На столе у меня письмо. Пишет Ольга Юрьевна Д. из Рязани. «...Сын у меня не хуже других — начал работать, а сейчас и в школу вернулся в девятый класс... Написать я решила после вчерашнего разговора. Пришел приятель Володи. Взялись чинить приемник. Я прислушалась, о чем говорят, и вмешалась. «Родина, говорю, ребята,— это самое дорогое для человека». А они засмеялись: «Родину, мама, сентиментальные люди придумали. Жить везде хорошо, где хорошо живется. Везде солнце одинаково светит...»

Ночь не спала. Надо было объяснить ребятам что-то важное, но я не смогла и потому решила вам написать».

Умное взволнованное письмо. У таких матерей дети в конце концов вырастают хорошими людьми. Но тревога у матери не напрасная. Что же такое Родина для человека?

В Новой Зеландии, помню, была у нас встреча, о которой никогда не забудешь. Мы летели из Антарктиды и сделали остановку в Крайстчерче. В гостиницу пришел человек. Он держал за руку девочку лет семи.

— Кто-нибудь из Ленинграда есть, ребята? — Человек волновался и говорил так, как будто его судьба зависела от этого разговора.

В войну моряк попал в плен. Война кончилась. Надо было вернуться. Человек не вернулся. Он рассуждал: земля большая, я молодой, сильный, не все ли равно, где жить. Он жил в Германии, в Италии, где-то в Африке, в Австралии. И наконец очутился на краю света.

Человек не жаловался на нужду. У него дом, работа, «одет я не хуже вас, у меня жена, дочка»...

— Самого главного нет... — «Моряк» махнул рукой и полез за платком. — Жена у меня шотландка. Тоже тоскует, тянет на свою родину. Дочка родилась тут, в Зеландии. Каждый вечер мы с дочкой пишем письмо «русскому медведю» — придумал такой способ обучить русскому языку. Тая, скажи по-русски…

Девочка растерянно глядела на отца и на нас, не понимая в чем дело. Мы все молчали.

Это был случай, когда человеку трудно было помочь даже словом. Глядя на него, мы в две минуты постигли то, что, живя постоянно дома, постигаешь не сразу.

А солнце в Новой Зеландии восходит так же, как в Рязани или Хабаровске.

Из чего же вырастает огромная человеческая любовь ко всему, что умещается в одном слове — Родина?

Родина — это очень много. Это и тропинка с бродом через ручей, и пространство в одну шестую всей земной карты. Это самолет в небе, и птицы, летящие на север над нашим домом. Родина — это растущие города и малые, в десять дворов, деревеньки. Это имена людей, названия рек и озер, памятные даты истории и планы на завтрашний день. Это ты и я с нашим миром чувств, нашими радостями и заботами.

Родина подобна огромному дереву, на котором не сосчитать листьев. И все, что мы де лаем доброго, прибавляет сил ему. Но всякое дерево имеет корни. Без корней его повалил бы даже несильный ветер. Корни питают дерево, связывают его с землей. Корни — это то, чем мы жили вчера, год назад, сто, тысячу лет назад. Это наша история. Это наши деды и пращуры. Это их дела, молчаливо живущие рядом с нами, в степных каменных бабах, резных наличниках, в деревянных игрушках и диковинных храмах, в удивительных песнях и сказках. Это славные имена полководцев, поэтов и борцов за народное дело...

У меня на столе гора писем. Сотни людей ищут родственников и родителей, потерянных в годы войны. «Говорят, меня подобрали после бомбежки. Теперь я взрослый человек, работаю инженером в Казани. Тяжело жить, не зная имени матери и отца. Я не надеюсь увидать их живыми, но знать хотя бы: кто они и откуда...»

Человеку важно знать свои корни — отдельному человеку, семье, народу — тогда и воздух, которым мы дышим, будет целебен и вкусен, дороже будет взрастившая нас земля и легче будет почувствовать назначение и смысл человеческой жизни.

Полвека назад многие думали, что все это лишнее. «Груз прошлого — вон с корабля!» В прошлом было действительно много такого, от чего в новом мире надо было избавиться. Но, оказалось, не все надо сбрасывать с корабля истории. В крутые годы войны мы призвали на помощь себе наше прошлое. «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!» Нас вдохновляли эти великие имена! Прошлое стало оружием. Силу его никто не измерил. Но можно сказать, что была она не слабее знаменитых «катюш».

Без прошлого невозможно ни понять хорошо, ни оценить по достоинству настоящего. Дерево нашей Родины - одно целое: зеленая крона и корни, глубоко уходящие в землю.

Мне было двадцать лет, когда на первую получку я приехал из Воронежа поглядеть на Москву. Рано утром с поезда я пошел на Красную площадь. Слушал, как бьют часы. Хотелось рукой потрогать кирпич в стене, потрогать камни, выстилавшие площадь. Мимо торопливо шли люди. Было удивительно — как можно по этой площади идти торопливо, говорить о погоде, о каких-то мелких делах? В те времена в Кремль не пускали. Я дождался, пока открылась дверь у решетки Василия Блаженного, Запомнились камни на узкой лестнице — «сколько людей прошло»!

Потом я много раз бывал у Кремля. Уже поездив по миру, сравнивал и всегда с гордостью думал: ни в одном городе я не видел площади такой красоты, строгости, своеобразия.

Можно ли представить эту площадь без храма Василия Блаженного? Скажу сейчас об удивительном факте. Я бы сам не поверил, если бы не услышал это от человека, всеми глубоко уважаемого. Вот что рассказал Петр Дмитриевич Барановский, лучший реставратор памятников нашей старины: «Перед войной вызывают меня в одну высокую инстанцию. «Будем сносить собор, просторнее надо сделать Красную площадь. Вам поручаем сделать обмеры...» У меня тогда комок в горле застрял. Не мог говорить, не мог сразу поверить...В конце концов чья-то неизвестная мне мудрость остановила непоправимое действие. Не сломали...»

Но ведь могли и сломать, чтобы свободнее было на площади автомобилям. А что показало время? По Красной площади сегодня тем же автомобилям вовсе запрещено ездить по причине святости этого места и ввиду большого числа желающих пройти эту площадь простыми шагами.

Случай этот рассказан не только в осуждение разных поспешностей и в похвалу чьей-то мудрости, а к тому главным образом, чтобы этот урок нас чему-нибудь научил. Мудрого отношения к прошлому часто нам не хватает. Вот один из примеров.

Москвичи помнят, конечно, на Ленинградском проспекте около стадиона «Динамо» кирпичный домик со стрельчатой башней. Этот домик в окружении нынешних прямоугольных белых зданий был той самой «изюминкой», которую в старину клали в квас и благодаря которой квас казался необычайно вкусным. Эта архитектурная изюминка радовала глаз, создавала контраст, благодаря которому проглядывала глубина времени. Этот домик говорил москвичам о прошлой окраине города. Его называли «охотничий домик», «петровский замок». Разбивая однообразие современных кварталов, он хорошо вписывался в этот уголок Москвы, придавал ему особую прелесть. Однажды, вернувшись в Москву, я не поверил своим глазам — домика нет! Сломан. И то место, где он стоял, старательно утюжит бульдозер...

Кто бывал в Риме, помнит современное здание аэропорта и проходящую через него развалину древней стены. Соседство алюминия и древнего кирпича создает неповторимую красоту, запоминается, и главное, дает сразу почувствовать: земля эта и люди ее имеют давнее прошлое. Весь город Рим потому необычайно красив, что в нем удивительно гармонично сочетаются современность и древность. Югославы, болгары и чехи тоже очень умело берегут свою старину. В старинных замках помещены не только музеи, но и рестораны, недорогие кафе. Древняя постройка живет, радует глаз и сердце и совсем неубыточна. Почему так же не поступили хотя и не с очень древним, но очень своеобразным «охотничьим домиком»?

Мы много строим. За последние двадцать лет выросли целые города. Этим можно гордиться. Но всегда ли мы думаем о красоте и своеобразии городов? Приезжаешь в иной город впервые, а чувство такое, будто ты в нем уже побывал. Города похожи, как близнецы. Стандартные здания, стандартная планировка, небрежное строительство. Не часто мы вспоминаем о том, что город своим обликом формирует человека.

Бывавшие в Таллине надолго запоминают его своеобразие. В городе много новых построек, но только в сочетании с любовно сбереженными древностями они придают городу неповторимую самобытность. В Таллине я подумал: вырастающий тут человек непременно чему-то у города учится. На другой же день я нашел подтверждение этой мысли, побывав в гостях у молодого плотника Юхана Рооста. Он на окраине строил себе жилье. Это был удивительной красоты и добротности дом. Весь поселок на окраине города состоял из веселых, нестандартных и нарядных домов. Мастера, с детства сидевшие Таллин, иначе и не могли строить. Город с детства воспитывал вкус и культуру строительства.

При нынешней стандартизации жизни не просто придать своеобразие городу новому. Но стремиться к этому надо. И уж, конечно, красоту, полученную в наследство, мы обязаны сохранить как самый дорогой капитал.

Особый счет равнодушию и невежеству... Несколько лет назад в Вологодской области сгорела Вытегорская деревянная церковь. Двести пятьдесят лет стояло на земле это чудо, сработанное русскими плотниками. Церковь была старше известной всему миру деревянной церкви в Кижах. Сгорела! Рассказывают: ночевали в ней пьяные. Возможно, окурок нечаянно брошен, а может, с умыслом подожгли — позабавиться. То-то, наверное, пожар получился! Дерево, прогретое солнцем двух с половиной веков, горело отменно. Горела старинная песня безвестных плотников. И мы с постыдным молчанием стояли на этом пожаре, не забили тревогу, как будто ничего не случилось, как будто сгорел плетневый сарай.

В Архангельской области, в деревне Белая Слуда, сгорела древняя шатровая церковь с бесценной работы иконостасом, с голосниками, как в римских театрах. Сгорела от беспризорности. И опять молчание. Кое-кто даже и ухмыльнулся: «Подумаешь, церковь, легче будет бороться с религией».

Отождествление памятников старины и религии — глубокое заблуждение. Снимая шапку перед храмом Василия Блаженного на Красной площади, кто вспоминает о боге?! Мы вспоминаем мастера, сотворившего чудо. Древние зодчие, живописцы и плотники свое умение и талант могли выразить только в постройке монастырей, церквей и соборов. Сохраняя древнюю церковь, мы сохраняем памятник мастерству. Эту истину надо внушать человеку со школьной скамьи.

И нельзя медлить. Бережного отношения требует все: старинные постройки, народные ремесла, древняя утварь, живопись в храмах, книги и документы, имена и могилы героев. При всех наших заботах о текущих делах, о хлебе насущном и о разведке внеземных далей следует помнить: дети каши должны вырастать патриотами, знающими цену трудам отцов и пращуров.

И еще о ценностях, которые глазом не видно, к которым нельзя прикоснуться, но все-таки можно их повредить. Возьмите названия улиц, рек, городов и местечек. В них много поэзии, высокого смысла и дорогих для нас отзвуков прошлого. Не зря ведь написано: «Москва... как много в этом звуке для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!» Мы же часто не чувствуем этого, порой имеем искус без большой надобности заменить старое имя города и уж совсем часто без особой нужды меняем в городах названия улиц. Примеров много. В Смоленске название «Варяжская улица» поменяли на «Краснофлотская». Прежнее название напоминало о великом пути «из варяг в греки». А какое отношение красный флот имеет к Смоленску, никто не скажет. Поменяли, и все...

С детской игрушки, с народной сказки, с первой школьной беседы об окружающем мире представление о Родине у человека должно складываться из прошлого и настоящего. Только при этом условии вырастет человек, способный заглянуть в завтра, способный гордиться своим Отечеством, верить в него, защищать его...

Вернемся теперь к письму рязанской матери. Нам также небезразлично, кем вырастет ее сын — Патриотом и Гражданином или травой перекати-поле, которой все равно, где расти и под какими ветрами шуметь. Человек должен вырастать сыном своей страны. Совершая дела великие, мы должны знать, откуда пошли и как начинали. Дела наши в совокупности с прошлым, в совокупности с окружающим миром природы и огнем домашнего очага выражаются дорогим словом Отечество. Любить Отечество невозможно заставить декретом. Любовь надо воспитать.

Эта статья была напечатана в «Комсомольской правде» одиннадцать лет назад. Сейчас, перечитывая ее, я вижу: многое сказано не напрасно. За одиннадцать лет сделано столько добра, что все перечислить сейчас даже и невозможно. Во многих республиках созданы общества охраны памятников. При планировке новых кварталов архитекторы не только считаются теперь с необходимостью сохранить памятники старины, но умело включают островки древних построек в ансамбли построек новых. Пример тому — гостиница «Россия» в Москве и ее «старинное окружение». В нашем многонациональном государстве необычайно вырос взаимный интерес к братским национальным культурам. Грузин едет посмотреть Суздаль, а житель России проявляет большой интерес к истории Грузии. Мы наблюдаем паломничество людей в литовский Тракай, в узбекский Самарканд. Необычайно вырос интерес к памятникам Москвы, Минска, Киева, Ленинграда, Ростова Великого. Заметно много (и хорошего качества) издается сейчас путеводителей по памятным местам. Поставлены новые монументы над могилами героев революции и войны. Все это служит важнейшему делу воспитания любви к нашему многонациональному Отечеству — Союзу Советских Социалистических Республик. Но труд этот — явление не сезонное. О воспитании гражданина — патриота своей страны — мы обязаны помнить всегда.

Солнце на Земле одинаково светит для всех, но человеку с Родиной оно светит ярче.

Он мне понравился сразу. С реки, с борта трамвайчика ты в первый раз видишь Тобольск. Ты видишь белые облака вдалеке, и среди них плывет что-то заставляющее тебя вспомнить сказочные города в детских книжках. Кипен-но-белые постройки на высоком темном мысу, крепостная стена, церкви, дома — все так высоко стоит на земле и так величаво плывет навстречу, что ты не можешь глаз отвести.

А потом ты идешь по городу, по деревянным половичкам-тротуарам, сквозь которые проросла трава. Встречные ребятишки тебе, незнакомому человеку, вежливо говорят: «Здравствуйте». У пристани, на пятачке асфальта, танцуют парни и девушки. Асфальту еще предстоит завоевать этот город. Подошвы молодых тоболяков скребут под гитару первый асфальт с такой же радостью, с какой приезжий из мира, залитого сплошь асфальтом, ставит ногу на деревянный пружинящий тротуар.

Деревянный жилой Тобольск — внизу под горой. А вверху, на бугре, куда попадаешь по деревянной же лестнице, стоит белая древность, при лунном свете еще более величественная, чем днем.

Был Тобольск когда-то в Сибири самым главным и самым большим городом. Это была столица всех земель, начинавшихся от Урала и уходивших за дальний Иркутск. Это был единственный город в России, принимавший послов наравне со стольной Москвою. И вот получилось, живет теперь город тихим и незаметным, потому что оказался на время в стороне от новых путей. Удивительный город! Как будто берегли его где-то в коробке и вот открыли, смотрите — XVIII век!

Молодым ребятам это не нравится. «Вот найдут нефть, все переменится...» Старикам древняя тишина вполне по душе. А приезжий открывает для себя целый мир.

Тобольску почти четыреста лет. В 1587 году наскоро, чтобы закрепить победу Ермака над ханом Кучумом, разобрали речные суда и из этого леса поставили крепость Тобольск — на самом мысу, при впадении Тобола в Иртыш, Всем известная по картине Сурикова битва казаков с ханом Кучумом случилась поблизости — возле одной из круч Иртыша. В этих местах Ермак и погиб. Над кручей рядом с кремлем стоит гранитная пирамида — памятник Ермаку.

Тобольск долгое время был деревянным. Множество раз горел. Снова строился. Но пожары наконец заставили наместников просить царя о строительстве каменном. Довольно быстро выросли на мысу кремлевские стены, церковь и колокольня, гражданские службы. В сплошь деревянной Сибири это была первая каменная постройка. Можно представить себе, какие чувства владели человеком, выросшим в этих местах, когда он, выйдя из дебрей, видел каменный кремль, перед которым и сегодня стоишь в радостном изумлении.

Тобольск закрепил за Россией пространства, пройденные землепроходцами, и стал центром бескрайних земель. Религия, войска, ремесла, торговля, администрация — все нашло в Тобольске удобное место, и город стал главным в Сибири. Через него ехали на восток послы и купцы. Его не могли миновать географы, путешественники, землепроходцы.

До сей поры город сохранил следы былого величия, а также богатства материального и духовного. Постройки, документы, славные имена. Даже самая бедная улица хранит свидетельства вкуса и фантазии плотников, некогда рубивших и украшавших Тобольск. Резные ставни. Наличники. Коньки на крышах. А на одной из улиц вдруг видишь терем. Да, именно таким я представлял терем по сказкам — резное крыльцо, кружевные карнизы, башни, оконце в крыше. Вот-вот на крыльцо в собольей шапке выйдет боярин или молодуха в праздничном сарафане. Сегодня терем принадлежит городскому театру. Здешний театр — один из самых первых в России. Давностью могут хвалиться местный музей и архив, работать в который приезжают историки Ленинграда, Киева и Москвы.

Тобольск вырастил для России химика Менделеева, художника Перова, поэта-сказочника Ершова (автора бессмертного «Конька-Горбунка»). Любопытно: Ершова в гимназии учил отец Менделеева, Ершов же, в свою очередь, стал учителем юного Менделеева-сына. В Тобольске жил композитор Алябьев. Не по своей воле тут побывало много людей, составлявших славу России. Первым ссыльным в Сибирь считают церковный колокол, звонивший в Угличе в день убийства младенца-царевича. Борис Годунов, как говорит летопись, повелел сечь плетьми колокол и после того отправить в Тобольск.

Людей, неугодных царям, побывало тут множество: Радищев, Чернышевский, Достоевский, Короленко... Тут отбывали ссылку многие декабристы. Их имена я прочел на черных могильных плитах. Как будто в отместку за прошлое, история познакомила с местом российской ссылки последнего из царей. В 1917 году Николай II жил тут с семьей. В музее хранится столовый прибор с царскими вензелями.

В музее среди ядер, пищалей, щитов и кучумовских стрел стоит камень с могилы сибирского хана: «Сия жизнь — один час, а потому употребим его на дела». Посетители музея — и тоболяк и приезжий — обязательно замедляют шаги возле этого изречения. Из приезжих я видел много бородатых парней в грубых сапогах и плащах. Это геодезисты, геологи, топографы. Земли вокруг Тобольска, несмотря на давнее присутствие тут человека, разведаны недостаточно, и, может быть, желанная нефть, открытая в этих местах, отыщется ближе к Тобольску. Тогда мы будем свидетелями пробуждения долго спавшего города. Железная дорога, которой так не хватало, ветвясь по Сибири, на этот раз Тобольска не миновала. В 1967 году пришел сюда первый поезд. И уже появились зачатки большого строительства.

Города в отличие от людей могут обретать новую молодость. И тогда они становятся особенно привлекательными. Седина прошлого и кипение молодой жизни — лучшие украшения любого поселения на земле. Пожелаем этой судьбы Тобольску.

У меня дома рядом с самоваром и глиняными грузинскими кувшинами стоит кумган из красной кованой меди. Этот восточный кувшин у меня на глазах ковал старик хивинец. Он сидел на базарной площади в маленьком закутке. На земляном полу горел огонек. Старик подсыпал из ведерка древесный уголь, трогал латаный мех горна и ловко, сноровисто колотил молоточком по медной раскройке. Рядом такой же работой был занят молодой парень. Дробный стук молотков, запах гари, запах жареной рыбы в чайхане по соседству... Два дня я бродил по Хиве со странным чувством, что вижу сон. Хива... Почему-то казалось раньше, что города нет сейчас на земле, что был он когда-то очень давно — Хива, Хивинское ханство... А он есть! Он живет тихо и незаметно, не поминаемый ни в сводках погоды, ни в списках награжденных и отличившихся.

Сначала я увидел Хиву с высоты. Мы делали съемку, и маленький самолет пролетал чуть выше самого высокого минарета. Хорошо было видно высокую оплывшую глиняную стену с башнями и бойницами. Четверо ворот — на юг, на север, на восток и на запад — возвышались в стене. Стена, как серый кушак, плотно обтягивала муравейник старых построек. Казалось, разорвись этот пояс, и город разбежится по пыльной равнине. Так бы и случилось, наверно, если бы город рос. Так ушла в свое время за кремлевскую стену Москва, так вышли из крепостных стен многие старые города. У Хивы рядом тоже растет новый двойник. Но древний пояс стены не разорван, он прочно держит все, что сохранило для нас очарованье средневекового города. Хива — как подарок седых времен.

В самолете я временами забывал съемку, так интересно было разглядывать плоские лабиринты крыш, купола, похожие на бритые головы, башни и минареты, дворцы и домишки. «Вон место, где продавали рабов! Ханские бани!.. Недостроенный минарет!» — кричал на ухо летчик, хорошо знавший Хиву. Синими красками сверкали стены и купола. Но общий цвет у города — глиняно-серый. Позже, проходя по кривым улочкам и площадям, я увидел: город почти целиком сделан из глины. Глинобитные стены домов и дувалов, глиняный, необожженный кирпич положен в стены дворцов. Человеку, прожившему безвыездно в таком городе, казалось, наверное: весь мир сделан из глины. В дождливом месте земли город не простоял бы десяти лет. Тут же, в сухой Азии, Хива стоит тысячу лет, и кажется: может еще простоять столько же.

