УОЛТЕР «ЖУК» МАКИНТАЙР, лоббист Министерства обороны, мнящий себя писателем

МИНДИ, его жена, наездница

БЬЮКС, его брат, никчемный, но симпатичный «исторический реконструктор» периода Гражданской войны

ЧИК ДЕВЛИН, генеральный директор «Гроуппинг-Спранта», гиганта аэрокосмической промышленности

ЭНДЖЕЛ ТЕМПЛТОН, директриса Института постоянных конфликтов, вашингтонского штаба движения Орео-Кон, выступающего за всемирную интервенцию

РОДЖЕРС П. ФЭНКОК, изнуренный глава Совета национальной безопасности при Белом доме, назначенный на эту должность против своей воли

БАРНИ СТРЕКЕР, богохульный, склонный к риску заместитель директора ЦРУ, ответственный за проведение операций

ПРЕЗИДЕНТ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

ВИННИ ЧАН, председатель соподчиненного Американо-китайского Совета

ЛЕВ МЕЛЬНИКОВ, основатель, президент и генеральный директор интернет-гиганта ЭПИК

КРИС МЭТЬЮЗ, немногословный телеведущий ток-шоу

ФА МЭНЪЯО, благовоспитанный, измученный председатель Китайской Народной Республики; генеральный секретарь Коммунистической партии Китая

ГАН, его давний преданный помощник

ЛО ГОВЭЙ, грозный, сексуально агрессивный министр госбезопасности КНР

ХАНЬ, страдающий запором, воинственный генерал; министр национальной обороны КНР

ПОСТОЯННЫЙ комитет Политбюро КПК: имена его многочисленных членов слишком сложны, чтобы всех перечислять

ЧЖАН, адмирал Народно-освободительной армии в отставке; бывший глава госбезопасности; наставник Фа

СУНЬ-ЦЗЫ[1], давно усопший, но вечно живой военный теоретик и стратег

Сенатор от великого штата Нью-Йорк уже пять минут разглагольствовала о беспилотных самолетах.

«Жук» Макинтайр сидел в первом ряду, позади своего босса, на которого и обрушился ливень сенаторских слов. Он быстро написал что-то на листке бумаги и передал его вперед.

Чик Девлин взглянул на записку. Он выждал несколько минут, слушая отупляющий бубнеж сенатора, чтобы не создалось впечатление, будто записка Жука как-то подстегнула его. Наконец, воспользовавшись короткой паузой, он перегнулся к микрофону, стоявшему по ту сторону покрытого зеленым сукном стола, и сказал:

— Сенатор, простите за выражение, но разве речь идет не о том, чтобы они от страха в штаны наложили?

Весь комитет дружно замер. Только сенатор засмеялась. Другие улыбнулись или попытались скрыть улыбку; некоторые сделали вид, будто им нисколько не смешно; кое-кому и вправду было нисколько не смешно. Хотя что тут такого: заседание-то проходило в закрытом режиме, без прессы и камер.

— С вашего позволения, сенатор, — продолжал Чик Девлин, генеральный директор «Гроуппинг-Спранта» — гиганта аэрокосмической промышленности, — но сама идея такова, что беспилотный самолет-истребитель должен выглядеть безобидной, скромной точкой в небесах и не вызывать тревогу у мирного населения… — Тут он усмехнулся и покачал головой. — Простите меня, но кто составлял технические условия для такой модели? Обратите внимание, ведь мы говорим о той части света, где треть так называемого «мирного населения» мастерит на кухнях взрывные устройства, чтобы убивать американских солдат. Вторая треть сидит в интернете, вербуя террористов-смертников. Ну, а остальные, переговариваясь по мобильникам, планируют очередное одиннадцатое сентября. И это люди, которых мы не хотим потревожить? — Он снова опустился в кресло. — Ну, тогда я, наверное, чего-то не понимаю.

— Мистер Девилин, — сказала сенатор, невольно или вольно исковеркав фамилию собеседника, — мы сейчас говорим о беспилотном истребителе величиной с коммерческий авиалайнер. С аэробус. О самолете, который, возможно, способен или не способен, — тут она нацелила свой обвиняющий перст на сидевшего рядом с Девлином генерала в синем мундире ВВС, — нести ядерное оружие. Я намеренно говорю: «возможно», потому что однозначного ответа от воздушных войск мне так и не удалось получить.

Генерал потянулся было к микрофону, чтобы выразить протест, но сенатор уже отмахнулась от него, прежде чем тот добрался до микрофона.

— Итак, я спрашиваю вас, мистер Девлин: какой сигнал это должно посылать миру? Предупреждать о том, что Соединенные Штаты готовы к запуску этих огромных беспилотных…

— Стражей?

— Стражей? Стражей! Полно, мистер Девлин, ведь это машины смерти! Даже Герберт Уэллс — и тот не додумался бы до такого. Почитайте свое собственное техническое описание. Или нет — лучше я сама сейчас его зачитаю.

Сенатор надела очки и начала читать:

— Ракеты «Адский огонь», пулемет Гэтлинга «Вельзевул». Семь тысяч выстрелов в секунду. Бронебойные бомбардирующие частицы обедненного урана высокой проницающей силы. Комплексы КБ. А КБ расшифровывается как «кассетные бомбы»…

— Сенатор, — прервал ее Девлин, — мир, в котором мы живем, создан не «Гроуппинг-Спрантом». И позвольте напомнить вам, мадам, что не «Гроуппинг-Спрант» определяет внешнюю политику США. Это мы предоставляем более влиятельным государственным служащим вроде вас. Мы занимаемся только тем, что создаем системы, способные отвечать на вызовы, брошенные Америке миром, в котором мы живем.

— Пожалуйста, не перебивайте меня, мистер Девлин, — резко ответила сенатор и снова обратилась к лежавшим перед ней материалам. — Ага, вот оно:

«Укомплектованность адаптируемым полезным грузом». Укомплектованность адаптируемым полезным грузом. Никогда еще не встречала настолько двусмысленного термина! Неудивительно, что генерал Уири мямлит что-то невразумительное, а сказать толком ничего не может.

— Сенатор, позвольте… — снова подал голос генерал Уири.

— Нет уж, сэр. Вы уже имели возможность высказаться. А теперь я спрашиваю мистера Девлина — в последний раз, — какой именно сигнал миру подаем мы, развертывая в небе подобный ужасный символ, подобное устройство — устройство, которое вы имели наглость назвать «Дамбо». Дамбо! — фыркнула она. — Дамбо! Сэр, это же персонаж из диснеевских мультиков.

— Простите, сенатор, — возразил Девлин, — но название системы обозначено как MQ-9B. А Дамбо — это просто…

Жук Макинтайр задумчиво кивнул, словно впервые слышал имя Дамбо. На самом деле он сам его и предложил. Если задача сводится к тому, чтобы представить чудовищных размеров летально-летательную машину смерти (как выразилась бы сенатор) в менее летальном свете, то можно ли найти для нее лучшее имечко, чем кличка этого легендарного симпатичного толстокожего? Жук подумывал и об имени «Симпатяга», но потом решил, что это уж слишком.

— …прозвище, — продолжал Девлин. — Как называли, например, «Драконшей» шпионский самолет U-2 или бомбардировщик В-52 — Большим Безобразным Толстяком, ББТ. — У всех военно-транспортных средств имеются прозвища. Но перейдем к вашему вопросу: что за сигнал посылается миру? Я бы ответил: серьезный сигнал. Очень серьезный сигнал. Если бы, скажем, я был членом «Талибана» или «Аль-Каиды» или еще кем-нибудь из заклятых врагов свободы и американского образа жизни и выглянул бы из своей подпольной лаборатории по изготовлению самодельных взрывных устройств и увидел бы, как Дамбо — или, если вы предпочитаете другое название, MQ-9B, — заслоняет солнце и готовится стереть меня с лица земли, дабы я предстал перед Аллахом, — то, пожалуй, я задумался бы: а не заняться ли мне чем-нибудь другим?

По залу пробежал шепоток.

Жук кивнул, довольный своим чревовещательским мастерством: эта премилая речь Девлина была слово в слово взята из таблицы «R» инструкции Жука.

«Гроуппинг-Спрант» являлся крупнейшим заказчиком Жука Макинтайра. А контракт, связанный с Дамбо, тоже был крупняком: речь шла об ассигновании $3,4 миллиарда. Жук не покладая рук трудился над так называемой «кампанией по информированию общественности». Последние недели зрение и слух всех телезрителей в Вашингтоне и окрестностях, всех читателей газет и журналов, всех, кто проходил мимо автобусных остановок или ездил в подземке, всех пользователей интернета, всех любителей спортивных передач — буквально всех — атаковали сообщениями о Дамбо, MQ-9B, парящем высоко в небе, в безмятежной синеве над соснами калифорнийской Сьерры-Невады: он выглядел точь-в-точь как большая, добродушная летающая игрушка. Жук предложил выкрасить фюзеляж в успокаивающий зеленовато-голубой цвет. Под изображением была надпись:

Какой-то неземной звук — трубы, рожки, пронзительный визг — заставил Жука вернуться в мир живых.

С трудом раскрылись слипшиеся веки.

Адские звуки не прекращались.

В раненый мозг Жука отчаянно карабкалось сознание, — и тут вдруг до него дошло: звонит его сотовый. Мелодия — первые такты «Полета валькирий» — сообщала, что это звонит жена.

— М-м-м-м. — И тут молот Тора обрушился на его мозжечок.

— Да, хорош у тебя голосок.

В голосе Минди неутешительным образом слились голоса Джиджет[2] и сержанта-инструктора по строевой подготовке морских пехотинцев. Жук взглянул на часы. Не было и семи утра; она встала еще в половине пятого, а сейчас закончилась тренировка.

— Был… в баре… с Чиком… после… — Эти слова хрипло вылетали из его гортани — буква за буквой, слог за слогом, будто сигналы морзянки из радиорубки тонущего судна. — …голосования. Мы… проиграли.

— Я знаю, — бранчливым тоном ответила она, как будто Жук не старался изо всех сил. А потом добавила: — Наверное, это как-то повлияет на курс акций?

Он мысленно ответил: Да, дорогая. По всей вероятности, это еще как повлияет на курс акций.

— Уолтер, — продолжала Минди (она отказывалась называть его «Жук» — терпеть не могла это прозвище), — нам нужно поговорить.

Можно не сомневаться, это самые злополучные слова для любой супружеской пары: «Нам нужно поговорить».

— Мы уже говорим, — отозвался Жук.

— Лучше выпей сначала кофе, дорогой. Я хочу, чтобы ты как следует переваривал информацию.

Переваривал. Как она любила это слово.

— Я перевариваю. Ну, так что случилось?

— Я перезвоню тебе через десять минут. Или нет, через пятнадцать. Ты успеешь принять славный горячий душ. — И она выключила связь, наверняка сразу же заведя свой секундомер.

Уолтер «Жук» Макинтайр некоторое время моргал, уставившись в потолок. Потолок взирал на него с явным презрением.

Он неуверенно поднялся на ноги — и ему в глаза ударил яркий, ослепительный блеск утреннего солнца. Он отпрянул от стекла, как вампир, застигнутый врасплох после рассвета.

Жук называл свой кондоминиум «военно-промышленным дуплексом». Легкомысленно назвал, ничего не скажешь. Это домовладение находилось в Росслине, штат Вирджиния, на том берегу Потомака, где некогда размещались конфедераты. Немодный почтовый индекс компенсировался воистину захватывающим видом на столицу страны. В это время года солнце вставало прямо из-за большого купола Капитолия, отбрасывая длинную патриотичную тень на Эспланаду — передний двор Америки. Минди, впервые увидев это зрелище, фыркнула: «Очень мило, дорогой, но все-таки — чуть-чуть шаблонно!»

Кофе. Нужно. Выпить.

По крайней мере, подумал Жук с той капелькой самодовольства, какую ему удалось выдавить из себя в нынешнем униженном состоянии, он еще не докатился до той стадии, когда утром приходится глотнуть спиртного, чтобы очухаться.

Экран компьютера светился. Жук содрогнулся, а потом с облегчением вспомнил про так и не отправленный, слава богу, и-мейл, и машинально приступил к ритуалу кофеинизации, служа себе самому и баристой, и фельдшером «скорой помощи».

Снова завизжали валькирии. По-видимому, пятнадцать минут уже истекли. О боже…

Минди не нравилось, что он выбрал для ее звонков такую мелодию. Вагнер? Ну, знаешь, дорогой.

Жук решил — мужественно и мятежно, — что не станет отвечать на звонок. И дерзко усмехнулся. О чем бы она ни собиралась оповестить его сегодня утром, это может подождать, пока его организм не взбодрится от порции обжигающего кенийского стимулятора.

Он лениво подумал: что стряслось в этот раз? Термиты съели очередную колонну? Или смотритель Пекфасс снова напился?

Плевать. Он сам ей потом перезвонит. Да. Му-а-ха-ха-ха! Он… соврет, что был в душе.

Он налил себе кофе, уселся перед ноутбуком и нажал на клавиши, которые выпустили кибер-джиннов с новостями.

Жук шагнул из прохладного чрева самолета, принадлежавшего компании «Гроуппинг-Спрант», навстречу алабамской духоте, напоминающей о парной в турецком хамаме.

И уже в сотый раз удивился: почему Ал Гроуппинг и Уиллард Спрант не построили свои первые ракеты в каком-нибудь другом месте, с более умеренным климатом? За энное количество лет, что Жук побывал здесь, в Ракетном ущелье, в штаб-квартире компании, он научился минимизировать свое пребывание на воздухе, быстро перебегая от одного помещения с кондиционером до другого. Но сейчас вовсе не жара беспокоила его.

Вчера пришел лаконичный и-мейл от Чика Девлина: срочно явиться. Жук понимал, что за провалом Дамбо последуют увольнения. Неужели на плахе окажется и его собственная голова? Лишиться такого заказчика, как «Гроуппинг», было бы… да, катастрофой.

Чик, обычно улыбчивый, был сам не свой. При появлении Жука он едва оторвал взгляд от стола. Жук уже приготовился услышать: «Извини, старина, мне жаль тебе об этом сообщать…»

— Кофе? — предложил Чик, бегло изобразив непременную улыбку. — Клянусь, у меня до сих пор еще похмелье — с прошлой недели. Почему же, во имя всего святого, ты позволил мне приняться за текилу глубокой ночью?

— Я пытался тебя остановить, — сказал Жук, — но ты твердо решил покончить с собой.

— Весь следующий день я чувствовал себя жертвой дорожной аварии.

Они принялись болтать.

Чик сказал:

— Угадай, с кем я только что разговаривал по телефону? Со Львом Мельниковым. Слышал бы ты этого русского! Зол как черт!

Мельников был генеральным директором и президентом интернет-гиганта ЭПИК. Недавно он с поистине эпическим гневом обрушился на цензуру и на хакерские атаки, которым подвергается его компания в Китае. А потом, в отместку, он вообще вывел ЭПИК из этой страны.

— Еще бы ему не злиться, — сказал Жук. — Ведь не каждый день лишаешься двух-трех сотен миллионов клиентов!

— Он принимает все очень близко к сердцу. Очень нетипично для него. Лев же — нёрд. А нёрды не поддаются эмоциям.

— Ты тоже нёрд, — возразил Жук. — И тоже поддаешься эмоциям.

Чик усмехнулся.

— Я поддаюсь эмоциям, только когда речь идет о курсе наших акций. Ёлки-палки, да ведь Лев Мельников — настоящий Крез! Нет, дело здесь не в деньгах. Нужно еще кое-что знать про Льва — он вырос в Советской России. Как же ему не беситься, когда орава коммуняк ставит ему палки в колеса.

— Коммуняки! — Жук улыбнулся. — Добро пожаловать в старые добрые времена «холодной войны». Конечно, я слишком молод и ничего этого не помню. Тебе лучше знать.

— Льву было лет тринадцать — четырнадцать, когда его семья вырвалась оттуда. Но с детства он помнит, что это такое — жить в страхе и ждать, что в три часа ночи в твою дверь постучится КГБ, арестует твоего папашу и отправит в ГУЛАГ.

— Но теперь-то он — американский гражданин с сорока миллиардами долларов. И если он и боится кого-то, кто может постучаться к нему посреди ночи, так только финансовой инспекции. Скажи ему — пусть остынет. Пусть купит себе футбольную команду. Это отвлечет его от мыслей о китайских коммуняках. — Жук со звоном поставил на стекло кофейную чашку. — Ладно, хватит болтать о пустяках. Для чего ты велел мне притащиться сюда, в эти болота? Выкладывай начистоту. Меня увольняют?

Чик вздохнул.

— Сегодня утром мне пришлось уволить триста человек, Жук.

— Неприятно об этом слышать, Чик.

— Триста человек! Триста — и у всех есть семьи. Скольких людей это затронуло! Сам можешь подсчитать. Пускай я обычный инженер, но сегодня, поверь мне, сердце у меня разрывается.

— Понимаю, — ответил Жук. Давай же, Чик, скорей жми на курок, не томи меня.

— Дамбо, — задумчиво проговорил Чик. — Господи, какой чудесный проект. И речь шла о человеческих жизнях. Сколько жизней мог бы спасти Дамбо?

— Ну, не надо. Мы сделали все, что было в наших силах. Что еще нам оставалось? Разве что вскочить из-за стола и придушить этих сенаторов.

Чик склонился над стеклянным кофейным столиком.

— Жаль, что эти сенаторы не занимались финансированием армии Союза во время войны, затеянной северными агрессорами. Тогда бы мы победили.

— Чик, — сказал Жук, — ты вырос в Пенсильвании. Учился в Массачусетском Технологическом институте. Ты не южанин. Я помню, ты мне когда-то объяснял, почему ты перенял южный выговор, — чтобы ощущать себя здесь в своей тарелке и так далее. Но действительно ли нужно называть Гражданскую войну «войной, затеянной северными агрессорами»?

Чик пожал плечами.

— Привычка, наверное. Она же подтачивает человеческую составляющую компьютерных систем, так сказать. Марша всегда меня за это отчитывает.

— Да мне-то что? Лишь бы ты не начинал разглагольствовать о том, каким прекрасным актером был Джон Уилкс Бут[6]. И вообще, может быть, уже перейдешь к сути? Меня что — увольняют?

— Если так пойдет дальше, то нам придется стрелять по врагам из рогаток. Метать в них камни. Драться дубинами. Боже милостивый!

— Да уж, — сказал Жук. — При мысли об этом хочется просто скрючиться в позе эмбриона.

Тут Чик лукаво усмехнулся.

— У меня кое-что есть для тебя, Жучище.

У Жука разжались ягодичные мышцы. Значит, опасность миновала?

— Я слушаю.

— Задача большая, — сказал Чик.

— Люблю все большое.

— Я почти ничего не могу тебе рассказать про нее.

Жук скорчил гримасу.

— Ну, только не тяни кота за хвост.

— Нет-нет, ты послушай. Это дело — деликатнее, чем сосок стриптизерши. В настоящий момент об этом знает всего полдюжины людей на всей планете. Включая Сам-Знаешь-Кого. — На языке Чика «Сам-Знаешь-Кто» означало «Президент Соединенных Штатов Америки».

— А чего ты опасаешься? — спросил Жук. — Что я разболтаю этот секрет на своей страничке в Facebook? Сколько лет я на тебя работаю?

Ответ был таков: шесть лет с той поры, как Жук привлек внимание Чика своей блестящей рекламой трудноуловимого вертолета HX-72, разработанного «Гроуппингом». Реклама гласила: «Под радаром, но на гребне успеха».

Чик понизил голос.

— Могу сказать тебе вот что: когда эту штуку соберут и запустят, американцы смогут ложиться спать совершенно спокойно.

Жук выждал, что тот скажет еще. Молчание.

— Вот как? — сказал он. — Значит, это новое снотворное. Что ж, это круто! Я и не знал, что у «Гроуппинга» есть еще и фармацевтический бизнес. Почему меня никто об этом не извещал?

Чик вздохнул.

— Ну ладно. — И, перейдя на шепот, добавил: — Это касается Китая.

Жук пристально на него посмотрел.

— Больше ты ничего от меня не добьешься, — сказал Чик. — Можешь пытать меня водой и огнем, но больше ничего от меня не услышишь.

— Касается Китая, — повторил Жук. — И американцы будут спать спокойнее. Что ж, это определенно сужает круг догадок. Хорошо. И чего ты от меня хочешь? Что я должен сделать с этой исчерпывающей информацией? Выпустить пресс-релиз? «‘Гроуппинг-Спрант’ объявляет о своем плане улучшить сон американцев. Это связано с Китаем». Годится?

— Черт с тобой, Жук. Хорошо, но только это — всё. И не смей меня больше ни о чем спрашивать. Кодовое название проекта — «Телец».

— Телец. Как созвездие Телец?

Чик серьезно поглядел на него.

— Эта штука — то, что надо, кроме шуток, Жук. Разработана на Манхэттене. По технологии двадцать второго века. Это такая штуковина, что самому Господу Богу мало не покажется.

Горячность Чика подействовала на Жука.

— Ладно, поверю тебе на слово. Но хоть какую-то подсказку ты мне дашь — в каком направлении двигаться?

— Я как раз к этому и подбирался. Нам необходимо, чтобы Комиссия сената по ассигнованиям расщедрилась. А если ты хотя бы произнесешь слово «Китай», то эти тупицы на Капитолийском холме мигом побегут прятаться в укрытия. Они нервничают из-за Китая сильнее, чем нервничает длиннохвостая кошка, оказавшись в комнате, где полно кресел-качалок.

— Ну, — сказал Жук, — вообще-то, знаешь ли, Китай финансирует нашу экономику. Нет, разумеется, я ненавижу их так же, как все остальные. У-у, ублюдки-коммуняки!

Чик усмехнулся.

— Ну, вот тебе и карты в руки. Жук, настало время вернуть красный цвет красному Китаю!

— Красный Китай! Давненько мы не слышали, чтобы его так называли.

— Насколько я знаю, флаг у них до сих пор огненно-красного, коммунистического цвета. Настало время, — продолжал Чик, — просветить широкие и недалекие массы американцев — да возлюбит их Господь, — просветить их по поводу… — Тут Чик сделал паузу, будто подыскивая правильное слово, — опасности, которая грозит нам, как государству, от страны с населением около полутора миллиардов.

Жук не сводил с него глаз.

— Разве это не Шарль де Голль сказал: «Китай — это большая страна, населенная множеством китайцев»? — спросил Чик.

— Даже если он этого и не говорил, то должен был сказать.

— Жук, нам нужно просветить американский народ по поводу истинной угрозы, которая стоит перед нами. Если это удастся, тогда эти импотенты, трусы и кретины в Конгрессе США — да возлюбит их Господь — потянутся следом.

Жук задумчиво кивнул. О чем это толкует Чик? Выдержав паузу, чтобы показать, что его мозг пытается охватить эту серьезную мысль всю целиком, Жук спросил:

— Ты имеешь в виду какую-нибудь конкретную угрозу? Или все сводится просто к тому, что их — такое пугающее, такое чертово множество?

Чик снова широко ухмыльнулся.

— Да не знаю я, черт возьми. Это же по твоей части, старина. Может, мировое господство? Пожалуй, я бы не хотел жить в мире, которым заправляют наследники Мао Цзэдуна.

— Мировое господство, — повторил Жук. — Ну, да, есть такая угроза.

Чик хлопнул Жука по коленке.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Жук сказал:

— Значит, мы с тобой в равном положении… Ты хочешь сказать, что я должен сам во всем этом покопаться и пробудить в массах, так сказать, антикитайские настроения?

Чик улыбнулся.

— Я бы не сформулировал это лучше. У тебя поистине дар слова, друг мой. Наверное, за это мы тебе и платим такие бешеные деньжищи. — Чик поднялся. — Ты мне нравишься, Жучище. С тобой мне никогда не приходится ходить вокруг да около. Как с многими из вас, вашингтонских типчиков.

Из вас, вашингтонских типчиков. Ничего себе, милый комплимент, — подумал Жук.

— Очень великодушно с твоей стороны, Чик. Прямо-таки великодушно.

— Ну, а теперь о более приземленных вещах: мне кажется, будет гораздо лучше, если твоя фамилия не окажется в платежной ведомости.

— А вот тут, генерал, я вас уже не понимаю, — сказал Жук.

Чик усмехнулся.

— Когда ты начнешь украшать Великую стену граффити вроде «Китай — говно», а мы по-прежнему останемся твоими заказчиками, все это будет выглядеть немного странно. Даже Хелен Келлер[7] без труда сделала бы нужные выводы.

— Я, конечно, не хочу показаться продажной девкой, работающей на военно-промышленный комплекс, и все такое, но неужели ты предлагаешь мне заняться разжиганием всех этих антикитайских страстей — pro bono?[8] Пожалуй, это два самых грустных слова в английском языке.

— Разве это не латынь — pro bono?

— Да какая разница.

— Я немножко знаю латынь. Dulce et decorum est pro patria mori[9]. Знаешь, как это переводится? Как сладостно умереть за свою родину.

— Благородное чувство, согласен. Я люблю родину. Я люблю «Гроуппинг-Спрант». Я люблю тебя — как гетеросексуал, конечно. Если бы у меня имелись гейские наклонности, то, несомненно, ты бы физически привлекал меня. Я бы пожелал сочетаться с тобой гражданским браком и усыновить вместе с тобой африканского сиротку. Но у меня протекающая крыша, протекающий амбар и куча ртов, которых нужно кормить. Не говоря уж о новой лошади Минди. Ты что-нибудь знаешь о сухожилиях? Может быть, «Гроуппингу» имеет смысл взяться за этот сектор рынка? Вот где можно зашибать бешеные бабки — что там какие-то беспилотники!

— Успокойся, друг мой. Я вовсе не предлагал тебе трудиться без вознаграждения. Я знаю, что у тебя там, в лошадиных краях, своя Тара[10]. Как, кстати, поживает твоя красавица жена? Она просто изумительна. Как девушка с обложки «Города и пригороды» или еще какого-нибудь такого журнала. Она, правда, стремится завоевать золото? Вот это да!

— Пока что она тянется к моему золоту, — уточнил Жук. — Вернее, к тому, что от него еще осталось.

— Обязательно передавай ей привет. А этот твой брат — он все еще наряжается под Стоунуолла Джексона?[11]

— Ну, он скорее косит под кого-то вроде Кастера. Да, Бьюкс все еще играет в свою «живую историю». И помогает нам ухаживать за маман. Маман, у которой болезнь Альцгеймера, слышишь? Ты улавливаешь мой тонкий намек, шеф?

— Сигнал прошел — громко и четко, — усмехнулся Чик. — Не волнуйся. Мы заплатим тебе сполна. Сполна — и даже больше.

Жук улыбнулся.

— Я всегда был гуманитарием. Ты — как технарь — скажи мне: существует ли математическая возможность сделать что-то «сполна — и даже больше»?

«Сполна» — это же целиком? Разве это не то же самое, что сто процентов?

Чик отмахнулся от него.

— Создай какой-нибудь фонд — и мы будем присылать на его счет средства. Таким образом, ты будешь работать на этот фонд, а не на толпу южных мужланов — подрядчиков оборонного ведомства.

— Все должно быть легально, — сказал Жук. — Таких, как я, сейчас каждые пятнадцать минут сажают в тюрьму. Заголовки типа «Лоббисту дали пять лет» уже не появляются на первых полосах. Их надо искать в конце, среди кроссвордов и объявлений о продаже подержанных автомобилей.

— Хорошо, хорошо, все будет легально. — Чик похлопал Жука по плечу. — Жучище, ты только сделай все, как нужно, а я тебе обещаю: будешь у меня по уши в хлопке. А теперь дуй обратно, в свою Гоморру-на-Потомаке, и вскрой для меня банку самых забористых китайских консервов! Я хочу видеть разъяренные толпы, осаждающие их посольство. Сожжение флагов. Плакаты: «Красные лапы — прочь от Тайваня!», «Отдайте Тибет!» Я хочу…

Неожиданно Чик умолк. Выражение лица у него было странное.

Жук сказал:

— Отличная речь. Напомнила мне фильм Лени Рифеншталь о Нюрнбергском съезде[12]. Вот добрый старомодный патриотизм!

— Гм, пожалуй. Я немножко увлекаюсь, когда речь заходит о национальной безопасности.

— Ты не пробовал принимать ксанакс?

— Твоя страна зависит от тебя, Жучище.

Высокая, мускулистая, длинноногая блондинка в мини-юбке, Энджел Темплтон отнюдь не была типичным экспертом-аналитиком из вашингтонского политического «мозгового центра».

Для фото на обложке своей последней книги — «Аргументы за упреждающую войну: не контрудар, а просто удар» — она позировала в красно-бело-синем садо-мазо-костюме «госпожи» из латекса. С кнутом в руке. Но если бы вы купили эту книгу исключительно по этой причине, то оказались бы в дураках: сама книга представляла собой вдумчивое, хорошо обоснованное и снабженное обильными примечаниями исследование, оправдывающее, по сути, необходимость постоянного военного вмешательства США в дела всех стран мира.

Мисс Темплтон защитила диссертацию в Университете передовых международных исследований имени Джона Хопкинса, раньше она работала в Совете государственной безопасности, занимала должность заместителя директора по политическому планированию в Пентагоне. Блестящая деловая характеристика, ничего не скажешь. В настоящее время Энджел была председателем престижного, пускай и сомнительного, Института постоянных конфликтов. Ее тяга к публичности хотя и вызывала надменное удивление в Комитете по внешним сношениям или среди нобелевских лауреатов, потягивавших бульон в клубе «Космос», зато приносила ей регулярные приглашения выступить на телевидении, изрядную прибыль от продажи книг и пятизначные гонорары.

Сегодня в передаче «Кто кого» оппонентом Энджел выступал принстонский профессор, известный тем, что написал книгу, где сравнивал Америку с Древним Римом. (Намекая на «Упадок и разрушение»[14].) Ему приходилось нелегко, потому что Энджел игриво топтала своими туфельками от Джимми Чу все его изящные ссылки на Ливия и Тацита.

— Знаете, — произнесла она со смущенной, застенчивой улыбкой, как бы намекая, что лишь из вежливости умалчивает о том, как профессора застукали за противоестественными половыми сношениями с ламантинами, — это, конечно, очень мило, что вы так уютно устроились в роскошном пентхаусе там, в Башне слоновой кости, где на досуге вымучиваете книжки, доказывающие, какая захудалая и второсортная страна наша родина.

Профессор уставился на Энджел, словно филин, сердито и презрительно.

— В моей книге говорится вовсе не об этом. Совсем не об этом…

— Кстати, — прервала она его, — а ваш бюджет не предусматривал проверку подлинности фактов?

— Прошу прощения, на что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, — улыбнулась в ответ Энджел. — Я просто констатирую сам факт, — уф, опять это упрямое слово! — что единственное во всей книге, что вам удалось написать без ошибок, — это точка с запятой на странице четыреста пятьдесят третьей.

— Ну, это…

— Это не важно, правда? Все равно же никто не будет читать эту книжку. На самом деле это просто псевдоинтеллектуальное украшение для кофейного столика. Просто способ дать понять гостям: «Я тоже ненавижу Америку».

— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления.

— Да ладно вам, профессор, — с кошачьими интонациями проговорила Энджел. — Я вас не оскорбляю. Я лишь указываю вам на то, что основная идея вашей книги сводится к тому, что Америка больше не в состоянии защищаться от врагов. И что пора уже бросать ей полотенце и уводить с ринга.

— Это бесстыдное извращение моих аргументов.

— Ну, а кое-кто возразил бы, что настоящее извращение — это как раз ваша идея, что Америке как великой державе пришел конец. Ладно, я еще готова признать, что она, может, и годится для наивных и доверчивых первокурсников в ваших уютных рощах Академа, но в реальном мире — уж извините, я открою вам эту истину — могучие государства не сдаются просто так и не прикидываются мертвыми. Они борются.

— Вы явно не читали мою книгу, — ответил профессор и, закатив глаза, повернулся в сторону ведущего.

— А вот и читала, — рассмеялась Энджел. — Правда, мне пришлось держать ноги в ведре с ледяной водой, чтобы не уснуть. Я понимаю, академической прозе и положено быть скучной, но честь вам и хвала: вы подняли это качество на новый, недосягаемо высокий уровень.

В пятницу вечером, сидя в машине, Жук весело насвистывал. Он старался ехать окольными дорогами — учитывая, что Вашингтон занимал горделивое второе место в рейтинге американских городов, отражавшем катастрофическое состояние дорожного движения.

Жук спешил. После встречи с Энджел Темплтон он ощущал странную взвинченность. В точности такое же чувство появлялось у него, когда работа над романом шла на ура. Ему пришло в голову, что Телец — что бы там ни скрывалось за этим словом — очень даже пригодится ему для трилогии. Сегодня же, после обеда, он собирался засесть за ноутбук и выдать подряд несколько страниц. Он мысленно представил себе, как перенести сцену с мюонной бомбой из 2-го тома в 3-й. И выстроить вокруг нее новую сюжетную линию. Можно вообразить, какой она вызовет фурор.

Он поглядел на спидометр. Тпру! Притормози-ка.

— Ну, вид у тебя очень жизнерадостный, — заметила Минди с нотками легкого разочарования в голосе.

— Отличный день был. Просто превосходный. — Жук поцеловал жену. — Ну, а ты как?

Минди тяжело вздохнула — от нее будто повеяло мировой скорбью.

— Уолтер, тебе просто необходимо поговорить с Пекфассом. Я сама пробовала. Но от него нельзя ничего добиться. Абсолютно ничего. Он никак не может взять в толк, что я хочу узнать причину этого ужасного запаха. И вообще, я не понимаю половины из того, что он бормочет. Эти его зубы! — Минди содрогнулась.

Жук принюхался.

— Я не чувствую никакого запаха. Кроме твоих духов. Мр-р-р-р!

— Запах то приходит, то уходит. Уж поверь мне. Воняет из леса за болотом. Я сама не отваживаюсь туда идти — в это время года там полно змей. Что я все-таки разобрала из слов Пекфасса — так это то, что на днях он убил там водяного щитомордника. Лучше надень сапоги с высокими голенищами — они самые надежные.

— Я тоже не собираюсь туда идти, — возразил Жук. — Мне кажется, змеиные укусы — не самое лучшее дополнение к пятничному вечеру. Впрочем, спасибо за предложение.

— Ну, тогда тебе придется поговорить с Пекфассом. Он или совсем обнаглел, или окончательно спятил. К слову сказать, твоя маман…

— Мин! А вот это уже некрасиво.

— Я пошутила. Или мы где-то потеряли мистера Чувство Юмора? Хотя, по-моему, пришло время для серьезного разговора.

— Какого еще разговора?

— Не разыгрывай тупость, Уолтер.

— Я не собираюсь выставлять маман из дома. Разговор окончен.

— Ты даже и половины дня здесь не бываешь. Все на меня наваливается.

Жук рассмеялся.

— Да и ты тут половины дня не бываешь. Послушай, детка, сейчас вечер пятницы. У меня была тяжелая неделя. Я хочу выпить. Я хочу поесть. — Он обнял ее. — Я хочу… тебя. Р-р-р-гам!

— Мне завтра вставать очень рано.

— В таком случае — стоит взяться за дело пораньше.

По этой части у Жука не было никаких оснований для жалоб. Пускай Мин и держалась немножко как снежная королева, но в постели устраивала такой жар, что чуть простыни не загорались. Неужели это правда — из-за верховой езды? Жука все чаще преследовали навязчивые картины — как он занимается сексом с герцогиней Корнуольской. Уж лучше бы ему не попадалась на глаза та статейка в приемной дантиста.

Потом Мин занялась ужином. Жук приготовил себе «старомодный» и уселся на свой любимый насест — на крыльцо дома. Успокоив сердце (и прочие органы), он оглядел свой уголок мироздания. Был безукоризненный вечер раннего лета. В воздухе летали стрекозы. Казалось невероятным, что полтора столетия назад этот же пейзаж был театром военных действий, кровопролитных и разрушительных.

Как раз в ту секунду, когда Жук об этом подумал, в поле зрения у него показалась какая-то фигура верхом на лошади. Причудливое зрелище. Вот прорисовались очертания шляпы, меча. Жук со смущением и симпатией всматривался в брата. Он нелеп, да, — но в этой нелепости есть свое очарование. Если бы не блестящая немецкая машина, припаркованная у дома, можно было подумать, что открывшаяся его глазам картина напоминает, скорее, 1860-е годы.

Бьюкс выпрямился на лошади, снял шляпу, улыбнулся брату, сидевшему на крыльце, и отсалютовал:

— Привет от генерала Ли!

Жук отсалютовал в ответ.

— Ты опоздал, — ответил он. — Здесь побывали солдаты Шеридана. Они подожгли дом, надругались над женщинами и украли столовое серебро. По счастью, наши преданные рабы затушили пожар.

Бьюкс спешился, снял свои кавалерийские перчатки и хлопнул ими себя по бедрам, подняв крошечные пылевые бури.

— Они оставили что-то из выпивки?

— Они выдули все Монраше.

— Черт подери этих янки! — сказал Бьюкс. — Жить не могут без этого белого бургундского.

— Война — это сущий ад. Но, кажется, осталось немного виски. Ступай, налей себе немножко, а потом возвращайся и позабавь меня своими бреднями. Да постарайся врать красиво!

Бьюкс вернулся со стаканом, отстегнул саблю и уселся рядом с братом.

— Длинный день выдался. Скоро годовщина Геттисбергского сражения — первое июля. Нас ждет большая работа.

Братья немного посидели молча, любуясь вечером. Появились первые светляки — феи с сигнальными огоньками.

— Ты только не пойми меня неправильно, — сказал Жук, — но ты и твои ребята — вы хоть задумываетесь иногда о том, что сражаетесь на стороне рабов?

— Ну, старший братец, ты же понимаешь: война велась совсем не из-за этого.

— Да? А из-за чего же тогда? Напомни-ка мне.

— Ну, да ты и сам все знаешь. Солдат-янки беседует с пленным южанином. Спрашивает его: «Почему вы так нас ненавидите, мятежник Джонни?» А Джонни-мятежник отвечает: «Потому что это наша земля. А вы на ней стоите».

Жук отпил еще глоток своего коктейля.

— Ну, вот мы — янки, и мы здесь, на этой земле.

Бьюкс пожал плечами.

— Ну, ты меня понял.

Они наблюдали за тем, как удлиняются тени.

Жук сказал:

— Мин жалуется, что тут со стороны болота доносится какой-то ужасный запах. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Ну, на то оно и болото, чтобы вонять.

— Но она уверяет, что это какой-то особый, химический запах. С Пекфассом все в порядке? Он там случайно не устроил какую-нибудь лабораторию по изготовлению денатурата или что-нибудь в этом роде?

— С Пекфассом? В порядке? Да он всегда был «не в порядке» — такой уж уродился.

— Это я знаю. Но Мин говорит, что он в последнее время стал какой-то раздражительный. Обидчивый, что ли.

— Может, он опять со своего старого фургона грохнулся. Ты бы лучше пожалел старика.

— Бьюкс, — сказал Жук. — Я не просто его жалею. Я содержу его. Кормлю и одеваю. Я мог бы найти себе и более вменяемого смотрителя в доме для умалишенных.

— Кстати, Белла проломила ступеньку лестницы.

Жук вздохнул.

— Этой девице пора сбрасывать вес.

— Да уж! Так она скоро всю лестницу обрушит.

— Она почти единственный человек, на которого маман не огрызается. Я загляну к ней после обеда. Как она?

— На днях требовала, чтобы я отвез ее на избирательный участок.

— Это в июне-то?

— Заявила, что хочет проголосовать. За Эйзенхауэра.

Жук задумался.

— Вот что значит болезнь Альцгеймера! В молодости она всегда была за Стивенсона.

Бьюкс понизил голос.

— По-моему, Минди не очень-то довольна нашим уговором.

— Знаю.

— Я слышал, как она говорила по телефону. Нет-нет, я не подслушивал — просто зашел за чем-то на кухню. Но, кажется, она разговаривала с кем-то по поводу приюта.

— Я никуда не собираюсь отправлять ее, Бьюкс. Ни в какое учреждение.

— Да я тебе ничего такого и не предлагал. Я просто заметил, что твоя жена отнюдь не в безумном восторге от нынешнего положения дел.

— Моя жена может катиться…

— Катиться? Куда катиться?

Позади них стояла, скрестив руки, Минди.

— Дорогая! — изображая радостный энтузиазм, выкрикнул Жук. — Я рассказывал Бьюксу, что ты так прекрасно катаешься на лошади, что запросто перепрыгнешь через любой забор. Какой угодно высоты, в каком угодно месте. Ты так прыгаешь…

— Вот как? — холодно сказала Минди. — Спасибо за комплименты, дорогой.

— Ужин еще не готов? Я бы съел целую лошадь! Бьюкс, ты поужинаешь с нами?

— Нет! — поспешно ответил Бьюкс и вскочил на ноги. — Мне нужно отвести Канцлера на ночь в конюшню. Но за предложение — спасибо. Пока, Мин.

Жук и Минди поедали ужин в молчании.

Наконец Жук искательно произнес:

— Дорогая?

Минди подняла глаза от салата из руколы с грейпфрутом и орешками пинии.

— Что. — Без вопросительной интонации. Просто что.

— Я — кретин. Извини.

— За что? За то, что ты рассказывал брату, как здорово я скачу?

— Мин!

— Нет, Уолтер, — ответила она, вытирая губы салфеткой, — я, правда, не понимаю, какого ответа от меня ты ждешь.

— Я просто почувствовал потребность как-то защитить маман.

Минди отложила в сторону вилку и нож. На глазах у нее показались слезы.

— Я стараюсь, Уолтер, ты же сам знаешь. Я действительно стараюсь, как могу.

— Я знаю это, детка. Ты…

— Очень нелегко управляться с этим домом.

— Знаю, детка.

— Когда мы только говорили о том, как хорошо было бы жить в деревне, я и вообразить не могла, что окажусь в каком-то трейлерном парке.

— Сад смотрится отлично.

— Я же не занимаюсь садом!

— Знаю, зато ты отлично управляешь всеми этими милыми мексиканцами.

