

Я нечаянно ткнулся пустой банкой из-под пива в гордо вышагивающего впереди меня типа во фланелевых брюках.

— Эй, вы! — грозно окрикнул меня обладатель фланелевых брюк и сальных волос. — Поаккуратнее нельзя?

Я приветливо улыбнулся.

— Что? Моя твоя не понимай…

Он переглянулся с тремя своими спутниками. Они заухмылялись.

— Здесь Германия! Здесь не Турция! Здесь пивные банки бросают в мусорные корзины, а турки здесь убирают мусор!

Все четверо весело заржали. Их животы тряслись от смеха.

Я не нашелся, что на это ответить, и просто свернул в сторону, направившись к открытому ресторанчику. Заказав кофе и скотч-виски, я думал об Ахмеде Хамуле и свалившемся на меня заказе. В голове вертелись дурацкие картины: веселые шлюхи, их сутенеры с вечной жвачкой за щекой и добродушные полицейские.

Два года назад я уже имел дело с привокзальным кварталом. Хозяин мясной лавки из южного Гессена[1] разыскивал свою восемнадцатилетнюю дочь. Целый час он просидел в моем офисе, попеременно ругаясь и скуля, пока я не понял, что произошло с девицей.

Почему он выбрал именно меня, турка, в качестве детектива, я так и не понял. В поисках дочери мясника я рыскал по всем подозрительным закоулкам, обшарил все привокзальные кварталы, дважды схлопотал себе по физиономии и в конце концов был задержан полицией по подозрению в торговле наркотиками. Через двадцать четыре часа меня отпустили. Я позвонил мяснику, отказался от дела и на неделю залег в постель.

Я заказал еще порцию виски, на этот раз без кофе.

Вонзить нож Ахмеду в спину мог любой пьяный козел — просто так, ради удовольствия. А может быть, он спер джинсы у проститутки или ляпнул что-то оскорбительное. Но как бы там ни было, Ахмед Хамул был наверняка связан с наркотиками, — таких много среди турок, попадающих в мясорубку большого европейского города.

Что мы имеем на сегодняшний день? Только несколько нулей на денежной купюре в ящике письменного стола.

На соседние столики тем временем уже подавались салаты, сосиски и шницели. Проголодавшиеся клерки жевали мясо, чавкали и икали, обменивались ничего не значащими фразами, облизывали жирные губы.

Невероятным усилием воли я проглотил кусок торта. Когда стало совсем тошно, я расплатился и вышел на улицу.

Дом по адресу, указанному Ильтер Хамул, находился за вокзалом. Прямо скажем: не самое фешенебельное место. Я припарковал свой раскаленный «Кадет» и отправился пешком на поиски неизвестно кого.

Палящее солнце буквально сжигало город. Голый бетон выглядел совсем удручающе. Неподвижный воздух был пропитан гарью выхлопных газов, вонью мусора и собачьего дерьма. Под редкими деревьями маялись старики в долгом ожидании вечерней прохлады. По тротуару шмыгали дети и ели мороженое. Я прохаживался по улице и, останавливаясь у витрин многочисленных турагентств, любовался видами необъятных турецких пляжей, моря, пальм, белого песка и гладких загорелых рекламных девиц, наслаждающихся коктейлями из «бакарди». «И это недельное удовольствие будет стоить вам всего две тысячи четыреста девяносто девять марок». Я прикинул, сколько же таких Ахмедов должны откинуть копыта, чтобы я мог позволить себе всю неделю строить крепости из турецкого песка, пить ром и снисходительно принимать ласки рекламных красоток.

Уличные кафе в этот час были переполнены. Официанты с раскрасневшимися потными лицами и подносами, уставленными холодными напитками, балансировали между столиками.

Вокзал был уже совсем близко. Рекламные призывы секс-шопов типа «Влажные бедра», «Пот юных нимфоманок» не производили ни малейшего впечатления. В такую жару вряд ли у кого бедра оставались сухими!

Пара бомжей рылась в мусорных баках, извлекая из них пустые банки из-под колы и какие-то объедки. От теплого портвейна их шатало из стороны в сторону.

За вокзалом потянулись тихие и пустынные улицы. В поисках нужного дома я очутился перед старым домом с облупленной штукатуркой. Двое турецких мальчишек лупили мячом о стену. Я подумал, сумеют ли они сколотить всю штукатурку до вечера.

Кнопки звонков по сторонам входной двери были вырваны, и вместо них зияли дыры с оборванной электропроводкой. Я толкнул дверь. В коридоре было темно. В нос ударило смесью детской мочи и жареной картошки. Из одной квартиры слышалось: «Я тебя не люблю… Ты меня не любишь». Почти все почтовые ящики были взломаны или искорежены. Наверное, ключи от них хозяева давно потеряли. Я медленно поднялся по лестнице на третий этаж. Хотя бы одного члена семьи Эргюнов — такова была девичья фамилия Ильтер — я должен был застать на месте. Как только я оказался на нужном этаже, дверь сразу же открылась. Ильтер пригласила меня войти. На ней сейчас были скромные маленькие жемчужные сережки, более подобающие ситуации.

В коридоре, ведущем в ее квартиру, слепило солнце, и я с трудом мог различать стоящие здесь предметы.

— Мой брат все же пришел. Он отпросился с работы после обеда, — шепотом сообщила Ильтер в тот момент, когда я чуть было не наткнулся на кресло, стоящее в совсем неподходящем месте. Мы воровато прошмыгнули по длинному коридору — квартира находилась в другом его конце.

Ильтер потянула меня за рукав, и мы оказались в довольно просторном помещении. Среди пестрых одеял и подушек сидели на корточках члены семьи Эргюн.

— Это господин Каянкая, — представила меня Ильтер.

Она словно извинялась, произнося мое имя.

Комната напоминала поляну, освещенную лучами солнца, проникающими через три больших окна. На стенах висели картины, явно привезенные с родины. При других обстоятельствах комната могла бы даже показаться уютной.

— Добрый день, — сказал я как можно приветливее.

Один из Эргюнов молча кивнул головой.

Ильтер Хамул подтолкнула меня к креслу, в котором вполне можно было разместиться вдвоем. На маленьком латунном столике перед креслом стояли чайник, чашка и сахарница. Я сел, взял кусочек сахара и задумался, как лучше начать беседу. Все безмолвно уставились на меня. Трое маленьких детей утопали в красном бархате, тесно прижавшись друг к другу. Казалось, что они вылеплены из воска.

— Да, — сказал я и размешал сахар в чашке. — Вы знаете, что госпожа Хамул обратилась ко мне с просьбой найти убийцу ее мужа?

Пауза. Раздалось недоверчивое покашливание старухи матери.

— По крайней мере, попытаться найти, — добавил я. — Поэтому я должен задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени. Самое важное госпожа Хамул мне уже рассказала.

Брат моей клиентки, сидевший справа от меня на софе темно-синего цвета, бросил короткий и злобный взгляд в ее сторону. Она тупо уставилась на свои туфли.

Я достал блокнот и ручку и стал искать чистую страницу.

— Кстати, где ваша сестра? Она работает?

Ильтер оторвала глаза от туфель, раскрыла рот, но ничего, кроме «Э-э…» произнести не могла.

— Она больна и лежит в постели. Она не может выйти — она спит, — раздался злобный голос из угла, где сидел братец.

Ну что же, на его содействие явно рассчитывать не приходилось.

— Очень жаль. М-да. Тогда назовите, пожалуйста, ваши имена, даты рождения, род занятий и тому подобное…

Поскольку на мой вопрос никто не откликнулся, я попытался изобразить улыбку и обратился к брату:

— Начнем с вас, хорошо? И еще скажите мне, что вы думаете, почему убили вашего зятя?

Вопрос был задан так, на всякий случай. Наверняка ничего полезного он не скажет.

— Меня зовут Ильмаз Эргюн. Мне тридцать четыре года. По профессии я столяр, но давно уже работаю в столовой. Сейчас я помощник повара.

Он произнес это не без гордости.

— Что это за столовая? Где находится?

— На радио Гессена.

Плохое радио и плохие шницели — единственное, что ассоциировалось у меня с Гессеном.

— Что вы думаете по поводу убийства вашего зятя?

Я бросил быстрый взгляд на Ильтер Хамул, чтобы удостовериться, что она держится. Она держалась.

— Ничего не знаю. Это дело полиции.

Его позиция была мне уже известна. Может быть, стоило захватить бутылку ракии, чтобы развязать ему язык?

— Ну, хорошо. Пусть будет так. Теперь то же самое я хочу спросить у вас, госпожа Эргюн.

Бабуся была хотя и более словоохотливой, но все же что-то она недоговаривала. Так, по крайней мере, мне показалось. Явно приукрашивая многие факты, она выложила всю историю своей жизни и даже иногда улыбалась мне.

Ее звали Мелике Эргюн. Ей было пятьдесят пять. В восемнадцать лет она вышла замуж за умершего три года назад Вазифа Эргюна и имела от него троих детей (Ильтер, Ильмаза и больную Айзу). Приехав в Германию, работала уборщицей. В последнее время занимается тем, что ухаживает за своей больной дочерью.

— Могу я спросить, что с ней?

Вместо нее ответил братец:

— Полгода тому назад она тоже работала уборщицей. Потом потеряла работу и впала в депрессию.

Он говорил на хорошем немецком и явно имел постоянную работу. Видимо, Ильмаз Эргюн был добросовестным и трудолюбивым человеком.

— Сколько ей лет?

— Двадцать четыре года.

— А вы, госпожа Эргюн, что думаете об убийстве вашего зятя?

Я мог предположить любой ответ, но только не этот.

— Ахмед покончил жизнь самоубийством, — твердо заявила она и тупо посмотрела на меня.

— Да… — Я на мгновение потерял дар речи.

— Но нож торчал в спине, разве не так? — обратился я к Ильтер Хамул.

— Неважно. Вы сами поймете, он покончил с собой, — настаивала бабуля.

Я заметил, как моя клиентка начала дрожать, и сменил тему.

— Ну да, полиция скажет то же самое. Госпожа Эргюн, расскажите, кем работал ваш покойный муж и где?

— Вазиф Эргюн, как и мой отец, до самой смерти возил мусор, который выбрасывали другие люди.

— Госпожа Хамул, сегодня утром вы сказали, что точно не знали, чем занимался ваш муж в последнее время. Что это означает? Отлучался ли он из дома и надолго ли, всегда ли ночевал дома? Может быть, он уезжал из города?

На этот раз братец не пытался ответить за свою сестру.

— Нет, такого не было. Он возвращался домой каждый день, — сказала она, помедлив.

— Кем он работал? Или он не работал?

— Да нет, работал.

После долгих препираний и злобных перемигиваний между Ильтер и Ильмазом выяснилось, что никто из них точно не знал, чем занимался Ахмед Хамул в последние два с половиной года. До этого он регулярно ходил на какую-то фабрику, но вдруг уволился оттуда. По его рассказам, потом он работал упаковщиком на почте, затем в какой-то турецкой забегаловке. Он был немногословен, но всегда приносил домой хорошие деньги. Было очевидно, что в семье не велось разговоров на тему, откуда берутся эти деньги.

Сделав вывод, что брат и мать моей клиентки не особенно горюют об убитом родственнике, я закруглил разговор:

— Ладно. На первый раз достаточно. А теперь могу ли я встретиться с вашей сестрой еще раз?

Вся компания от неожиданности замерла с открытыми ртами, а братец лишь буркнул:

— В ближайшее время это невозможно.

«Этого следовало было ожидать», — подумал я и поднялся.

— Я хорошенько все обдумаю и хотел бы завтра еще раз заглянуть к вам. Кто-нибудь из вас будет дома?

— Да, я буду дома. Я присматриваю за Айзой, — ответила Ильтер.

Я повернулся к ней:

— Да, мне нужна фотография вашего покойного супруга.

— Да, конечно.

Она подошла к письменному столу, выдвинула ящик и вернулась с большой цветной фотографией, на которой был изображен Ахмед Хамул: густые черные волосы и такие же внушительные усы, оттопыренные уши. Довольно стандартная восточная внешность.

— Большое спасибо.

— Полиция доставит нам много неприятностей, когда узнает, что моя сестра наняла частного детектива.

Этот братец начинал действовать мне на нервы.

— Не волнуйтесь. Ничего вам не будет. Поверьте мне.

Пауза.

— Ну что же, тогда я откланяюсь.

Все попрощались со мной более или менее приветливо. Дети, которые в последние десять минут разговора вели себя немного возбужденно, сейчас окончательно разошлись и принялись щекотать друг друга. Смерть отца, казалось, их совершенно не волновала. Может быть, они вообще ничего не поняли. Ильтер Хамул проводила меня по длинному коридору. Я сбежал вниз по лестнице и оказался наконец у входной двери.

Некоторое время я еще постоял, закурил сигарету и стал наблюдать за происходящим в расположенной напротив дома пивной.

Разговор с семейством покойного не произвел на меня особого впечатления. Какие еще вопросы я мог задать? Пожалуй, никаких. Так думал я, направляясь к забегаловке напротив. Три опустившихся волосатых типа устроились в пивной. От них несло кислятиной, и я ощутил на себе косые и мрачные взгляды заплывших, налитых кровью глаз. Один из пьяниц стал громко рыгать. Изо рта во все стороны летели брызги.

— Эй, там, мне еще одну, — потребовал он, рыгнув в очередной раз.

— А мне один «Пильзнер», пожалуйста, — крикнул я, входя в почти пустую пивную, и стал ждать.

— Эй, там, Хансу еще одну склянку!

Куча тряпья, валяющаяся в углу и называющаяся Хансом, изрыгнула что-то невнятное.

— Не видишь, у Ханса в глотке пересохло.

Ханс без всякого стеснения помочился в желтую раковину и прополоскал там руку, чтобы убедиться, что все прошло благополучно, и удовлетворенно хрюкнул.

Наконец открылась задняя дверь, и на свет выплыла мадам Обеликс.

— Я хотел бы заказать один «Пильзнер», — повторил я и положил две марки в блюдце для денег.

— Может, сразу закажете, сколько хотите выпить, а то мотайся с вашим пивом туда-сюда.

Она была настоящей профессионалкой.

— Тогда несите сразу две бутылки.

— Вот так-то лучше.

Она прошлепала к холодильнику, который по сравнению с ней выглядел не больше сигаретной пачки, и с трудом достала две бутылки.

— Откройте сразу одну, — попросил я и бросил еще монету в блюдце.

Открытая бутылка с таким грохотом опустилась на стойку, что брызнула пена. Мадам Обеликс снова потащилась к своей подсобке.

Я пил пиво и размышлял, зачем старуха плела весь этот вздор про самоубийство, пока не заметил, как один из пьянчуг в упор уставился на меня.

— А ты неплохо балакаешь по-немецки. Ты, случаем, не с Балкан?

Он потыкал пальцем в пространство позади себя, где, судя по всему, должны были находиться Балканы.

— Да нет. Я тут пару недель был на Майорке.

— Во как! — Пауза. — Хорошо там, должно быть?

— Хорошо-то хорошо, да опасно: много индейцев.

— Во как! — Он на минуту задумался. — А объясниться с ними можешь?

— Еще как! Я по-ихнему строчу как из пулемета, — ответил я, допил пиво и, не дожидаясь очередного «Во как!», вышел на улицу.

Сначала мне пришла в голову мысль зайти в отдел уголовной полиции, чтобы получить информацию об убийстве Ахмеда Хамула. Многое ли там мне расскажут? Пожалуй, вряд ли.

До полицейского управления было довольно далеко, а во внутреннем кармане пиджака у меня торчала вторая бутылка пива. Поскольку появляться с бутылкой пива в полицейском управлении нехорошо, я решил открыть ее. Прислонясь к каким-то попавшимся перилам, я выпил ее. Уже совсем рядом с управлением я купил пачку жвачки и вошел в приемную.

Вдоль вытянутого помещения, выкрашенного в желтоватый цвет, шла длинная деревянная стойка, за которой виднелась чья-то голова. Голова, не глядя в мою сторону, спросила:

— Что желаете?

Под потолком монотонно шуршал маленький закоптевший вентилятор. Его шум сливался с отдаленными звуками улицы. Метров пятнадцать я прошел вдоль приемной и, опершись на стойку, сказал:

— Я хотел бы поговорить с комиссаром, расследовавшим дело Ахмеда Хамула.

Маленький человечек с узкой физиономией, склонившийся над бумагами, печатями и пишущей машинкой, взглянул на меня, обратив ко мне красный мясистый прыщавый нос.

— Чье дело? Ахмеда Самула?

— Нет, Ахмеда Хамула, которого недавно укокошили недалеко от вокзала.

— Турка?

Он звучно шмыгнул носом, втягивая соплю.

— Да, турка.

— А, вы тоже…

— Да, я тоже турок. А теперь скажите, к кому мне обратиться.

Он сунул палец в нос, поковырял там, и я почти физически ощутил, как работает его переполненная соплями черепушка. Тип с красным носом стал вилять, что «не знает, как мне помочь, и вообще ему не положено, если все так будут приходить, понимаете…».

— Послушайте, я уполномочен посольством Турции и имею поручение высших инстанций поговорить с комиссаром полиции, который занимался расследованием этого случая. Если вы сейчас же не пошевелитесь, я буду вынужден подать на вас жалобу.

Коротышка недоверчиво посмотрел на меня и снова шмыгнул носом. Вдруг он оживился.

— Ах, так… Тогда, конечно… Э… прошу извинить меня. Откуда мне знать, кто вы — на лбу ведь не написано. Подождите минутку, я должен позвонить, это быстро. Надеюсь, комиссар на месте.

Он ринулся к телефону.

— Алло, это диспетчер? Говорит Нели из приемной… да, выслушайте меня. Кто занимается делом турка Ахмеда Хамула?.. Да, это срочно. Здесь находится представитель посольства. Какого? Турецкого, разумеется… Да, да… я жду…

Он состроил серьезную мину.

— Да-да, алло… Кто? Комиссар криминальной полиции Футт?.. Ах, он находится в своем кабинете?.. Какой номер?.. Сто семнадцать?.. Да, хорошо, большое спасибо.

Он положил трубку и еще раз шмыгнул носом.

— Комиссар криминальной полиции Футт находится в своем кабинете на четвертом этаже. Он ждет вас. Когда выйдете в коридор, через десять метров слева увидите лифт. На четвертом этаже идите направо. Пятая или шестая дверь как раз и будет комната сто семнадцать.

После того как я поблагодарил его, а он еще раз извинился, я покинул приемную. Лифтом я не воспользовался, а пошел пешком, чтобы обдумать, что я скажу господину Футту. Когда-то давно меня учили, что комиссарам полиции палец в рот не клади. По пути мне встретились другие нагруженные бумагами клерки типа Нели. Они мимоходом здоровались друг с другом и спешили дальше. Оказавшись у кабинета с номером 117, я постучался и вошел. Футт, стоя у окна, грел на солнышке свою лысину.

— Добрый день, господин представитель. Я правильно понял?

Кроме металлического письменного стола, двух металлических стульев и четырех шкафов, тоже из металла, в помещении ничего не было. Грязновато-белое однообразие стен нарушалось лишь календарем, на котором была изображена овчарка, готовящаяся к прыжку.

— Добрый день, господин комиссар. Да, я уполномочен турецким посольством ознакомиться с ходом расследования дела Ахмеда Хамула.

Рост Футта составлял, я думаю, около метра девяноста. На лысой голове виднелась вмятина, на подбородке — вертикальный шрам. Розовая рубашка была расстегнута до пупка, а на шее поблескивала золотая цепочка из тех, что выскакивают иногда в качестве специального приза из автоматов с жевательной резинкой. Волосатая мускулистая рука держала сигару, от кончика которой струилась тонкая полоска дыма. Он выглядел как мясник в отпуске.

— Присаживайтесь, что же вы стоите? К сожалению, ничего существенного я не смогу вам сказать: наше расследование пока не дало ощутимых результатов.

Он пожал мне руку. Его ладонь на ощупь напоминала грубую туалетную бумагу. Указав мне жестом на кресло, он уселся напротив меня, открыл лежащую перед ним папку и словно выплюнул второпях мне в лицо вступительную фразу:

— Не знаю, что вас интересует, но могу перечислить вкратце все имеющиеся у нас факты.

Он откашлялся и вновь заговорил более внятно:

— Личные сведения об Ахмеде Хамуле у вас наверняка имеются, поэтому не будем тратить время на их повторение… Итак, Хамул был найден в прошлую пятницу в районе вокзала мертвым, с ножом в спине. Вечером его обнаружила на заднем дворе женщина, живущая в этом доме, когда подходила к мусорному баку. Хамул проживал вместе со своей женой и ее семейством в течение десяти лет. Работал на маленькой фабрике по производству электроприборов. Мы опросили всех жильцов дома, возле которого был найден труп, но ничего не смогли выяснить.