Не берусь перечислять хивинские памятники, потому что весь город — памятник. (Так к нему, к счастью, теперь и относятся.) Есть постройки не очень древние. Есть ушедшие от старости в землю. Есть дворцы, покрытые глазированной плиткой, и есть убогие хижины, двери которых, впрочем, почти всегда украшены резьбой. Из многочисленных памятников запомнилась усыпальница мастера-скорняка, силача, борца и поэта Пахлаван-Махмуда, жившего шестьсот пятьдесят лет назад. Почитаемость этой могилы народом была так велика, что ханы завещали хоронить себя рядом с поэтом. Осталось в памяти о Хиве вечернее чаепитие в домике хивинского старожила Юсуп-ака Ташпулатова. На полу — чистое красное одеяло, гора лепешек. Самовар. Тихий разговор под пенье сверчка. Запомнилось лазанье по винтовой лестнице на верх минарета. Запомнился крик муллы, созывавшего стариков на молитву, и молодой голос, певший вечером в темноте грузинскую «Сулико».

Особенно запомнилась хивинская ночь. Любой город ночью меняется неузнаваемо. Тут же совсем теряешь ощущение времени. Где ты? Как ты попал сюда — кривая улица ведет то вправо, то влево. Черные, непривычные силуэты строений. Кто-то кашлянул на другом конце города — слышно. Кто-то идет в темноте — шаги гулко отзываются в нишах дворцов. Где-то стрекочет швейная машинка, кто-то зовет собаку. Петляешь, петляешь по закоулкам и вдруг узнаешь силуэт трактора «Беларусь». Как он ухитрился проехать в такой тесноте? А это что за гора? Да это же стена! Карабкаешься по не остывшему после жары глиняному откосу. Под лунным светом средневековый город сверху кажется синим. Сверкают голубые чешуйки на минаретах, плывет над крышами пахучий дым от костра. Прямо под стеной во дворике девчонка с матерью пекут лепешки — накалили огнем шар глиняной печи и теперь швыряют в отверстие тесто. Вместе с теплым воздухом кверху поднимается запах свежего хлеба....

Нынешняя Хива состоит из непохожих друг на друга двух городов. Старый город и новый. Новый для туристов большого интереса не представляет, но удобен для жизни — зеленый, прохладный, чистый. В городе швейная и ковровая фабрики, завод бытовой утвари. Но все доходы от этой промышленности показались бы мелочью, если пустить в оборот «исторический капитал» старой Хивы. В разговорах о доходности туризма уже не раз вспоминали слова миллионера Ротшильда, будто бы сказанные им при посещении Суздаля: «Дайте мне город на тройку лет, и я удвою свой капитал». Дохода Хива пока что дает очень немного. И это понятно, если гостиница города может приютить всего двадцать пять человек, а гостиница в стольном Ургенче (по соседству с Хивой) принимает, кажется, человек сто. Большого числа туристов тут пока даже боятся. Несмотря на это, приехать в Хиву все-таки надо. Пару дней можно перебиться у добрых людей или даже раскинуть палатку за городской стеной. И я уверен, не заслужу хулы за то, что заманил глянуть на удивительный город.

Удивительные постройки. Я, когда их увидел, испытал странное чувство: казалось, родившись, я уже знал, что они есть...

В солнечный, хороший день пролетаем над Регистаном. Голубые постройки похожи на корабли, приплывшие неизвестно откуда и ставшие тут среди домиков и суетливых лодок-автомобилей. Матросов давным-давно уже нет, а корабли целы. Странные палубы, трубы, голубая обшивка бортов... Древняя голубая флотилия стоит на площади посреди Самарканда.

Каждый день с утра на этой площади собираются приезжие люди. Не удивляйтесь, если услышите тут разговор по-французски, если гость назовется жителем Лондона, Праги, Ростова, Семипалатинска, Гомеля. Везде живут любопытные люди, для которых минута перед этими приплывшими из веков «кораблями» — одна из радостей жизни.»

Регистан (так по-узбекски называется площадь) — первое место, куда направляется приехавший в Самарканд. Отсюда начинают знакомство с удивительным городом. За площадью, в садике — чайхана. Два деревянных столба, изукрашенные резчиком и червоточиной, подпирают крышу древней харчевни. Прямо на улице жарятся шашлыки, в огромном котле закипает шурпа. Синий пахучий дым стелется между деревьями у чайханы. А далее, за коробками новых домов,— древний жилой Самарканд. Дома с плоскими крышами прилипли друг к другу. Кажется, ступи на одну крышу — и пошел, весь город по крышам перебежишь. Улицы извилисты, с тупиками — идешь неизвестно куда.

Минутах в тридцати ходьбы от площади видишь вдруг над деревьями и домами огромный голубой купол. Сразу вспоминаешь когда-то прочитанное: «Если исчезнет небо — купол Гур-и-Эмира заменит его».

Под куполом лежат кости знаменитого Тамерлана, почитавшего Самарканд единственной столицей земли. Все делалось для ее украшения. Лучшие мастера, свои и пленные, возводили арки, минареты и купола, не растерявшие по векам ни капли голубизны! Варвар из варваров, Тамерлан «у себя дома» был мудрым правителем. Мудрыми были его законы и государственное устройство. Гробницу Тамерлан построил для праха умершего в походе внука. Но тут нашлось место и для самого хромого завоевателя. Кости его лежат теперь под нефритовой глыбой. Перед прошлой войной любопытные археологи подняли нефрит и увидели гроб из тутовника... Электрическая лампочка висит в подземелье над могилой Тимура. Английская туристка вежливо просит: «Нельзя ли лампочку посильнее, чтобы снять на цветную пленку?» Воробьи дерутся на куполе. Ребятишки-узбеки играют в прятки между камнями и нишами усыпальницы. Ты стоишь под аркой у входа, собираешься с мыслями и вдруг слышишь обращенное к тебе дружеское покашливание.

— А Тамерлан был не дурак... — Бородатый, благообразный узбек расположен поговорить.

Соглашаюсь, что «не дурак».

— Он знал, где выбрать столицу... Старик берется провести гостя по городу и рассказать, «чего в путеводителе не написано». Путеводитель — штука редкая у нас в городах, и я не сразу сумел проверить, что написано и чего о городе не написано. Когда проверил, оказалось: бородатый гид-частник добросовестно пересказывал книжку. Но я вспоминаю старика с благодарностью. Его неторопливо-степенная речь была яркой, в ней были вздохи, восклицания, шепот, когда важно было подчеркнуть что-либо особо значительное. Я узнал: в Самарканде сегодня двести пятьдесят тысяч жителей. Город — один из самых древних на всей земле — ровесник Рима, Афин, Вавилона. Ташкент — совсем молодая столица Узбекистана, столицей раньше был Самарканд. Узнал я, сколько нынешний город строит домов, сколько дает вина, чая, химических удобрений, киноаппаратов, запасных частей для сельских машин. Старик всю продукцию умело сравнил с 1913 годом. И получилось: продукция выросла в сто восемь раз. Я заподозрил ошибку, но потом убедился: в сто восемь раз! — старик избегал конфликтов с путеводителем...

По Самарканду надо ходить пешком. И, даже не зная пути, рано или поздно придешь к развалинам, похожим издалека на желтые скалы.

— Биби-ханым.... — говорит старик.

Он долго молчит. И я тоже молча гляжу на развалины, мысленно восстанавливаю контуры огромной постройки. Старик рассказывает уже известную тебе из книжек легенду: «Тимур в походе. Жена его Биби-ханым решает строить мечеть, какой еще не было в Самарканде. Архитектор, влюбленный в Биби-ханым, жаждет награды за труд — одного поцелуя. Возвращается Тимур. Гнев. Расправа...» Что-то неладное было в строительстве. Спешка или просчет какой — мечеть разрушилась. Но эти развалины держат путника возле себя дольше, чем все остальные древности Самарканда. Кажется, голубь заденет крылом — и будет обвал. Красный закат отражается в блеске глазури, мелькают быстрые птицы, чернеют изогнутые, без веток стволы тутовника. «Вон с того минарета, когда вернулся эмир Тамерлан, архитектор на крыльях поднялся и улетел в Иран...» — шепчет старик.

Что еще успеваешь увидеть за два-три дня пребывания в Самарканде? Конечно, тебе обязательно покажут величественный и строгий «город мертвых» — Шах-и-Зинда. Длинная цепь мавзолеев с куполами, покрытыми все той же глазурью, и с куполами необлицованными, похожими на бритые головы. Причудливые орнаменты, стрельчатые арки. Звуки шагов стихают под сводами усыпальниц. Все это строилось с мыслью о боге и жизни по ту сторону смерти. Но есть в Самарканде памятник тех же времен, имеющий едва ли меньшую цену, чем все купола «мертвого города». Улуг-бек, любимый внук Тамерлана, усомнился в существовании бога. Своим подданным он прямо не говорил об этом. Но обсерватория, построенная на окрестных холмах, и образ мыслей правителя Самарканда заставили фанатиков мусульман поднять руку с мечом на своего повелителя. Через пять столетий дошли к нам подробности этой драмы... Глубоко уходящая в землю каменная дуга — остаток древнего инструмента обсерватории. Цифры на камне. Закрыв глаза, можно представить тут, в подземелье, бородатого Улугбека, не спавшего ночей в поисках истины.

Древние постройки в Самарканде — как острова. Поднимись чуть повыше над любой улицей и увидишь синие купола, плывущие в синей городской дымке. К этим «островам» и спешат приезжие в первую очередь. Островом можно назвать и недавно построенный национальный театр оперы и балета. Постройка из стекла и бетона хорошо выглядит в окружении древностей.

Но Самарканд не одни только древности. Есть тут, конечно, свои «Черемушки». Туриста они мало чем привлекают — дома-коробки он видел и в своем городе. Но горожанина, живущего в древнем неудобном домишке, непрерывное разрастание «Черемушек» радует.

Самарканд имеет университет, еще три вуза и почти два десятка техникумов. В городе полсотни заводов и фабрик. Но странное дело: Самарканд не пахнет заводским дымом. Мне запомнился запах теплых лепешек, жареного мяса, запах тлеющих листьев в кострах. Заблудившись в городе вечером, не испытываешь досады, а даже и рад побродить по кривым улицам. В городе ходят троллейбусы и однопутный трамвай. Едешь — обгоняешь толпу студентов, арбу с колесами в рост человека, небольшое стадо овец, которым суждено в этот день стать шашлыком. Обгоняет трамвай узбека, несущего двух петухов за лапы вниз головой. Воскресный день, все дороги из кишлаков ведут сегодня на базар в Самарканде. А названия кишлаков! Фариж, Дамаск, Каир, Багдад. Это со времен честолюбивого Тамерлана...

Путешествие со стариком провожатым мы закончили на базаре. В конце дня я спросил:

— Чем же больше всего славится Самарканд?

Старик подумал.

— Лепешками.

Я улыбнулся, принимая это за шутку и за намек: достойно закончить «трудовой день». Но старик не шутил. Я услышал поэтичный рассказ о лепешках. В рассказе была легенда о Тамерлане, возившем в походы самаркандского пекаря, смешной эпизод об английской туристке, купившей в подарок друзьям два десятка лепешек. Рассказал старик о милиции, ведущей на базаре охоту за частниками, которые на радость приезжим не теряют секрета выпечки славного хлеба...

И вот мы сидим со стариком на базаре около вороха дынь. Ломаем лепешку, едим ее с заветренным, почти вяленым виноградом. Припоминаю: ел ли когда-нибудь более вкусный хлеб? Пожалуй, только в войну, когда вкусным был любой кусок хлеба.

На прощанье мы покупаем лепешку, разрисованную румяными витиеватыми русскими и узбекскими буквами: «Привет из Самарканда! »

...Катит по городу однопутный трамвай. Последний час в Самарканде. Идут, обнявшись, студенты по улице. Дымятся в кучах старые листья. Наверно, и тысячу лет назад вот так же сжигали осенью старые листья и по городу плыл запах — дразнящий, будоражащий память.

Если человек попадает в Литву, если он любознателен, дорога его обязательно приведет сюда, в Тракай. Это в часе езды от Вильнюса.

Дороги в Литве живописны. Они бегут по бугристой земле, среди полей, рощиц, мимо больших и малых озер. Но, кроме живописной природы, тут много старинных примет и построек. Тракай среди них занимает особое место.

Тракай я увидел сверху и, пока подлетали, не мог оторвать взгляда от бирюзовой воды, от легких, как зеленые облака, островов и от замка из красного кирпича и белого камня...

Длинный мост соединяет замок с «материком». Когда-то, очень давно, вода подступала к самым стенам крепости. Рвы заполнялись водой. С заходом солнца или на виду неприятеля поднимались мосты у ворот, и замок делался крепостью. Записи старых хроник, каменные ядра и стрелы, которые и поныне можно найти на острове, расскажут о том, что не один раз замок окружали войска крестоносцев. Завоеватели топтали, жгли земли вокруг, а замок стоял. Из бойниц летели ядра и стрелы, лилась смола. Об этот орешек зубов сломано много. И все-таки был год, когда замок не устоял. Можно представить многонедельную осаду крепости. Дым стлался над озером. И в какой-то день сквозь дымы, наверное, на лодках устремились к стенам крестоносцы. Замок был сожжен и разрушен.

Но снова, еще более неприступной, поднялась, отстроилась крепость на острове. Тут, в Тракае, была древняя столица Литвы, в замке была резиденция великих литовских князей. А потом столицей стал Вильнюс. Опустевшая крепость стала тюрьмой, позже только летучие мыши жили на тесных винтовых лестницах, в гулких залах, под карнизами и в бойницах. Конечно, время не пощадило постройки. Пятьсот лет! От башен остались развалины, стены и замок выглядели печальной грудой камней. Но слишком много для литовцев связано с этим местом на озере Гальве. Потомки Кестутиса и Витаутаса, потомки мастеров, возводивших древнюю крепость, решили возродить замок. Несколько лет труда — напряженного труда историков, мастеров-реставраторов, каменщиков, плотников, — и вот уже далеко за пределами литовской земли знают место: Тракай. И каждое лето теперь начинаете штурм возрожденной крепости. Но, странное дело, никто в замке не запирает ворот, не поднимает мостов. Заходи! Двести тысяч туристов в год. Когда реставрацию начинали, были упреки: дорого. Но вот на глазах туристские гривенники окупают затраты. Это дает возможность закончить начатое дело.

Однако уже и сегодня памятник литовской древности прекрасен. Летишь самолетом: пологие холмы, полосы желтых хлебов на холмах, острова леса, озера между холмами. И вдруг — цепь озер и кудрявые острова. Чуть ли не два десятка маленьких островов. И на одном из них — красно-белая крепость. Редчайшее сочетание древности и красоты природы!

Для литовца Тракай священен. А для всех нас вместе это уголок неповторимой красоты на земле, свидетельство прошлого и хороший урок, как надо беречь и красоту, и память о днях минувших.

Мцхета. Это название, возможно, не всем известно. Но место, где сходятся две кавказских реки, воображение рисовало каждому, кто прочитал Лермонтова.

Вот они — Кура и Арагви. И монастырь по-прежнему на своем месте. Лермонтов, стоявший тут более века назад, для постройки, будь она живым существом, показался бы и сейчас путником совсем недавним — постройке тысяча четыреста лет. Если глянуть снизу, с реки, постройка венчает высокую гору и кажется продолжением ее — строгая, величественная и неприступная. Одних она заставляла творить молитву, другие, увидав ее, начинали поэму. В разное время тут побывали Дюма, Горький, Чайковский, Алексей Толстой...

Самое лучшее время постоять за оградой — вечер, когда волна туристов отхлынула и на горе остаются сторож и старая черная лошадь. Сторож тихо покашливает, лошадь гремит металлической цепью. Останки монастыря становятся черными на красном закатном небе. В такую минуту особенно чувствуешь возраст камней.

А под горой в этот час сверкают две реки: Кура и Арагви. Кажется, плавленое серебро стекает из двух долин. И там, где воды сливаются, лежит маленький город. Старый храм на горе выглядит юношей перед сединами этого древнейшего на земле поселения. Пять тысяч лет назад «тут уже было воинственное и густое население».

Пять тысяч лет — непостижимо огромный срок. Две любопытные вехи на пути времени: древнейшие изделия — кувшины для вина, и, можно сказать, рядом с раскопками, где кувшины обнаружены, в Тбилиси, — атомный реактор. Две крайние отметки — и между ними пять тысяч лет. Несчетное число войн, цари глупые и даровитые, славные имена строителей, поэтов и разбойников, язычество и христианство, торговое место на пути из «варяг в греки», нашествие римлян, арабов, турок, монголов, спасительный союз с Россией — все это видел маленький город Мцхета, бывшая столица Грузии. Четыреста пятьдесят лет назад город уступил первенство молодому Тбилиси и живет теперь рядом с ним седовласым, очень почитаемым старцем. Не вся история древней столицы доступна торопливому глазу туриста. Но многое узнали ученые. Раскопки тут можно вести под любым домом, и сразу же в руки идут находки вековых давностей.

Многие из древних городов являют собою мертвый музей. Мцхета счастливо избежала этой участи. Ее тоже называют «большим музеем под небом». Каждый камень, каждый храм, памятник и поворот улицы тут — история. Но город полон жизни. С горы через окошко монастыря в бинокль можно прочитать вывески магазинов. Только что построенный дом для спортсменов соседствует с домиком, которому тысяча пятьсот лет. Баня двадцативеко-вой давности соседствует с баней на солнечных батареях. Но все, даже самое новое, неминуемо становится прошлым. В двадцатых годах нашего века в окрестностях Мцхеты построена гидростанция. По плану ГОЭЛРО это была вторая после Волховской стройка. Энергии станции хватало для всей грузинской промышленности. Сегодня у станции та же мощность. Но это уже старушка. Ее тока хватает лишь для питания телевизоров.

Надо заметить, нынешние постройки немногочисленны. Это следствие разумного отношения к главному капиталу города. При современных застройках ничего не стоило раздавить бетоном ветхие камни прошлого, как это кое-где и случилось. Мцхета и этой участи избежала. Город сделался Меккой туристов, художников, архитекторов и ученых...

Сверху особенно хорошо наблюдать Мцхету вечером. Золотистым валом одна за другой уходят от берега горы. Маленькие дома сумрак постепенно соединяет, только два храма по-прежнему выделяются и царствуют над рекой. Долго не потухает вечернее небо. Золотыми рушниками по красному растянуты облака. Густеет чернота монастырских стен. Монотонный звук снизу, из города, шаги сторожа и Шум машин на дороге дают остро почувствовать бездонную глубину времени, без начала и без конца.

К реке в толще горы есть древний подземный ход. Из-за боязни, что кого-нибудь из туристов привалит, ход заложили камнем. Мы спустились с горы по тропинке и переправились через реку, чтобы пройти по ночным улицам Мцхеты.

Почти любой город ночью по-особому интересен. Но тут, помимо всего, мы услышали песню. Мы разыскали место, где пели, и закончили день в доме, необычном, как и сам город. В кованых подставках горели свечи. Возле деревянной стены стояла долбленная из липы посуда, в которой мнут виноград для вина. Тут же стояли деревянные бочки. На крючьях висели связки лука и чеснока. Хор и танцоры мцхетской самодеятельности в этот вечер справляли победу на каком-то большом конкурсе в Тбилиси. Мы сейчас же были посажены за общий стол. Вино из бочки, грузинский сыр, кукурузная мамалыга, помидоры, шашлык, груши и какие-то травы... Но главное — за столом были песни. Старинные грузинские песни: тягучие, с подголосками, с грустными и озорными переливами... Песня, прожившая сотни лет, многое может сказать за столом, потому что идет от сердца. Даже не зная слов, угадываешь печали и радости прожитого людьми...

Отправляя письма в большой южный город Ростов, на конверте обязательно пишут: «Ростов-на-Дону», смутно догадываясь, что есть и еще где-то какой-то Ростов. Он действительно есть. И не всем известно, что огромный южный Ростов — дитя в сравнении с незаметным, маленьким Ростовом северным.

Ростову на севере было 900 лет, когда в устье Дона рубили первую избу. Москва была деревенькой, когда Ростов называли не иначе как Ростовом Великим. Город имел в свое время такую же славу, как Киев и Новгород. Первый раз Ростов летописцами упомянут в 862 году — тысяча сто четырнадцать лет назад. Попытаемся представить эту глыбищу времени, отмерим тысячу с лишним лет не назад, а вперед. Каждый год теперь рождаются новые города. Вообразим: нынешние Дубна, Комсомольск-на-Амуре или Ангарск простояли тысячу сто с лишним лет. На земле 3090 год... Какой фантаст решится предсказать, что будет и чего не будет на Земле в то далекое время? Вот что такое тысяча лет, Ростов преодолел эту толщу времени. И мы с любопытством и восхищением разглядываем его как некий корабль, приплывший из страны с названием Древняя Русь.

В Ростове я бывал много раз и по делам, и просто так, когда надо остепениться от суеты, и всегда Ростов для меня начинался с дороги к нему.

Дорога из Москвы в Ярославль такая же древняя, как два ее конечных пункта и как все маленькие городки, деревушки, монастыри и церкви, посаженные на ней, как драгоценный жемчуг на прочной нитке.

Старинная дорога не поросла быльем. Это один из самых оживленных трактов страны. Вперемежку со стариной краснеют на дороге бензоколонки, гудят под колесами бетонные мосты, рядом с рублеными домами — стеклянный фонарик кафе, течет половодье машин с грузами и туристами.