— Сейчас я очень волнуюсь. Я вот-вот буду проходить квалификацию. Мне нужно сосредоточиться.

— Я очень горжусь тобой. Кстати, как ведет себя новая лошадь? — Жук сказал себе: Никаких шуточек про сухожилия. — Как она… в своем лошадином деле?

— Конечно, это не Лаки Страйк.

Как ему, интересно, реагировать на такое недовольное замечание? Я отвалил за нее двести двадцать пять тысяч долларов — и «это не Лаки Страйк»? Прекрасно. Чудесно. Очень рад это слышать.

— Вот как! Очень жаль.

— Сэм, похоже, считает, что она еще подтянется, — сказала Минди, — но я сомневаюсь. Во всяком случае, я стараюсь, как могу.

— Я уверен — ты просто…

— Белла проломила лестницу.

— Бьюкс говорил мне. Я еще удивился — что это там внизу натянута желтая лента, какими обычно огораживают место преступления.

— Я произвела подсчеты. Нужно восемнадцать тысяч.

Жук моргнул.

— Восемнадцать тысяч? Это за одну-то ступеньку?

— Уолтер, скоро вся лестница провалится. Ее строили не для слонов.

Жук вздохнул.

— Ладно. Разберусь с этим завтра утром.

— Она сейчас там, наверху. Наверное, смотрит очередное реалити-шоу для кретинов. Разве это хорошо для твоей матери? Правда, она вряд ли замечает, что там на экране. Уолтер, я так больше не могу. Меня достает все это.

— Может, поговорим об этом завтра утром?

— Ближайшие соревнования — очень важное событие. Если я войду в команду, то полечу в Китай.

Жук поглядел на жену.

— В Китай? А что там такое затевается — в Китае?

— Ах, Уолтер, да я же тебе рассказывала пару месяцев назад. Ты никогда не слушаешь.

— Извини, детка. У меня не голова, а решето. Напомни — что там такое?

— Кубок Тан. Ну, Тан — в честь династии Тан. Помнишь знаменитых терракотовых коней?

— М-м… нет, но не важно.

— Ну, они очень знамениты. При династии Тан уделялось большое внимание разведению лошадей. Китайское правительство решило устроить спортивные состязания в честь этой династии — в августе, в Сиане. Сиань был тогда столицей государства. Это станет грандиозным международным событием в конном спорте. Съедутся команды со всего мира. Очень, очень важное событие. И если я пробьюсь в команду, то поеду туда. И буду представлять нашу страну.

Жук лихорадочно соображал.

— Вот это да, — сказал он несколько неопределенно.

— Ты, похоже, не очень-то рад?

— Да нет, что ты. Я рад. Китай… Китай — большая страна. Это точно. Вроде это де Голль говорил, что Китай — «большая страна, полная китайцев»?

— Ты о чем, а?

— Да так, ни о чем.

— Ты же хочешь, чтобы я пробилась к успеху?

— Конечно, хочу, дорогая. Только…

— Что?

— Там у них нарушение прав человека. Площадь Тяньаньмэнь. Тайвань. Тибет. Понимаешь…

— Да какое отношение всё это имеет к Кубку Тан?

— Пожалуй, никакого, — ответил Жук жизнерадостным тоном, трубя отступление. — Пожалуй, тут речь идет о налаживании связи. Мы, так сказать, протянем друг другу руки через океан. И все такое.

Минди с раздражением поставила посуду в раковину и ушла, громко топая. Жук отметил, что у его жены появился уникальный талант — топать в одних чулках.

Он вымыл посуду.

Ну почему именно Китай? Ему придется вести себя очень тихо и не высовываться. В принципе, с этим можно справиться. На передовой будет Энджел — возглавлять атаку, так сказать.

Он поднялся по черной лестнице в комнату маман. Рядом с ней сидела Белла — обе купались в голубом свете от телевизора. На экран Жук нарочно не стал смотреть.

— А вот и мистер Мак, — приветливо проговорила Белла. Ее платье спереди все было обсыпано крошками чипсов-начо. — Ма, взгляните, кто пришел. Это мистер Уолтер. Ваш сын.

— Какой еще Уолтер?

Жук попытался поцеловать мать.

— Не прикасайся ко мне!

— Мама, это я, Уолтер.

— Мне плевать, кто ты такой. А ну поди прочь от меня. У меня есть ружье.

— Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи и сказать, что люблю тебя.

— Где оно? Где мое ружье? Ты не брал моего ружья?

— Твое ружье у Бьюкса, мама. Помнишь? Он взял его починить.

— У Бьюкса? Что это за имя такое — Бьюкс?

— Послушайте, Ма, — вмешалась Белла. — Почему вы все время придираетесь к мистеру Уолтеру? Он — ваш сын.

— Где мое ружье? Дайте мне мое ружье. Я сейчас прострелю ему башку.

— А ну-ка угомонитесь, Ма, — сказала Белла командирским голосом. — Если вы не угомонитесь, я выключу телевизор. Да-да — возьму и выключу.

— Спокойной ночи, мама, — сказал Жук. — Я люблю тебя.

— Если ты опять сюда явишься, я тебя пристрелю. Где мое ружье?

Жук спустился по черной лестнице, которая тоже как-то зловеще поскрипывала.

Он забрался в свою «келью», налил себе стаканчик спиртного на ночь, сел и раскрыл ноутбук. Экран засветился, открылась домашняя страничка Yahoo. Жук на мгновенье задумался, а потом набрал в строке поиска «Приюты для больных с синдромом Альцгеймера в округе Раппаханок, Вирджиния». Он уже собирался нажать «ввод», как вдруг заметил среди заголовков новостей строчку: УХУДШЕНИЕ ЗДОРОВЬЯ ДАЛАЙ-ЛАМЫ ПРИВЕЛО К ОТМЕНЕ ВСТРЕЧИ С ПАПОЙ РИМСКИМ.

Жук просидел за компьютером до двух часов ночи, отслеживая новости.

Он проснулся в восемь утра. Минди давно ушла. Жук позвонил по мобильному Энджел. Она инструктировала сына — тот играл в футбол.

— Секундочку, — сказала Энджел. — Барри, золотко! Не отпускай мяч! Не отпускай мяч! Мяч! Бей по нему! Бей по мячу! Барри! БЕЙ ПО МЯЧУ!

Энджел отказалась — отказалась категорически — встречаться с Жуком в выходные. По-видимому, у нее было свое правило, касавшееся выходных: они целиком и полностью посвящались восьмилетнему Барри Голдуотеру Темплтону.

Сейчас было утро понедельника, и Жук сидел в машине Энджел, ехавшей на телестудию. За рулем был ее телохранитель, Майк Бёрка. На коленях у Энджел лежал конспект, и она быстро-быстро перелистывала страницы.

Жук написал и передал ей записку: РАЗГОВОР КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЙ. РЭМБО — О’КЕЙ?

Энджел написала в ответ: КОНЕЧНО.

Жук заговорил, но почти шепотом:

— Согласно последним сводкам, он все еще в больнице, в Риме. Говорят, что с ним все в порядке. Что это просто расстройство желудка. Из-за несвежих моллюсков, из-за римской водопроводной воды, из-за чего угодно. Проводят анализы.

— Угу, — промычала Энджел, не отрываясь от своего конспекта.

Жук умолк, а потом спросил:

— Тук-тук, тут есть кто-нибудь?

Энджел смерила его ледяным взглядом.

— Знаете, я умею решать несколько задач одновременно.

— Я хочу сказать — это могло бы стать находкой. Подарком от богов — покровителей пиара.

— Это просто расстройство желудка, — сказала Энджел, снова углубляясь в конспект. — Какая еще «находка», какой «подарок»?

— По-вашему, стали бы отменять визит к Папе из-за банальных неладов с животом? Что — ему не могли дать какого-нибудь «Пепто-Бисмола» или имодиума?

Энджел вздохнула.

— Неужели вы хоть на секунду можете вообразить, что Его Святейшество, чертов Далай-лама, духовный лидер двадцати миллионов, отправился бы на встречу с Его Святейшеством Папой Римским, духовным лидером миллиарда верующих, рискуя его случайно заблевать? Вернитесь на землю.

— Я все это понимаю, — ответил Жук. — Но, предположим, поползут слухи, что это вовсе не расстройство желудка. И что его пытались отравить?

— Кто?

— Может быть, вы хоть пару секунд меня послушаете? Китайцы. Кто же еще?

— А им это зачем?

— Вы шутите? В тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, после того как Китай вторгся в Тибет и захватил его, туда вернулся панчен-лама — лама номер два, вице-лама, запасной лама, или как его там. Необдуманный шаг. Он произнес речь о том, какие гады эти китайцы, что захватили Тибет. Очень необдуманный шаг. А через пять дней он умер. От… — тут Жук изобразил пальцами большие кавычки, — …«сердечного приступа». Так что китайцам не впервой устранять лам.

— Но это же было в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, — возразила Энджел.

— Вы хотите сказать, что тоталитарные правительства отказались от практики политических убийств? Посмотрите-ка на русских. Они каждые две минуты кого-нибудь травят. Помните того сукина сына, бывшего кагэбешника — Литвиненко? До которого они в Лондоне добрались? Подсыпали ему в чай «полоний-210». Бедняга просто расплавился. Жуть!

— Так что вы предлагаете? Запустить слухи, будто Пекин попытался отравить его по пути на встречу с Папой Римским?

— Наконец дошло? Ну да, именно.

— Ладно. А что мы предложим в качестве доказательств?

Жук ухмыльнулся:

— Кому нужны доказательства, когда есть интернет?

— Значит, мы напишем на вашей страничке в Facebook, что злые китаёзы-коммуняки попытались его отравить. А дальше? Вы надеетесь, что это станет хитом вечерних новостей?

— Ну, хорошо, некоторые детали нужно тщательно продумать. — Жук наклонился к Энджел. Теперь он ощущал запах ее духов. — В пятницу я до петухов засиделся в поисках информации. Далай-лама — это единственная связанная с Китаем тема, к которой американцы действительно неравнодушны. Права человека? (Ззззз.) Ужасные условия труда на китайских фабриках? (Ззззз.) Где мой айпад? Глобальное потепление? (Ззззз.) Тайвань? Это что — какой-то роман Джеймса Клавелла? (Ззззз.) Когда вы в последний раз слышали, чтобы кто-нибудь говорил:

«Мы должны начать с Китаем войну из-за Тайваня»? Но — Далай-лама? Американцы души в нем не чают! Его весь мир любит! Да и как его не любить? Это такой семидесятипятилетний душка в очках, в сандалиях и шафрановой мантии, это объятия, мандалы, мир и гармония, реинкарнация и нирвана, и все такое прочее. Мы налюбоваться на него не можем. И вот, если американской публике скажут, что эти коварные, злобные, подлые свиньи-коммунисты из Пекина… — Жук понизил голос, — подсыпают ему какой-нибудь мышьяк, или какой-нибудь радиоактивный порошок в ячье масло… Вы не верите, что это вызовет маленькую вспышку гнева в массах нашей общественности?

Энджел сняла очки и задумчиво поглядела в окно.

— Запустить такую «утку» — не проблема, — сказала она. — Но ведь окружение Далай-ламы опровергнет ее. Я не специалист по тибетскому буддизму, но можно догадаться, что они не из тех, кто радостно подхватит эти лживые обвинения.

— Но в этом-то и вся красота! — возразил Жук. — Разумеется, они будут все отрицать. Потому что они проповедуют мир и всепрощение и всегда подставляют вторую щеку. А между тем — мировая общественность кипит негодованием! А что же Пекин? — Жук усмехнулся. — Пекину приходится много раз выступать с заявлением: «Мы не пытались отравить Далай-ламу!» Энджел, это же бросок мяча в корзину в прыжке!

— Не надо таких выражений. Пожалуйста.

— Хорошо. Результативный удар.

Она снова надела очки.

— Пожалуй, что-то в этом есть.

Жук взмахнул руками, изображая гневное нетерпение.

— Я приношу вам формулу: E равняется mc², а вы говорите: «Пожалуй, что-то в этом есть»? Энджел, это же — «Эврика!». А ну-ка, подвинься, Архимед!

— Ладно, мы еще поговорим об этом. А пока мне нужно сосредоточиться. Меня сейчас настоящая групповуха ждет.

В пятницу, во время радиопередачи в прямом эфире, давая интервью по поводу своей статьи «Скорей грохнем по Ирану» в журнале неоконсерваторов, Энджел назвала главу движения «Матери против военных действий» (МПВД) «охочей до прессы ведьмой». А теперь она ехала в телестудию давать разъяснения по случаю этого выпада, который вызвал настоящее цунами возмущения.

Бёрка сообщил ей, что телевизионщики ожидают появления сотен разъяренных людей перед входом в студию. Некоторые собирались забросать Энджел «Пурпурными сердцами»[17] своих сыновей и дочерей — настоящий сюжет для дьявольской фотосессии. У входа выставили дополнительную охрану. Энджел собиралась проникнуть в студию с черного входа, через подвальный этаж.

— Когда тебя вынуждены проводить через черный вход, — заметила Энджел, — вот тогда-то ты и понимаешь, что хорошо справляешься со своими обязанностями.

Жук на время умолк, чтобы не мешать ей сосредоточиться, а сам продолжал прокручивать в уме различные сценарии.

— Радиоактивный порошок… в плошку риса? — бормотал он. — Какое поразительное соседство. Радиоактивный порошок. И плошка риса.

Энджел, не поднимая глаз, проговорила:

— Позволю себе заметить — когда съедаешь радиоактивный порошок, то умираешь. Чудовищной смертью.

— Ну и?

— Но он-то не превращается в живую, светящуюся в темноте лаву-лампу. Он-то не плавится. Он не умирает. Тогда растолкуйте мне, какой смысл заявлять, например: «Ему в рис подсыпали радий»?

Жук задумался.

— На него покушались… Но порошок… испортился. Он ел рис из другой плошки. Убийцы еще повторят покушение.

— Ради бога!

— Или нет, — сказал Жук. — Яд должен быть растительным. Да, да! Конечно. Китайцы же отлично разбираются в разных травах, растениях. У них множество книг о травах. Нам только нужно выяснить: какой из растительных ядов — самый смертельный. А какие у них еще могут быть яды? — И он принялся бормотать: — Крылья летучих мышей. Тигровые когти. Тигровый пенис.

— Жук! Помолчите, пожалуйста, а? Мне нужно это все прочесть.

Жук схватил Энджел за руку.

— Придумал! Панда.

— О чем это вы?

— Они извлекли смертоносный фермент из мертвой панды, из ее… печени. Да. Они убили панду. О-о, как я все ловко придумал! Одним ударом — двух зайцев. Американцы просто сдвинуты на пандах. Каждый раз, когда простужается панда в Национальном зоопарке, журналисты начинают нести круглосуточные дежурства: Это репортаж из Национального зоопарка. Температура у Пин-Пин поднялась до сорока градусов! Президент обратился к американцам: молитесь о ее выздоровлении. Да. Эти подлые свиньи убили панду — детеныша панды! — и извлекли из ее организма смертельный фермент. Для того чтобы отравить Далай-ламу. — Тут Жук откинулся на автомобильное сиденье, выражая своим видом творческое истощение.

— Бред, — сказала Энджел.

— Зато какой бред!

— О боже, — простонала Энджел.

— Что такое?

— Ее отец. Черт возьми!

— Чей отец?

— Этой ведьмы. — Энджел тяжело вздохнула. — Ранен. При Иводзиме[18]. — Энджел с отвращением взмахнула руками. — Да, мне просто невероятно везет.

— А кстати, почему вы обозвали ее ведьмой?

— Потому что она вставляет нам палки в колеса. Неужели вам и правда нужно это объяснять?

— Она производит довольно приятное впечатление. Нельзя же, в самом деле, винить ее за то, что она скорбит о гибели сына.

— Она оппортунистка. Она выступает с циклом лекций и зашибает огромные деньги.

Жук поглядел на Энджел.

— Можно дать вам совет? Не говорите об этом на телевидении.

— Она огребает двадцать пять кусков за одно выступление!

— Может быть, лучше просто сказать, что то замечание про ведьму было вырвано из контекста, и всё?

— Извиняться? Я не собираюсь извиняться перед этой актерствующей профессиональной плакальщицей!

— Ну, просто скажите, что были слишком эмоциональны, ведь все мы подвержены эмоциям, и так далее, и тому подобное. Ее сын погиб, сражаясь за великое дело, и так далее и тому подобное. Ну, и все, кончайте с этим — и вперед, на Пекин!

— Она первая начала.

— Энджел! Вы называете ее оппортунисткой за то, что она выступает против войны. Я бы сказал, это вы первая начали.

— «Никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайтесь». Уинстон Черчилль.

— Отлично. Тогда обзовите ее актерствующей и так далее. Да почему бы просто не перегнуться через стол и не влепить ей пощечину? Слушайте, нам нельзя медлить — пока что наш душка еще лежит в римской больнице. А то, не успеем мы и глазом моргнуть, он уже полезет обниматься с Папой Римским. — Жук вдруг умолк. — Погодите. Мы даже можем заявить, что эти гады собирались их обоих на тот свет отправить. И Далай-ламу, и Папу. Гм! Китайцы же ненавидят католиков. Они то и дело бросают в тюрьму какого-нибудь епископа, который выслушивает исповеди или раздает облатки.

Машина завернула за угол. Энджел тяжело вздохнула.

Действительно, толпа собралась внушительная. Включая конную полицию.

— Копы на конях! — сказал Жук. — Ваш выход, мадемуазель.

Бёрка быстро обогнул угол и затормозил у наклонного въезда в подвальный этаж. Там стояли и явно нервничали полдюжины охранников и полицейских.

— Темплтон?

Бёрка кивнул.

— Въезжайте. Мы стараемся никого не допускать к этому входу, но тут столько недовольных собралось!

Энджел открыла пудреницу и подкрасила губы. Потом защелкнула ее.

— Добро пожаловать в мир Энджел Темплтон, — сказала она.

Фа Мэнъяо, президент Китайской Народной Республики и генеральный секретарь Коммунистической партии Китая, сидел в своем кабинете в Чжуннаньхае — зеленом, обнесенном стеной районе к северу от площади Тяньаньмэнь — и изучал взволновавший его доклад, что лежал перед ним на столе. Не было еще и семи часов утра, а он курил уже четвертую сигарету. Он отругал себя. Нужно меньше курить — кроме шуток.

Товарищ президент Фа был одним из «дисидай» — четвертого поколения китайских вождей после Мао Цзэдуна. Ему было 63 года, но на вид вполне можно было дать лет сорок. («Мэнъяо» переводится приблизительно как «превосходная красота» — в школьные годы такая фамилия служила постоянным предметом насмешек.) Пускай внешне Фа, говоря откровенно, мало походил на кинозвезду, тем не менее он был довольно хорош собой: миловидный, с приятными чертами лица мужчина; сложись обстоятельства несколько иначе, он спокойно просидел бы всю жизнь в кабинете, не имея более важных дел, чем чтение докладных записок, и не брал бы в руки ничего тяжелее скрепкосшивателя.

Его уму дивились партийные лидеры и почти все восемь членов Постоянного комитета Политбюро. На вопрос, каков общий объем добычи угля в провинции Гуанси за период с 1996 по 2001 год, Фа зачитывал целые колонки цифр прямо на память. Темперамент у него был уравновешенный. Никто — даже его родные — никогда не слышал, чтобы он повысил голос. Гвардейский полк, который отвечал за безопасность верхушки партийных чиновников, присвоил ему кодовое имя Ку Инчэ: «Прохладная Прозрачность». Фа в шутку говорил жене, что предпочел бы какое-нибудь более внушительное прозвище, например, «Чингиз» или «Грозная Безграничность». Но эти имена мало подошли бы Фа Мэнъяо, который относился к собственному высокому положению со смиренным благоговением.

Он ни на что не жаловался и старался ладить со всеми без исключения. (Хотя не все члены Постоянного комитета отвечали ему взаимностью.) Он чурался фанфар и являл собой образец самоуничижения — качества, высоко ценившегося партией. На официальных торжествах, где требовалось его присутствие, даже оказавшись в центре внимания, он вел себя сдержанно и скромно. Один партийный остряк зашел так далеко, что окрестил его «Человеком-невидимкой». И это не было таким уж преувеличением: в результате тайного опроса, организованного Центральным комитетом, выяснилось, что около 70 % китайского народа не узнает его в лицо на фотографиях. Фа не испытал особого разочарования, когда его проинформировали об этом. Ему достаточно было знать, что он, бесспорно, является одним из самых могущественных людей в мире, номинальным вождем одной пятой части всего населения Земли. Вождем, который, разумеется, постоянно советуется с партией — настоящим, истинным правителем Китайской Народной Республики.

Однако этим утром Фа Мэнъяо не ощущал ни прохлады, ни прозрачности, вчитываясь в документ с грифом «совершенно секретно», что лежал перед ним. Он пришел ночью от главы Гоанбу — министерства государственной безопасности (МГБ).

Фа читал:

Слух затих. Прошло четыре дня с тех пор, как кто-нибудь упоминал об этом в прессе.

Жук и Энджел столкнулись с самым очевидным объяснением: а именно с тем фактом, что Его Святейшество Далай-лама вышел из больницы — улыбчивый, здоровый и румяный. И не просто румяный — а прямо-таки цветущий, буквально излучающий благополучие и безмятежность.

Встреча двух Святейшеств была перенесена на другой день. Всюду мелькали их фотографии: два престарелых духовных вождя обнимались, улыбались, похлопывали — и едва ли не поглаживали! — друг друга. Парочка умильных дедуль: один — в красных туфлях «Прада», а другой — в сандалиях «Бата».

— Вы только на него поглядите, — уныло сказал Жук, показывая Энджел на экран ноутбука. — Похоже, он готов пробежать нью-йоркский городской марафон.

Согласно заявлению, сделанному врачами римской больницы, Его Святейшество — тот, что в сандалиях, — «мог стать» жертвой несвежего моллюска, попавшегося в блюде linguine alle vongole[20]. Ужасный конфуз для принимающей стороны в Ватикане; сообщалось, что виновные монсиньорские головы «скатятся по лестнице Бернини, будто куски мрамора».

Кроме того, больница сообщала, что в легком Его Святейшества было замечено «легкое потемнение», правда, оно «не проявилось снова» на более позднем рентгеновском снимке — что, возможно, как-то согласовывалось с диагнозом шистосоматоза. Из деликатности врачи решили не возвещать всему миру о том, что у Далай-ламы обнаружились глисты.

Что касается слуха об отравлении, то его официально отвергали как «нелепый» и «смехотворный» и называли журналистской «уткой». Правительства разных стран — особенно друживших с Китаем — даже сочли нужным выбранить мировые СМИ за «бесстыдное стремление к сенсациям».

— Перелет — и мимо, — сказала Энджел. — Ну что ж, во всяком случае, наш выстрел услышали.

— Это не полный проигрыш.

— А как вы это определяете?

Жук набрал что-то на клавиатуре.

— Погуглите: «Далай-лама, отравление и Китай» — и вы получите… четыре миллиона пятьсот тысяч ответов на запрос. Я не утверждаю, что это полная победа, однако это уже кое-что.

— Бросьте, Жук! Послушайте: существует сто одна причина ненавидеть Китай. Давайте не будем зацикливаться на чем-то одном. Сейчас я вам скажу, на чем нужно сосредоточиться.

— На геноциде панд?

— Да забудьте вы про этих панд! Кража интеллектуальной собственности — вот животрепещущая проблема.

— Кража интеллектуальной собственности. И вы в самом деле думаете, что это заставит людей где-нибудь в Пеории выйти на улицы с факелами и вилами?

— Ну ладно, тогда — их мощное наращивание военного флота. Вы читали на прошлой неделе речь генерала Ханя на судостроительном заводе в Ушэне?

— Я как-то пропустил это.

— Он говорил о «тревожном звонке».

— Генерал Хань, — повторил Жук. — А напомните мне, кто он такой?

— Я все время забываю: вы же ничегошеньки не знаете.

— Ладно. Давайте, я заново сформулирую вопрос. Кто такой — черт его подери — этот генерал Хань?

— Глава Чжунхуа Реньминь Гунхего Гоанбу.

— Ну конечно. Как же я так промахнулся!

— Министр национальной обороны Китайской Народной Республики. Главный военачальник. И прямо-таки непробиваемый сукин сын. Во время «культурной революции» его на восемнадцать месяцев посадили в «кубышку». Он вышел из нее, усмехаясь. Насколько я слышала, они с Ло Говэем накрепко спаяны, будто эпоксидной смолой. — Энджел поглядела на Жука. — Только, пожалуйста, не говорите мне, что вы не знаете, кто такой Ло Говэй.

— Погодите, этого я знаю. Чувак из тайной полиции?

— Умница. Но в МГБ нет никаких особых тайн. Мои приятели, наблюдающие за их Политбюро, говорят, что смотреть в оба нужно именно за этими двумя.

— Все это очень хорошо, — сказал Жук. — Но я как-то плохо представляю себе, чтобы рядовые американцы засиживались до утра, читая в интернете про Ло Говэя и генерала Ханя. При всем уважении к вашему мастерскому умению манипулировать общественным мнением… Лично я занимаюсь рекламой, пиаром. В этом деле я как рыба в воде. И поверьте мне: нам нужно что-то покрупнее и посочнее этой подковёрной возни в тамошнем Политбюро. Нам нужно свежее мясо.

— Ладно, хватит вам дуться. Разве я виновата в том, что Далай-лама не дал дуба? Ну, раз вы так серьезно на это нацелились, — почему бы нам самим его не укокошить?

Жук изумленно уставился на нее.

— По вашему лицу и не подумаешь, что вы шутите.

Энджел пожала плечами.

— Я знаю кое-кого. Майк Бёрка мог бы сколотить подходящую команду.

— Бросьте, Энджел. Давайте говорить серьезно.

— Я всегда говорю серьезно. Вы хоть представляете себе, сколько оставшихся без работы военных читает сейчас частные объявления в газетах? Сколько безработных спецназовцев? Я говорю о бывалых парнях.

— Ну, перестаньте.

— Из «Зеленых беретов», «Дельты», ЦРУ…

— Энджел! Я не желаю даже слышать об этом!

— Я просто хочу сказать, что это было бы совсем нетрудно.

— Ладно! Спасибо, Мэри Поппинс. Я все понял. Может, сменим тему?

— Вы понимаете, что Пентагон дал расчет двумстам двух-, трех— и четырехзвездным генералам и адмиралам? Не говоря уж о полковниках и капитанах.

— Поголовье панд в провинции Шэньси снизилось на сорок шесть процентов, — сказал Жук. — Это совпадение — или…

— Я знаю очень многих из этих людей, — продолжала Энджел. — Прямо сердце за них разрывается! Они чувствуют, что их предали. Да и что им еще остается? Ты отдаешь свою жизнь за страну, подставляешь под огонь свою задницу. И вдруг — бам! — тебя выставляют на улицу, и ты гадаешь: не продать ли собственные медали, чтобы купить чашку кофе? Я тогда говорила: выиграть «холодную войну» — это худшее, что мы могли сделать. Хуже просто некуда.

— Энджел, — сказал Жук. — На дворе две тысячи двенадцатый год. Очнитесь, вернитесь на землю.

— Я вам еще кое-что скажу. В настоящий момент американские военные оказались ровно в той же ситуации, какая возникла в иракской армии в две тысячи третьем.

— О чем это вы?

— Что мы сделали после того, как освободили Ирак? Распустили их армию. Умный ход. Я тогда выступала против этого, спорила до хрипоты. И что произошло потом? В результате мы получили четыреста тысяч обозленных, до зубов вооруженных, безработных, сексуально озабоченных усатых вожаков стаи. И все они жаждали мести. Но кто меня слушал?

— Вы что же, всерьез сравниваете отставных американских военных — со всеми их пенсиями и льготами, казенными счетами и прочими поблажками — с армией Саддама Хусейна?

— Я просто говорю, что сейчас у нас много обозленных ветеранов. Помните «Марш за солдатскую надбавку» в тридцать втором? Гуверу пришлось отрядить Макартура, чтобы тот открыл огонь по этим бедолагам[21]. Думаете, такое не может повториться?

— Хотите честно? В ближайший триллион лет такое не повторится. А вы меня только нервируете подобными разговорами.

— Очень жаль, — ехидно улыбнулась Энджел. — Я-то думала, вы хотите выступать в высшей лиге.

— Нет, — ответил Жук. — Я самый рядовой уличный жулик с Кей-стрит, пытающийся заработать лишний доллар. — Жук поднялся — на сей раз, без всяких признаков возбуждения. — Я позвоню вам позже. Мы еще что-нибудь придумаем.

Энджел рассмеялась.

— Вы что — поверили, что я это всерьез? Вот это да!

— У вас странное чувство юмора, — сказал Жук. — К тому же у вас в вестибюле висит лозунг, который действительно гласит: «Экстремизм в защите свободы — не порок».

— О боже!

— Что такое?

— Барри!

— Голдуотер?

— Я же обещала забрать его в четверть пятого!

Она вытащила свой мобильник.

— Барри? Привет, мой золотой! Это мамочка. Знаю. Знаю. Мама такая бяка! Она должна была приехать еще полчаса назад! Плохая мама. А Йоланда рядом, зайчик? Слава богу. Передай трубку Йоланде. Йоланда? Си, си, мистейко-бигго. Энормо. Сьенто, сьенто. Йо би каса ин венте минутос. Верни Барри телэфоно. Грасьяс, грасьяс, грасьяс[22]. Барри, зайчик? Мамочка едет к тебе, детка. Целую тебя, мой мусик-пусик.

— Товарищ президент, прибыл министр Ло.

— Проведите его ко мне, Ган.

Ло сам попросил об этой встрече. По «чрезвычайно срочному делу». У Фа возникло какое-то неприятное ощущение под ложечкой.

Оба сановника приветствовали друг друга, как обычно, по-товарищески, однако на этот раз воздержались от любезностей. Ло вынул из алого кожаного кейса один-единственный листок бумаги и положил его на президентский стол.

— С этим документом ознакомились только я и еще четыре человека.

Фа сделал вдох и прочел первую строку:

Тумпапатумпапатумпапатум…

Жук занимался на беговой дорожке в «Фабрике мышц», фитнес-центре неподалеку от его офиса. Обычно он бегал до тех пор, пока майка вся не пропитывалась потом.

Тем временем он смотрел на телеэкран, бегло пролистывая второстепенные каналы: информационный ролик о том, как можно разбогатеть на продаже нового вида «драгоценного» камня под названием эксквизиум; репортаж в «Выпуске новостей» о пожаре на складе в Линкольне, штат Небраска; интервью с моделью, о которой он никогда не слышал, рекламировавшей продукты питания в стране, о которой он, кажется, тоже никогда не слышал; репортаж об употреблении стероидов среди игроков в гольф. Игроки в гольф — на стероидах? А почему бы и нет — все остальные спортсмены уже давно на них сидят. На канале C-SPAN — писатель, о котором он совершенно точно никогда не слышал, расхваливал книжку, которую он точно никогда не станет читать, а тем более покупать. Кулинарный канал. Воюющий Мир. Пикирующие бомбардировщики «Юнкерс». Электрооооннннный бум. Канал «Ремонтируем сами». Как справиться с самым упрямым цементным раствором. Этого было достаточно, чтобы ощутить ностальгию по тем старым добрым временам, когда было всего-навсего три телеканала плюс еще те, для которых нужна была смешная круглая антенна, чтобы их ловить.

Жук посмотрел на свою майку. Мокрая до грудных мышц. Почти…

Мультики. Мыльная опера. Подозрительно смазливый молодой врач объяснял женщине с подозрительно здоровым видом, опутанной проводами и трубочками: Мы сделали всё, что могли. Но мы ничего не узнаем, пока не получим отклика от Проводящего пути… Телефонный номер 800: отзывчивые операторы, операторы, которым небезразличны — действительно небезразличны — ваши долговые проблемы, готовые объединить все ваши долги в цельные, удобные ежемесячные платежи. Повтор «Друзей». Этот несуразный наемный убийца — длинноволосый, с татуировками; его еще более несуразная семейка, подстерегающая из засады обторчанного девятнадцатилетнего юнца, который явно пренебрег возможностью объединить все свои долги в один цельный, удобный месячный…

Бегущая строка внизу экрана объявила:

— Нельзя ли нам как-то придержать эту версию с ядом — хотя бы до тех пор, пока мы не услышим, что у него там на самом деле нашли? — сказала Энджел.

Они находились в недавно обустроенной «Военной комнате» в ИПК — в помещении, лишенном окон и непроницаемом (как Энджел заверила Жука) для электронных устройств. Сотрудники сидели в отгороженных кабинках, снабженных табличками: Далай-Лама, Пекин, Лхаса, Правительство США, Медицина, Дезинформация, Будда, СМИ, Разведка.

Энджел самолично отбирала кадры среди «сливок общества» орео-конов. Она заставила их подписать пугающие юридические документы, где они давали клятву хранить тайну пожизненно. Причем уговорить их оказалось совсем нетрудно. Спровоцировать конфликт с Китаем? Да ведь орео-коны и жили ради подобных вещей. Остальным сотрудникам ИПК объяснили временное отсутствие коллег тем, что, мол, их срочно откомандировали в Пентагон — там они должны были представить сценарий развития событий после военного вмешательства в Северную Корею.

Орео-коны были озадачены. Китай был настоящим Великаном. Один из них кисло заметил другому: «Да, это нам не Афганистан, Тото».

Жук барабанил по клавиатуре.

— Почему бы не подготовиться заранее? — заявил он Энджел. Он подозвал сотрудника, что сидел под табличкой Медицина, — молодого человека с землистым лицом, которого звали Твент. — Вы что-нибудь нашли про пандовые ферменты?

— Нет, — ответил Твент таким тоном, как будто ему уже много раз задавали этот вопрос.

— Ну, когда же вы…

— Я работаю над этим.

— Вы все еще никак не оставите в покое этих панд, Жук? — спросила Энджел. — Мы что, теперь так и будем зацикливаться на мелочах? А чем плох мышьяк или цианид?

— Мышьяк? — переспросил Жук. — Мышьяк оставляет такие следы, что их заметит даже слепой патологоанатом. А что вам не нравится? Мы же работаем.

— Ну, или какие-нибудь обычные фосфорные эфиры, — продолжала Энджел. — Малатион, паратион…

— Энджел, — резко оборвал ее Жук. — Может быть, предоставим это специалистам?

— Вы что же, думаете, я со всем этим незнакома? К вашему сведению, о Химический Али, когда я работала в Пентагоне, то чуть ли не ежедневно сталкивалась со всей этой ерундой.

— Я лишь предлагаю вам, о Злая Волшебница Запада[27], предоставить вашему собственному эксперту, присутствующему здесь доктору Твенту, выполнять свою работу. Кстати говоря, у него магистерская степень, полученная в Высшем военно-морском колледже, где он специализировался на биохимическом оружии.

— Сдается мне, что вы пытаетесь позолотить лилию, возясь с этой версией с пандами. И, кстати говоря, там, на телевидении, удары придутся на мою задницу, а не на вашу.

— Не «позолотить», а «побелить», — сказал Жук. — Все перевирают это выражение[28].

— Учту на будущее. Послушайте, я вовсе не собираюсь жертвовать собственным добрым именем только из-за того, что вы втемяшили в голову эту идею — отправить его Святейшество на тот свет именно с помощью эссенции, извлеченной из печени панды. Имейте в виду: это вам не какой-нибудь из ваших неопубликованных романов.

Жук поднял голову.

— Ну это уже удар ниже пояса.

Только на прошлой неделе он подарил Энджел красиво оформленные, в кожаных переплетах, распечатки своей трилогии «Армагеддон». Жук заметил, что они так и остались лежать на ее столе, куда она их положила, несколько небрежно его поблагодарив.

— Я не хотела, — извинилась Энджел.

— К вашему сведению, есть разница между «неопубликованным» и «непубликабельным». Первую книжку Роулинг о Гарри Потере поначалу тоже завернули. А теперь она богаче английской королевы.

— Ну, и что вы этим хотите сказать?

— Почему бы вам не заняться подготовкой к поединку с Драконшей? — спросил Жук. — Я слышал, она превосходна. Стоит того, чтобы посмотреть и послушать.

— Да я разделаюсь с ней за пару раундов.

Сотрудники смотрели на них.

— Может, скажете ей в лицо, что она «наживается на войне», как сказали маме рядового Райана? — Жук снова уткнулся в компьютер. — И вы еще беспокоитесь о своем «добром имени»? Просто обхохочешься.

— Ну, а вы, если все-таки найдете этот неуловимый пандовый фермент, — ответила Энджел, — не забудьте первым делом испытать его на себе.

— До следующего вторника! — огрызнулся Жук.

Энджел, не оборачиваясь, ушла, показав Жуку пальцами неприличный жест.

Жук утешал свое чувство оскорбленного писательского достоинства мыслью о том, что теперь он может спокойно работать над четвертым романом. Его трилогия «Армагеддон» уже переросла в незавершенную тетралогию. Новая часть внушала Жуку уверенность в своих силах. Она выходила у него более зрелой, чем предыдущие три. Ее рабочим названием было «Переаттестация ‘Армагеддон’». Герой, Бак Турок Макмастер, получил от вашингтонских политиков очередное невероятно трудное задание — спасти Великого Ксаму из Ниббута, некогда гордого теократического королевства, которое подверглось жестокому нападению и завоеванию соседней Мантаголией. Отличная проза, гораздо выше обычной писанины в жанре триллера; Жук ощущал, что эта вещь действительно может подняться до уровня настоящей литературы.

Миссии, порученной Турку, он дал кодовое название «Красный Бык». Жук некоторое время раздумывал, не назвать ли ее «Тельцом», но побоялся, что тогда Чика Девлина, пожалуй, еще кондрашка хватит. Потом он задумался: а не возникнет ли каких-нибудь проблем с производителем одноименного энергетического напитка? Если вдуматься, это только бы им польстило; так или иначе, он не собирался так просто отказываться от удачного названия, не получив надлежаще заявленных требований. Все это будет улаживать его агент. Да, кстати, нужно наконец обзавестись агентом. Последний агент, с которым он пытался наладить отношения, перестал реагировать на его телефонные звонки.

Он продвигался отличными темпами. Дошел уже до десятой главы. Турок только что совершил парашютную высадку с ошеломительными показателями HALO (большая высотность, низкое раскрывание) в суровой и неумолимой горной местности Ниббута, да еще и с мюонной бомбой, притороченной к спине. Стоило ему приземлиться, как его начал преследовать старый заклятый недруг — полковник Цзун. В Вашингтоне явно произошла очередная утечка информации! До чего коварны эти улыбчивые политики, которые проводят всю жизнь за столом, просиживая штаны! Снова Турка предали те самые люди, что послали его сюда на верную смерть. Ну, ничего, он и с ними расправится, когда придет черед.

Отличная проза. Жук с нетерпением дожидался того момента, когда можно будет снова усесться за ноутбук.

Он вышел из «Военной комнаты». Потянулся. Он очень устал. Нужно будет еще принять «Аддеролл», если он хочет написать вечером еще одну главу. Классная штука, этот «Аддеролл»: от него текст словно сам собой течет.

Жук проверил поступившие на мобильный сообщения. Пришло полдюжины голосовых: пять из них от Минди. Энджел была права: «Военная комната» оказалась действительно непроницаемой для электронных сигналов. Он прослушал сообщения. С каждым разом голос Минди звучал все более сердито.

— Привет, дорогая, — сказал он.

— Уолтер, где ты был? Я весь день к тебе пробиться не могла!

— Боюсь, что не могу тебе этого сообщить, дорогая.

— Это еще почему?

— В высшей степени секретный проект. Я работаю не у себя. Не подлежащее огласке местонахождение, бронированные помещения. Сюда не поступают звонки.

— Бронированные? Ну ладно. Хочешь узнать, из-за чего я звонила? Или тебе все равно?

Жук вздохнул.

— Мне не все равно.

Ее голос смягчился.

— Угадай, что произошло?

— Ты забеременела?

— Уолтер, — ответила она прежним суровым тоном, — ты сам прекрасно знаешь, что я не могла забеременеть.

— Ладно. Сдаюсь.

— Меня взяли в команду!

— О, детка, отлично, поздравляю. Это надо отметить. Приезжай сюда. Я закажу столик в кафе «Милано».

— Никак не смогу. Слишком много дел. Но теперь, дорогой, раз я попала в команду, мне нужна будет еще одна лошадь. Сэм даже говорит, что две лошади.

— Мин! Надеюсь, ты шутишь.

— Уолтер, я только что попала в конноспортивную команду США. Ты хоть представляешь себе, что это значит?

— В придачу к тому, что будет мне стоить еще очередной руки и ноги? При таких темпах я скоро стану четырехкратно ампутированным калекой.

— Ну, ты просто… Я ушам своим не верю.

— Мин, может быть, поговорим лучше об этом — а не об очередном рыцарском турнире?

— Я звоню тебе, чтобы поделиться самой большой радостью в моей жизни, — а ты сыплешь этими инвалидскими шуточками!

— Тпру!

— Перестань говорить «тпру»! Ты же знаешь, я терпеть этого не могу!

Жук пожалел о том, что покинул непроницаемую для электронной связи «Военную комнату».

— И, пожалуйста, не вздыхай, — добавила Минди. — Ты знаешь, этого я тоже терпеть не могу.

— Мин! Я страшно рад, что ты вошла в команду. Я горжусь, моя дорогая девочка, что ты будешь представлять нашу страну в…

— Китайской Народной Республике. Я просто… трепещу, Уолтер.

— Да, дорогая, я тоже ликую всей душой. Но, являясь финансовым директором компании «Мистер и миссис Макинтайр», я лишь выражаю разумную обеспокоенность, когда ты звонишь мне и заявляешь: «Дорогой, мне нужно еще полмиллиона долларов на двух лошадей». У нас уже две закладных под «Разор». И чего ты от меня ждешь?

Молчание.

— Мин! Алло!

— Гарри Бринкерхофф предложил мне свою помощь.