Рассказ был кратким и, конечно, неполным.

— Очень сожалею, но мне нечего больше добавить к тому, что уже сказал.

Меня с самого начала удивила готовность Футта, учитывая его положение, предоставить мне эту, хотя и далеко не полную, информацию, да еще в столь вежливой форме. Может быть, он получил указания быть предупредительным с представителями турецкого посольства?

Я поспешил задать вопросы, в надежде получить информацию, которую он скрыл от меня.

— Меня интересует название улицы, где произошло убийство, номер дома, название фабрики, где он работал, когда, по свидетельству врачей, наступила смерть и в каком направлении идут расследования?

Как и следовало ожидать, он уклонился от ответов:

— Зачем вам, собственно, знать все это? Вы, конечно, понимаете, что мы не даем подобную информацию всем желающим…

— Секретные службы моего государства имеют веские основания подозревать, что Ахмед Хамул пал жертвой левоэкстремистских элементов, которые, бежав из Турции, нашли здесь нелегальное убежище. Я вынужден воздержаться от дальнейших объяснений ввиду строгой секретности этого дела, а кроме того, не уполномочен делиться сведениями, которыми владею.

Сработало!

— Ну, это совсем другое дело. Извините, я, конечно, этого не знал. Для нас это обычное криминальное или бытовое убийство, какие случаются ежедневно, понимаете?

Я все понял и начал входить во вкус. Вынул карандаш и блокнот, откинулся в кресле, приняв строгий вид. Футт стал искать нужную папку.

— У вас есть чем писать?.. Хорошо. Улица Зумпфрайнерштрассе, 24. Название фабрики — «Фукс и сыновья. Производство электроприборов». Записали? Хорошо. По свидетельству врачей, смерть наступила мгновенно. Время смерти — около восьми часов вечера… По поводу наших предположений о причинах смерти… должен, к сожалению, признать… Тут вы нас опередили…

Этого мне было достаточно. По-видимому, он действительно больше ничего не знал. Я поднялся, сунул блокнот и карандаш обратно в карман и сделал шаг в сторону письменного стола Футта. Он также поднялся. Мы обменялись рукопожатиями.

— Большое спасибо, господин комиссар. Если возникнут вопросы, позволю себе вновь обратиться к вам. Вы мне очень помогли.

Мы пожелали друг другу всего доброго, и я покинул комиссара вместе с его запечатленной на календаре овчаркой. Было восемнадцать часов. Коридор заполнился служащими, покидающими рабочие места. Слева у лестницы находилась диспетчерская, в которой дежурила броская блондинка, явно ошибившаяся в выборе нужного размера униформы. Все еще находясь в роли важной персоны, делегированной турецким посольством, я на минуту задержался, бросив на нее вызывающе дерзкий взгляд. Она пренебрежительно посмотрела в мою сторону.

— Ну что, Аладдин, посеял на базаре свою волшебную лампу?

В самом начале своей карьеры частного детектива я напечатал целую коллекцию визитных карточек, полагая, что при таком роде деятельности это необходимо. Я почти никогда не пользуюсь ими, но всегда имею их при себе. Сейчас такой случай представился. Я вынул из бумажника визитку с надписью: «КЕМАЛЬ КАЯНКАЯ — ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ», небрежно бросил на стойку перед блондинкой и буркнул:

— Передайте это комиссару Футту, когда он будет проходить мимо, или отнесите в его кабинет.

— Будет сделано, — с полным безразличием ответила она.

Не знаю, правильно ли я поступил, но я не мог отказать себе в удовольствии, представляя выражение лица Футта, когда он получит мою визитку.

Я спустился по лестнице, заглянул к Нели, чтобы сообщить ему, что его, вероятно, ждет дисциплинарное взыскание, и вышел на улицу.

На улице, как всегда в конце рабочего дня, царило оживление. У меня не было никакого желания толкаться в толпе, и я заскочил в ближайшую пивную. Сидя за кружкой пива, я думал, что делать дальше, но мой желудок взбунтовался и потребовал на время прекратить размышления. Я решил пойти домой, где в холодильнике у меня оставались три или четыре котлеты. До дому было далеко, и у меня хватило бы времени обдумать дальнейшие шаги.

Я поднес листок ближе к лампе. Обычная белая писчая бумага. Что-то другое меня бы сильно удивило. Эти парни явно второпях пришпандорили записку к моему почтовому ящику. Текст не отличался большой фантазией. А собственно говоря, такие послания и не должны отличаться особой изобретательностью.

В кухне я прикрепил записку кнопкой над плитой. Для наглядности. Потом вынул из холодильника упаковку котлет, бросил их на сковороду, открыл банку зеленого горошка и высыпал его туда же. Буквы послания были вырезаны из газетных заголовков и наклеены на бумагу. Я думал, что такое бывает только в кино, и не знал, игнорировать предупреждение или принять его всерьез. Схватив ключ от квартиры, я быстро спустился вниз и сбегал за угол к газетному киоску, чтобы купить кипу свежих, самые популярные газет. По дороге я просмотрел пару страниц: буквы «Д» и «А» из слова «предупреждаем» я нашел на одной строке, по соседству друг с другом. Войдя в квартиру, я уловил подозрительный запах подгоревших котлет. Я рванул сковороду с плиты, сбросил котлеты на тарелку, открыл бутылку пива, разложил перед собой газеты и за трапезой стал их просматривать. Двух газет оказалось достаточно, чтобы определить источник, из которого были вырезаны все буквы «послания», кроме точек над английскими буквами «i». Слово «турок» было взято из броского заголовка «Турок забил таксу до инфаркта».

В течение шести часов я ломал голову над столь плачевно закончившейся жизнью Ахмеда Хамула, но об этом знали только семейство Эргюн, Футт и, по-видимому, еще пара его сотрудников. Может быть, кто-нибудь из Эргюнов проболтался или полиция хотела предупредить меня, чтобы я не совался в это дело? Это тоже возможный вариант. Может быть, я, выдав себя за представителя турецкого посольства, дал маху? Наверняка Футт, прочитав мою визитку, позвонил в посольство, чтобы выяснить мою личность. Что, если турецкое посольство, вместо того чтобы злорадно похихикать, как это принято на Востоке, проявит прозорливость и не допустит, чтобы их соотечественник-самозванец занимался делом, которое находится не в его компетенции? Может быть, представителям турецкого режима как раз на руку смерть Ахмеда Хамула и они просто не хотят засвечиваться в этом деле?

Так, постепенно, шаг за шагом, я начинал формулировать вопросы, которые в следующий раз должен буду задать родственникам убитого. Не был ли Ахмед Хамул в прошлом связан с какими-нибудь экстремистскими организациями? Получал ли он корреспонденцию с родины?

Не был ли он, будучи в Германии, членом турецкого землячества, участвующим в антиправительственном заговоре?

Считаюсь ли я вообще в турецком посольстве турком? Почему бы нет? Я зажег сигарету и нашел в телефонной книге номер турецкого посольства. Телефон не отвечал. Рабочий день дежурного сотрудника посольства подошел к концу. Я положил трубку.

Начало было положено. Я протер уши и смешал виски с содовой.

Теперь я знал, что в деле была замешана проститутка, и стал прикидывать, во сколько тумаков мне обойдутся поиски дальнейшей информации и могу ли потратить полученные от вдовы деньги на посещение борделя. Еще одна порция виски с содовой постепенно успокоила истерзанный желудок. Если мне предстоит искать проститутку, чтобы выяснить что-то об Ахмеде Хамуле, то это будет бесконечный поиск. На адрес Зумпфрайнерштрассе, 24 я не возлагал особых надежд. Футт и его люди там хорошенько пошмонали и наверняка ничего не нашли. Кроме того, я не верил, что Ахмеда Хамула убили под носом у его подружки. Версию случайного убийства я тоже исключал.

Я достал из шкафа свежие носки и парабеллум девятого калибра. Последний раз я пользовался им, когда проходил курс стрельбы. С тех пор он лежал среди белья без всякого применения. Я надел наплечную кобуру и вложил в нее пушку. Скорее всего, она мне не пригодится, но должное впечатление может произвести. Поверх я надел пиджак и посмотрел в зеркало, как он оттопыривается под мышками. Я выглядел нелепо, как негр, задумавший позагорать в солярии. Но иногда иметь под рукой артиллерию совсем неплохо. Я выпил глоток чистого виски и вышел из дому.

Уже во второй раз за сегодня я трясся в вагоне метро, направляясь к вокзалу. Эскалатор вынес меня на одну из улиц красных фонарей, которые мне предстояло прочесать в поисках проститутки. Улица пестрела ослепительным неоном, по обеим ее сторонам вдоль стен тянулись ряды дамочек зазывного вида, с выпирающими килограммовыми бюстами и обтянутыми розовым атласом пышными задницами. Перед входами в красные плюшевые салоны топтались бледнолицые занюханные сутенеры, заманивая прохожих пошлыми призывами посетить их заведение. Из крошечных дребезжащих динамиков струились на улицу постанывания, сопровождаемые сладенькими мелодиями в стиле диско. Здесь же кучковались группки похотливых пареньков из провинции, с разинутыми от неподдельного интереса ртами и вылупленными глазами. Старички с морщинистыми лицами, облизываясь, заглядывали внутрь залапанных тысячами рук входных дверей. Женатые бюргеры, прежде чем войти в храм любви, воровато озирались по сторонам, а покидая его, быстро исчезали в переулках. Я остановился и выкурил сигарету. Вокруг меня кишело месиво из бледных, стертых лиц, напряженных от ожидания чего-то неизвестного. Я разглядывал потрепанных жизнью женщин и спрашивал себя, что же заставило проститутку бежать на вокзал и настойчиво интересоваться Ахмедом Хамулом.

Я почувствовал на себе остекленевший взгляд, пронизывающий меня насквозь.

— Эй, парень, не найдется хоть одной марки для голодающего. Купить пожрать чего-нибудь.

Я отошел метров на двести к киоску с бургерами, купил одну упаковку с рубленым бифштексом, вернулся и сунул пакет парню в руки, наблюдая, как он его распаковывает. Его рубашка сразу же покрылась пятнами горчицы и кетчупа. Я присел рядом с ним прямо на асфальт.

— Слушай, ты тут, я вижу, всех знаешь?

Он повернул ко мне мрачную физиономию.

— А ты не легавый?

— Нет, я турок.

Он смерил меня скептическим взглядом.

— Ну и что? В легавые всяких берут.

— Послушай, если бы я был легавым и хотел бы тебя спросить о чем-то, я не стал бы бегать тебе за гамбургером, а просто отправил бы в каталажку. Через пару дней ты бы раскололся и продал мать родную.

Он дурашливо хихикнул.

— В последнюю пятницу тут человека закололи ножом. Звали его Ахмед Хамул, не слыхал ничего?

— Х-мм, может, и слыхал.

— Так вот. Меня интересует, кто загнал ему в спину нож.

— Понял.

— Я разыскиваю одну девицу, которая его знала. Не исключено, что она замешана в деле и, как и ты, ошивается в этом квартале. Может, расскажешь, как ее найти?

В задумчивости он жевал булочку, не закрывая рта, из которого частично сыпалось то, что он жевал. Мой желудок сразу же отреагировал на это зрелище. Я отвернулся, глядя на прохожих, смотревших в нашу сторону.

— Закурить не дашь?

Я достал сигарету и дал ему прикурить. Он жадно затянулся и закашлялся.

— А ты нормальный парень. Помогу тебе найти эту телку. Хотя таких тут пруд пруди. Будет непросто.

— Так что ты знаешь об Ахмеде Хамуле?

Он покачал головой, многозначительно сдвинул брови и пробормотал:

— Ничего, брат.

В кармане брюк у меня лежали две купюры по пятьдесят марок. Я вынул одну и поднес ее к свету фонаря, слегка похрустев ею. На эти деньги он мог спокойно достать хороший косячок.

Моментально просветлев, он стал рассматривать мои пальцы.

— Кое-что я, конечно, знаю. Может, даже побольше… — Он прикусил губу. — А купюры побольше не найдется?

Я закурил сигарету, выждал, пока ее кончик не раскалился, и поджег банкноту. Когда уголок отвалился, он хлопнул меня по руке.

— Все, кончай дурить, давай сюда бумажку, все расскажу.

Я сунул подкопченную купюру обратно в карман.

— Сначала расскажи!

— Гони сперва бабки, понял?

— Нет, не понял. Не знаю, что ты мне тут наплетешь. Давай, выкладывай. Если будешь складно рассказывать, получишь свои бабки.

— Ах ты говнюк. Я сразу просек, что ты говнюк. Кругом одни говнюки, весь этот говенный мир — одни говнюки. Я думал, что ты нормальный парень, а ты говнюк!

В чем-то он был, конечно, прав. Я испугался, что он начнет сейчас вопить. Лучше всего было бы встать и смыться отсюда. Платить за фуфло я не собирался.

— Не распускай сопли, я эти деньги не на дороге нашел.

Он что-то пробормотал про себя. Потом сказал:

— Ладно, много не расскажу, но кое-что слышал про это дело. Этот убитый чучмек имел дело с наркотой. Сильно увяз с торговлей, но точно ничего не знаю. На улице товар не толкал, по крайней мере здесь. Тут есть один тип, с которым я видел Хамула — они о чем-то шушукались. Когда Ахмеда кокнули, кто-то сказал умную вещь, что, дескать, не стоит ворочать делами в одиночку. Крыша должна быть. Что-то вроде этого. Ну вот, больше ничего не знаю и не хочу знать — меньше знаешь, крепче спишь.

Я задумался, насколько крепко спит он сам.

— А как звали того типа, кто шушукался с Хамулом?

— Даже если ты дашь мне в два раза больше…

— Ладно, — прервал я его, — о девчонке небось тоже ничего не скажешь?

— Нет, тут завязаны многие. Можешь спросить про нее в других домах — тут, по соседству. Но интервью там тебе вряд ли дадут.

Я сунул ему в руку слегка обгоревшую банкноту, поднялся и пошел вниз по улице. Ночная жизнь била ключом. В глаза мне бросился сияющий лиловыми огнями бар.

С чего-то надо начинать. Это был секс-бар Милли. Буква «а» в слове «бар» беспокойно подрагивала. Окно с табличкой «Кайф до 4-х утра», занавешенное шторой, отгораживало бар от любопытных взоров.

Я толкнул дверь и очутился в лиловом раю. Все было лиловым — обои, ковры, стулья, стойка, стаканы, картины, подушки, абажуры и даже сами обитатели этого рая. Народу было немного. Половину присутствующих явно составлял персонал. В темных уголках поодаль сидело несколько потных мужчин со сбившимися набок галстуками, в обществе легко одетых женщин в лиловом. Полумрак бара дополнялся гитарным перебором.

По мягкому ковру я добрался до одного из столиков и устроился на поролоновых подушках, обтянутых шелком. За стойкой стояла Милли. Я определил ее по виду. Много лет тому назад она наверняка была секс-бомбой. Сейчас даже толстый слой штукатурки на лице не мог скрыть глубоких морщин. Выкрашенные перекисью водорода волосы висели, как и ее двойной подбородок. Кусок леопардовой шкуры подчеркивал складки жира на том месте, где раньше находилась талия, поддерживал обвисшие груди и создавал впечатление, что дама ошиблась с размером одежды. Но здесь она была несомненно боссом и грозно покрикивала на девочек.

Я уселся на лиловый плюш и чувствовал в голове легкий дурман. Потом повеяло сквознячком. Я ощутил на лбу чьи-то черные локоны и запах дешевых сладковатых духов. Полуголая грешница местного гессенского разлива подсела ко мне и кокетливо заморгала накладными ресницами.

— Мой дикий шейх, не могу ли я составить тебе компанию? — самозабвенно прошептала она. Ее слова обволакивали мягкостью камамбера. — Что мне сделать, чтобы ты угостил меня скотчем со льдом?

— Ничего, подожди немного, и я буду твоим послушным голубем.

Она встала, слегка виляя узким задом, и погладила короткими, толстыми пальцами мое плечо, словно ее персты были длинными и тонкими, как у красавицы с персидской миниатюры. Я сомневался, что кто-то в этом заведении что-нибудь слышал об Ахмеде Хамуле, и решил выпить виски и пойти дальше. Влажная рука обвила мою шею и стала ее поглаживать.

— Мой дикий шейх, — ворковала она. Я резко отвел ее руку от своей шеи.

— Ну, ты, мой дикий шейх, не так бурно, мы же не спешим?

Идиотское прозвище «мой дикий шейх» прочно прилепилось ко мне. На другое, пусть даже такое же, дурацкое обращение ей, по-видимому, не хватало смекалки. Полузакрыв глаза, она медленно вычерчивала круги вокруг своего пупка, который не вызывал во мне никаких эротических побуждений, тем более что на животе росли не полностью сбритые черные волоски. Все, с меня довольно!

— Послушай, мой гадкий утеночек, я здесь совсем не для того, чтобы грызть мочки твоих ушей или говорить всякие пошлости. Я ищу человека, кто знал некоего Ахмеда Хамула. То, что я забрел в вашу лиловую лавочку, чистая случайность. Но коли я здесь, я спрашиваю тебя: тебе знаком человек по имени Ахмед Хамул?

С мозгами у нее был явно напряг. После того как она все же осознала, о чем ее спрашивают, последовала естественная реакция:

— Ты из полиции?

На этот раз в ее тоне не было приторности.

— Нет, не из полиции.

Я бросил на стол свою лицензию. Она медленно прочла, что там было написано.

— С днем рождения, турок! — неожиданно выпалила она.

Она оказалась не такой уж дурой.

— Тебя можно поздравить? Так ты просто сыщик, ходишь тут, все вынюхиваешь?

— У всех своя работа, тебе ли не знать.

С моей стороны это звучало не совсем вежливо, но мне было наплевать.

— Итак, Ахмед Хамул. Слыхала когда-нибудь?

Она посмотрела на меня не столь враждебно, как я того ожидал.

— Нет, не слыхала. — Пауза. — Но советую тебе: вали отсюда поскорее, а то хозяйка очень не любит, когда сюда шастают типы вроде тебя. Хотя ты был не больно ласков со мной, ничего против тебя не имею. Поэтому и советую тебе валить отсюда по-хорошему.

— А что имеет против твоя хозяйка, если клиент платит?

— Ты же турок, она терпеть не может вашего брата, а уж если заказывают только выпивку, то такой клиент здесь вообще лишний.

— А кто меня отсюда выставит? Эта бабуся в леопарде?

Она посмотрела в сторону стойки, усмехнулась и прошептала мне на ухо:

— Там сзади ее дружки. Они при оружии.

Внезапно я почувствовал симпатию к этой девице. Ее лицо вдруг перестало казаться мне таким глупым, а ее кривляний из репертуара одалиски из гарема полностью исчезли.

— Хочу сказать тебе, моя голубка, что в тебе есть шарм, когда не прячешься под глупой маской из «Тысячи и одной ночи».

Она одарила меня взором, лишенным всякой дежурной ласки, который тронул меня до глубины души.

— Хочется верить, что ты не лжешь.

— А не выпить ли нам еще по рюмашке?

Она бросила на меня быстрый взгляд, почесала нос и прошептала:

— В другой раз. Она все время смотрит на нас. Не хочу неприятностей. Уходи.

— О'кей. Где мне заплатить за виски?

— Вон там, у входа.

— Ладно. До скорого, голубка.

— До скорого, мой дикий шейх, — буркнула она.

Я с трудом пробрался к входу. У стойки стояла Милли, держа в накрашенных блестящих губах сигарету с золотым ободком.

— Сколько я должен за виски?

Она окинула меня насмешливым взглядом и, не выпуская сигареты изо рта, прошипела:

— Восемнадцать, господин.

Я положил вторую купюру, разгладив ее на стойке. В то время как она отсчитывала мне сдачу, я тихо пробурчал:

— В последнюю пятницу неподалеку убили ножом человека. Его звали Ахмед Хамул. Я ищу кого-нибудь, кто был с ним знаком.

Она быстро взглянула на меня:

— Не знаю я никаких Хамулов, — и, протянув мне сдачу, добавила: — И вообще не терплю, когда ходят тут всякие и вынюхивают, тем более если у них пиджак под мышкой оттопыривается. Вообще-то мне надо бы задержать тебя и сдать полиции, но тогда дюжина турецких цыплят лишится своего общипанного петуха. А я женщина добрая, а потому вали отсюда.

Если уж она смогла углядеть мою пушку в этом лиловом тумане, значит, не так уж хорошо я ее припрятал.