На этой дороге задремать невозможно. Вот плывущий перед тобою поток машин, кажется, сейчас с разгона сплющится от удара о розовую церквушку, упрямо стоящую на пути. Но привыкшие к прямым линиям машины тут делают петлю, обтекают церквушку, и она остается гордо стоять, со всех сторон открытая взгляду. Нарисованный на ней бородатый бог вполне уживается с ликом молодого милиционера-орудовца на дорожном щите...

А уже маячит, теряясь в красках вечернего облака, еще одна колокольня. Дорога стелется по задумчивым перелескам, заполненным дымом молодой зелени. В этих местах дороги я почему-то всегда вспоминаю картины Рериха. Лобастые косогоры, полоски полей между пятнами леса. А дальше еще волна косогоров, низин, зеркальца опушенной кустами тихой воды. Белую лошадь на этой земле, даже если она трется о телеграфный столб, фантазия легко обращает в лошадь Алеши Поповича, который вполне мог в этих местах проезжать, потому что родился, как утверждает былина, в деревеньке возле Ростова.

Дорога между тем приготовила что-то совсем необычное. Колокольня, смутно темневшая в облаках, обернулась теперь сплошным облаком куполов, золотистых, серебряных, синих в золотых звездах. Все это стремительно выплывает навстречу из-за бугра. И вот уже машина въезжает в ярмарочно-пестрый, нарядный и какой-то радостный городок. В центре — крепостного вида стена, может быть, чуть более низкая, чем стена в Московском Кремле. А за стеной каким-то странным, праздничным цветником стоят и строгие, и пышно-пестрые церкви, колокольни, часовенки, терема. Тут видишь вдруг сытого рослого монаха в темной до пят одежде, в черном клобуке — деловая походка, в руке какие-то книги, широченный рукав качается в такт скорым шагам. А все пространство между церквами заполнено, старухами и туристами. Старухи, по всему видно, пришли из неближних мест. Усталые, сидят на каменных папертях, пьют молоко из бутылок, ломают краюхи деревенского хлеба. Обходя лавру, старухи поминутно крестятся, целуют камень у потемневшей иконы святого Сергия. От поцелуев на камне образовалось изрядное углубление...

Два шага из-за ворот — и снова привычный мир: афиши кино, плакат, призывающий выполнить пятилетку, грузовики из Ярославля, груженные серебристыми двигателями, девчонки в коротких юбках. Жизнь неумолимо катится мимо загорской лавры. Похоже, что столица православной церкви, расположившаяся за кремлевской стеной, никоим образом не задевает нынешней жизни старинного городка. Причина же именно тут обосновать резиденцию церкви имелась немалая. В туманно далекие времена Загорск начал расти от избушки пустынника Сергия, одиноко, среди медведей, жившего в здешних лесах. Церковь таких людей охотно избирала в святые. На месте избушки вырос лесной монастырь. Московские цари, направляясь на богомолье в Ростов, заезжали к Сергию грехи замолить, заручиться у бога поддержкой в делах ратных и государственных. Дмитрий Донской после победы над татарами приезжал кланяться Сергию. Петр I прискакал в лавру по ростовской дороге на лошади, спасаться за монастырской стеной от мятежа Софьи.

Цари, понятное дело, не жалели казны, и монастырь стал едва ли не самым богатым в старой России. Тут почти беспрестанно что-нибудь строили, и постепенно за кирпичной стеной вырос цветистый город церквей.

Уютный, нарядный и пестрый, как лоскутное одеяло, Загорск — один из трех старинных посадов на Ярославской дороге. Далее будут Переславль-Залесский и Ростов. Разделяют их равные промежутки пути — семьдесят верст, в былые времена — один дневной перегон лошадьми. Сегодня после Загорска Переславль покажется как раз через час. Справа от дороги на горке неприступной крепостью проплывает Горинский монастырь, а потом, в низине, покажется кудрявый от зелени городок. Невысокие дома и деревья теснятся у речки Трубеж, текущей в мягких извилистых берегах, не одетых ни в камень, ни в дерево. Летом речка пестреет белым цветом кувшинок, мостками для полосканья белья и лодками, которых тут, кажется, столько же, сколько жителей в городке.

Переславль моложе Ростова, но и его прошлое как глубокий колодец. И не на самом дне его лежит дата рождения славного гражданина России Александра Невского. Возможно, так же вот, как эти белобрысые ребятишки с пионерскими галстуками, ловил княжич на Трубеже удочкой рыбу. Ходил, наверно, он в церковь, которая (великое чудо!) уцелела и стоит почти рядом с дорогой. Единственная глава ее, похожая на древний шлем, не поднимается выше деревьев. Маленькое чудо из белого камня! Четкие линии, плавные дуги, строгая простота, к которой во все времена стремилось искусство. Постройка, простоявшая 800 лет, являет собою одно из бесценных сокровищ России.

Переславль так же, как и Загорск, любознательного человека не тотчас от себя отпускает. Но даже и мимоходом можно увидеть знаменитое Плещеево озеро, на котором молодой Петр играл в морскую войну. Можно увидеть один из уцелевших маленьких кораблей. Хранится он в специальном доме над озером.

В здешних местах жил Михаил Пришвин. Если перелистать одну из прекрасных пришвинских книг — «Календарь природы», то можно найти рассказы о петровском ботике, о Плещеевом озере, о самом Переславле и речке Нерли, текущей по лесам в направлении к Суздалю.

Леса тут и поныне — Берендеево царство. Само название городка «Переславль-Залесский» многое объясняет. Для славян киевских земель здешние места, лежавшие за великим окским лесным массивом, были невероятной далью. Леса и теперь сохранили места почти недоступные — чащи, болота и мшары. Я езжу сюда с фотографической снастью выслеживать глухарей и тетеревов, на дорогах при быстрой езде тут надо остерегаться столкновения с лосем, надо полагать, водились тут и олени: золотой олень является гербом Ростова.

Сейчас дорога лесами идет как в ущелье. Земля холмистая, и вследствие этого автомобили то несутся полого вниз, то медленно лезут на гору. Автомобиль обгоняют юркие мотоциклы, и почти на каждом люди с ружьем, с удочками, с корзинами для грибов. И леса всех поглощают...

Под Ростовом дорога устремляется вниз и вниз. Леса редеют и сходят на нет. Остановившись, неожиданно видишь почти степной чернозем. Это ополье, житница севера. Леса росли когда-то и в этой низине. Но хлебопашец свел их. Великий Новгород кормился ростовским хлебом и «зело страдал и мёр», когда обозные дороги в годы междоусобиц перерезались. С дороги сейчас видно: плоской равниной трактор тянет две хлебные сеялки. Легко представить на этом месте и пахаря с деревянной сохой. Тысячу лет ополье не устает кормить человека...

Блеснуло впереди обширное озеро, забелелся над озером город. В былые времена на таком расстоянии уже, наверное, услышал бы колокольный звон, Подъезжаем к Ростову, «Поехал черт в Ростов, да испугался крестов» — так в поговорке запечатлелся облик старинного города. Сам по себе жилой нынешний город, хоть и возбуждает изрядное любопытство, особой древности не обнаруживает. XIX век. Провинция. Купеческие лабазы, одноэтажные и двухэтажные домики с алебастровыми лепными портиками и колоннами. Таким Ростов остался до наших дней. К недавней славе города надо отнести знаменитые ярмарки и хорошо известное в средней России мастерство огородников. Ростовские огородники снабжали овощью Петербург и Москву. И, видно, не просто давали высокую цифру вала, но поставляли отменную овощь, коль скоро даже и на парижских выставках получали золотые медали и всякого рода отличия. Многие из прежних секретов овощеводства ныне утеряны. Но и теперь ростовский лук — это ростовский лук, нигде в средней России не умеют так солить огурцы, и только тут я встретил умение сохранять до глубокой зимы свежие помидоры.

Следы древней жизни надо искать около самого озера. Тут поныне мальчишки находят черепки первобытной посуды, кремневые наконечники стрел, костяные крючки. Стало быть, как раз в том месте, где стоят теперь на приколе вереницы моторных лодок, стояли свайные хижины каменного века. И, видно, всегда удобным было житье над озером, если именно в этом месте родился город.

По вечерам, когда нешумная жизнь городка вовсе стихает, тут, на берегу озера Неро, можно услышать, как бьют на пожарной башне часы. Бом! Бом! — несется над озером голос времени. Одиннадцать веков... Не каждый год и даже не каждая сотня лет оставила о себе память. Но одно столетие дошло к нам дивным творением человека. Из-за него-то Ростов и стал сегодня городом знаменитым. Сюда едут историки, архитекторы, художники и туристы. И весь остальной город служит только оправой драгоценному белому камню, возведенному русскими мастерами. Названье этим постройкам — Ростовский кремль.

Постройки стоят на берегу озера. И потому самым выигрышным местом, с какого надо увидеть Ростовский кремль,— лодка. Надо, толкаясь шестом в илистое дно, немного отплыть. И то, что увидишь, из памяти уже никогда не выветрится. Все, что ты слышал о древних городах в сказках, в одну минуту вдруг обернулось реальностью. И ты понимаешь: сказки о граде Китеже, об острове Буяне потому и родились, что кто-то видел вот эти постройки над озером. И уже потом образ древнего города пошел по былинам, операм, живописным картинам и детским книжкам. Вот он сейчас наяву сверкает белизной на потемневшем вечернем небе и повторяет себя до последней черточки в тихой воде. Башни. Стены с бойницами. Крылечки- Оконца. Ворота. Резные крыши. Несчетные, кверху устремленные купола. Все умело сплетено и завязано, все находится в подчинении друг у друга и образует одно прекрасное целое, именуемое словом ансамбль. Подобный узел прекрасного мы наблюдаем в Московском Кремле. И не много таких же удач можно еще насчитать на земле.

Очарование кремля не исчезает, но усиливается по мере того, как начинаешь обходить и уже подробно разглядывать могучую трехметровую кладку, золотые флажки на остроконечных зеленых дымниках, каменную вязь над окнами и воротами, кованые двери и голубовато-охристую роспись внутри церквей.

Кремль представляет собой крепостную стену с башнями, стерегущими двор, тесно заселенный церквами, палатами и древними службами. Первое, что остановит взгляд, заставит рассматривать, а новичка непременно расспрашивать, — необычная кровля башен. Резная нарядная кровля — древнерусское изобретение. Ее подобие — чешуйки на скатах кремлевских шпилей в Москве. Но это не дерево. Ростовские же башни покрыты так же, как в древности, — осиновым лемехом. Осина, обветренная, омытая дождями, обретает вид благородного серебра. Древние это свойство осины хорошо знали. Но секрет лемеха считался утраченным. И только недавно в Карелии отыскался старик плотник, помнивший этот секрет.

Надо благодарить реставраторов. Терпеливо топором вытесывалась каждая резная чешуйка, ряд зарядом стлалась кровля, похожая на кольчугу. Древние постройки у нас на глазах обрели изначальный вид, неповторимую самобытность.

В Ростовском кремле невозможно постичь всю красоту ни в один, ни в два приезда сюда. Как все подлинно высокие образцы искусства, постройка всегда таит в себе еще неоткрытую новизну. То ты вдруг увидел кремль со стороны, весь сразу на фоне закатного неба, то, тихонько блуждая по закоулкам между стенами, находишь вдруг необычное сочетание башен и куполов, узорных карнизов и золотых шпилей. Проходя по крытой галерее над крепостной стеной, ты видишь кремль то в широкую щель под крышей, то в бойницу, то через металлическую решетку, то через цветные стекла маленького оконца. Стена над тобою толще трех метров. В ней скрыты жилые каморы, тесные переходы и лазы. До сих пор в стене открывают неизвестные ранее тайники.

Трудно что-нибудь выделить в Ростовском кремле, рассмотреть обособленно. Все с отменным вкусом подогнано одно к другому. И все-таки можно представить себе красоту и отдельно стоящей, например, церкви Иоанна Богослова. Мне этот храм необычайной стройностью своей, строгостью и чистотой линий почему-то всегда напоминает юношу» решившего заглянуть через стену крепости на синие дали за озером. Державной мощью веет от Успенского собора, стоящего за кремлевской стеной, где некогда собиралось ростовское вече. И хотя эта громада, поражающая благородством линий, спокойствием и совершенством пропорций, строилась для утверждения бога, главное, что она воплотила в себе, — силу духа и безупречный 'вкус людей, творивших ее.

Ростовский кремль — это послание к ныне живущим из века семнадцатого. По этим постройкам мы можем судить сегодня о возможностях техники, о вкусах, идеалах и умении мастеров. Мы можем представить себе муравейник грандиозного по тем временам строительства, можем представить каменщиков и плотников в холщовых рубахах, с волосами, схваченными ремешком. До нас не дошли имена строителей и художников. Правда, в церковном синодике следом за именем митрополита Ионы Сысоевича в числе именитых людей записан род каменщика Петра Досаева. Только за большие заслуги в те времена каменщик мог оказаться в ряду бояр и высшего духовенства. Отсюда можно предположить: каменщик Петр Иванович Досаев был одним из главных мастеров, возводивших Ростовский кремль. Что касается митрополита Ионы Сысоевича, то имя этого человека хорошо нам известно как раз потому, что его заботами строился кремль. Сын бедного попа в деревенском приходе, Иона из простых монахов вышел к высшей церковной должности, посажен был на московский патриарший престол, но оказался в опале и, удалившись снова в Ростов, всю силу, вкус и талант человека, вышедшего из народа, отдал строительству.

Два десятка лет беспрерывно кипели работы, руководимые Ионой Сысоевичем. В Ростове неустанно трудились кузнецы, каменщики, плотники, иконописцы, золотых дел мастера. Можно предположить, что Иона не сидел только в Ростове, но ездил по другим городам, смотрел, учился. Безупречным вкусом этого человека отобрано лучшее, что уже было накоплено тогда русскими мастерами. И потому в Ростове мы видим шедевры подлинно русского зодчества. Белокаменные постройки дошли к нам как песня, в которой с необычайной ясностью выражено представление наших пращуров о прекрасном.

Дома у меня хранится несколько памятных вещиц из Ростова: каменный наконечник стрелы, осиновый лемех, очень похожий на валек, каким в деревне бабы колотят белье, маленькая, величиной с ручные часы, икона, исполненная в прошлом веке мастерами финифти, иначе говоря, писанная эмалевыми красками. (Промысел этот и теперь существует в Ростове.) И особенно дорога мне пластинка с записью ростовского колокольного звона. При нынешнем засилье «транзисторной музыки» порою чувствуешь почти потребность услышать простые глубокие звуки, исторгнутые древнейшим из музыкальных снарядов. Огромное расстояние отделяет примитивные, казалось бы, звуки, рожденные на колокольне, от тончайшего совершенства симфонической музыки. Но, честное слово, испытываешь глубокое волнение, слушая мерные удары колокола с подголосками маленьких колоколов и чириканьем воробьев, уловленным микрофонами на колокольне в паузах между ударами. Стены жилья в эти минуты перестают существовать. Чувствуешь большие пространства с плывущим над ними набатом, и воображение без труда рисует людей, идущих на вечевую площадь, или тревожную сумятицу городского пожара, или приближение к стенам города неприятеля.

С древнейших времен колокола на Руси сопровождали весь жизненный путь человека. Колокольный звон объединял людей на праздниках и перед лицом неприятеля. Колокола звали людей на совет, в непогоду указывали дорогу заблудившимся путникам, часобитный колокол отсчитывал время. И видно, велика была мобилизующая сила звуков, коль скоро Герцен назвал свой мятежный журнал «Колоколом», если, покорив город, неприятель первым делом увозил из него вечевой колокол, а русские цари за провинность отправляли колокола, как людей, в ссылку.

Петр I переплавлял колокола в пушки. В тридцатых годах, помню, в нашем селе Орлове тоже снимали колокола. Огромная толпа любопытных. Бабы крестились: «Трактора будут лить». И действительно, в том же году по селу, сверкая шпорами, проехал новенький трактор, подтверждая для нас, мальчишек, реальность странного превращения.

Репродуктор вытеснил колокол. Но, согласитесь, интересно ведь услышать и понять звуки минувшего. Помните, в фильме «Война и мир» торжественный колокольный звон? В другой картине — «Семь нот в тишине» — есть прелестный рассказ о звоннице и звонарях. И наконец, грампластинка, приносящая звоны прямо в твое жилье... Во всей России сохранилось, кажется, одно только место, где можно записать эти звуки,— Ростовский кремль, звонница Успенского собора.

Звонница построена старанием все того же Ионы Сысоевича и являет собою архитектурный шедевр, прекрасно соединивший Успенский собор с кремлем. Но и своему основному назначению — звонить — она отвечала много веков как нельзя лучше, Главный большой инструмент — колокол «Сысой» весит две тысячи пудов. Пять других колоколов весом (и, стало быть, голосом) слабее «Сысоя», но в силу знатности тоже имеют персональные имена, происхождения совсем не божественного: «Полиелейный», «Лебедь», «Баран», «Козел», «Голодарь». Семь маленьких колоколов имен не имеют...

Отлить, поднять на шестиэтажную высоту и надежно подвесить тысячи пудов бронзы — дело нешуточное, если учесть, что тягачей и подъемных кранов во времена царя Алексея Михайловича не было. Лить больших размеров колокола чаще всего приходилось тут же, около колокольни. В самом центре кремля есть теперь живописный пруд. Была же тут колокольная яма. В торжественный момент литья собиралось у ямы великое множество ростовского люда. Фейерверк расплавленной бронзы, дымящиеся фартуки мастеров, серебряный дождь монет летит в яму — «для голоса». Момент этот уподобить можно нынешним стартам ракет. Час же, когда колокол повисал над землей и исторгал первые звуки, был едва ли менее значительным, чем благополучный выход спутников на орбиту. «На своем дворишке лью колоколишки, дивятся людишки»,— писал Иона Сысоевич кому-то из своих современников. Мы чувствуем тут и усмешку, и сознание значительности содеянного. Подтрунивать над собой могут только сильные люди. Таким и был отец Ростовского кремля Иона Сысоевич. Самый большой и самый последний колокол он отлил незадолго до смерти. Видимо, размышляя о жизни, он отдал должное своему деревенскому, почти мужицкому происхождению, назвав колокол именем своего отца—«Сысой».

В размышлении у звонницы уместно сказать: сами по себе колокола не звонят. Вечная бронза молчалива, как молчалив и рояль, которого не коснулась рука. И не думайте, что звонить так же просто, как, скажем, бить в чугунную доску. Приноровившись, можно, конечно, раскачать даже стопудовый язык «Сысоя». Но вести мелодию десятью разноголосыми колоколами — тут нужен мастер, музыкант с хорошим слухом, вкусом и пониманием дела. Громадность музыкального инструмента требует присутствия на колокольне не менее пяти звонарей, и, стало быть, мы имеем дело с необычным оркестром.

За сотни лет Ростов вырастил и схоронил на своем погосте много поколений мастеров-звонарей. Они же сами творили колокольную музыку, шлифовали ее, и до нас дошли подлинные шедевры звонов. Гектор Берлиоз, Шаляпин, Горький специально приезжали в Ростов услышать звоны колоколов.

В Ростове сегодня живут четыре старика звонаря. Это последнее звено в цепи, идущей из XVII века. Умрут — утратится единственная возможность услышать голос былых времен. К этому нельзя относиться спокойно. Умение стариков надо непременно кому-нибудь передать. В былые времена, когда звонили часто, это могло случиться само собой. Теперь же звонят по редкому случаю (записи на пластинку или запись для фильма), к тому же старикам уже и трудно подниматься на колокольню. Значит, надо специально кого-то учить. Возможно, для этого понадобятся деньги (совсем небольшие), чтобы заинтересовать стариков и тех, кто хотел бы учиться. Мы тратим изрядные средства на реставрацию. Надо и это считать реставрацией памятника (единственного!). Забота о нем не должна запоздать.

Всегда есть опасность утратить великие ценности. «Джоконду», когда привозили в Нью-Йорк показать людям, ставили за бронированными стеклами и охраняли целым нарядом полиции из-за боязни, что украдут. Памятники искусства, подобные Ростовскому кремлю, украсть невозможно. Но они могут быть утрачены по небрежению, по халатности, невежеству и равнодушию. Ростовский кремль на своей судьбе испытал в совокупности все эти беды. Беды обрушились сразу же после смерти Ионы Сысоевича. Сначала утрата вкуса и мастерства в текущем строительстве, потом вовсе упадок и запустение. Без присмотра погибли древние книги, летописные свитки, иконы, архивные документы. В палаты въехала уездная канцелярия, купцы заняли постройки под склады вина и соли. У кремлевской стены, на том месте, где стоял когда-то «славный ученостью» Григорьевский затвор, устроили скотобойню. Дело дошло до того, что генерал-инженер Бетанкур предложил разобрать кремль и сложить на его месте гостиный двор, иначе говоря, европеизированный караван-сарай для торговцев. Это было за девятнадцать лет до убийства Дантесом Пушкина и может быть хорошим свидетельством тому, что если мы сами не бережем своей славы, то дантесы и бетанкуры поднимают на нее руку. К счастью, в тот раз злодейство не совершилось, хотя уже успели разобрать верх часобитной башни и верхний этаж Красной палаты. Усилием патриотов, среди которых надо назвать достойных нашей памяти ростовчан Титова и Шлякова, в конце прошлого века в кремле начались восстановительные работы. Великая постройка осталась жить.