Бринкерхофф, миллиардер, владеющий хедж-фондом, — их друг по клубу «Хвост и грива». Скорее, друг Минди, чем Жука. У него было, похоже, больше лошадей, чем их насчитывалось в кавалерии США во время войн с индейцами. Он возил их с собой по миру в специально оборудованном «Боинге-757», по сути, в летающей конюшне. Жук, в некотором смысле, и сам был капиталистом, как и многие, но эти воздушно-десантные конюшни Бринкерхоффа — их шикарные фотографии появлялись в свежих выпусках журнала «Плутократ» — были явным вызовом обществу в нынешнюю пору, когда уровень безработицы в стране превышал десять процентов. Бринкерхофф сейчас добивался развода с третьей — или четвертой — женой. Второй — или третьей — была кузина султана Брунея.

— Уолтер? Почему ты молчишь, Уолтер?

— Мне кажется, принимать столь ценный подарок — неприлично.

— Дорогой, — рассмеялась Минди. — Но ведь для Гарри такая сумма — всего лишь ошибка округления.

— Не важно.

— Он патриот. Он так болеет за нас! Еще бы — Кубок Тан! Он нас всех повезет туда на своем самолете. Здорово, правда? Он хочет, чтобы мы завоевали золото.

— Я так понимаю, ты уже говорила об этом с Бринкерхоффом? До разговора со мной?

— Это было совершенно спонтанно. Мы случайно встретились на прошлой неделе в клубе. Он сказал, что будет рад помочь мне, если я пробьюсь в команду. Ну, просто заметил между прочим.

— Полмиллиона баксов? Ничего себе, «между прочим».

— Если это ранит твою гордость, дорогой, он может дать их тебе взаймы.

— Брать взаймы? У «Первого банка Гарри»?

— Знаешь что, Уолтер? Вот это уже просто некрасиво. Я стараюсь изо всех сил помочь тебе, а ты думаешь только о деньгах.

— Давай поговорим об этом в выходные.

— Меня не будет здесь в выходные.

— Почему это?

— Уолтер! Если бы ты хоть иногда меня слушал! Мы это обсуждали три недели назад. Я буду в Саратога-Спрингс.

— Отлично. Не важно. Но я не допущу, чтобы ты принимала подарок, или заем, от какого-то…

— От какого-то — кого?

— От какого-то типа, который возит лошадей в самолетах.

— Хватит. Не ты тут решаешь.

— Что ты хочешь сказать?

— Я с четырех лет мечтала выступить на соревнованиях международного уровня! И я не позволю, чтобы ты помешал моей мечте осуществиться. Уолтер! Я с тобой говорю, Уолтер! Уолтер?

Жук мысленно выключился и погрузился в самые неприятные грезы. Год спустя. Они — в клубе. Все поздравляют Минди — и Бринкерхоффа — с тем, что они «завоевали золото». Увидел он и самого себя — в качестве наблюдателя, Безденежного Мужа-Который-Тут-Ни-При-Чем. Люди перешептываются, тычут пальцами. Бросают косые понимающие взгляды: Ну, не чудесно ли, что Минди с Гарри так подружились?

В тот вечер он принял двойную против обычной дозу «Аддеролла» и как следует поднажал на десятую главу. Посреди отчаянной перестрелки Турка с людьми полковника Цзуна Жук вдруг снял руки с клавиатуры. Сегодня он впервые сам оборвал разговор с Минди. Он задумался: прогресс ли это?

Будучи председателем Американо-китайского соподчиненного совета, Винни Чан пользовалась значительным влиянием в столице. Она де-факто была главным неправительственным представителем Китая в США.

Цель миссии Совета была обозначена просто: «Способствовать торговле, взаимопониманию и гармоничным отношениям между Китайской Народной Республикой и Соединенными Штатами Америки». (Перевести это можно так: мы вас, американцев, держим под башмаком, но давайте делать вид, будто мы друзья.)

Нельзя сказать, что Винни не навлекала на себя критики. Сторонники жесткого антикитайского политического курса считали ее всего-навсего высокопоставленной пешкой и давали ей разные неприятные прозвища, вроде «пекинской болонки». Но даже они, пускай неохотно, соглашались с тем, что она чрезвычайно обаятельная дама, обладающая приятными и живыми манерами. На большинстве фотоснимков она появлялась рядом с мужчинами — такими, как Президент США, министр торговли или какой-нибудь важный сенатор; и эти мужчины почти всегда улыбались, смеялись или показывали всем своим видом, что они совсем не прочь уделить общению с ней часть своего личного досуга.

Винни была заметной фигурой в вашингтонском светском кругу. Соподчиненный совет щедро жертвовал в пользу местных видных учреждений: Центра имени Кеннеди, Вашингтонской Национальной оперы, Шекспировского театра и библиотеки Фольджера, больниц, музеев, а также всяких модных наваждений. Ее резиденция в «престижном» (т. е. дорогом) районе Калорамы становилась местом роскошных вечеринок, где собирались разные «шишки» и знаменитости. Однажды «Вашингтон лайф» поместил на обложку фотографию Винни — в великолепном, изысканном и нежном платье «чонсам» из красного шелка, сопроводив ее очевидным, но не таким уж неточным заголовком: «Китайская куколка».

Важной частью ее работы — помимо налаживания гармоничных отношений и взаимопонимания между двумя странами — были выступления по телевидению и по радио, а также сочинение публицистических статей для газет, где доходчиво разъяснялись и оправдывались очередные наглые действия или случаи произвола со стороны Пекина (будь то бряцание оружием в Тайване или скандал, когда в китайских мусорных контейнерах обнаружили чудовищное количество новорожденных девочек). Когда на нее нападали, рыча и лая, бойцовые псы из числа «правых», она отвечала им столь легкими, грациозными выпадами, что их бешенство выглядело несуразным или бессмысленным. Винни олицетворяла китайскую мудрость: «Если не в твоих силах сделать так, чтобы птицы не гадили тебе на голову, то не позволяй им вить гнезда у тебя в волосах — это вполне в твоих силах».

Винни болтала с гримершей, когда в дверях появилась Энджел.

Молодая практикантка, сопровождавшая Энджел, осознала свой промах, но было уже поздно. Зеркало уже покрылось коркой льда. Обе женщины сидели в антарктическом безмолвии, пока гримерши заканчивали колдовать над ними с поспешностью санитаров «скорой помощи», прибывших к месту катастрофы.

— Энджел Темплтон, добро пожаловать, — произнес ведущий телешоу «Бомбовый удар» Крис Мэтьюз. — В последнее время вы выступали с довольно жесткими обвинениями. Но есть ли у вас какие-нибудь реальные, достоверные доказательства того, что Китай действительно пытался отравить Далай-ламу?

Энджел покачала головой.

— Я бы очень хотела, Крис, чтобы у меня их не было. Но скоро эти доказательства предстанут перед всеми. Вот увидите. Тем временем мы в Институте постоянных конфликтов денно и нощно молимся о выздоровлении Его Святейшества. Но одновременно мы направляем в Казначейство США официальную просьбу о немедленном предоставлении Далай-ламе охраны со стороны секретной службы. У нас имеется информация о том, что Пекин собирается повторить попытку покушения. Они хотят во что бы то ни стало заставить замолчать этого доброго человека.

— Винни Чан, председатель Американо-китайского соподчиненного совета. Благодарю вас, что согласились принять участие в передаче «Бомбовый удар». Но, прежде чем вступить в диалог, позвольте задать вам один вопрос. Вы действительно шпионка? Недавно «Нэшнл ревью» назвал вас главным тайным агентом Китая. Скажите: это правда?

Винни просияла.

— Ну что я могу на это ответить, Крис? Если я действительно шпионка, то, наверное, очень плохая, — раз все называют меня шпионкой.

— Понятно. Ну, так что вы ответите на обвинения мисс Темплтон, которая утверждает, что ваши предполагаемые пекинские хозяева, ваши боссы, — тут он рассмеялся, — пытаются убить Далай-ламу? Что вы на это все скажете?

Винни рассмеялась.

— Даже не знаю, что ответить, Крис. Скажу по правде, мне кажется, что мисс Темплтон — явно человек очень умный — пытается воспользоваться этим нелепым предлогом, чтобы лишний раз получить финансирование для своего института, который — как гласит его название — занимается раздуванием конфликтов по всему миру. По сравнению с ней покойный сенатор Джозеф Маккарти начинает казаться просто Малышкой Бо-Бип[29].

Энджел фыркнула. Схватка началась.

— Знаете, Крис, — сказала Энджел. — Это уж чересчур — выслушивать такое от человека, который зарабатывает на жизнь, рекламируя тоталитарный режим, который, помимо прочего, казнит по пятнадцать тысяч людей в год и швыряет в тюрьмы тысячи других за такие тяжкие преступления, как, например, жалоба на плохую уборку мусора.

— Интересно, что же вы на самом деле думаете о Китае? — рассмеялся Крис. — Ладно. Однако, справедливости ради, ответьте на мой вопрос. Вы говорите, что у вас есть доказательства. Где же они? И зачем Китаю покушаться на жизнь человека, которому — сколько? — семьдесят шесть лет? Ну, сколько еще ему остается?

— Крис, здесь нужно понимать, что такое тоталитарное мышление, — ответила Энджел с таким видом, будто вела семинар по этой теме. — Понимать психологию — если угодно, — патологию зла. Зло не выносит критики. И речь тут идет не о стратегии. Речь идет о мести. И, разумеется, Китай ждет не дождется, когда же можно будет посадить собственного марионеточного Далай-ламу, — а для этого нынешний должен уйти со сцены.

Винни Чан грустно покачала головой и улыбнулась.

— Вот видите, Крис? Вы задали мисс Темплтон вопрос о доказательствах — а в ответ она сыплет опрометчивыми обвинениями. И поэтому мне хочется сказать ей начистоту: милая дама, ваши слова просто лишены смысла. Может быть, вам стоит обратиться за помощью к профессионалам?

Энджел рассмеялась.

— Значит, я — сумасшедшая, да? Господи, как мне это нравится. — Она повернулась к Мэтьюзу, который в этот момент думал: Какое отличное шоу получается. — Как вам известно, Крис, еще одна характерная особенность тоталитарных режимов — это обвинение несогласных в том, что они — душевнобольные. Это дает им основание бросать всех несогласных в так называемые психиатрические больницы и пичкать их там психотропными препаратами до тех пор, пока те сами не выбрасываются из окон. Кстати говоря, вчера в Гуандуне с крыши фабрики бросилась очередная несчастная труженица. Каковы, интересно, показатели смертности на том предприятии? Думаю, счет идет на десятки.

— Постойте, постойте, — вмешался Мэтьюз. — Мы отклонились от темы.

— Нисколько, — улыбнулась Винни. — Мне кажется, мы очень даже близки к теме — а именно, к злополучному умственному расстройству мисс Темплтон.

— Благодарю вас, мадам Чан, но, мне кажется, я не обязана выслушивать подобный вздор от особы, состоящей в услужении у режима, который занимается уборкой улиц, давя студентов танками.

Улыбка Винни стала чуть менее лучезарной, но она и не думала сдавать позиции.

— Да, Крис, теперь последовало почти непременное упоминание о событиях на площади Тяньаньмэнь. Когда же это было? О боже. Так давно, что я уже не могу точно вспомнить. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом? Похоже, мисс Темплтон даже не отдает себе отчет в том, что сейчас страной не правит ни один из тех, кто стоял у кормила власти тогда. Но для мисс Темплтон, разумеется, мой довод — это так называемая неудобная истина.

Энджел снова рассмеялась.

— О, до меня наконец-то дошло. Это — древняя история! Как и Великий скачок, когда Мао уморил голодом… Крис, вы ведь изучали историю, подскажите мне — сколько именно миллионов людей? Двадцать? Тридцать?

— Подождите обе — минуточку, минуточку, — сказал Мэтьюз. — Мы не обсуждаем сейчас председателя Мао. Мы сейчас говорим о Далай-ламе.

— Вы правы, Крис, — сказала Винни. — Поэтому я даже не стану вспоминать о побоище в Кентском университете[30].

— В Кентском университете! — повторила Энджел. — В Кентском университете! Боже мой, Крис, — вы слышали это? Она сравнивает Кентский инцидент с площадью Тяньаньмэнь! Замрите все, запомните этот момент. Америка, такое ты услышала впервые!

— Хорошо, позвольте задать вам один вопрос, — обратился Мэтьюз к Энджел. — Признайтесь: вы ведь очень не любите Китай?

— Я не испытываю ненависти к Китаю, — фыркнула Энджел. — Просто мне не по душе коммунистические диктатуры.

— Сейчас я зачитаю отрывок из вашей статьи, которую вы написали два месяца назад для «Нэшнл ревью». Цитата: «Сегодня существует одна целая три десятых миллиарда причин бояться — всерьез бояться — Китая. Там самые высокие в мире показатели вынесения смертных приговоров. Китай — источник самого мощного промышленного загрязнения среды на планете. Китайцы расправляются с диссидентами, бросая их в лагеря, давят студентов танками, заигрывают с такими отвратительными режимами, как Северная Корея, Иран, Венесуэла, Зимбабве. Они укрепляют свой военный флот, навязывают свой контроль мировым рыночным ценам на основное минеральное сырье. Они устроили мировую эпидемию атипичной пневмонии, а потом — ай-ай-ай! — забыли известить об этом Всемирную организацию здравоохранения. Ну, а если всего это мало, чтобы потерять сон, — то не забывайте: они ведь едят щенков, правда?»

Мэтьюз, смеясь, покачал головой.

— «Одна целая три десятых миллиарда причин? Они ведь едят щенков, правда?» И вы еще говорите, что не испытываете ненависти к Китаю? Неужели? Ну, лично я тут не вижу особой любви к Китаю.

Энджел пожала плечами.

— Ну, я не знаю, есть ли у них, на китайском телевидении, свои кулинарные шоу. Но если есть, то ставлю женьминьби — не знаю уж, сколько это в реальных деньгах, — что шеф-повар дает там мастер-класс: как правильно изрубить щенка пекинеса для жаркого. Кстати, собачье мясо — какое оно на вкус, мисс Чан? Попробую угадать — похоже на курицу?

— Понятия не имею.

— Оставайтесь с нами, — сказал Крис Мэтьюз. — Вы смотрите программу «Бомбовый удар».

До сих пор слово «феохромоцитома» было известно в основном эндокринологам, онкологам и тем, кто имел несчастье заболеть этой болезнью. Спустя несколько часов после прозвучавшего сообщения невозможно было включить телевизор или компьютер, чтобы не наткнуться на очередного медика, рассказывающего во всех подробностях об этом заболевании.

Жук просидел все утро у разных экранов и мониторов, почти не шевелясь и не подавая голоса.

Пришла Энджел, цокая высоченными каблуками. Жук не шелохнулся. Тогда она наклонилась и легонько постучала костяшками пальцев по его голове:

— Тук-тук, есть кто-нибудь дома?

— Бедняга, — пробормотал Жук. — Ну надо же.

— Эй, Дебби Даунер! Хватит траура! Пора по коням — и в путь!

— Не надо, Энджел. Только не сейчас.

— Послушайте, да что это с вами, а? Разве опять Джона Кеннеди застрелили?

— А вам-то что?

— Вы становитесь слезливы. Надо мне было раньше вас раскусить.

Жук развернулся, крутанув кресло.

— Да что вы взъелись на меня? Мне что — нельзя ни минуты посочувствовать Его Святейшеству? У него же феохромоцитома.

— Что? Он же Далай-лама — разве нет? Значит, он перевоплотится.

Жук снова развернулся, опять уставился в монитор.

— Я столько прочитал о нем. У меня уже такое ощущение, будто я лично с ним знаком. Такой добрый, порядочный человек.

Энджел застонала и прокричала на всю «Военную комнату»:

— Слушайте, у нас тут плакальщик появился! — Сотрудники повысовывались из-за своих перегородок, как луговые собачки. — Принесите кто-нибудь швабру!

— Знаете, Энджел, — сказал Жук. — Иногда вы ведете себя совсем как…

— Увидимся в следующий вторник? Nolo contendere[31]. Ну, так что — вы собираетесь и дальше сидеть тут, проливая лужи слез, или оторвете задницу от кресла и попытаетесь помочь вашему доброму и приличному другу?

— Ах, вот как? Теперь вы, оказывается, желаете «помочь» ему?

— Быть может, это чересчур сложно для вашего понимания, однако попытайтесь настроить свои нейроны на работу, хорошо? Шафрановый Человек…

— Может, вы наконец перестанете его так называть?

— Простите. Его Святейшество посвятил всю свою жизнь попыткам расквитаться с мерзавцами, которые захватили и подчинили себе его страну. Следуете за моей мыслью? Молодчина. Вся его жизнь, все его старания, все его труды — ну, конечно, когда он не левитировал и не делал мандалы из ячьего масла или из чего там еще они…

— Они не левитируют, Энджел. Они медитируют. Поверьте мне.

— Хорошо. Не важно. И вот теперь у него выявлен рак. Феохромасайонара. И вы в упор ничего не видите. Мы ведь только что попали в огромную ванну с маслом.

— Он же умирает. Далай-лама — один из самых почитаемых людей на всей планете.

— Ну, может, вы уже прекратите сыпать этими словами — «почитаемый», «порядочный», и «такой-сякой пресвятой»? Я вполне допускаю, что он очень славный малый. Просто душка. Лама среди лам. В общем, я тащусь от него. Но я же и призываю вас: дадим ему шанс уйти с помпой. Придадим его смерти смысл. Жук, послушайте меня. Ведь это же в нашей власти — да-да, в наших маленьких жарких ладошках, — сделать его самым большим мучеником после Анны Франк. Даже бóльшим мучеником, чем Анна Франк. Неужели мне нужно нанимать специальный самолет, чтобы тот написал для вас все огромными буквами прямо в небе? Ведь мы теперь, считай, держим этих мерзавцев за их красные яйца! Все, что нам нужно, — просто чуть-чуть подналечь.

Жук подумал: Она права. Хотя жуткие вещи говорит, но права.

— Ладно, я готов.

Энджел погладила его по голове.

— Ну вот, какой смелый мальчик. А теперь посовещайтесь с доктором Смертью и откопайте мне какие-нибудь правдоподобные патогены. — И она проговорила, отлично подражая манере Слима Пикенса[32]: — Пора энергично взяться за дело. Нам нужно состряпать отличную ложь!

И она ушла, цокая каблуками. Потом остановилась, обернулась и погрозила пальчиком:

— Жук!

— Да?

— Но чтобы никаких панд. Обещаете мамочке?

— Ладно, ладно.

Жук стал совещаться с доктором Твентом.

— Ну, выкладывайте.

Твент снял очки и откинулся на спинку кресла.

— Феохромоцитомы. Так называют опухоли симпатической нервной системы. Они возникают, когда железы надпочечников производят избыток эпинефрина. Обычно…

— Джереми, — устало произнес Жук, — за последние четыре часа я выслушал всех мировых специалистов по феохромоцитомам, которые выступали по телевидению. Так что, можно сказать, теперь я знаю о феохромоцитомах абсолютно все. Я спрашиваю вас о другом: что могли подсыпать ему в йогурт наши пекинские друзья, чтобы оно вызвало у него эту самую феохромоцитому?

Твент нахмурился.

— Ничего.

— Я надеялся на другой ответ.

— Фео возникают не от яда, — пояснил Твент. — Как правило, они связаны с генетическими отклонениями и…

— Нет уж. От генетических отклонений мне пользы не будет. Я хочу, чтобы вы начали мыслить нестандартно.

Твент вдруг надулся.

— Это научный факт.

— Ну, тогда займитесь научной фантастикой. Я же не требую от вас диссертации.

Твент задумался.

— Теоретически? Ну, они могли бы подсунуть ему нечто такое, что могло бы усугубить уже развивающуюся фео.

Жук усмехнулся.

— Ну вот, дело сдвинулось с мертвой точки. Превосходно. Продолжайте. Я благоговейно жду.

— Это всё. Всё.

— Хорошо. Но это ведь прежде всего означает, что китайцы уже знали о его диагнозе, верно?

— Ну да. Очевидно.

— А откуда бы они об этом узнали? Значит, нам следует предположить, что они прокрались к нему в римскую больничную палату посреди ночи, одетые как ниндзя, запихнули его в мешок и засунули в агрегат для МРТ, после чего снова положили в кровать и ушли — забрав с собой данные МРТ?

— Да им не нужна была бы МРТ.

— Да? Почему? Расскажите подробнее.

— Они бы взяли суточную мочу. Не забывайте — врачи искали у него яйца глистов. Но если бы они проверили его мочу на содержание метанефринов и катахоламинов, то обнаружили бы уровень, который указывает на фео. — Тут лицо Твента сделалось озадаченным. Он сказал: — Но тогда я не понимаю — если учесть такой малый временной промежуток, — то почему врачи в Риме не выявили у него эту болезнь?

Жук задумался.

— Ну… они… гм… Погодите — они подменили его мочу — взяли чью-то еще. — И пожал плечами. — Почему бы нет?

— Очень маловероятно. Это ведь не простая клиника. Это больница, куда кладут Пап. Вряд ли они так халатно поступили бы с мочой Далай-ламы. Да, и еще: они там делают рентгеновский снимок и говорят о каком-то потемнении. А потом делают еще один снимок и говорят, будто оно исчезло. И валят всю вину на глистов. Или на несвежего моллюска.

— Давайте не будем уклоняться от версии с подменой мочи. Пускай это будет гипотезой.

— Но надо понимать, что это абсурдная гипотеза, — сказал Твент. — Впрочем… вы же сочиняете триллеры.

— Да, я романист. Но я бы не назвал свои романы триллерами.

— А вы… э… публиковались?

— Я жду завершения последнего романа моей серии. И тогда, пожалуй, я опубликую их все вместе, сразу. Это будет тетралогия.

— Как?

— Тетралогия. Цикл из четырех романов.

— А разве это не квартет называется?

— Может, лучше вернемся к нашему делу? Ладно. Итак, давайте представим себе, что у китайцев там, в больнице, есть свой «крот». И вот, они подменяют мочу Далай-ламы на мочу другого больного, который отравился несвежим моллюском. В этом нет ничего неправдоподобного.

Твент внимательно смотрел на него.

Жук продолжал развивать свою гипотезу:

— Таким образом, китайцы узнают, что он болен. Что у него фео. Но больше-то никто не знает! Вы говорили: человеку, больному фео, можно дать что-то такое, что может вызвать ухудшение, от чего фео сразу обострится?

— Теоретически — да. Целый ряд веществ. Некоторые токсины. Сыр.

— Сыр? — переспросил Жук. — Правда?

— В сыре полно тирамина. А от него фео дала бы серьезные осложнения. Среди симптомов были бы такие: сильное сердцебиение, обильный пот, боль в брюшине, увеличение сердечной мышцы, ретинальное кровотечение. — Твент повернулся к компьютеру и уткнулся в какой-то текст. — Часть этих симптомов действительно совпадает с теми, с которыми его госпитализировали.

Жук погрузился в раздумья.

— Ну, не можем же мы отправить мамочку на телевидение с заявлением, будто его пытались отравить стильтоном или чеддером. Эх, жаль, — вздохнул Жук. — Но… сыр? Как это будет звучать? Убийство с помощью сыра?

— Ну, есть и другие пусковые механизмы. Амфетамины.

— Да? Хорошо. Отлично. Значит, СПИД. Это явно лучше, чем сыр.

Раздалось цоканье каблуков — это возвращалась Энджел.

— Ребята, вы продвигаетесь геологическими темпами. Что скажете?

И они изложили ей версию со СПИДом.

Энджел поморщилась.

— Мне бы очень-очень хотелось вообще не упоминать ни о какой моче Далай-ламы.

— Но это очень правдоподобная реконструкция событий, — возразил Жук.

— Жук, оставьте это для своих романов.

— Да что с вами со всеми сегодня? Можно подумать, романист — это инвалид какой-то, да?

— Подождите, — сказала она. — Забудьте про яд. Забудьте про мочу. Все это нам не нужно. Разве вы не видите? Он умирает.

— Видим. Ну и?

Энджел усмехнулась, совсем как ведьма:

— Ну и. Подумайте хорошенько. Что сейчас произойдет?

— Ну, — сказал Жук, — наверное, его привезут в США для лечения. В Кливленд — там лучшие врачи. Или в Слоун-Кеттеринг.

Энджел проговорила нетерпеливо:

— Ну да, да, но разве это что-то изменит? Ну, может, продлит ему жизнь на несколько месяцев. Ведь, если верить прогнозам, он, считай, уже покойник?

— Да, так говорят.

— Ну, вы, ребята, что-то очень туго сегодня соображаете.

— Ладно, — сказал Жук. — По древней тибетской традиции, вначале они должны обратиться к оракулу Нечунга. А затем начинаются поиски новой реинкарнации живого Будды, после чего…

— Знаете, — прервала его Энджел, — иногда это очень тяжело — быть самым умным человеком в комнате. Выбросьте вы все это из головы. Он захочет умереть на родине. На родине! Слышите? В Тибете!

— Вот оно что… Ну да, — сказал Жук. — Ну и ну.

— И что, по-вашему, ответит на это Пекин?

— Ну, что-то такое, что в переводе с китайского значит: «Ни в коем случае!»

— Вот именно. Эти красные ублюдки даже не позволят несчастному сукину сыну вернуться на родину, чтобы мирно умереть там. — Энджел радостно потерла руки. — Ребята, мы только что получили в руки сразу все старшие карты — от десятки до туза!

Она поцеловала в лоб и Жука, и Твента и зашагала прочь, прокричав им напоследок:

— Я бы с вами даже переспала — но я не сплю с помощниками!

— Похоже, мамочка довольна, — заметил Твент.

Жук пожалел о том, что версия с отравлением оказалась невостребованной — это после такой-то проделанной работы! Ну, раз так, тогда он вплетет ее в сюжет своего романа.

— Все в сборе, товарищ президент, — возвестил Ган, открывая дверь секретного конференц-зала под Чжуннаньхаем.

Президент Китайской Народной Республики вошел в зал. Он кивнул, адресуя коллективное приветствие всем восьмерым членам Постоянного комитета Политбюро. Сейчас не тот момент, чтобы обмениваться рукопожатиями и любезностями с каждым.

На кивок президента Фа не ответили двое: министр Ло и генерал Хань. Ло даже не потрудился оторваться от лежавших перед ним бумаг. Генерал Хань, как обычно, смерил Фа снисходительным, почти презрительным взглядом. Фа несколько раз совершал сознательные попытки установить с генералом добросердечные отношения; Хань же уклонялся от этих приманок, как старый, ожиревший карп, спокойный и равнодушный, — царь в собственном пруду. Он всегда вел себя с нарочитой простотой и грубостью, разыгрывая бесхитростного вояку-пролетария, непоколебимо преданного народу и партии. При ближайшем рассмотрении Фа находил эту личину не вполне убедительной. Генерал обнаруживал странную осведомленность в таких специфических областях знания, как болгарские вина, мурены и яйца Фаберже. Он способен был цитировать (по-китайски) — причем в довольно утомительных количествах — целые номера из выступлений Дина Мартина и Джерри Льюиса — американского дуэта комиков 1950-х. Позже он признавался своей наперснице, что повторение в уме именно этих номеров — а отнюдь не 427 мыслей председателя Мао[33] — помогло ему не сойти с ума, когда он сидел в удушливой тюремной камере в годы «культурной революции». Как и многие китайцы, жестоко пострадавшие в ту тяжелую пору, он до сих пор способен был испытывать чреватое когнитивным диссонансом почтение к человеку, который когда-то жестоко втоптал его в грязь. И в этом смысле он был хорошим солдатом. В 1979 году, во время карательного вторжения Китая в Северный Вьетнам, он командовал пехотным полком китайской Армии Народного Освобождения (АНО), а десятилетием позже возглавил другую кровавую усмирительную акцию — операцию на площади Тяньаньмэнь. Ходил слух (никогда не звучавший громче шепота), будто в числе демонстрантов был — и с тех пор бесследно исчез — родной сын Ханя, с которым у него складывались напряженные отношения.

Итак, за суровостью Ханя стояло определенное прошлое, и Фа уважал его за это, однако замечал в нем один порок: этот человек шел на поводу у своей — возможно, патологической — ненависти к чужеземцам. В этом Хань был верным учеником Вэй Юаня, мандарина-конфуцианца, жившего в XIX веке и сформулировавшего политический принцип, которому китайское руководство продолжало следовать (втихаря) и поныне: «Пусть варвары истребляют варваров».

Фа с огорчением заметил, что на стол не поставили пепельниц.

— Товарищ министр Ло, может быть, вы начнете?

Ло поклонился и заговорил похоронным тоном:

— Как уже знают члены Комитета, несколько недель назад можно было избежать сложившейся ситуации. Однако, — тут он бросил взгляд на президента Фа, — эта возможность так и не была использована.

Фа стиснул челюсти. Он предвидел нечто подобное. Ган его предупреждал. В последнее время по коридорам Чжуннаньхая и в партийной верхушке прокатилась волна слухов и шепота. Вернее, целый шквал — целый ураган шепота, докладывал Ган.

Президент Фа выказывал «недостаток стали» в деле Навозного Лотоса. Такой оборот означал довольно суровый упрек, учитывая, что половина членов Постоянного комитета — и многие в партийном руководстве — были инженерами-металлургами по профессии. Более того, докладывал Ган, министр Ло будто бы отпускал в адрес президента Фа замечания «личного характера» во время заседания Исполнительного комитета Государственного совета.

А еще случилась вот какая неприятность: среди членов Центрального комитета начал гулять каламбур, обыгрывавший имя президента и вызывавший смешки и хихиканье. Фа означало «посылать вперед». Фань — «смертный». Товарищ президент Фань.

И наконец, в «Ежедневнике Армии Освобождения», официальной газете АНО, появилась статья с заголовком:

Жук готов был даже на убийство — лишь бы не идти на великосветский ужин в клубе «Хвост и Грива» именно в этот субботний вечер. (Или, говоря начистоту, в любой другой субботний вечер — тоже.) Но бороться у него не было сил: он и без того вымотался до предела.

Он приехал в «Разор» поздно вечером в пятницу, устав за длинную неделю и от раздувания синофобии, и от писательского труда (каждую ночь он засиживался чуть ли не до утра, работая над четвертым томом своей тетралогии, или квартета, или как там это называется, «Армагеддон»), и от препираний с Энджел. Все, чего ему хотелось сегодня вечером, — это просто влезть в пижаму, налить себе стакан бурбона, бьющего по мозгам, и перечитать то, что успел написать. Но такого рода удовольствия сегодня не были ему уготованы.

Когда они с Минди одевались, Жук умоляющим голосом задал вопрос, который, наверное, задает множество американских мужей: «Дорогая, а может быть, мы все-таки останемся дома?» Но он прекрасно понимал, что ничего из этого не выйдет. Сегодняшний вечер был победным раундом Минди — первым вечером в клубе после ее зачисления в команду. И Жук, хоть и возмущался тем, что придется опять отстегивать сотни тысяч долларов на парочку новых лошадей, чувствовал, что его жена все-таки заслуживает всеобщих аплодисментов. Она славно потрудилась — и вот теперь добилась некоторого признания. EQ[34], эта глянцевая библия конноспортивного мира собиралась подготовить большой репортаж о ней и прислать фотографа — и даже стилиста — прямо в «Разор». Подумать только!

Жук с симпатией и одновременно со смехом наблюдал, как Мин примеряет то одни, то другие украшения. Сегодня она никак не могла решить, какие же ей надеть.

— Может быть, эти?

— Отлично, — проговорил Жук.

— Уолтер, — вздохнула Минди, — ну какой от тебя толк, если ты на всё подряд говоришь «отлично»?

— Детка, мне понравились первые серьги. Мне понравилась и вторые. Когда я увидел третью пару, мне от счастья захотелось биться головой об стенку. Те, которые на тебе сейчас, мне тоже нравятся. Но, если ты так хочешь, я запросто могу сказать: «Ну, нет, это полный отстой!»

Минди уселась перед зеркалом, возясь с волосами.

— Нет, мне ни за что не надо было соглашаться на EQ. Я пошла на это только ради Сэма.

— Ради твоего тренера? Что-то я не понимаю.

— Это же знак благодарности, признательности ему. Мне-то это ни к чему. Кстати, они приедут в среду. Это целый день займет. Было бы хорошо, если бы ты тоже присутствовал. Хотя бы раз. А то люди уже начинают недоумевать.

— Недоумевать по поводу чего?

— По поводу нашего брака. Застегни-ка мне молнию.

— Ну, — сказал Жук, — если ты тревожишься за наш брак, тогда послушай: давай сегодня вечером останемся дома и будем развлекаться на полную катушку до первых петухов. Я откупорю бутылку восемьдесят второго года. Ну, давай! Что скажешь?

— Ты ведь не собираешься пойти туда в этом поясе и бабочке? Ну, Уолтер, ну пожалуйста. Они смотрятся так, как будто ты купил их в «Уол-Марте». Там же собираются люди со вкусом.

— Нет, дорогая, просто люди с деньгами.

— Ну, во всяком случае, они не носят таких поясов на талии и галстуков-бабочек с узором из ракет.

Этот пояс и галстук были прошлогодним рождественским подарком Чика Девлина.

— Мы будем сидеть за столом Гарри.

— Чудесно, — солгал Жук.

— Не знаю, почему ты решил его невзлюбить. Он-то к тебе вполне расположен.

— Вполне? Хочешь сказать — на минимально допустимом уровне?

— Уолтер! Если ты собираешься испортить мне вечер еще до того, как он начался…

Они молча доехали до клуба, где Минди встретили как местную героиню.

— Вы должны так гордиться! — твердили Жуку со всех сторон.

Он и гордился. Искренне гордился. Но ему не слишком-то нравилось, когда посторонние люди требуют от него подтверждения этого факта.

Гарри Бринкерхофф, владелец летающих конюшен, настиг Жука в углу, где тот укрылся, подвергнувшись очередному натиску реплик в духе «вы-должны-так-гордиться». Он сидел там с водкой и тоником — уже третьей порцией, — листая книгу из тех, что обычно кладут на кофейные столики: о знаменитых лошадях, носивших клички вроде Лорда Кардигана или Джеронимо и выступавших на скачках с препятствиями.

— Уолли! Вот вы где!

Гарри с некоторых пор взял привычку называть Жука «Уолли». Таким именем его никто больше не называл, и оно ужасно не нравилось Жуку. Он в отместку стал называть Гарри «Хэнком».

— Привет, Хэнк.

— Я вас повсюду искал!

— Ну, — улыбнулся Жук, — вот вы меня и нашли.

— Я просто хотел поблагодарить вас за спортивный азарт.

— Да я-то не большой спортсмен. Так — немножко теннисом занимаюсь, время от времени.

— Да нет, я говорю про лошадей для Мин. Я так рад, что она разрешила мне купить их для нее!

Из Жука как будто разом вышел воздух. У него была такая сумасшедшая неделя, что он и позабыл позвонить в банк и попросить о расширении кредитного лимита. Значит, Мин действовала на свое усмотрение? И ничего ему даже не сказала?

— Нам нужно было торопиться, — сказал Гарри.

Жук крепко сжал свой стакан с водкой и тоником. Гарри подмигнул Жуку.

— Но, пожалуй, я все-таки немножко разбираюсь в торговле лошадьми. Если бы чуть-чуть запоздали, то эти лошади уже ехали бы сейчас в конюшни принца Вазнара в Кентукки. Так что мы ловко его обошли!

Жук вспыхнул.

— Ну, — сказал Гарри, хлопнув Жука по плечу, — вы должны чертовски гордиться ею. Бен! Эй, старина, где же тебя носит? Джилл! Выглядишь сегодня на миллион евро! Уф! Я хотел сказать, швейцарских франков!

И Жука оглушило, будто пощечина, их веселое ржанье. Он отправился в бар за новой порцией водки. По дороге он заметил Мин и, взяв ее под локоток, оттащил от толпы поклонников.

— Гарри только что похвалил меня за спортивный азарт. За то, что я разрешил ему купить для тебя лошадей.

— Дорогой, я собиралась сама тебе рассказать. Нам нужно было действовать очень быстро. Я пыталась тебе звонить, но ты же сидел в своем потайном бункере и работал на благо мира, занимаясь гонкой вооружения. Ты ведь обещал мне поговорить с банком, а потом сообщить мне об этом? Или ты не помнишь?

Она поправила его галстук-бабочку с узором из ракет.

— Меня уже начинает это доставать. Кстати, что это за ракеты? И что — мы их сейчас против кого-нибудь применяем, а?

К ним приближались супруги Вандер-Кто-то.

— Минди! По-здрав-ляем! Мы так тобой гордимся! Уолтер, вы гордитесь этой девушкой или как?

Стол был уже накрыт для ужина.

Пока остальные рассаживались, Жук успел сходить в бар и еще раз заправиться. Это был уже который… пятый раз? Шестой?

Минди сидела рядом — с кем бы вы думали? — с Гарри. Жука усадили рядом — с кем бы вы думали? — с женой саудовского военного атташе. Когда все расселись по местам, Минди шепнула Жуку:

— Гарри подумал, она может оказаться тебе полезной. Покажи ей свой пояс и галстук.

Жук пытался завязать разговор с миссис Аль-Хазим, но дело продвигалось очень медленно. Она явно не испытывала ни малейшего интереса к Жуку, безошибочно почуяв, что он не миллиардер. Но после долгих стараний ему все-таки удалось добиться от нее поистине очаровательного признания, что Вашингтон кажется ей «приятнее Нью-Йорка».

У Жука появилась какая-то легкость в голове, и он вдруг заметил, что до сих пор не притронулся к еде.

— Я понимаю, куда вы клоните. — И Жук подмигнул миссис Аль-Хазим. — Тут у нас, в Вашингтоне, не так много евреев.

Миссис Аль-Хазим изумленно уставилась на него.

— Но, знаете, — продолжал Жук, — они не такие уж плохие ребята. К ним нужно только привыкнуть.

— Я говорила о нью-йоркских уличных пробках, — высокомерно отчеканила миссис Аль-Хазим и повернулась вправо на сорок пять градусов, за весь вечер она не сказала Жуку ни слова больше.

Жук, воспользовавшись неожиданно обретенной свободой, еще раз сходил к бару за шестой — или седьмой — порцией водки с тоником.

Гарри с Минди и все остальные смеялись и болтали. До Жука наконец-то дошло, что на ужине отсутствует нынешняя миссис Бринкерхофф. И только потом он вспомнил, что она вот-вот должна стать бывшей, а не нынешней миссис Бринкерхофф.

Разговор зашел о том, как назвать лошадей. Похоже, Минди предоставила Гарри право дать имена своим двум новым лошадкам. Почему бы и нет? Великодушно настроенный Гарри пригласил всех выдвигать свои предложения.

— Раппанаханнок!

— Бегунья!

— Терпсихора!

— Да, мы можем![35]

Жук постучал вилкой по стакану.

— Ка-ак-на-назывался тот ф-фильм…

Оказывается, его язык превратился в неповоротливую тряпку и совершенно не слушался команд, поступающих от мозга. Минди бросила на него взгляд, полный ледяного ужаса.

— Ну, помните, — продолжал заплетающимся языком Жук, — тот фильм, где этот чокнутый мальчишка ослепляет лошадей, а потом поджигает сарай? И все они горят заживо. Я т-так люблю этот фильм!

Общий разговор, заскрежетав тормозами, остановился. Все потрясенно смотрели на Жука. А Жук, нисколько не смущаясь, продолжал:

— Классный фильм. Хэнк, ты смотрел этот фильм? Ты же такой любитель лошадей. Погодите-ка, молчите все, — сейчас, тпру! Вспомнил. «Эквуш»![36]

— Я слышал, у вас недавно опять была схватка с Драконшей, — сказал Жук. — У вас рейтинги уже выше, чем у пятничной «Вечерней борьбы».

— Да, все было всерьез, в ход шли и когти, и зубы. Я так понимаю, — сказала Энджел, — вы эту передачу пропустили?

— Да, я был занят другим. Разрушал свою семейную жизнь. Зато у меня это неплохо получилось.

— Вот как? Не всё спокойно на вирджинском фронте?

— Я вроде как надрался на одной вечеринке. В этом ее клубе. Я просто не очень умею поддерживать разговор о лошадях. Ну, а когда я все-таки попытался это сделать, то это никому не понравилось. Прежде всего, самой Мин — она была в ярости. Она и так нервничает из-за… — Тут Жук снова решил не упоминать о Кубке Тан. — Из-за этих конноспортивных состязаний. Шутка ли — она пробилась в команду США! Это большой успех.

— Действительно, — зевнула Энджел. — Нам только что передали, что в полдень сделают сообщение. И тогда, — Энджел потерла руки, — мы переходим от состояния готовности номер три к состоянию готовности номер два. Помню, как я впервые оказалась в Военной комнате — настоящей, Эн-Эм-Си-Си[40] в Пентагоне. Там прямо воздух искрил! А как поживает наш специальный комитет?

— На подходе. Подбираю хорошие имена.

— Покажите-ка.

Жук нажал несколько клавиш, и на экране компьютера показался список. Энджел стала читать его через плечо Жука. Потом поморщилась.

— Джейсон Стэнг? — спросила она. — А кто это такой, скажите на милость?

— Киноактер. Айкидошник. «Лодыжки смерти». «Завтра ты встретишь Дракона».

Энджел только моргнула.

— Я понимаю, вы не часто в кино ходите. Погуглите — и сами увидите. Он очень уважаемый человек в американо-тибетской буддистской общине. Как написано в его официальной биографии, он — десятое воплощение Рампонга Джинджампо.

Энджел это явно не впечатлило.

— Говорю вам, он очень известная личность.

Энджел дочитала список до конца.

— Я не слышала даже о половине этих людей. Я-то думала, вы соберете туда всяких религиозных шишек. Нам нужно раздуть ярость вселенского масштаба. Как насчет архиепископа Кентерберийского?

— Я пытался связаться с ним.

— А как насчет американских епископов-католиков? Для них-то это должна быть лакомая пожива. А уж они, видит бог, охочи до лакомств.

— Я разговаривал с их монсиньором. Он сказал, что делу они сочувствуют, но не могут войти в комитет. Они предпочли бы действовать за кулисами.