— У меня разрешение на оружие и лицензия на вынюхивание, а потому не могу позволить себе крепких выражений. А что, если выяснится, что одна из ваших девочек скрашивает свои лиловые будни, ширяясь кисленьким порошочком?

Мне показалось, что Милли вот-вот вонзит мне в морду свои кроваво-красные ногти. Вместо этого она незаметно нажала на маленькую белую кнопку рядом с пивным краном. Я быстро сунул сдачу в карман и повернулся к двери с табличкой «Служебное помещение». Через две-три секунды дверь медленно открылась, и из нее вывалились три амбала с такими же пузырями под мышкой, что и у меня. Они окинули взглядом помещение, подошли к стойке и обступили меня, как старые друзья. На самом низкорослом из них был галстук горчичного цвета с маленькими светло-зелеными слониками. Он посмотрел на меня сверху вниз, положил пятерню на мое плечо и сжал его. От боли я стиснул зубы.

— Что, супермен, тебе, кажется, очень не хочется расставаться с нами.

Он нехорошо подмигнул мне. Во рту сверкнули три золотых зуба.

— В городе полно приятных мест помимо нашего. Или у тебя другое мнение?

Все трое, если поставить их на весы, весили бы раз в пять больше меня, но, несмотря на это, я почувствовал непреодолимое желание заехать им в гладко выбритые подбородки.

— Какую часть твоего золотого зуба оплатит заведение?

— Что-что?

— Я как раз раздумываю, не пригласить ли тебя на тур вальса.

Все трое покатились от смеха.

— О'кей, супермен хренов. Представление окончено. Вон там дверь, на ней написано «Доброго здоровья».

Он указал большим пальцем на выход. Пока я раздумывал, как бы удалиться, не теряя достоинства, два других охранника подхватили меня под руки и вынесли на улицу. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, которого вынимают из ванны после купания. Один из амбалов напутствовал:

— Дальше добирайся сам, иначе разобью твой турецкий нос.

Я показал на что-то за их спиной и простонал «О!». Моя затея сработала. Они обернулись и уставились в глухую стену дома.

— В чем дело?

Я похлопал типа, задавшего вопрос, по плечу. Он повернул голову, и я ударил его кулаком в лицо. Раздался сухой треск сломанной носовой кости. Он хрюкнул и шмякнулся на асфальт.

Его партнер недоверчиво посмотрел на меня, а осознав случившееся, хотел размозжить мне череп. Я видел, как напряглись мышцы под его пиджаком. Он медленно двинулся в мою сторону, хрустнул пальцами и облизал губы. Неоновый свет освещал его лицо, и были отчетливо различимы белки его глаз. Если бы он ударил, у меня было бы мало шансов уцелеть.

Он сделал паузу, разглядывая меня, как котлету. Я двинулся ему навстречу, затем застыл на месте и быстро пригнулся. Его правый чугунный кулак просвистел надо мной. Один прыжок, и я схватил его руку. Всем весом я бросился на него и рванул вверх. Громко затрещали кости. Он взвыл от боли. Здоровой левой рукой он вслепую колотил в моем направлении.

Дважды я увернулся, но на третий раз его кулачище попал в цель. Прямой удар, тяжелее удара молота, пришелся в мой подбородок.

Шатаясь, я сделал несколько шагов назад и наткнулся на столб уличного фонаря. Ноги обмякли, и я осел на асфальт. Мой противник двинулся ко мне, неестественно размахивая правой рукой. Я продолжал сидеть на земле и ждал, когда он подойдет ближе.

— Эй, ты, вонючая турецкая крыса, — прошипел он, — это тебе не пройдет даром.

Я сделал кувырок в сторону и въехал ему носком ботинка в подколенную впадину. Раздался глухой шлепок от падения тела. Он рухнул на землю, как срубленное дерево. Ухватив его за здоровую руку, я перекинул его через бедро.

— Спокойно, громила, а то придется наложить гипс и на вторую руку. Это я тебе обещаю.

Голиаф встряхнулся, и мне стоило немалых усилий удержать его руку, но он быстро сдался, и я смог перевести дух. Сломанная кость, должно быть, причиняла ему сильную боль. Он жалобно застонал.

— Кончай ныть. Лежи смирно, тогда я отпущу тебя. Но сначала скажи — знаешь Ахмеда Хамула?

Стиснув зубы, он выдавил:

— Никогда не слышал про такого.

Я еще раз сдавил его:

— А если пошевелить мозгами?

Он громко застонал и прорычал:

— Да нет же, твою мать, я вправду ничего не знаю.

В этот момент открылась дверь и на улицу высыпала кучка зевак.

Ломать дальше кости не хотелось. Я выпустил истерзанную руку своего противника и поднялся. Золотозубый вдруг быстро запустил руку под пиджак. Но я оказался проворнее и уже держал свою пушку на прицеле.

— Вынь лапу из пиджака, только тихо, иначе продырявлю.

Он скривил рожу, но повиновался.

Только сейчас я заметил толпу глазеющих на происходящее бездельников, соблюдающих дистанцию. Место было не самым подходящим, чтобы размахивать огнестрельным оружием. Я сунул пушку в кобуру. Мой противник тоже заметил собравшихся и ухмыльнулся, блеснув золотым зубом.

Вдали послышался вой полицейской сирены. С каждой секундой он становился все громче.

— Хватай своих дружков и вали отсюда! Сейчас приедут легавые и зададут тебе неприятные вопросы.

Мои слова пришлись ему по душе.

— Благодарю за совет. Сам бы никогда не додумался. А ты не дурак. Смотри, чтобы тебя шальной пулей не задело.

Мне надоело болтать с этим оголтелым типом, да еще с таким длинным языком. Перед тем как смыться, я еще раз взглянул на его дружка, которого я отделал не хуже. Вместо носа у него была кровавая каша. Кровь текла по щекам. Я похлопал его по плечу. Когда он приоткрыл глаза, я процедил:

— Запомни, с зарубежными гостями надо обращаться вежливо. В следующий раз оторву уши.

Он хотел было что-то сказать, но смог только выплюнуть кровавую слюну.

Я покинул поле битвы и бесцельно побрел по улице.

Мимо меня с воем промчалась полицейская машина. Я представил себе, как они задают вопросы очаровашке Милли, которая, наивно подняв брови, отвечает:

— Но, господин комиссар, у нас здесь полная тишина, можете мне поверить.

Мадам Обеликс смотрела на меня из-за стойки заспанными отекшими глазами.

— Очень жаль, но кофе нет. Людям все больше подавай пиво, а не кофе, и это с утра пораньше. Тьфу, смотреть тошно. Ну ладно, погодите, я сварила тут для себя, так и быть, поделюсь с вами, налью чашечку.

Не дождавшись ответа, она удалилась.

Было девять часов утра. Голова гудела и казалась чужой. Я проснулся в восемь и, стоя под душем, решил начать сегодняшний день с визита к мамаше Эргюн. Но перед этим надо было выпить кофе.

Я позвонил в турецкое посольство, но, хотя и представился сотрудником министерства внутренних дел и даже подпустил баварского акцента, на другом конце провода не захотели сообщить никаких сведений об Ахмеде Хамуле.

Кряхтя и кашляя, вернулась мадам Обеликс, неся кофе в бумажном стаканчике.

— У вас, случайно, не найдется бутерброда или чего-нибудь в этом роде?

— Могу разогреть говяжью сардельку, если хотите.

Мой желудок запротестовал против сардельки на завтрак.

Я купил плитку шоколада и пачку сигарет.

— Это все?

— Да, все.

— Кофе остынет.

Я наблюдал, как она пытается протиснуться в дверь со своей необъятной задницей. Наконец ей это удалось. Кофе был очень крепким. О таком говорят, что он может разбудить и мертвого. Я съел половину шоколадки, закурил сигарету и вспомнил о визжащем шинами «фиате». Вряд ли он хотел меня сбить. Скорее всего, это был еще один акт запугивания, который должен был подтвердить реальность угрозы, содержащейся в записке. И это им удалось.

Кому, черт побери, я встал поперек горла? Вряд ли бумажным крысам из турецкого посольства могло прийти в голову на гангстерский манер подкарауливать меня несколько часов в машине, чтобы прочистить мне мозги.

Или все-таки это были посольские?

Чтобы ответить на этот вопрос, я должен выяснить, не связан ли был Ахмед Хамул с экстремистами. Я выпил кофе и поспешил к парадному с вырванными звонками.

Дверь открыла мамаша Эргюн. На ней был махровый халат в зелено-коричневую полоску, из-под которого виднелись ноги с набухшими синими венами. Ногти на ногах были желто-гнойного цвета, и я поспешил отвести взгляд. Как я и ожидал, она была удивлена моим ранним визитом, извинилась за домашний вид и неохотно пригласила меня в квартиру.

В доме пахло поджаренным хлебом. Кто-то плескался в душе. Она провела меня в кухню. На столе, в ожидании завтрака, стояли две чистые тарелки.

— Ильмаз уже ушел на работу, а Ильтер отправилась по похоронным делам. Мы с Айзой как раз собираемся завтракать. Хотите кофе?

Еще как! А еще больше я надеялся, что она предложит мне горячую булочку. Красноречивее всего это желание продемонстрировало бы урчание в желудке, но я только спросил:

— А я не мог бы пару минут поговорить с вашей дочерью Айзой?

В прошлый раз Ильмаз Эргюн дал мне ясно понять, что это невозможно, но сейчас он отсутствовал, а его безапелляционный тон, как я понял, не очень действовал на остальных членов семьи.

Но, несмотря на это, моя просьба была ей явно не по душе. Она процедила:

— Да, если она выйдет… вы можете с ней поговорить.

Почему-то у меня сложилось впечатление, что бедная Айза больна сифилисом. Мать налила мне кофе и села за стол напротив меня.

— После вчерашнего посещения у меня возникли некоторые вопросы, поэтому я врываюсь к вам в такой ранний час. Честно говоря, мне пока не удалось толком что-то узнать о вашем зяте. Больше догадок и предположений, чем фактов, но, может быть, вы могли бы мне помочь?

Мой голодный взгляд не мог оторваться от корзинки с благоухающими золотистыми булочками, что не ускользнуло от ее внимания, и она тут же предложила:

— Если вы хотите поесть, пожалуйста.

Из вежливости я выдержал небольшую паузу и только потом сказал:

— Нет-нет, не хочу лишать вас завтрака.

— Пожалуйста, угощайтесь. У нас достаточно еды.

— Ну, что ж, тогда, пожалуй, я возьму одну булочку.

Я разрезал хрустящую булочку на две части, намазал маслом и джемом и постарался есть не спеша, без жадности. Постепенно в моем желудке разлилась приятная теплота.

— Прежде всего меня интересует прошлая жизнь Ахмеда. Занимался ли он политикой в любом смысле, был ли членом какой-либо партии или группировки. Мне надо знать все, что связано с этим.

Вопрос ее сильно удивил.

— Нет, Ахмед никогда не занимался политикой.

Только сейчас я понял, что напрасно сосредоточился в основном на политической подоплеке убийства. Это все равно что сидеть весь вечер в пивной и от нечего делать складывать спички, выстраивать из них стройную конструкцию, и, когда ты положил последнюю спичку, мимо проходит неуклюжий толстяк и задевает свои задом твое строение. Он мимоходом извиняется, а ты сидишь перед рухнувшей конструкцией и хочешь только одного — сломать челюсть этому идиоту.

— Я так и думал.

Частному сыщику не очень-то приятно сознаться, даже самому себе, что он обладает посредственными аналитическими способностями. Не хватало только, чтобы об этом узнали и его клиенты.

— Вы сказали вчера, что последние два года Ахмед вел довольно беспорядочную жизнь. Вы не можете вспомнить какие-то подробности, нечто странное? Может быть, подозрительный визит или неожиданное письмо из Турции?

Она отхлебнула кофе и ничего не ответила.

— Вам известно, что ваш зять торговал героином?

Мамаша Эргюн молча кивнула. В кухне стояла мертвая тишина. Из окна проникали лучи солнца и отбрасывали темные тени на ее лицо. Сделав большой глоток кофе, она снова заговорила:

— Конечно, я знала об этом. Все знали. Только Ильтер верила его басням.

За этим последовали несколько философских обобщений о слепоте любящей женщины. Потом мамаша Эргюн вернулась к Ахмеду, а вернее, к Вазифу, своему покойному мужу. Он, точь-в-точь как Ахмед, пришел однажды домой и принес денег больше, чем составлял его жалкий заработок. Примерно за год до своей гибели он начал проводить все вечера в пивных и клубах. Мамаша Эргюн знала это. Она часто тайком увязывалась за ним. Он никогда ничем не делился с ней, но по всему выходило, что он торговал героином. Откуда он доставал зелье, она так и не выяснила. Что касается странных визитов или почты, то этого никогда не было.

В какой-то момент героином стал заниматься и Ахмед. Вполне вероятно, что его втянул тесть. Судя по рассказу мамаши Эргюн, ничего необычного в том, что Ахмед и Вазиф часто уходили вдвоем и вместе проводили время, не было. Они и раньше ладили друг с другом. В их семье, живущей скромно и с оглядкой, Ахмед казался авантюристом. Старику это нравилось. Кроме того, разница в возрасте у них составляла всего десять лет.

Спустя некоторое время он стал предпочитать Ахмеда своим собственным детям. Между ними установилась связь, больше похожая на отношения двух единомышленников, чем на отношения, принятые между тестем и зятем.

Это вызвало разлад в семье. Особую ревность проявлял Ильмаз и часто допускал злые выпады в адрес отца и Ахмеда.

Теперь мне стала понятной неприязнь Ильмаза ко мне. После смерти Вазифа Ахмед продолжал торговать героином, уже в одиночку, и все реже появлялся в доме. За исключением его жены Ильтер, все были этому только рады.

Мамаша Эргюн сделала паузу, и я поймал себя на том, что намазываю маслом еще одну булочку. На ее темном сухом лбу пролегли глубокие морщины. Она напряженно думала о чем-то своем. Позвякивание ножа о тарелку нарушило ее раздумья.

Постепенно вырисовывалась картина жизни семьи Эргюнов. Вазиф, глава семейства, который содержал семью, убирая мешки с мусором, не испытывал особой радости от жизни на чужбине, да еще имея таких унылых и добропорядочных домочадцев. Детьми он почти не занимался. Они были совсем маленькими, когда семья перебралась в Германию, и сформировались уже в новом окружении, приспособились к новым условиям и тем самым отдалились от отца. Ильмаз, работящий и целеустремленный, не был избалован отцом. Тому хотелось бы иметь более заводного сына. Ильмаз старался укрепить свои профессиональные успехи, он стал озлобленным, и, пожалуй, только мать была единственным человеком, связывающим его с семьей.

Мелике Эргюн, будучи заботливой матерью, тоже не смогла удержать своего мужа от торговли наркотиками. Все силы она отдавала детям, была опорой семьи.

Старшая дочь Ильтер, сдержанная и боязливая, первая помощница матери, скоро и сама ставшая матерью, тоже жила исключительно детьми. Только об Айзе Эргюн я не спросил ни слова. По какой-то неведомой мне причине она была черной овцой в этом семействе.

Позже в семью влился Ахмед Хамул, совсем недавно покинувший родину, женился на Ильтер, подружился с отцом и расколол Эргюнов на две половины: с одной стороны — Ильмаз, Айза и мать, с другой — он и Вазиф. Ильтер с детьми занимала место где-то посередине.

Рассматривая на желтой стене снимок Стамбула, сделанный с высоты птичьего полета, я задал еще один вопрос:

— Вы не заметили ничего особенного в тот период, когда Ахмед начал торговать героином? Постарайтесь вспомнить. Вы могли не увидеть взаимосвязи, но это только на первый взгляд.

— Нет, ничего такого не было, это точно.

— А когда это началось, вы помните?

Мамаша Эргюн в раздумье потирала руки.

— Кажется, вскоре после аварии… Да, тогда и началось.

— Что за авария? — заинтересовался я.

— Ничего особенного. Вазиф въехал в другую машину.

— У вашего мужа часто случались аварии?

— Нет, это был единственный случай, не считая последнего.

Это была хоть и ничтожная, но все же зацепка.

— Вы были вместе с ним?

— Да, мы собирались ехать к друзьям.

— Когда это случилось?

— Не помню точно… это было в феврале, но число не помню.

— Кто был виноват в аварии? Ваш муж или другой водитель?

— Я в этом не разбираюсь. Думаю, что виноват был Вазиф. Другая машина ехала справа. Но потом оказалось, что он не виноват.

— Что значит, он оказался не виноват?

— Ну, приехала полиция. Мы отправились в участок. Вазиф долго разговаривал с полицией. Я ждала в коридоре. Потом Вазиф вернулся и сказал, что ему ничего не будет.

— Ему пришлось заплатить штраф?

— К счастью, нет. У нас тогда было очень мало денег… Вазиф был очень расстроен, когда нас везли в полицию. А потом вышел успокоенным, даже довольным, и ничего не заплатил.

— А тот, другой водитель… Вы не помните его имени?

— Нет, не помню.

— Что это был за человек?

— Молодой, светловолосый, — коротко охарактеризовала она.

Таких молодых и светловолосых мужчин миллионы. Во всяком случае, в полиции должны быть бумаги, где зафиксированы данные об аварии.

— Вы не помните, в какое отделение вас привезли?

— Да это здесь недалеко, в трех кварталах отсюда. Авария произошла тоже близко, за углом. Могу показать.

Мы встали и подошли к окну. Мамаша Эргюн еще раз подробно описала мне, как произошла авария. У меня не было сомнений, что виноват в аварии был Вазиф. Это было очевидно даже отсюда.

— Куда собирался ехать ваш муж в день последней аварии… в свой последний день?

— Это было в субботу. Мы завтракали, потом раздался телефонный звонок. Вазиф быстро закончил разговор и сказал, что ему надо отъехать. Он обещал скоро вернуться…

Она помрачнела и стиснула зубы.

— Какого числа это произошло?

— 25 апреля 1980 года.

— Кто ему звонил, вы знаете?

— Нет, кто-то из его друзей.

— Где произошел несчастный случай, на какой улице?

— По дороге на Кронберг.

Эти сведения также должны быть зафиксированы в полицейских документах. Я решил оставить матушку Эргюн в покое и идти в полицию. Сначала надо пойти в отдел по борьбе с наркотиками. Есть ли там письменные свидетельства по делу Вазифа и Ахмеда?

— Спасибо, госпожа Эргюн, вы мне очень помогли. Завтра я опять к вам загляну. Надеюсь, у меня будет что вам сказать. Передайте своей дочери, чтобы она позвонила мне в течение дня, домой или в офис. Номер у Ильтер есть.

Я поблагодарил ее за завтрак, и мы попрощались. В тот момент, когда я уже собрался уходить, она вдруг вздрогнула, словно ей наступили на ногу. Глаза ее вспыхнули.

Дверь кухни тихо скрипнула, и до меня донесся слабый аромат дешевых духов. Я медленно повернул голову и взглянул в сторону, откуда шел запах. В дверях, слегка покачиваясь, стояла Айза Эргюн. Мать и дочь уставились друг на друга, и я наконец понял, в чем дело.

Пошатываясь, Айза искала, на что бы ей опереться. Взгляд блуждал, бесцельно скользя по кухне. Хрупкое тело сотрясала дрожь. Она сцепила пальцы, словно хотела спрятать их. У Айзы был не сифилис. Айза торчала на игле.

Второй раз за день мне пришлось обивать пороги приемной полицейского управления и иметь удовольствие общаться с рыцарями канцелярского стола.

— Что вам угодно?

На этот раз у дежурного полицейского был тон разъяренного фельдфебеля, который пропесочивает бедного ефрейтора за плохо отутюженные брюки. Он резко обрубал слова в конце каждой фразы. Я испугался, что он при этом ненароком откусит себе язык. Его глаза серо-стального цвета скользнули по моему лицу, не предвещая ничего хорошего. Но по крайней мере, он не ковырял в носу, как Нели.

— У вас что — в ушах дерьмо? Я же сказал, что мне нужен отдел по борьбе с наркотиками. Повторить по буквам?

Он клацнул зубами, сомкнув челюсти, и зажмурил глаза, как будто ему плеснули кипятка на ноги.

— А вы не хамите! Не то прикажу вышвырнуть вас отсюда! — Взмахнув линейкой, он швырнул ее на стол. Гладко выбритый затылок вздулся от напряжения.

— У вас тут вежливости не учат? Ничего, я и сам найду дорогу.

Пока я говорил, он поднялся и кисло улыбнулся. Я повернулся и вышел из приемной. Офицер не проронил больше ни слова. Наверное, он давал по телефону указания о моем задержании.

В тускло освещенном коридоре мне встретились несколько нейлоновых девиц.

— Извините, где находится отдел по борьбе с наркотиками?