В 1953 году над Ростовом узкой полосой как раз над кремлем пронесся необычайный для этих мест ураган. «Крыши и покрытия куполов несло над озером, как бумагу». Кремль опять был выведен на крайнюю грань бедствия. Но в этот раз не было вопроса: восстанавливать — не восстанавливать? Правительство отпустило хорошие деньги. И стараниями талантливого архитектора Владимира Сергеевича Баниге кремль не просто восстановлен, но предстает перед нами в своем изначальном образе. Кропотливым исследованием сняты все несообразности поздних пристроек, устранены ошибки торопливых починок. И хотя мастерам-реставраторам работы еще немало, мы уже видим кремль таким, каким зодчие возвели его триста лет назад.

По Ростовскому кремлю хорошо пройти с другом-единомышленником, когда при каком-нибудь новом открытии или догадке испытываешь радость шевельнуть локтем: смотри... и почувствовать: друг тебя понял.

Но со звездным небом, морем, лесом и полем, а также с искусством, отмеченным принадлежностью к вечности, необходимо побывать иногда совсем одному.

Ростовский кремль я несколько раз видел вечером, не спеша проходя по обтекающим постройки и стены дорожкам. В такое время на озере обязательно тарахтят одна-две моторки, слышно, как говорят у машины, оглядываясь на кремль, шоферы, слышно часы на городской башне. Иногда почти комаром гудит невидимый где-то над остатком зари самолет. И среди этих вечерних, приглушенных, но четко обозначенных звуков стоит молчаливый, смутно белеющий кремль...

Ощущение прошлого в прямой связи с тем, что тебя окружает, с тем, что тебя касается в жизни, всегда давало людям уверенность в будущем, всегда давало человеку необходимое равновесие в размышлениях о смысле жизни и своем месте в ней. Мы говорим: памятники старины и революции воспитывают в нас ощущение Родины, причастность к ее судьбе. Это верно и очень важно. Но это не все. Узнавание всего прекрасного, что сделали жившие прежде, оставляет у любого человека ощущение и его нужности на земле. Это великое и необходимое людям чувство. И если Ростовский кремль помогает у кого-нибудь родить это чувство, спасибо судьбе за то, что он есть на нашей земле.

Одна из бесчисленных деревень. Не лучше и не хуже других. Но выбор наш не случайный — в этой деревне родился Михаил Васильевич Ломоносов.

Построек, связанных с жизнью великого человека, тут не осталось. Время не пощадило ничего, кроме маленького пруда, вырытого отцом академика. В пруду семья Ломоносовых держала к столу карасей. У дороги темнеет елка, как раз против нее и находится этот пруд, поросший лозинками. За прудом справа домик-музей. Он построен как раз на том месте, где когда-то стояла изба Ломоносовых. От дома видно: белеет Двина, вернее, один из многих ее рукавов, называемый тут Курополка. По реке вниз уходили когда-то на промысел зверобои. По реке мимо этой деревни не один раз проплывал Петр I. Увидев его в этом месте, соседнее село Холмогоры било в колокола и палило из пушек.

Деревню называли Денисовкой. По заблуждению многие из нас родиной Ломоносова считают село Холмогоры. (Холмогоры стоят через реку, в трех километрах.) Заблуждение проистекает из того, что Денисовка была никому не известной деревней. Холмогоры же старше Москвы и были известны по всей России как крупный северный город, принимавший заморские корабли, а из глубин российских встречавший корабли с медом, льном, воском, мехами и хлебом.

Для полной точности надо сказать: совсем недавно установлено: Ломоносов родился в деревне Мишанинской. Это известие взволновало и огорчило денисовцев. Но страсти поулеглись, когда уточнили: деревни давным-давно слились в одну, и название «Мишанинская» перестало существовать. Не существует сегодня и название «Денисовка». Деревня именуется Ломоносово.

В музее хранится макет старой Денисовки: несколько домиков, засыпанных снегом, дорога. По дороге с рыбным обозом ушел в Москву юноша Ломоносов. Он ни разу потом не был в родной деревне. И вернулся сюда недавно отлитым в бронзе. Скульптору удалась фигура мужика, ставшего первым академиком России. Бронзовый Ломоносов сидит на камне перед входом в деревенскую школу. В его времена школы в Денисовке не было. И четыре недели надо было идти пешком до Москвы. Сегодня, кончая школу, деревенский парень может в тот же день оказаться в Москве.

Ломоносов... При этом слове мы сразу же вспоминаем человека в белом завитом парике, румяного и полнолицего. Мы так привыкли к этому образу, что иного Ломоносова не представляем. А ведь был и без парика Ломоносов. В маленьком деревенском музее долго стоишь именно перед этим портретом Ломоносова без парика. Большелобый лысеющий человек. В этом лице легче разглядеть русского парня, выраставшего на краю деревянной России. Деревянные избы. Деревянные прялки, посуда, лодки. Рыбацкие сети, светец для лучины... В окошко музея видны берег реки, поросший красным ивовым хворостом, оттаявший косогор и посиневший лед на реке. И не так уж много надо воображения, чтобы представить себе идущего с веслом парня по имени Михаил... И конечно, вот этот Ломоносов без парика писал о начале своей дороги в Москве: «Несказанная бедность... В день на денежку хлеба и на денежку квасу... Школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: «Смотрите-де, какой болван, лет в двадцать пришел латыни учиться».

Так начинался первый наш академик. В деревенском музее любовно собраны свидетельства всех деяний великого земляка. Сегодня даже просто перечислить все сделанное великим человеком представляет немалую трудность. Он был первым нашим поэтом и первым физиком. Он был великим знатоком российского языка, в основе нынешней нашей грамматики лежит «Грамматика» Ломоносова. Он был химиком, астрономом, механиком и художником. Ему принадлежат большие труды по здравоохранению, географии, минералогии, картографии и философии. Книга Ломоносова «Древняя российская история» была первым печатным трудом по русской истории и первым учебником. Он первый указал на возможность пройти на восток северными морями. Во время наблюдения за Венерой он предположил существование на ней атмосферы... Если искать сравнения, то место «архангельскому мужику» в ряду титанов эпохи Возрождения: тот же неукротимый характер и страсть к познанию, та же разносторонность, та же ученость.

Есть у Ломоносова достоинства, особенно близкие сердцу русского человека. Ломоносов был верным и преданным сыном России. И был он высоким гражданином Отечества. Умел за себя постоять и не дорожить покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он... Шувалову президенту Академии художеств, высокому своему патрону, который вздумал было над ним шутить: «Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но неже у самого господа бога». Эти строчки отмечал Пушкин, который высоко чтил Ломоносова и которому, кстати, принадлежат слова: «Он был первым нашим университетом».

И особая наша гордость: университет начинался в мужицкой избе. Не каждый из нас посвящен в подробности его трудов. Но каждому со школьных уроков известен великий путь от деревенской избы к высотам науки, поэзии и гражданственности.

В нынешней деревне на берегу Курополки напрасно искать следы времен Ломоносова. Может быть, только старая кирпичная церковь и древняя вода в пруду помнят, каким вырастал сын у зверобоя и рыболова Василия Ломоносова. Деревня совсем непохожа на пять занесенных снегами домиков, которые видишь в музее. Над домами, как и везде,— антенны телевизоров. Раскисшую от весеннего солнца дорогу то и дело уступаешь автомобилям и тракторам. Каких-нибудь старых обычаев я не заметил. Но если идти не спеша по скрипящему деревянному тротуарчику, замечаешь лодки на берегу, рубленые закоптелые баньки, поленницы наколотых дров, плетенные из хвороста рыболовные снасти, резные наличники. Это все могло быть и при нем.

В деревне сейчас сто четыре двора. Девяносто жилых домов. Остальное — почта, маслозавод, интернат, библиотека, столовая, магазин, фабрика.

Я зашел на фабрику, размещенную в обычном доме. Десятка два людей резали из кости фигурки зверей, шкатулки, корабли. Славное и очень древнее деревенское ремесло! В России сохранились, кажется, только два таких промысла — в Тобольске и тут, в Ломоносове.

Маленькая справка о ломоносовских косторезах. В Денисовке начинал свой путь знаменитый российский скульптор Федот Шубин. Работами косторезов гордятся большие музеи. Изящные изделия имеют хороший спрос. Но славному промыслу, кажется, грозит оскудение — моржовой кости почти не стало, бивни мамонта попадаются редко, приходится покупать слоновую кость за границей, а это не то же самое, что иметь свое сырье под рукой...

В мастерской работает примерно треть взрослых жителей Ломоносова. Остальные — в колхозе. Колхоз в здешних местах считается средним, хотя его покупкам последних лет можно и позавидовать: четырнадцать тракторов, пять автомобилей, три комбайна...

Главная забота у председателя — люди.

— После окончания школы все норовят в город. Что делать, есть пример — Ломоносов! Попробуй удержать, — улыбается председатель. — Второй Ломоносов пока из деревни не вышел, но есть кандидаты наук, преподаватели, медики...

Нелегко председателю. С одной стороны, похвалиться не грех: вот, мол, наши куда пошли... А с другой стороны — хозяйство. Благополучие деревни зависит от тех, кто мимо памятника ходит сегодня в школу...

А есть ли сегодня в деревне фамилия Ломоносов? Оказалось, нет. И не было с тех пор, как ушел в Москву Михаил и умер его отец Василий Дорофеевич. Но в разных местах живет более сотни родичей Ломоносова. В самой деревне живет только один из них: Лопаткин Дмитрий Михайлович. Мне о нем рассказали еще в Архангельске: «Обязательно попроси показать медаль, она у него всегда в кармане».

Старику без года девяносто. Белобородый. Моргает слезящимися глазами и сразу лезет в карман.

— Медаль, дедушка?

— Медаль! — радостно кивает старик. — Я родня ему...

Старик долго служил почтальоном. В 61-м году, когда справляли юбилей Ломоносова, ему определили пенсию и в связи с родством подарили медаль с изображением предка. Медаль, похоже, продлила старику жизнь. С удовольствием сидит в президиумах, ходит на пионерские сборы...

Я уезжал из деревни по весенней распутице. В том году необычно рано пришла весна на Двину. На ивах сидели скворцы. На проталине молодые земляки Ломоносова гоняли футбольный мяч. А над рекой возле лодок я сделал снимок мальчишки. Я подумал: может быть, вот так же и даже на этом месте стоял и Михаил Ломоносов. Сколько у нас деревень и сколько растет мальчишек! И среди них есть, обязательно есть еще неведомый никому Ломоносов.

Часов десять мы ехали над Иссык-Кулем. Вода отражала небо и была то серой, то бирюзовой, то мягко-молочного цвета. Мы сделали крюк, чтобы поклониться могиле Пржевальского, и километрах в двадцати от нее остановились собрать полевых цветов...

Эти места над Иссык-Кулем Пржевальский видел не один раз. Тут в самом начале очередного похода подстерегла Пржевальского болезнь, которую он не смог одолеть. Старая книга в музее хранит подробности последних дней великого человека. За двадцать часов до смерти Пржевальский позвал лекаря: «Скажите, доктор, я скоро умру?.. Скажите правду. Смерти я не боюсь. Мне надо сделать распоряжения...»

Пржевальский не был женат — «великое счастье может обернуться для меня великим несчастьем». Самые близкие люди — его спутники в путешествиях — стояли сейчас рядом с ним: «Одно ружье — Роборовскому, другое— Козлову». Так он распорядился лично принадлежавшим ему имуществом. Все остальное, добытое им в трудах, принадлежало России.

Россия при жизни воздала Пржевальскому большие почести и признание, назвала одним из лучших своих сынов. «Даже рядового члена его экспедиции во время торжественной встречи ученые пронесли через весь зал на руках».

Пржевальский прошел по земле тридцать три тысячи километров. Двадцать тысяч километров пути он впервые нанес на карту. Многие места Азии он увидел и описал первым. Он много раз в трех шагах от себя видел смерть. Все та же книга свидетельствует: «В Джунгарской пустыне экспедиция умирала от жажды. Последний глоток воды из своей фляги Пржевальский отдал больному. В тот же день он объявил мужественный приказ: «Тем, кто уже не в силах испытывать мучения, разрешаю покончить с собой». Постоянный спутник Пржевальского бурят Дондок Иринчинов подошел к Пржевальскому: «Николай Михайлович, пусть не умирают, пока я не приду». Бурят ушел и вернулся со счастливой вестью: вода!!! Это один только день из многих дней экспедиции и один только случай.

Теперь, в самом начале очередной экспедиции, тиф повалил сильного, не знавшего усталости человека. Скрывавшие слезы друзья ничего не могли сделать. «Похороните тут, на Иссык-Куле. Надпись сделайте простую: «Путешественник Пржевальский». Это было последнее слово...

Восемьдесят девять скульпторов предложили свои проекты памятника над могилой у Иссык-Куля. Лучшим оказался простой карандашный рисунок одного из друзей путешественника. По этому рисунку исполнили монумент с орлом, раскинувшим крылья над картой Азии.

Почти сто лет уже стоит над Иссык-Кулем памятник великому россиянину. Могила Пржевальского — в нескольких шагах от этого памятника. Среди цветов на гранитной плите мы увидели засохший пучок ржаных колосьев и васильков. Кто-то издалека, может быть со Смоленщины, где начинался прекрасно пройденный путь, привез этот трогательный знак нестареющей человеческой памяти.

Можно легко подсчитать, как велика площадь земли в гектарах. Из этого числа четыре сотни гектаров под городом Тулой на особом счету у людей: тут жил Лев Толстой.

В первый раз я увидел усадьбу из низко летящего самолета. Дорога. Постройки. Сад. Лес, уходящий за горизонт. Путеводитель по Ясной Поляне утверждает: именно так выглядела усадьба и шестьдесят шесть лет назад, когда Лев Толстой был еще жив. Дом с соломенной крышей за поворотом дороги помнит ночь 28 октября 1910 года, когда бородатый старик постучал в дверь, разбудил кучера и навсегда уехал из Ясной Поляны. В длинной белой постройке слева бережно хранится повозка этого последнего путешествия. Большой белый дом — самая давняя из построек усадьбы. Но в этом доме писатель не жил. Тут были склады и мастерские. Семья Толстых жила в гуще парка сзади этой постройки.

Важной частью Ясной Поляны всегда была дорога в усадьбу. Сейчас по этой дороге за год проходит 200 тысяч людей.

Порог дома Толстого переступали люди из девяноста пяти государств мира. Паломничество началось еще при жизни писателя. Обстановка дома, книги, вещи, которых касалась рука великого человека, продолжают разговор Толстого с каждым из приходящих сегодня. На дереве — колокол. В старой усадьбе он созывал домочадцев. Дерево выросло, оплыло колокол, и он стал частью ствола старого вяза. Часы. Старые английские часы в футляре, похожие на лондонскую часовую башню «Биг Бен». Стрелки ходят по медному кругу. В окошко видно число. Часам двести тридцать пять лет. В 1828 году в августе часы показали 28-е число. В этот счастливый день родился мальчик, названный Львом. Эти же часы бесстрастно обозначили и последний день человека...

Предметы, хранящие память о жизни... Перо на столе. Обычное перо № 86 в деревянной некрашеной ручке. Обычные пожелтевшие листы бумаги. У стола — маленькое, почти детское кресло. Не верится, что на нем мог сидеть бородач, пристально глядящий на тебя со стены. Он был, оказывается, среднего роста, этот великан. Пустое кресло. Среди пишущих на земле нет пока человека, который мог бы по праву занять, это кресло... Столик с подарками почитателей, керосиновая лампа. Портрет Диккенса. Великий русский очень любил великого англичанина... Кувшин для умывания. Простая железная кровать с медными шишками, белое покрывало, белая стираная толстовка... Ты много слышал и читал о простоте быта этого человека, но эта простота все-таки поражает. Металлические гантели, пожелтевшая коробка с лекарствами, арапник — погонять лошадь. Две свечи на столе. Он потушил их, покидая навсегда дом. С той поры свечи не зажигались ни разу... Маленький глобус — с два кулака земной шар. На нем писатель определял, откуда в Ясную Поляну пришло очередное письмо. Много шло писем. Одно — из Америки. Написали его три тысячи негров из штата Индиана... Надо было прожить великую жизнь, чтобы негры просили заступничества у русского графа.

Триста восемьдесят четыре гектара заповедной земли. Лес, речка Воронка, пруды, скамейки, аллеи, луга, дорожки. Ясени, двухсотлетние дубы и липы, припорошенные первым снегом... Горы написанного и признанного миром питались тем, что видел и чувствовал тут писатель за многие годы жизни. «Этот дуб описан в «Войне и мире...» — привычно говорит девушка-экскурсовод. «Этот луг описан...» «Эта аллея, помните, тоже в «Войне и мире»... И так все время, пока мы идем по лесным и садовым дорожкам. Урожай мудрости с этой земли велик потому, что человек-писатель мудро жил на земле. Рука, державшая перо, держала тут также и соху, и косу, и шило, топор, вожжи, ружье, весла. У графа были мужицкие руки. «Я теперь вот уже 6-й день кошу траву с мужиками по целым дням и не могу вам описать не удовольствие, но счастье, которое я при этом испытываю...»

Толстой необъятен, каждый свое найдет у этого мудреца. Но все люди во все времена будут учиться у Толстого остро чувствовать и ценить жизнь. Вот его дневниковая запись после одной из прогулок в яснополянский лес: «...Вышел за Заказ вечером и заплакал от радости благодарной — за жизнь».

Думая о закате, он и схоронить себя попросил среди этой природы. Из всех великих могил его могила — самая простая и строгая: старые липы на краю лога, бугорок земли, укрытый еловыми ветками. Сейчас на первом снегу рядом — следы птиц, лосей, зайцев... И к лесу идет вот этот человеческий след — большая дорога со всего света.

Под Тулой, где Дон начинается, я бросил щепку и шел по берегу, вполне поспевая за течением маленькой речки. Жиденький ручеек продирался по камышам, стаду гусей было на нем тесно. А внизу, под Ростовом, на той же реке теснились, как гуси, большие белые пароходы. Но и тут спичечный коробок по воде не обогнал пешехода.

Тихий Дон... Неторопливо собирая водную дань с земель тульских, воронежских, тамбовских и пензенских, Дон образует постепенно могучую реку. Почти две тысячи километров петляет донская вода по земле, соединяясь по пути с такой же тихой водою Хопра, Воронежа, Битюга, Медведицы, Красивой Мечи и Тихой Сосны. Начинаясь в березняках, ельниках и дубравах, Дон постепенно покидает леса и течет по степям. В среднем течении степь подступает уже к самому берегу. С меловых круч, названных Дивногорьем, далеко видны затуманенные изгибы воды. Берега тут пахнут полынью и донником. Трава с желтой кисеей мелких цветов донника имеет неповторимый дразнящий запах. На чужбине казаки узнавали земляков по запаху донника, подмешанного в табак.

Тут с высоты можно увидеть речные суда и баржи, стремительную «Ракету», рыбачьи лодки. Над рекой, охотясь за рыбой, летает птица скопа. Огоньки бакенов отражаются ночью в тихой воде. И даже в наше машинное время у Дона можно увидеть всадника — подъехал напоить лошадь.

На земле нет незначительных рек. Даже самый маленький ручеек годен уже, чтобы напиться. А чуть полнее вода в берегах — уже и стадо пьет, и рыбак с удочкой на воде, купанье, гулянье на берегу.

Жизнь с изначальной поры тяготеет к воде. Но если маленькая речка определяет судьбу десятка селений, то есть реки, судьба которых сливалась с судьбою народа. Таковы Волга, Днепр, Амударья, Енисей, Ангара. Таков и Дон.

В верховьях реки, под Воронежем, стоит поселок Костенки. Сколько лет донскому селу, если в огородах вперемешку с древними костями людей попадаются кости зубров, оленей, тигров и носорогов? Молчаливые курганы и каменные бабы в степях. Пещеры монахов, разбойников и бунтарей в меловых кручах. Могилы со звездами времен гражданской войны. И недавние окопы, заросшие теперь донником и полынью. Это все отголоски жизни, борений и страстей, кипевших на берегах тихой реки. По донской воде из Воронежа к морю прошли первые русские корабли. Почти в тех же местах, где строились корабли, спустя два с половиной столетия построена атомная электростанция. Дон соединился с Волгой. По тихой воде, где когда-то ходили казачьи челны, ныне ходят стремительные «Ракеты». Жизнь, как и вода в реках, не может стоять на месте. Но по-прежнему и в маленькой лодке можно пройти весь Дон из тульской земли до Азова. По-прежнему можно увидеть пристани, заваленные осенью арбузами, увидеть старый, скрипучий паром, увидеть по-над берегом всадников и услышать песню:

Есть что-то неуловимо связывающее человека и место, где он живет. Выросший в горах заметно отличается по характеру от выросшего на равнине. Лесному человеку чуждо степное безбрежье. На Кавказе абхазец взял меня за руку: «Слушай, как речка шумит». Я понял абхазца. Но мне, равнинному человеку, милее тихие, спокойные воды с отражением неба, деревьев и пролетающих птиц. На разных берегах и разные песни. Тихая вода рождает мотив задумчивый и спокойный:

Широко известная песня. В первый раз ее спело чье-то тоскующее сердце на Верхнем Дону.

Есть у Дона и певец, благодаря которому реку на всей земле знают теперь не только понятием географическим. Его песня названа «Тихий Дон» в полном соответствии с характером равнинной реки. Но название только подчеркивает размеры человеческой бури, бушевавшей на берегах. «Народ на большом повороте судьбы» — так можно определить сущность одной из лучших книг нашего века. Но одним из главных героев книги является и река — тихая вода с отраженным небом, домами, крытыми камышом, лодками, лошадьми, человеческими лицами, разрывами снарядов и распростертыми крыльями птиц.