— Ага, значит, подпольно — по примеру самого Иисуса Христа?

Жук пожал плечами.

— Он сказал, что сейчас в Китае католикам и без того туго приходится. Там постоянно закрывают их церкви, а священников бросают в тюрьмы. Им опасно встревать в это.

— Трусишки, — проворчала Энджел. — Ну, а евреи? Вы обещали мне влиятельных евреев. Где же Эли Визель? Почему его нет в списке?

— Его сейчас нет в городе. С тех пор, как его обобрал Мэдофф[41], ему приходится ездить повсюду с платными лекциями. Я попытаюсь до него дозвониться. Зато в моем списке есть Норман Подгорец[42].

— Норман Подгорец? Это он-то, по-вашему, влиятельный еврей? Ага!

— Ну, так позовите своего приятеля Генри Киссинджера. Он — самый влиятельный еврей со времен Моисея.

Энджел рассмеялась.

— Генри? В антикитайский комитет? Вот смех-то. Кстати, раз уж о нем зашла речь… — Энджел огляделась по сторонам и понизила голос. — Вчера я целых сорок пять минут разговаривала с ним по телефону.

— Да? И как — он спрашивал обо мне? — поинтересовался Жук.

— Боже мой, Жук, что там творится! И он по уши во всем этом.

— Ну, он-то должен быть в восторге от вашего недавнего вклада в сино-американские отношения.

— Он просто вне себя. — Энджел застенчиво улыбнулась. — Но он меня обожает. Помимо собственной воли. Я же его протеже-хулиганка. Он мне столько всего рассказал! Он же знает там абсолютно всех. А они чуть ли не молятся на него. Ну, в общем, в Пекине сейчас серьезная каша заварилась. Очень серьезная.

— А именно?

— Вот этого я не могу сказать.

— Да ладно, чего уж там. Я же весь в этом увяз — по самые уши.

— Генри мне доверяет. Он мне как родной дядя.

— Ага, значит, теперь я — неблагонадежный элемент, да? А кто вам вообще рассказал про «Тельца», интересно? И про мюоны?

Энджел заколебалась.

— Ладно, но только — могила. Договорились?

— Да, да. Давайте выкладывайте.

— Похоже, что в Постоянном комитете произошел большой раскол. Из-за того, пускать ли Шафранового Человека на родину. В Постоянном комитете — вы меня понимаете?

— Понимаю. — Жук закатил глаза. — Постоянный комитет Политбюро. Девять человек, которые правят Китаем. Мне что — их всех поименно перечислить? Со-Ня, Вор-Чун, Чи-Хун…

Энджел заговорила шепотом:

— Генерал Хань, министр обороны, и Ло, министр госбезопасности, — закоренелые ненавистники Далай-ламы. Будь их воля, они бы заасфальтировали весь Тибет и устроили бы там автостоянку. Но Генри говорит, что парочка других членов Постоянного комитета считает, что сейчас подворачивается удобный случай немножко умаслить США — разрешить Шафрановому Человеку вернуться, чтобы он отдал концы на родной земле. А между тем, по слухам, Фа — президент — готов не то в штаны наложить, не то спятить. Если помните, его в свое время так и не сделали председателем Центрального военного комитета. Ну, это… как если бы — вообразите — у Президента США не был в полном подчинении Пентагон. Скользкое положение. Так что ему приходится быть начеку — а не то генерал Хань швырнет гранату ему в задницу. Ну, а Хань с Ло считают, что Фа слишком нянчится с Тибетом. Почему — никто этого точно не знает. Когда Фа был партийным боссом в Лхасе, расстрельные команды работали сверхурочно. А потом он как-то утихомирил мятежников — причем всех их ставить к стенке не пришлось. — Тут Энджел хихикнула. — Однажды этого болвана стошнило, когда он произносил свою речь. Высотная болезнь напала. Выстрелил блевотиной поверх кафедры — и прямо на колени делегатам из Зимбабве. Отличная мишень попалась! Я бы дорого дала, чтобы оказаться там в тот момент. В общем, Генри считает, что дела там могут обернуться довольно скверно. Очень скверно. — Она усмехнулась. — Это было бы просто ужасно, правда?

— Но мы ведь этого ужасного и хотим?

Энджел проговорила почти нежно:

— Милый мой Жук, нам просто необходимо уделить внимание вашему стратегическому мышлению. Я дам вам почитать кое-какие книжки. Ну, хорошо: итак, нам известно, что между теми девятью, которые правят Китаем, сейчас идет борьба за власть. Есть там и коршуны, и утки. Если допустить, что Генри прав — а в отношении Китая он всегда прав, — то вожак уток — это Фа. Что очень логично — ведь Фа всегда стремится к гармонии. Его прозвище означает «Ледяной Чай», или «Прохладная Прозрачность» — что-то в этом роде. Хочет, чтобы все было тихо и спокойно. Такая в целом складывается картина. Ну, а для нас важнее всего ответить на вопрос: что в этом для нас? Ну-ка, скажите. Почему мамочка и Жук делают все то, что они делают?

Жук ответил:

— Ну, мне кажется, я догадываюсь, почему вы это делаете. Вы так развлекаетесь. А почему это делаю я — ну, я уже объяснял: мой заказчик хочет показать миру… — Голос у Жука вдруг сделался очень усталым, — …истинную природу китайской угрозы. И тому подобное.

— Милый мой, — сказала Энджел, — такое ощущение, будто вы читаете текст по шпаргалке. Ладно, тогда послушайте мамочку. Вот Фа. Он источает гармонию. Лучится улыбками. Похож на зубного врача. Его можно представить себе среди внуков, которых он качает на коленях. Ну, так как же нам выступать с заявлениями о том, что Китай — это наш Враг Народа Номер Один, — если глава Китая держится так, будто он все время под кайфом от экстази? Он же рта не может раскрыть, чтобы оттуда не вылетело какой-нибудь гармонии, или взаимопонимания, или панглобализма, или взаимосвязанности и тому подобной дряни. Но если генерал Хань — который и выглядит, и разговаривает, как сегодняшняя реинкарнация Чингисхана, только на сей раз он Еще-Менее-Добродушный-Хан, — и Ло, глядя на которого легко вообразить, как перед уходом на работу он истязает щенков, — если эти двое сумеют вытолкать Фа за дверь, то тут-то американцы и увидят настоящее лицо Китая. Точнее, клыкастую морду. И перепугаются до поросячьего визга. — Энджел улыбнулась. — И тогда работать нам станет гораздо легче. Есть еще вопросы? — Она сверилась с часами. — Боже, да я опаздываю.

— Я вроде бы все понял. Мы ведь не хотим настоящей войны с Китаем? Или хотим?

— Ну, — улыбнулась Энджел, — я не уверена, что тут вы угадали.

— Энджел!

— Ну, успокойтесь. Конечно, речь не идет о полномасштабной войне. Но я была бы не против небольшой военно-морской стычки в Тайваньском проливе или небольшой мобилизации вдоль границы. Ну, или чтобы самолеты чуть-чуть позадевали друг друга крыльями в спорном воздушном пространстве. Нет, против этого я ничего не имею. Подобные моменты обычно многое помогают прояснить.

Жук изумленно смотрел на нее.

— Дорогой мой, — проговорила Энджел и взъерошила Жуку волосы. — Иногда мне кажется, что, разыгрывая тупость, вы просто пытаетесь флиртовать со мной. Хорошо, допустим, вы в самом деле тупы, но разве вы не видите? Поставленная цель гораздо шире. Если наша страна — величайшая страна в мире, величайшая во всей мировой истории — намерена оставаться сильной, то нам необходимо отлучить себя от этой здоровенной желтой сиськи!

— От какой еще сиськи?

— От Центрального банка Китая. Вот от какой сиськи. Но, поскольку мы никак не можем собрать в кулак свою волю, то продолжаем сосать из нее молоко и влезать в долги. В долги, которые потом передадим по наследству нашим детям. У вас нет детей, потому что — извините за прямоту — деторождение может помешать миссис Макинтайр серьезно заниматься выездкой. А вот я — мать. И когда-нибудь, если все и дальше будет продолжаться в том же духе, мой сынок Барри подойдет к банкомату, а банкомат спросит у него: «Хотите продолжить на мандаринском или на кантонском?» Я не допущу этого. Эта страна должна наконец поглядеть на Китай трезвыми глазами — пускай даже мне придется для этого перебить всю посуду в шкафу!

Она встала, и тут ее мини-юбка задралась чересчур высоко. Она вспыхнула, неожиданно сделавшись похожей на девчонку, и одернула подол.

— Ай-ай-яй, непорядок с гардеробом!

И в ту же секунду в «Военную комнату» вошли ее телохранители — Бёрка и двое новых парней.

— Знаю, — сказала она. — Я просто катастрофически опаздываю.

Из-за того, что Энджел стала все чаще показываться на телевидении, в ее адрес поступало все больше угроз физической расправы. В свите ее охранников появилось два новых клеврета: неулыбчивые, коротко стриженные амбалы в темных очках, с наушниками и в объемных ребристых жилетах. При ходьбе внутри у них что-то позвякивало.

— «Дельта», — пояснила она Жуку. — Дорогущие. Но это как раз тот случай, когда экономить неразумно.

— Да уж, — сказал Жук. — Как, по-вашему, они могут зайти к нам как-нибудь вечерком поиграть в шарады и выпить по чашке шоколада?

Жук, напротив, старался светиться на публике как можно меньше. Куда бы это годилось, если бы якобы «бывшего» главного лоббиста «Гроуппинг-Спранта» разоблачили как подельника Энджел по разжиганию антикитайских настроений? Ведь «Пантихоокеанские решения» существовали только на бумаге. Любой репортер-ищейка, даже только что окончивший журфак, в одну наносекунду сделал бы правильные выводы.

Была и еще одна, гораздо более веская причина, по которой Жук старался держаться тише воды ниже травы. Его домашние дела и без того были не ахти какие — не хватало еще, чтобы Минди вдруг узнала, что ее муженек целыми днями строит козни против страны, где должны состояться Международные конноспортивные состязания — Кубок Тан! Во имя высоконравственной цели — получить в Конгрессе «добро» на покупку какой-то загадочной системы вооружения.

Однако держаться тише воды ниже травы становилось все труднее. Теперь Далай-лама находился на американской земле, в Кливленде, и стал героем последних новостей. Через несколько часов весь мир должен был узнать, что у него подтвердился смертельный диагноз. А поскольку Энджел оставалась в авангарде, она и вызывала у СМИ острый интерес. Тротуар перед Институтом постоянных конфликтов превратился в бивак для караванов со спутниковыми тарелками и репортеров с камерами наготове. Жук вынужден был прокрадываться в ИПК через подвальный этаж. Пожалуй, скоро ему придется проникать внутрь и возвращаться оттуда тайком, да еще переодетым разносчиком пиццы. Хоть все это и будоражило воображение Жука, в душе он негодовал на постыдные условия — входить в здание через черный ход, находившийся поблизости от мусорных контейнеров, откуда воняло помоями. Он утешал себя мыслью, что все это — отличная пища для его романа, который продвигался семимильными шагами.

День был по-настоящему изматывающим. Фа так устал, что не в силах был дожидаться сообщения, и удалился в спальню в одиннадцать часов. Ган должен был разбудить его.

Он мгновенно уснул, как только голова его коснулась подушки. Уснул — но отнюдь не здоровым крепким сном: из синаптической щели опять выплыло мрачное наваждение.

И снова он — Прохладная Прозрачность — в жарком поту метался в постели, глядя на дымящуюся миску с пельменями, откуда на него смотрело причудливое и вместе с тем отчетливо узнаваемое лицо блаженной памяти отца, покойного Фа Ван Гуозея.

Президент КНР пробудился с тяжелым хрипом. Мадам Фа сейчас не было дома, она отправилась в Шэньчжэнь открывать новый родильный дом в рамках очередной пропагандистской кампании — требовалось как-то уравновесить недавнюю злополучную шумиху, поднятую из-за того, что на китайских помойках обнаружили множество мертвых новорожденных девочек.

Фа чувствовал, как сильно колотится у него сердце. Рукавом пижамы он вытер с лица пот, из термоса, стоявшего на прикроватном столике, налил стакан воды со льдом и выпил залпом.

Потом включил свет и посмотрел, который час. Четверть второго. Он подумал, не принять ли ему таблетку снотворного. Надо взять себя в руки. Сердце у него забилось еще быстрее — будто стучал барабан. Наверняка такое сердцебиение опасно. Чудовищный кошмар заставил его начисто забыть о том, что происходит сейчас на другом конце света. А в эти самые минуты…

…на кафедре в аудитории Института Дункана Нойхаузера в Кливленде стоял некий доктор Дэниел Койт, а подпись на миллионах телеэкранов гласила:

— Уолтер, ты же обещал.

— Помню, детка, обещал. Но у нас сейчас просто безумие творится. Мы срочно готовимся к этой суперважной презентации. Все идет на отлично, но у меня остается только три часа в сутки на сон.

Если формально, то это была правда. Жук действительно засиживался ночи напролет: сочинял роман, что, по его собственному мнению, было, пожалуй, неразумной тратой сил. Но, когда тебя несет, — то несет.

— Вид у вас очень веселый, — заметил Жук, глядя на Энджел: она направлялась прямо к нему, цокая высокими каблуками по мраморному полу «Военной комнаты». Вид веселый и соблазнительный, — подумал Жук — сегодня она демонстрировала и длинные ноги, и глубокое декольте.

— Взгляните-ка на эти цифры, — сказала Энджел и шлепнула газету на стол Жука.

Газета была сложена так, что в глаза сразу бросался заголовок:

Сон вернулся — и опять являлся теперь каждую ночь.

Президент Фа со страхом ждал того момента, когда глаза у него начнут слипаться, а потом в ужасе просыпался среди перекрученного, спутанного белья.

Он непрерывно курил. Он похудел почти на семь килограммов, а ведь Фа Мэнъяо и так был совсем не толстым. Он стал с отвращением смотреть на пищу — на любую пищу.

Мадам Фа не могла понять, что происходит. Она признавалась ближайшим друзьям, что президент стал «сам не свой». В отчаянии она обратилась к преданному Гану, который верой и правдой служил ее мужу уже более двадцати лет, но тот сказал лишь — причем шепотом: «Наш дорогой товарищ президент находится под очень сильным давлением». Разумеется, быть вождем Великого Китая — большая честь, но это еще и огромное бремя. Не стоит тревожиться — все будет хорошо. Но она слишком хорошо знала Гана — и поняла: что-то все-таки неладно.

Сам Ган, у которого и так всегда хватало забот, сейчас был совершенно измотан. Внимания требовали и всегдашние государственные дела, а к ним теперь добавился этот затянувшийся Тибетский кризис. А помимо всего, на нем лежала чрезвычайно деликатная и секретная задача — поддерживать связь с адмиралом Чжаном, находившимся в Сан-Диего, США. Чжан — он же агент «Красное Человечество» — вошел в контакт с «Белугой». Это было крайне опасное мероприятие. Ган ощущал, что за каждым его шагом пристально следит аппарат госбезопасности, подчиненный министру Ло. А от успеха задуманной операции зависело очень многое.

Если говорить о Ло, то его отношение к президенту Фа уже граничило с открытым презрением. По мере того как реакция мировой общественности на отказ Китая позволить Далай-ламе вернуться в Тибет становилась все жестче, заседания Постоянного комитета проходили попеременно то в очень бурной, то в ледяной атмосфере.

Товарищ президент Фа председательствовал на этих собраниях и с каждым разом выглядел все более изнуренным, чего не могли не заметить члены комитета — в том числе Ло и генерал Хань. Фа едва не засыпал.

У Гана, слушавшего всё через специальные наушники, вызывали возмущение — да нет, даже отвращение — те, кто поначалу одобрял смелую позицию президента, а теперь, почуяв перемену ветра, ведут себя так, словно всегда разделяли мнение клики Ло — Ханя. Какой позор! Поистине, грустное зрелище. А Ло — тот хладнокровно играл свою роль: Какой шанс мы упустили, товарищи. Если бы только мы могли действовать, когда у нас еще был этот шанс. Презренный тип!

Но Ган думал не столько об ослаблении политической позиции президента Фа, сколько о самом, явно страдающем Фа, который стоял — шатаясь и едва не падая — в центре этого урагана по имени «Лотос».

Ган раздобыл — по самым потайным каналам, а именно — через свою дочь-студентку — снотворные таблетки и сногонное средство. И начал их давать президенту (без его ведома). В результате тот начал чуть-чуть лучше спать по ночам. И уже не так клевал носом днем. Но определенный эффект уже ощущался. Достаточно заметно это проявилось на заседании Постоянного комитета, на следующий день после инцидента с американским телешоу, во время которого главный торговый представитель Китая в США, товарищ Чан, произвела сенсацию.

Всем членам Постоянного комитета было известно, что товарищ Чан, официально числящаяся сотрудником Отдела международных связей, на деле является агентом 2-го Бюро (иностранных дел) МГБ; и, кроме того, свои донесения она представляет непосредственно министру Ло, который завербовал и обучил ее.

Сколько шуму наделало ее заявление!

Редко Ган слушал заседания Постоянного комитета с таким вниманием и живым интересом. Потому что накануне вечером, составляя информационный бюллетень для президента, разбирая множество материалов и донесений, поступивших от разных отделов и министерств, Ган отметил, что об этом инциденте нигде — ни разу — не упоминается. Любопытно, не правда ли?

Ган, будучи помощником президента, пользовался беспрепятственным доступом в интернет и потому знал, что заявление товарища Чан в телепередаче разворошило целый пчелиный рой. Повсюду в заголовках мелькало ее имя. Об этом он рассказал сонному президенту Фа.

Ган внушал ему: «Вы должны сосредоточиться на этой истории с Чан, товарищ президент! Это ваш шанс пойти в наступление на министра Ло!»

«Да, да», — отвечал Фа, слушая его вполуха.

И Ган решил действовать смелее. Сегодня утром, перед заседанием, он положил в чай президента не одну, а сразу две таблетки сногонного.

И вот теперь Ган, слушая всё в наушники, ясно понял, что таблетки оказали-таки свое действие. Еще бы — с начала заседания прошло уже сорок пять минут, а президент говорил почти не останавливаясь. Пока что ни одному другому члену комитета так и не удалось вставить ни слова.

Президент высказался по широкому ряду проблем — от оползня в провинции Аньхой до глушения радиостанций «Голос Америки» и «Би-би-си», и даже коснулся вопроса о том, следует ли разрешить новому вождю Северной Кореи (по мнению Гана, глубоко душевнобольному человеку) въехать в Китай через Даньдун в дневное время — или, быть может, лучше придерживаться прежнего протокола, согласно которому тот, будто крыса, мог пересекать границу только в темноте.

Слушая, как президент разглагольствует об этом и других, менее срочных, делах, Ган мысленно понукал его: Чан, товарищ президент! Переходите к теме Чан!

В наушники Ган отчетливо услышал, как двое членов комитета тихонько обменивались между собой замечаниями о странной говорливости президента. О боже…

А потом…

— Товарищ министр Се, — сказал Фа.

Ган услышал, как президент пролистывает свой бюллетень с новостями — с такой скоростью, будто тасует карты.

— Расскажите нам о перемене общественного мнения в Америке в связи с Лотосом.

Министр Се принялся бубнить в своей всегдашней монотонной манере. Будучи министром отдела пропаганды и идеологической работы, Се Лу Пи имел подобающий этой должности талант: он умел не сказать почти ничего, используя при этом максимальное количество слов. Ничего интересного там не происходило, сказал он. Обычные антикитайски настроенные бандитские элементы вели себя совершенно предсказуемым образом. Его отдел трудится рука об руку со своим превосходным и надежным помощником — Министерством государственной безопасности под началом товарища министра Ло.

Ган усмехнулся: Ну и жаба этот Се Лу Пи.

А тот продолжал что-то бубнить, пока Фа не оборвал его пулеметной очередью слов:

— Да, да, хорошо, хорошо. Но как насчет вот этого…

Неожиданно президент Фа яростно закашлялся.

Ган поморщился. Очередной бронхоспазм — следствие пагубного пристрастия к никотину. Приступ кашля продолжался неприлично долго, причем сопровождался харканьем, так что президенту пришлось воспользоваться носовым платком.

— Вам… нехорошо, товарищ? — спросил кто-то из членов комитета.

— Гха-арррргх… Прошу прощения, товарищи. Простуда. Гхарр-аргхххх…

— Официант! Воды! Воды для президента! Быстро!

Ган услышал звук судорожных глотков. Президент вытер губы, прокашлялся.

— Извините, товарищи, извините. Не волнуйтесь. Это не заразно. Должно быть, высотная болезнь!

Ган подумал: Нет-нет, не надо, товарищ президент.

— Расскажите мне, Се, расскажите мне конечно же о том заявлении, что сделала товарищ Чан по американскому телевидению.

Ган вслушивался. Молчание. Шелест бумаги. Чей-то нервный кашель. Наконец Фа проговорил:

— Ну, мне кажется, она там вызвала настоящий переполох. Да, настоящий переполох. Высота! Что ж, мне-то об этом еще как известно, как вы все знаете, товарищи. — Он рассмеялся. — Не надо садиться ко мне близко, когда я произношу речь в Лхасе. Да?

Неловкий смех.

— Странно, что вы даже не упомянули об этом инциденте в своем докладе, товарищ.

Снова пауза. Как бы хотелось Гану оказаться сейчас в зале заседаний, чтобы самому увидеть, как корчится министр Се. И поглядеть на выражение лица Ло.

— Мне не показалось достойным внимания… — схитрил Се. — СМИ любят шуметь по пустякам. Важно не это…

— Но ведь это следовало бы присовокупить к остальным материалам?

Пауза.

— Прошу прощения. Я просто не хотел обрушивать на товарища президента излишнее количество подробностей. Однако, возвращаясь к теме…

— Деликатно. Что ж, должен признать, что это очень деликатно. Благодарю вас. Итак, значит, именно в этом заключается наша новая официальная позиция? Оказывается, мы действуем исходя из гуманных побуждений? Из боязни высоты?

Долгая и неловкая пауза. Звяканье чайных чашек.

Наконец Се сказал:

— Нет, товарищ президент. Мне кажется, товарищ Чан… — Се умоляюще поглядел на Ло. — Иногда эти выступления в телепередачах принимают неожиданный поворот. Я уверен: она вовсе не хотела произвести то впечатление… которое произвела.

Ган усмехнулся: Ага, он выгораживает Ло. А Ло — тот, что же, прячется за юбками Се, а?

— Да-да, — живо ответил Фа. — Да, я вполне представляю себе, что такое могло произойти. Но, какое бы впечатление она ни стремилась произвести, она произвела именно это впечатление. Там она — лицо Китая. Быть может, товарищу послу Дину следует вести себя более активно?

— Я бы не тревожился по этому поводу, — настаивал Се. — Наша официальная позиция уже высказана через государственные органы. Синьхуа…

— Товарищ министр Ло, — перебил его Фа дружелюбным, веселым тоном. — Эта товарищ Чан — она ведь ваша, верно?

— Моя? — рассмеялся Ло. — Ну, это зависит от того, что вы имеете в виду.

Смех. Что-то он чересчур энергичен, подумал Ган.

Фа проговорил — на этот раз менее веселым тоном:

— Ну же, Ло, говорите. Я спрашиваю — она ведь из Второго бюро? Здесь ни от кого нет секретов.

Хорошо, товарищ президент! — мысленно подбодрил его Ган. В его наушниках раздался голос Ло, похожий на ворчанье зверя в берлоге, который готовится напасть на потревожившего его смельчака.

— Я разбираюсь с этим вопросом, товарищ президент. Лично разбираюсь. Будьте уверены.

— Да, да. Что ж, хорошо. Хорошо. — Фа стрекотал, как веселый сверчок. — Разумеется, я понимаю, что тут не помешает секретность. Да, конечно. Осмотрительность — превыше всего. Это верно. И все-таки — я желал бы чуть-чуть подробнее узнать об этом инциденте. Как наверняка и остальные члены комитета. Когда курс официальной государственной политики неожиданно куда-то сворачивает и двигается в совершенно новом направлении — да к тому же прямо во время телепередачи, будто игла компаса, вот так — уиш, уиш, уишшшш…

Ган подумал: Не надо, товарищ, пожалуйста. Не надо звуковых эффектов.

— …уишшшш. О! — выдохнул президент. — Так, пожалуй, у меня и головокружение начнется.

Напряженные смешки.

— Это было в предварительном сценарии у Чан — то, что она сказала?

— Нет, — ответил Ло.

— Вот как? — сказал Фа.

— Она импровизировала. Без ведома начальства. Это не наш ме…

— Импровизировала! — повторил Фа и гоготнул по-гусиному. — Да, женщины любят импровизировать. Вот и моя жена постоянно импровизирует.

Нервный смех.

Ган снова услышал, как Фа быстро-быстро пролистывает страницы бюллетеня.

— Вот некоторые из заголовков, — сказал Фа.

— Мистер Мак-эн-та-эр?

Ну и акцент. Вот уж…

— Да… — Как же ее-то зовут? — Мэри… Лу?

— Тут пришел мистер Тир-нэй. Из «Нью-Йорк таймс».

— Спасибо. Проводите его ко мне, пожалуйста.

Мэри Лу, — если, конечно, именно так ее звали, — ввела Люка Тирни из «Таймс» в солнечный, просторный угловой кабинет Жука с видом на Пентагон вдали.

Это было спешно арендованное и еще более спешно обставленное помещение в Кристал-Сити — этой неприглядной агломерации высоченных стеклянных зданий. Жук не поскупился на декор, рассудив, что такой хорошо финансируемый «фонд», как «Пантихоокеанские решения», должен соответствовать заявленному образу.

На стенах висело несколько репродукций Уорхола, а также японские и китайские пейзажи — свитки, изображавшие туманные горы и крошечных будд, медитирующих перед своими пещерами. Стул «Барселона»[50]. Статуэтки — терракотовые лошадки (поддельные) и изящные гейши, якобы из нефрита. Спокойные цветные фотоснимки большого формата (по сути, фотографический аналог той музыки, что звучит в лифтах), тематически умело подобранные тихоокеанские сцены: утесы, бурые водоросли, морские львы, ряды консервных банок. В приемной звучала успокаивающая фоновая музыка подобно той, что обычно слышна на курортах в стиле нью-эйдж, с восточным колоритом: флейта, звук падающих капель, хлопанье журавлиных крыльев, совиное уханье и тому подобное. За стеклянной стеной, по пути к кабинету Жука, был виден конференц-зал с большим столом из глазкового клена (очень стильным), за которым шесть раз в год собирались серьезные и высокооплачиваемые господа для обсуждения своих важных мыслей.

Помещения, вместе взятые, занимали четверть этажа здания. Теперь здесь собрались восемнадцать человек — в костюмах, галстуках, белых рубашках и неяркой обуви. Эти люди получили строгий приказ имитировать страшную занятость, даже спешку, и ни при каких обстоятельствах не говорить мистеру Тирни из «Таймс» ничего, кроме фраз: «Доброе утро», или «Опаздываю на телефонное совещание», или «Из Пало-Альто опять звонили по поводу презентации». Такой нехитрый сценарий вполне мог сгодиться для этого Потёмкина-на-Потомаке, наскоро сооруженного Жуком.

Поскольку необходимость действовать — мать изобретательности, Жук обратился за помощью к брату Бьюксу.

Выслушав просьбу Жука, Бьюкс сказал:

— Знаешь, братец, рад бы помочь, но мы-то ведь совсем другой живой историей занимаемся.

— Я понимаю, Бьюкс. Послушай меня. Ты — единственный человек, который может мне помочь. Мне очень нужно, чтобы ты сделал это для меня.

— Да половина этих ребят уже неделю не мылась. Они хорошие ребята, но довольно простоватые.

— Тогда отведи их на автомойку и окати водой. Да, вели им побриться.

— Побриться? — рассмеялся Бьюкс. — Ну, вот уж — повезло так повезло.

— Они должны выглядеть как офисные работники, Бьюкс. А не как солдаты-конфедераты.

— Ребята гордятся растительностью на своем лице. Это придает подлинность их образу. Я вот несколько месяцев отращивал волосы, чтобы сделать прическу под Кастера.

— Знаешь, у меня есть новость для тебя и для твоих ребят: волосы отрастают. Ведь я предлагаю за это хорошие деньги. Мне не нужно ни бород, ни усов, ни этих козлиных эспаньолок. И не нужно, чтобы ты расхаживал по офису ряженым под Джорджа Армстронга Кастера.

— Я поговорю с ними, но ничего не могу заранее обещать.

— Бьюкс, послушай меня. Представь себе, что это корабль. Если он потонет, то и я потону вместе с ним. А если потону я — потонешь и ты. А этот твой игрушечный мирок девятнадцатого века, который я финансирую? Бульк, бульк, бульк, бульк. Понимаешь? «Разор» — бульк. Наша маман? Бульк. Я же не прошу тебя разыгрывать в ролях сцену с бегами на колесницах из «Бен-Гура» [51]или сюжет с Нагорной проповедью. Я хочу всего лишь, чтобы твои ребята изобразили самых обычных людей, живущих сейчас, в двадцать первом веке. Всего на час. Максимум — на два часа. Пусть они наденут самую обычную, скучную одежду. Такую, какую носят все нормальные люди, которые ходят на работу, чтобы прокормить себя. Я хочу, чтобы от них ничем не пахло. Я хочу, чтобы они не ковыряли в носу и не сплевывали комки жевательного табака в корзину для бумаг, когда мимо будет проходить мистер Тирни. А еще будет очень мило с их стороны, если они не станут издавать клич повстанцев при его появлении. Я же не требую никаких чудес. А взамен каждый из вас получит приличный скучный офисный костюм, который можно потом оставить себе. Каждому будет оплачена стрижка. И если уж на то пошло, то и бритье у парикмахера. К тому же каждый получит по двести долларов наличными. А эта сумма, рискну предположить, больше, чем заработок большинства этих ребят за целый месяц.

— Вот это чистая правда, — заметил Бьюкс.

— А самое главное — мне нужно, чтобы они помалкивали. Когда Мэри Лу, или Мэри Ли, или как ее там зовут, поведет мистера Тирни по офису — чтобы никаких разговоров! Если он попытается с кем-нибудь заговорить, просто отвечайте: «Ой, у меня мобильный зазвонил». Наша задача — разыграть час из жизни обычного, нормального, скучного офиса. Ты меня понял?

— Ты рассказал ему — что? — выпалил Чик Девлин.

Жук почувствовал, что будет справедливо предупредить Чика о визите Тирни из «Таймс» и о тех — скажем так — телячьих обрезках, которые он скормил ему в обмен на обещание ничего не писать о «Пантихоокеанских решениях». Впрочем, Жуку показалось, что нет смысла перегружать голову Чика второй частью этой истории.

— Боже праведный, — простонал Чик. — Жучище, что ты наделал?

— Чик, он и так все знал! Нужно же было хоть что-то ему рассказать. Я подумал: почему бы нам не попробовать взять ситуацию под контроль, а?

— Мюоны, — проворчал Чик. — Мюоны! Объясни мне, при чем тут эти мюоны?

Ну вот, начинается, подумал Жук.

— Ну, это я просто выдумал. Когда Энджел расспрашивала меня о «Тельце», я сказал ей, что этот проект связан с мюонами.

— Но почему?

— Просто подумал, что это собьет ее со следа.

— Да откуда ты вообще взял эти мюоны?

— Ну, на самом деле — из одного своего романа.

— Господи, — сказал Чик, — ты что — хочешь сказать, что об этом написано в какой-то твоей книге?

— Ну да.

— Ну, и сколько времени, черт возьми, понадобится, по-твоему, этому журналисту, чтобы увязать одно с другим, а?

— Да эта книга еще не опубликована. Я… не тороплюсь с публикацией.

Чик саркастически сказал:

— Значит, теперь я могу спать спокойно. Единственное, чего мне теперь нужно опасаться, — так это того, что мне станет обрывать телефон какой-то репортер, желающий все знать о нашем сверхсекретном мюонном проекте? Вот спасибо. Ты поместил меня в десятый круг ада!

— Вообще-то их всего девять.

— Ну, и что теперь я должен ему отвечать?

— Что ты не вправе об этом говорить. Это ведь — чистая правда, разве не так? Это строжайшая тайна. Мне что — составить для тебя шпаргалку по пунктам?

— Не надо! У меня даже в груди закололо, Жук.

— Я действительно считаю, что мы можем лишь нажиться на этом мюонном сценарии.

У Жука имелся четкий план: самосохранение — вот самое чистое из всех побуждений. Если Тирни из «Таймс» вычислит, что ему попросту наврали с три короба, то Жук неизбежно станет героем «очередной скользкой истории из жизни вашингтонских лоббистов», и совершенно не важно, на какой странице газеты ее напечатают.

Он сказал Чику:

— Ну, что бы там ни стояло за названием «Телец» — ты все-таки хочешь, чтобы это оставалось тайной, или нет?

— Конечно, хочу, — ответил Чик.

— Ну, тогда и скорми ему эти мюоны в качестве обманки.

Молчание.

— Не знаю, — осторожно сказал Чик. — Такие вещи могут ударить по нам же самим.

— Давай я подскажу тебе заголовок: Гигант аэрокосмической промышленности «Гроуппинг-Спрант», по слухам, разрабатывает сверхсекретную программу… — Тут Жук умолк.

— Я слушаю.

— Сверхсекретную программу…

— Я по-прежнему слушаю.

— Для нейтрализации китайской опорной сети связи. Почему бы нет?

Наступило длительное молчание.

Наконец Чик сказал:

— Боже мой, Жук, это-то как тебе удалось узнать?

Ага, ага.

— Да я ничего и не узнавал, — ответил Жук в кои-то веки правдиво. — Так, значит, это оно самое и есть, да?

Молчание.

— Телец, — продолжал Жук. — Это же такое созвездие. И оно в форме буквы V, да? Ну, и какая-нибудь система спутников, тоже выстроенных наподобие…

— Жук, я не собираюсь об этом говорить. Хватит. Господи!

— Что ж, — сказал Жук, — могу только гордиться моей родной старой командой. А у Пекина еще мурашки по спине побегут! Вот это да!

— Жук! Я не могу допустить, чтобы ты кукарекал об этом на всех углах, будто задиристый петух.

— Да я и не собираюсь никому рассказывать. Но разве мне хоть минутку нельзя погордиться нашей замечательной компанией?

— Ладно, давай подумаем, как быть с этой закавыкой. С этим Тирни. Что нам делать?

— Ты отвечаешь на его телефонный звонок. Можешь поздравить его с последней Пулитцеровской премией. Он получил ее за… — Жук вдруг вспомнил, за что — за разоблачение компании, генеральный директор которой в итоге угодил за решетку. — В общем, поздравишь его, и все. Ты же знаешь этих писак. Они любят, чтобы их гладили по шерстке. Говори немного взволнованно.

— Уж это-то будет нетрудно изобразить.

— Даешь ему понять, что ты вовсе не хотел отвечать на его звонок, но я убедил тебя в том, что выбора нет. Это ключевой момент. Запомнишь?

— Да, да. А дальше что?

— Когда он произнесет слово «Телец», изобрази испуганный шумный выдох, а потом скажи: «Господи, об этом я не могу говорить». А когда он упомянет о мюонах, то ничего не говори в течение десяти секунд. Отсчитай про себя: «Один-один-тысяча, два-один-тысяча…» А потом скажи: «Сэр, я, правда, не могу об этом говорить». И после этого кладешь трубку.

Чик задумчиво проговорил:

— Не знаю, получится ли, Жук. Я ведь инженер.

— Ну-ну, не надо себя недооценивать. Я же не раз видел, как ты отлично врешь. Ты сумеешь это сделать. А через сто лет про тебя будут сочинять баллады. Чик Девлин, отец мюонной бомбы. «Сядьте, дети, все в кружок, и послушайте… про человека по имени Девлин, который…»

— Перестань!

— Ну, не вешай нос! Ты же сам говорил — это поможет получить нужное финансирование. Тебе радоваться нужно! Когда слухи обо всем этом разойдутся, акционеры «Гроуппинга» очень даже обрадуются.

Чик вздохнул.

— Мне придется посвятить в это несколько человек. Но, пожалуй, использовать как обманку для отвода глаз, не так уж и плохо придумано.

— Ну, вот видишь, — сказал Жук.

— А этот твой роман? Я надеюсь, ты его не опубликуешь?

— Ну, Чик, а вот это уже нечестно.

— Жук!

— Я столько труда вложил в эту книгу. Может быть, это мой «Моби-Дик»!

— Жук, ты испытываешь мое терпение. Честное слово.

— Ну, как только эта история окажется на бумаге, то уже не важно, попадет ли она в мой роман. Черт возьми, наверное, критики даже будут пропесочивать меня за отсутствие фантазии! Так что если тут кто-то и проигрывает, так это я сам!

— Да ты самому дьяволу сумеешь зубы заговорить. Ладно, я подумаю.

— Уж подумай.

— Ну, а ты пока спрячь свой роман в несгораемый шкаф и запри на ключ.

— Знаешь, Чик, капелька благодарности с твоей стороны тут совсем не помешала бы.

— Благодарности?

— Я взбиваю для тебя целое море антикитайской ярости и в придачу предлагаю бесплатную рекламу, которая стоит миллиард долларов. А ты в ответ только и делаешь, что скулишь. Ну, прости меня. Прости за то, что сделал победный удар и принес команде очко. Да еще какое!

— Да перестань ты жалеть себя! Я же сказал: ты хорошо поработал. Я ничего плохого тебе не говорил. Но теперь эта штука сделалась сложнее и запутаннее, чем спецификация для нашего фазированного радара R2–20. Я до сих пор не уверен, что все тут понимаю. Этот твой небоскреб измышлений… за ним случайно не стоит твоя белокурая Ангелица Смерти?

— Нет. Она сейчас слишком занята тем, что доводит Пекин до падучей. Я с содроганием думаю о том, что когда-то эта женщина работала в Белом доме и в Пентагоне. Боже упаси, чтобы ее изящные накрашенные пальчики когда-нибудь приблизились к кнопке с надписью «пуск».

— Ладно, держи меня в курсе.

— Вас понял, командир. Макинтайр отключает связь.

Положив трубку, Жук издал долгий вздох облегчения. Он задумался о своей поразительной удаче — он все-таки правильно угадал, что такое этот «Телец»! Грандиозная программа. Старый добрый «Гроуппинг». Неудивительно, что Чик ничего не желал ему об этом говорить. Но самое главное — он умудрился как-то спасти свою шкуру от подступавшего огня.

— Ну как, вы рассказали Большому Человеку о моем предложении?

Барни Стрекер и глава национальной безопасности Роджерс П. Фэнкок разговаривали по секретной телефонной линии между Лэнгли и Белым домом.

— Под «Большим Человеком» вы разумеете Президента Соединенных Шатов Америки?

— Нет, Толстяка Арбакла[52]. Ну же, Рог, хватит увиливать. Время не ждет.

— Это останется строго — я подчеркиваю — строго между нами?

— А вы думаете, я транслирую нашу беседу через громкоговоритель? Ну разумеется, строго между нами!

Фэнкок заново пережил те мгновенья: солнечные лучи косо падают из окна Овального кабинета; легкий запах жимолости долетает через открытые застекленные двери из Розового сада; на диване лежат, свернувшись, президентские таксы — Ахилл и Аякс.

— Пожалуй, не ошибусь, — сказал Фэнкок Стрекеру, — если скажу, что Большой Человек, как вы его называете, отнюдь не подпрыгнул от радости, будто форель на блесну. Я также не ошибусь, если скажу, что из ушей у него валил дым и земля тряслась под ногами. Он пожелал немедленно выяснить личность того чиновника, который выступил с этим — по его определению, «средневековым» — предложением, а также высказал намерение отстранить данное лицо от должности в правительстве. Ну, об этом вы можете не тревожиться. Фортуна улыбнулась нам, так как в ходе приятной беседы с Большим Человеком мне выпала честь сообщить ему о том, что, пока мы мирно обсуждаем вашу «блестящую идею», два китайских сторожевых фрегата класса «Цзяньху-два» с несколько неприличной поспешностью движутся в направлении корабля связи американского флота.

«Корабль связи» следует понимать как «шпионский» корабль в Восточно-Китайском море. Нет ничего лучше перспективы военно-морского столкновения в открытом море, когда требуется отвлечь внимание самого могущественного человека на планете от его намерений водрузить на пику голову твоего друга. Все случилось очень вовремя. Вы же знаете мое правило: никогда не входить в Овальный кабинет, не продумав «стратегию отступления». Короче говоря, вы мне по гроб жизни обязаны, Барн.

— Ну что ж, жаль. Вот и все, что я могу сказать.

— Жаль? — сухо отозвался Фэнкок. — Жаль, что вы не получили «добро» на то, чтобы укокошить Далай-ламу? Или жаль, что США и КНР в ближайшее время, возможно, начнут Третью мировую войну? Кстати говоря, мне нельзя терять попусту время. Мое присутствие сейчас желательно в Оперативном штабе. Какие забавные выходные нас ждут.

— Похоже на то, что Пекин пытается сменить тему.

— Да, я тоже так подумал.

— А еще, если не возражаете, укажу на тот очевидный факт, что эта флотская каша, заварившаяся в Восточно-Китайском море, не заваривалась бы вовсе, если бы вся эта история с Далай-ламой закончилась.

— Барн! Я пытался. Я готов был поднять флаг. Главнокомандующий не дал отмашки. Наоборот — погрозил мне пальцем. Мне пора.

— Ладно, но, прежде чем двинуться в Оперативный штаб, не желаете ли услышать последнюю новость из нашего чжуннаньхайского бюро?

— Только если она огромной важности. Барн, прямо сейчас два быстроходных фрегата китайской народной армии…

— Они собираются уделать его.

— Кто? Кого?

— МГБ. Они собираются прикончить Далай-ламу. — И Стрекер добавил тоном, который показался Фэнкоку неуместно веселым: — Великие умы мыслят одинаково, верно?

— Барн, я не понимаю, о чем вы.