Одна из девиц не без почтения взглянула на меня. Наверное, она решила, что я наркобарон, который пришел отдать себя в руки правосудия. Или ее привел в восторг мой украшенный запекшейся кровью подбородок?

— На четвертом этаже.

— Спасибо.

На этот раз я воспользовался лифтом. На табло появилась цифра 4, и двери раздвинулись.

Сначала я ощутил его запах — вернее, запах его сигары, а потом и увидел самого лично. Футт, чья фигура напоминала труженика скотобойни, ожидал лифт. Около него болтался щупленький мужичонка, который, увидев меня, поперхнулся неоконченной фразой. Я не мог удержаться от смеха.

На лысом черепе Футта выступила толстая красная вена. Он тяжело пыхтел, трясясь своими жирами. На лице сияла довольная улыбка палача, сладострастно созерцающего новую жертву.

— А, господин уполномоченный!

Это было сказано тоном закадычного друга, предлагающего тебе сигарету. Только вместо глаз были щелки. Он мог бы играть характерные роли в детских кинофильмах: добрый дядюшка, который водит маленьких девочек в кустики сделать пи-пи.

— А, господин комиссар криминальной полиции! Как продвигается дело Хамула? Задействовали Интерпол или это дело не представляет для вас никакого интереса? Я здесь как частное лицо. Да вы уже, как я вижу, все поняли?

Добрый дядюшка медленно вставил в рот сигару, глубоко затянулся и пустил к потолку несколько маленьких, славненьких колечек. Человек рядом с ним явно что-то слышал обо мне. Он нервно буравил ногой пол, и я чувствовал, что он ждет только отмашки своего начальника, чтобы наконец вцепиться в меня. Скорее всего, он вцепился бы мне в волосы.

Футт выдохнул мне в лицо остатки дыма и сказал участливым тоном прокурора, который оглашает обвиняемому дату его казни:

— Мой дорогой Каянкая, на сегодня у меня нет неотложных дел, поэтому я посвящу его тому, чтобы как можно быстрее отозвать у вас лицензию частного детектива. С вашей умной головкой найти новую работу — это, конечно, раз плюнуть.

— Вы можете, например, вести расследование содержимого мусорных баков, — быстро выпалил шестерка Футта и залился смехом, довольный своим остроумием.

Футт отнесся с большей серьезностью к своей угрозе и гневно зыркнул на помощника.

Эта пара представляла собой идеальную модель отношений: хозяин — пес.

Футт повел бровью и продолжал:

— Господин Каянкая, я не чудовище, но некоторые вещи я не потерплю. Особенно если кто-то потешается надо мной. Для меня самое важное в человеке — его порядочность, и, если бы вы были со мной откровенны, может быть, мы смогли бы найти общий язык. Однако…

Он многозначительно помахал рукой. Верная собачонка преданно заглянула снизу вверх в глаза хозяину. Но хозяин не удостоил ее взглядом.

Тогда, вместо того чтобы тявкнуть, собачонка стала канючить:

— Э-э, господин комиссар, а не лучше ли нам сейчас… я имею в виду…

Футт рявкнул короткое «нет» и посмотрел на него сверху вниз.

Я чувствовал себя в роли зрителя, наблюдающего урок дрессировки, и спросил Футта:

— То, что он умеет стоять по стойке «смирно», я видел, а за палкой он может сбегать?

Футт засмеялся. Не по-настоящему, но все же. Мне вдруг стало жаль его пса. Тот смотрел на меня с таким выражением, будто я растрепал всем, что у него крошечный член.

— Посмеялись, и хватит. А теперь утрите сопли с подбородка, а то опять кто-нибудь позлорадствует на ваш счет.

Он моментально ухватился за свой подбородок. Теперь наступила моя очередь рассмеяться.

Прежде чем я нашел дверь отдела по борьбе с наркотиками и постучал в нее, я услышал, как подошел лифт и оба моих приятеля сели в него. Наблюдая сцену между хозяином и его дворнягой, я чувствовал себя в роли кости.

Низкий голос протяжно ответил из-за двери, разрешая войти, и я нажал ручку. Кабинет находился на солнечной стороне, и я, войдя в комнату, невольно зажмурился.

Это был просторный кабинет, в котором стояли три обшарпанных письменных деревянных стола, заваленных залежавшимися бумагами. За столом сидел человек с лицом интеллигента, частенько страдающего от головной боли. На нем были очки с толстыми стеклами. Он снял их и с мученическим выражением лица грыз дужку оправы. Перед ним дымилась чашечка с черным кофе. В углу тихо бормотал приемник, передающий прогноз погоды. В воздухе стоял крепкий сигарный запах. Владелец кабинета страдальчески сморщил лоб, будто ему на голову свалился мешок картошки, и посмотрел на меня, как на зубного врача.

Поскольку он не проявлял желания первым открыть рот, это сделал я.

— Доброе утро. Меня зовут Кемаль Каянкая. Мне тут к Рождеству подарили лицензию частного детектива, и я уже раскрыл одно дело: изобличил Санта-Клауса как голубого, а теперь хочу доказать, что он был еще и иерусалимским наркоманом.

Никакой реакции не последовало. Он лишь молча посмотрел на меня с выражением человека, страдающего мигренью. Если бы я был добрым человеком, я должен был дать ему таблетку аспирина. Но я к таковым не относился.

— Я делаю вам предложение, как можно избежать тягостного для вас разговора. Если вы пошевелите левым ухом, это будет означать согласие, если правым — отказ. А теперь я поставлю три прямых вопроса. Хорошо?

Вместо того чтобы шевельнуть правым ухом, он просто ответил: «Нет».

Последовала небольшая пауза. И это все, на что я мог рассчитывать?

— Не знаю, кто вы такой. Да, собственно говоря, и знать не хочу. Если вы явились только для того, чтобы валять здесь дурака, попрошу вас немедленно уйти. У меня много дел.

Он вынул из кармана брюк жеваный носовой платок и начал протирать очки.

— Я пришел, чтобы узнать, есть ли в отделе по наркотикам бумаги, касающиеся некоего Ахмеда Хамула. Он на прошлой деле недалеко от вокзала споткнулся и напоролся на нож.

Хозяин кабинета надел очки и стал похож на студента, грызущего гранит германистики, который всю ночь корпел над учебниками, и явно не вписывался в полицейский интерьер.

— Даже если бы такие бумаги существовали, вы, как и любой человек с улицы, не увидели бы их. Не тратьте понапрасну свое и мое время, идите с вашими шуточками в другое место. Уверен, что, если хорошенько поищете, найдется человек, который оценит ваш юмор.

Он сложил руки и принял позу профессора, только что закончившего длинный доклад и надеющегося, что у студентов теперь нет к нему вопросов.

— Чем или кем нужно быть, чтобы получить доступ к документам?

— Вы не относитесь ни к одной из таких категорий.

— Ну, что же, не отношусь так не отношусь. Но мы еще увидимся, — добавил я, не имея ни малейшего представления, как и когда.

Душные коридоры полицейского управления остались позади, и я оказался на залитой солнцем улице. Мимо пронесся парень в протертых до дыр джинсах. Я смотрел ему вслед, пока его лохмотья не потерялись из виду.

Я завернул в ближайшую телефонную будку, чтобы позвонить бывшему комиссару криминальной полиции Теобальду Леффу, который два года назад вышел на пенсию. Я познакомился с ним, когда он разыскивал мою бывшую клиентку по делу об убийстве. Это был первый и последний полицейский, с кем я водил знакомство и с которым мы понимали друг друга.

Лефф, со всеми почестями отправленный на заслуженный отдых, наверняка мог получить доступ к интересующим меня бумагам. Я бросил в щель автомата две монеты по десять пфеннигов и набрал его номер. После трех гудков в трубке зазвучал запыхавшийся голос, который попросил немного подождать, не то убежит молоко на плите. Это была жена Леффа. Они женаты уже сорок лет и ведут счастливую скучную семейную жизнь. Стоя в вонючей телефонной будке, я чувствовал, что весь взмок от пота. Пахло чьей-то чесночной отрыжкой.

Наконец фрау Лефф снова взяла трубку и поинтересовалась, кто звонит. Я ответил, кто я и что мне нужно. Она сообщила, что сейчас муж в городе, но он должен скоро вернуться и что она приглашает меня пообедать с ними. Я поблагодарил за приглашение, повесил трубку и помчался по названному адресу.

Супруги Лефф проживали в Нидер-Эшбахе, пригороде Франкфурта.

Желтоватые, лепящиеся друг к другу коробки домов с черепичными крышами отличались друг от друга только номерами. Вокруг все было ухоженно и зелено. Перед каждым домом одинаковые газоны размером четыре на четыре метра, обрамленные аккуратными цветочными бордюрами.

У всех однообразные низкие заборы, окрашенные темно-коричневой краской, с заостренными верхушками, которые годились разве на то, чтобы выкалывать глаза играющим детям. В долгие летние вечера в воздухе стоит запах жаренного на углях мяса — это в своих садиках возятся возбужденные отцы семейств в неизменных темно-синих тренировочных костюмах, поджаривая на гриле сосиски и котлеты. На малой скорости я подрулил по тихой улочке к дому номер 34. Припарковавшись, я вышел из машины.

Из открытых окон доносился запах готовящейся стряпни. Из окна на нижнем этаже доносился женский голос, напевающий: «Мысли свободны…»

Я толкнул калитку и чуть не сбил ногой уродливого гномика, каких ставят в садах, и нажал на щеколду. «Бим-бам», — раздалось в ответ.

Дверь открыла фрау Лефф в фартуке в пестрый цветочек.

— Господин Каянкая! Добро пожаловать. Обед почти готов. Мой муж в гостиной.

Для своих шестидесяти лет она была в прекрасной форме и сохранила оптимизм. В противоположность супруге, муж вел, не считая выращивания салата на грядке, довольно унылую жизнь пенсионера. Самую большую радость для него составляло рассказывать благосклонным слушателям о своих былых подвигах на полицейском поприще.

Минуя небольшую прихожую со светло-коричневыми обоями, я прошел в гостиную. Когда семейство Леффов переехало в этот дом, первое, что они сделали, — прорубили громадное окно в углу комнаты и в соответствии с ним переоборудовали все пространство. У огромного окна стоял комплект мягкой мебели, обтянутой велюром кофейного цвета. Кресла были поставлены таким образом, чтобы на них падал приглушенный мягкий свет. На стенах висели гравюры с изображением замков и коврики с пасторальными сюжетами. Их вышивала долгими зимними вечерами госпожа Лефф. На двух низких столиках были разложены журналы по садоводству и газеты с программами телепередач.

Лефф, сложив руки, сидел в кресле и смотрел в окно, любуясь открывавшимся из него видом на сад.

Когда я вошел, он поднялся и, шаркая домашними тапочками, двинулся ко мне навстречу.

— А, господин Каянкая… рад вас видеть.

Я пожал его сухонькую ручку. У Леффа была пышная седая шевелюра, которую в первый момент можно было принять за меховую шапку. Узкое лицо, изборожденное мелкими морщинами, было похоже на печеное яблоко, на котором торчал орлиный нос.

— Добрый день, господин Лефф. Как поживаете? Хорошо ли растет салат?

Он скривил рот, отчего сходство с печеным яблоком только усилилось.

— Сала-а-а-а-т! Кому он нужен, кроме стариков да малых детей! Я выполол всю зелень и пустил на компост. Не могу больше видеть эту проклятую траву. Полгода сажаешь, потом ухаживаешь, а потом полгода ее жуешь. Жена хотела заморозить в морозилке. А я говорю: салат нельзя замораживать, ну не годится он для заморозки, а она мне твердит — годится, еще как годится. Меня, как представил себе, что надо будет есть эту замороженную дрянь, аж замутило. Вот я и выполол все грядки.

Он некоторое время внимательно рассматривал свои махровые шлепанцы.

— Ладно, бог с ним, с салатом. Рассказывайте, что вас привело ко мне. Вряд ли сосиски моей хозяйки.

Я плюхнулся в коричневое кресло. Он скрестил руки на груди и выжидающе смотрел на меня.

— Да, конечно, я пришел не ради сосисок. Я хотел спросить вас, г-н Лефф, нет ли у вас желания разнообразить свои пенсионерские будни и снова поиграть немного в полицейского? Вы мне очень бы помогли.

Он бросил на меня нетерпеливый взгляд.

— Вы же меня знаете, Каянкая, так что не говорите загадками, выкладывайте все, как есть.

Я изложил ему всю историю с самого начала, с визита Ильтер Хамул. Рассказал о письме с угрозами, о том, что Ахмед Хамул торговал наркотиками, о том, как на меня налетел «фиат», о Ханне Хехт, о матушке Эргюн, ее покойном муже и случившихся с ним авариях. Вплоть до моего последнего визита в полицейский отдел по борьбе с наркотиками.

Лефф внимательно слушал. Мне показалось, что у него даже улучшилось настроение.

— Это все, чем я располагаю на данный момент, — подытожил я и стал ждать его вопросов.

Лефф почесал в затылке, медленно поднялся, достал табак и трубку и принялся набивать ее. Лоб сморщился в толстые задумчивые складки. Наверное, трудно было доставить ему большее удовольствие, чем хоть временно вернуться к прежней деятельности.

Шерлок Лефф раскурил трубку и принялся глубокомысленно выпускать дым из ноздрей.

— Кто ведет дело?

— Ах да, совсем забыл сказать. Есть такой известный живодер Футт со своей преданной собачонкой, которая все время виляет хвостом.

— Собачонку зовут Харри Айлер, — кивнул Лефф. — Это тень Футта, еще со времен, когда тот работал в отделе по борьбе с наркотиками. Вообще-то Гарри обыкновенный патрульный полицейский, до большего не дослужился. Но Футт всегда берет его в подручные, даже не знаю почему. Наверное есть на то причина. Футт хотя и неприятный малый, но полицейский хороший.

— Я думал, что если уж ты полицейский, значит, чего-то стоишь.

Лефф ничего не ответил. Вошла его жена и пригласила нас к столу.

Столовая в доме Леффов была вся из пластика, как будто предназначалась для неаккуратных детей, которые вечно все пачкают. По стенам развешаны запаянные в ламинат кулинарные рецепты. Обеденный стол и стулья были из яркого оранжевого пластика, а пол покрыт темно-зеленым линолеумом. Под тарелки подложены моющиеся пластиковые салфетки.

Хозяйка дома наложила мне в тарелку сосиски, картофельное пюре и тушеную квашеную капусту. Я откупорил сразу две бутылки пива.

Поданное пюре состояло большей частью из картофельных комков. На то оно и было домашним.

— Сразу видно, что пюре домашнее. Не то что магазинное, — вежливо заметил я.

Фрау Лефф благодарно кивнула мне.

После того как мы поговорили на все возможные темы — о погоде, ценах на распродажах, и даже пару раз сострили в адрес нового канцлера, — Лефф спросил:

— Все, что вы мне только что рассказали, довольно интересно. Но чем же я могу вам помочь?

— Погоди, Тео, дай гостю спокойно поесть, — сказала фрау Лефф.

Она потрепала меня по плечу.

— Все нормально, госпожа Лефф, у меня, к сожалению, мало времени. — Обратившись к Леффу, я добавил: — Мне нужны некоторые документы, мне недоступные. Вот в чем проблема. А вас все знают, вы можете их получить. Это протоколы двух дорожных происшествий с участием Вазифа Эргюна, и еще протоколы, касающиеся торговли наркотиками. Там речь идет об Ахмеде Хамуле и Вазифе Эргюне. Лучше всего, если бы вы смогли сделать фотокопии этих бумаг. Если вы вообще захотите ввязаться в это дело.

— Какой вопрос? Конечно хочу. Когда и где произошли аварии?

— Первая случилась в феврале 1979 года, прямо за вокзалом. Там как раз есть полицейский пост.

— Да, я знаю, — сквозь зубы процедил Лефф. Я чуть было не разозлил его своими уточнениями.

— Вторая авария, со смертельным исходом, произошла 25 апреля 1980 года уже по дороге на Кронберг. Где точно, не знаю, но…

— Я все выясню!

Ветеран сыскного дела входил в раж, и это не на шутку обеспокоило меня.

— Когда вы сможете получить копии?

— Приходите сегодня вечером, часов в пять.

За чаем Теобальд Лефф рассказал, как он, еще совсем начинающий полицейский, в 1937 году застукал на месте преступления одного еврея, который воровал яйца:

— Я должен был его арестовать, понимаете, но после того, как я наслышался разговоров, как с евреями обращались в лагерях, я отпустил его, даже ворованные яйца не отобрал. Вы, наверное, думаете, что тут особенного, но вы не представляете себе, как я рисковал. Вы ничего не знаете. Сейчас другие времена. Вот полюбуйтесь, — он похлопал меня по ляжке, — сегодня я сижу с турком за одним столом и распиваю с ним чаи.

Жена Леффа проверещала еще что-то про то, как хорошо иметь свой садик. После этого я поблагодарил ее за обед и откланялся.

Сев в свой «опель», я наконец расслабился.

Оставив машину в тени какого-то игрового салона, я лениво потащился по раскаленной улице.

На углу несколько моих соотечественников что-то оживленно обсуждали. Слышалось потрескивание игровых и музыкальных автоматов. Я подошел к бару «У Хайни». Мимо меня медленно проползла патрульная машина. Открыв дверь бара, я ощутил уже знакомый застарелый запах прогорклого жира и сел за первый попавшийся столик.

Сегодня у моего прыткого вчерашнего приятеля наверняка был выходной. Официант, направлявшийся сейчас в сторону моего стола, прекрасно вписывался в это вонючее кладбище куриных окорочков. Его рыжие волосы сальными прядями были прихотливо зачесаны назад, прикрывая прогрессирующую лысину. Шеи как таковой не было, виднелся только воротник из толстой складки жира, соединявший голову с туловищем. Ноги были короткими и кривыми, а глядя на его живот, можно было подумать, что он проглотил футбольный мяч.

— Что желаете, господин?

Он не без кокетства выпятил свой футбольный мяч.

— Виски, кофе и немного свежего воздуха.

— Будет сделано.

Повернувшись спиной, официант, пританцовывая и виляя бедрами, скрылся за стойкой. Он чем-то напоминал мне бегемота-педераста.

Включили вентилятор. Сунув в рот сигарету, я было полез за спичками, как в нос мне ударил уже знакомый аромат лиловой потаскушки.

— Эй, всемогущий шейх, как делишки?

Моя голубка из секс-бара Милли уселась напротив. На этот раз она была в обычной, не «рабочей» одежде.

— Хелло, птичка! Сегодня без сиреневых перышек?

Она улыбнулась нормальной улыбкой, не кривляясь и не кокетничая.

— Моя работа раньше семи не начинается. Не помешала? Я зашла чего-нибудь перекусить.

Футбольный мяч протиснулся между нами и протянул мне через стол кофе и виски.

— А что желает дама?

— Полкурицы и картофель фри, пожалуйста.

— Будет исполнено.

Она прикурила сигарету, закинула ногу на ногу. Короткая юбка едва прикрывала ее длинные ноги.

— Ты произвел в нашем сарае умопомрачительный эффект. Хозяйка и ее дружки, которых ты уделал, всю ночь ломали голову над тем, как свернуть тебе шею. Как ты довел их до этого?

— А… У них просто было плохое настроение.

Она насмешливо улыбнулась, обнажив ряд белоснежных зубов.

— Все ясно. Для тебя подобное, видимо, суровые будни. Просто так отметелил двух громил. Наверное, очень приспичило. Да ты просто супершейх! Мне можно остаться или такая серость, как я, недостойна сидеть рядом?

— Никакой я не супершейх, я просто толстый король-кебаб.

— И поэтому ты их так исколошматил?

Половина курицы вспорхнула на стол и освободила меня от необходимости отвечать. К тому же ответы не приходили в голову.

Картофель отливал застарелым блеском и был обжарен до темно-коричневой корочки. Моя подружка отправила в рот солидную порцию этого сомнительного кушанья и, в перерывах между добавками, задавала вопросы:

— Ну, как идут поиски этого… как его?..

— Ахмеда Хамула.

— Точно. Так как же?

— Искать его без толку. Он мертв.

— О'кей, я имею в виду его подружку, или кто там еще?

— Да, ее ищут, — кивнул я.

Кусок курицы дрогнул в ее руках.

— А из тебя слова не вытянешь.

— Рассказывать особенно нечего. Может быть, завтра?

— А что ты тут делаешь?

Она засмеялась.

— Ты ждешь, когда Руди закончит работу?

— Для начала надо знать, кто такой Руди.

Она потерла друг о друга два ломтика картошки и буркнула:

— Смотря для чего.

— Руди — это тот официант, которому забыли привинтить шею?

— Хочется укусить его, правда?