Певец Дона живет на берегу вскормившей его реки. И от этого интерес у людей к Дону особый.

Тургенев

Нынешние скорости позволяют за пять-шесть часов увидеть, как лесная Россия на путях к югу теряет по косогорам березовые одежды. От Москвы до Серпухова белые деревья кружатся у дороги, потом хороводы как-то вдруг отступают. За Серпуховом земля уже поделена поровну между полями и лесом. Земли в этих местах бугристые. Зеленые пашни и лес перемежаются суходолами и оврагами, горизонт отодвинулся, просторнее становится глазу и ветру.

За Тулой дали наливаются синевой. Березовые сквозняки сменяет крутая зелень дубрав. Лесов уже не хватает, чтобы хранить малые речки и ручейки. Воду по балкам держат запруды. Леса с открытых мест разбегаются к лощинам и балкам. На косогорах в одиночку маячат дикие груши, дубки, кусты калины с хлопьями белого цвета. Земля празднично хороша. Хлопнуть бы дверью автомобиля и бежать, бежать по разбеленной зелени молодой ржи к этим одиноким деревьям с синими тенями. Но дорога прочно натянута на невидимый барабан. Мчится и мчится, прогибается по лощинам, туго обтягивает холмы. Машины выглядят разноцветными жучками, прилипшими к этой не имеющей конца серой ленте. Высунув руку, чувствуешь, как ладонь упирается в упругую стену. Кажется, сожми пальцы, и в кулаке останется тугой комок ветра.

Все реже у дороги дома бревенчатые с резными наличниками. Все чаще — каменные, длинные и приземистые, с белеными окнами и мальвами в палисадниках. Колодцы с воротом сменяются колодцами с длинными журавцами.

В былые времена тут царствовали ветряные мельницы. Но теперь только раз мелькнул ветряк на пригорке. А земля все просторнее. С горбины дороги даль открывается на многие километры. Видны деревеньки, острова леса, рощи, и там, где земле положено соединиться с небом, все затянуто синью. Под вечер синева густеет. Деревеньки светятся красноватыми огоньками, и кажется, что дорога несет тебя через море...

— Бабушка, до Спасского далеко ли?.. Старуха на виду у проезжих доит корову.

Запоздалые гуси ленивым строем идут к сараю. На долю секунды все вдруг озаряется красноватой вспышкой, как будто за бугром чиркнули спичкой.

— Пошли, господи. Пошли, господи... Это мольба о дожде.

— Бабушка, до Спасского далеко ли?...

Из темной, с легким туманом низины кричит коростель. В окошко избы видно синее пятно телевизора — балерина волчком мелькает в кругу белого света... Старуха оказалась совсем глухой. Не отзываясь, доит корову...

А до Спасского недалеко. Едем еще минут двадцать. Километровый столб с цифрою 303. Поворот. Несколько подъемов и спусков. И вот он, парк. В прохладной темноте смутно белеет дом. Приглядевшись, различаем стволы деревьев, дорожки. Дальний крик петуха. И вдруг рядом с оградой в черном кусте оглушительно громкое пение: щелканье, свист, россыпи, от которых листья на кусте, кажется, шевелятся.

Неторопливо выгружаем магнитофонный ящик, рюкзаки и мотки проводов — в тургеневском родовом парке будем записывать соловьев.

Вовсю еще стараются утренние певцы. Спасский пастух только-только прогнал по улице стадо. А у ограды парка стоят уже четыре автобуса. В ожидании, «когда откроют», студенты из Орла играют в волейбол.

Мы было засели в кустах, но в наушниках, кроме соловья и стонов горлинки, слышны удары мяча: бух, бух... Пришлось отложить запись.

В Спасском-Лутовинове и ранее бывало много гостей. Приезжал сюда Лев Толстой. Рассказывают, двое великих спорили, какой парк лучше — этот или яснополянский. Была тут актриса Савина, были Фет и Некрасов. Даже в те дальние времена, когда в Центральной России было несчетное число таких дворянских гнезд, Спасское-Лутовиново и тогда славилось. Славу поддерживал и сам Тургенев, «до боли сердечной» любивший эти места: эти дороги с плавными изгибами по холмам, тихие пруды, сады, острова леса... Парк издали не отличишь от степных перелесков. Из них собрано в одно место все лучшее, что может расти в черноземной полустепной России. Липы, рябины и тополя, жимолость, березы, ракиты, дубы и клены, яблони, елки, ясени — все перемешано в этом парке. Зелень, вода в прудах, птичий гомон, деревенские песни, охота — это и был мир, родивший Тургенева. Свое гнездо Спасское-Лутовиново писатель берег, сюда возвращался после скитаний, здесь писал, охотился. «...Соловьи, запах соломы и березовых почек, солнце и лужи по дорогам — вот чего жаждет моя душа,!»

Построек в усадьбе осталось немного. Подлинные — только каменный мавзолей и сараи. Деревянный же дом с надписью «Богадельня», баня и белый флигель отстроены заново до войны и после войны. Большой родовой доги, казавшийся в детстве Тургеневу «целым городом», сгорел в 1906 году. От него остался за росший травою фундамент. Идут разговоры. «Восстановить дом». Пока же парк — главное, из-за чего стоит приехать в усадьбу.

Не все в парке помнит Тургенева — деревья умирают так же, как люди. Но липовые аллеи, конечно, помнят. И старые косматые ели, верхушки которых видишь с московской дороги, тоже помнят. Наверное, такими же солнечными и пахучими были поляны, покрытые шалфеем и белой кисеей одуванчиков. И пруд все тот же, и поле ржи. И деревенька за полем все та же, только на крышах вместо соломы — шифер и название по чьей-то неразумности стало другим. Чем название Петровское показалось хуже нынешнего (Передовик), трудно понять. Совсем уже огорчаешься, когда узнаешь, что в Петровском родилась мать Тургенева. И проходя лесом за селом Спасским, уже без надежды спрашиваешь у встречного: «Где тут Кобылий верх?» Ответ как подарок: «А вон за оврагом». Тот самый Кобылий верх в лесу, где Бирюк ночью в ливень поймал порубщика-мужика! Волшебную силу имеют иные названия. Бежин луг, лежавший от этих мест верстах в двадцати, потерял бы для нас всякий смысл и значение, назови его даже самым красивым и «созвучным эпохе» словом. К счастью, он по-прежнему Бежин луг...

По каким-то причинам издалека все увиденное в этих местах представлялось «не таким». И хотя ты знал: васильки в полосе ржи, крики грачей на тополях в усадьбе и красные карасики, которых мальчишки ловят и складывают в картуз, другими не могут быть, все-таки как открытие воспринимаешь обычность всего, что видят глаза. И еще раз убеждаешься: все, даже самое значительное на земле, питалось обычными земными соками...

Великой ценностью дошло к нам «тургеневское гнездо». Число нынешних гостей сюда измеряется тысячами. Одним радость — сфотографироваться у «тургеневского дуба» и убедиться: аллеи, как и сказано в путеводителях, образуют римскую цифру XIX — девятнадцатый век. Другие хотят побыть наедине в глухих уголках парка, где пахнет сыростью, где на солнечных местах растет земляника, где встретишь птичье гнездо и вечером в бурьянах услышишь маленькую певунью — камышевку-сверчка... В жаркий полдень на одной из полян я встретил мальчишек, присевших перекусить. Буханка хлеба и молоко в большой темной бутылке. На траве — рюкзаки и книжка со стебельком ромашки между страницами.

— «Записки охотника»?

Кивают, не переставая отхлебывать из бутылки.

— Издалека приехали?

Оказывается, из Мценска, лежащего отсюда в двенадцати километрах. По совету учителя на велосипедах решили объехать места, «про которые сказано у Тургенева». По карте я помог мальчишкам определить дорогу на Бежин луг. Потом мы вместе слушали птиц. Ребятишки жевали стебельки щавеля. Я листал книжку, знакомую людям уже несколько поколений...

Неопытный человек скажет, что все соловьи поют одинаково. Совсем нет. Даже в одном саду певцы разные. И есть места в России, где соловьи поют особенно хорошо. Совсем не зря, например, вошли в поговорку «курские соловьи». В курских садах, по оврагам и над ручьями, заросшими черемухой, крапивой и ежевикой, живут певцы необычайного голоса и старания. Замечено это было давно. Это мнение знатоки не меняют и по нынешний день.

Трудно сказать, откуда в курских садах пошла «соловьиная школа». Но она существует. Соловей хоть и родится певцом, все-таки не станет мастером, если не будет учиться у стариков. Конечно, и тут все решает природное дарование. Один учись не учись — пять колен, и вся его песня. Много средних певцов — семиколенная песня обычное дело. Мастер же такие чудеса, такие тонкости выделывает — знатоки плачут от счастья, услыхав однажды такую песню. Десять — пятнадцать колен, и все отточено, отделано, без путаницы и промедления. В одном коленце — черный дятел желна проплакал, в другом — разбойничий свист, потом коршун заклыкал: клы-клы-клы... Иной из певцов изобразит кукушкин клекот в момент перелета, птицей юлой затрепещет. И есть одно коленце, довольно распространенное, названное во всех местах одинаково — «лешева дудка».

Лешева дудка! Произнесите вслух два этих слова, и вы почувствуете немой восторг человека, уловившего в песне что-то знакомое всякому, кто хоть один раз бывал ночью в лесу...

О соловьях можно писать целый трактат. И в нем должное надо отдать не только таланту певца, но и, так сказать, композиторской способности соловьиного рода. С величайшим вкусом отбираются в песню самые яркие из лесных звуков. И эта работа лучше всего получается у соловьев курских.

Соловьев в усадьбе Тургенева, видимо, следует называть орловскими соловьями. Это близкая родня курским. И хотя тургеневский Ермолай без большой похвалы отзывался о местных певцах, для новой стереофонической пластинки лесных голосов Борис Вепринцев решил записать именно спасско-лутовиновских соловьев... И вот мы выбрали, кажется, самое подходящее время. Наплывает ночная гроза. Где-то уже не очень далеко погромыхивает. Тишина и темнота навалились на черный оцепеневший парк. Все живое умолкло. Кроме соловьев... Вот она, лешева дудка! Рядом.

Кажется, рукой шевельни и распугаешь певцов. Борис не торопится развязать мешочки с двумя микрофонами. По всему парку россыпи соловьев, можно не спеша выбирать. Кажется, там, вдалеке, лучшая песня... Теплые облака почти опустились на верхушки деревьев. Фонариком освещаем тропу. Стволы лип кажутся белыми. Соловьи не боятся света, но все-таки не спугнуть бы. В темноте, выставив вперед руки, добираемся наконец к пруду. Ощупью укрепляем два микрофона. Щелчок. Слышу, как в рюкзаке у Бориса начинают крутиться катушки. Когда-то, возможно, на этом месте ночью стоял Тургенев. И так же слушал. Сейчас поет очень дальний родственник того соловья... Борис отдает мне наушники. Слышно все: гром, неистовый соловьиный свист, невнятный шум поезда и... странный шорох — пошел дождь. Скорей, скорей сматывать провода и бегом через парк. Зашумели верхушки лип. Свет. Удар грома. Еще вспышка. Усадебный дом ослепительно белым квадратом на мгновение появляется из черноты. Ветер треплет отяжелевшие ветки...

Отряхиваемся под крышей. Буря утихомирилась. На землю, постепенно редея, падает тихий дождь.

— Поют...

Потушив свет, долго не можем уснуть. В мокрой темноте за окошком монотонно скрипит камышевка-сверчок и громко, неистово громко свистят и щелкают соловьи.

Обстановка старого дома Тургеневых хранится в Орле. Богатая библиотека — пять тысяч старинных книг. Стол, на котором ребенком Тургенев делал уроки и за которым потом писал. Бильярдный стол. Кровать. Большая черная икона в серебряном окладе, будто бы пожалованная роду Тургеневых Иваном Грозным.

И тут же — красная мантия Оксфордского университета, портрет писателя в этой мантии.

— Все подлинное — часы, рояль... — Хранитель музея, симпатичный, знающий и, видно, очень любящий свой Орел человек, поднял крышку рояля и тронул желтую клавишу. Бу-ум... протяжный, немного печальный звук. Такой же звук слышал Тургенев...

Я не знаю города, который не гордился бы кем-нибудь из своих земляков. Какой-нибудь маленький Рыльск, и вдруг узнаешь: отсюда пошел знаменитый путешественник Шелихов. Острогожск — жили Крамской, Рылеев. Тобольск — родина Менделеева, город сказочника Ершова... Словом, нет такого «питомника», где бы таланты «сеяли и выращивали». Любой угол земли может подарить миру способного человека. И все-таки есть места, загадочно богатые знатными земляками. И в этом смысле орловская земля выходит едва ли не на первое место. В городском музее писателей я прочитал под портретом Бунина слова: «Я рос... в том плодородном подстепье... где образовался богатейший русский язык и откуда вышли чуть ли не все величайшие русские писатели во главе с Тургеневым...»

Кто же вырос в подстепье? Давайте припомним: сам Бунин, Тургенев, Фет, Тютчев, Лесков, Писарев, Леонид Андреев, Пришвин... Если же взять подстепье шире Орловщины, то надо продолжить: Лев Толстой, Кольцов, Андрей Платонов, Есенин... Можно гадать: откуда такая чаща талантов? Бунин говорит о рождении именно в этих краях русского языка... Можно утверждать: и природа этих широт России не в малой степени служила колыбелью писательства. Перечислим отдельно людей, для которых творчество немыслимо без присутствия в нем природы: Тургенев, Кольцов, Фет, Тютчев, Бунин, Пришвин, Есенин. Это все уроженцы полустепной России. Вспомним о соловьях, лучше всего почему-то поющих в садах и перелесках под Курском... Есть у земли какие-то тайны.

Тут не случилось великой битвы, нет на этом месте ни деревянных, ни каменных древностей. Луг этот похож на тысячу других российских лугов. И все-таки луг необычный...

Пятеро ребятишек сто лет назад ночевали на этом лугу у костра. Фыркали в темноте лошади, плескалась рыба, тревожно кричала ночная птица. На огонек вышел заблудившийся в перелесках охотник. От него мы знаем, какая ночь стояла над лугом, о чем говорили мальчишки. Мы помним по именам этих мальчишек: Федя, Павел, Илюша, Костя и Ваня. Вот несколько слов давнего разговора.

«— А ведь вот и здесь должны быть русалки...

— Нет... здесь место чистое, вольное. Одно — река близко...»

Уже сто лет мы знаем эту ночь и этих мальчишек... Оказалось, без большого труда можно отыскать этот луг. Мы немного поколесили по перелескам на краю Тульской области, и наконец встречный сказал: «А вот сразу за ржаным полем...»

Почти по Тургеневу, «был прекрасный день... один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго» . Мы оставили на бугре машину и почти скатились вниз с крутого, заросшего травой обрыва. Стадо телят паслось возле кустов. Мы разыскали пастуха, чтобы спросить: тот ли луг?

— Да. Бежин луг, — сказал пастух, потянувшись после дремоты. — Деревня тоже называется Бежин Луг.., А вы, наверное, юристы?

Мы не сразу поняли, а когда поняли, не удержались от смеха.

— А-а, сам дьявол нынче не разберет: юристы, туристы... — не обиделся старик. — Мне надысь юристы картуз подарили...

Мы огляделись и увидели: стоим на краю большой зеленой равнины. Земля с прудами, садами, оврагами, полосами ржи и пшеницы лежала теперь вверху и со всех сторон опускалась в низину зелеными, довольно крутыми обрывами. Прохладная, сырая равнина была похожа на плоское дно большого котла. Дикие груши, дубы и вязы группами и в одиночку росли на пологих склонах.

А внизу был лозняк и трава. Темно-зеленый вблизи лозняк, разбегаясь по лугу, синел. По краям же, где равнина упиралась в бугры, все было сипим: и дубы на холмах, и барашки кустов, и даже лошадь с маленьким жеребенком. К синеве добавлялся солнечный, золотистый туман, и горизонт уже только-только угадывался.

Большое облако, проплывая с запада на восток, кинуло на равнину прохладную тень. И луга вполне хватило, чтобы вместить и обозначить на лоснящихся травах все полотно и все узорные завитки облака. Мы догнали край тени и пошли вместе с ней по лугу к месту, где полоса лозняков и ракит прятала речку.

Желтые брызги лютиков, малиновые головки луговых васильков, пушистые стебельки лисохвоста, зонтики сладкого купыря, плети луговой кашки и тонкие ниточки душистого колоска — все перепутано, перемешано, и все вместе образует плотное душистое разнотравье — идешь, и за тобой остается сыроватый и темный брод.

Бежин луг... Гудят шмели. Луговые чеканы и желтые трясогузки со стеблей конского щавеля настороженным глазом провожают идущего. Кричит потревоженный чибис. Два коростеля — один близко, в кустах, другой — где-то у самых бугров, — то ли зовут, то ли пугают друг друга: крэкс, крэкс...

Безлюдно. Ходит вдалеке синяя лошадь. Так или не так выглядел луг сто лет назад? Пожалуй, так же. Холмы не могли измениться, кусты и ветлы растут, наверное, на старых местах, и речка течет по прежнему руслу. Вон с того обрыва увидел Тургенев ночной костер. А ребятишки сидели где-нибудь тут, за кустами. Под крики чибиса бредем по траве... Черный круг от костра. Обрывок целлофана и спичечный коробок с портретом космонавта Егорова. Кто-то из приезжих так же, как мы, наверно, вспоминая Тургенева, определил место, где когда-то горел костер, и тоже зажег огонек. Мы пожалели, что надо ехать и нельзя остаться тут на ночь.

По-прежнему вдалеке, в синих кустах, ходила лошадь. За другим концом луга громыхал трактор. На том месте, где стояла когда-то «старая рольня», белело несколько домиков и коровник. Я делал на лугу снимки на память и чувствовал: не хватает самого главного — нынешних ребятишек. И вдруг (везенье фотографа!) к реке сбежали мальчишки. Вприпрыжку, перегоняя друг друга, они катили большую автомобильную шину...

Десятью минутами позже мы уже знали: речка называется Снежедь; деревня Бежин Луг

стоит в километре от луга; в домах «по телевизору» видят Москву; четверо из ребят умеют ездить на лошади, а у двоих — отцы шоферы и дают сыновьям иногда посидеть за рулем...

— Мы слыхали, у вас тут русалки и ведьмы водятся...

Мальчишки переглянулись и прыснули.

Записывая в блокнот имена ребятишек, я спросил, а знают ли они местных ребят: Федю, Павла, Костю, Илюшу...

— Это кто же? — насторожился старший. И тут же сообразил: — А-а, знаю! «Бежин луг», да?

И все остальные догадались, в чем дело.

Мальчишки попросили автомобильный насос: получше накачать шину. Они деловито по очереди сопели, пинали шину босыми пятками. И потом мы с бугра наблюдали, как мелькали в кустах белые головы и слышались звонкие шлепки ладоней по шине.

Я подумал: тургеневские мальчишки стали ведь взрослыми, у них были дети и внуки. Этим нынешним ребятишкам они приходятся прадедами... А луг все тот же.

Большой предвечерний луг дымился в долине. По-прежнему кричали два коростеля, лениво наклонялись к траве телята. Вечно молодой луг...

Даже в идущей машине слышно было, как внизу кричит коростель.

Это латинское изречение, древняя матросская поговорка: «Плавать по морю необходимо...» Некогда море для человека было бесконечным, безбрежным, неясным и потому постоянно манящим — а что там дальше, за горизонтом? В далекие времена, когда никто еще не знал, что Земля — это шар, рождена эта мудрость. Полностью поговорка пишется так: «Плавать по морю необходимо, жить не так уж необходимо». Глубина мысли состоит в том, что люди всегда дороже самой жизни ценили познание окружающего мира. Открывать неизведанное всегда рискованно. Но человек с колыбели своей истории сознательно рисковал. Иначе мы не знали бы очертаний материков, глубин океана, пространства пустынь, высоты гор и толщи снегов. Все добыто дерзанием. Каждый шаг отмечен смелостью, вызовом опасностям и лишениям.

Всех, кто по крохам и лоскутам собрал нынешний образ Земли, перечислить немыслимо, имя им — Человечество. Но самые яркие имена память наша хранит и хранить будет вечно: Колумб, Магеллан... Наш век этот список пополнил двумя именами: Гагарин, Армстронг...

Плавать по морю необходимо... На долю Гагарина и Армстронга выпало счастье утвердить философскую широту этой мысли, ибо речь уже шла не о море, не о Земле в целом, люди шагнули в пространство, лежащее вне Земли.

Все, что бывает после первого шага, всегда превышает размеры первого шага. Но идущие торной тропой и широкой дорогой непременно помнят о первом усилии, о впервые дерзнувшем. В космосе люди живут теперь неделями, месяцами. Но нужны были сто с лишним минут, прожитых Гагариным, чтобы стало возможным все остальное.

«Плавать по морю необходимо...»