— Ладно, разжую вам все подробно. Китайцы собираются лишить жизни, — вернее, ее остатков, — Праведного Преподобного Даньцзин-Джямцо, также известного как Далай-лама. В Кливленде. В штате Огайо. Это на Среднем Западе — куда вы, аристократы с востока, не ездите, потому что там нет французских ресторанов.

Фэнкок застыл на месте.

— А это… Это точно известно?

— Да, Рог.

У Фэнкока заколотилось сердце.

— А вы не звонили по этому поводу Дугу Ричардсону в Казначейство? Он уже под защитой секретных служб, но…

— Нет, — ответил Стрекер. — Ваш номер стоит первым в моем ускоренном наборе. Я подумал, что мы с вами можем переговорить наедине, прежде чем нажимать на какие-то другие кнопки.

Ручеек холодного пота на лбу Фэнкока едва не превратился в иней.

— О нет, Барн, нет. Нет, нет и еще раз нет.

— Выслушайте меня. Просто выслушайте. МГБ, эти люди… Что бы вы о них ни думали — они профессионалы. Сказать по правде, я даже иногда завидую нашим ребятам — такое мастерство!

— Барни!

— Едва ли можно ожидать, что у ворот больницы появится дюжина ниндзя в черном и вступит в отчаянную перестрелку с нашей секретной службой. Китайцы занимались подобными вещами еще в те времена, когда Господь Наш ступал по земле в сандалиях и подначивал обывателей. Скорее всего, мы даже не заметим, как они появятся. И как уйдут. Помните Клинта Иствуда в том фильме — «Малышка на миллион»? Ту сцену в финале, где он…

— Нет, не помню. И я больше не могу продолжать этот разговор. Я немедленно звоню Дугу Ричардсону.

— Роджерс! Спокойно, старина, спокойно. Не делайте того, о чем потом пожалеете. Сначала все продумайте. Ведь вы сами учили нас этому в «Стратегиях отступления». Ну, допустим, вы предупредите секретную службу — и чего вы этим добьетесь?

— Прежде всего, этим можно было бы спасти жизнь Далай-ламе.

— Отлично. Вы предупреждаете их — они ставят всех на уши. А потом они ловят убийцу. Ну, а потом — что? «США предотвращает покушение на жизнь Далай-ламы со стороны Китая. Убийца отправлен в Гуантанамо». И это поможет уладить ситуацию, принесет мир?

Фэнкок понял, что выбирать здесь придется между ненавистным и неприятным.

— Ну, а вы можете этому помешать?

— Помешать этому? Рог, ведь как-никак я сам выдвинул такую идею.

Раздался стук в дверь. Показалось лицо Блетчина — сияющее и нетерпеливое: наверное, он явился сообщить о том, что на проводе доктор Киссинджер.

— Прошу прощения, сэр, что прерываю ваш разговор. Вас ждут в Оперативном штабе. Немедленно.

Ну зачем — зачем? — Фэнкок вернулся на работу в правительство? Сейчас была пятница, июнь месяц. Он мог бы сейчас сидеть на своей яхте «Офелия», касаясь босыми ступнями нагревшейся на солнышке тиковой палубы, плыть по тихому плесу Нантакет-саунд, держась четвертного румба, красиво рассекать кильватером зеленые воды, попивая «Пиммз-кап», а рядом с ним сидела бы Дороти с вязаньем — они слушали бы Моцарта и решали, с каким соусом подавать к ужину лобстера. А вместо всего этого… вот что.

— Уменя для вас очень ран-ний по-да-рок ко дню ро-жде-ния, — нараспев сообщила Энджел Жуку, приближаясь к его отсеку в «Военной комнате» в ИПК.

Уловив бархатисто-кошачьи вибрации, исходившие от нее, Жук счел благоразумным отвечать очень осторожно — на тот случай, если вдруг в ее словаре «день рождения» означает «вечеринку нагишом».

К счастью, Энджел так и не заглянула в «военно-промышленный дуплекс» в тот вечер, когда она участвовала в телевизионной склоке с Винни Чан в «Бомбовом ударе».

— Ко дню рождения? Он у меня еще нескоро, в сентябре.

— Мне только что позвонил приятель из Пентагона. В Восточно-Китайском море кое-что заваривается. Кое-что большое.

— Да?

— Угу, — промычала Энджел.

По ее ликующему виду Жук догадался: что бы там ни «заваривалось» — речь явно идет о каких-то боевых действиях.

— Мы что же… — отважился он спросить, — уже воюем, да?

— Неееееет, — проворковала Энджел. — Но дело принимает очень, очень ин-те-рес-ный поворот.

И она уже развернулась, чтобы уходить.

— Погодите.

Жук, хотя и решил быть осторожным, вдруг понял, что не хочет, чтобы она уходила.

— Мне нужно кое-кого обзвонить. — Она подмигнула ему. — Вы же не думаете, что я буду дожидаться новостей от Си-эн-эн, а?

— Это что — серьезно?

— Надо надеяться.

— Эндж, да вы меня просто с ума сводите, когда так говорите!

— Вернусь мигом.

Она вернулась полчаса спустя — разрумянившаяся и бодрая, как будто только что совершила трехкилометровую пробежку по парку.

— Жук, — сказала она, — нас можно поздравить!

— С чем — разве мы заварили эту кашу в Восточно-Китайском море?

— Когда мы только брались за этот проект, я думала: ну, может быть, нам удастся чуть-чуть расшевелить общественное мнение. Но это… Это превысило все мои ожидания. Два китайских быстроходных фрегата — класса «Цзяньху-два» — идут на перехват одного из наших судов.

— Вот это да! А что за судно?

— Наблюдательный корабль. «Рамсфельд». Шпионский корабль. Противолодочный. Оснащен по самые жабры последним оборудованием.

— И что же, это… хорошо?

— Ах, милый мой Жук, вы просто поражаете меня своей наивностью! Хорошо ли это? Возможно, мы стоим на пороге величайшего решительного поединка в открытом море со времен «Пуэбло». Да, это хорошо. А почему, интересно, вы хмуритесь?

— Не знаю, — ответил Жук. — Наверное, просто отстаю от вас на пару рюмок.

— Ну, уж можно было выказать хоть чуточку энтузиазма.

Она развернулась и зашагала прочь на своих высоких каблуках, демонстрируя, что оскорблена в своих лучших чувствах.

Не дойдя до двери, вдруг остановилась.

— Да, я забыла спросить: а как прошла ваша беседа с этим Тирни из «Таймс»?

— Ну, я подбросил ему на закуску кое-каких жареных уток, запутал следы. А у вас как прошло интервью с двумя другими Торквемадами из «Таймс»?

Лицо Энджел помрачнело.

— Наверное, это должно льстить самолюбию — когда к тебе присылают аж трех репортеров из «Таймс». Но это… уже чуть-чуть отдает групповухой.

— Были проблемы? — спросил Жук.

— Наверное, это станет понятно, когда выйдет статья. Похоже, ИПК их впечатлил. Они не усмотрели связи между нами и той индийской газетой. Это и хорошо. Но я предпочла бы обойтись без целого града вопросов про моих бывших.

— Да уж, — сказал Жук. — Приятного мало.

— Да, у меня были кое с кем близкие отношения. Но к чему это имеет отношение? К моей работе в ИПК? Будь я мужчиной, разве те, из «Таймс», стали бы спрашивать: «А правда ли, что вы состояли в связи с такой-то, такой-то и такой-то?» Разве это хоть как-то связано с моей работой на благо национальной безопасности?

Она была явно взвинчена.

— Ну, считайте это комплиментом, — сказал Жук. — Ведь у вашего приятеля, доктора Киссинджера, пока он был холостяком, было множество подруг, что только добавляло ему обаяния. — Жук вдруг ощутил прилив братских чувств. — Пускай и для вас это будет частью легенды. Энджел Темплтон — женщина-политик и воительница. Радуйтесь.

Но Энджел ничему не радовалась. Наоборот, у нее как-то сморщилось лицо. Казалось, она вот-вот расплачется.

— Ну, что это вы совсем раскисли?

— Они меня спросили…

— О чем?

— О том прозвище… Шахта…

— О! — сказал Жук. — Вот это да!

— Мне же… мне же обидно, понимаете?

— Конечно, понимаю.

Потом, прокручивая в памяти эту сцену, Жук не мог со всей ясностью припомнить точную последовательность своих действий: как он поднялся со стула, подошел к Энджел, обнял ее, ну, и все, что произошло потом. Наверное, это попадало в категорию историй в жанре «всё случилось так быстро…». Но оно и впрямь случилось — и, как бы Жук ни силился найти ориентиры на местности, чтобы поскорее выбраться обратно, он прекрасно понимал, что это нарушение супружеской верности — событие совершенно иного порядка, чем та пьяная ночка в Сеуле с женщиной из вертолетной компании.

Он лежал на кожаном диване в ее кабинете. Ее голова и тяжелая копна белокурых волос лежали у него на груди: Венера Боттичелли, еще не ступившая на раковину моллюска. Энджел крепко спала.

Жук поглядел на свои босые ноги, торчавшие из-под мехового пледа. Он пошевелил пальцами ног, чтобы создать игривый контрапункт к тому нехорошему, неприятному чувству, которое уже начало сгущаться где-то на дне его души, будто черная изморозь.

Из-за кондиционера в комнате было холодно. Ноги у него замерзли. Ему в голову пришла забавная мысль: сколько же оказалось иронии в том, что, пытаясь утешить Энджел, обиженную словом «шахта», он сам умудрился провалиться именно туда, в ствол этой самой шахты, — безрассудно и бесповоротно.

Есть все-таки и у бессонницы свои плюсы, думал президент Фа, торопливо одеваясь: если у тебя звонит телефон в половине третьего утра, — ты уже бодрствуешь.

Ган быстро изложил ему новости, пока они шли к секретному конференц-залу в подземелье Чжуннаньхая. Два китайских фрегата находились в сорока километрах от американского судна и быстро приближались к нему. Американский корабль, названный в честь воинственного бывшего министра обороны США, продолжал идти прежним курсом и не совершал никаких маневров, как будто все было нормально.

Но все не было нормально. Американцы переформулировали приказы боевой группе ракетоносцев. С палубы «Джорджа Г. У. Буша» взлетали истребители-перехватчики и самолеты-наблюдатели. Центральное авиационное командование КНР тоже поднимало в воздух свои самолеты. В небе над Восточно-Китайским морем наблюдалось опасное оживление.

— Буш… Рамсфельд, — бормотал Фа, пока они шагали по коридорам. — Буш. Мы шесть раз вместе с ним ели. Четыре ужина и два обеда. Нет, три обеда. Значит, семь раз. Мягкий человек. Очень приятный. Вежливый. С Рамсфельдом я встречался только однажды — и этого мне вполне хватило. Он совсем не похож на Буша. В колледже он занимался борьбой, выступал за университетскую команду. Всегда важно помнить такие подробности, Ган.

Они шли по коридорам, и там была заметна необычная для этого часа активность. От внимания Фа не укрылось, что сопровождавших его телохранителей было вдвое больше, чем обычно, а потом вспомнил, что так всегда бывает, когда в стране объявляется «чрезвычайное положение».

Чрезвычайное положение, размышлял Фа, мысленно хмурясь. Да и кто, интересно, решил, что у нас оно должно быть, это самое чрезвычайное положение? В придачу к тому, что мы и без того уже имели?

— Формально, — сказал Ган, как бы читая мысли Фа, — приказ исходил от адмирала Пана в Фучжоу. Но, — тут он слегка насмешливо фыркнул, — думаю, мы-то знаем, от кого он исходил в действительности.

— Пан? Да он даже помочиться не посмеет без разрешения Ханя. Я и не собираюсь разговаривать с адмиралом Паном в Фучжоу. А вот с генералом Ханем очень хотел бы поговорить.

— Генерала Ханя сейчас нет в Пекине, товарищ.

— Нет в Пекине?

— Мне доложили, что он отбыл сегодня вечером в Усун.

— Это никуда не годится, Ган. Никуда не годится.

— Мне сказали, что министр обороны счел необходимым лично наблюдать за тем, как разворачивается операция, находясь в командовании военно-морского флота в Шанхае.

— Лично, — проворчал Фа. — Конечно же, если затеваешь войну, то хочется лично насладиться ее зрелищем.

— Ну что ж, хотя бы один плюс в этом есть: нам с ним не придется сейчас быть в одной комнате.

Фа распахнул двери конференц-зала так энергично, что четверо собравшихся там членов Постоянного комитета подпрыгнули на стульях, а еще один пролил кофе. Потом они встали, приветствуя президента.

— Где министр Ло? — спросил Фа.

— Его здесь нет, товарищ президент.

— Я и сам вижу, что его здесь нет. Я спрашиваю: где он?

— В Лхасе, товарищ президент. Отслеживает ситуацию.

Фа подумал: Значит, здесь нет ни министра обороны, ни министра государственной безопасности. А количество приставленных ко мне охранников возросло вдвое. Если бы я читал об этом в романе — в одной из этих вульгарных книжонок, которые называют «триллерами», — то сейчас последовала бы сцена, где президент понимает, что против него зреет заговор.

— Что ж, — сказал Фа, — будем надеяться, что высота Лхасы никак не скажется на его здоровье.

Начальник штаба Армии Народного Освобождения, генерал Мэнь, начал знакомить президента со сводками новостей. Но Фа оборвал его почти сразу:

— Благодарю, но единственный генерал, которого я сейчас желаю услышать, — это генерал Хань. Соедините меня с ним по телефону.

— Простите, товарищ президент, но генерал Хань сейчас занят важной работой — он наблюдает…

— Довольно! Соедините меня с ним. Немедленно.

Генерал Мэнь, почувствовав, что от проворного выполнения этого приказа зависит его будущее, выскочил из комнаты как ошпаренный.

Члены Постоянного комитета стали переглядываться между собой. Прохладная Прозрачность сегодня утром в небывалом ударе.

Фа, наблюдая за ними, думал: Ага, мерзавцы, так кто из вас в это замешан, а? И улыбнулся:

— Доброе утро, товарищи.

— Доброе утро, товарищ президент, — ответили они хором, как студенты.

Возвратился генерал Мэнь.

— Я дозвонился до генерала Ханя, товарищ президент. Хотите переговорить с ним приватно?

— Приватно? Мы же все здесь коммунисты. Разве вы не знаете — мы против этого? Мы будем говорить по громкой связи.

— Говорит генерал Хань, — произнес голос.

— А это говорит президент и генеральный секретарь Фа Мэнъяо. Что происходит?

— Американское шпионское судно мешает проведению важных маневров, в которых участвует три наши атомные подводные лодки.

— А что в этом необычного? Именно этим всегда и занимаются военные корабли — если только они уже не воюют по-настоящему.

— Нет, товарищ президент. Боюсь, что на этот раз они зашли чересчур далеко. Они применили такие подрывные электронные контрмеры, которые повредили наше оборудование. Мы должны ответить на это.

— Ответить? А какие приказы отданы нашим кораблям? Что там говорится? Слово в слово, пожалуйста.

— Сдерживать и изматывать.

— Как вы всегда любите подчеркивать, генерал, я — не военный. Объясните мне точный смысл этих терминов: «сдерживать и изматывать»? «Изматывать»? Что это означает: вы собираетесь стрелять по американцам? Таранить их? Брать на абордаж? Топить?

— Изматывать значит изматывать, товарищ. Наша цель — заставить их прекратить наблюдение за нами. Как вы сами говорите, вот как все происходит — игра в кошки-мышки. Сказать по правде, товарищ, ваше волнение удивляет меня. Но, как вы сами говорите, вы человек не военный.

— Да, я не военный. А потому подскажите мне, пожалуйста, какие слова я должен употребить, чтобы отменить приказ, отданный министром обороны? Потому что именно такой приказ я собираюсь вам дать. Немедленно.

Наступило долгое молчание.

— Итак, генерал?

— Я здесь, товарищ, на своем посту.

— Отставить, генерал! Отменяйте приказ. Мы поняли друг друга?

— Мы прекрасно друг друга поняли.

— В таком случае, желаю вам спокойной ночи.

Генерал Хань, однако, не ответил тем же президенту.

Это были адские выходные. Сейчас — воскресный полдень, а Роджерс Фэнкок с самого утра пятницы спал всего пять часов. Он отклонил предложение Блетчина принести в его кабинет раскладушку. Спать на раскладушке — это как-то недостойно. Именно о подробностях такого рода любят давать утечку безмозглые тупицы из отдела прессы при Белом доме, чтобы показать, насколько «серьезна» ситуация. А это вызывает целый поток статеек, в которых с придыханием сообщается об «атмосфере кризиса, царящей в Белом доме». Такого не случалось со времен Кубинского ракетного кризиса… Нет-нет, такой путь — в корне неправильный.

Так что, отказавшись от раскладушки, он урывками дремал на диване. Дороти присылала ему сэндвичи — с огурцом, перцем, беконом и арахисовым маслом, — а также термосы с прилично сваренным кофе, чистые рубашки, трусы и носки.

Что, черт возьми, у них на уме там, в Пекине? Вначале Стрекер сообщает, что, по достоверным данным, китайцы замышляют покушение на жизнь Далай-ламы. Потом китайцы ни с того ни с сего приводят в боевой порядок два своих фрегата и демонстрируют явно враждебные намерения в отношении американского корабля. А затем — когда их суда уже показываются на горизонте — с расчехленными орудиями — они внезапно выключают все двигатели и замирают на месте.

Адмирал Доджетт сказал, что китайцы таким образом хотели проверить, отступится ли «Рамсфельд» от своих маневров. Фэнкок только фыркнул при мысли о том, что можно было ожидать от корабля с таким именем «отступления»[53]. Конечно, было мало забавного в том, что над судном кружились десятки американских и китайских истребителей, шипя друг на друга, будто высокотехнологичные гуси. Китайцы все еще кипели возмущением по поводу Хайнаня, хотя винить в той трагедии они должны были прежде всего самих себя. Фэнкок давно уже перестал упоминать об этом инциденте на встречах с китайцами. Какой в этом смысл? Какие они все-таки ненадежные, эти китайцы: всегда готовы всюду усмотреть оскорбление в свой адрес. Фэнкок называл это СПКР: «синдромом постколониального расстройства».

Но что же все-таки было у них на уме, к чему этот фокус с «Рамсфельдом»? Стрекер по телефону передавал ему свежие данные разведки — о политическом противостоянии в Чжуннаньхае между Фа и его генералами. Неужели Фа удалось перебороть своих военных — и отменить атаку на «Рамсфельда»? Если так, тогда понятно, почему корабли-преследователи внезапно остановились.

Стрекер уже давно не звонил, и от этого Фэнкоку было не по себе. Во время последнего разговора Барни сказал, что находится в Сан-Диего. И больше ничего не желал сказать — даже по секретной телефонной линии. Сан-Диего! А тем временем президент продолжал пребывать в дурном настроении и дуться на Фэнкока за отказ выдать имя того Мефистофеля, который предложил усыпить Его Святейшество, будто какого-то престарелого кокер-спаниеля.

Почему, черт возьми, Блетчин так долго возится с…

— Сэр?

— Да, Блетчин, — отозвался Фэнкок, не открывая глаз, лежа на диване.

— Я дозвонился до секретаря Его Святейшества, он ждет на линии.

— А.

Наконец-то.

Фэнкок с трудом поднялся и, шаркая, направился к столу. На нем была расстегнутая рубашка, трусы и гольфы, и все равно в его наружности оставалось нечто грозное.

Он сел за стол. Сделал глубокий вдох, поднял телефонную трубку. Его палец замер над кнопкой.

— Блетчин, как его зовут?

— Джангпом Гадсо Плиндам Рензимвангпо…

Фэнкок быстро записывал.

— Достаточно, Блетчин. — Он зевнул. — Как к нему правильно обращаться?

— Похоже, они предпочитают неформальное обращение, сэр.

Фэнкок, махнув рукой, велел ему удалиться. Затем еще раз вдохнул и нажал на телефонную кнопку.

— Это Роджерс Фэнкок, глава национальной безопасности из Белого дома, из Вашингтона. Я имею честь говорить с преподобным… с достопочтенным Джангпомом Гадсо? А-а, прекрасно. Прекрасно. И вам доброго утра, сэр. От лица Президента Соединенных Штатов — могу ли я передать его самые искренние и почтительные пожелания и Его Святейшеству, и вам? А также его глубочайшее сожаление по поводу известий, касающихся состояния здоровья Его Святейшества. Мы все глубоко… Он — что? А-а. Ну, я очень рад это слышать. Да. Да. Это замечательный взгляд на вещи. Его Святейшество — поистине, одна из самых выдающихся личностей нашего времени. Он вдохновляет всех нас. Гм. Кстати, как там кормят? Больничная еда бывает хуже некуда. Правда? Ну что ж, я рад это слышать. А как настроение Его Святейшества? Ну, хорошо, хорошо. Немножко спокойствия и мне самому бы не повредило. Ну так вот, Джангпом… Разумеется, можно. Только меня зовут Роджерс — «с» на конце. Да, звучит больше как фамилия, правда? Меня еще в школе из-за этого дразнили. Я? Гарвардский. В Кембридже, но это совсем близко от Бостона. Да, Массачусетс. Да, на Банкер-Хилл. Вот как? На Бикон-Хилл? Ну, это буквально через дорогу перейти. Да, у нас в старом Массачусетсе много холмов. Конечно, им далеко до холмов и гор в вашей части света. Ха! Нет, не доводилось. Мне всегда хотелось там побывать, но как-то… Да, я слышал, что там просто сногсшибательно. Гм. Ну, так вот, Джангпом, позвольте объяснить вам причину моего звонка. Могу ли я спросить: состояние Его Святейшества позволяет ему путешествовать? Понимаю. Понимаю. Нет, конечно. Бедный, он прошел через такую мясорубку. Ну, причина моего звонка заключается в том, что мы с президентом полагаем — перемена места, пожалуй, это как раз то, что нужно. Для поднятия духа, так сказать. Я ничего не имею против Кливленда, но ведь тамошние виды никак нельзя назвать панорамными или захватывающими, не так ли? Да, доктора там отличные. Ну, одни из самых лучших. Хотя нет, в Бостоне, конечно, врачи непревзойденные… Ну, так вот что у нас на уме. Есть одно чудесное место в горах… Нет, боюсь, что нет. Уверяю вас, Джангпом, мы прилагаем все старания к тому, чтобы убедить в этом Пекин, но они там просто… да-да, очень упрямые. Ну вот, Джонг… простите… Джансанг… нет-нет, вы произносите его совершенно верно. Да, Роджерс. Ваш английский безупречен. Я просто поражен. Нет, я только за молитвы, но… Я сам? Англиканец. Но давайте вернемся к причине моего звонка: мы бы хотели перевезти Его Святейшество в живописное тихое место в горах. Немного похожее на Тибет. Ну, насколько это здесь возможно. Это в Колорадо. Да, там Скалистые горы. Конечно, не Гималаи, но еще ого-го какие величественные. Гм… Э… Ну, дело в том, что там у нашего правительства имеется нечто вроде базы, очень приятное место. На горе Шайенн. Да, как название индейского племени. Гм, гм. Нет-нет, это не резервация для индейцев. Это база. Она там уже давно. Она называется НОРАД. Это аббревиатура. Честно говоря, я сам никак не могу запомнить, как именно она расшифровывается, но она расположена прямо в горах, и там вокруг потрясающие пейзажи. И там Его Святейшество будет находиться в полнейшей безопасности. Гм. Так что, если вы передадите ему наше предложение, это будет как раз то, что надо. Ну, а я тем временем займусь организацией поездки, чтобы все побыстрее устроить. Да, не хочу, конечно, вас настораживать, но при сложившихся обстоятельствах, думаю, лучше, чем скорее, тем… Значит, вы сейчас… Спит? Гм. Да, конечно. Лечение. Джангпом, я, конечно, не хочу вас подгонять, но нельзя ли как-нибудь ненадолго его разбудить — хотя бы для того, чтобы известить его? Ему совсем необязательно бодрствовать в пути… Понимаю. Понимаю. Хорошо. Да, я буду ждать. И еще, Джингпам, — можно попросить вас, чтобы наш разговор оставался между нами? Нам не нужен весь этот цирк. Разумеется, его ближний круг может сопровождать его. Берите с собой сколько угодно лам. Там места всем хватит. Да, я непременно передам президенту привет от вас. И ваши молитвы, да. И, наверное, я не ошибусь, если скажу от его лица, что он тоже шлет вам свои молитвы. Президент? Думаю, что методист, но он ходит во все церкви, в синагоги… Что, простите? Подождите, сейчас я запишу. Сейчас, только… да-да, диктуйте. Ом. Ман. Э. Пад. Ме. Хум. Записано! И это означает… драгоценность… да… да… Что ж, по-моему, просто чудесно. Правда… чудесно. Да, я обязательно передам ему эти слова. Ну что ж, хорошо, Джимджонг, было очень приятно с вами побеседовать. До свиданья. Да, и вас тоже благослови Господь.

— Надеюсь, это не повредит нашим рабочим отношениям! — прокричала Энджел из примыкавшей к кабинету ванной комнаты, где она приводила себя в порядок.

Жук сидел на диване грехопадения и пил водку. Голова у него шла кругом.

— О, господи!

— Что еще такое? — трусливо спросил Жук. Прошел всего час. Не могла же она так быстро забеременеть?

— Мои губы!

— А что с ними случилось?

— Да они все изжеваны. Ну ты и животное.

— Прости, — сказал Жук.

— Ладно уж. Я и сама плотоядная. — Из-за двери ванной показалась голова Энджел. — У тебя случайно нет герпеса или еще чего-нибудь такого?

— Нет.

Ее голова опять исчезла.

— Обычно я спрашиваю до. Но ты был так напорист.

Жук от души хлебнул водки.

— Энджел, мы можем поговорить?

— Ох, знаешь, голубчик, я бы предпочла с тобой заниматься не разговорами, а кое-чем другим.

Жук налил себе еще водки. А потом громко сказал:

— Вообще-то я совсем не такой.

— Не какой? — Ее голос звучал так, как будто она мазала губы помадой.

— Я не из тех, кто вот так набрасывается на женщин.

Энджел вышла из ванной, закончив свой туалет.

— Мы что — уже чувствуем себя виноватыми?

— Со мной такое всего один раз было.

— Один раз? Конечно, у меня создалось впечатление, что Минси чуть-чуть фригидна, но… всего один раз — за восемь лет супружества? Это уже тянет на рекорд.

— Ее зовут Минди. И я говорил о неверности.

— О, великое колесо жизни. Похоть, раскаяние, похоть, раскаяние. Выслушай совет эксперта: сосредоточься на похоти. Это куда более приятная часть. И налей мне, будь добр. — Она взяла пульт и включила телевизор.

— Мне казалось, мы собирались поговорить, — сказал Жук.

— Я хотела посмотреть, что там творится в Восточно-Китайском море.

— Энджел, пожалуй, будет лучше, если этот первый раз станет последним.

— Разве тебе не понравилось? Странно — на «Си-эн-эн» ничего… Попробую «Фокс».

— Да нет, это было изумительно. Я…

— Мне тоже понравилось. Такого оргазма я не испытывала со времен первого срока Буша-сорок третьего[54]. Боже, я по нему даже соскучилась.

Она сидела рядом с ним на диване грехопадения, прижавшись к его бедру своим. От нее пахло духами.

— По «Фоксу» тоже ничего. Любопытно.

— Я не хочу ранить твои чувства — но я женат.

— Дорогой, — сказала Энджел. — Поверь мамочке. Все будет хорошо. — Она положила руку ему на ногу и начала ходить по ней пальцами, будто ножками: — Шел по желобу малыш-паучок, но споткнулся и упал в ручеек. Барри обожает, когда я ему так делаю.

— Знаешь, может, не надо?

— И откуда она себе имечко такое взяла — Минди? В «Лорд-энд-Тейлоре»?

— Энджел, прошу тебя, не говори так о моей жене.

— Шучу, дорогой. А у нее нет сестрички по имени Маффи?

— Энджел!

— А как ты думаешь, где сейчас твоя Минди?

— Откуда мне знать?

— Вопросов больше не имею, ваша честь.

— Тренируется. Она же прошла в команду.

— Да, ты говорил. Ну, теперь у меня огромный груз с плеч свалился. А то я уже тревожилась.

— Это просто невежливо.

— Дорогой, да разве я когда-нибудь была вежливой? А как же тот тренер, которого ты все время грязью поливал?

— Сэм? А в чем дело?

— Ну, ты, наверное, знаком со статистикой.

— С какой еще статистикой?

— Процент внебрачных связей между наездницами и их тренерами. Есть такое масштабное исследование. Кажется, я читала об этом в «Форбсе». Свыше семидесяти процентов.

— Энджел!

— Да можешь сам погуглить. — И она пожала плечами. — Тебе никогда не казалось любопытным, что богатые мужья молоденьких красивых жен нанимают для них тренеров-геев?

— Во-первых, я не так уж богат, а во-вторых, мы с ней ровесники, так что я как-то об этом не задумывался. Да откуда ты обо всем об этом слышала?

— Дорогой, — ответила Энджел, — я ведь все-таки не в монастыре все эти годы жила.

— Да, это уж точно.

— А-а, я, кажется, задела больное место! Новокаин не нужен? Я действительно знаю кое-кого в Вирджинии и в Мэриленде. Там есть целые агентства, которые специализируются на подборе тренеров-геев. Лучшие кадры — конечно же англичане. Неудивительно, да? Так этот твой Сэм — он голубой?

— Я не спрашивал. Не думаю. Скорее нет.

— А он симпатичный?

— Энджел! Не знаю я. Наверное. Он не похож на Человека-Слона[55]. Послушай, только из-за того, что в момент слабости я…

— А-а — так вот, значит, что это было?

— У тебя нет оснований — и права — намекать на то, что Минди с Сэмом…

— Изображают мохнатую зверюшку? — Энджел забрала у Жука стакан и поставила его на стол. — Дорогой, мне абсолютно наплевать, чем там занимаются эти двое на сеновале. Мне просто не хочется, чтобы ты вел себя как чурбан. — Она поигрывала прядью его волос. — А что касается твоего момента слабости, то я как-то не заметила особой… слабости с твоей стороны.

Ее юбка задралась — и показался верхний кружевной край чулок.

— Ну-ну, — улыбнулась Энджел, — что это у нас там такое?

И так начался «Момент Слабости», 2-я серия.

— О Жук! Жук! Жук!

Она вдруг отстранилась от него.

— Дорогой, — сказала она, тяжело дыша. — Ты не против, если мы выберем тебе другое nom d’amour[56]?

Жук, тоже тяжело дыша, спросил:

— А что плохого в моем имени?

— Ничего, дорогой, — ответила она, проводя ногтем по его губам. — У тебя очень славное имя. Но мне нравится… выражать свои чувства, когда я нахожусь в объятьях Эроса. А выкрикивать: «О Жук, о Жук, о Жук!» — это как-то… немножко не то…

— Ну, хорошо, — сказал Жук, которому не терпелось поскорее снова взяться за дело, — называй меня Уолтер.

— Ну, это звучит… немножко по-кронкайтски[57].

Жук откинулся на диван.

— Отлично. Зови меня Ишмаэль. Как угодно.

Энджел села вплотную к нему.

— А знаешь, как бы я хотела тебя называть?

— Понятия не имею.

— Рэндольф.

Жук уставился на нее.

— Почему это тебе хочется называть меня Рэндольфом?

— Ну, мне всегда казалось, что это такое сексуальное имя. — Она уже поигрывала с его мочкой уха. — Но только когда мы будем заниматься любовью. Я не буду тебя называть так при остальных сотрудниках.

— Да уж, наверное, это бы их поставило в тупик.

— Тебе нравится?

— Не знаю, ничего не могу сказать. Но если тебе оно по душе…

— Ну так что, опробуем его разок?

Снова за дело. И вскоре Жук уже слышал:

— М-м-м. О! Да, дорогой. О! О-о-о. Да, Рэндольф, да!

Спустя несколько приятных — хотя и озадачивающих — часов лоббист оборонного ведомства, ранее известный как Жук, сидел на заднем сиденье такси и ехал на другую сторону Потомака, к себе в «военно-промышленный дуплекс».

Энджел оказалась более сложной задачкой, чем он представлял. Рэндольф? Одному только Богу известно, откуда взялась такая кличка. А какие еще сюрпризы его ждут впереди? Может быть, ему предстоит наряжаться генералом Паттоном? И все-таки Жук давно уже не чувствовал такой приятной расслабленности, как сейчас.

Мигало табло с новостями. Двенадцать новых сообщений. Он уже собирался нажать на кнопку «прослушать», но потом передумал. Чего бы ни хотел от него мир — все это может подождать до завтрашнего дня.

Он принял долгий горячий душ и смыл с себя грех. Было очень хорошо.

Он шел на кухню, когда зазвонил телефон. Был второй час ночи. Внезапно Жук ощутил болезненный укол совести. Нет, не бери трубку. Он не был уверен, что владеет искусством лжи в достаточной степени. Ему еще нужно упражняться. И хотя это низменное ремесло было ему в новинку, он понимал, что после восьми лет супружеской жизни жена обладает куда лучшим сонаром, чем любая подлодка. Один неверный гудок — дзынннь! — и ты всплывешь кверху брюхом.

Он поглядел на определитель номера. Ого! И взял трубку.

— Рэндольф слушает, — ответил он.

— Тебе нужно срочно вернуться.

Семь раз — и ей все мало? Боже мой, эта женщина просто ненасытна.

— Детка, я еле двигаюсь. Мне нужно поспать.

— Включи телевизор. Через час жду тебя здесь. — И Энджел повесила трубку.

Жук взял пульт и включил телевизор.

Корреспондент новостной передачи о чем-то говорил, но взгляд Жука сразу устремился к надписи внизу экрана:

Лишь в самые трудные времена Роджерс П. Фэнкок употреблял матерные слова — да и то только мысленно.

Такую утонченность манер он унаследовал — вместе с немалой суммой денег — от своего отца, Хэнкока П. Фэнкока. Зато, в качестве компенсации, Фэнкок часто отпускал бранные выражения богохульного характера.

Но сейчас, в понедельник утром, точнее, в два часа ночи, когда адские выходные уже обещали вылиться в адскую неделю, в голове у Фэнкока так и звучали слова самой отборной, многоэтажной грязной ругани.

Где этот… Стрекер, мать его растак-перетак? И почему он не отвечает на звонки по… мобильному?

— Что еще, Блетчин?

— Прошу прощения, сэр, но по секретной линии звонит мистер Стрекер — я помню, что вы пытались до него дозвониться.

— Ну, слава богу, — проворчал Фэнкок.

— Черт возьми, Барни, я уже несколько часов не могу к вам пробиться. Где, во имя всего святого, вы пропадали? Почему вы не…

— Рог, Рог! У меня было дел больше, чем у одноногого каджуна[58] на соревнованиях по пинкам в задницу.

— Только, пожалуйста, не надо сейчас этих милых сравнений. Вы в Кливленде? Ну, скажите же мне, что вы в Кливленде.

Стрекер понизил голос:

— В Сан-Диего. Но об этом — тссс!

— В Сан-Диего? А как же Кливленд?

— Рог, успокойтесь. Не надо нервничать. В Кливленде у меня есть глаза. Они там контролируют ситуацию. Ну, а вы тем временем, я слышал, пытались перевезти его в НОРАД? — Стрекер засмеялся. — И кто же, черт возьми, додумался до такого?

— Лучше не спрашивайте.

— Большой Человек? Ну и ну, воистину, Боже, спаси и сохрани Соединенные Штаты Америки!

— Когда я доложил ему, что у меня есть достоверные данные разведки о том, что китайцы готовят покушение, то он… он просто железно решил, что нужно во что бы то ни стало переправить его на надежно охраняемую федеральную базу. А поскольку выглядело бы явно не комильфо, если бы его поместили в какую-нибудь супертюрьму или в Гуантанамо… — Фэнкок вздохнул. — Я передал ему это предложение через секретаря, Джингджама. Но Его Святейшество спал. Там решили дождаться его пробуждения. Насколько я понимаю, он так и не проснулся. Ну что ж, во всяком случае, старина отошел во сне, упокой Господь его душу. Барн, пожалуйста, скажите мне, что он скончался от естественных причин.

— Ну, — сказал Стрекер каким-то, как показалось Фэнкоку, неподобающе легкомысленным тоном, — ведь это станет известно, когда мы узнаем о результатах вскрытия, верно?

— Барн. Я не спал с прошлой недели. Я уже стар. У меня просто нет сил, чтобы вытягивать из вас все это клещами. По телевизору сказали, что он скончался тихо и мирно. Это правда?

— Ну, у него ведь был рак, верно? Весь мозг в опухолях. Можно не сомневаться, что это заболевание может повлечь за собой летальный исход.

— Барн, почему вы говорите так уклончиво?

— А вы помните, как когда-то вели семинар по «Стратегиям отступления»?

— Да какое это имеет отношение к тому, о чем я вас сейчас спрашиваю?

— Да ведь это и есть стратегия отступления, Оби-Ван. Помните ту главу из своей книги — вы назвали ее «Тактическая неопределенность»? Как использовать хаос и смятение для маскировки? Вы нашли для этого очень милый термин — «Военная машина тумана». Ну так вот, мы собираемся напустить немножко тумана в Кливленде, штат Огайо.

— Барн, дело приобретает опасный оборот. Час назад звонил адмирал Доджетт. В Тибете мобилизуют наземные силы. А Тайваньский пролив стал похож на Бродвей в субботний вечер.

— Ну, тем больше причин напустить туману. Помните афоризм Рамсфельда: «Если не можешь разрешить проблему — раздуй ее как следует»?

— Да, помню. Но мы же играем не по этому сценарию.

— Ну, так получу ли я наконец папское благословение?

Фэнкок прислушался к тиканью напольных часов в своем кабинете.

— Рог? Вы меня слышите? Я понимаю, вы устали, но не засыпайте прямо у телефона. Я жду четкого распоряжения.

— Большой Человек очень нервничает из-за всей этой ситуации, Барн.

— Еще бы ему не нервничать, — сказал Стрекер. — Или вы думаете, что он свернулся в позе эмбриона под своим столом в Овальном кабинете и сосет большой палец?

— Нет, до этого дело не дошло, но он делает ряд ограничений.

— Ограничений! — фыркнул Стрекер. — У вас там в кабинете есть сочинения Шекспира?

— Конечно. А что?

— Тогда ступайте и почитайте ему сказочку на ночь — монолог из «Генриха Пятого», «Друзья, вперед! Еще одна попытка! Пробьемся сквозь пролом»[59]. Это вернет ему твердость духа.

— Хорошо, Барн. Можете действовать.

— Мы справимся с заданием, Рог. Вы всегда очень сурово ставили отметки. До сих пор не могу поверить, что когда-то вы оценили мою диссертацию на «хорошо».

— Ну, сейчас-то я надеюсь только на «отлично», Барн.

— Не только вы — мы оба, профессор. У нас нет права на провал, — тут Стрекер рассмеялся, — хотя провал всегда возможен. Только не стоит об этом думать.

— Вы очень меня утешили.

Вошел президент Фа. Члены Постоянного комитета Политбюро не встали и даже не кивнули в знак приветствия. В помещении стоял холодок — и вовсе не от кондиционеров. Но сегодня утром Фа и не ожидал никакого проявления учтивости. Неусыпный Ган успел передать ему все последние новости и слухи. Фа уже начал поддразнивать его: «Вы сделались моим éminence jaune[60]».

А дела обстояли вот как: по возвращении из Лхасы министр Ло отправился с докладом о положении в Тибетском автономном районе прямиком в Говуй-юань, в Государственный совет, а не в Постоянный комитет. Строго говоря, это нельзя было назвать нарушением субординации, однако в таком жесте улавливалась дерзость.

Еще Гану удалось узнать, что Ло занялся упреждающей «обработкой» членов Государственного совета, убеждая их, что нельзя допустить, чтобы тело Лотоса было доставлено на родину предков для погребения в ступе. Более того, Ло сообщил совету, будто агенты МГБ, внедренные в ближний круг Тибетца, «отдают распоряжения своим людям там, в Тибете, готовиться к традиционной священной войне».

Гану и Фа такая фразеология («священная война») показалась очень красноречивой — и почти забавной. Оба были хорошо знакомы с терминологией, принятой в тибетском буддизме; и оба не смогли припомнить ничего, сколько-нибудь близко похожего на понятие «священной войны». Это было понятие, свойственное совсем другой религии. Министр Ло, проявляя пыл, похоже, увлекся копированием и заимствованием.

А что же второй смутьян, генерал Хань? Сразу же после пережитого унижения, когда ему пришлось остановить спровоцированный им самим морской инцидент, он созвал срочное пленарное заседание Центрального военного комитета. Хань сказал генералам и адмиралам, что у него есть «серьезные претензии» к тому, как президент Фа отнесся к данному инциденту. Более того, он заявил, что не уверен, «действительно ли руководство способно справиться со стоящими перед нами великими задачами». Открыто высказав сомнение в способности президента управлять страной, он затем — даже не проконсультировавшись с Чжуннаньхаем — поднял состояние готовности всех армейских подразделений в военном округе Ченду (Тибет) с Уровня 3 до Уровня 2. Конечно, формально он имел право на такой шаг во время «чрезвычайного положения», но следовало бы по меньшей мере из вежливости известить об этом Президента КНР и генерального секретаря Коммунистической партии Китая.

— Ну, в Тибете он хотя бы не сможет использовать корабли, — заметил Ган.

— От него всего можно ожидать, — ответил Фа.

Фа выглядел неважно. К нему снова вернулся тот сон; и опять его кровать сделалась дверью, которая ведет в подземелье ужасов. Он еще больше похудел. Ган не мог заставить себя пересказать Фа жестокую шутку, ходившую в секретариате Центрального комитета: «Может быть, у президента Фа тоже феохромоцитома?» Ган внутренне кипел. Очень забавно. И в каком же министерстве, интересно, эта умная шуточка родилась? Попробую угадать. В МГБ имелся особый отдел, чья работа заключалась в генерировании подобных острот; но, как правило, мишенью насмешек становился кто угодно, только не президент страны.