— Да, укусить есть за что, — согласился я.

Обгладывая куриную ножку, она подмигнула мне. Меня вдруг потянуло к ней. Я зажег сигарету и выдохнул дым ей в лицо.

— Ты знаешь Ханну Хехт?

— Еще бы!

Она бросила обглоданную дочиста кость в тарелку, вытерла салфеткой уголки рта, закурила сигарету и удобно откинулась на стуле.

— А как ты познакомилась с ней?

— Ханна Хехт была подругой Ахмеда Хамула. Я встретила ее вчера вечером, но поговорить не успела. Ее патрон дал мне понять, что мне там делать нечего.

— Ну и дальше? Почему ты не врезала ему в морду?

Она ухмыльнулась, и я увидел застрявший между ее зубами кусочек куриной кожицы. Когда я сказал ей об этом, она перестала смеяться.

— Он лучше, чем другие, — заметила она.

— Очень может быть. Поэтому ты здесь и ошиваешься? Хм-м, — неопределенно промычал я. — А ты знаешь, насколько они оба завязли в торговле наркотой?

Она окинула меня быстрым недоверчивым взглядом, как смотрят кошки, заметив незнакомое существо.

— Ханна ловит солидного клиента, а он был мелкой сошкой в сбыте. Этот турок бывал с ней здесь. Наверное, это и был твой Ахмед. Но я держусь от этих дел подальше, так что поищи в другом месте.

Я смотрел на ее полные мягкие губы, темные глаза, немного угловатые плечи, длинные сильные ноги, покрытые темно-красным лаком ногти, узкие, не слишком ухоженные руки — и не мог ни о чем думать.

Кто-то громко потребовал счет, и Руди прошествовал в ту сторону. Все еще сильно пахло жареной курицей. В окне урчал неисправный вентилятор.

— Я никого не хочу искать. Ты здесь одна?

Мы оплатили счет и вышли.

Было без малого пять часов, когда я, неуверенно шагая и ощущая жар в теле, покинул комнату Сюзанны Бемиш — моей новой подружки. Мне все-таки надо было поговорить с Ханной Хехт. Лефф мог и подождать. Я вернулся к машине и взял оттуда парабеллум.

Усатому не удастся больше выставить меня на улицу.

Дойдя до дверей квартиры Ханны Хехт, я прильнул к замочной скважине, чтоб убедиться, что он еще там.

Я заколотил по двери и заорал: «Телеграмма!» В правой руке я ощущал холодок парабеллума. Усатый вышел из кухни, пробрюзжал:

— Звонка не видите? — и открыл дверь.

В первый момент худосочный официант-сутенер удивился, увидев в моей руке пистолет, потом на его лице появилось отвращение. Казалось, он смотрит сквозь меня. Хорошо, что я вовремя заметил, как он сунул руку под мышку.

— Пушку не трогай. Теперь моя очередь спустить курок. Повернись. Руки за голову! — скомандовал я.

Он скорчил физиономию, как будто измазался в простокваше.

— Небось только в кино видел, как стреляют?

Это была правда, но я ничего не ответил.

— Много болтаешь. Повернись и выходи!

Он сделал все, что я приказал. Я приставил к его затылку черное дуло пистолета, прижал парня к стене и вынул его пистолет из наплечной кобуры.

— Спокойно. Сейчас идем вон через ту дверь. Надеюсь, твоя подельница не наделает глупостей.

Он пробурчал что-то невнятное. Когда мы вошли в комнату с картинками лошадей, из-за холодильника показалась Ханна Хехт. У нее в руках был маленький коричневый пистолет.

— Эй, сестренка, ну-ка отложи пушку, у меня тоже такая имеется.

Чтобы усилить впечатление от сказанного, я взмахнул парабеллумом. И это было моей ошибкой. Усатый мгновенно отреагировал и засадил мне локтем под ребра. Если бы он попал в область желудка, от меня осталось бы мокрое пятно. Но он промахнулся. Я отпрянул на шаг назад и, когда сутенер развернулся в мою сторону, врезал ему пушкой по фасаду. На миг он застыл, глядя в пустоту.

Глаза поплыли, и он с грохотом, задев полку, рухнул на пол.

Я повернулся к Ханне Хехт. Она все еще крепко сжимала в руках свой пистолетик и таращилась на меня с раскрытым ртом и дрожащими губами.

— Отложи в сторону эту штуку, — приказал я, — не то я выбью все мозги твоему дружку.

Медленно, как под гипнозом, Ханна опустила пистолет. Он со стуком брякнулся о пол.

— Так, молодец. Очень не хочется тебя пугать, но иначе, как видно, с тобой не поговоришь.

Я указал ей на кухонный уголок, приобретенный в ИКЕА.

— Давай присядем, и ты расскажешь мне немного об Ахмеде Хамуле.

Она сунула дрожащие руки в карманы джинсов, оперлась о подоконник.

— Я лучше постою.

Ее застывшая гримаса приобрела совсем уж дурацкий вид.

— Ладно, — великодушно разрешил я.

Я закурил сигарету, вдохнул никотин поглубже и прикинул, с чего начать расспросы.

— Сколько времени ты была знакома с Ахмедом?

Она погрызла бескровную нижнюю губу, но ничего не ответила.

— Послушай, детка, если и дальше будем молчать, то очень быстро окажемся в ближайшем полицейском участке. Там тоже интересуются покойным Ахмедом. Но мне этого очень не хочется. Я тоже не люблю легавых, но если ты и дальше будешь молча жевать губы, то…

— Да-да, ладно. Я была знакома с Ахмедом три года.

— Он уже тогда торговал наркотиками?

— Наверняка.

Она произнесла это с горечью.

— Ты с ним общалась потому, что у него было зелье?

— Да, поначалу было так.

Я показал в сторону полуживого усача.

— А что тебя связывает с ним?

— Он иногда сбывал товар Ахмеда.

— Хорошая из вас получилась троица!

— А почему бы нет?

— Тебя с Ахмедом связывало нечто большее, чем просто бизнес?

— Он мне очень нравился.

— А этот?

— С ним только бизнес.

— А ты не исключаешь, что, несмотря на общие темные делишки, он мог возревновать Ахмеда и засадить ему нож в спину?

— Нет, этого не было.

Я ей поверил.

— Откуда Ахмед брал порошок?

— Понятия не имею.

— Я спрашиваю, откуда Ахмед брал товар?

— Я же сказала, что не знаю.

— Слушай меня внимательно, сестренка. Если ты мне сейчас же не расскажешь всю правду, в два счета окажешься на нарах вместе с дружком.

Она облизнула губы и закатила глаза. Я подумал, не пришло ли ей в голову разжалобить меня, театрально заламывая руки. Но она лишь равнодушно заметила:

— Тебе ли не знать, что в бизнесе не надо разевать рот. Мы хорошо ладили с Ахмедом, но он никогда не говорил мне, откуда брал товар. Меньше знаешь — меньше выболтаешь.

К сожалению, она была совершенно права. И все-таки сейчас я ей не верил.

— Ты знала его семью?

— Он не часто рассказывал о семье.

— Тебе известно, что младшая сестра его жены сидит на игле?

— Да.

— А тебе известно, что именно он и посадил ее на иглу?

Я не имел понятия, кто кого посадил на иглу, но появилась возможность зацепиться за это и выведать у нее кое-что. Она помедлила и сдавленно буркнула:

— Да.

Я мысленно похлопал себя по плечу и еще раз подумал о семье Эргюнов.

— Но он хотел вытащить ее… из…

Ханна напряглась. Глаза бесцельно уставились в одну точку, и она погрузилась в свои мысли или воспоминания. Конечно, нелегко ей было говорить о том, как соскочить с иглы, когда сидишь на ней.

— И как же он хотел ее вытащить? — полюбопытствовал я.

— Хотел отправить в санаторий. Уже нашел место для нее. Что-то в этом роде.

В моей голове родилась еще одна идея.

— А сам Ахмед не хотел завязать с наркотиками?

— Хотел, — подтвердила Ханна.

— И что он собирался делать?

— Хотел уехать отсюда с семьей. У него было немного денег, он хотел купить дом. Подальше отсюда.

— А семья знала о его планах?

— Не думаю.

Я должен был обязательно выяснить, с кем Ахмед Хамул был повязан в торговле наркотиками.

— В день смерти Ахмед был здесь?

— Мм-м.

Ханна смотрела через мутное стекло на все еще освещенную солнцем улицу. Я видел только ее узкую спину. Из изнуренного тела торчком выпирали худые лопатки.

— В какое время он пришел сюда?

— Во второй половине дня.

— А точнее?

Она повернулась, еще глубже засунула руки в карманы, и вдруг ее лицо прояснилось. Она была очень раздражена.

— Слушай, ты, поганая ищейка, разве это так важно?

— Да, важно.

Ханна подошла к столу и выдернула из пачки сигарету.

— Он пришел примерно в четыре часа, а в половине шестого ушел.

— Он сказал, куда?

— Нет, упомянул только, что должен что-то забрать.

— Порошок?

— Нет, плюшевого мишку, — огрызнулась она.

— Ты же сказала, что он хотел завязать.

— Но для этого тоже нужны деньги.

— Кто-нибудь звонил ему перед тем, как он ушел?

— Да, один его кореш.

— Кореш?

— Ну да. Его соотечественник. Он так сказал.

— И ты поверила?

— Не знаю. Я взяла трубку, и тот тип нормально говорил по-немецки. Может быть, с легким акцентом, но почти незаметным…

— А акцент был не искусственный? — уточнил я.

— Понятия не имею.

— А голос? Какой был голос?

— Голос как голос.

— Низкий? Высокий? Гнусавый? Чего-нибудь особенного в голосе не было?

— Эй, слушай! Я с ним и двух слов не сказала. Откуда мне знать, что у него было — насморк или грибок на ногах.

— Ахмед говорил с ним по-немецки?

— Он все время повторял «да».

— Когда был звонок?

— Вскоре после звонка Ахмед ушел.

Я поковырял пальцем в ухе, ожидая появления свежих мыслей. Ханна Хехт грызла ногти и смотрела на меня, как на назойливого продавца пылесосов.

Где-то должна быть зацепка. Где-то должен быть человек, который снабжал Ахмеда Хамула героином и который попытался сбить меня на своем «фиате».

— У тебя есть свежие газеты?

— Ты долго еще будешь тут торчать? — обозлилась Ханна.

— Пока не иссякнут все вопросы. Итак, я спрашиваю, у тебя есть свежие газеты?

— Нет.

Я взял парабеллум и подержал его над краем стола.

— Пойдем-ка в соседнюю комнату. Может быть, там найдется что-нибудь интересное?

— Зачем тебе эти гребаные газеты?

— Посмотреть, какой сегодня курс акций. Давай, двигай!

Ханна неохотно двинулась на кухню впереди меня, потом через прихожую прошла в другую комнату. Усатый все еще мирно спал.

Рабочий кабинет Ханны состоял из кровати размером два на два метра, укрытой блестящим атласным покрывалом небесно-голубого цвета, платяного шкафа и многочисленных шкатулок с выдвижными ящичками. На белом пластиковом столе лежали замусоленные порнографические журналы. Я взял один из них, полистал и бросил на место.

— Клиент может по журналу выбрать любую позу?

— Он может и схлопотать, если очень захочет.

Я отложил журнал в сторону.

— Итак, если есть газеты, дай их мне.

— Нет у меня никаких газет.

Я дернул дверцу шкафа и начал выбрасывать из него все шмотки. Ханна побелела от гнева. Она зыркала на меня горящими глазами, как кошка, готовая к прыжку.

Через какое-то время я уже выбрасывал из шкафа последние трусы и колготки. Шкаф опустел. Комната выглядела как корзина на распродаже белья и одежды в крупном универмаге.

— Кажется, ничего нет, — подвел я итог своих усилий.

Ханна Хехт не проронила ни слова.

Я стал выдергивать выдвижные ящички шкатулок и вытряхивать наружу их содержимое. Здесь были многочисленные тюбики губной помады, заколки для волос, дешевая бижутерия, письма, иголки, нитки. Все смешалось в одну кучу. Ничего интересного для меня не обнаружилось.

Вообще-то говоря, не факт, что газеты, из которых склеивали письмо с угрозой, должны находиться здесь. А может быть, выплывет что-нибудь такое, что сдвинет с мертвой точки мои поиски. Ханна говорит, что не знает партнера Ахмеда по торговле наркотиками, во что я не верю. Я надеялся найти хоть какую-нибудь зацепку.

Я просеивал ящик за ящиком и складывал их содержимое на пушистый ковер темно-красного цвета. Я взял пачку писем, внимательно изучая штемпеля. Это все были письма с давнишними датами. Большинство писем были присланы из маленького городка под названием Оммерсбах — по всей вероятности, родного города Ханны Хехт. Отголоски еще тех времен, когда Ханна могла обсуждать с подружками проблемы подростковых прыщей.

Вдруг я почувствовал себя мародером, обворовывающим мертвого, и отложил письма в сторону.

— Ничего интересного.

Ханна успокоилась и хладнокровно сказала:

— При первой же возможности я отрублю тебе твой поганый хвост. Это я тебе обещаю.

И я ей поверил.

В кухне что-то зашевелилось. Я взял парабеллум, прихватил Ханну и двинулся туда, где оставил официанта. Для верности я еще раз долбанул его по голове, и мы вернулись в спальню. По выражению лица Ханны было ясно, что ей до фонаря, что происходит с ее дружком.

Я сорвал с кровати небесно-голубое покрывало и швырнул его в остальной хлам, разбросанный по полу. Я еще не довел хозяйку спальни до точки кипения. Она молчала, сохраняя железную мину. Поскольку в мои планы не входило рушить еще и стены, я схватил мусорную корзину, из которой торчала рваная бумага. Я ее уже давно приметил.

Я перевернул корзину. Из нее посыпались окурки, презервативы, пустая банка из-под колы, журнал по вязанию, клочки вычесанных волос, и среди всего этого хлама валялась груда скомканных газет. Большинство были изрезаны. Я сдул с них пепел.

— Ну, фрейлейн, кто-то что-то, кажется, недоговаривает.

Я разложил газеты на развороченной кровати и достал блокнот и карандаш. Это была непростая задача: в одной руке я держал пистолет, в другой — карандаш. Многие буквы были вырезаны небрежно, и мне пришлось долго подгонять, в какую дырку вписывается та или иная. Я возился не менее получаса, пока все отверстия не заполнились соответствующими буквами. Это выглядело полной абракадаброй.

Я ничего не понял из моей мозаики. Письмо с угрозой никак не складывалось из этих букв. На всякий случай я сложил газеты и сунул их в карман пиджака.

— Слушай, подруга, я уверен, что ты знаешь, с кем Ахмед имел дело. И ты за это получишь свое. Имей в виду, тебя ждет такая же участь, что и Ахмеда.

Ее веки устало набрякли над зрачками.

— Без понятия, о чем ты тут талдычишь, козел проклятый!

— Твое дело. Делай, что хочешь. Тебе уже почти нечего терять.

Продолжать разговор с ней было бесполезно. Ее невозможно было вывести из ступора.

— Тот, кто склеил из букв письмо, еще объявится. Я напишу тебе мой номер телефона. Может быть, тебе понадобится моя помощь.

Я нацарапал на обоях у изголовья кровати свой номер телефона. Как мне показалось, я принял остроумное решение. Не станет же она срывать обои.

— Зря теряешь время, — процедила Ханна.

— Возможно. Все, что я здесь делаю, — пустая трата времени. Мне надо было бы засесть здесь и вытрясти из тебя все, что ты знаешь.

— Делай что хочешь, мне наплевать, козел поганый.

— Я и без тебя все выясню. Что можно ожидать от мелкой потаскушки и ее сутенера?

Я взглянул на часы. Было около шести. Надо бы позвонить Леффу.

— Если заметишь, что тебя прижимают к стенке, позвони. Это последнее, что я тебе хочу сказать.

Я сунул парабеллум в карман брюк и пошел к входной двери, бросив мимолетный взгляд в кухню. Усатый халдей все еще не очнулся.

— Привет дружку, когда очнется. Пока.

Я медленно закрыл за собой дверь, так и не услышав от Ханны ни слова.

— Пунктуальность — непременное условие для успешной деятельности работника сыскной службы, — раздалась на другом конце провода инструкция, сочиненная завзятым бюрократом.

Лучше было мне положить трубку.

— Выслушайте меня, господин Лефф. Я вам все объясню потом. Сначала скажите, что вам удалось выяснить в полиции? Я должен это узнать срочно.

— Я думал, вы заедете ко мне, и мы обсудим все вместе.

— Сейчас у меня нет времени. Обсудить можем завтра.

— В нашей работе самое главное — внимательно изучить и сопоставить все имеющиеся факты, — нудил Лефф. — Излишняя спешка только вредит делу и мешает сделать правильные выводы.

— Вы совершенно правы, господин Лефф. Пожалуйста, вы можете мне сказать, нашли ли полезную информацию в протоколах или нет?

— Подождите.

Он сделал паузу. Наверняка бумаги лежали у него под рукой. В стекло телефонной будки забарабанил нетерпеливый человек с кожаным чемоданчиком и, размахивая рукой, показывал, что я уже достаточно наговорился. Лефф все еще не взял трубку. Я мысленно проклинал его.

Человек распахнул дверь будки.

— Это не ваш личный телефон!

— Убирайтесь!

— Что вы сказали? — опешил назойливый мужчина.

— Что вы сказали? — раздалось в телефонной трубке.

— Господин Лефф, извините, но мне тут стучат в кабину, мешают говорить.

Я крепко прижал трубку к уху.

— Найдите другую кабину. Их везде полно.

Человек с чемоданом колотил в стекло и рвался в будку.

— Вы не можете немного побыстрее? — попросил я Леффа.

— Послушайте, господин Каянкая, у меня есть и другие дела, и я не собираюсь делать за вас вашу работу.

Насчет других дел Лефф приврал для пущей важности.

— О'кей. Что там записано в протоколах? — подстегнул я его.

— Я нашел только записи об авариях. В отделе наркотиков оба ваши приятеля не зафиксированы.

— Еще раз их имена. Тот, с кем вы разговаривали, это такой очкарик с испитым лицом?

— Его имя Георг Хош, если мы говорим с вами об одном и том же человеке.

— Наверное, тот самый. Что там еще по поводу аварий?

— Первый случай произошел 19 февраля 1979 года на Ниддаштрассе, угол Людвигштрассе. Участники происшествия — Вазиф Эргюн и некий Альберт Шенбаум.

— Его адрес имеется?

— Подождите. Альберт Шенбаум, проживает на Шуманштрассе, 23, номер телефона 71-58-40. Авария…

— Подождите, мне же надо записать.

Зажав трубку между плечом и ухом, я торопливо делал записи в блокноте. От трубки пахло потными руками.

— Дальше.

— Последовательность событий во время аварии отражена неточно. Ясно одно: Альберт Шенбаум превысил скорость, техническое состояние автомобиля также было признано неудовлетворительным. Альберта сочли виновным в дорожном происшествии. Как уж там и что было на самом деле, из протокола не ясно.

Вот оно как! В протоколе указано, что другой человек, а не Вазиф был виноват в аварии?

— Кто составлял протокол?

Лефф сделал паузу. Я слышал, как шуршит бумага.

— Сейчас поищу.

Я подозревал, что старик просто набивает себе цену.

— На дежурстве были Харри Айлер и Георг Хош. Они расследовали этот случай. Георг Хош составлял протокол, а Пауль Футт был дежурным офицером по смене. Под протоколом стоит его подпись.

Я крепче прижал трубку к уху.

— Вот это да!

— Да, такие вот дела! Вы можете рассматривать эту аварию как случайность, или можно покопаться и глубже. На мой взгляд, здесь нет никакой связи с убийством, которое вы расследуете. Я знаю, что вы терпеть не можете Футта, но не давайте волю эмоциям и не делайте ложных выводов. Футт человек уважаемый, давно работает в криминальной полиции.

В этот момент я и не делал никаких выводов — ни ложных, ни правильных.

— Да-да… А что там по поводу второй аварии?

— Я вам еще раз советую, не наломайте дров. Такие совпадения иногда встречаются.

Снова многозначительная пауза.

— Идем дальше. Дата второй аварии вам известна. Она произошла в квадрате Б-14 недалеко от Кронберга на тридцать шестом километре. Судя по протоколу, Вазиф Эргюн въехал в бетонный столб. Машина разбилась, взорвалась и свалилась в кювет. Скорая помощь приехала слишком поздно.

— Что вы говорите! И кто составлял протокол?

— Дежурные Эрвин Шеллер и снова Харри Айлер. Под протоколом стоит подпись Айлера.

— Не слишком ли много совпадений? Вам так не кажется?