У Гагарина два дня рождения. Первый, тихий и незаметный, — в крестьянском доме. Второй — на виду всей Земли. Второе рождение вызвало множество чувств: «Он человек — посланец Земли», «он наш, советский». И, может быть, самое главное чувство — «он такой же, как все», родился в крестьянском доме, мальчишкой бегал босым, знал нужду... Высшая гордость простых людей — видеть человека своей среды на вершине успеха. Это дает человеку надежду, силы и веру. Вот почему смоленский парень в один час стал гражданином и любимцем Земли. С того апреля прошло уже (как летит время!) пятнадцать лет. Мы помним: в родильных домах в те дни большинству мальчиков давали имя Юрий. Этим ребятам сейчас по пятнадцать. Гагарин для них — уже история. Живой облик понемногу уже заслонен монументами, песнями и стихами, названиями пароходов, поселков, станций и площадей — обычный и естественный путь от жизни к легенде. И потому очень важно в день рождения Гагарина вспомнить его живым человеком.

Я знал Гагарина близко. Встречался с ним на космодроме, на свадьбе, на рыбалке, на собрании ученых, в почетном президиуме, в веселой комсомольской толкучке и дома в окружении ребятишек. Я видел Гагарина в одеждах, увешанных почетными орденами многих государств. И видел его в сатиновых трусах, когда космонавт шлепал себя ладонями по ногам, отбиваясь от комаров. Есть люди, знавшие Гагарина ближе и глубже. Думаю, лучшей, пока не написанной книгой о нем будет книга воспоминаний. Простых, безыскусных, каждое — на одну-две страницы. Мать, друзья детства, конструктор космических кораблей, государственный деятель, жена Гагарина, ракетчик на старте, космонавты, человек, отправлявший его в последний полет... Каждый по слову — и мы получим живое свидетельство об очень дорогом для нас человеке.

Если бы пришлось участвовать в этой книге, свою страницу я написал бы о первой встрече. Тогда, 12 апреля 1961 года, мы еще не знали, кто этот человек, знали только фамилию и кое-какие подробности биографии. Не терпелось космонавта увидеть, и мы с репортером Павлом Барашевым, преодолев горы препятствий, получили разрешение полететь в район приземления. В огромном самолете «ИЛ-18» мы были единственными пассажирами. Стюардесса явно знала какой-то секрет. И мы без большого усилия стали его обладателями: «Этот самолет завтра доставит в Москву Гагарина».

В Куйбышеве нас ожидали новые препятствия, но часам к четырем дня мы все же пробились в крепость, охранявшую космонавта. Это был дом на берегу Волги. В большом зале стоял бильярд. Мы стали гонять шары, нетерпеливо поглядывая на большую дубовую дверь. Именно из нее, как нам казалось, должен был появиться космонавт. Худощавого миловидного лейтенанта, сбежавшего по узкой деревянной лестнице сверху, мы приняли за адъютанта, который, конечно же, должен тут быть...

— Вы из «Комсомолки»? — приветливо улыбаясь, сказал лейтенант.

Сверкающий позументами шлейф из пожилых генералов и врачей в штатском по лестнице сверху сразу же все прояснил — мы говорили с Гагариным! Но ничего богатырского в человеке. Рост — ниже среднего. Скроен, правда, на редкость ладно. В глазах веселые искорки. Покоряющая улыбка. Все глубокомысленные вопросы, которые мы приготовили космонавту, оказались не к месту. Надо было спрашивать что-то очень простое. Гагарин нас выручил.

— Ну как там Москва?

У нас были газеты с первым рассказом о космонавте, со снимками его дома. Это было первое зеркало славы, и Гагарин с мальчишеским любопытством в него заглянул.

— Да, это Валя и дочка...

Мы оправились и поспешили с вопросами о здоровье, о самочувствии. Попросили сыграть в бильярд. Гагарин с готовностью взялся за кий и сразу же показал, что проигрывать не намерен. Игры, однако, не получилось. Один из нас суетился со съемкой, а у медиков-генералов были свои обязанности — с шутками, под руку, но настойчиво они увели от нас лейтенанта Гагарина. С лестницы, повернувшись, он подмигнул и показал руку, дескать, еще доиграем.

Космонавт в эту ночь спал, как всегда, хорошо. А мы с Барашевым не заснули. Передав в газету заметку, долго отвечали на один и тот же вопрос. Все в редакции хотели знать: какой он? Потом почти до утра мы сидели возле приемника — на разных языках в эфире беспрерывно повторялось слово Гагарин.

Утром зал, где вчера мы начали бильярдную партию, заполнили именитые граждане города Куйбышева — директора заводов, руководители разных ведомств. У каждого был подарок для космонавта. . И всех привело сюда беспредельное любопытство: какой он? А потом было море людей, в котором «ИЛ-18» казался маленькой рыбкой. Гагарин в новой, с иголочки, форме майора стоял на лестнице, подняв для приветствия руки. Но люди не хотели его отпускать. Одно слово летало над полем: Га-га-рин! В эту минуту можно было понять: легкой жизни у парня не будет.

Потом мы летели в Москву. Это были два часа в жизни Гагарина, когда все было позади, и все только-только еще начиналось. В иллюминаторы были видны истребители почетного сопровождения. Командир нашего самолета вышел сказать: «Что делается на Земле, братцы! Наш радист не может отбиться. Журналисты умоляют, грозятся, требуют, просят хоть слово от космонавта...»

Таким было второе рождение Гагарина. Так началось испытание на человеческую прочность, более жесткое испытание, чем переход рубежей космоса. Ожидал ли он сам, что окажется на вершине внимания, любопытства и поклонения? За пять минут до посадки во Внукове я сел рядом с ним. Самолет пролетал как раз над Кремлем. Улицы были запружены людьми.

— В честь тебя... Ожидал?

Гагарин был смущен и заметно взволнован. Он знал, конечно, цену всему, что совершил позавчера утром, но явно не ждал, не представлял этой лавины чувств, замкнувшихся на его имени...

И потом были еще семь лет жизни; напряженной жизни на виду у людей. Работа. Семья. Друзья. Все было, как у других. Но была еще трудная, пожизненная честь — быть символом нации, олицетворением всего, что стояло за его стовосьмиминутным полетом. Полная тяжесть этой нагрузки была известна только Гагарину. Но он никогда не жаловался. Умел везде успевать. Знаменитая его улыбка не потускнела от времени, не превратилась только в защитное средство. Сверхчеловек? Нет, обычный человек из плоти и крови, но хорошей закваски был человек и очень крепкой закалки. Этим и дорог. Мечтал ли еще полететь? Мечтал. Говорил об этом не часто, но говорил. И были у него определенные планы... Таким людям надо бы отпускать по два века, а он прожил до обидного мало. Но жил хорошо. До последней минуты жил по высокому счету: «Плавать по морю необходимо...»

Февральским утром на окраине Москвы дежурный милиционер остановил явного нарушителя правил. Одетый в полушубок парень ехал на мотоцикле. Вместо переднего колеса к машине была прилажена наскоро сделанная из железного обода «лыжа».

— Документы!

Но через минуту прохожие видели, как сержант неожиданно улыбнулся и, возвращая парню бумагу, спросил:

— Неужели из самого Магадана?

А через день мы пригласили парня в редакцию и, собравшись в тесный кружок, до поздней ночи слушали рассказ об удивительном путешествии, которое проделал Тихон Худояров на мотоцикле из Магадана в Москву.

Вот сокращенный рассказ Тихона, записанный нашими редакционными стенографистками.

«Далеко на Колыме находится поселок горняков и геологов — Сеймчан. Я там живу и работаю техником.

Мотоцикл — моя страсть. Разговоры о путешествии Магадан — Москва начались в нашей спортивной секции еще в позапрошлом году. Прошлым летом, получив за три года пятимесячный отпуск, я купил ИЖ-56 и начал готовиться.

Мне здорово повезло с мотоциклом: сильный, надежный мотор, отличная амортизация.

Со снаряжением особенно не мудрил — взял только самое необходимое. Положил в металлический ящик на багажнике слесарный инструмент, запасные части, плащ-палатку, канистру, на два-три дня еды. Укрепил еще на машине чемодан: там были костюм и пальто для Москвы, валенки, книги, карты, дневник. Между прочим, специально купил «Правила уличного движения» — боялся больших городов, но книгу эту ни разу и не раскрыл.

Из Магадана на пароходе «Ильич» приплыл в Находку. Прощай, Колыма! — 5 октября в Находке принял старт.

Мой ИЖ бежит по красивым приморским зарослям. Но вот на деревьях замелькали желтые листья. Скорее добраться до Урала, скорее пересечь Сибирь, успеть до первой пурги, которая заметет все дороги и тропы.

На четвертый день — Хабаровск. Первая тысяча километров! Переправляюсь на охотничьей лодке через Амур и за день добираюсь до Биробиджана.

Впереди — болота и сопки. Теперь надолго мой путь — по пешеходным и конным тропам. Однажды потратил весь день, чтобы перебраться через болото. Люди переходили его по доскам. Я вел по ним мотоцикл, держа за руль; сам шел рядом, все время проваливаясь в болото.

Потянулись дни, когда я делал не более десяти километров. Научился вязать дорожки из прутьев, чтобы подкладывать их в самых вязких местах под мотоцикл. Мотор работал отлично, а вот генератор, был случай, подвел. В него проникла вода, и доехать засветло до железнодорожного разъезда, как я рассчитывал, не удалось: тащил ночью два километра мотоцикл на себе. Наутро поставил под крышу генератора изоляционную ленту и теперь мог бы хоть вплавь через Амур.

Я старался держаться близ железной дороги. Из проезжавших мимо «товарников» высовывались чумазые машинисты, махали мне: дескать, давай, давай, догоняй нас.

Добрался наконец до станции Облучье. Пошел искать охотников, которые вывели бы меня на тропинку: без проводников в этих местах не обойдешься. Так они и вели меня от станции к станции по болотам и сопкам до самой Архары. Ужасные болота! Я все ждал, когда они кончатся, а их все больше и больше. Наконец в Архаре дождался. Асфальт! Покатил мотоцикл как по маслу. В городе Свободном ищу учительницу Аллу Бобоедову, чтобы передать ей письмо из Сеймчана от подруги Людмилы Лютовой. Свободный — город небольшой, но школ там много. Полдня обходил школы, пока наконец нашел Аллу...

Три часа заводил мотоцикл в Свободном: замерзла смазка. Мороз! Какая радость. Ни болота, ни реки мне теперь не страшны. Могу ехать хоть напрямик. Но повалил снег. Колеса весь этот день буксовали. Проехал мало. Когда стемнело, оказался в лесу, уперся в завалы. Прямо по валежнику, прикрытому снегом, объехал один, другой завал и порвал цепь. Попытался протащить мотоцикл на себе и совсем выбился из сил. Хотелось пить. Не выдержал и выпил дистиллированную воду для аккумулятора, которую хранил в багажнике. На морозе взмокшая от пота одежда начала покрываться корочкой льда. Разжег костер, накрылся плащ-палаткой — и за ремонт. Через три часа, наладив цепь, запустил мотор. Все в порядке. Подбросил в костер валежника и заснул. Когда проснулся, из-за сопки уже выглянуло солнце. Было светло и весело...

На железнодорожных станциях ночевал в общежитиях. В селах стучался в крайний дом. Принимали всегда хорошо. В Сковородине мне вручили письмо, чтобы доставил в Свердловск. Конечно, его могли бы послать и почтой, но мне было приятно, что письмо дали мне. Значит, верили люди, что доеду я до Свердловска.

В Читинской области дважды попал в беду. Перед Могочей потерял... мотоцикл... На полной скорости подъехал к крутому обрыву, не справился с рулем — под откос! Сам, правда, успел выпрыгнуть, за кусты схватился. Тут же, конечно, побежал вниз, к реке: нет мотоцикла. Я снова наверх. Стал искать машину на склоне — и здесь нет. Неужели утонул мотоцикл? Часа полтора искал и все-таки нашел — на самом берегу реки. Машина почти не пострадала. Через час был снова в пути...

Подъезжая к селу Улей, налетел в темноте на камень. Сильным ударом вышибло из мотоцикла. Лежу на камнях. Слышу, как где-то недалеко трещит, стрекочет моя машина.

— Чего на дороге валяешься, пугаешь лошадей? — Невдалеке стояла девушка, держа под уздцы лошадь, которая косилась на отчаянно трещавший мотоцикл. Девушка помогла мне подняться, перевязала разбитый локоть. Подняли мотоцикл, который лежал по другую сторону дороги. У него не разбилась даже фара, лишь вылетела труба глушителя.

Прямая асфальтированная дорога, по краям которой стояли ровные лиственницы, привела меня в Читу. Впервые проколол камеру, и где — на городской улице!

Под Томском начались снежные заносы. В снегу тонули машины, еле видны были телеграфные столбы. Я то и дело останавливался, закреплял руль и толкал мотоцикл впереди себя по снегу. Весь день и целую ночь я «подъезжал» к Томску, а под утро совсем выбился из сил, опустился на снег... и заснул.

На меня наткнулись и уже полузанесенного выкопали из-под снега два тракториста — Николай Пугачев и Леонид Желейко. Я дешево отделался: заснул в снегу и не обморозился. Теплая одежда!

В середине декабря приехал в Новосибирск. Я жил раньше в этом городе. Отсюда уехал работать на Крайний Север. Но, въехав в город, я заблудился. Полчаса добирался до знакомой улицы. Мелькали красивые дома, меня обгоняли троллейбусы. А ведь раньше здесь были окраины.

«Только бы добраться до Новосибирска, а там лучше»,— говорили мне и в Иркутске и в Томске. Я еще не знал, что в Свердловске мне тоже скажут: «Только бы Урал перевалить», а в Казани: «Вот Волгу переедешь...»

Четыре дня профилактики. Затем пурга — день, второй, третий. Я не выдержал и начал собираться. У станции Толмачово ткнулся в хвост стоящей автоколонны. Впереди — занос, температура перевалила за сорок. Решил переждать холод в Новосибирске...

Наконец «потеплело» — минус тридцать пять градусов. Не теряя времени, двинулся дальше. Очень хотел увидеть пограничный столб «Европа — Азия» и проглядел — проехал мимо. До сих пор жалею...

Перед станцией Малая Пурга, что за Ижевском, попал в пургу, а через сутки въезжал в Елабугу... под дождем. Гостеприимные хозяева уговаривали заночевать. Но я решил ехать дальше. Попросил только карту, чтобы не сбиться ночью с дороги. Ехал густым лесом — и не там свернул. В два часа ночи добрался до деревни Верхний Шурняк. Стал искать ночлег.

Волгу переезжал... «вброд» — лед был покрыт водой. Захлебывался глушитель, буксовали колеса. Здорово промок. Выбрался наконец на берег, а ко мне человек бежит. Он видел, как я переправлялся, и потащил меня к себе сушиться.

Теперь до Москвы недалеко. Вот уже Горький, Владимир...

Когда до Москвы оставалось километров семьдесят, опять лопнула камера заднего колеса. Решил рискнуть — ехать на спущенном колесе. Но это обошлось очень дорого. Проехал километров пять, и вдруг заднее колесо словно рванулось в сторону. Треск — и мотоцикл сел на глушителе. Проехать Приморье, Байкал, Сибирь, выбраться из болот и сплошных заносов, чтобы перед самой Москвой так оплошать!..

Останавливались машины — я сидел на самой середине шоссе,— по мне было все равно. Уступать дорогу не собирался. Иные шоферы молча объезжали меня, с любопытством поглядывая на исковерканный мотоцикл, другие расспрашивали, предлагали подвезти. Нет, ни за что! Из любого положения есть выход. Я в этом убежден. Снял переднее колесо и поставил его вместо заднего, а из остатков заднего — у него вылетели все спицы и поломался обод — сделал лыжу и привязал ее к передней вилке. Как угодно, но я должен финишировать своим ходом.

Было уже темно, часов девять вечера, когда я закончил работу. Если бы мотоцикл пошел ну хотя бы со скоростью пять километров в час! Асфальт мне не нужен, нужен снег.

Немного привыкнув, включил вторую, а затем и третью скорость. На спидометре цифра 40. И уже нет никакой усталости, и вновь появились силы. Опять еду!..

И вот она, Москва! Четыре часа утра. Машины убирают снег на улицах. Обод скрежещет по асфальту. Еле удерживаю в руках руль...

За 122 дня я проехал 12 814 километров. Нелегко досталось мне это путешествие, но никогда в жизни я о нем не пожалею».

Нежданно получил почетное приглашение. Позвонил семиклассник Андрей Глаголев:

— Дядя Вася, мы решили взять вас на плот...

Расспросив, что к чему, я с большим сожалением отказался, но поехал взглянуть, как идет подготовка к отплытию.

Адрес: 717-я школа Москвы. В мастерской, где проходят уроки труда, застал в сборе почти весь экипаж — около 30 человек. Подготовка заканчивалась. На стеллажах сохли, покрытые желтой краской («легче увидеть в траве») ведерко, якорь, топор, багор. Наготове стояли ящики для еды, проверялись приборы, какие можно увидеть обычно у гидрологов и синоптиков, проверялась самодельная электростанция («опускаешь в воду с плота, течение крутит эту штуковину — загорается лампочка»). Груда спальных мешков и палаток, посуда, бинокль, фотокамеры, инструмент, бортжурнал... По списку, как и полагается в снаряжении экспедиции, проверялось, не забыто ли что-нибудь. Семиклассник Алеша Филиппов с видимым удовольствием напильником срезал пышный нейлоновый бант с потертого колокола. Этим снарядом — подарком волжского бакенщика, — как видно, давали последний звонок, и сейчас ребятня возвращала непременную принадлежность плота на свое законное место.

— Когда же отплытие?

— Четырнадцатого!!! — в один голос гаркнул весь экипаж.

— И плот готов?

— Он у нас всегда наготове.

Плот необычный. Сорок две резиновые камеры от списанных вертолетных колес искусно («день-два работы на берегу») сочленяются проводом и жердями, сверху кладется настил, ставится парус с эмблемой. И все. Плот держит три десятка «матросов» и немалое снаряжение. Не «Кон-Тики», конечно, не «Ра», но плот уважаемый. Уже двадцать лет вот так же в июне его спускают на воду. В среднем за «навигацию» плот проходит километров триста. Стало быть, весь путь, начатый в 1953 году на Мологе, исчисляется теперь в шесть тысяч километров. И плот не обнаружил пока никакой технической усталости. «С благодарностью вспоминаем полярного летчика Петра Павловича Москаленко. Он сразу понял, что задумано дело полезное, и дал баллоны — «авиации послужили, пусть послужат речному флоту». Тут я привел слова учителя по труду Николая Николаевича Щербакова. Это он ходил клянчил баллоны. Он подряд двадцать лет снаряжает экспедицию на плоту. Шутки ради мы сложили с ним все время плаваний — получилось три года. А командой плота, если сейчас всех собрать, можно было бы укомплектовать большой океанский корабль — 600 человек.

Журналист видит много разных людей. Николай Николаевич относится к числу тех, с которыми расстаешься влюбленным. Скромный, пожалуй, даже застенчивый. Умелец. Из приборов, которые он придумал и сделал, можно было бы устроить поучительную выставку. Многие его изделия — оригинальный сварочный аппарат, автомат для демонстрации диапозитивов, электронный прибор для замера температуры воды на разных глубинах — описаны в технических журналах. И все это рождалось в школьной мастерской при участии ребят или у них на глазах. Уже это немалое основание видеть, как повезло ребятишкам 717-й школы. Но нечто большее стоит за плотом, который Николай Николаевич Щербаков снаряжает в двадцатый раз.

На вопрос об истоках этого дела он рассказал эпизод минувшей войны. На Одере к капитану Щербакову подбежал испуганный, бледный солдат: «я не умею плавать!» Что мог сказать, чем мог помочь капитан? «Вместе со всеми этот парень бросился в реку, вцепился в бревно... Думаю, утонул. Много тогда утонуло. Не могу до сих пор забыть то лицо. Возможно, это и послужило началом. Я хорошо знаю, как много значит для человека уметь плавать, уметь приготовить еду, ориентироваться в лесу, не растеряться в момент опасности, уметь пройти три-четыре десятка километров, поставить палатку, лечь спать у костра на морозе, починить одежду, прийти на помощь товарищу... Да мало ли что может быть с человеком! Деревенские ребятишки по условиям жизни это все получают. Но я с тревогой думаю о городских. Для большинства труд — это всего лишь сбегать в магазин, ну помочь дома. Летние лагеря... Я с грустью думаю о большинстве лагерей. Это теплицы. В них скучно. Но главное — подросток в них не проходит одну из самых ответственных школ. Он вырастает немощным, неумелым. Мне 51 год. Война за плечами — с первого дня до последнего. Два раза тяжело ранен, два раза контужен. Но никаких одышек, гипертонии. А тут, посмотришь, девятиклассник — ленив, сердце цыплячье, всего боится, еще не жил, а уже—«давление»... Это и заставляет каждое лето возиться с подростками. Конечно, проще бы было податься с сыном куда-нибудь в глухие места — у нас десятка четыре маршрутов намечено. И уже говорил себе: «Хватит, надо и для себя немного пожить. Нет! Зимой уже начинаются разговоры об этом плоте. Ну как я могу им сказать: нет, этим летом, ребята, не поплывем. Беру с собой сына. Везем снаряжение в верховье какой-либо речки. (Последние годы больше бываем на Волге.) Вот так и учимся жить». Это настоящая школа жизни. Я немного работал пионерским вожатым и хорошо понимаю, чего стоит эта школа самому Николаю Николаевичу. Тридцать городских сорванцов на плоту — это не шутка. Один ногу натер, у другого живот разболелся, третий простыл, четвертый был послан в деревню, но почему-то вовремя не вернулся, пятый приволок в лагерь ржавую мину, шестой заупрямился, не хочет чистить бак с подгоревшей кашей, седьмой утопил в речке прибор («плот ставят на якорь и ныряют за этим прибором»), восьмому в руку впился рыболовный крючок, девятый наступил на змею... Вместе с Николаем Николаевичем мы припомнили столько всяких неожиданностей и приключений, что ими можно было бы заполнить (к ужасу чадолюбивых родителей) половину этих заметок. И все это может случиться в походе. Но вот ведь что любопытно. За двадцать лет ничего по-настоящему страшного не случилось. Никто серьезно не заболел, не утонул, никого собаки не покусали, никто на мине не подорвался. Все возвращаются домой здоровыми, крепкими. А, покидая школу, уносят с собою нечто такое, что по-настоящему начинают понимать позже, когда «понюхают жизнь».