Ган и мадам Фа, — чтобы президент не превратился в скелет, — всячески пичкали его калорийной едой по-американски, вроде «молочных коктейлей», «хот-догов», «биг-маков» и прочей суррогатной дряни. Ган втихомолку посылал кого-нибудь в «Макдональдс», «Бургер-кинг», «Кентакки-фрайд-чикен» или еще какой-нибудь фастфудовский храм американского сердечно-сосудистого культа. Оттуда приносили подмокшие, пропитанные жиром пакетики с отвратительной, вредной для здоровья едой; да, пожалуй, все было отвратительно, но Ган, поедая это, признавался: очень даже вкусно. Он стал участвовать в сеансах насильственного кормления президента и довольно быстро набрал около пяти килограммов. Костюмы уже еле налезали на него.

— Поглядите на нас, товарищ, — обратился Ган к Фа, когда они как-то вечером проходили мимо зеркала в Доме народных собраний, направляясь на банкет в честь делегации Ирана. Цель этого визита — покупка ракет, которые станут угрожать американским кораблям в Персидском заливе.

Фа и Ган, прищурившись, быстро оглядели свои отражения в зеркале: один тощий, другой — раздувшийся, как воздушный шарик, и поспешили дальше по коридору, на банкет — подогревать и без того теплые отношения Пекина с Тегераном. Руководители Китая, если судить по их виду: Ган, пристрастившийся к американским углеводам, и Фа, курящий одну сигарету за другой и принимающий снотворные, — отнюдь не пребывали в добром здравии.

— Доброе утро, товарищи, — поздоровался Фа.

Ответ последовал хмурый и едва слышный. Да, это утро не сулило улыбок.

Государственное агентство новостей Синьхуа уже выпустило бюллетень, состоявший из двух абзацев, где упоминалось о кончине «самопровозглашенного воплощения Будды Даньцзин-Джямцо в Огайо, США». Далее там говорилось о праве Китая на «контроль над воплощениями живого Будды» (что значило в переводе: мы сами выберем следующего Далай-ламу, большое спасибо). Ну, и на тот случай, если у кого-то и оставались сомнения, будут ли останки перевезены в Лхасу для погребения в ступе, сообщалось: «Недавнее заявление санитарного подкомитета центрального правления ТАР, сделанное в связи с вопросом о возможности репатриации, остается в силе». (Перевод: даже не мечтайте.)

Синьхуа выпустило этот бюллетень по распоряжению заместителя министра пропаганды и идеологии. Чжуннаньхай даже не попросили одобрить текст. Вот это уже выходило за рамки случайного разгильдяйства. Фа злился, но вспоминал предостережение адмирала Чжана: выбирай для битвы собственное поле брани, а не вражеское.

— Сегодня утром я разговаривал с Президентом США, — начал Фа.

Это известие застало членов комитета врасплох. Они уставились на Фа, а потом глаза у всех забегали, будто бильярдные шары по столу. Фа отслеживал их взгляды, и нетрудно было догадаться, кто с кем состоял в сговоре.

— А кто был инициатором звонка? — спросил Ло. И добавил с усмешкой: — Если, конечно, можно полюбопытствовать.

— Вы уже полюбопытствовали. А раз так, то отвечу: это он попросил соединить меня с ним. Но, — тут Фа усмехнулся, — думаю, нет необходимости рассказывать вам, Ло, по какому поводу он мне звонил. Не сомневаюсь, вы прослушивали наш разговор.

Ган, услышав в наушники эти слова, весь напрягся. Ох, товарищ, пожалуйста, будьте осторожны.

В комнате наступила тишина. А потом Фа проговорил добродушным тоном:

— Но вы были бы плохим министром госбезопасности, если бы не прослушивали нас, верно?

Нервный смех. Ло усмехнулся.

— Ну, товарищи, — продолжал Фа, — наверное, вы не удивитесь, если услышите, что звонил он вовсе не из-за разногласий по поводу экспорта нашей стали. Нет. Он… — Тут Фа неожиданно умолк. Ган дал ему сногонную таблетку — уже после его разговора с Президентом США. — …звонил по поводу погребения останков Лотоса. Кстати говоря, из утренних заявлений Синьхуа я узнал, что этот вопрос, оказывается, уже разрешен. Что ж, мне нравится следить за новостями. Да, да. Хочется же знать, что происходит. Особенно если управляешь страной — теоретически.

Все дружно стали отводить взгляды в сторону.

Тут поспешил вмешаться Ло:

— Надеюсь, товарищ, вы сказали Президенту США о том, что это не его дело, а наше. Совершенно не его дело.

Ган подумал: Что-то товарищ министр Ло сегодня очень оживлен. Может быть, он тоже принял сногонную таблетку?

— Таких слов я не произносил, — ответил Фа. — Ведь президент и генеральный секретарь не может позволить себе роскошь грубить. Но раз уж вы затронули эту тему, то мне кажется, и в самом деле это было бы очень освежающе — поглядеть кому-нибудь прямо в глаза — вот как я сейчас гляжу на вас — и сказать: «Да ты же просто мерзавец, а?»

Зал замер. Ган затаил дыхание.

— Представляете, каково это — взять и сказать такое! — Фа рассмеялся. — Какое облегчение, наверное, это принесет! Вы не согласны, товарищ?

Ло, застигнутый врасплох, устремил на него холодный взгляд, стиснув челюсти. Потом справился с собой и рассмеялся — пожалуй, даже чересчур весело.

— Согласен, товарищ. Да, я понимаю, что вы хотите сказать. В самом деле, было бы очень приятно — сказать Президенту США, какой же он мерзавец.

Громкий смех.

— Возможно, — сказал Фа, — после того, как мое пребывание на должности слуги народа и партии завершится и я выйду на пенсию, тогда и начну говорить всем и каждому то, что в действительности о них думаю. Да, о таком только мечтать можно. Правда, есть риск превратиться в одного из тех слабоумных, которые неспособны контролировать себя и говорят всем подряд: «Ты похож на курицу!» или «Эй! Не хочешь облизать мне яйца?»

Неловкий смех.

— Однако, — продолжал Фа, — пока я занимаю свои ответственные должности, я обязан и вести себя подобающе. А теперь скажу вам откровенно: американский президент выражал глубокую обеспокоенность. Он держался тактично и почтительно. Наш разговор прошел в дружеском тоне. Он не выдвигал никаких требований или просьб, касавшихся Тибетца. Но он сказал, что эта проблема вызывает тревогу. Он сказал: «Эта история может зажить собственной жизнью». Именно так он выразился.

— Ну вот, товарищи, — неприязненно проговорил генерал Хань, — так называемый «самый могущественный человек на земле» уже дрожит, как девчонка.

Нервный смех.

— Он сказал мне, что приложит все возможные усилия к тому, чтобы не принимать чью-то сторону в споре по данному вопросу.

— «Все возможные усилия»? — рассмеялся Ло. — Ну что ж, товарищи, в таком случае нам не о чем беспокоиться, правда? Самый могущественный человек на земле приложит «все возможные усилия»! Разве он может потерпеть неудачу?

Смех.

— Он указал на то, — продолжил Фа, когда фырканье и смешки утихли, — что его власть, в отличие от нашей, является ограниченной. Он ожидает, что в американском Конгрессе поднимется большой шум. А вы знаете, что там у них — настоящее осиное гнездо. Ну что ж, — сказал он, вынимая из кожаной папки листок бумаги, — давайте я прочту вам заявление, которое он собирается сделать сегодня в Белом доме.

Фа оторвал взгляд от бумаги и сказал с лукавой усмешкой:

— Пожалуй, я избавлю вас от самого начала — там всякие церемонии с осыпанием цветочными лепестками. Там говорится, каким славным парнем был покойный. Не думаю, что вам будет приятно все это выслушивать. Вот самая суть: «Соединенные Штаты выражают надежду, что заинтересованные стороны разрешат эту проблему в атмосфере спокойствия и взаимного уважения, достойной Его покойного Святейшества Далай-ламы».

— К черту всю эту хрень, — сказал генерал Хань.

— Ну, — сказал Фа, откидываясь на спинку стула, — вот вам и атмосфера взаимного уважения.

Хань вскипел.

— Эти американцы! Они же сами и заварили всю эту кашу из дерьма. Начали распускать подлые лживые слухи о том, будто мы пытались отравить этого старого пса. Ну, а теперь напяливают на себя эту благочестивую маску, напоминающую старуху в храме, которая зажигает свечки и причитает: «Ай-ай-ай, давайте мы все будем уважать друг друга. Как он всех уважал». А я говорю — хрен ему, американскому президенту. И всем им — хрен!

Ган расслышал одобрительный гул и легкое постукивание ладоней по столу. Как бы он ни боялся за президента, он невольно отметил, как забавно генерал Хань изобразил скрипучий голос старухи в храме. Неужели он заранее отрепетировал это? Надо разместить это на YouTube!

Когда шум утих, Фа спокойно проговорил:

— Хрен — всем американцам? — Пауза. — Каждому — по одному? На раздачу уйдет время. Ведь их же больше трехсот миллионов.

— Изволите смеяться надо мной, товарищ? — парировал Хань. Он улыбался. — Так, что ли? А можете ли вы позволить себе это?

В комнате наступила гробовая тишина.

Ага, подумал Ган, теперь он играет в открытую: ты, мол, слабак, и мы тебе не доверяем.

Ло положил руку на плечо Ханя.

— Ну что вы, товарищ генерал. Наш товарищ президент Фа просто попытался сострить. Конечно, подобные попытки даются ему нелегко. Но давайте хотя бы воздадим ему должное: он очень старается.

Смех.

— Благодарю за комплимент, — сказал Фа. — Вы правы, как всегда. Остроумие — это высший пилотаж, нечто мне недоступное. Но вернемся к мысли генерала, которая меня очень заинтересовала: значит, вы говорите, будто теперь нам достоверно известно, что обвинения в покушении были просто пропагандистской операцией американцев? Так?

— Да… Так, товарищ президент, — ответил Ло. — Теперь это подтвердилось. За этим стояло ЦРУ.

Ган уловил какую-то неуверенность в его голосе. Фа тоже ее уловил.

— Ну что ж, товарищ, — серьезным тоном сказал Фа, — если дело обстоит именно так, то наш славный генерал Хань прав. Мы должны с презрением взирать на всю их вкрадчивую ложь. Да. Но в дипломатии, как всем нам известно, самое мудрое — убедить врага в том, будто ему удалось нас обмануть. Я уверен, что у Сунь-цзы и об этом что-нибудь да написано, — хихикнул Фа. — Значит, товарищи, мы вовсе не обмануты. Но давайте же все честно признаем, что эта история сулит кучу неприятностей. В ближайшее время нам придется выслушать множество разных грубых слов в адрес нашего любимого Китая. Да, очень грубых слов. Думаю, у них очень скоро кончится солома — она уйдет на изготовление чучел, изображающих меня. Но — как говорит наш генерал и министр обороны, — «Хрен им всем!».

Ган услышал общий хохот, понял, что в зале наступила разрядка, и перевел дух.

Жук и Минди пятничным вечером были в «Разоре», на кухне, где выполняли обычную тихую церемонию — резали овощи к ужину.

— О боже, — оторвавшись от доски с нарезанной морковкой, спохватился Жук, — я ведь так и не спросил тебя, как прошла та съемка для EQ!

— Да, не спросил.

— Прости, детка. Очень невежливо с моей стороны. Конечно, на меня столько навалилось… но ведь это не оправдание.

Минди поглядела на него.

— Ну? Так как все прошло?

— Их разочаровало твое отсутствие, — сказала Минди, не поднимая глаз от лука-шалот.

— Ну, прости меня, детка. Что я еще могу сказать?

— Ладно, ничего страшного. Пустяки. (Перевод: вовсе не пустяки.)

— Детка, ведь ты — звезда этого шоу. Ну, а я просто… Ладно, признаю, я повел себя как козел. Иначе и не скажешь. — Пауза. — Ну, а в остальном все прошло удачно?

— Пожалуй.

— У тебя голос какой-то огорченный.

— Да нет.

— Я с нетерпением жду, когда же выйдет эта статья. Наверное, все отлично получилось. А в чем ты фотографировалась?

— Я переодевалась раз семь или восемь. Они прислали двух стилистов.

— Двух? Ну и ну. — Жук никак не мог придумать, что бы еще такого ободряющего сказать. Он нагнулся к жене и по-супружески поцеловал ее в щеку. — Наверняка ты выглядела там на миллион евро. А когда выйдет номер?

Минди продолжала рубить лук.

— Знаешь, Уолтер, журнал называется EQ — Equestrian Quarterly, так что можно предположить, что в следующем квартале.

— Детка! У тебя голос совершенно убитый. Что такое случилось?

Минди отложила нож.

— Да вся эта суета вокруг Далай-ламы и того, где его хоронить. Я понимаю, ты сидел в каком-то бункере, но, может, ты хоть что-то об этом слышал?

— Да, я… Значит, он все-таки… умер, да? Бедный старик. Ну да, видимо, умер, раз речь идет о том, где его хоронить.

— Да, Уолтер, он умер. И тибетцы теперь беснуются из-за того, что Китай не разрешает похоронить его в Лхасе.

— Ну, мне кажется, это все как-то уладится. И что — тебя именно это все так расстроило?

— Кубок Тан, Уолтер.

— Ну, и?..

— До него остается шесть недель.

— Ого! Ты рада?

— Была рада.

— Почему «была»?

— Да потому, Уолтер, что эта дурацкая история с ламой может испортить мне всю радость. Репортер из EQ сказал, что США, скорее всего, не станут посылать туда свою команду, если положение не исправится. Ты представляешь?

Жук попытался было выдавить из себя какие-то слова сочувствия и возмущения, но они соскочили у него с языка, как сдутый футбольный мяч.

— Ну? — спросила Минди. — Представляешь?

— Да, нелепо, — наконец сказал Жук.

— Ох, Уолтер, — сказала Минди, закусив губу, — я ведь так старалась — изо всех сил!

— Знаю, дорогая. — Жук обнял ее. У него было такое ощущение, что все это ему снится. — Но я уверен: все уладится. Так ведь всегда бывает.

Минди опять принялась рубить овощи.

— Ты смотрел телевизор? Перед китайским посольством в Вашингтоне собрались толпы.

— Гм… Правда? Нет, не смотрел, я был в бункере. Толпы, значит? Ну и ну. Пожалуй, надо будет избегать Коннектикут-авеню и Калорамы.

— Да еще этот актеришка, Брэнфорд Дейн. Избави меня бог от этих голливудских буддистов!

— А он… что — он играет в новом фильме или еще где-то?

— Да теперь телевизор невозможно включить, чтобы не наткнуться на него. Да кто он такой, чтобы выдвигать требования китайскому правительству? Мне даже фильмы, где он играет, не нравятся. Ему лишь бы имя свое рекламировать. Эти актеришки! Какие они все ничтожества!

— Да, — кивнул Жук, — трудно представить себе, чтобы этим занимались Кларк Гейбл или Гари Купер. А как дела у Гарри?

— У Гарри? — переспросила Минди. И перестала рубить лук. — Хорошо. А что?

— Я тут думал. Пожалуй, я был несправедлив к нему. И наговорил много лишнего. Ну, про его финансовую помощь тебе.

Минди как-то странно на него посмотрела.

— Даже не знаю, что тебе на это сказать, Уолтер. Ты не просто наговорил «много лишнего». Ты был ужасно груб. Просто невероятно груб.

Жук подумал: Такова расплата за грехи — приходится извиняться перед обманутой женой за то, что тебе не по вкусу ее богатый приятель-придурок, с которым она, может быть, даже спит. Что ж, дружок, ты сам эту постельную кашу заварил, вот теперь и расхлебывай — вместе с простынями, матрасом и подушками.

— Да, — сказал Жук. — Теперь я понимаю. Извини меня.

— А эта сцена в клубе! — сказала Минди. — Когда ты напился в стельку и начал трепать языком про тот жуткий фильм. Мне еще никогда в жизни не бывало так стыдно!

— Да уж, — сказал Жук. — Мне тоже неприятно об этом вспоминать. Как ты думаешь, может, послать Гарри и-мейл с извинениями?

Минди отложила нож и пристально поглядела на Жука.

— Уолтер, почему ты такой… Что это с тобой вдруг случилось?

Дзынннь!

— Уолтер?

— Что, Мин?

— Ты что — посещал «Анонимных алкоголиков»?

Жук расплылся в глупой улыбке. Закусил нижнюю губу. Кивнул.

— Похоже, от тебя ничего не утаишь, да, дорогая? Да, посещал.

— О, Уолтер! Спасибо.

— Оказалось, это рядом с моим офисом на Кей-стрит, буквально за углом. И я могу заскочить туда в любое время.

— Уолтер, ты даже не знаешь, как я рада.

Жук пожал плечами.

— Нет. Ты дослушай. Я горжусь тобой.

— Ну, дорогая, ведь именно ты мне это предложила. Так что тебе следует гордиться собой.

— Уолтер! — произнесла она вдруг совершенно другим тоном.

— Да, дорогая?

— Но если ты ходишь на собрания «Анонимных алкоголиков» — то почему же ты пьешь «старомодный»?

Аааа-оооо-га! Аааа-ооо-га! Попался! Попался!

— А, вот это?

— Да, Уолтер. Вот это.

— Ну, мне там сказали, что чуть-чуть — не страшно. Один, два бокала. На выходные. Но не садиться за руль. И ни слова — о фильме «Эквус». Ха!

— Тебе это сказали там — в «Анонимных алкоголиках»?

— Угу.

— Что пить по выходным — это нормально?

— Главное — умеренно. И не управлять сложными механизмами.

— Я никогда не слышала, чтобы «Анонимные алкоголики» проповедовали что-то подобное.

— Ну, — сказал Жук, — наверное, я читал между строк, так сказать. Хочешь, я займусь курицей?

— Уолтер, не увиливай. Ты ходишь к «Анонимным алкоголикам» — и пьешь бурбон. У меня это просто в голове не укладывается. Мой мозг не в силах это переварить.

— К слову сказать, а где кухонный комбайн?

— Уолтер!

— Ну, детка, может быть, уже хватит? Я ведь не какой-нибудь беспробудный горький пьяница.

— В тот вечер в клубе ты именно таким и был.

— Ладно, я же говорю не про тот самый вечер. Вот что я еще узнал в «Анонимных алкоголиках» — оказывается, таких, как я, там называют высокопроизводительными алкоголиками. А я — еще и высокооплачиваемый. — Жук усмехнулся. — Я намекаю на этот проект, над которым сейчас работаю. Думаю, в этом году у нас будет очень славное Рождество. Может, поедем куда-нибудь в этом году? В Сент-Бартс? На Виргинские острова? Куда-нибудь в такое место, где ты бы могла носить такие совсем малюсенькие трусики?

— Ну, Уолтер, я даже и не знаю, что с тобой творится. Иногда мне кажется, что знаю, а потом ты вдруг делаешь что-нибудь такое, что я… опять ничего не понимаю.

Жук задумался: может быть, это тоже повод в очередной раз попросить прощения? Почему бы нет?

— Да, со мной это бывает, — мужественно проговорил он. — Да. Теперь я постараюсь быть более предсказуемым. Куда ты?

— Наверх.

— А как же ужин?

— У меня пропал аппетит, Уолтер.

Может, ему еще и за это попросить прощения?

Нет. Хватит уже подобострастничать. А может, воспользоваться ситуацией и приготовить себе еще один «старомодный»? Да.

Прошел час. Жук сидел в своем кабинете и смотрел видеосюжет, где по всему миру разгневанные толпы сжигали чучела перед разными посольствами Китая. Тут вошла Минди.

— Привет, — сказал Жук.

— Я не хотела на тебя нападать. Извини.

— Ладно, пустяки. Садись.

Она села на подлокотник его кресла. Посмотрела на бокал с коктейлем в руке Жука.

— Это твой первый бокал, Уолтер?

— Мин. Может, прекратим огонь?

Она покачала головой — жестом жены, привыкшей к разочарованиям.

— Может, хотя бы посмотрим что-нибудь другое, а не это?

— Конечно.

Жук начал переключать каналы. Вскоре на экране показалось лицо Энджел — только этого еще не хватало! Жук быстро нажал на кнопку прокрутки, но Минди сказала:

— Нет, верни ее.

— Я думал, она тебе не нравится.

— Терпеть ее не могу. Но она по-своему забавная, хоть и жуткая баба.

Жук вернулся на канал с Энджел. Пульт вдруг показался ему ручной гранатой — с выдернутой чекой.

— На самом деле, Крис, — говорила Энджел, — существует множество мер, на которые может пойти правительство США, чтобы надавить на Пекин для решения этого вопроса.

— Например, какие?

— Визы для студентов. Это та зона, где мы можем оказать большое давление на Пекин. Вы же знаете, китайцы — ужасные снобы в том, что касается американского образования. Буквально на днях председатель китайского Банка развития объявил — во всеуслышание, — что отныне будут брать в стажеры только тех китайцев, у кого имеются дипломы Гарварда или МТИ. — Энджел презрительно фыркнула. — Вот вам и коммунизм по-китайски. — Она рассмеялась. — Слышите этот звук? Это председатель Мао ворочается в могиле. В какой еще области мы можем надавить на них? В спорте.

Минди с чувством проговорила:

— Как же я ее ненавижу!

— Видел тебя в пятницу в «Бомбовом ударе», — сказал Жук.

— М-м.

Была ночь понедельника. Они лежали свернувшись в постели. Энджел впервые осталась ночевать в «военно-промышленном дуплексе». А ее сын Барри впервые ночевал в лагере — где, по предположению Жука, наставники читали детям на сон грядущий что-нибудь из сочинений Айн Рэнд[61].

Дело шло к полуночи, позади осталось несколько приятных часов, посвященных — как выразился бы покойный президент Никсон — «прелюбодеянию». Спальня многократно оглашалась стонами и возгласами: «О, Рэндольф!» Жука все больше разбирало любопытство: откуда же взялось это странное прозвище? Нужно у нее непременно выпытать. Однако сейчас у него было куда более неотложное дело. Он подождал, пока организм Энджел хорошенько искупается в эндорфинах.

— Эндж, — сказал он, — я тут подумал…

— М-м?

— Ты мне можешь оказать одну услугу?

— М-м. — Энджел смахнула с лица белокурую прядь, чтобы видеть его.

— Ты бы не могла… Ну, как-то сделать так, чтобы США не отменяли спортивных мероприятий?

— Это почему? — После секса ее голос казался немного сонным.

— Да ни почему особенно. Просто — ради меня, а?

Энджел уже привычным жестом провела ногтем по губам Жука.

— Но, дорогой, ты же сам всегда сердишься, когда я выступаю за ядерную войну. А тут речь о какой-то ерунде — ну, отменят несколько футбольных матчей, и что?

— Ну, не знаю. Просто мне кажется это несправедливым — отыгрываться на атлетах. Они-то в чем виноваты? Они же столько тренировались…

— Война — это ад, дорогой, — промурлыкала Энджел. — А не найдется ли еще шампанского для мамочки?

Жук голышом заковылял на кухню и вернулся с двумя бокалами, полными дорогих французских пузырьков. И снова скользнул под одеяло. Некоторое время он сидел молча, буквально парализованный, пытаясь решить стоявшую перед ним тригонометрическую задачу: как обмануть одновременно и жену, и любовницу. Такая высшая — или низшая — математика была ему недоступна.

— Ладно, — сказал он смущенно. — Пришло время для правды.

— Гм, — отозвалась Энджел. — Не уверена, что мне это понравится.

— Помнишь, я рассказывал тебе, что Минди попала в команду США?

— М-м… Да. И о том, как ты ею гордишься.

— Эндж, послушай. Помнишь про Кубок Тан? Это конноспортивное соревнование в Сиане? В Сиане — в Китае?

— Угу.

— Ну так вот, до него остается шесть недель.

— Как летит время!

— И она просто на грани срыва, опасаясь, что все может отмениться. Из-за всего этого.

— Гм. Да, это была бы такая трагедия!

— Эндж.

— Да, дорогой?

— Если вдруг все отменится… и если мое имя вдруг всплывет в связи со всем этим… а уж тем более — в связи с тобой, в придачу…

— И как все это понимать?

— Она — моя жена.

Энджел водила кончиком пальца по груди Жука.

— Как чудесно, — улыбнулась она, — состоять в таком счастливом браке.

— Все, о чем я тебя прошу, — это не разрушать мой брак.

Энджел расхохоталась.

— В чем дело? — спросил Жук.

— «Пожалуйста, не разрушай мой брак». Это я от тебя слышу? В твоей-то постели? После трех часов грандиозного секса?

— Я понимаю, о чем ты. Тогда давай я объясню по-другому…

— Не надо. — Энджел приложила палец к его губам. — И так отлично получилось. Оставь.

Жук лежал и проклинал себя за свой же нравственный силлогизм, поистине нелепый. Его губы уже разжались, чтобы произнести какое-нибудь оправдание, но тут же к ним прижались ее губы. Он испытал облегчение и — еще больше — удовольствие. Значит, он прощен. Вскоре спальня снова оглашалась криками: «Рэндольф!» Нет, сейчас не время спрашивать. Это подождет. И только после часа ночи Эрос отпустил любовников и вверил их Морфею.

Жук проснулся от жажды. Поглядел на часы. 4:33. Какой он точный во всем, наш цифровой век. Уже нельзя сказать: «Было, наверное, около пяти утра».

Жук потянулся к Энджел, но ее половина постели оказалась пуста. Из кухни лился слабый свет. Жук поднялся и поплелся туда.

Она стояла у стола, перед раскрытым ноутбуком, окутанная его сумрачным голубоватым светом. На ней была рубашка Жука, не застегнутая. Ей очень шел такой наряд. Это что — его ноутбук?

— Что ты делаешь? — зевнул он.

— Читаю.

— Поздно. Возвращайся в постель. Рэндольф ждет тебя.

Никакого ответа.

— Что — какие-то новости? — спросил он.

Он подошел ближе и встал позади Энджел. Всмотрелся в экран. Что-то это непохоже на веб-сайт. Он поморгал, протер слипшиеся глаза.

Роджерс П. Фэнкок сердито посмотрел на заголовок. Это еще что?

Генерал Хань был в гневе.

— Американский президент — ваш друг… Он что-нибудь говорил вот об этом? — Он продолжал размахивать статьей в «Таймс». — Говорил? Ну?

Фа решил, что нужно дать ему еще немного побесноваться.

Хань продолжал:

— Нет? Значит, ничего не говорил? О том, как они разрабатывают планы, чтобы уничтожить нас?

Истощив запасы терпения, Фа спокойно сказал:

— Нет, генерал, как ни странно, Президент США не стал делиться со мной секретами новейших военных программ своей страны. Обычно именно с них он начинает беседу со мной.

Хань сверкнул глазами.

— Они провоцируют нас снова и снова — а вы? Что вы делаете? Зеваете! — И он снова ударил ладонью по столу.

— Может быть, вам лучше взять председательский молоток? — сказал Фа. — А то вы так руку себе расшибете.

Хань фыркнул.

— Не надо! Лучше дайте мне настоящий молот — ему-то я найду применение! — Он резко откинулся на спинку стула. — Это просто невыносимо.

— Товарищ генерал, — сказал Фа, — мне кажется, мы уделили достаточно времени вашему возмущению. Давайте двигаться дальше.

Хань уже был готов разразиться новым взрывом гнева, но тут ему на плечо легла сдерживающая рука Ло.

— Может быть, обсудим, — сказал министр Ло, — вчерашний инцидент в нашем посольстве в Копенгагене?

Министр иностранных дел Ву сказал:

— Я уже отправил министру иностранных дел Дании протест, составленный в самых сильных выражениях.

— Да, — сказал Фа, — неприятное происшествие. Я и не знал, что в Дании испытывают такие сильные чувства к Лотосу. Но мы не можем допускать, чтобы хулиганы врывались в наши посольства и забрызгивали краской наших послов. Как себя чувствует посол Синь?

— Не столько пострадал, сколько расстроился. Мы выслали самолет. Он уже летит домой. Ну, и датский посол тоже летит — к себе домой, в Копенгаген.

— Может быть, нам тоже следовало обрызгать его краской — перед тем как посадить на самолет? Передавайте Синю привет от меня. Скажите ему, что он вел себя с большим достоинством.

Министр Ло сказал:

— Ничего страшного с Синем не будет. Искупайте его в скипидаре.

Смех.

Фа продолжал:

— Товарищ министр Ло, надеюсь, в нашей прессе не появилось никаких упоминаний об этих происшествиях?

— Нет, конечно.

— Наша огненная стена в порядке?

— Ну, некоторые утечки есть, но ничего серьезного.

— Вы стоите на страже гордости Китая, Ло. Было бы очень печально, если бы наш народ увидел, чтó творится в мире. И узнал бы, что к нашей стране так непочтительно относятся.

— Мы бдительны, товарищ президент.

— Не сомневаюсь. Ну, хорошо, а теперь, генерал, расскажите нам об этих ваших… учениях.

В комнате потушили свет. Генерал Хань устроил компьютерную презентацию операции, сопровождая ее своими пояснениями. Когда свет снова зажегся, все жмурились, моргали и нервно молчали.

— Ну, товарищ генерал, — сказал Фа, — эти учения поистине… гм, масштабны.

— Малые меры — это для малодушных.

И для малоумных. Фа уточнил:

— Операция «Лунвей»? «Величие Дракона»?

Генерал Хань усмехнулся.

— А что — товарищу президенту не нравится такое название?

— Отчего же, нравится. Оно очень подходит этой демонстрации мощи. Такую операцию уж никак не назовешь «Приемлемость Дракона». Или «Соответствие Дракона». Нет. А могу я спросить — вы собираетесь извещать правительства Непала, Бутана и Индии о том, что мы намерены высадить десятки тысяч десантников-парашютистов вдоль их границ? И оцепить сами границы? Или вы планировали сохранить элемент неожиданности?

— Их предупредят незадолго до учений.

— Хорошо. Мы ведь не хотели бы, чтобы там началась паника, верно? А Сеул? Вы собираетесь предупредить южных корейцев о том, что Желтое море будет заминировано?

— Ну, это ведь будут не настоящие, а учебные мины, — сказал Хань. — Как я и объяснил в своей презентации.

— Да, нам вы это объяснили. А им-то откуда знать, что мины учебные? Но, похоже, это часть игры — так задумано, чтобы они сами могли выяснить, как все обстоит на самом деле. Чтобы проверили свою подготовку.

— Без американцев? — хмыкнул Хань. — Ха! Да эти корейцы даже помочиться не смеют, если их американцы за конец не будут держать!

Смех.

Ган, слушая все это, задумался: может быть, президенту пора тоже отпускать такие приземленные шуточки? Похоже, членам комитета они доставляют большое удовольствие.

— Да, про американцев я тоже собирался спросить, — сказал Фа. — Или, как вы бы сказали: «про моих дорогих друзей американцев». Их-то мы собираемся оповещать о предстоящих учениях? Или для них тоже это должно стать большим сюрпризом?

— Вроде Пёрл-Харбора? — сказал кто-то из министров, и раздался дружный хохот.

— Если товарищ президент помнит мою презентацию, — сказал Хань, — то ключевой элемент стратегической задачи «Лунвея» и заключается в том, чтобы определить, какой именно окажется реакция американцев на данную операцию. Если же мы предупредим их о том, что мы собираемся делать, то никогда не сможем узнать, какова будет их действительная реакция. Если вдуматься, это не так уж сложно для понимания.

— Ну да, конечно. Это ведь принцип Гейзенберга.

Хань молча уставился на Фа.

На помощь ему пришел Ло.

— Именно это генерал и имеет в виду. Принцип Гейзенберга гласит, что наблюдаемое тело ведет себя иначе, если ему известно, что за ним наблюдают.

Хань понимающе кивнул.

— Может быть, тогда-то мы и узнаем что-нибудь об их мюонной мощи.

Министр Фу Инь сказал:

— Мне кажется, план генерала Ханя просто великолепен. К тому же он заставит всех забыть о Навозном Лотосе.

Гул, кивки.

— Так, значит, все согласны? — спросил Хань.

— Нет, — сказал Фа. Он говорил так тихо, что остальным пришлось податься вперед, чтобы расслышать его слова. — Я не согласен. Пускай у этого дракона и есть величие, но я всерьез опасаюсь, как бы он в итоге не сожрал собственный хвост.

— Возможно, «величие» — понятие, ускользающее от понимания товарища президента, — усмехнулся генерал Хань.

Жук сидел на кухне и дописывал последнюю главу романа с такой скоростью, что пальцы едва поспевали за его мыслью. Но даже и теперь он никак не мог решить — оставить ему Турка в живых или убить.

— Уолтер! Уолтер! До-ро-гой! Проснись-пробудись.

— М-м.

Жук раскрыл глаза и очутился непонятно где: там был только яркий свет и странные равномерные звуки. Биип… биип… биип… биип. Такое ощущение, что он находился под водой. И вместе с тем было приятно. Очень даже приятно. Он снова сомкнул веки.

— Уолтер! Ах, Уолтер.

Какой знакомый голос. Откуда он — из телевизора? Очень знакомый. Может, это женщина из утреннего шоу? Нет…

— Уолтер. Проснись.

Он почувствовал, как кто-то поглаживает его по руке. Снова открыл глаза. Всмотрелся. Моргнул. Сфокусировал взгляд.

Минди? Но что она делает в «военно-промышленном дуплексе»? Она же никогда туда не заглядывает. Ага, значит, Энджел. Он оглядел комнату. Нет, это совсем не «военно-промышленный дуплекс». Тогда где же он?

— До-ро-гой?

— Мин?

— Как ты себя чувствуешь?

— Мнгм.

— Ты в больнице.

В больнице? Почему в больнице? Не помню, чтобы я болел.

Да, это явно Мин. Она стоит возле его постели и гладит по руке. У его запястья — капельница. Капельница? Этого еще не хватало.

— Ты попал в аварию, дорогой. Ты сбил оленя. На машине.

Олень. Гм. Да. Говорил по телефону, а потом… громкий стук.

— Ты разговаривал, — сказала Минди. — Разговаривал несколько часов подряд. А кто такой Турок?

Он услышал слабый щелчок, и вдруг его целиком накрыла восхитительная волна тепла и счастья, словно поток чистого солнечного света. Боже, как чудесно. Если бы всегда было так чудесно. Гм. Ну, да — это морфий. Пожалуйста, сэр, можно еще? Да, Оливер Копперфильд[64].

Внезапно Жук открыл глаза. И с тревогой посмотрел на Минди.

— Турок! А что с ним? Он выбрался живым?

— Понятия не имею, — ответила Минди. — Я не знаю никакого Турка. Он что — из Турции? Ты непрерывно говорил о каком-то Турке и еще о какой-то Бетти Попрыгунье. Кто она?

— Бетти, — мечтательно улыбнулся Жук. — Она… у нее потрясающие… стати. Когда она выступает на параде и выпячивает грудь, то у нее едва не лопается форма. Ребятам это нравится. Но только не Турку. Нет-нет. Турок действует строго по инструкциям.

— Уолтер, — сказала Минди, — я не буду сердиться, обещаю. Но скажи — ты что, был в топлес-баре или где-то еще?

— Нет-нет, — рассмеялся Жук. — Нет, Бетти не ходит топлес. Она — не официантка, она — воительница. Упрямица — но у нее золотое сердце. Бетти — единственная женщина для Турка.

— Не могу больше все это слушать. Уолтер, здесь полиция.

— Полиция? Очень мило.

— Они хотят с тобой поговорить. Но, может быть, сказать им, что ты не в состоянии?

— А зачем тут полиция?

— Уолтер, ты же попал в аварию. Это была серьезная авария. Тебе очень повезло — ты не погиб.

Повезло? Ему на ветровое стекло обрушилось сто сорок килограммов мяса, меха и копыт, когда он ехал со скоростью девяносто километров в час, — и это ты называешь везением, дорогая?

— Врачи говорят, что ты не пил.

— Я бы сейчас выпил. «Старомодный», двойную порцию.

— К тебе пытается пробиться какой-то репортер из «Вашингтон пост». Он постоянно оставляет сообщения. И не хочет объяснять, по какому делу.

— Беееез комментариев, — проблеял Жук.

— Почему тебе звонит журналист из «Вашингтон пост»? Я думала, у тебя секретная работа.

— Беееез комментариев. Зубык за язами.

— Ну, мне-то ты можешь сказать. Я ведь твоя жена. Вроде бы.

Мин, пожалуйста, перестань разговаривать. Мне просто хочется посмаковать это чудесное, восхитительное ощущение. У меня такое чу-дес-ное ощщщщщущщщщение…

— Уолтер, ты работаешь на правительство? Ты что, стал агентом или еще кем-то? Может, ты работаешь на ЦРУ?

— Если я скажу тебе, — пробормотал Жук, — то нам обоим это может стоить жизни.

И он начал мурлыкать себе под нос мелодию из фильма о Джеймсе Бонде.

— Этот Турок, он… это он — агент, да? Ты говорил о какой-то миссии. О бомбе с часовым механизмом или о чем-то в этом роде. Ну ладно, не важно. Я пойду туда. Выпровожу полицию.

Жук улыбнулся: очередная теплая волна поднимала его все выше и выше. Он видел рыб, плескавшихся в волнах, — прекрасных, разноцветных рыб, подсвеченных солнцем. Что-то вроде аквариума, сделанного из цветного стекла.

— И что хочет сказать Китай, топя тайваньские креветочные суда? — спросил Крис Мэтьюз. — Как это понимать?

— Что он хочет нам сказать? — повторила Энджел. — Ну, я бы могла вам озвучить смысл этого послания, сведя его к парочке коротких неприличных слов, но тогда нас оштрафует ФКС. Совершенно очевидно…

— …как любил говорить Никсон.

— …как любил говорить Никсон. Китай шлет нам послание из четырех частей. Часть первая: Вы думаете, нас волнует мировое мнение? Подумайте-ка лучше. Вообразите миллиард и триста миллионов рук — с торчащими средними пальцами.

— Чтобы щелкнуть нас по носу? Океан птиц. Ладно, а дальше?

— Часть вторая: погребение в Тибете? Не дождетесь. Часть третья: они ссут от ярости — ой! — Энджел сама себя шлепнула по руке. — Ну ладно, может, ФКС нас не смотрит.

— Смотрит, смотрит. Федеральная комиссия по связи всегда смотрит «Бомбовый удар». Вы шутите? Они нас обожают.

— Пекин вне себя: он возмущен демонстрацией чувств по всему миру. Демонстрацией искреннего, подлинного и праведного гнева…

— Постойте-ка. Вы называете то, что сделали с китайским послом в Дании, делом «праведным»? Его же обрызгали краской из баллончика. Краской шафранового цвета.

— Знаю. Кто бы мог подумать, что датчане окажутся так пристрастны? Ну что же, молодцы. Правда, я думаю, что китайцы в ближайшие месяцы не будут покупать у них «Аквавит» или «Лего». Послушайте, Крис, что бы там ни стояло за этой операцией «Величие Дракона» — как вам нравится такое название, а? — в любом случае она служит тревожным сигналом. Мы просто не можем дальше вот так зажимать наш оборонный бюджет. Теперь-то, когда по миру затопали эти драконы, как огромные, злобные сороконожки. Стоножки. Тысяченожки. Гиганожки.

— Ну, а как же так называемое мюонное оружие, над которым мы вроде бы работаем, если верить «Нью-Йорк таймс»? Мюоны… Звучит устрашающе. Люк Тирни, наверное, скоро получит Пулитцеровскую премию. Потрясающий журналист. Мы приглашали его на наше шоу. Итак, проект «Телец» — что вы можете о нем сказать?

— Знаете, Крис, я пока не работаю в правительстве, мне известно лишь то, что прочитала в «Таймс». Но могу сказать вот что. Я очень, очень надеюсь, что мы действительно работаем над чем-то таким. Ясно, что сейчас нельзя упускать время и расслабляться. Вспомните Англию тридцатых годов. Так можно закончить Гитлером.

Мэтьюз повернулся к другой гостье:

— Винни Чан. Спасибо, что пришли к нам в студию.

— Спасибо вам за приглашение.

Минди сказала Жуку:

— Обрати внимание — она сегодня не выглядит такой уж Китайской Куколкой, да? Ни шелков, ни жемчугов. Кажется, только что вышла из «Энн Тейлор». Даже волосы другие. Тонко!

Они с Жуком сидели у себя в «Разоре» перед телевизором и ужинали, держа подносы на коленях. После аварии прошло три дня. Теперь, когда мозг Жука очистился от чудесного, но слишком уж отупляющего действия морфия, он осознал, что ему и вправду «повезло». От машины остались одни только воспоминания, о возмещении убытков нечего было и думать. Но — Господи, благослови немецких инженеров! И спасибо тебе, изобретатель пневмоподушек, кто бы ты ни был.

Шею Жука поддерживал фиксирующий корсет, а левый локоть жгло изнутри, будто там закипала магма. Немного помогало обезболивающее. Минди, взявшая на себя обязанности медсестры, держала лекарство под строгим надзором и выдавала не чаще, чем раз в четыре часа. И, знаешь, Уолтер, лучше не запивать это «старомодным».

— Ты наблюдательна, — сказал Жук. — Она и в самом деле выглядит сегодня немного… по-западному. Курица очень хорошо вышла, детка.

— Я сделала ее по клубному рецепту. Нужно добавить консервированный грибной суп. Я добавила бессолевой. С соленым получается вкуснее, но мне не нравится едкий привкус, который потом остается во рту.

— Итак, давайте посмотрим, как ситуация смотрится из Пекина, — сказал Мэтьюз. — Почему Китай начал топить тайваньские креветочные суда?

— Знаете, Крис, — сказала Винни Чан, — для начала давайте поместим этот эпизод в определенный контекст, хорошо? Широко известно, что тайваньский режим использует корабли, замаскированные под рыболовецкие суда, для того чтобы шпионить за береговой защитой Китая.

— Ну-ну, — усмехнулся Мэтьюз, — это не было шпионским кораблем. Вы же сами видели репортаж.