— Думайте, что хотите, господин Каянкая. Только прошу вас, будьте осторожны.

— Кто такой Эрвин Шеллер?

— Я знал, что вы это спросите. Эрвин Шеллер до восемьдесят первого года был простым патрульным во Франкфурте, потом переселился в Пфунгштадт.

— Можете сказать его адрес?

— Пфунгштадт, Ладенштрассе, 3, телефон 95-10-33.

Я все записал. В голове метались разные мысли.

До этого момента я не представлял себе, как действовать, а теперь терялся, с чего лучше начать.

— Эти четверо были когда-нибудь связаны между собой?

— В 1975 году Футт преподавал у Харри Айлера и Георга Хоша. Потом Футт перешел в отдел наркотиков и взял Хоша на работу в качестве постоянного сотрудника.

— Становится все интереснее. И тут случайность свела этих людей, чтобы они никогда не расставались друг с другом. Полиция ведь не какая-нибудь мелкая лавчонка, где все время натыкаешься на одни и те же лица. Да, вот она, судьба! Но, господин Лефф…

— Догадываюсь, что вы скажете, господин Каянкая. Но послушайте меня, старого полицейского. Если бы их отношения попахивали криминалом, все бы скоро вышло наружу. Конечно, в полиции тоже не все чисто, но откровенного свинства я никогда не замечал. Поверьте, я лучше вас знаю эту контору.

Я просмотрел свои записи. Карьера Футта была безупречной.

— Во время первой аварии Футт был дежурным начальником смены, одновременно работая в отделе наркотиков. Так что он делал на патрульном посту?

Лефф пытался найти какое-нибудь вразумительное обоснование случайности, но не сумел.

— Не имею понятия. Может, просто проезжал мимо?

— Ясное дело. Наверное, прогуливался по привокзальным закоулкам, и вдруг ему приспичило в туалет, вот и зашел на пост помочиться. А поскольку он уже оказался там, заодно и подписал все протоколы. Вы меня извините, господин Лефф, но я думал, что в полиции-то соблюдают порядок и дисциплину.

— Во всяком случае, Футт, как начальник, имеет право подписывать любые бумаги.

— Вы меня успокоили.

Лефф больше ничем не мог мне помочь. Мне предстояло еще созвониться с другими людьми. Он обиженно пробурчал что-то и неохотно закончил разговор. Мы договорились встретиться на следующий день. Это несколько смягчило его недовольство, и я повесил трубку.

Когда я поднимался по лестнице в свой офис, зазвонил телефон. Перепрыгивая последние ступеньки, я быстро отпер дверь и схватил телефонную трубку:

— Каянкая слушает.

Он или она, кто там был на другом конце провода, дал отбой. Я еще некоторое время подержал трубку в руках, слушая треск.

За жаркий день офис накалился до предела. В помещении стояла затхлая духота. Я поднял жалюзи, распахнул окно и сел с бутылочкой пива за письменный стол. Сделав изрядный глоток прохладного напитка, я подумал о Сюзанне Бемиш. В этот момент она наверное пощипывала за ляжку еще кого-нибудь.

Бутылка быстро опустела, и пришлось открыть следующую. Только я хотел сказать себе, что сегодняшний день был достаточно успешным и я могу себе позволить провести вечерок у телевизора, как снова зазвонил телефон. Это была Ильтер Хамул.

Она спросила, нет ли у меня ее брата.

— Нет, с какой стати? — удивился я.

— Он ушел утром, как обычно, и в шесть часов вернулся с работы, но, когда узнал, что вы сегодня утром разговаривали с моей матерью, сразу же, ни слова не сказав, ушел из дому.

— Не волнуйтесь, фрау Хамул. Может, он пошел выпить пива. Во всяком случае, у меня его нет. Да и зачем ему ко мне приходить?

Я подумал, не рассказать ли мне Ильтер Хамул, что я знаю про дела Ахмеда с наркотиками и про то, что ее сестра сидит на игле. Может быть, она скажет мне что-нибудь новенькое? Но сразу же решил, что не буду этого делать. Кроме того, я боялся первым раскрыть ей непривлекательную правду.

— А в остальном у вас все в порядке?

— Да, да. Только вот… пришел счет на имя Ахмеда. Не знаю, что с ним делать.

— Что за счет?

— За неоплаченный пай… взнос или что-то в этом роде… за дом. Но этого не может быть. Мы не собирались покупать дом… Это какая-то ошибка. Я уверена.

— Кто отправитель? Кто послал этот счет?

— Тут написано город Люнебург. Это даже не счет, а письмо. Какой-то человек напоминает, что надо внести второй взнос за дом. Я ничего не понимаю…

— Госпожа Хамул, я завтра зайду к вам, и мы вместе посмотрим, что за письмо, договорились? А пока не волнуйтесь.

— Постараюсь.

Мы попрощались. Я пил пиво и курил, пуская в воздух кольца дыма. Я хотел отвлечься, и пиво слегка затуманило мои мозги. Я положил ноги на стол и принял удобную позу. Мое тело, словно губка, впитывало в себя все больше пива. Опустевшая бутылка глухо брякнулась о пол, и я закрыл глаза. Я устал и опьянел. Мне было тепло и хорошо.

Когда в моем мозгу все окончательно помутилось, раздался пронзительный звонок в дверь.

— Твою мать!

Я тяжело поднялся и потащился к двери. Нажав ручку, я сквозь дрему глянул в дверную щель. Сон как рукой сняло. Передо мной стояли два монстра в комбинезонах и тяжелых сапожищах — тех, что носят парашютисты. На головах были противогазы, поверх которых надеты еще и чулки. Один целился мне в лоб из газового пистолета среднего калибра. Другой держал палец на спусковом крючке пистолета поменьше. Они не проронили ни слова.

Я медленно поднял руки и отступил на шаг назад, чувствуя, что меня прошибает холодный пот. Колени слегка дрожали. Я раскрыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, но у меня перехватило горло.

Эти двое продолжали молча стоять в дверях.

От напряжения у меня начало сводить мышцы. Около минуты мы стояли друг против друга. Первым шевельнулся тот, который был с газовой пушкой калибра артиллерийского орудия.

Нежданный гость сделал три коротких шага в мою сторону и, размахивая черным дулом, показал, чтобы я двигал дальше вглубь помещения. Я медленно поплелся в дальний угол, стараясь не рисковать и не делать подозрительных движений. Один из монстров не отрываясь держал меня на прицеле, другой в это время закрыл дверь и окно, задернув даже жалюзи. Теперь мы находились в полумраке.

Мне хотелось заорать во весь голос, но в доме все равно никого не было. Я думал, что сказать в эту минуту, и ничего путного не пришло в голову. Кто они такие, они все равно не скажут, а чего им от меня надо, скоро узнаю. Так что я молчал.

Мой страж ни на секунду не отрывал от меня глаз. Второй тип подошел ко мне вплотную и ощупал пиджак и брюки в поисках оружия. Мой парабеллум лежал в машине. Здесь он бы сейчас все равно не пригодился.

— Мы тебя предупреждали.

Благодаря наморднику голос приобрел металлический оттенок.

— Мы тебя предупредили, чтобы ты не совался.

— Кто это мы? — Я наконец-то обрел дар речи.

— А ты раскинь мозгами!

Он описал несколько кругов пушкой вокруг моей головы. Его лица я, конечно, не видел, но почувствовал в его голосе ухмылку. Вдруг он вскинул пушку вверх и выстрелил.

Раздался оглушительный треск, тысяча искр разлетелась по комнате. Повалили густые клубы дыма. Едкий запах гари заполнил все пространство. Я зажал нос полой рубашки, зажмурился, но ничего не помогало. Доза слезоточивого газа была слишком велика для моего небольшого офиса. Здесь был нужен противогаз. Гости это предусмотрели, а я, конечно, нет.

Из глаз, рта и носа полило ручьем. Мне становилось все хуже. Я бросился на пол, сорвал с себя рубашку и плотно прижал ее к лицу. Ничего не помогало. Я попытался встать, но тут же рухнул на пол, снова повторил попытку и ударился о спинку стула. Боль была острой, но не шла ни в какое сравнением с мучениями, причиняемыми проклятым газом. Я бился головой о стол, не в силах противиться ядовитым парам. Орал, рычал, месил руками воздух, ничего не видя вокруг себя, ощущая лишь невыносимую резь в глазах. Потом громилы стали пинать меня своими сапожищами — в живот, в лицо, во все места, куда только могли попасть. С помутившимся сознанием я различал только их тени. Меня вырвало.

— Последний раз предупреждаем, забудь Ахмеда Хамула. Не суй свои поганые лапы в это дело. Понял?! Иначе тебе крышка, козел!

Они продолжали колошматить меня. Газ разъедал свежие ссадины. Я пытался соскребать ногтями пылающую слизь. Напрасно. Теперь они пинали меня в спину, били по почкам. Я даже перестал чувствовать боль.

— Если выживешь, рви отсюда когти. Понял?

Из страха выцарапать себе глаза я заставил себя обхватить руками ноги. Когда-нибудь все это кончится, уйдут же они наконец, думал я, ползая вокруг письменного стола. Пытался приподняться и снова падал. Наконец я с огромным усилием встал и кое-как удержался на ногах.

Они были еще здесь, что-то выкрикивали, но я не понимал слов. Они встали в дверях. Один вскинул пушку. Рядом со мной что-то страшно грохнуло. Из последних сил я бросился к двери. Следующий выстрел уложит тебя наповал, думал я про себя, но каким-то седьмым чувством понял, что они ушли. Шаря рукой вокруг себя, я пытался понять, где я нахожусь. Рука нащупала дверь. Я попытался всем телом навалиться на ручку, но они заперли дверь снаружи.

Я чувствовал, что задыхаюсь. Дышать было нечем. Мои легкие слиплись и не пропускали воздух. После нескольких неудачных попыток я сумел встать на ноги, дотащился до окна и прошиб головой стекло. Несмотря на спущенные жалюзи, я смог вдохнуть глоток кислорода. Теперь я мог поднять и жалюзи. Все еще полуслепой, я ощупью отыскал запасной ключ и отпер дверь.

Я вызвал врача, сообщив ему адрес своего офиса, и потерял сознание.

— Шеллер у телефона.

— Добрый вечер, господин Шеллер. С вами говорит Кемаль Каянкая. Я звоню по поручению государственного прокурора. Я расследую одно дело, в котором вы когда-то принимали участие.

Говорить было неимоверно трудно. Я никак не мог сосредоточиться, кроме того, язык все время задевал сломанный зуб. На правый глаз я положил смоченную в холодной воде тряпку.

— Вы господин Эрвин Шеллер, я не ошибся? — уточнил я, потому что мой собеседник безмолвствовал.

— Да, это я.

— Не могли бы вы припомнить события, произошедшие 25 апреля 1980 года?

— Что конкретно вас интересует?

— Вы были на дежурстве вместе с неким Харри Айлером. В этот день на вашем участке произошла авария недалеко от Кронберга. Вам это что-то говорит?

Наступило молчание.

— Да, да… кое-что припоминаю.

— Тогда попытайтесь припомнить, как вы узнали о несчастном случае и все возможные подробности.

Он откашлялся, обдумывая ответ.

— М-да… Так вы работаете в прокуратуре?

— Да.

— Знаете… ничего конкретного не могу вам сообщить… меня там не было.

— Что значит, не было? — Такого ответа я никак не ожидал.

— Не хочу обременять вас подробностями…

— Как раз подробности мне и нужны.

— Ну ладно. Это было так. Видите ли, у меня в то время была подружка, вы понимаете?.. Так вот… Харри и я часто дежурили вместе. Я с ним и договорился, что иногда он дежурит один, а я в это время могу наведаться к подруге. Понимаете? Взамен я за него печатал протоколы. У меня жена и дети. Приходится ловчить…

— Понятно. И в этот день вы как раз были у подруги?

— Ну да… собственно говоря, я не собирался, но Харри спросил, нет ли у меня сегодня желания отлучиться. Он-то может встретиться с женщиной когда угодно, а я человек семейный. На следующей неделе начинались школьные каникулы, и я должен был уехать с семьей за город. Конечно, я сразу согласился.

— А если бы кто-нибудь узнал, как вы несете патрульную службу, у вас разве не было бы неприятностей?

— Как же… конечно были бы. Но подруга моя как раз живет в том районе, который мы должны были патрулировать. Если бы случилось что-то серьезное, я бы тут же подскочил. Вот мы с Харри и ловчили.

— А Харри объяснил вам, зачем он поехал в Кронберг?

— Он сказал, что погода хорошая и ему хочется выехать на природу.

— Он сообщил вам об аварии?

— Сказал только, что произошел какой-то паршивый случай, больше ничего.

— Большое спасибо, господин Шеллер. Вы мне очень помогли.

— Нам что-нибудь за это будет?

— Нет-нет, не волнуйтесь, господин Шеллер. До свидания.

Я быстро положил трубку и не дал ему задать последнего вопроса.

Я подошел к раковине и смочил тряпку холодной водой. Еще один звонок, и тогда я залягу в кровать. Я снова взял трубку и набрал номер Альберта Шенбаума. Долго никто не подходил к телефону, потом трубку на том конце провода все-таки взяли.

— Алло?

— Добрый вечер. Это квартира господина Шенбаума?

— Да, а кто говорит?

— Вы меня не знаете. Меня зовут Каянкая, мне надо поговорить с господином Шенбаумом. Это вы?

— Нет. Подождите, я позову его к телефону.

Я услышал, как закричали: «Альби, это тебя». Через несколько минут подошел и сам Альби.

— Шенбаум.

— Добрый вечер, господин Шенбаум. Меня зовут Кемаль Каянкая, я частный детектив и хотел бы задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

— Частный детектив? — переспросил он. — А разве они существуют?

— Да, существуют, поверьте мне.

— М-м… ну и что конкретно вас интересует?

— Вы были участником аварии, которая произошла 19 февраля 1979 года?

— Вы по поводу страховки?

— Я не из страховой компании, — поспешил успокоить я его. — Просто я хочу знать, это вы были виновны в аварии?

— Нет, я не виновен.

— Но в полицейском протоколе записано, что виновник аварии вы.

— Да, официально виновен.

— Как прикажете это понимать?

— Дело было так. Тот мужик въехал мне в дверцу с левой стороны. Кто виноват — ежу ясно. Потом мы поехали к полицейским, чтобы оформить все официально. Они о чем-то сперва базарили с тем типом, а я ждал, пока они закончат. Потом подходит ко мне легавый и спрашивает, есть ли у меня страховка, и хорошая ли страховка, и не хочу ли я взять на себя вину. Сначала я подумал: нет уж, что за дела, а потом они мне все объяснили. У виновника аварии — турка не было никакой страховки, его могли за это посадить или выслать из страны и тому подобное. В общем, наплели мне всякие страсти. Ну вот, предложение последовало такое: турок отстегивает мне две тысячи, а я беру на себя вину и подаю документы в страховую фирму. Конечно, я рисковал, но, если уж легавые проявляют такой гуманизм, я тоже не хотел кочевряжиться. На следующий день я пошел забрать у турка бабки и по страховке тоже получил свое. Вот и вся история.

Тут я тоже рискнул:

— Когда вы забирали у турка деньги, он что-нибудь сказал вам?

— Был до тошноты ласков, все время благодарил меня. А больше ничего не сказал. Ну, его тоже можно понять — кому охота пилить назад в свою Анатолию?

— Спасибо, господин Шенбаум. Я могу на днях еще раз позвонить вам?

— Можете. Но зачем?

— Я все же позвоню. До свидания.

— Пока.

Я включил радиоприемник, поискал музыкальную волну, выбрал классику, выключил свет и улегся в постель.

Четыре бетонных столба бессмысленно вздымались к самому небу. Разве что птицы изредка садились на их верхушки. Вероятно, они были задуманы как опоры для эстакады, но эстакаду так и не построили, а столбы остались.

Я вышел из машины и подошел к правому столбу. Следы черной краски, оставленной машиной Вазифа Эргюна, были еще заметны. В двух метрах от столба тянулась придорожная канава. Прямо за столбами начинались первые дома Кронберга. А перед ним простирались бесконечные картофельные поля. Я прошел метров сто до какого-то жалкого домишки и открыл калитку. Занавеска отдернулась, и через короткое время открылась дверь.

— Что вам тут надо?

— Меня зовут Каянкая. Я частный детектив и хотел бы задать вам один вопрос.

Женщина в нерешительности застыла в дверях. Приглашать меня в дом она явно не собиралась, да и мой вид явно не внушал доверия. Лицо было все еще распухшим и наполовину покрытым черной запекшейся коркой, глаз заплыл.

— Частный детектив?

Женщине на вид было около сорока.

— Да, не часто встретишь детектива, я понимаю.

Стуча деревянными подошвами по выложенной плиткой дорожке, она медленно приблизилась ко мне.

Я улыбнулся. Конечно, вид у меня был ужасающий. Она облокотилась о калитку.

— Ну и какой?

— Что — какой? — не понял я.

— Какой вопрос?

Наштукатуренное лицо моей собеседницы обрело тревожное выражение.

— Три года назад здесь случилась авария, в ста метрах отсюда. Вон там, где стоят бетонные столбы. Вы ничего не припоминаете об этом?

— Это там, где турок врезался? — уточнила она.

— Точно. Вы, случайно, не были дома в тот день?

— Была. Но я ничего не видела. Я копалась в саду.

— Вы не знаете кого-нибудь, кто мог видеть, как произошел этот несчастный случай?

— Нет, это ведь заняло доли секунды. Хлопок все слышали, а так… то есть… впрочем, погодите….

Она приложила палец к губам и стала вспоминать.

— …Была тут одна, старшая дочь Хорнена… Это крестьянин, живет тут в деревне.

Она показала на дом напротив.

— Да, но ее уже нет в живых.

— Как нет в живых?

— Сразу же после аварии ей на голову свалился кусок черепицы. Ей всегда не везло в жизни.

— А она видела, как все произошло?

— Да-да. Она еще всем рассказывала, важничала.

— Важничала? — переспросил я.

— Ну да, важничала. Все деревенские девки такие. Тут годами ничего не происходит, а уж если что случится, шутка ли — машина прямо у дверей врезалась, тут уж они наговорят с три короба.

— И что же она рассказывала?

— Да все врала небось. Обычное дорожное происшествие. Просто одна машина врезалась в другую, так вроде было. Ерунда какая-то. Сразу после этого приехала полиция и все как надо оформила. Если бы было что-нибудь не то, они бы знали.

— А та девушка — она что, погибла вскоре после этого?

— На следующий день, вечером. Это, конечно, была трагедия.

Я посмотрел на тот дом, где жила свидетельница аварии.

— Как вы думаете, господин Хорнен сейчас дома?

— Где же ему еще быть?

— Тогда я загляну к нему. Большое спасибо за рассказ. До свидания.

— До свидания.

Она застучала деревянными подошвами, направляясь обратно в дом.

Двор Хорнена был чистым и ухоженным. На тщательно выметенных каменных дорожках не было видно ни щепок, ни сухой травы, ни собачьего дерьма. Хлев украшали новые ворота, а ставни были покрашены совсем недавно. Над дверью дома висело кованое украшение. На подоконниках стояли ящики с пышными цветами.

Я постучал в дверь. В ответ залаяла собака.

— Кто там?

Я громко произнес свое имя, и вскоре появился хозяин дома.

— Господин Хорнен?

— М-да.

— У меня вопрос, касающийся вашей покойной дочери.

— Ну, спрашивайте.

— При каких обстоятельствах произошел несчастный случай? Поточнее, пожалуйста.

— Черепица на голову упала.

— Где это случилось?

— Тут, в двух домах отсюда, как повернешь — налево.

— А когда?

— 26 апреля 1980 года, в семь вечера.

— Она сразу скончалась?

— Да.

— А что сказал врач?

— Черепица свалилась, острым концом.

— Как имя врача?

— Лангнер. Как пойдешь — налево, третья улица направо, второй дом слева.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он закрыл за собой дверь.

Я вернулся к бетонным столбам, сел в свой «опель» и поехал к доктору Лангнеру.

— Частный детектив?

Я показал лицензию.

— Да.

— Пожалуйста, входите.

Доктор Лангнер провел меня через коридор и приемную в свой кабинет.

После того как медсестра передала ему мою визитную карточку, врач сам вышел к двери. Больные, сидевшие в приемной и внимательно всматривающиеся в мое лицо, с пониманием отнеслись к тому, что меня принимают вне очереди. Мой внешний вид красноречиво свидетельствовал о том, что мне требуется неотложная помощь.

— Чем могу помочь?

— Три года назад вы подписывали свидетельство о смерти дочери крестьянина Хорнена, не правда ли?

— Да, и что дальше?