Многие, пройдя «школу Никника», стали серьезными исследователями Земли. Можно назвать гидрологов, ихтиологов океанских экспедиций. Дмитрий Шпаро, известный многим как руководитель высокоширотных экспедиций «Комсомольской правды», прошел школу Николая Николаевича Щербакова.

Повод для этих заметок, однако, особый. Те, кто видел на реке плот, обратил внимание на эмблему: солнце, человеческая рука, и в ней три птенца. Красноречивый символ! Он означает, что экспедиция проходит под знаком познания природы, бережного к ней отношения и участия в ее охране.

Первое — воспитание и познание. Путешествие, лагерь, любое пребывание за городом может дать школьнику незабываемые уроки. Простое, кажется, дело — умение различать деревья: это дуб, это ольха, осина, ясень, ива, сосна. Однако все ли умеют? Важно этому научить. Летают птицы... А все ли знают, как выглядит дрозд, трясогузка, иволга, дятел? По школьным плакатам, и даже сидя у телевизора, это плохо запоминаешь. А тут, когда слушаешь песню, запомнишь! Цветы и травы... Можно пройти, равнодушно сбивая их палочкой, а можно заметить, сколько в них красоты, можно, к примеру, узнать, что подорожник — лекарство для раны, что белена ядовита, а из крапивы варят вкусные щи. Муравейник... Сколько соблазну ковырнуть его палкой! Но как важно не сделать этого, а присесть, последить за таинственной жизнью. И, глядишь, найдется кто-нибудь, объяснит, что лес здоровьем своим обязан этим маленьким муравьям. Сам лес, его роль на земле, значение в жизни людей... Одно дело — слышать рассказ на школьном уроке, другое — увидеть ручей, который высох от того, что срубили лес у ручья. А сами ручьи... Большая река полнится только этими ручейками. Засорились, заглохли — мелеет река...

Не специальное образование — «всю жизнь я только с железками!»,— а жизненный опыт и человеческая мудрость помогли Николаю Николаевичу понять, как важно именно на этом сосредоточить внимание ребят во время путешествия. «Это обязательная для нас азбука». Но опыт путешественников на плоту говорит о том, что можно пойти и дальше. От наблюдений природы можно прийти к активной ее защите. «У нас так: ни одной срубленной зеленой ветки, ни клочка мусора после стоянки, предельная осторожность с огнем, бережное отношение ко всему живому... В одном месте, помню, разбили лагерь. Видим, дятел желна беспокоится, не подлетает к гнезду, в котором птенцы. Свернули палатки, спустили плот на триста метров пониже, а за гнездом осторожно понаблюдали...» Вот это и есть азбука поведения в природе. Николай Николаевич Щербаков со своими питомцами каждое лето ее проходит. А вот их дела посерьезней.

Уже несколько лет по берегам верхней Волги ребятишки ведут учет муравейников, метят их бирками с номерами и огораживают. Вторая работа — учет ручьев и ключей, питающих реку. Ручьи наносят на карту, измеряют их глубину, скорость течения, расход, температуру и чистоту воды. Работа имеет практический смысл. Московские гидрологи снабдили экспедицию не только инструкцией, но и профессиональными приборами. И очень серьезно относятся к обследованиям, ибо речь идет о районе с чистой, пригодной для питья водой.

«Вполне посильные исследования делают наше путешествие осмысленным, интересным, дисциплинируют. Приключений — хоть отбавляй. «Муравьята» за день проходят лесом километров по двадцать. «Ручейники» столько же ходят по берегу. Встречаем птиц, зверей, беседуем с местными жителями — узнаем, что где было раньше. Установили, например, на каких притоках Волги и где были мельницы и запруды, нанесли на карту бобровые поселения... В деревнях, на видных местах, расклеиваем плакаты по охране природы, заводим знакомства с сельскими ребятами. Из Волги мы вытащили много браконьерских сетей и вершей». Это мне рассказал главный помощник Николая Николаевича, староста экспедиции Андрей Глаголев.

В который раз ребячий плот поднимет парус на Волге. Завидное путешествие! Но вовсе не обязательно иметь такой плот. Можно и в пешем походе много увидеть, понять и открыть. Была бы только охота и нашелся бы свой «Николай Николаевич».

Трое мальчишек сидели на берегу и швыряли в воду камни. Есть такая забава: швырнешь каменную лепешку, она долго прыгает, оставляет на воде круги — как рыба плеснула. Весь байкальский берег состоит из обточенных временем камешков. Идешь — шуршат под ногами. Разных цветов, разных размеров — открывай магазин и продавай сувениры.

Мальчишки кидали камни и считали круги. Я вздумал соревноваться, но с позором сел у старой брошенной лодки... Любопытно наблюдать ребятишек. Скоро им надоела забава, они подсели ко мне. У самых ног пенился байкальский прибой, сушилась сеть, качалась смоленая лодка.

— Прокатимся? Ребята переглянулись.

— Нам нельзя,— сказал младший, Витька.

— Нельзя,— подтвердил его брат Пашка.

— Целый месяц нельзя,— сказал самый старший.

Я подумал: мальчишки продолжают какую-то известную им игру. Но тут подъехал рыбак.

— Опять нацелились? А ну марш домой! Трое надели штаны и, вежливо попрощавшись, полезли вверх по песчаному берегу.

Я поговорил с рыбаком, а минут через двадцать сидел в доме у машиниста Дмитрия Павловича Смирнова.

Пашка и Витька — сыновья машиниста. Третий из ребят, Валерка, живет по соседству.

Восемь детей у Смирновых.

— Шесть дочерей и два мужика. — Отец повернул голову к чинно сидевшим на лавке Витьке и Пашке. — Вот я и сказал тогда: неужели судьба — ждал сыновей и вдруг сразу лишиться? Может, Павел, сам расскажешь, как это было?

Пашка убил картузом муху и смущенно стал слизывать с пальца варенье.

Маленькую историю, которая случилась за две недели до этого, рассказал сам отец.

Байкал долго стоит подо льдом. В первых числах июня ветер угнал наконец сизые «икры». Трое мальчишек, давно ждавшие чистой воды, сели в лодку и, «проложив курс вдоль мыса», стали собирать всякие диковинки, принесенные к берегу.

Ребятишкам по десять лет. Но кто ж удивится, увидев их в лодке, — байкальцы с пеленок на море. Пекло июньское солнце. Ребятишки сняли даже рубашки — позагорать...

К вечеру поднялся ветер. Мореходы взяли курс к берегу. Он был совсем рядом. Но сломалась уключина, и с тяжелым веслом даже втроем не могли справиться. Лодку медленно потянуло туда, где в воду только что окунулось солнце. Медлено уплывали огни станции. Никто не слыхал, как трое кричали, как исчезла в холодной темноте лодка. Позже машинист Асташкевич рассказывал, что видел с паровоза миганье огня. Да разве мог догадаться машинист, что это Пашка с Валеркой сигналили карманным фонариком.

А в поселке и не подозревали о беде. Мать стелила постели и поставила горшок молока опоздавшим к ужину сорванцам.

— Наверно, телевизор пошли глядеть,— сказал отец и включил радио. «Ветер юго-восточный. Температура у Байкала около нуля»,— равнодушно сказал диктор.

— Около нуля... — Отец вдруг быстро стал натягивать сапоги, а мать уронила тарелку, потому что сразу вспомнила, как в эту же пору год назад принесло замерзших ребятишек с другого берега.

— Да б такую ночь и взрослый, чего доброго, богу душу отдаст. В чем одеты? — спросил отец больше для порядка, потому что видел — ребячьи куртки висят на гвозде...

В двенадцать ночи поселок у станции был па ногах. Трещали моторки, по ветру широким веером уходили рыбачьи лодки. Вдоль линии по проводам помчался сигнал: «В море трое детей!» С ближайшего аэродрома готовились к вылету вертолеты... Никто не спал. На берегу толпа. Все молчали. Только слышались всхлипывания двух матерей и кое-кто вполголоса припоминал прошлогодний случай.

...А трое сидели, прижавшись друг к другу, на дне лодки.

— Ты у нас самый маленький, садись в середину, — сказал Пашка, когда у самого уже зуб на зуб не попадал. Он вычерпал пригоршнями ледяную воду со дна лодки и усадил брата. Вместе с Валеркой они прикрыли Витьку спинами. Он перестал плакать и даже чуть задремал.

— Давай шевелить руками, как на зарядке...

— А нас найдут? — спрашивал Пашка шепотом, чтобы не слыхал Витька.

Двенадцать часов ледяной ветер нес лодку в темноту. Утром с рыбацкого катера в бинокль увидели темный предмет.

— Льдина?

— Нет, лодка...

Так их и увидели: сидят, прижавшись друг к другу спинами, руки сложены на груди...

— Я же говорил, что спасут, — улыбнулся Пашка.

И у рыбаков отлегло от сердца — живы!..

Мать бросилась в воду навстречу лодке. Отец подхватил двух очень похожих друг на друга братьев на руки.

— Ремня всыпать, — сказал кто-то сердито.

— За что ремня... Ты, Павел, плакал?.. — спросил отец.

— Нет, — сказал Пашка.

— Я чуть-чуть плакал, — признался Витька.

— Ремня не за что. Скорее домой.

Дмитрий Павлович пошел проводить меня до вокзала. Дорогой мы говорили о воспитании ребятишек.

Уже перед отходом поезда я вдруг вспомнил, что не спросил у ребят самого главного. Домик был недалеко. Я оставил у дежурного сумку и побежал к садику, где возились мальчишки.

— Павлик, а про солдат, которые в море на барже плыли, ты знаешь?

— Это четверо, которые сапоги и гармонь съели? — спросил Пашка. — Нам отец про них в газете читал.

В позапрошлом году он появился в Москве с медвежонком.

Медвежонок (это была медведица, нареченная Айкой) родился на юге, в зоопарке города Николаева. Москва была для него перевалочным пунктом по дороге в Норильск. Там Айке предстояло пожить в квартире вместе с людьми и лететь потом на родину своих предков дальше, на Север. Оператор и режиссер Юрий Ледин задумал фильм о белых медведях и готовился к экспедиции в Арктику. Присутствие Айки, как он полагал, даст дополнительные сюжеты, но самое главное, интересно было узнать, как поведет себя прирученный зверь, встретив дикарей-родственников. «Если увидим, что Айка способна прожить во льдах, там ее и оставим».

Год спустя ночью у меня зазвонил телефон.

— Я прямо с аэродрома...

— Так приезжай, ты что, дорогу забыл?

— Я не один. Я с медведицей.

— А где же она?

— Да вот у будки...

Утром мы позвонили в Берлин профессору Датте, спросить, не передумали они взять киногероиню на жительство в зоопарк?.. Все было в порядке. И я увидел трогательное прощание человека со зверем.

— Север ей не понравился?

— Да нет, с нами ей было там хорошо. Но дикий мир для Айки отрезан. Я рад, что нашлось хорошее место.

— А фильм?

— Пока это десять километров отснятой пленки. Сажусь монтировать...

Теперь фильм готов. Юрий Ледин уже принял первые поздравления, и я хочу представить вам этого человека.

Ему сорок семь. Когда я шутя говорю: «Юрь Яныч, не на ярмарку, с ярмарки едем», он начинает смешно сердиться. «Да ты что! Ты знаешь, сколько нам надо еще облазить. Это только со спутников Земля кажется маленькой».

Мы расстилаем карту и кружочками метим места, где надо еще побывать. Его кружочки всегда ложатся на северном крае земли. Оглядывая места, где он уже был, зная его характер и рабочую хватку, я всегда думаю: таким людям надо бы отпускать две, а то и три человеческие жизни. И все до последнего дня он заполнил бы делом, страстью все видеть, обо всем рассказать...

Он ленинградец. Вместе с городом пережил все, что выпало пережить в 41-м и 42-м годах. «Рос я баловнем — чуть ли не за руку в школу водили. И вдруг сразу остался один. От голода умер отец и следом мать...» В тринадцать лет жизнь подхватила его и понесла, как щепку в потоке. Он помнит: плыл по Ладоге под бомбежкой. Потом вместе с другими ленинградскими ребятишками его везли куда-то на поезде, но, заболевшего, вынесли из вагона в Коврове. Два года лежал. Из больницы его взяли в колхоз. Тут он прошел деревенскую школу жизни: научился пахать, косить, был мельником... Есть в его биографии работа пионерским вожатым, секретарем комсомольской организации; фотографом (делал «карточки», объезжая лесные поселки на мотоцикле).

К полярным районам привязала его работа в Институте Крайнего Севера. Сначала с фотокамерой, потом с киноаппаратом объезжал он стойбища оленеводов и, как сам говорит, «постепенно врос в эту жизнь с коротким летом и долгой зимой».

Его работа, точнее сказать, теперь уж дело всей жизни — киносъемка животных.

В последние годы все мы привыкли путешествовать, не покидая дома. В теплом жилье садимся в кресло у телевизора, и этот волшебный «ящик» переносит нас в джунгли, в пустыню, на дно океана, на Крайний Север. Привыкая к доступности зрелища, мы забываем нередко, что за ним стоит человек. Большие знания, труд, терпение, выносливость, бывает, и риск стоят за каждым удачным кадром, снятым в природе.

О Юрии Ледине я слышал такие слова: «Он на Севере свой человек». Что это значит — быть своим человеком на Севере? Привыкнуть к морозам, к ветрам, к долгой полярной ночи — это уже немало. Но одно дело жить, например, в Норильске, в городе со всеми человеческими удобствами, другое — быть постоянно в дороге, причем забираться в такие места, где человеческий след — уже редкость. При такой жизни приют в теплом чуме дороже ночлега в хорошей гостинице. Но в тундре надо уметь при нужде уснуть, зарывшись и в снег, не брезговать сырым мясом, мороженой рыбой. Путешественник в этих местах — сам себе доктор, сам должен уметь починить кинокамеру, магнитофон, мотор, рацию. Здешний транспорт — оленья упряжка, собаки, лодка, лыжи, подбитые камусом. Ездят в этих краях без дорог, определяясь по сопкам, по звездам, по ветру, по запаху дыма. Эти науки Ледин освоил.

И еще человеку на Севере надо хорошо знать местную жизнь, обычаи здешних людей. «О, Юрий приехал! Заходи, заходи!» Этот радостный возглас в избушке охотника или в чуме оленевода означает, что гость и в самом деле на Севере не чужой человек.

Сама работа его тоже не всякому по плечу. Она сродни охоте за зверем. Точнее сказать, это охота и есть, только сложнее. Тут мало выследить зверя. Надо высмотреть тайну жизни, а это дается очень немногим. Но Юрий удачлив. Редко бывает, чтобы в Норильск возвращался он без добычи.

Охотник с ружьем после удачи обычно созывает за стол друзей — «на утку, на медвежатину». У охотника с кинокамерой весь свет в друзьях. Назовем имена людей, глазами которых в последние годы мы заглянули в недоступные ранее тайники жизни. Француз Кусто, немец Гржимек, болгарин Григорьев, англичанин Даррелл, швед Йильсетер. И вот, вырастая от фильма к фильму, в этот ряд по праву встает Юрий Ледин. Его успех, помимо всего, покоряет еще и тем, что нет за плечами у этого человека ни ВГИКа, ни специального образования биолога, не снаряжали для него дорогих экспедиций, и даже не центральные наши студии научно-документального кино вырастили талантливого человека, а далекая Норильская телестудия. Честь и хвала всем, кто причастен к работе над фильмами Ледина. Но, конечно, основой успеха является личность самого автора. Страстный и выносливый путешественник, зоолог, сценарист, режиссер, оператор и, конечно, художник, поэтически осмысляющий все увиденное, воплотились в одном человеке. И если кого-то надо назвать как помощника Ледина, то этим человеком является жена Юрия Яновича Людмила Ледина.

Даже простое понимание интересов мужа дало бы ему и силы в работе, и радость. Но тут мы имеем особый случай. Людмила — постоянный участник всех поездок, походов, всех экспедиций мужа по Северу. Зная тяготы путешествий, я всегда с восхищением думаю об этой удивительной северянке. Она не просто друг-спутник, который собирает цветочки, пока муж за работой. Она делит с ним труд и все, что ложится на его плечи. Людмила наравне с мужем умеет править упряжкой собак и оленей, водит моторные нарты, умеет стрелять, на ней лежит обязанность управлять лодкой, пока муж снимает. Она и сама научилась владеть кинокамерой. И нередко муж и жена снимают сразу с двух точек. Остается сказать: все эти навыки женщина обрела, находясь рядом с мужем. (Ледины поженились, когда Людмила после десятилетки определилась работать в аптеку.)

Двенадцать лет двое людей ходят по Северу вместе. Тундра от Кольского полуострова до устья Лены помечена их двойным следом. Они проплыли на лодке низовья Печоры, Лены, Оби и множество маленьких речек, текущих по тундре. Они жили на островах и плавали в море Лаптевых, Баренцевом и Карском морях. Их удачи имеют не два, а четыре крыла.

Летом 1971 года Ледины высадились на крошечном «атолле» в Ледовитом океане. Песчаный остров, имевший форму кольца шириной в шестьдесят метров, во время отлива возвышался над океаном, а в прилив вода покрывала его почти полностью. Двое людей с палаткой, лодкой, бочками пресной воды и бензина спасались на маленькой вышке, сооруженной на скорую руку из плавника. Кроме них, на песчаном кольце жило несколько тысяч моржей и пара белых медведей. В такой компании Ледины провели лето. Конечно, это был не курорт. Но они вспоминают житье на «атолле» как очень счастливое время — «для съемок это был рай». Все остальное: жилье на помосте, соседство моржей, медведь, подобравшийся к оператору сзади почти вплотную,— вспоминается без эмоций: «Обычное дело в работе». Фильм под названием «Моржи», снятый тем летом, покорил всех, кто видел его.

Всего Юрий Ледин снял более десяти фильмов, посвященных животному миру. За их названиями («Олененок», «А кругом тундра», «На родине кайр», «Моржи», «Краснозобая казарка») стоит многообразная жизнь Севера, подсмотренная влюбленным в нее человеком. Фильмы эти принесли Ледину почетную известность не только в нашей стране. На ежегодных форумах купли-продажи фильмов представителю СССР задается ставший привычным вопрос: «А что снял Ледин?» Представитель шведского телевидения Б. Норделл по поводу его фильмов писал: «Как деловой человек, я знаю: прежде чем покупать фильм, его надо увидеть. Но фильмы норильского режиссера и оператора Ледина я покупаю немедленно, как только узнаю, что они есть».

Фильм «Моржи» был куплен и показан более чем в пятидесяти странах. Что стоит за этим коммерческим фактом? Признание мастерства режиссера и оператора? Да. Знакомство миллионов людей с природой нашей страны? Да. Гордость, что мы имеем мастера, умеющего работать на уровне самых высоких требований? Да. Но и коммерческая сторона дела имеет, конечно, значение. Если фильм продан в полсотни стран, значит, на эти деньги можно купить полсотни таких же удачных фильмов. Значит, на наших экранах мы увидим природу всех уголков Земли.

Фильм о белом медведе Юрий Ледин задумал давно. Долго к нему готовился. В мае 1974 года я получил телеграмму: «Завтра мы вылетаем».

Для наблюдения жизни медведей был выбран необитаемый остров Чамп в архипелаге Земли Франца-Иосифа.

На этот раз экспедицию составили четверо: Людмила и Юрий Ледины, их восьмилетняя дочь Вероника и медведица Айка.

Пять месяцев жизни на ледяном острове хорошо показаны в фильме. Многое мы видим в течение часа: человеческий быт в необычных условиях, впечатляющую арктическую природу, видим, как этот суровый мир принимает и понимает ребенок (Вероника уже не впервые участвует в странствиях вместе с родителями), но главный герой киноповести — Белый Медведь.

Этого хищника, сильного, интересного, еще не привыкшего опасаться людей, снимали уже немало. Но были это обычно лишь эпизоды встреч со зверями. Юрий Ледин спокойно, неторопливо и обстоятельно проследил повседневную жизнь белых медведей.

Перед съемкой вопросов было немало. Как рожденная в зоопарке и воспитанная под человеческой крышей Айка будет чувствовать себя на родине предков? Как отнесутся медведи-аборигены к появлению людей и странной медведицы в обществе человека? Как живут медведи на острове, чем питаются, как растет их потомство? И реально ль прожить почти полгода на острове, не только не избегая животных, но, напротив, отыскивая с ними контакты? На эти вопросы получены все ответы.

Жанр снятого фильма являет собою сплав наблюдений и поэтического осмысления увиденного с исследованием, представляющим несомненный интерес для науки. Мы видим, например, как медведица приучает двух своих малышей к охоте и самостоятельной жизни. Видим: пища в этом суровом крае добывается очень большим трудом, и, если есть способ получить ее с меньшим усилием, звери предпочитают именно этот путь. Мы узнаем: у медведя есть птицы-нахлебники (чайки), сопровождающие своего хозяина в ледовых странствиях. Медведи едят траву! Ходят и щиплют ее, как козы. Разве это не интересно?!