— Крис, давайте дождемся результатов расследования. Может быть, не все так очевидно. Вы лучше посмотрите, какими невероятными оскорблениями осыпают Китай по всему миру. А террор, развязанный в отношении китайских дипломатов!

— Ну да, его облили краской. Но разве можно назвать это терактом? Вы серьезно?

— Крис, он подвергся физическому нападению.

— Ну да. Справедливо. Не сомневаюсь, он так и подумал, что на него напали террористы.

— И давайте не будем забывать, что этот возмутительный поступок был совершен в той же самой стране, где рисуют кощунственные, богохульные карикатуры на пророка Мухаммеда.

— Вот как! Ну-ка, притормозим здесь немного. Вы говорите, что Китай — одна из самых безбожных стран в мире, — оказывается, задет карикатурами на пророка Мухаммеда? Ну и ну. Не станете же вы меня в этом уверять, я надеюсь?

Винни улыбнулась.

— Об этом мы можем подискутировать в другой раз, Крис. Но вы ведь не хуже меня знаете, что многие из этих якобы спонтанных акций возмущения в действительности организуются и даже финансируются агентами-провокаторами. Я не удивлюсь, если за некоторыми из них стоит институт бесконечной войны, где работает мисс Темплтон. Она наверняка очень обрадовалась, что отношения между нашими странами стали такими напряженными.

— Милая моя, — проговорила Энджел, подражая голосу Бетт Дэвис[65], — это ведь ваш народ бьет в тамтамы и исполняет боевые пляски. А вовсе не США. Остыньте. Примите валиум. Целый флакон!

— Очень любопытно, Крис, что сейчас мисс Темплтон заговорила о таблетках, — потому что, насколько я знаю, появились свидетельства, говорящие о том, что именно она и еще один человек из ее института первыми запустили эту возмутительную ложь — якобы Китай пытается отравить Далай-ламу.

— Тебе что — нехорошо? — спросила Минди.

— Курица, — прошептал Жук. — Не в то… горло.

— Постучать по спине?

— Не надо. Уже прошло.

— Свидетельства? — переспросил Крис Мэтьюз. — Вы хотите сказать, настоящие свидетельства? Ведь от мисс Темплтон мы их никогда не получали.

— Не верьте мне на слово. Как-никак, по мнению мисс Темплтон, я — коварный тайный агент Китая или Драконша. Но в завтрашнем номере «Вашингтон пост» появится материал обо всем об этом. И, я думаю, всем будет чрезвычайно интересно его прочитать.

Минди спросила:

— А ты так и не перезвонил тому журналисту из «Вашингтон пост»? Уолтер? Что с тобой? Ты так побледнел.

— Мин, можно я приму таблетку?

— Нет, Уолтер. Я же сказала: в десять часов.

— Но, детка, мне она необходима сейчас. Правда! Мне очень плохо.

Ему и в самом деле было плохо.

Мэтьюз повернулся к Энджел.

— Энджел Темплтон, а вам что известно об этой статье в «Вашингтон пост»?

На секунду выражение лица Энджел напомнило Жуку морду того оленя — прямо перед столкновением.

— Я… знала, что там готовят материал. О… нашей работе в ИПК над… над разными проектами… над международными связями… и так далее. Ну, а подробнее… не могу сказать.

— Ого, — злорадно заметила Минди, — что-то она разнервничалась не на шутку.

Роджерс П. Фэнкок, прочитав статью в «Вашингтон пост» только до половины, так разъярился, что ему пришлось вскочить с места и дочитывать уже стоя.

Президент Фа внимательно просматривал перевод статьи из американской газеты, лежавший перед ним. Он чуть ли не выучил его наизусть, и сейчас ему хотелось дать членам Постоянного комитета время осознать этот текст. Перед каждым лежал экземпляр перевода.

Когда все они закончили читать и подняли глаза, Фа сухо сказал:

— Ну что ж, товарищи, на прошлой неделе мы узнали из газет об их мюонном оружии, теперь — вот об этом. Похоже, мы получаем больше сведений из американских СМИ, чем от наших собственных агентов?

Никто не засмеялся. Члены Постоянного комитета старались воздерживаться от любой критики — даже шутливой — в адрес министра государственной безопасности. Неразумно дразнить человека, который, быть может, знает о тебе больше, чем собственная жена.

А вот министр Ло улыбнулся. Как он и предвидел, Фа намеренно открыл заседание такими словами.

— Позвольте уточнить, товарищ президент, что именно мой агент в Вашингтоне передал американской газете эти сведения. Если бы не она — не было бы этой статьи. А информация, опубликованная в этой статье, очень важна для Китая.

— Спасибо за уточнение, — улыбнулся Фа. — Это и в самом деле очень важно. Теперь мы оправданы, с нас сняты злобные поклепы. Товарищи, давайте же горячо поздравим нашего министра Ло.

Послышался слитный гул голосов «молодец, молодец!» и хлопки. Ло улыбнулся, кивнул.

— И вместе с тем, товарищ, — добавил Фа, — сознаюсь, что я сбит с толку.

— А что именно сбило вас с толку, товарищ президент?

— Разве вы не заявляли нам с полной уверенностью, что это — дело рук сотрудников ЦРУ? Однако из этой статьи можно заключить, что все это — выдумка двух хулиганов: этой Темплтон и Макинтайра.

Ло оказался готов к такому вопросу.

— Не стоит обманываться, товарищ президент. Вы думаете, эти двое — не из ЦРУ? Конечно же из ЦРУ. Да и весь ее институт — тоже цээрушный. Это же просто ширма.

— Гм. Но тогда почему же в газете об этом ничего не сказано?

— Они выгораживают ЦРУ.

Фа удивленно посмотрел на него.

— Неужели? У меня складывалось впечатление, что американские СМИ независимы от правительства.

— Да не верьте всей этой журналистской похвальбе! Американские СМИ всегда выгораживают свое правительство.

— Ну, возможно, вы больше меня осведомлены в подобных вещах. Но они ведь часто создают проблемы правительству. Вспомните, что они сделали с бедным Никсоном.

— Это было давно, — снисходительно отмахнулся Ло. — К тому же это само правительство, а не журналисты, решило, что Никсон должен уйти. А все почему? Да потому, что он способствовал потеплению отношений с Китаем. А этого правящий класс не желал терпеть. Товарищ, мы знаем, что эта парочка работает на ЦРУ. Так что это была американская операция — от начала до конца.

— Ну что ж, ваша товарищ Чан заслужила наши поздравления. Должен заметить, она очень способная.

— А вас это удивляет, товарищ? — усмехнулся Ло. — У нее был очень хороший учитель.

Смех.

Фа добавил:

— Надеюсь, товарищ Ло, уж этот-то материал из американских СМИ как-то просочится через нашу великую огненную стену?

Снова смех.

— Да, — сказал тот, — он-то вполне может просочиться. Мы же не можем преградить путь всем материалам, верно?

Снова смех. Какое сегодня веселое заседание, подумал Ган.

Ло сказал:

— Я планирую вернуть товарища Чан обратно в Пекин.

— Вот как? — спросил Фа. — А разве в Вашингтоне она не будет для нас полезнее?

— Мы не хотим, чтобы она слишком привыкала к тамошней хорошей жизни. Из-за этого всегда возникают проблемы. Нет, я собираюсь повысить ее. А перед тем, как она получит это повышение, ей нужно еще кое-чему поучиться. Мы все чаще слышим от женщин, что их, мол, слишком мало в высших эшелонах партии. Ну что ж, товарищи, пусть никто не посмеет сказать, что Министерство государственной безопасности не идет в авангарде движения за равенство полов!

Искренний смех.

— Точно подмечено, товарищ, — улыбнулся Фа. — В прошлом году в вашем министерстве показатели продвижения по службе женщин выросли на три целых семь десятых процента.

— Товарищ президент — непревзойденный мастер статистики, — усмехнулся Ло. — Иногда мне кажется, что он прошел мимо своего настоящего призвания.

Смех. Ну, а это уже некстати, подумал Ган.

— Да, тут никаких сомнений, — улыбнулся Фа. — Мне следовало бы работать бухгалтером. Но партия поставила передо мной иные задачи. Однако я очень впечатлен успехами вашей товарищ Чан. Похоже, она многостаночница.

— Да уж, — усмехнулся Ло, а потом повернулся к остальным. — Я тоже не прочь потрудиться с ней на одном поприще.

Увидев, как Ло самодовольно ухмыляется, Фа вспомнил об инциденте, про который несколько лет назад ему рассказал адмирал Чжан — милый адмирал Чжан, который сейчас служит родной стране в качестве агента «Красное Человечество», лежа на больничной койке в Сан-Диего, где продолжает пичкать себя каким-то травяным зельем и симулирует почечную недостаточность.

Именно Чжан первым заметил талант товарища Чан, проходившей стажировку в МГБ. Он заинтересовался ею — разумеется, по-доброму и целомудренно, потому что сам всегда оставался верен своей жене. Однажды Чан прибежала к Чжану, вся в слезах, и сообщила, что ее начальник, заместитель министра Ло, домогался ее. Чжан вызвал на ковер Ло и сурово отчитал его. Этот эпизод, безусловно, сыграл свою роковую роль, обострив ненависть и зависть Ло, которые он и без того испытывал к адмиралу Чжану. Ну, а пока Чан приятно проводила время, удобно устроившись в самом сердце американской столицы. И что же — оставить все это и вернуться в Пекин, чтобы сделаться заложницей похотливых повадок Ло? Нет, такая перспектива вряд ли привлекала ее.

— Товарищ министр Ло, — сказал Фа, — мне кажется, если товарищ Чан так превосходно справляется со своей работой в Вашингтоне, то нет смысла возвращать ее обратно в Пекин.

Он заметил молниеносную вспышку ярости в глазах Ло.

— При всем моем уважении, товарищ президент, — ответил Ло, — мне кажется, я лучше вас разбираюсь в делах, касающихся штата моих сотрудников.

— Несомненно, — кротко ответил Фа, глядя на свои бумаги. — И, тем не менее, давайте пока оставим ее там, в Вашингтоне. Ну что ж, перейдем теперь к следующему вопросу? Тайваньский режим выставил нам счет. Стоимость одного креветочного судна. Должен сказать, это внушительная сумма. Правда, что креветочное судно стóит сейчас так дорого?

— Давай я помогу тебе, старший братец. Ну, вот. Соси. Сосешь?

— Ммф.

День клонился к вечеру. Жук и Бьюкс сидели на крыльце «Разора». Жук сидел в кресле-качалке, но не раскачивался, потому что на шее у него был фиксирующий корсет, а левый локоть — крепко перевязан. Эта сцена чем-то напоминала картину Нормана Рокуэлла[67]: молодой человек ухаживает за раненым братом.

— Забита, — ворчливо сказал Жук.

— Сейчас проверим.

Бьюкс вытащил соломинку, осмотрел ее, дунул — с другого конца вылетел упрямый комок оранжевой мякоти.

— Ну, вот, — сказал он и уже собирался вставить соломинку обратно — в рот Жука, но тот отпрянул.

— В чем дело?

— У тебя случайно нет…

— Нет, у меня нет заболеваний, передающихся половым путем.

— Я об этом и не думал. Я только хотел спросить, нет ли у тебя гингивита или еще какой-нибудь болезни десен. Мой организм и без того слишком расшатан, чтобы награждать его еще и этим.

— Ну, гингивита у меня тоже нет, — ответил Бьюкс и вставил соломинку на прежнее место. — Молчи и соси. Честное слово, ты хуже маман! Я чувствую себя медбратом. В психушке.

«Старомодный» получился очень вкусным. Очень. Да, вливание бурбона оказывало благотворное действие. Он должен помогать от боли в шее и от еще более настырной боли в локте. Уходя, Минди забрала с собой флакон обезболивающего — такой вот мелкий мстительный жест на прощанье. Наверное, по дороге она забросила его в лягушачий пруд, взметнув вихрь брызг.

Бьюкс сидел рядом с братом, раскачивался и потягивал «старомодный» из своего стакана, без соломинки.

— Думаю, она вернется, — сказал Бьюкс. — Как только немножко остынет. Правда, когда она вылетала отсюда, от нее прямо искры сыпались.

— Видишь вот это солнце — вон там? — сказал Жук. — Этот большой светящийся шар в небе, над горами? Могу сделать одно предсказание. Это солнце погаснет раньше, чем Минди, как ты выразился, «остынет».

— Ну, — Бьюкс философски пожал плечами, — пожалуй, что сделано, то сделано.

— Бьюкс! Может, не будешь изрекать банальности?

— Я просто пытаюсь тебя приободрить.

— Ну, в таком случае можно было придумать что-нибудь получше, чем «что сделано, то сделано», — проворчал Жук. — Это надо же!

— Необязательно так огрызаться.

— Я и не огрызаюсь. Просто не желаю, чтобы мне говорили: «Что сделано, то сделано». А еще не надо мне говорить: «Как знать, может, это и к лучшему», или что-нибудь еще в таком духе.

— Ну, если ты намерен и дальше так ворчать и капризничать, тогда будешь сам себе ужин готовить. А я полюбуюсь, как ты с этой задачей справишься — с твоей-то рукой и этим ожерельем, как у ватусси.

— Приношу извинения.

— Принимаю твои извинения.

— Можно мне еще выпивки, будь так добр?

Бьюкс поднял стакан.

— Благодарю, — сказал Жук. — Ну что, я был достаточно вежлив?

— У тебя что-то на подбородке. Хочешь, вытру?

— Не надо, спасибо. Приступы слюнотечения очень соответствуют моему нынешнему состоянию психики.

Жук поглядел на статью в «Пост», которая лежала раскрытой на коленях у Бьюкса.

— Ты что — наизусть, что ли, учишь все это? Уже третий день пошел.

— Ну, просто хочу ознакомиться поближе с разными подробностями. На тот случай, если об этом еще будут говорить.

— Будут, будут.

— Хочется же со знанием дела об этом толковать. Должен тебе сказать, она — телка что надо.

Статья сопровождалась большой фотографией Энджел, возможно, взятой с одной из нарочито соблазнительных обложек ее книг: там она выглядела чем-то средним между интеллектуалкой-международницей и стриптизершей, исполняющей танец на коленях клиента. Минди это фото доставило особенное удовольствие; поднимаясь к себе, чтобы паковать вещи, она обозвала ее «бесстыжей шлюхой».

— Бьюкс, — вздохнул Жук. — Ты что, хотел сказать мне комплимент?

— Ну, она правда офиги-восхи-тительна.

— Может, все-таки не будем сейчас о ней говорить? Ну, пожалей меня хоть немножко.

— Что-то мы сегодня вечером очень ранимы, да?

— Я — раним? Да с чего мне быть ранимым? Моя карьера отправилась на помойку. Китайские убийцы, наверное, уже едут сюда, чтобы покончить со мной. ФБР, наверное, тоже спешит — сюда же. Я уверен, теперь-то они уже выяснили, какой именно закон мы нарушили. В локте у меня такое ощущение, будто его отдали доберману в погрызушки. Да, случилось еще что-то — что же? Ах да, верно — от меня ушла жена. И в придачу забрала с собой мои болеутоляющие. С чего бы это мне быть ранимым?

— Болеутоляющее я могу тебе достать, старший братец. Один из ребят в нашем полку, Делмер Фиттс, у него… — Бьюкс издал смешок, — у него оксиконтина завались. Не знаю уж, где он его берет, и даже знать не хочу. Ребята немножко нервничают — он ведь капрал-канонир одной из наших шестифунтовок.

— Шестифунтовок?

— Это пушка. Модель тысяча восемьсот сорок один. Отличный экземпляр артиллерийского орудия, но хотелось бы все-таки, чтобы такой штуковиной управлял человек с ясной головой. А не с башкой, затуманенной окси. Но это же его пушка — так что мы ничего не можем поделать. В общем, если тебе нужны таблетки, ты только скажи.

Жука это по-своему тронуло.

— Спасибо тебе, братишка, но, пожалуй, сейчас не идеальное время для того, чтобы подсаживаться на этот деревенский героин. И все-таки я ценю твое предложение. Только следи, чтобы в трубопроводе не иссяк «старомодный».

— Значит, ты с ней…

— Вы с ней.

— Значит, вы с ней делали зверя с двумя спинами, да?

— Бьюкс!

— Ну, из этой статьи можно сделать вывод, что именно так все и было.

— Да, вот и Мин такой же вывод сделала. Хотя ума не приложу — почему?

— Боже, боже, — с явным опасением сказал Чик Девлин в телефонную трубку, — неужели это мистер Радиоактивность? Я давно ждал — когда же ты объявишься.

— Мое местонахождение более чем известно.

— Да уж, я мельком видел по телевизору. А кто эти люди, которые наставили на прессу штыки?

— Слишком долго объяснять.

— Ну что ж, давно пора было наставить на этих людишек штыки. Ты… как — держишься?

— У меня есть кое-что для тебя. Кое-что с пылу с жару.

— Погоди, погоди, дружище. Ты сейчас немножко токсичен, знаешь? Скажу тебе честно — когда я увидел, что это ты звонишь, я сначала не был уверен на все сто, что стану поднимать трубку.

— Вот как? Это почему же, позволь спросить? Дружище.

— Та статья в «Вашингтон пост» отнюдь не осветила нашу компанию отраженными лучами славы. И кое-кто у нас думает, что нам следует…

— Откреститься от меня, да?

— Немного разойтись в разные стороны — на время. Пока весь этот шум не уляжется.

— Ну, тогда давай подведем итоги, ладно? — сказал Жук. — Ты дал мне задание: разжечь для тебя антикитайские настроения в обществе. И вот — пожалуйста, весь мир бьется в настоящей антикитайской истерике.

— Ну, тут я, пожалуй, с тобой соглашусь.

— А теперь ты мне заявляешь, что компании следует «разойтись в разные стороны» со стариной Жуком.

Я правильно изложил ситуацию?

— Ох, ну не надо, Жук…

— Нет, Чик, — прервал его Жук, — мы давно пролетели это «Ох, ну не надо, Жук». Мы проскочили этот дорожный знак уже много световых лет тому назад.

— Ты отлично справился с работой. И получишь вознаграждение. Об этом можешь не беспокоиться.

— Значит, ты думаешь, и тридцати сребреников хватит?

— А вот оскорбления тут ни к чему.

— Извини. Наверное, это лекарства так действуют.

— Если бы мы выдавали военные награды, ты получил бы Серебряную звезду со знаком V. Но подумай сам: будучи гендиректором этой компании, я выступаю стражем, хранителем доброго имени «Гроуппинга».

— Хранителем? Ух, как мне это нравится, — сказал Жук. — Какие благородные чувства. Ну, ладно, раз ты выступаешь хранителем, — тогда тебе, выходит, и отвечать за все это.

— За… что?

— Ну, — хохотнул Жук, — раз ты полагаешь, что сейчас доброе имя «Гроуппинга» нуждается в очистительных процедурах, тогда подожди с публикацией моих мемуаров.

— Твоих мемуаров?

— Ну да. Послушай, ведь прошла уже почти неделя, Чик. Все началось с удара. В буквальном смысле. В начале недели я столкнулся на дороге с оленем. Ты же знаешь, что на людей, которые получили травмы, прошли через больницы, тюрьмы, окопы, и так далее, и которые потом наконец выныривают из темной ночи сознания, — на них иногда нисходит озарение? Иногда они вдруг обращаются в какую-нибудь веру. Иногда, наоборот, — теряют веру. С разными людьми случаются разные вещи. Так или иначе, мое маленькое озарение приняло вот какую форму: мне хочется поведать всему миру, каким же я был подлым мерзавцем. Ты можешь возразить мне: «Но, Жук, дружище, ведь та газетная статья и так уже объявила миру, какой ты негодяй». А я на это скажу вот что: «Чик, в той статье почти ничего и не сказано о моих подлостях и низостях». Хотя, с другой стороны, аппетит у широкой публики уже чуть-чуть раздразнили, и она жаждет узнать побольше. Это же Америка. Народ хочет знать все о своих негодяях, народ требует подробностей. И, будучи американцами, наши люди готовы щедро оплачивать это долларами. Откуда мне известно? Сейчас скажу. Мне уже телефон оборвали. Издатели. Нью-йоркские издатели — настоящие дельцы, не мелюзга какая-нибудь. И они размахивают кулаками, в которых зажаты пачки купюр. Люблю я свою родину или нет? А ведь забавно, правда? Я годами пытался продать этим людям свои романы — а они даже к телефону подойти не удосуживались. А теперь они пихают друг друга локтями в ребра, лишь бы первыми отобедать со мной. Эй, ты еще слушаешь?

— Слушаю, — ответил Чик.

— Хочешь узнать рабочее название? «Бык в китайской посудной лавке». Как тебе? Мне очень нравится. Ты улавливаешь намек? Бык — Телец? Ну как, умный ход? Что скажешь?

Чик застонал.

— А вот подзаголовок: «Правдивая история о том, что стояло за проектом „Телец“, и моя злосчастная роль в нем». Длинновато, да? Зато как затягивает — хочется слушать дальше, правда? Самоуничижительный тон, да — но я же специально выбираю жанр исповеди. Вроде «Исповеди» Блаженного Августина, понимаешь? Ну, это я, пожалуй, чересчур высоко замахнулся. Но откровения говорят сами за себя. Хочешь послушать маленький отрывок? Эта сцена — одна из моих самых любимых, ну, да там много таких. Вот я стою в твоем кабинете, в том самом, где ты сейчас сидишь, а ты поручаешь мне раздуть в стране антикитайские страсти, которые помогут тебе протащить в Конгресс и Пентагон свою новую систему вооружения. Слушай же…

«Жук, нам нужно просветить американский народ об истинной угрозе, перед которой мы оказались. Если нам это удастся, тогда эти импотенты, трусы и кретины в Конгрессе США — да возлюбит их Господь — потянутся следом».

Жук издал смешок.

— Представляю, с какими физиономиями будут это читать те импотенты, трусы и кретины из Конгресса США, с которыми ты постоянно работаешь, а? Хочешь теперь про мюоны послушать?

— Жук…

— Говорю тебе, Чик, я чувствую себя полным идиотом. Позолоченным идиотом! Все эти годы я ночей не спал, сочинял романы — так что пальцы немели. И вдруг теперь я выясняю, что писать документальную прозу намного проще. Ничего не нужно выдумывать. Слова текут сами собой, словно вода. Я буду присылать тебе главу за главой по электронной почте. Чтобы ты мог сверить собственные цитаты.

— Ладно, Жучище, — сказал Чик. — Я уже кровавым пóтом исхожу. Сколько это будет мне стоить?

— Ох, Чик! Я-то надеялся, что не услышу от тебя таких слов. Сколько лет мы с тобой знакомы? Ты что, на самом деле думаешь, будто я тебя шантажирую? Если так, то мне очень грустно. Но не менее грустным показалось мне и начало этого разговора, когда ты известил меня, что готов бросить старого друга под колеса автобуса. Как же так? И как мы только дошли до такого печального поворота?

Молчание.

— А теперь, — сказал Жук, — слушай: все, что я тебе только что рассказал об издателях и о своих мемуарах… Это все — чушь! Нет, издатели, конечно, звонили. Да-да, поверь мне. Но пока что я не собираюсь предавать все это бумаге. Впрочем, вопрос остается открытым. Как его решить — будет зависеть от тебя. Дружище.

— Я весь дрожу, Жучище. Уже обмочил обе штанины. Чего ты от меня хочешь? Избавь меня от страданий.

— Я хочу, чтобы мне вернули прежнюю работу.

Молчание.

— Жук, — вздохнул Чик, — ну ты сам подумай: как это будет выглядеть, а? Совет директоров съест мою задницу на ужин.

— Отличный вышел бы ужин — задница у тебя что надо, после стольких-то часов тренировок на «Стэр-мастере»! Но тут, я думаю, ты ошибаешься. Пойдем со мною, Чик, и я выведу тебя из юдоли тьмы навстречу солнечному свету. Уверенно предсказываю: совет директоров не только обрадуется возвращению старины Жука, но и велит тебе удвоить мне жалованье. И может быть, даже тебе, дружище, перепадет премия. Как я и сказал в самом начале этого трепа, у меня кое-что есть для тебя. Редкостной красоты штука. Настолько ослепительная в своем блеске, что я надеваю солнцезащитные очки при одной только мысли о ней.

— Хорошо, — сказал Чик, — но давай я сперва включу какую-нибудь музыку — для фона. Наверное, сюда подойдет похоронный марш Шопена или что-нибудь в этом духе.

— Музыку? Ну, если тебе захотелось музыки, то проверь — нет ли у тебя в айподе «Мессии» Генделя? Тогда найди и включи «Аллилуйя». И вруби такую громкость, чтоб опоссумы проснулись. Ладно, дружище, перехожу к сути…

Роджерс П. Фэнкок, глава национальной безопасности, сидел за своим столом в Белом доме и мысленно составлял заявление об увольнении.

Фа охотно согласился со своим новым лучшим другом, Президентом Америки, что это и вправду «изящное решение». Но генерал Хань был иного мнения, которое высказывал с всегдашней резкостью.

Министр обороны, брюзжа вот уже десять минут, метал громы и молнии по поводу «троянского коня», придуманного коварными американцами. Фа гадал: читал ли вообще Хань «Илиаду»[70]? И подозревал, что вряд ли.

— А еще, товарищи, нужно ли указывать производителя этой штуки? Этого так называемого спутника? Конечно, «Гроуппинг-Спрант»! Та же самая фирма, которая трудится над их мюонным оружием!

Фа и сам признавал, что это и впрямь очень неуместное совпадение. Но Президент США объяснил ему — искренне и убедительно, — что «Гроуппинг» — это фирма, производящая прежде всего именно спутники; а кроме того, у них как раз имелся «свеженький, готовый к запуску».

— Товарищ генерал, я регулярно поддерживал связь с Президентом США…

— Еще бы, — усмехнулся Хань, — мы все знаем — правда, товарищи? — что вы очень любите с ним беседовать. Он случайно не передавал всем нам горячий привет? А то мы уже начинаем ревновать!

Смех.

Нет, подумал Фа, не надо.

— Как я уже говорил, — продолжал он, — я поддерживал с ним постоянный контакт. И у меня сложилось убеждение, что он не меньше нас желает разрешения этой проблемы. А между тем наши товары стоят без дела в шанхайских доках. Огромные штабеля контейнеров растут все выше и выше. Вы хотите, чтобы они сравнялись с нашими небоскребами? Вряд ли это так.

— Это вас пусть заботит экспорт, — сказал Хань. — А меня заботит безопасность Китая.

Гул.

— Уверяю вас, товарищ генерал, — ответил Фа, — что безопасность Китая — это задача, которая волнует меня больше всего.

— Правда? Ну что ж, если это так, то я очень рад это слышать. — Хань оглядел всех присутствующих. — Товарищи, я не умею красиво говорить. Я не такой ученый оратор, как товарищ президент Фа. Я — человек простой.

Фа подавил стон. Ну вот, начинается: речь солдата-крестьянина. Сейчас мы услышим трогательный анекдот о том, как Хуа Гофэн[71] лично награждал его почетной медалью красной звезды за заслуги — за то, что он убивал всех этих северовьетнамских «собак».

— Но мою любовь к родине простой не назовешь.

Гул.

Фа подумал: Стоп. Где-то я уже это слышал. Это из речи какого-то американского политика… который украл это у другого политика — британского. Кажется, вокруг этого еще была какая-то шумиха? Нет, ничего не говори. Можно посмеяться над этим потом — с Ганом, в ванной, где мы с ним в последнее время проводим почти все свободное время. Тем временем словесный танк генерала Ханя продолжал громыхать и переть напролом.

— И этим красным крестьянским сердцем, — он постучал себя по грудной клетке, — которое бьется вот в этой груди ради Китая, я чую, что это — хитрая уловка со стороны американцев. Уловка, на которую мы не должны соглашаться, товарищи.

Гул.

Фа проговорил насколько мог спокойным тоном:

— Товарищ генерал, даже если бы мы все согласились, что дело обстоит именно так, — хотя я понимаю своим красным крестьянским умом, что это вовсе не так, — даже если бы все мы пришли к единодушному согласию, то что мы можем поделать? Или вы предлагаете мне позвонить американскому президенту и сказать ему: «Извините, но мы этого не допустим»? Да они же не нуждаются в нашем разрешении. Он лишь из вежливости решил нас поставить в известность о своих планах.

— А я подскажу вам, товарищ, — парировал Хань, — чтó ему следует на это ответить. Скажите ему, что, если они выполнят свой план и поместят этот оскорбительный предмет над китайской территорией, а мы уж точно не будем вдаваться в споры о том, является ли Тибетский автономный район китайской территорией…

Гул. О да, товарищ генерал, и мы того же мнения.

— …то Китай расценит это как нарушение своего воздушного пространства.

— Воздушного пространства? — переспросил Фа. — На высоте четырехсот километров над территорией Китая? Там уже и воздуха-то почти нет. В таком случае в нашем «воздушном пространстве», как вы это называете, уже находится множество спутников.

— Ну, тогда, товарищ, возможно, Китаю уже пора отстаивать свои законные права. — Генерал Хань обратился к остальным: — Разве небо над нами — не наше? Ведь оно же над нашей землей, верно?

— Знаете, Барн, я немножко нервничаю, — сказал Фэнкок, — как будто на свидание собираюсь.

— Так оно и есть, — сказал Стрекер, — да еще с какой шикарной дамой! У меня такое чувство, словно я опять отправляю своего сына-подростка на школьный бал. Вы все свои реплики запомнили?

— Да. Я репетировал. Сегодня утром повторял их вслух в ванной комнате, а тут вошла Дороти и кое-что услышала. Она не знала, что и думать!

— Главный официант уже подмаслен. Он усадит вас за угловой столик, там очень мило и уютно. Столик заказан на имя некоего «Плимута». Я подумал, вы это оцените.

— Очень предусмотрительно. Благодарю.

— За столиком наискосок, вправо от вашего, будет сидеть молодая парочка. Новобрачные. Они будут миловаться, ворковать и фотографироваться по случаю своего праздничного вечера в Вашингтоне, округ Колумбия. Это мои люди.

— А у китайцев там тоже будут свои люди?

— О да, — ответил Стрекер. — Потому-то и нужно было, чтобы вы позвонили своей даме на работу и пригласили ее. МГБ прослушивает все ее телефонные разговоры. Но, чтобы все выглядело чин чином, после вашего звонка она все равно позвонила сама в МГБ. Чтобы доложить о контакте. Так что ресторан будет оцеплен китайцами со всех сторон. Ну, и нами, конечно, тоже. — Стрекер рассмеялся. — Да, там, вокруг ресторана «Старый рыболов», микрофонов будет установлено больше, чем на студии звукозаписи! И вы будете выступать в прямом эфире.

Фэнкок задумался.

— Ну, теперь я нервничаю еще больше.

— Вы отлично справитесь. Только не переиграйте. Это все-таки не «Гамлет». Просто будьте самим собой, эдаким чванным бостонцем, и успех гарантирован. И помните — никаких подробностей о том, что находится там, в конверте, который вы ей передадите.

— Вы мне об этом уже говорили. Дважды.

— Просто молча передайте ей конверт. Можете слегка повести бровью. Уж это-то вам легко будет сделать. Скажите что-нибудь короткое, например: «Должен заметить вам, мисс Чан, что мы жестоко разочарованы. Великие державы так себя не ведут». Позаносчивее.

— У меня совсем не такой голос и выговор.

— Да? Странно, я-то думал, что умею вас точь-в-точь копировать. Ну хорошо, пора в путь-дорогу. С машиной-то справитесь?

— Барни. Я умею водить.

— Я просто подумал, может, вы уже отвыкли? В последнее время вас повсюду шофер возит.

— Благодарю, как водитель я в отличной форме.

— Ну, хорошо тогда. И помните: страна сейчас зависит от вас.

— Именно так нам говорили перед тем, как высадить на берегу в Инчхоне. Ну, будем все-таки надеяться, что сейчас все обойдется лучше.

— Рог?

— Да?

— И никаких заигрываний с ножками под столом.

— Постараюсь держать себя в руках.

Министр Ло сидел на своем стуле, держа спину как никогда прямо. Фа и остальные члены Постоянного комитета молча слушали его изложение событий. Когда Ло закончил, Фа не говорил ни слова почти целую минуту, как будто пытался осознать всю сложность ситуации.

— Значит, вы говорите, товарищ, что получили это донесение от товарища Чан в полдень?

— Да.

— И вы об этом сразу не известили меня или Комитет?

— Я ведь уже объяснил, товарищ: я счел необходимым проанализировать этот материал, прежде чем довести до вашего сведения. И сообщить в Комитет.

Фа пристально посмотрел на него.

— Но ведь и прошлой ночью, когда мне позвонил министр иностранных дел Ву, вы все еще не ввели меня в курс дела.

— Я продолжаю повторять, товарищ, — сказал Ло с нотками легкого нетерпения, — я вел расследование. И не стоило…

— Действительно, вы продолжаете это повторять. Однако… умалчивать о сведениях, имеющих такую важность, почти… двадцать часов? Такое промедление кажется мне необъяснимым.

Ло нарочито небрежно ответил:

— Товарищ, единственное, что здесь «важно», — это наглость американцев, которые пытаются подложить нам свинью.

Фа снова уставился в лежавшую перед ним папку. А потом сказал:

— Я бы хотел снова просмотреть видеоматериал, снятый в больнице.

На большом настенном мониторе опять появился видеосюжет, длившийся семь минут сорок шесть секунд. Возле двери больничной палаты, в коридоре, стояли агенты тайной службы и тибетские агенты безопасности. К ним приблизился мужчина в белом врачебном халате, с бейджем на груди. Агенты прочитали надпись на нем. Он кивнул им и вошел в палату. Через шесть минут он вышел из палаты. Хотя невооруженным глазом трудно было разглядеть, но при внимательном просмотре видеозаписи можно было заметить, что у мужчины обезображена мочка правого уха, а на правой руке нет безымянного пальца.

— Ну, а теперь — результаты вскрытия… — начал Фа.

Ло прервал его:

— Фальшивка чистой воды! Почему это им понадобилось целых двенадцать дней на то, чтобы установить, был он отравлен или нет? Речь-то шла о персоне ого-го какой важности.

Фа прочитал лежавший перед ним документ.

— Судя по тому, что тут написано, первоначальный токсикологический анализ был получен с возможными ложноположительными результатами, указывающими на содержание наркотиков. В частности, кокаина. И тогда они… — Фа зачитал вслух: — провели повторный токсикологический анализ, обратившись к другой среде — глазной жидкости. Этим и объясняется задержка. Знаменитость тут ни при чем. Наука ведь идет своим путем, ей безразлично, кто ты — вельможа или пахарь.

Фа продолжил чтение:

— «Обширное геморрагическое изменение левого полушария в зоне передней церебральной артерии… удар… содержание в водной жидкости барбитуратов, кокаина и бензодиазепина».

Он оторвал взгляд от бумаги.

— Для моего понимания это слишком сложно — много терминов. Но из заключения ясно: его отравили.

— А зачем нам это нужно?

Фа поглядел на Ло.

— Товарищ, ведь вы сами, лично, предлагали мне прибегнуть к такой мере месяц назад.

— Ситуация тогда была другой. А никому из присутствующих здесь не приходит в голову, что это ведь очень удобно — что об этом якобы имевшем место убийстве известно только нам и главе национальной безопасности Фэнкоку? Ну и, разумеется, вашему доброму другу, американскому президенту. А?

— Осторожнее, товарищ. Вы не вправе бросаться оскорблениями.

— А разве вы не видите, что это нас самих сейчас оскорбляют? — Ло уже перешел на крик.

Фа снова обратился к бумагам.

— Теперь о том, почему все это осталось тайной. Согласно этому сообщению, когда был подготовлен окончательный доклад о результатах вскрытия, больница предупредила ФБР. ФБР изъяло этот документ и видеозапись, сделанную камерой слежения, и направило доклад генеральному прокурору. Тот доложил о деле напрямую президенту. Президент и глава нацбезопасности Фэнкок решили избрать следующий способ действий: передать материалы не послу Дину, а товарищу Чан, в надежде, что она передаст это нам напрямую, минуя МГБ. Однако она, будучи хорошим агентом МГБ, передала его напрямую своему начальству — вам, где он и пролежал почти сутки. До тех пор, пока посол Дин не узнал о тайной встрече Фэнкока с Чан, и то благодаря какому-то туристу, который сфотографировал их.

— Товарищ, отвечу вам в последний раз: я считал своей обязанностью изучить дело, прежде чем представлять на ваше рассмотрение. Это же уловка, обман — разве вы не видите? Это же очевидно. Только болван может на это клюнуть. Такой болван, как вы!

Фа строго уставился на Ло и ответил спокойным тоном:

— Вы, похоже, очень расстроены, товарищ. Ну, а я, надеюсь, все-таки не оказался болваном. Хотя признаю — да, сам я не способен решить, подлинны эти свидетельства или сфабрикованы. Мне представляется, что единственный выход — провести полное расследование. — Он оглядел сидевших за столом. — Вы согласны с моим мнением, товарищи?

— Расследование? — переспросил Ло. — Только у МГБ имеется полномочие расследовать подобные дела.

— Нет. Мы должны следовать правильной партийной дисциплине и всем положенным процедурам. Такое дело должно быть отправлено в Центральную дисциплинарную инспекционную комиссию. Именно она является «Хранителем Единства Партии».

Фа обратился к остальным членам Комитета:

— Товарищи, что скажете вы?

Все, кроме Ло и Ханя, кивнули.

— Вот и отлично. Дело требует безотлагательного рассмотрения.

Министр иностранных дел Ву спросил:

— А что мне сказать послу Дину?

— Ничего. За пределами этого помещения никто не должен ничего слышать об этом. — Фа задумчиво вздохнул. — Мне придется как-то известить американцев, что мы получили то, что они нам передали. Я ясно дам им понять, что мы не верим в подлинность этих документов. И что мы проводим собственное расследование. Вы согласны, товарищи?

Через час Фа и Ган сидели со своими стаканами виски и слушали Симфонию Водопроводных Кранов.

— Товарищ заместитель главного инспектора Цзэнь лично займется расследованием, направленным в ЦДИК? — спросил Фа.

Ган кивнул.

— Это условие было оговорено адмиралом Чжаном.

— Но разве это не известно? Про Ло и внучку Цзэня?

— Внучатую племянницу. Нет, все учтено. В то время Цзэнь был чиновником совсем младшего ранга. А Ло возглавлял Четвертое бюро. Цзэнь боялся, что Ло будет мстить, и это только усугубит беду. Поэтому он ничего не предпринимал. После того, как девушка выписалась из больницы, ее отправили за границу. Сейчас она в Германии. Замужем. Все это — давняя история, сунутая под ковер. Но только не для товарища Цзэня. Я полагаю, он будет проводить расследование с большим рвением. Ну, а что касается Ло, — согласно стандартным правилам ЦДИК, он вообще не будет посвящен в то, кто именно занят экспертизой. Все допросы будет проводить заместитель Цзэня. Причем — я полагаю — со всей суровостью.

— Да, — сказал Фа. — И все-таки, великие державы так себя не ведут — верно?

— Абсолютно верно.

Фа открутил крышку с бутылки.

— Еще?

— Почему бы нет?

Окна спальни задребезжали от грохота взрыва. Энджел подпрыгнула на кровати.

— А это еще что такое, черт возьми?

Жук рассеянно поднял глаза от книжки с иллюстрациями, лежавшей у него на коленях.

— Мм?

— Что это за звук? Только не говори мне, что ты не слышал.

— А, это? Ребята, наверное. На следующей неделе — Геттисберг, и на сей раз они намерены разгромить северян. — Жук опять погрузился в книгу.

— Звуки будто в военной зоне, — сказала Энджел.

— Ну, тогда ты должна здесь чувствовать себя совсем как дома.

— Барри там, с ними.

— Ну да, болтается среди солдат и палящих пушек. По-моему, здесь настоящий рай для детей. Эта книга… просто потрясающая.

— Ты что, еще одну таблетку принял? Они же вроде кончились.

— Нет, — ответил Жук. — Я не чувствую боли. Наоборот, мне очень хорошо.

— Я совсем не так представляла себе тихие выходные за городом.

— Ты же сама хотела приехать. И вот ты здесь. Так что проникайся настоящим моментом.

Жук глаз не мог отвести от фотографий в книге. Дворец Потала, величаво венчающий собой утес, пики Гималаев… это походило на огромные каменные ступени, ведущие на небеса. Лестница на небо. Что-то в этом есть знакомое… ах да, «Лед Зеппелин». Какие необычные чувства, наверное, должны посещать человека, который оказывается там, в разреженном воздухе, и проходит путем монахов и лам. Жук мысленно рассмеялся. Ну, нет, друг мой, Жуку Макинтайру не выдадут туристическую визу для посещения Тибета. И вдруг при мысли об этом он испытал безмерную грусть.

Он вздохнул и перевернул страницу. Да, именно это он искал: ступы, куполообразные гробницы лам. Ого, вот это да!

— Энджел.

— Что? — обиженным тоном отозвалась Энджел, не поднимая глаз от своей книги — биографии генерала Кертиса Лемея[72].

— Ты только погляди. — Он показал пальцем. — Это — ступа тринадцатого Далай-ламы. На нее ушло больше тонны чистого золота!

— Ну надо же! Не думала, что ламы так падки на цацки! — фыркнула Энджел.

— Гм! Мне кажется, самим ламам роскошь безразлична. Скорее, это обычай тибетцев — они хотят таким образом почитать своих святых. Погляди. Еще они выстроили посвященную ему пагоду. Она сложена из двухсот тысяч с лишним жемчужин.

— Да уж — наверное, он был жуть каким святым.

Окна спальни сотряс новый взрыв.

Энджел отложила книгу.

— Это невыносимо. Сделай же что-нибудь.

— Я уверен: если ты попросишь их прекратить — они послушаются.

— Я не собираюсь туда идти. Они меня ненавидят. Было очень мило со стороны твоего братца рассказать им, что я обозвала их идиотами. Теперь они смотрят на меня так, как будто я…

— Дьявол? Нет, — улыбнулся Жук. — Разве ты можешь быть дьяволом? Тебя же зовут Ангелом.