— Я хотел бы знать, был ли это действительно кусок черепицы, который смертельно ранил девушку, и были ли у вас какие-нибудь сомнения относительно причины смерти?

Он поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее.

— Не знаю, почему вам пришло в голову спрашивать меня об этом. Но наверное, у вас есть на то причины.

Наступила пауза. Потом доктор сказал:

— Сомнения возникали, но только у меня. Для семьи и всей деревни это был кусок черепицы, и в соответствии с их рассказами я составил свидетельство о смерти. Вы можете меня упрекать за это, если хотите. Но даже если бы я кому-нибудь доложил о своих сомнениях, результат был бы тот же.

Я ущемил его профессиональное самолюбие. Но он был, без сомнения, человеком честным.

— А что, предположительно, могло стать причиной смерти?

— Судя по характеру повреждения черепной коробки, это могло быть тяжелое бревно или балка. Во всяком случае, не обломок черепицы. Трещина была длинной и проходила прямо по кости черепа. Кусок черепицы слишком короток для такой трещины.

— А нашли этот обломок?

— Черепица лежала рядом с погибшей девушкой, вместе с другими обломками. К этому времени крышу покрыли новой черепицей.

— Вы можете признать перед судом ошибочность прежнего диагноза и, будучи под присягой, назвать истинную причину смерти?

Он долго рассматривал свои руки, потом поднял голову и сказал:

— Да, могу.

— Итак, через двадцать минут встречаемся в полицейском управлении. Сможете достать кассетник? — спросил я Леффа.

— Зачем вам понадобился кассетник?

— Чтобы записать голоса птиц, занесенных в Красную книгу. И не забудьте захватить батарейки.

— Я постараюсь, у нас должен быть. Сейчас спрошу у жены.

— Тогда поторопитесь.

— Да-да.

Добравшись до квартиры Ханны Хехт, я поставил кассетник на пол рядом с дверью. Как знать, может, понадобятся обе руки. Через замочную скважину доносилось тихое позвякивание. Я позвонил. Звуки прекратились. Позвонил еще раз. Тишина. На третий раз кто-то подошел к двери.

— Кто там?

Голос был мне знаком.

— Мастер — газ, вода, электричество.

— Минуту.

За дверью кто-то тихо переговаривался. Я прижался к правой стене. Звякнул ключ в замке, и дверь медленно открылась. В проеме показалось уже знакомое мне лицо.

Я изловчился и шарахнул ему кулаком пониже пояса. На какой-то миг у него перехватило дыхание. Я бросился на него и опрокинул на пол. Удар оказался не слишком удачным, и мне пришлось выдержать ответную атаку. Схватив меня за волосы, он попытался вцепиться зубами мне в живот. Я не выдержал и двинул сразу двумя кулаками ему в челюсть. Мышцы его обмякли, он рухнул на пол.

Я взглянул в сторону двери, ведущей в кухню. Ханна Хехт выпучила на меня глаза. Ее лицо, покрытое синяками, распухло, из носа шла кровь. Блузка, испещренная красными пятнами, была разорвана до пояса. Я попытался развязать проволоку, которой были скручены ее руки. Этой же проволокой я связал его. Когда я потуже закрутил ее, от боли он очнулся.

— Спокойно, скоро все кончится.

Я уложил его спиной на пол. Лицо поверженного врага чем-то напоминало морду таксы. Слишком поздно я заметил, что Ханна Хехт тоже наклонилась к нему и, пока я раздумывал, успела вонзиться ногтями ему в физиономию. Я оттолкнул ее. По его щеке пролегло пять глубоких борозд, из которых сочилась кровь. Он завопил благим матом и скорчился от боли. Ханна Хехт засмеялась, и я увидел, что он выбил ей все передние зубы.

— Где твой дружок из цыплячьего бара? — поинтересовался я.

Она кивнула в сторону кухни.

— Живой?

— Отчасти.

— Ты можешь приготовить что-нибудь крепкое? Нам это сейчас не помешает.

Ханна кивнула и вышла. Я поднял его с пола и привалил к стене.

— Вот и свиделись опять, господин Айлер…

Я взял с пола кассетник и отмотал пленку назад.

— Сейчас я задам вам несколько вопросов. Отвечать на них или нет — ваше дело. Тогда я дам карт-бланш фрейлейн Хехт, пусть делает с вами что захочет… Ясно?

— Нет! Я все скажу.

— Жаль!

Я нажал на кассетнике клавишу записи.

— Как вы после аварии уговорили Вазифа Эргюна продавать героин по вашему наущению?

Он испуганно взглянул на меня:

— Но…

— Быстро отвечайте, у меня не так много пленки.

Айлер некоторое время мялся, потом решился:

— Ладно… мне уже все равно… Это была идея Футта… Я тут ни при чем… я правду говорю…

— Меня это не интересует. Говорите, как все было.

— …Ну… в общем, мы сказали ему, что авария серьезная, так что придется возвращаться в Турцию или мотать срок в тюряге… Он испугался, и тогда мы предложили сделку. Мы его прикроем, и ему ничего за аварию не будет. Даже дадим денег, чтобы втихую возместить ущерб потерпевшему.

— Две тысячи марок? — уточнил я.

— Да, столько… В общем, мы договорились: вытащим его, а он за это должен продавать наркотики. Поставки наши. Он будет получать тридцать процентов от выручки, и он согласился.

— Так, а после того, как дело пошло, вы спросили, нет ли у него кого на примете, кто бы тоже захотел торговать дурью?

— М-м… да.

— И этим человеком оказался Ахмед Хамул?

— Да.

— Зачем надо было убивать Вазифа Эргюна?

— Нет… это был несчастный случай… Не верите?.. — завизжал он.

— Не устраивайте тут театральных сцен. Футт сам признался, и у меня есть свидетели. В ваших же интересах сказать всю правду.

Моя дешевая выдумка о раскаявшемся Футте сразила его.

— Ах, подлая тварь… это он… это все он… он это придумал… Сказал, свинья, что так надо, иначе мы все влипнем… Будь он проклят… Я же не убийца… я не убивал… Правда, не убивал.

Он завопил, запричитал, его тощее тело содрогалось в истерике.

— Возьмите себя в руки! Вы погубили трех человек, а трех жестоко избили, в том числе меня. Тогда вы не вопили, скорее всего даже получали удовольствие. У меня было большое желание растерзать вас в клочья, уж поверьте. А теперь отвечайте.

— …Он хотел завязать с нами. Хотел работать в одиночку…

— И тогда вы переехали его машиной и размазали о бетонный столб?

— Да.

— Как вы узнали, что были свидетели убийства?

— Я зафиксировал аварию. Набежали люди из деревни… глазели… Она тоже там была и всем рассказывала, очень уж распустила язык… Ей, правда, не особенно верили.

— А на следующий день вы размозжили ей голову дубинкой. Где эта дубинка?

— Я ее выбросил…

— Куда?

— Не знаю… не помню…

Я вмазал ему по расцарапанной щеке. Он вскрикнул и жалобно захныкал.

— Где-то там… в лесу… за деревней…

— Георг Хош снабжал вас порошком из конфиската, вместо того чтобы сжигать его?

— Мм-м….

— Это с ним вы вчера вломились ко мне и чуть меня не угробили?

— Мм-м…

— Товар хранился у Футта?

— Да… Он всем командовал. Он нас вынудил… прижал к стенке… Правда… это он…

— Мне это неинтересно! Зачем надо было убивать Ахмеда Хамула?

— Я не имею к этому отношения… я ничего не знаю… Не навешивайте все на меня… Это не я… нас там вообще не было… Я бы знал… Не бейте меня!..

Я снова хлестал его по лицу, но не мог выбить из него ничего существенного.

— Ладно. Что вы делали в тот вечер, мы выясним сами. Где сейчас Хош?

— На дежурстве.

Я выключил кассетник и пошел на кухню. Ханна Хехт с весьма удовлетворенным видом откинулась на стуле. Она только что закончила разговор с официантом. Он, постанывая, лежал под раковиной мойки. За последние дни он сильно отощал. Я тряхнул его за плечи, чтобы усадить. Он завопил так, будто его проткнули ножом. Харри Айлер, по-видимому, сломал ему обе руки. Пришлось оставить беднягу в лежачем положении: любое прикосновение могло его добить.

Кухня напоминала поле битвы. Разбитые посуда и мебель были забрызганы кровью, на полу валялись опустошенное помойное ведро и разбросанные клочки плакатов. Я достал из холодильника бутылку водки и сделал большой глоток. Официант громко стонал.

— Желаешь клюкнуть?

Он с трудом приподнял веки. Я нацедил в чайную ложку водки и сунул ему в рот. Но основные события разворачивались в соседней комнате. Я вернулся к своему другу, набрал номер «Скорой помощи» и вызвал неотложку, потом повернулся к куче дерьма по имени Харри Айлер.

— Сейчас вы позвоните Хошу и договоритесь встретиться с ним через полчаса в квартире Футта.

Он энергично затряс головой. Я влепил ему еще разок. Это подействовало.

— Его номер телефона? — спросил я.

Айлер назвал. Я набрал нужный номер, поднес ему трубку.

— Георг? Это Харри… Нам надо встретиться через полчаса у Пауля на квартире… да, это срочно… Что?.. Не могу по телефону… Да, важно… Тогда до встречи.

Я положил трубку. С мученическим выражением Айлер смотрел на свои связанные руки.

— А сейчас то же самое скажете Футту.

— Не-е-т!.. — вякнул было он, но, когда я снова замахнулся, одумался: — Ладно, давайте!

— Только без глупостей! — предупредил я. — Его надо вызвать. Скажите ему, что тут что-то сорвалось…

— Пауль?.. Да, Харри… Это срочно… да… тут такая лажа… Нам надо как можно скорее встретиться у тебя дома… Да, очень срочно… Действительно, очень важно…

Он умоляюще смотрел на меня. Я одобрительно кивал головой.

— Пауль, это ненадолго… Я тебе вовсе не морочу голову… Да нет же… буквально на несколько минут. Хорошо. Через полчаса? Хорошо, пока…

Я набрал номер в квартире Футта.

— Катрин Футт, — откликнулась толстуха.

— Алло, госпожа Футт. Дайте трубку вашему телохранителю.

Лефф подошел к телефону.

— Это Каянкая… Осталось недолго… Я скоро буду. Все ясно. Послушайте, господин Лефф, нам понадобится прокурор. Вы можете это организовать?

Харри Айлер начал орать. Я пошел в спальню, прихватив телефонный аппарат.

— Кто кричит? Вы не поверите, это Харри Айлер… Все объясню потом. Как с прокурором? Сможете? Есть же у вас свой человек в прокуратуре… Нет, я не шучу. Скажите, что мы предъявим троих торговцев наркотиками, один из которых к тому же серийный убийца. Разве этого недостаточно, чтобы вызвать прокурора?! Да, улики есть… Есть магнитофонная запись на вашем кассетнике… Все в порядке, господин Лефф. Если я вру, плюньте мне в лицо!.. Мне нужен прокурор. Срочно! Нет времени повторять все сначала… Хорошо, буду через десять минут.

В тот самый момент, когда я выходил с Харри из дому, прибыла машина «скорой помощи», из которой выпрыгнули два медработника. Одного из них я придержал за руку:

— Первый этаж направо. Девушка перебрала героину, а мужик — водки.

Он мимоходом взглянул на меня, кивнул и помчался дальше.

Я затолкал Харри Дилера на сиденье рядом с водительским, сел за руль и тронулся.

Через десять минут мы сидели в квартире Футта уже впятером: Катрин Футт, Теобальд Лефф, Харри Айлер, я и Хорст (он же Хорстик) Шрамм, за которого меня приняла ветреная супруга комиссара. Я сказал ему, чтобы он исчез.

— Наплевать! — заупрямился он. — Я остаюсь. Не хочу бросать Катрин в беде.

— Господин Шрамм, сейчас здесь начнется такое, что вас совершенно не касается.

— Я не брошу Катрин! И вообще, кто вы такой, чтобы мне указывать?!

— У меня нет времени разводить с вами дискуссии. Или вы сейчас же добровольно убираетесь отсюда, или я вышвыриваю вас! Мой друг не даст соврать, я не очень-то церемонюсь. Хватит корчить из себя рыцаря, убирайтесь вон!

Он с отвращением посмотрел на рожу Харри Дилера:

— Вы дикарь, вот вы кто! Нельзя же так обращаться с женщиной!

— А вы думаете, что, если вы тут распустили слюни, это ей поможет?

— Ей нужна моя помощь! — никак не мог угомониться он.

Катрин Футт тем временем малость протрезвела:

— Хорст, думаю, тебе лучше уйти. Встретимся сегодня вечером.

— Катрин, я не оставлю тебя…

Я взял его за плечо.

— Считаю до трех… На счет три чтоб вас здесь не было… Раз…

Хорст стряхнул мою руку с плеча, насмешливым взглядом окинул всех нас и вышел.

— Когда будет прокурор? — спросил я Леффа.

— Как только сможет.

Мы молча сидели друг против друга. Только всхлипывания Харри Айлера изредка нарушали напряженную тишину. У него уже никогда не будет приличного лица. Как это я не уберег его от этой ведьмы?

Минут десять никто не произнес ни слова. Судя по виду Леффа, он жалел, что вызвал прокурора. Катрин Футт прикрыла глаза и, кажется, задремала. Из нее выходили остатки алкоголя. Харри Айлер тихо страдал и пялился на свои стянутые проволокой руки. Я попытался вспомнить один мотив из Луи Армстронга, но в этот момент в дверь зазвонили.

Все изумленно уставились на дверь, как будто и не ожидали продолжения событий. Я снял пушку с предохранителя, знаком показал всем, чтобы сидели тихо, и направился к двери.

После второго звонка я рванул дверь и, прежде чем Георг Хош что-то успел сообразить, приставил к его груди пистолет. Я схватил его за пиджак и затащил в квартиру.

— Я же обещал, что скоро увидимся.

— Пожалуйста, в чем дело?

— Скоро узнаете. Жаль, что сегодня вы без противогаза. А он очень вам к лицу.

Он скорчил презрительную гримасу.

— Вы об этом пожалеете.

— Еще бы!

Я подтолкнул его в комнату.

— Скоро будет полный состав.

Георг Хош сохранял спокойствие. Только на лбу выступили розовые пятна.

— Садитесь. К сожалению, придется немного подождать, пока не придут комиссар Футт и прокурор.

— Прокурор?

— Все получилось быстрее, чем вы думали, господин Хош?

Он ограничился высокомерным взмахом ресниц.

В дверь снова позвонили. Я проделал все то же самое, что и в прошлый раз: рванул дверь и приставил пистолет к груди вошедшего.

На сей раз это оказался прокурор. Он недоуменно посмотрел на меня. Отдернув руку с пистолетом, я извинился.

— Все нормально. Во всяком случае, я пришел по нужному адресу. Это ведь квартира господина Футта?

— Она самая.

— А где он сам?

— Еще не пришел. А что?

— А то, что это полное безобразие — заставлять меня тащиться по этой жаре через весь город. Он мог бы сам привести ко мне преступников. С каких это пор у полиции нет своих средств и времени на то, чтобы доставить преступников в прокуратуру? Пришел только ради господина Леффа. Я его давно знаю и уважаю и сделал для него исключение.

— Господин Футт должен прийти с минуты на минуту, — пообещал я.

— А вы, собственно, кто такой?

— Кемаль Каянкая, частный детектив. Это я заставил вас тащиться по этой жаре через весь город, потому что я не полицейский и у меня нет возможности возить преступников по судам и прокуратурам. Господин Футт фигурирует здесь, к сожалению, не как комиссар полиции, а как торговец наркотиками. Как только он явится, я изложу всю историю. Когда вы поймете, в чем дело, выпишете ордер на его арест.

— Не так быстро, молодой человек.

— Ах да, вам это, конечно, вряд ли понравится: ведь речь идет не о шантрапе. Все трое преступников — полицейские.

В растерянности он пригладил свои редеющие волосы.

— Вот как? М-м. Это дело не упрощает.

Прокурор строго и оценивающе посмотрел на меня.

— Хорошо. Когда начнем?

— Мы ждем господина Футта, — напомнил я.

— А остальные здесь?

— Зайдите сюда.

С появлением прокурора напряжение еще больше возросло. Георг Хош уже терял самообладание и смотрел на Харри Айлера с ненавистью. Айлер же целиком погрузился в сострадание к себе. Катрин Футт уже полностью отдавала отчет в происходящем и нетерпеливо ерзала на стуле.

Лефф и прокурор поздоровались друг с другом, словно члены одного клуба. Потом чинно сели рядышком, скрестив руки, время от времени нетерпеливо поглядывая на меня.

— Госпожа Футт, можно предложить господам что-нибудь выпить? — наконец нарушил я гнетущую тишину.

— Да, да, все в холодильнике. Стаканы в шкафу на кухне.

— Господин Хош, вы не поможете мне?

Когда мы оказались вдвоем на кухне, я тихо прикрыл дверь и улыбнулся, глядя в холодные глаза Хоша. Судя по его выражению лица, он считал меня полным идиотом.

— Я делаю вам предложение, Хош.

— Что еще за предложение? — насторожился он.

— Я, например, мог бы закрыть глаза на газовую атаку, тем самым было бы снято с вас обвинение в тяжких телесных повреждениях.

— Что-то я не понимаю, о чем идет речь?

— Я мог бы устроить так, что ваше имя не фигурировало бы в делах об убийствах. Вас бы устроило, если вы якобы ничего не знали? Объясняю в деталях. Георг Хош, ничего не подозревая, оказался втянутым в преступные махинации своего начальника. Таким образом, обвинения в соучастии в трех убийствах были бы сняты. И что остается? Остается в сущности честный человек Хош, чье простодушие было использовано для чужих грязных делишек. Вижу, что мой совет вам не очень-то по душе, но он скостит вам несколько лет жизни за решеткой.

— Я и дальше должен выслушивать этот бред?

— Это не бред, и вы это прекрасно знаете. Итак, мое предложение: я излагаю всю историю, начиная с появления Вазифа Эргюна, и вы тут разыгрываете дурачка и делаете вид, что впервые слышите про это дело. Что-нибудь придумайте сами. Может быть, такое: вы якобы считали, что работаете на секретные службы или что-то в этом роде. Я проиграю весь сценарий. Вы будете все больше и больше волноваться, потом ваш ужас достигнет крайней степени, вы впадете в беспамятство и полное отчаяние. Хотите мой совет? Начните ругать и оскорблять Футта, пусть в этой перепалке всплывет имя Ахмеда Хамула. Чего хочу от вас я: при разговоре о третьем убийстве попробуйте найти убедительное доказательство достоверности всей истории и того, что вас действительно три года водили за нос. А потом вы потеряете самообладание. С Ахмедом Хамулом — версия однозначная. Все поняли?

Он едва заметно кивнул.

— Подумайте. Немного лицедейства, и больше ничего. Соучастие в убийствах и нанесении тяжких телесных повреждений — статьи паршивые. Мучиться угрызениями совести из-за Айлера не стоит. Для суда не имеет значения, один или вдвоем с кем-то занимался он этой мерзостью. Так или иначе, он первым попадет за решетку.

На лице Хоша мелькнула легкая ухмылка, якобы его забавляла мысль, что я считаю его способным предать Харри Айлера.

— Решайте поскорее. Нам пора возвращаться.

Я взял виски, минеральную воду, апельсиновый сок и лед. Хош нес поднос со стаканами.

Лефф и прокурор выбрали апельсиновый сок. Остальные предпочли виски с содовой.

Немного погодя послышалось звяканье ключей. Все, кроме Катрин Футт, затаили дыхание.

— Пауль!

Прежде чем мне удалось ухватить ее, она вскочила и бросилась к двери.

— Пауль! Я ничего не говорила! Верь мне!.. Пожалуйста, верь мне! Я ничего не сказала, Пауль…

Футт пытался высвободиться из ее объятий, но, заметив меня, замер, потом швырнул жену на пол. Она лежала, скрючившись у стены, и выла.

Для острастки я помахал ему парабеллумом.

Футт сунул ключи в карман и вынул сигару.

— Проходите, все уже ждут.

Он откусил кончик сигары, выплюнул на персидский ковер и широкими шагами медленно двинулся на меня.

— Кто меня ждет?

— Одна весьма пестрая кампания.

Когда он вошел в гостиную, в его глазах заметался ужас. Все сдержанно кивнули ему. Недоуменный взгляд Хоша свидетельствовал о том, что он собирается строить из себя дурачка.

— Присаживайтесь, господин Футт. Мы можем начинать.

— Начинать что?

— Сейчас узнаете.

Достав кассетник Леффа, я начал свой доклад.