— Жук, ты разговариваешь как настоящий зомби. Ты точно не принимал те таблетки?

— Я их не принимаю уже два дня. Но, знаешь, это очень странно. Я и правда чувствую себя будто под таблетками. Я ощущаю такое… трудно описать. Удовлетворение.

— Очень рада за тебя.

— Погляди вот на эту. — Он снова ткнул в страницу. — Она сделана целиком из сандалового дерева и покрыта восемью тысячами двумястами фунтами золота. Ого! Это сколько же… четыре тонны золота? Но в ней всего-то восемнадцать тысяч шестьсот восемьдесят жемчужин. Маловато даже для приличного ожерелья. — Жук хихикнул.

— По сравнению с этими ламами, — сказала Энджел, — Папы Римские эпохи Возрождения — просто беженцы-«оуки» времен Великой депрессии. Те еще мошенники!

— Не надо так говорить. Тебя же зовут Ангелом. Вот и веди себя по-ангельски.

— Золото, жемчуг! Разве Будда пил не из деревянной чашки? Что за путь они проделали от той деревянной чашки до этих гробниц, которые выглядят так, будто их Тиффани украшал?

— Кое-кто сегодня утром в чудесном настроении.

— Извини, но у меня очень низкий порог терпимости, когда речь идет о лицемерии. Все они одинаковы, эти религии! Все начинается с какого-нибудь помешанного, который бродит себе по пустыне и бредит, — но те помешанные хоть нищими были. Кому-то из них даже приходили в голову неплохие идеи — вроде «Око за око».

— «Око за око»? — рассмеялся Жук. — И это ты называешь «неплохой идеей»? А как насчет «Блаженны нищие» или «Возлюби ближнего своего»?

— Все это — оксиконтин для народа. Все они одинаковы. Помешанный делает почин — а лет через сто появляются священники, муллы, раввины и так далее, и они изобретают всякие правила: кого пускать в рай, а кому — отрубать руки. Ну, а сами тем временем возводят себе золотые гробницы. Да еще с инкрустациями жемчугом. А ты сейчас поднимаешь все это на новый уровень — пытаешься создать для него ступу-спутник стоимостью в двести миллионов долларов. Его нужно назвать Далай-ламой-Четырнадцатым-Солнечным. А тебя должны сделать почтенным ламой.

Жук задумался, Спутник… ступа… ступа-спутник… спута-ступник…

— А запуск, — добавил он, — обойдется еще в сорок пять миллионов.

— Не могу поверить, что Чика Девлина жаба не душит.

— О нет, — сказал Жук, — Чик сейчас — очень счастливый человек. Ты посмотри, как разрекламировали «Гроуппинг»! Ведь не каждый день о нас — об исполнителях заказов оборонного ведомства, о разжигателях войны — столько пишут в прессе! Нет, Чик на седьмом небе от радости. Он попросил меня придумать какое-то подходящее название. Вот я и читаю эту книгу. Для вдохновения. И она действительно меня вдохновляет. — Голос Жука мечтательно умолк. — Мне так жаль, что я не был с ним знаком. Он был таким поразительным человеком. Таким кротким. А сколько несчастий ему выпало!

— Ну, может, ты с ним еще в следующей жизни пересечешься. Вы оба перевоплотитесь в панд. Он будет Пандой Звяк-Звяк, а ты — Пандой Бум-Бум.

— Откуда в тебе столько цинизма? Разве ты несчастна?

— Ну, что тебе сказать? Если ты начал западать на эту дрянь, значит, тебе недостает цинизма.

— Да, пожалуй, тебе может показаться, что это так. А вот я после того, как попал в катастрофу, ощутил это странное желание: не вмешиваться ни во что. Жить самому и не мешать жить другим. Прощать. Например, — улыбнулся Жук, — я знаю, что это ты рассказала репортеру из «Вашингтон пост» о том, что провела ночь со мной в «военно-промышленном дуплексе». Но, как видишь, я из-за этого не взбесился. И даже не упоминал об этом до сих пор. И даже сейчас не злюсь на тебя.

Энджел как-то неловко взглянула на Жука.

— О чем это ты говоришь? Зачем мне было стучать на тебя какому-то журналисту?

Жук улыбнулся.

— Затем, чтобы Минди от меня ушла и освободила для тебя место. Но, знаешь, она бы все равно меня бросила — почти наверняка, если узнала бы, что я сутками напролет трудился с тобой ради отмены международных конноспортивных состязаний. Сколько в этом иронии, правда? Я тебя не критикую, но все-таки с твоей стороны было не очень-то хорошо разрушать мой брак. — Жук рассмеялся. — Что я говорю! «Я тебя не критикую». Конечно же критикую. Ну, я ведь сам с тобой переспал — так что вряд ли я имею право тыкать в тебя пальцем. Карма! Ее просто так не перехитришь, верно? Я одного не могу понять: отчего я чувствую себя таким… счастливым? Ну, ладно. К чему все эти вопросы?

— Это была не я, — заносчиво сказала Энджел, не глядя ему в глаза.

— Конечно же ты, дорогая, больше-то некому. Я проводил тебя тогда в подземный гараж, мы спустились на лифте, который находится прямо рядом с моей дверью. Ты села в машину. С затемненными стеклами. Так что ни одна живая душа не видела, как ты уезжала. Я бы, наверное, вычислил это и раньше, если бы не мой небольшой лобовой диалог с оленем. Несчастный олень! Надеюсь, он не страдал.

Тут Энджел взорвалась.

— Олень? То ты обвиняешь меня в том, что я разрушила твой брак. То хнычешь о каком-то олене! Да хрен с ним, с твоим оленем! И хрен с тобой тоже!

— Это немного грубовато, но я безоговорочно прощаю тебя. — Жук хихикнул. — Извини. Я понимаю, это, наверное, звучит весьма снисходительно.

— По-моему, ты просто бредишь. Не знаю, из-за чего — из-за этой аварии или из-за этой дурацкой религии, — но ты изменился. Ты стал какой-то странный.

— Очень надеюсь, что это так. Я только сейчас начинаю сознавать, каким ужасным человеком я был.

— Раньше ты был намного интереснее.

Жук задумался.

— Может, ты и права. Это всегда сложная задача: как бы не превратиться в зануду? — Жук рассмеялся. — То, что для одного — внутренний покой, для другого — кошмарное соседство за обеденным столом.

Раздался еще один взрыв, за которым последовал какой-то свист и резкий металлический лязг. С улицы донеслись звуки отдаленного веселья и пронзительный визг — Клич Повстанцев.

— Ладно. Все ясно. А это что еще за чертовщина?

— Да просто Бьюкс нашел на свалке этот промышленный бойлер. Ну и парень! Приволок его через лес на наше поле. И теперь они с ребятами используют его в качестве мишени. Им нравится звук, с которым их пули Минье ударяются об эту штуковину. Ну, а судя по звуку, я бы сказал, что прямо сейчас они тренируются стрелять по нему из артиллерийских орудий. Прокричим ура пятьдесят шестому полку!

— Всё. Я пошла за Барри.

Энджел выбралась из постели, с сердитым видом натянула лосины и рубашку и выскочила из комнаты.

— Передай от меня ребятам, что они молодцы, — сказал Жук ей вдогонку.

Он просто глаз не мог отвести от этих роскошных, завораживающих страниц. А потом ему пришло в голову название: «Ступник-14». Отличное, подходящее к случаю имя — прямо-таки сплав теологии с технологией. Да. Нужно будет поблагодарить Энджел за то, что она невольно подсказала ему эту идею.

Энджел. Он ощутил прилив эйфории и ясности. Бедная Энджел, подумал он. Такой несчастный водоворот гнева и негативной энергии. Сидя рядом с ней на кровати, Жук ощущал исходившие от нее волны — темные вибрации. Как-то это неправильно — ведь у него-то на душе такой мир, несмотря на то, что рядом летают пушечные ядра. Он рассмеялся. Ох уж эти ребята. Безобразники!

Жук перелистывал страницы книги. И вдруг он услышал чей-то голос. Как будто… иностранный. Он поднял голову, чтобы проверить — не вошел ли кто.

Но рядом никого не было.

Он снова обратился к книге — и снова услышал тот странный голос. Опять поднял голову. Никого.

И тогда он понял, что этот голос — его собственный. Но что же он произносит?

Да, конечно — ту самую мантру: ом мани падме хум. Странно, что он вдруг вспомнил ее. А еще удивительнее, что звучала она так, словно произносил ее кто-то другой, а не он сам. Он смутно припоминал, что натыкался на нее, когда проходил молниеносный курс тибетского буддизма. Это была мантра… Ченрезига, Владыки Любви, тибетского бодхисатвы сострадания. Странно. В тот раз она показалась Жуку какой-то жеманной и глупой. Ого — вот оно, опять!

Ом мани падме хум.

Произносить эти слоги было приятно.

Ом мани падме хум.

Он произносил это вслух, снова и снова. Возникало такое ощущение, будто он делает себе массаж ума. От этой фразы он расплывался в улыбке. Его голосовые связки вибрировали, как трубы органа. Становилось щекотно!

Ом мани падме…

— Какого хрена ты тут поешь?

— …хум?

На пороге комнаты стояла Энджел, уперев руки в бедра: белокурая хмурая богиня.

— Ты что — молитвы распевал? — требовательным голосом спросила она. — Черт возьми, ты что — правда молился? Боже мой. Пожалуйста, скажи мне, что я ошиблась. Ну, скажи же.

— Но я действительно пел. И ты попробуй. Это просто восхитительно. Повторяй за мной: Ом мани…

— Нет! — Энджел прикрыла уши ладонями. — Нет, нет, нет и еще раз нет. У меня совсем не то настроение, чтобы петь молитвы.

— Но ты расслабишься, дорогая. Ты вся как будто в тугую пружину закручена. Можешь, конечно, попробовать много раз повторить Рэндольф, но я не уверен, что эффект окажется тем же самым. А кстати — раз уж мы заговорили начистоту: кто такой этот Рэндольф?

В глазах Энджел показалось жестокое торжествующее выражение.

— Это имя, которое я дала своему вибратору.

Жук обдумал эту информацию. Задумчиво кивнул.

— А я думал на Рэндольфа Черчилля или Рэндольфа Скотта[73]. Что ж, — улыбнулся он, — надеюсь, я был на должном уровне.

— Знаешь, что делают эти кроманьонцы, которых ты называешь «ребятами»? Помимо метания ядер в бойлеры? Они учат моего восьмилетнего малыша свежевать опоссума.

— Вот это да!

— Да-да, «вот это да»! И он весь вымазан опоссумьими кишками. А потом он со своими очаровательными новыми друзьями собирается его жарить. Откуда такой рецепт? Из «Кулинарной книги выживания» Марты Стюарт[74]?

Жук ощутил волну очень темной энергии, как будто ему в самую душу выстрелили из «Тазера». Он подумал: Интересно. Откуда же это взялось? И ответ пришел к нему сразу же: это было отвращение при мысли о том, что одно живое существо превращают в пищу для других существ. Внезапно одна мысль о поедании мяса сделалась ему омерзительна. Чудно — он ведь всегда любил чизбургеры.

— Думаю, они собираются приготовить жаркое из опоссума. Это же часть «живой истории». Чтоб все было подлинным. Согласись, нелепо было бы рядиться в солдатскую форму тысяча восемьсот шестидесятых — и в таком виде поедать пиццу или «бигмаки»? — Он улыбнулся. — Бьюкс говорит, что получается не так уж плохо, если влить туда побольше соуса «Табаско».

— Какая мерзость, — сказала Энджел. — Да еще, наверно, эта гадость заражена бешенством. Я велела Барри идти со мной в дом, а он отказался. И что ты думаешь — кто-нибудь из этих захотел мне помочь? Ничего подобного. Просто стояли там и смеялись.

— Ну, я бы не стал принимать это на свой счет. Они всегда себя так ведут.

— Это было унизительно. А теперь я возвращаюсь в спальню — а ты тут распеваешь молитвы! Может, и ты тоже стремишься добиться какой-то подлинности, а? Это просто кошмар какой-то.

— Знаешь, дорогая, эта мантра, которая почему-то так раздражает тебя, дошла к нам через века от самого Авалокитешвары.

— Нет уж, избавь меня.

— Абсолютно точного перевода этой мантры нет. — Жук рассмеялся. — А нам-то, западным людям, вечно подавай буквальный перевод! Но самое главное в этой идее — если только это можно назвать идеей, — вот что: если мы сделаем мани нашим прибежищем, то Ченрезиг никогда не оставит нас…

Энджел смотрела на него округлившимися глазами.

— …и в наших умах возникнет самопроизвольное благочестие, и Великая Передача осуществится без малейших усилий. — Жук подмигнул ей. — Славно задумано, правда?

Энджел сидела на краешке кровати. И смотрела на Жука.

— Жук, — наконец заговорила она, — пожалуйста, скажи мамочке, что ты все это выдумал. Это же просто кусок твоего романа, правда? Ну конечно. Ты взял все это из романа.

— О нет. — Жук покачал головой и снова улыбнулся. — Я бы никогда не додумался до столь глубокой мысли. — Он рассмеялся. — А еще, вдобавок к этому странному покою, который я теперь ощущаю, я вдруг понял, какой же страшной дрянью были все мои романы. Мне следовало бы расстроиться и разозлиться — ведь я столько времени и энергии на них потратил, и все впустую! Но мысль о том, что это просто бездарная писанина, — она дарит мне… освобождение. — Жук радостно помахивал руками, будто человек, наконец-то освободившийся из тюрьмы. — Почему я чувствую себя таким чертовски счастливым?

Энджел стояла и не шевелилась.

— Но вернемся к мантре, — продолжал Жук. — Этот комментарий к Авалокитешваре оставил Дилго Кхьентце Ринпоче. Ого! Откуда это все берется? Сам не знаю. Ринпоче означает «бесценная драгоценность». Нет, нет, мисс Воинственная Безбожница, — засмеялся Жук, — речь тут не о золоте и не о жемчуге. Это просто синоним слова «лама», или «учитель».

Энджел оглядывалась вокруг, будто мысленно вызывала по номеру 911 санитаров «скорой помощи», чтобы они явились из мира духов и спасли ее от свихнувшегося любовника.

Но никто не явился. И она сказала:

— Жук, я ухожу.

Жук улыбнулся и кивнул.

— Да. Да.

— И это все, что ты можешь мне сказать? После всего?

— Ты все поняла, Энджел! Ты все поняла!

— Поняла… что?

— Что теперь мы должны пойти каждый своим путем… чтобы потом оказаться в одном и том же месте! — И Жук торжествующе воздел руки вверх.

— Ну, ладно, — проговорила Энджел успокаивающим тоном, собирая свои вещи и забрасывая их в сумку. — Сейчас мамочка уходит. У-хо-дит. У-хо-дит. Прямо сейчас уходит. До… сви-данья.

Через несколько минут, читая про обычай посыпать погребальные пелены Далай-лам пластинками золота и шафраном, Жук услышал крики:

— Барри! Барри! Живо в машину! Я сказала — сию минуту, молодой человек! Нет, бросай штык!

Послышался шум зажигания: шипение газа, вращение поршней и внезапное яростное шуршание по гравию.

Потом… тишина. Смех.

Тишина. Прекрасная тишина.

Жук задумался: Может быть, тишина — это звук вечности?

Да!

КИТАЙ УГРОЖАЕТ «УЖАСНЫМИ

ПОСЛЕДСТВИЯМИ», ЕСЛИ США

ЗАПУСТИТ СПУТНИК С ДАЛАЙ-ЛАМОЙ

НА ОКОЛОЗЕМНУЮ ОРБИТУ

НАД ТИБЕТОМ.

Президент Фа оглядел сидевших за столом. Никогда еще лица членов Постоянного комитета Политбюро не казались такими хмурыми. Атмосфера всеобщего замешательства была просто удушающей.

Генерал Хань, запинаясь, проговорил:

— Товарищ… президент, я…

Фа поднял руку.

— Товарищ генерал, вначале нам нужно разобраться с другими вопросами. А потом мы обсудим, — тут он тяжело вздохнул, — ваше дело.

— Все это появилось не из…

— Генерал! — таким резким тоном произнес Фа, что сидевшие близко к нему члены Комитета даже вздрогнули. — Потом.

Фа заглянул в лежавшую перед ним папку. И начал:

— Вот доклад о расследовании, проведенном Центральной дисциплинарной инспекционной комиссией относительно той роли, которую сыграли наши органы безопасности в явном отравлении Лотоса в Америке. По причинам, объяснять которые излишне, копии с этого документа сниматься не будут. Вы можете изучить имеющийся экземпляр, не покидая помещения, после нашего заседания. А пока сообщу вам, что именно там написано.

Пункт первый. Товарищ агент Чан строго следовала предписанию МГБ, оповестив пекинский штаб МГБ о контакте, установленном с Фэнкоком. За встречей в ресторане наблюдали агенты из вашингтонского штаба МГБ.

Пункт второй. Результаты аутопсии. — Фа сделал глубокий вдох. — Похоже, что этот документ — подлинный. — В комнате возникло какое-то шевеление. — Смерть наступила в результате внутримозгового кровоизлияния, вызванного гипертоническим кризом. Метастатическая феохромоцитома. Кокаиновое отравление, приблизившее момент смерти. Копия полного отчета о вскрытии прилагается к этому докладу.

Пункт третий. Видеозапись, сделанная больничной камерой слежения. Экспертиза выявила, что из записи ничего не стиралось и не сделано никаких вставок. Цифровые отметки времени сохранены в целостности. Более того, кодировка временных отметок примерно соответствует времени смерти Лотоса. Признаков фальсификации не выявлено.

Пункт четвертый. Установление личности человека, которого видели входившим в больничную палату Лотоса и выходившим из нее. Увеличение кадров видеозаписи выявляет некоторые физические особенности (изувеченная мочка правого уха и отсутствие безымянного пальца на правой руке). Изучение штата оперативников Тринадцатого бюро МГБ принесло положительные результаты. — Фа поднял голову и сказал: — Настоящее имя этого человека изменено. — И продолжил читать: — Идентификация подтверждена в Тринадцатом бюро МГБ. Кодовое имя оперативника — ТАКОНИТ. Гражданин США. Специалист по химии. На его счету двадцать три ликвидации в Северной Америке и Канаде. Настоящее местонахождение ТАКОНИТА неизвестно. — Фа вздохнул.

Пункт пятый. Зашифрованное текстовое сообщение от МГБ — ТАКОНИТУ. Дешифровка текстового телефонного сообщения, отправленного ТАКОНИТУ из штаба МГБ за три дня до смерти Лотоса, гласит: «Отправляйтесь в Кливленд. Выполняйте ОП. БУРАН. Полное право. Подпись…» — Фа снял очки, откинулся на спинку кресла и потер виски. Он заранее отрепетировал этот жест вместе с Ганом. — …НИУ. Вол. Операционное кодовое имя в МГБ Ло Говэя.

Пункт шестой…

— Поберегите голос, товарищ, — прервал его Ло. — И избавьте меня от дальнейшего выслушивания всего этого дерьма.

Он закурил сигарету, затянулся, медленно обвел взглядом всех членов Комитета, сидевших за столом, — одного за другим.

— Ну, а вы, товарищи. Что с вами? Вы тоже — участники этого кукольного спектакля, да?

Никто не проронил ни слова. Почти все отводили глаза.

— Ну, а вы что скажете, Ву? — спросил Ло. — Вы переметнулись на сторону нашего дорогого товарища президента потому, что мне известно о ваших банковских счетах в Цюрихе и Монако? Да?

Фа подумал: Ага, дерево затряслось — и птички вылетают из укрытий.

Ву побледнел.

— Это неправда.

— Вот как? Ну, в таком случае вам не стоит тревожиться, если ЦДИК — Хранитель партийного единства! — решит проверить, правда это или нет. Ну, а вы, Се? Все еще облизываете того четырнадцатилетнего парнишку в Ханчжоу? А? Все еще пытаетесь запихнуть свой маленький обмякший…

— Ло! — властно окликнул его Фа. Все застыли. — Хватит.

Ло метнул на него злобный взгляд. Мышцы у него на лице подергивались.

— Вы освобождены от своих обязанностей.

Ло встал. Потушил сигарету прямо о полированную поверхность деревянного стола.

— Вы, все! Когда-нибудь вы еще вспомните этот день — и проклянете утробу собственной матери!

Дверь открылась. На пороге стояли сотрудники ЦДИК, готовые взять Ло под стражу.

Дверь закрылась. Фа немного помолчал, давая всем передышку. У товарищей министров Ву и Се был такой вид, будто им стало физически дурно. Фа мягко обратился к ним:

— Товарищи, мы здесь не на судебном процессе. Если вам необходимо уйти…

И Ву, и Се отрицательно мотнули головами.

— Ну, хорошо, — сказал Фа, — тогда перейдем к следующему вопросу дня. Генерал Хань, вы можете дать нам разъяснения по поводу этих… текстов, которые появлялись на ваших веб-сайтах?

Хань, похоже, нервничал еще больше, чем раньше: разоблачение Ло, его партнера по заговору, явно нагнало на него страху.

Он принялся яростно обороняться, утверждая, что эти «жалкие тексты» — результат «злокозненной хакерской атаки». Все это явно подстроено американцами. Его технический персонал занят самым энергичным расследованием. На это потребуется время, но они непременно докопаются до истины. А пока предприняты следующие меры: все тексты оскорбительного содержания были сняты с веб-страниц — без промедления, в считанные минуты «и даже секунды» после их появления. Все сотрудники веб-сайтов АНО были «взяты под стражу» и «теперь подвергаются самому строгому допросу».

Фа внутренне вздрогнул. Такого оборота дел он не предвидел.

— Вы хотите сказать, генерал, что их пытают?

Хань пожал плечами.

— Разумеется. Неужели товарищ президент думает, что я не предпринял все необходимые меры, чтобы выявить всех змей и крыс, затаившихся на дне этого колодца? Будьте уверены, товарищ, это акт саботажа, направленный против самой службы национальной безопасности Китая.

Фа ровным голосом сказал:

— Вы сейчас же освободите всех этих людей, генерал.

— Они будут освобождены, когда я получу доказательства их невиновности.

— Немедленно, генерал.

Хань продолжал бушевать и произносить гневные фразы, поносить американцев, грозить им кибер-возмездием, но уже походил на капитана, произносящего речь на палубе тонущего корабля.

Фа не прерывал его. Когда Хань окончательно выговорился, в комнате вновь воцарилась угнетающая, гробовая тишина.

Наконец Фа сказал:

— Мы должны следовать положенным процедурам, товарищи. Это дело следует передать на рассмотрение Центральной дисциплинарной инспекционной комиссии. — Он придал своему лицу выражение разочарования и стыда. — В последнее время мы взваливаем на комиссию слишком много работы.

Хань возразил, что у ЦДИК нет военной юрисдикции, но теперь он стоял уже по пояс в воде, и вода эта была ледяной. Вскоре он вышел из помещения — в последний раз.

— Бар-ни? Это вы, негодник?

В голосе Роджерса П. Фэнкока звучала огромная радость.

— Можно подумать, вы гелия насосались, Рог. Осторожнее, а не то еще улетите.

— Да, вы правы: я ощущаю сейчас какую-то невероятную легкость в теле.

— Ну, тогда держитесь за что-нибудь. Я просто не могу допустить, чтобы вы воспарили в голубой простор — там ведь столько спутников летает!

— Еще бы — теперь-то стало чуточку теснее, правда? Скажите мне: вы сейчас рядом с нашими друзьями?

— Да. Банда Трех в полном сборе. Адмирал Чжан шлет вам наилучшие пожелания. И Лев тоже передает привет. Я проспорил ему десять долларов. Можно перекинуть этот долг на правительство?

— Даже не знаю, — ответил Фэнкок. — Мне придется согласовать этот вопрос с Казначейством. У нас тут каждый цент на счету, сами понимаете.

— Ну ладно, все-таки он русский олигарх — может, небольшую скидку мне сделает. Может, я по частям ему буду выплачивать.

Фэнкоку показалось, что он расслышал приглушенный голос Мельникова, который с акцентом произнес: «Я натурализованный американец».

— Он говорит, что он натурализованный американец. Но я хотел бы заглянуть в его документы. Ставлю еще десять долларов на то, что они у него фальшивые.

— Как поживают почки адмирала?

— Лучше — с тех пор, как он перестал принимать это зелье, которое сбивало ему уровень креатинина.

— Отлично. Ну, а у Большого Человека был сегодня утром очень хороший телефонный разговор с президентом Фа. Президент Фа сообщил, что он поражен — несказанно поражен — злополучным разоблачением махинаций министра Ло. Он выразил надежду, что президент поверит ему на слово в том, что Ло действовал исключительно самовольно. А еще он выразил надежду, что мы сумеем найти способ как-то сохранить эту разоблачительную информацию в тайне от широкой публики. Разумеется, я передал ему слова президента: это будет зависеть от того, снимет ли Китай свои возражения против запуска спутника. В таком случае президент готов положить дело под сукно, избавиться от улик и обо всем позабыть. Кстати, вы слышали новость: генерал Хань подал в отставку с должности министра обороны? По состоянию здоровья. Может быть, и у него почки забарахлили? Так или иначе, пятнадцать минут назад поступила вот какая новость: Китай снимает свои возражения против запуска спутника.

— Молодцы китайцы, — сказал Стрекер.

Фэнкок рассмеялся.

— Ну, разумеется, китайцы остаются китайцами! Они изо всех сил постарались сохранить лицо. Сообщение поступило от какого-то второго заместителя министра ведомства, о котором у нас раньше и не слышали. Спутник назван там — цитирую:

«практическим решением дилеммы с избавлением от останков ламы». Как вам это нравится? «Избавление от останков»! Они никогда не упустят случая увильнуть, эти китайцы. Как только ты уже готов шагнуть им навстречу с раскрытыми объятьями — они отшатываются и принимают официальный вид. Ладно, не важно, зато все поставлено на свои места.

И еще одна новость — она вам тоже понравится. Они воспользовались случаем и объявили, кто станет пятнадцатым Далай-ламой. Похоже, новым Далай-ламой станет двенадцатилетний китайский мальчик, живущий в Пекине! Очень удобно — правда? Вот вам пример «изящного решения»! И, знаете ли, его родители, оба — преданные члены партии. Какое совпадение! Похоже, и папа, и мама мальчика немного смущены всем этим. Но они — я цитирую: «охотно позволят своему сыну стать воплощением живого Будды, если только такое призвание сына будет отвечать нормам и учению партии». Напоминает слова одной леди об Оскаре Уайльде и его юных друзьях: «Мне безразлично, чем они заняты, — лишь бы они занимались этим не на улице и не пугали лошадей». Мальчик заявил Синьхуа, что хочет работать в области металлургии — металлургии! — после службы в армии. Очень современный лама, я бы сказал. Как вы думаете — как встретят эту новость в Лхасе? Я теряюсь в догадках. Наверное, теперь у нас будет не один Далай-лама, а целых два. Прямо как с авиньонскими папами! Представляете, как я рад?.. Минутку, Барн. Ну что такое, Блетчин? А, хорошо. Скажите ему, что сейчас буду. Барн? Мне нужно бежать. Меня зовет Большой Человек.

— Слушайте, это что — один из ваших фирменных трюков: когда входит ваш мальчик на побегушках и сообщает вам, якобы вас требует к себе президент, — чтобы вы могли прервать телефонный разговор? Ну, если так, то это очень грустно, Рог. И это после всего, что я сделал. Просто прискорбно.

— Ну, тут вам только гадать остается, правда? — сказал Фэнкок. — Может быть, он хочет наградить меня Президентской медалью свободы. Признаюсь вам — и только вам одному, что я всегда мечтал получить медаль.

— Все это, конечно, прекрасно, но я бы на вашем месте поостерегся новых уличающих фотографий, где вы ужинаете в затемненных ресторанных залах с красивыми женщинами втрое моложе вас.

— Тогда мне не избежать непрестанных препираний с Дороти. Ладно, пока, старый друг.

— Пока?

— Барн?

— Я еще слушаю, Рог.

— Молодец, мой мальчик! Вы чертовски хорошо справились с заданием. Просто молодчина!

— Вот видите? Это не так уж трудно — признаваться людям в любви.

— Гм! Не могу обещать, что это войдет у меня в привычку.

Жук и Бьюкс стояли, купаясь в оранжевом отсвете пламени; они представляли собой совершенно невероятное зрелище: один — в сандалиях и шафрановой мантии, другой — в форме полковника кавалерии Армии Конфедерации.

Маман и Беллу благополучно эвакуировали. Теперь маман пыталась укусить санитаров «скорой помощи», а ее сдерживала беременная Белла. Добровольная пожарная бригада сделала все, что могла, но пожар, загоревшийся так картинно, творил свое дело проворно и прожорливо, продвигаясь от старой водокачки через лес к самому «Разору». Это лето выдалось засушливым. А древесине, из которой сложен «Разор», было больше ста лет, и загорелась она легко, словно трут. Но на этот раз поблизости не оказалось преданных рабов, которые помогли бы затушить огонь.

— Какое несчастье, — сказал Бьюкс. — Пекфасс! Я поверить не могу, что он устроил в водокачке свою самогонную лабораторию. Неудивительно, что он драпанул оттуда, как ошпаренный пес.

— Ну, я только рад, что он в ту самую минуту не находился внутри сарая.

— Ну, пожалуй, я пока не готов к столь же благодушным высказываниям.

Жук продолжал улыбаться, руки он вытянул в сторону огня, как будто грел их.

— Имущество, — проговорил он. — Какой из него славный огонь получается!

— Это что — один из пунктиков твоего договора с Буддой? Когда кто-то поджигает твой дом, ты и в ус себе не дуешь, да?

Жук задумался.

— Мне еще многое нужно прочесть. Я не знаю, учит ли нас Ченрезиг именно этому — прощать того, кто стреляет пушечными ядрами по самогонным лабораториям вблизи твоего дома. Но общий смысл учения таков: живи сам и не мешай жить другим.

— Ну, если это тебя утешит, то могу сказать, что Делмер Фиттс наверняка горько раскается в содеянном. Как только у него окси из башки выветрится.

— Передай ему, что это пустяки. Но лучше было бы целиться чуток левее.

— Очень мило с твоей стороны, старший братец, но я не думаю, что Делмер когда-нибудь еще будет командовать артиллерией пятьдесят шестого полка.

Они смотрели, как потрескивает и горит дом.

— Погляди-ка на сверчков в пламени, — сказал Жук. — Они пляшут!

— А мне кажется, они просто пытаются ускакать ко всем чертям подальше от огня. Ты случайно не принимал тех таблеток, а?

— Нет, нет. У меня боль прошла.

— Это что, как заново родиться, да? Только вместо Христа — этот самый твой Чензиггер?

Жук улыбнулся.

— Ты задаешь трудный вопрос, Бьюкс.

— Можешь не отвечать. Просто я вижу, ты стал какой-то замороженный.

— Замороженный? — Жук снова протянул руки к пылающему дому и улыбнулся. — Нет, я ощущаю тепло.

Бьюкс с тревогой посмотрел на Жука.

— Надеюсь, ты не собираешься броситься в огонь, или еще что-нибудь такое выкинуть? Я где-то читал, что буддистские монахи иногда совершают такие самосожжения.

— Ого, — сказал Жук. — Как странно, что ты сейчас об этом сказал. Я ведь как раз собирался ринуться в огонь!

Бьюкс присмотрелся к нему.

Жук усмехался.

— Не надо так шутить, старший братец. Я сейчас ожидаю от тебя чего угодно — после… после этой перемены, которая в тебе произошла.

Они наблюдали за пожаром.

— Сколько все-таки добра даром пропадает, — сказал Жук.

— Честное слово, я просто вне себя. Как только я вышибу дух из Делмера, я пойду искать Пекфасса и…

— Да я не об этом. Я просто подумал — как бы здорово вы могли разыграть для своей «живой истории» сожжение Атланты. У вас вышел бы свой вариант «Унесенных ветром». Какой отличный фон пропадает, а?

Бьюкс молча уставился на брата.

Вдруг Жук сказал:

— Нет!

— Нет… это ты о чем? — осторожно спросил Бьюкс.

— Все и так идеально! Почему мы всегда ворчим: «Ах, все могло быть лучше»? Когда все и без того идеально?

— Не уверен, старший братец, что у меня есть ответ наготове. Но я непременно подумаю об этом.

— Гляди-ка — сверчки. — Жук положил руку на плечо брата. — Видишь? Они все-таки пляшут. Спасибо, Бьюкс. Спасибо за то, что позволил мне разделить с тобой это мгновенье.

Бьюкс поначалу не нашел, что ответить, а потом сказал:

— На здоровье, старший братец.

Спасибо, мой дорогой мистер Карп, ныне обретающийся в «Саймон и Шустер». От всей души — Ом мани падме хум — воплощению живого Карпа, Кари Голдстейну из «Двенадцати». Благословения и фимиам — Доротее Хэллидей и ее команде. Еще раз спасибо, Аманда «Бинки» Эрбан. Первыми советами своему старому папе помогала дочь Кейтлин, а также мои давние (а потому многострадальные) первые читатели — Люси Бакли и Джон Тирни. Я, будто монгол, подверг грабежу и мародерству следующие книги: «Партия: Тайный мир правителей-коммунистов Китая» Ричарда Макгрегора; «Новые властители Китая: Секретные папки» Эндрю Дж. Натана и Брюса Джилли; отличный репортаж Эвана Осноса в «Нью-Йоркере»; и — не в последнюю очередь — авторитетнейший труд Генри Киссинджера «О Китае», который можно назвать своего рода «Суммой синологии». Из некоторых моих абзацев становится очевидным мое пристрастие к Терри Сазерну и Стэнли Кубрику; да, и, конечно, я сам знаю — «По ком звонит колокол».

Некоторые люди фигурируют здесь под своими настоящими именами, наиболее заметные из них Его Святейшество Далай-лама, мой добрый «немногословный» друг Крис Мэтьюз и — за кулисами — уже упомянутый выше авторитетнейший автор труда «О Китае». Ни они, ни другие реально существующие лица никоим образом не несут ответственности за мои вольности. Не забывайте: это все-таки роман.

И наконец, очередную «молочную косточку», покрупнее, — тебе, мой верный гончий пес Джек, который нес дозор вокруг дома и лаял, особенно когда никого поблизости не было.

Сунь-цзы — военачальник и стратег VІ—V вв. до н. э. (Здесь и далее прим. перев.)

Джиджет — героиня книжки Фредерика Конера «Джиджет, или Маленькая девочка с большими идеями» (1957).

«Ветер в ивах» — сказочная повесть для детей шотландского писателя Кеннета Грэма (1908).

Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) — американский кавалерийский офицер, знаменитый своей отчаянной храбростью и походами против индейцев шайеннов и сиу. Участник Гражданской войны. Погиб у реки Литтл-Бигхорн в схватке с превосходящими силами индейцев.

Американский коктейль по старинному рецепту: виски, вода с горькой настойкой и сахаром, с ломтиком лимона и вишней.

Джон Уилкс Бут (1838–1865) — американский актер, убийца президента Линкольна. Во время Гражданской войны служил тайным агентом Армии Конфедерации.

Хелен Келлер (1880–1968) — слепоглухая с раннего детства американская писательница и общественная деятельница.

Безвозмездно (лат., буквально — «ради блага»).

Цитата из Горация (Оды, III.2.13).

Тара — название поместья семьи О’Хара в романе М. Митчелл «Унесенные ветром».

Томас Джонатан «Стоунуолл» («Каменная Стена») Джексон (1824–1863) — генерал Конфедеративных Штатов в годы Гражданской войны.

Имеется в виду документальный фильм «Триумф воли» (1935) немецкого режиссера Лени Рифеншталь (1902–2003).

«Бобёр» Кливер — семилетний мальчик, персонаж американского комедийного телесериала 1950-х–1960-х годов «Предоставь это Бобру».

Имеется в виду многотомная «История упадка и разрушения Римской империи» английского историка Эдварда Гиббона (1737–1794).

«Дом войны» (лат.). По аналогии с casus belli — повод к войне.

Кристиан Аманпур (р. 1958) — журналистка, международный корреспондент телекомпании Си-эн-эн.

«Пурпурное сердце» — бронзовая медаль, которая вручается в США за боевые ранения.

Иводзима — остров в Тихом океане (названный «совершенно необходимым островом»), где в сражении войск США и Японии в 1945 году погибло около пяти тысяч американских солдат.

Цаво — национальный парк в Кении.

Лапша с морскими черенками (ит.).

«Марш за солдатскую надбавку» в Вашингтоне — в нем приняли участие 15 тысяч ветеранов Первой мировой войны, требовавшие выплаты надбавки по сертификатам, выданным еще в 1924 году.

Йоланда? Да, да, большая ошибка. Ужасная. Слышу, слышу. Буду дома через двадцать минут… Спасибо, спасибо, спасибо (искаж. англ. и исп.).

«Гарлемские Глобтроттеры» («Гарлемские путешественники») — американская баскетбольная команда, гастролирующая по миру.

Боно — псевдоним ирландского рок-музыканта Пола Дэвида Хьюсона (р. 1960), вокалиста группы U2.

Доктор Сьюз (Теодор Сьюз Гейзель, 1904–1991) — американский детский писатель и мультипликатор.

«Бык Фердинанд» — мультфильм Уолта Диснея.

Злая Волшебница Запада — персонаж сказки Ф. Баума «Удивительный волшебник из страны Оз».

Речь идет о смешении двух шекспировских выражений («Король Иоанн», д. I V, сц. 2): «позолотить червонец» и «навести на лилию белила» (в переводе Н. Рыковой).

Малышка Бо-Бип — персонаж детской песенки.

В 1970 году Национальная гвардия штата Огайо расстреляла толпу студентов Кентского университета, которые протестовали против вторжения США в Камбоджу. Погибло четверо студентов. Позже президентская комиссия признала расстрел незаконным.

Не желаю оспаривать (лат., юр.).

Слим Пикенс — сценический псевдоним американского актера-комика Л. Б. Линдли (1919–1983).

Сборник «Цитаты председателя Мао Цзэдуна» содержал 427 «афоризмов», подлежавших заучиванию в часы досуга.

EQ (Equestrian Quarterly) — конноспортивный журнал, выходит четыре раза в год.

«Yes We Can!» — предвыборный лозунг Барака Обамы в 2008 году.

«Эквус» — фильм С. Люмета в жанре мистической драмы (1977).

Выражение (среднеангл.), которое Джойс использовал в «Улиссе».

Мэтью Перри (1794–1858) — военный и политический деятель США; в американской историографии традиционно оценивается как дипломат, открывший Японию Западному миру.

ATF — Бюро контроля в сфере алкоголя, табака, огнестрельного оружия.

Государственный центр военного командования — NMCC.

Бернард Мэдофф (р. 1938) — американский финансист, осужденный в 2008 году на 150 лет тюремного заключения за создание крупнейшей финансовой пирамиды.

Норман Подгорец (р. 1930) — американский публицист, политолог, литературный критик.

Дворец Потала — бывший царский дворец и храмовый комплекс в Лхасе, резиденция Далай-лам вплоть до вторжения Китая в Тибет в 1959 году.

Первая строка стихотворения Вордсворта «Лондон, 1802» (в переводе В. Топорова), в которой Мильтон заменен на Паттон; Джордж Смит Паттон (1885–1945) — генерал американского штаба во Второй мировой войне.

Положение обязывает (фр.).

Немедленно, сейчас же (фр.).

Хватит (фр.).

«Горбатая гора» — фильм Э. Ли (США, 2005) о любви двух ковбоев-геев.

Барбара Стэнвик (1907–1990) — американская актриса, популярная в 30–40-е годы.

Стул «Барселона» — дорогой стул стильного дизайна.

«Бен-Гур» — эпический кинофильм У. Уайлера (США, 1959) из жизни Древнего Рима и Палестины I в. н. э.

Роско «Толстяк» Арбакл (1887–1933) — американский актер-комик немого кино.

Дональд Рамсфельд (р. 1932), министр обороны США в 2001–2006 годах, командовал военными действиями в Ираке и был сторонником жестких мер.

Джордж Буш-младший был 43-м по счету президентом США.

Человек-Слон — уродливый персонаж фантастического фильма Д. Линча (США, 1980).

Любовное имя (фр.).

Уолтер Кронкайт (р. 1916) — известный американский телерепортер и телеведущий.

Каджуны (кажуны) — франкоязычная этническая группа, проживающая в штате Луизиана.

Акт III, сцена I. Перевод А. В. Ганзен.

Желтым преосвященством (фр.) — по аналогии с éminence grise, «серым кардиналом».

Айн Рэнд (Алиса Розенбаум) (1905–1982) — американская писательница русского происхождения, автор политических антиутопий.

«Сайонара» (по-японски «прощай») — фильм Дж. Логана (США, 1957) об американских военных в Корее.

Прекрасные нечистоты (фр.).

Жук путает персонажей двух романов Ч. Диккенса: «Жизнь Дэвида Копперфильда» и «Приключения Оливера Твиста».

Бетт (Бетти) Дэвис (1908–1989) — американская киноактриса.

Напротив (фр.).

Норман Рокуэлл (1894–1978) — американский художник и иллюстратор журналов.

«Джеб» (Джеймс Юэлл Браун) Стюарт (1833–1864) — американский военный кавалерист, генерал-майор Армии Конфедерации.

Дороти Паркер (1893–1967) — американская писательница, прославившаяся своими остротами.

В действительности история с троянским конем описана Вергилием в «Энеиде».

Хуа Гофэн (1921–2008) — политический деятель КНР, преемник Мао Цзэдуна, председатель КПК в 1976–1981 годах.

Кертис Лемей (1906–1990) — генерал ВВС США, командовавший бомбардировками Японии во время Второй мировой войны.

Рэндольф Черчилль (1911–1968) — сын Уинстона Черчилля. Рэндольф Скотт (1898–1987) — американский актер.

Марта Стюарт (р. 1941) — телеведущая, главный редактор кулинарного журнала.

Как славен грохот танков (англ.).

Красный — цвет победы (англ.).

Мир дрожит, когда чихают наши генералы (англ.).