— Итак, 19 февраля 1979 года некто Вазиф Эргюн, гастарбайтер, проживающий в Германии, стал причиной автомобильной аварии: он въехал в автомобиль, принадлежащий Альберту Шенбауму. Он нарушил правила уличного движения и не пропустил автомобиль, выезжающий на главную дорогу.

— Извините, что здесь происходит? — перебил меня хозяин дома.

— Вы прекрасно знаете, что здесь происходит, господин Футт. Возьмите себя в руки. Все ясно. Для вас это не будет иметь трагических последствий. Вы же комиссар криминальной полиции.

Я продолжал. Рассказал о сговоре между Вазифом Эргюном, Футтом и Дилером, пересказал прокурору беседу с Альбертом Шенбаумом, указал на имеющиеся документы, подтверждающие мой рассказ. Затем перешел к истории, как был втянут в торговлю наркотиками Ахмед Хамул, назвал имена Ханны Хехт вместе с ее дружком, а также упомянул матушку Эргюн, дал описание смерти Вазифа Эргюна и дочери крестьянина. Предъявил вещдоки — полицейскую дубинку, назвал свидетелей: Эрвина Шеллера и доктора Лангнера — жителей деревни под Кронбергом, и закончил свой рассказ коротким описанием убийства Ахмеда Хамула.

Хош прекрасно сыграл свою роль. Футт и Айлер попеременно в недоумении поглядывали на него. Хош стонал, взрывался, все время выкрикивал свое неизменное «нет», рвал на себе волосы, жадно затягивался сигаретой и, надо сказать, превзошел Айлера в исполнении припадка. Когда во время моего отчета о совершенных убийствах он уже готов был разрыдаться, Футт не выдержал:

— Ну хватит, Георг!

До этого момента я сознательно ни разу не упомянул имени Георга Хоша. Слишком рано было заострять на нем внимание прокурора, который все записывал в блокнот, бойко орудуя карандашом.

— Чтобы рассеять последние сомнения, я продемонстрирую сейчас магнитофонную запись, на которой вы услышите, как охотно господин Айлер отвечает на мои вопросы.

Айлер хотел было что-то возразить против моей формулировки и красноречиво тыкал в свое расцарапанное лицо. Но улыбка Футта показал ему, что все бессмысленно, и умолк.

Пленка была прослушана: картина стал совершенно ясна. Лефф и я кивнули друг другу. Я выключил магнитофон, чтобы в дальнейшей записи не фигурировало имя Хоша.

— Итак, кое-что прояснилось. Теперь перейдем к смерти Ахмеда Хамула.

— Секундочку, господин Каянкая, — остановил меня прокурор. — Все, что вы рассказали, звучит правдоподобно. Я только не могу понять, почему здесь находятся трое подозреваемых. В моих записях фигурируют только Футт и Айлер. Могу я спросить, какую роль в этой истории играет Георг Хош?

— Он похищал героин со склада полицейского управления. В круг его должностных обязанностей входило уничтожение конфискованных товаров. Однако он уничтожал не все. Но лучше сами спросите его об этом.

Прокурор кивнул Хошу.

— Господин прокурор, вы, наверное, мне не поверите, но я совершенно потрясен… Я не знаю, что и думать. Все это невероятно… я потрясен, что влип в такую отвратительную историю. Это ужасно!..

— Выражайтесь, пожалуйста, яснее.

— Я ничего не знал!

— Прекрати, Георг! Противно смотреть на тебя! Возьми себя в руки!

Футт ударил кулаком по столу. Он понял, что проиграл, и хотел побыстрее закончить беседу.

— Спокойно! — осадил я его. — Господин Хош, продолжайте!

Мое предложение насчет секретных служб Хошу явно понравилось. Он рассказал, что четыре года назад Футт пригласил его на работу в отдел наркотиков и вскоре посвятил его в свои отношения с секретными службами, пояснив, что иногда наркотики используются при расследовании некоторых дел. Но, учитывая специфику деятельности этих органов, он не может вдаваться в детали. Потом Хош припомнил, что Футт определил его на место заведующего складом, ответственным за уничтожение конфиската. Тем самым он действовал якобы в интересах спецслужб. Все эти годы он, Георг Хош, с чистой совестью и уверенностью в том, что честно служит государству, похищал героин. После того как Футт перешел на работу в криминальную полицию, Хошу стала не совсем понятна его задача, но, в конце концов. Футт был его начальником, когда ставил его на эту работу, а кроме того, спецслужбы… Тут все возможно. Подобные истории описаны и в книжках про ФБР, так что все может быть.

— Кстати, недавно господин Футт сказал, что на некоторое время придется приостановить поставки героина: якобы потребности в них пока нет. А почему, я не понял, — закончил Георг свою печальную повесть.

Хош четко придерживался моего сценария. Он сыграл роль лучше, чем я ожидал от него.

Футт, слушая его, фыркал от возмущения.

— Ну и артист! Разыграл настоящую комедию. Не ожидал от тебя такого таланта.

Прокурор переводил растерянный взгляд с одного на другого и, наконец, на меня. Он потерял нить дела.

— Прекратите, Футт! Мы сейчас расследуем убийство Хамула, а потом у вас будет достаточно времени смеяться.

Футт ограничился саркастической ухмылкой.

— Ахмед Хамул был обнаружен в районе вокзала, на заднем дворе. Его убили в пятницу вечером, пятого августа, около шести часов. Вышеупомянутая Ханна Хехт сообщила, что Ахмед хотел завязать с торговлей наркотиками, доказательством чему служит оплаченный первый взнос за дом, куда Хамул хотел переселиться вместе со своей семьей, чтобы избежать преследования со стороны своих прежних подельников. К сожалению, ему это не удалось.

Георг Хош патетическим жестом схватился за лоб.

— Теперь я все понял. Конечно, все ясно. Вы клоните к тому, что Ахмеда Хамула надо было ликвидировать, чтобы я спрятал концы в воду. Тогда бы не было никакого торговца конфискованным героином.

Я постепенно направлял разговор Харри Айлера. С криком он собрался было вскочить и броситься на Хоша, но я залепил ему пощечину.

Прокурор встал со своего стула и глубоко вдохнул.

— Очень сожалею, — обратился я к нему, — но иначе не получается. Садитесь пожалуйста, скоро закончим.

— Должен признаться, я как-то не привык к такому обращению с людьми…

— Вообще-то я тоже не привык. Вы все записали? Последнее доказательство вы получите, когда выясните, чем занимался Харри Айлер пятого августа в шесть часов вечера. В остальном, я думаю, все ясно.

— Вы правы. Ордера на арест будут сейчас же готовы.

— Тяжкие телесные повреждения в трех случаях вы можете также занести в протокол.

Я протянул прокурору письмо Ханны Хехт с угрозами. Он с удивлением прочел его.

— Что это все значит?

— Ханна Хехт, подружка Ахмеда Хамула, знала тех, с кем он был связан. После того как его прикончили, она заподозрила людей, которых мы здесь видим, в его убийстве, и хотела прибегнуть к шантажу.

— А что за тяжкие телесные повреждения?

— Я нашел здесь этот листок и сразу же помчался к Ханне Хехт. Там как раз находился Айлер, чтобы выполнить свою «благородную» миссию. Ханна и ее сутенер находятся в больнице. Можете их навестить.

— Я просто обязан сделать это, — кивнул прокурор. — Это важные свидетели.

— Третий случай — это я. Вообще-то мое лицо не всегда такое безобразное, как сейчас, можете мне поверить.

— Вот как?

— Футт решил сам заняться делом Хамула, чтобы потом положить его под сукно, но он не предполагал, что вдова убитого обратится к частному детективу. Вначале я получил письмо с угрозами. Они требовали, чтобы я отказался от расследования, а вечером того же дня меня чуть было не сбил «фиат». Вчера, наконец, мне нанесли визит два чудовища с газовыми пистолетами, задымили мой офис и превратили мое лицо в месиво. Предоставляю вам право решать, как поступить в этом случае.

Хош бросил на меня благодарный взгляд.

— Я могу позвонить своему адвокату? — спросил Футт.

— Разумеется.

Мы обменялись улыбками. Футт явно не хотел выглядеть проигравшим — тем более турку.

— Прежде чем вы позвоните адвокату, — сказал я, — пойдемте вместе с господином прокурором в вашу спальню. Покажете нам свое спортивное снаряжение.

— Мне надо было раньше лишить вас лицензии! — не сдержался он.

— Не стоило вам заниматься такими темными делишками.

Прокурор тронул меня за плечо.

— А зачем, собственно, надо осматривать спортивное снаряжение?

— Это будет нелишним.

Мы прошли в соседнюю комнату, и Футт вытряхнул свой рюкзак. На пол к ногам прокурора посыпались запаянные в целлофан пакетики с героином. Прокурор все понял и взял их в качестве вещдоков.

— Теперь могу позвонить?

На этот раз улыбнулся только я.

— Разумеется, господин Футт. Но сперва вызовите полицейский наряд, чтобы арестовать торговцев наркотиками. Вы знаете, кому надо звонить в таких случаях.

Когда Футт вышел, прокурор пожал мне руку.

— Хорошая работа.

— Спасибо. Теперь ваш черед, — сказал я.

— Можете на меня положиться.

В ожидании полицейского наряда мы занимались тем, что защищали Хоша от Харри Айлера, который время от времени набрасывался на Хоша, а еще пытались выманить фрау Футт из ее комнаты. Она заперлась там наглухо и не желала выходить.

Футт задумчиво курил сигару. Я смешал себе виски с содовой и подсел к нему.

— Это вы научили Хоша разыграть этот спектакль? — спросил Футт.

Я промолчал.

Он не смотрел в мою сторону.

— Сейчас он выкрутится, но на суде я все скажу.

— Я знаю.

— Не думал, что Хош такой дурак и все выболтал вам. Не ожидал от него.

— Он запаниковал. Мне даже на руку, если вы на суде разорвете друг другу глотки… А почему, кстати, вы меня не прикончили тогда?

— Хороший вопрос. Тогда бы я навлек на себя серьезные подозрения в убийстве Ахмеда Хамула.

— Глупо, что приходится открещиваться от убийства, к которому не имеешь никакого отношения.

— М-мм.

Раздался звонок, и в дверь вломилась бригада полицейских, которые больше напоминали толпу дикарей. После того как прокурор объяснил им, в чем дело, они впали в полный ступор. Арестовать комиссара криминальной полиции Футта как торговца наркотиками и его коллегу Харри Айлера как убийцу — с такой задачей они еще не сталкивались. Нельзя же так просто бросить в каталажку своих коллег, здесь наверняка какое-то недоразумение. В конце концов Футт сам вынужден был дать пояснения и санкционировать арест. Ворча, что лучше бы арестовать этого турка, бригада вместе с прокурором и задержанными покинула квартиру и направилась в следственную тюрьму.

Остались лишь Лефф, фрау Футт и я.

Мы все-таки извлекли комиссаршу из ее укрытия, поставили перед ней бутылку виски и распрощались с ней.

Лефф и я заканчивали по четвертой кружке пива. Было около шести. Со всех сторон слышалось: «Одно светлое», «Еще одну кружку!». Чем больше кружек скапливалось на стойке, тем разговорчивее и возбужденнее становились люди, сидевшие за ней. Обслуживала всех толстозадая официантка по имени Сони. Ей трудно было передвигаться, не задевая мужских рук, да она их и не избегала. Задница была ее неотъемлемым рабочим инструментом. У Леффа под глазами проступили черные круги, и я боялся, что придется везти его домой.

— Господин Каянкая, в-в-ы п-п-роделали б-б-б-оль-шую работу, и вс-с-с-е-таки с-с-кажу вам…

— И все-таки хороший адвокат смог бы снять обвинения в убийстве Ахмеда Хамула, поскольку нет прямых улик. Это вы хотите сказать?

Он говорил мне это в пятый или шестой раз.

— Вот именно. Х-х-отя дело ясное, суду нужны неопровержимые доказательства… Вот т-т-ак.

— Посмотрим, сможет ли Харри Айлер добыть себе алиби на вечер пятого августа. Но из него все равно сделают козла отпущения. Такой шанс Футт и Хош не упустят.

— Что правда, то правда… — согласился Лефф.

Ребро у меня снова заныло. Я стал думать о том, что мне предстоит в ближайшие три дня. Свежезастеленная постель, по утрам — куча проспектов туристических агентств. По вечерам — бесконечные фильмы по телевизору, идиотская реклама, последние известия и, наконец, вечный Хэмфри Богарт.

Я потрепал Леффа по плечу. Его неподвижный взгляд был сосредоточен исключительно на заднице Сони.

— Господин Лефф, мне надо идти. Я должен еще навестить Эргюнов, рассказать им все, а потом — домой, в постель.

— М-м… Мне т-т-оже надо домой… У меня ч-что-то звенит в башке…

— Еще раз большое спасибо за содействие. Без вас я бы ничего не смог. В ближайшие дни загляну к вам.

— Об-б-бязательно приходите. Жена б-б-удет очень рада.

Я кивнул Сони, чтобы она принесла счет. Лефф хитро подмигнул. Мы вышли вместе.

Между тем на часах была половина десятого. Я довел Леффа до его «бенца», заехал в офис, чтобы взять тысячемарковую купюру, и наконец вернулся домой, принял душ и перекусил.

Купив у мадам Обеликс три плитки шоколада для детей Ильтер Хамул, я пожелал ей спокойной ночи.

— Вам тоже, — сказала она.

Солнце уже зашло за горизонт, небо было чистым и голубым, не считая нескольких розовых облаков, и на их фоне летели черные птицы. Я почувствовал страшную усталость.

Дверь открыла Ильтер Хамул. На ней был темно-зеленый атласный халат.

— Добрый вечер. Извините за поздний визит, но мне надо сообщить вам, что дело окончено. Убийца найден и находится за решеткой.

Ее лицо озарилось улыбкой облегчения. Она пригласила меня войти в дом и спросила, что я желаю выпить.

— Не откажусь от кофе.

Она провела меня в большую, пестрящую яркими красками гостиную, придвинула мне кресло и вышла. Через десять минут передо мной стояла чашка отличного крепкого кофе по-турецки.

— Вот шоколад вашим детишкам.

Она рассыпалась в благодарностях и попросила рассказать все по порядку. Во второй раз я прокручивал всю историю. Не преминул рассказать и о Ханне Хехт.

Она слушала внимательно и напряженно, иногда слегка покачивала головой. Когда я окончил рассказ, в комнате стало совершенно темно. На небосводе уже загадочно светилась луна. Некоторое время мы молча сидели друг против друга, потом Ильтер Хамул встала и включила свет. По ее лицу текли слезы.

— Как мне отблагодарить вас?

— Как договаривались. Дайте мне сдачу с этой банкноты. Мой гонорар за три дня — 600 марок. Это все.

Она принесла деньги и протянула мне. При этом она крепко пожала мне руку.

— Ваш брат дома? — поинтересовался я.

— Он в своей комнате. Завтра уезжает в Турцию и сейчас упаковывает вещи.

— Мне хотелось бы увидеть его.

— Проходите, пожалуйста.

Она взяла меня под руку, и мы направились к приоткрытой двери. Через узкую щель в прихожую проникал приглушенный свет. Ильтер Хамул оставила меня одного. Я тихо постучал в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошел в комнату. Ильмаз Эргюн укладывал вещи в чемодан. Он бросил на меня взгляд через плечо. В его комнате стояли незастеленная кровать, настежь открытый шкаф, два стула и прикроватная тумбочка с радиобудильником. Голые стены украшал лишь календарь с видом Гейдельберга.

Держа в руках три сложенные рубашки, он повернулся ко мне.

— Можно закурить?

Неохотно кивнув, он положил рубашки в чемодан.

— Пожалуйста, занимайтесь своим делом, пакуйте вещи, не хочу вам мешать. Но разрешите все-таки сказать, что вам незачем уезжать.

Я зажег сигарету и сел на стул. Ильмаз Эргюн расположился на кровати.

— Хотите закурить?

— Спасибо, я не курю.

Он посмотрел на меня серьезными, почти печальными глазами.

— Что вы хотите этим сказать? Почему мне незачем уезжать?

Какое-то время я молча курил.

— Это значит, что никто не будет вас искать по подозрению в убийстве вашего зятя.

Ильмаз наклонился вперед и обхватил лицо руками. Я видел только его блестящие черные волосы.

Когда он наконец поднял голову, я уже успел выкурить три сигареты.

— Откуда вам известно?..

— Нож. Только непрофессионалы пользуются ножом. Я не спрашивал о том, что за нож обнаружили в спине Ахмеда, но думаю, что это был кухонный нож.

— Да.

— Вы ненавидели Ахмеда, я прав? Ваш отец предпочел его вам. Вы для него были всегда на втором месте.

— Перестаньте!

— Мне очень жаль. Вы, вероятно, думаете, что Ахмед Хамул втянул вашего отца в торговлю наркотиками. В действительности вашего отца заставили заниматься этим. Так началась трагедия. Позже он втянул Ахмеда. Три года в вас копились ненависть и обида за разлад в семье. И виной тому, с вашей точки зрения, был, разумеется, Ахмед Хамул. Когда погиб отец, вы стали тайно мечтать избавиться от зятя. А поскольку он редко появлялся дома, вы на время оставили эту затею, жалея свою сестру Ильтер. Но вы не могли простить Ахмеду, что он пристрастил к героину вашу другую сестру — Айзу. Тогда-то и родилась идея фикс убить его. Из-за Айзы вы и прикончили своего зятя. Чем дальше, тем неизбежнее приближалась развязка. Действительно, убрав его, вы думали, что все проблемы решатся. Вы избавились от ревности, которая мучила вас все эти годы, а ваша семья обретала долгожданный покой. Болезненная зависимость Айзы была для вас моральным оправданием. Итак, фантастическая идея переросла в конкретную задачу, которую вам предстояло решить. Во имя спасения семьи.

Ильмаз Эргюн, скорчившись, неподвижно сидел на своей кровати. Я не знал, слушает ли он меня вообще.

— Из вас вышел плохой убийца. Вы допустили две грубые ошибки. Первая — вы не обеспечили себе алиби. От вашей сестры Ильтер я узнал, что ваша работа заканчивается около шести. Обычно в шесть вы приходите домой. Не знаю, как вы узнали номер телефона Ханны Хехт, не имею представления, но…

— Я однажды выследил Ахмеда и увидел ее имя на дверной табличке. Потом узнал номер из телефонной книги.

— Ах да, вы позвонили ему туда пятого августа и вызвали куда-то неподалеку, чтобы поговорить с ним. Сразу же после окончания работы. Если бы вам задали вопрос, где вы находились в это время, вы, наверное, не смогли бы ответить на него.

Ильмаз кивнул в знак согласия.

— Вторая ошибка: если работаешь в большом ресторане, нельзя брать первый попавшийся под руку нож, когда собираешься кого-то им прикончить.

Я сделал паузу. Он сидел так же неподвижно, как раньше.

— Если бы кто-то напал на ваш след или если бы комиссар, который вел это дело, не оказался замешанным в убийстве вашего отца, вы сейчас сидели бы в тюрьме. Конечно, сейчас в убийстве Ахмеда могут заподозрить комиссара, но он кому-нибудь это дело пришьет.

Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза:

— Убийство моего отца, но…

— А это уже другая история, пусть ее вам расскажет Ильтер. Я очень устал.

Я встал и направился к двери. У порога я обернулся:

— А известно ли вам, что Ахмед собирался завязать с наркотиками? Когда вы всадили ему нож в спину, он как раз должен был оплатить взнос за дом, который присмотрел на севере Германии. Через пару месяцев он хотел переселиться туда вместе с семьей. Он нашел и место в лечебнице для Айзы. Вам надо было только спросить его о его ближайших планах. Вы могли бы просто поговорить с ним. И вам не пришлось бы убивать его.

Несколько мгновений мы стояли, глядя друг другу прямо в глаза. Мне показалось, что это длилось вечно.

— А знаете, почему я не отвел вас в полицию?

Он покачал головой.

— Потому что вам пришлось бы мучиться всю оставшуюся жизнь. Паршивое это чувство — ощущать себя убийцей, тем более что убийство было бессмысленным. Если это вас успокоит, никто, кроме меня, об этом не узнает.

Я почувствовал, что мои силы на исходе.

— Счастливо оставаться, господин Эргюн. Желаю хорошо провести время в Стамбуле.

Я тихо закрыл за собой дверь и выскользнул из квартиры. На лестничной клетке было мрачно и все еще жарко. Я сунул в рот сигарету. Спускаясь вниз по лестнице, я услышал нежные звуки саксофона. Мелодия была знакомой, и мне вспомнилась девушка, которую я когда-то знал.

Пришлось снова завернуть к мадам Обеликс. Я купил бутылку «Шивас» и побрел по ночному городу к себе домой.