Отношения Айки и дикарей... Еще раз наглядно показано: не прошедший суровую школу дикой природы отрезан от нее навсегда, он не способен выжить в природе и не стремится туда вернуться. Айка проявила любопытство к сородичам. Но осталась граница, какую она не решилась переступить. Ее мир — это трое людей, крыша над головой и еда в миске. И она этот мир пытается защищать, увидев, что к дому приближаются дикари...

Велика ли дистанция, разделявшая человека и диких медведей? При съемке расстояние измерялось иногда десятком шагов. Когда же люди закрывали дверь в домике, от медведей их отделяла всего лишь стенка. И обошлось без крови! Это не значит вовсе, что белый медведь благодушен. Но это ставит под сомнение частое утверждение: «Зверь нападал и был убит в порядке самозащиты». Юрий Ледин считает: «Медведь идет к человеку, потому что он любопытен. В критической ситуации медведя достаточно испугать, чтобы он шел своей дорогой, а человек — своей».

Зинаида Петровна Кокорина почти тридцать лет была учителем и директором школы. Но ее взрослые воспитанники и недавние ученики из поселка Чолпон-Ата у киргизского озера Иссык-Куль, читая этот рассказ, наверняка удивятся, когда узнают, что их седовласая добрая «исторична» Зинаида Петровна была летчицей. И не просто летчицей, но первой советской летчицей.

Было это очень давно, в годы, когда страна не имела еще своих самолетов и летали на покупных французских: «фарманах», «ньюпорах» и «моран-парасолях». Это кажется непостижимо далеким временем, если оглянуться от рубежа, взятого новым, почти фантастическим самолетом Туполева. Но, в сущности, это было недавно, если человек, летавший на этих самых «ньюпорах», может, в качестве пассажира, правда, полететь на нынешнем сверхсамолете.

Зинаиде Петровне семьдесят лет. В детстве самолетов она не видела. Ни один самолет над Россией тогда не летал. К тому же из подвального окошка дети уральского старовера-старателя видели только ноги проходивших по улице, и была у детей игра: узнавать по ногам, кто прошел, — урядник, барышня, крестьянин, приехавший из деревни.

Старатель Кокорин в горах, как видно, не нашел золотой жилы. В Перми семья его жила бедно. «Хлеб покупали у нищих, так было дешевле. Зимой я ходила в школу, а летом работала на спичечной фабрике, клеила этикетки. В десять лет обучила соседку-булочницу грамоте и принесла матери пять рублей».

Таким было детство. Если попытаться найти в этом детстве ростки человеческого упорства, которым отмечена жизнь этой женщины, то мы их найдем без труда. За способности Зинаиду Кокорину определили в гимназию. С великим усердием, когда надо было учиться самой и давать уроки купеческим дочкам, чтобы кормиться, Зинаида Кокорина окончила гимназию с золотой медалью и решилась поехать в Петроград, в университет. Это было в 1916 году.

Представим себе эти пять лет петроградской учебы. Начало сознательной жизни совпало с началом революции, и человек оказался в самой середине кипящих страстей. «Это было время очень больших надежд и очень больших мечтаний. Я думаю, никогда до этого на земле люди не мечтали так смело». В 1921 году Зинаида Кокорина получает диплом преподавателя средней школы. Она едет в Киев и еще не знает своей судьбы.

«Над Киевом пролетал самолет...» Я слушаю Зинаиду Петровну и стараюсь представить этот момент: над Киевом самолет. Мальчишки, извозчики, военные, старики, продавцы, служащие остановились на улице, подняли головы кверху. Над городом самолет. Не первый раз пролетает, и все равно улица обо всем позабыла. Даже лошади испуганно мотают головами от непривычного грохота сверху. Легкий желтовато-серого цвета аэроплан летел по-нынешнему очень медленно, по-тогдашнему непостижимо скоро. Самолет скрылся, утих. И все на улицах потекло как обычно. Но один человек в Киеве не мог уснуть ночью после низко пролетевшего самолета. «Я думала: человек-птица, особенный он или такой же, как все?.. Мне сказали: «Зинаида Петровна, дело это мужское». Тогда я захотела узнать, а как мужчины становятся летчиками, и стала укладывать свой чемодан...»

— Дима, принеси-ка мой чемодан. Двенадцатилетний внук, слушавший наш разговор, убегает и приносит старинный потертый поцарапанный чемодан.

— Все, что осталось... Чудом уцелел чемодан, и вот фотография...

Весной 1921 года в Качу, в школу летчиков, прибыла новая библиотекарша. Ну прибыла и прибыла. Кто мог догадаться о тайной цели красивой высокой девушки?

Кача — это местечко в Крыму, большое, ровное и сухое пространство около моря — природой созданный аэродром. Первые самолеты не нуждались в бетонных дорожках. Качинская земля, весной покрытая маками, а летом сухой желтой травой, принимала самолет почти в любом месте. Правда, самолеты тех лет между колесами имели еще и высоко загнутую «лыжу», чтобы не запинаться, лучше касаться земли.

Триста мужчин учились в Каче летать. Тут были русские, латыши, эстонцы, итальянцы, индусы, болгары. «Я помню многих по именам. Ангел Стоилов был силачом-болгарином. Хорошо помню живого, неистового итальянца Джибелли, он стал потом героем Испании. Индус Керим был тихим, задумчивым человеком, перед тем как сесть в самолет, он всегда на коленях молился богу. Это были недавние пролетарии — кузнецы, слесари, переплетчики, жаждавшие летать. Мы все тогда ждали скорой мировой революции и понимали: будут бои, нужны будут летчики».

Лучше других Зинаида Петровна помнит Альберта Поэля. Этот эстонский слесарь был в Каче уже инструктором, учил летать новичков. Он имел прозвище Бог, как, впрочем, и все другие инструкторы. И в этом слове не было никакой иронии. Каждый хорошо умевший летать казался богом даже для тех, кто сам уже понемногу летал, Высокий молчаливый эстонец чаще других стал приходить в библиотеку за книгами...

Краткости ради опустим все, что имеет малое отношение к летной судьбе Зинаиды Кокориной, но все-таки надо сказать: двое людей в ту весну узнали большую любовь. Кто обозначит меру любви? Но если и в семьдесят лет один человек говорит о другом человеке с трепетом в голосе, это, наверное, и есть высшая мера.

«Ему я первому сказала: хочу летать. И он понял... Однажды утром мы вдвоем пошли к самолету. Все помню: удивленно переглянулись механики (женщины к самолетам обычно не подходили), помню, рукою крутнули пропеллер, помню, побежали под крыльями красные маки. И все, что было потом, всегда вспоминалось как самый счастливый миг. Минут двадцать летали...» В одну из суббот после этого дня летчики в Каче готовились праздновать свадьбу. В этот день молодые — библиотекарь Кокорина и летчик Поэль — готовились ехать в загс в Севастополь. А в четверг инструктор Поэль не успел вывести старый «ньюпор» из штопора и разбился почти на глазах у невесты.

«Хоронили его в Севастополе. Вместо памятника поставили два скрещенных пропеллера, тогда всех летчиков так хоронили. Друзья говорили речи. Кто-то держал меня под руки. А я, одеревеневшая, почему-то силилась сосчитать рябившие в глазах кладбищенские пропеллеры... Вино, приготовленное на свадьбу, выпили на поминках...»

В этом месте рассказа Зинаида Петровна долго молчит. Мы глядим в окошко. На крыше соседнего деревянного дома прыгает воробей. В морозную ночь он, видно, ночевал где-нибудь в трубе. Чумазый растрепанный воробей ожил на солнышке, оставляет на ровном снегу строчки следов...

— Ну а потом?

— А потом я пошла к начальнику училища и секретарю партячейки. Постаралась им объяснить... Наверно, нельзя было мне отказать. Через три дня я уезжала под Москву, в Егорьевск. В Егорьевске проходили теоретический летный курс.

Среди курсантов в Егорьевске были четыре девушки. Но высокий инспектор, приехавший из Москвы, всех отчислил. Он сказал то же самое, что Зинаида Кокорина слышала множество раз, но сказал грубо: «Бабам не место...» Нарком в Москве, приветливый и доступный, был отечески добрым, но и он отказал: «У вас может быть столько дорог. А самолет... Ну признайтесь, разве легко?..»

Оставался один человек, который мог бы помочь двум особенно упорным — Евдокимовой и Кокориной. И девушки пошли за советом к «всесоюзному старосте». Калинин не стал отговаривать. Он внимательно слушал, теребил бороду и под конец сказал: «А выдержите?» Вышел из-за стола, пожал руку: «Первым всегда трудно. Не отступайте...»

«После курса в Егорьевске я ехала в Качу, к стареньким самолетам. За Курском по причине больших заносов поезд остановился. Пассажиры чистили путь, добывали дрова для паровоза. Под Харьковом еще одна остановка. Путь был свободным, но мы стояли. Пять минут непрерывно гудел паровозный гудок. Мужчины на морозе стояли с непокрытыми головами. Машинист, не стыдясь, плакал. В эти минуты в Москве хоронили Ленина».

А дни шли. И можно было уже сесть в самолет. И не летать еще, а просто так посидеть в кабине, потрогать крылья ладонью, крутнуть пропеллер для тех, кто взлетал, подышать запахом подгоревшей касторки. Старые, изношенные самолеты. Каждый день в них обязательно что-нибудь ломалось. Нынешний летчик изумился бы, заглянув в кабину качинского «ньюпора» или «авро»,— ни одного прибора. Ни одного! «Работу мотора определяли на слух, высоту полета на глаз. Летали, правда, недалеко, невысоко».

Полет был праздником. Минут десять — пятнадцать праздника. Остальное — будни. Подъем до солнца, отбой поздно вечером. Переборка моторов, притирка клапанов, рулежка по полю. Моторы были недолговечные — сорок часов работы, и надо менять. На каждый самолет полагалось по три мотора. С одним летали, другой стоял наготове в ангаре, третий в мастерской на починке. «Тут я вполне узнала, что значит «неженское дело». Надо было не просто поспевать за мужчинами. Середнячком свое право я не могла утвердить. Надо было стать первой».

И она была первой во всем. Ее выбрали старостой группы. Она первая освоила самолет. И, когда подошло время летать без инструктора, первой назвали ее фамилию.

Можно рассказать о самом первом ее полете. Он случился 3 мая 1924 года. Но все было буднично просто. «Авро» взлетел, сделал круг и опустился в обозначенном месте. В летной практике школы это был рядовой факт: еще один курсант удачно начал полеты. В человеческой жизни это была заметная дата. Сейчас издалека мы хорошо видим: утверждая себя, человек прибавил камешек в пирамиду человеческих ценностей.

«В тот день я была просто счастлива. Мы ходили в одинаковых комбинезонах, и только букетик крымских цветов, который я получила, вылезая из самолета, отличал меня от всех остальных».

Трудным был третий ее полет. Разлетелся мотор у «авро». Капот мотора оторвался и лег на крыло. Самолет падал, но все-таки сел. Когда разбирали полет, человек, которого в Каче все уважали, сказал: «Кокорина будет хорошим летчиком».

Она стала хорошим летчиком. Красный летчик. Так значилось в ее документах. Советская авиация в те годы только-только рождалась. Летали по-прежнему на покупных самолетах, названия были новые, звучные, но чужие: «хавеланд», «мартинсайд», «фоккер». Конструкторы будущих ИЛов и ЯКов еще только учились. На планерных соревнованиях в Коктебеле Зинаида Кокорина познакомилась с молодыми людьми, тогда еще неизвестными. Один назвался Ильюшиным, другой — Яковлевым. «Яковлев был мальчишкой, лет восемнадцать, не больше. Он увидел мои петлицы и удивился: «Вы летчик?!»

Но просто летать теперь уже мало. Зинаида Кокорина решает стать летчиком-истребителем. Опять учеба. Приемы воздушного боя, стрельба по цели, бомбометание. Два десятка мужчин и одна женщина учатся в Высшей военной школе.

Выпускные экзамены. Лучший результат по пилотажу и стрельбе — у Зинаиды Кокориной. Ее оставляют пилотом-инструктором в школе. Теперь она летает сама и учит летать других. Приезжают ее друзья из Качи. «Смотрю, теребят за рукав: «Зина, возьми в свою группу...»

«После школы я служила в Борисоглебском летном полку. А потом Осоавиахим».

Нынешним молодым людям надо заглядывать в энциклопедию или расспрашивать, что значит слово Осоавиахим. В 30-х годах это слово значило очень много. Создавалась мощная, оснащенная техникой армия. И каждый человек, чем мог, помогал армии.

«У нас работали очень известные теперь люди. Те же Ильюшин и Яковлев, ракетчики Цандер и Сергей Павлович Королев, Я тогда замещала руководителя авиационного отдела в Центральном совете».

Это было время, когда создавались аэроклубы и летные школы, когда почти каждый город строил себе парашютную вышку, когда летчиков готовили уже не десятками, а тысячами и летали уже на своих самолетах. Зинаида Петровна стояла во главе огромной работы. Сохранилась фотография той поры. Немецкий конструктор Фоккер, прилетавший в Союз по каким-то делам, подарил «удивительной русской женщине» сбой портрет с надписью, лестной для каждого летчика.

В аэроклубы из Москвы инспектор Кокорина летала на самолете не пассажиром, а летчиком. И, уж наверно, ее видели девушки в самых разных местах страны. Знаменитая летчица Полина Осипенко вспоминает: «Я была птичницей. У нашей деревни сел самолет. Вышла женщина. Я вся загорелась: и женщины могут летать?!»

За первой ласточкой, каким бы ранним ни было ее появление, весна непременно приходит. В конце 30-х годов уже сотни девушек научились летать. Полет через всю страну Осипенко, Расковой и Гризодубовой окончательно утвердил место женщины среди летчиков. Валентина Гризодубова командовала мужским полком дальней бомбардировочной авиации. В музее авиации и космонавтики есть снимок девушки Лили Литвяк. Она стоит рядом с обескураженным немецким асом. Аса сбили под Сталинградом. Не знавший поражения летчик пожелал увидеть, кто его сбил. И тогда вошла девятнадцатилетняя девушка в полушубке.

В войну тридцать женщин-летчиц стали Героями Советского Союза. Среди них для Зинаиды Петровны Кокориной есть особенно дорогое имя: Нина Распопова. Это ее прямая воспитанница. Она училась в летной школе, где Зинаида Петровна была начальником.

Лет восемь назад Зинаиде Петровне надо было переезжать в Москву из Киргизии. Друзья осторожно спросили: «Может быть, поездом?» — «Нет, обязательно самолетом».

ИЛ-18 вез в Москву первую летчицу. Никто, конечно, не знал старушку, которая просилась сесть непременно возле окошка.

— Первый раз, наверное, летите? — спросила девушка-стюардесса.

— Да, дочка, первый раз за последние тридцать три года...

Не по своей воле пришлось ей в трудные годы оставить любимое дело. «Сначала думала: пережить не смогу. А потом ничего, привыкла. И опять жизнь обрела смысл».

Тридцать лет Зинаида Петровна прожила на берегу озера Иссык-Куль. Учила киргизских и русских детей. «Прошлое постепенно забылось. Иногда казалось даже, что это не я, а кто-то другой летал. А теперь всплыло, нахлынуло...» Началось все с того, что дочь написала в Москву из Киргизии: «Может быть, кто-нибудь помнит?»

Зинаиду Кокорину помнили. Отозвалось много друзей. И вот уже несколько лет Зинаида Петровна в Москве.

Восемь часов, подогревая время от времени чай, мы говорим. Говорит Зинаида Петровна, я слушаю и дивлюсь бодрости, уму и обаянию семидесятилетней женщины.

«Дочка, можно сказать, без отца вырастала. Он тоже был летчиком. Уехал на Восток.

Я считала: там он погиб. Но вот недавно дочери показали одну интересную Доску почета. Портрет отца висит рядом с портретом Рихарда Зорге. Оказалось, они вместе работали на Востоке».

— Зинаида Петровна, не могли бы мы сделать для вас что-нибудь нужное или приятное? — спрашиваю я в конце разговора.

— Можешь, голубчик. Свози меня на аэродром. Хочу как следует поглядеть нынешние самолеты.

Мы были на внуковском летном поле. День стоял серенький. Самолеты, оторвавшись от земли, сейчас же исчезали в холодной хмари. Зинаида Петровна ходила, опираясь на палку, и надо было ее поддерживать за руку.

— Хотите знать, о чем думаю?.. Когда первый раз в жизни увидела самолет, было ощущение чуда. Это чувство осталось... И вот думаю: если бы мне сейчас двадцать, начала бы все, как тогда? И сама себе отвечаю: начала бы все, как тогда...

Она была первой... После хорошего снегопада попробуйте проложить лыжню для других. Даже в этом маленьком деле вы хорошо поймете, что значит быть первым.

— Может, кто-нибудь согласится?

Двое лодочников бросают цигарки, сосредоточенно мнут их сапогами, глядят на реку.

— Опасно...

Я и сам вижу: опасно. Дон, взбудораженный половодьем, несется в меловых кругах. В темноте слышно, как ревет вода, как шлепаются с подмытого берега комья земли.

До катера верст восемь, но берегом не пройти — низина в воде. Сутки, а то и больше надо колесить по топкой равнине до переправы. А село, куда мне к утру надо попасть непременно, почти что рядом. На круче приветливо теплятся огоньки крайних домов, только бы через реку — и я в селе.

— Так, говоришь, не боишься?

Сидевший до этого неподвижно третий лодочник встал, зашлепал по невидимым лужам к иве, где привязаны лодки, загремел цепью.

— Садись...

Лодку подхватило и понесло в темноту. Я успел увидеть, как двое оставшихся на берегу тоже шагнули к иве, загремели цепями.

— Беспокоятся: не кувыркнулись бы мы, — простуженным голосом сказал перевозчик. — Ничего. Не первый раз...

Он не греб, а только правил веслом, не давая лодке кружиться в водоворотах.

Минут десять сидел я, вцепившись руками в мокрые и холодные борта лодки. Тревожно кричали гуси в пойме, куда-то вправо уходили

желанные огоньки... Наконец лодка толкнулась о берег. Перевозчик, не выпуская из рук весла, взмахнул багром и уцепился за куст,

— Вылезай!

Я зашуршал бумажками расплатиться, но лодочник положил на плечо руку.

— Не обижай... Закурить есть?.. Первый раз в жизни я пожалел, что не курю. Выручил подбежавший на разговор парень.

— Плавать умеешь? — спросил лодочник, сворачивая цигарку. — А я вот не умею, даром что на реке...

Вспыхнула спичка... Я не поверил глазам: слабый огонек осветил обветренное, тронутое морщинами лицо женщины. Она уловила мое смущение.

— Знал бы — не сел?

— Да нет, почему же...

— Антониха-а!.. — донеслось с берега.

— Беспокоятся мужики. Надо плыть. Ну, прощайте!

Я пожал протянутую руку, не зная, что и сказать. А женщина-перевозчик была уже в лодке.

— Антониха-а!.. — опять позвали из темноты.

— Плыву, плыву... — ответил с реки немного ворчливый голос.

Неделю спустя знакомый лесник уговорил меня пойти на вальдшнепов. В пойменном лесу стоял острый запах прелых листьев, кое-где лежали светлые островки снега. В прибрежной балке присели передохнуть. В этом овраге, поросшем дубами и мелким кустарником, беспокойно кричали сороки.

— Что за базар там у них? Неспроста собрание устроили, — указал лесник в сторону суховатого вяза, где беспокойно прыгали, взлетали и снова садились птицы.

Возле вяза пахло потухшим костром. На ветках сушилась рыболовная сеть. Тут же, прикрытые мхом, лежали хороший сом и пара язей — видно, утренняя добыча рыболова. И стоял очень старый, ободранный мотоцикл с коляской. В коляске лежали дрова, а сверху поленьев — бутылка с березовым соком. У потухшего костра, прикрыв лицо обрывком брезента, спал человек.

Лесник кашлянул. Спавший зашевелился. Скинул брезент и сладко зевнул:

— А, это ты, Севастьяныч...

— А кто же, — сказал лесник. — Я с гостем,— добавил он, пытаясь в костре разыскать уголек для цигарки.

Антониха?! Да. Это была она.

Я много ходил и ездил в лесах. На таежных заимках встречал женщин-охотниц. Но тут, на обжитом Дону, эта встреча меня поразила.

Закатное солнце просвечивало овражек, и я с нескрываемым любопытством разглядывал женщину. Ей было лет шестьдесят — седые пряди выбивались из-под серой верблюжьей шали. Глаза, однако, глядели вовсе не по-старушечьи. Не прожитый с годами природный ум светился в этих глазах, да, судя по всему, и на зрение старуха не жаловалась.

— Стреляешь, Антоновна? — кивнул я в сторону ружья.

— Швыряй картуз кверху — увидишь. Чудно небось встретить такую ведьму в лесу? — вдруг засмеялась Антониха. — Признайся, чудно?

Я сказал, что рад такой встрече, что и сам в лесу вырастал.

— Я не отшельница. Жизнь на людях прошла... А лес люблю... И Дон люблю. Да что ж мы стоим? Набери сушняку, а я за рыбу примусь. У огня разговор-то веселее пойдет.

Лесник махнул рукой и один пошел на поляну высматривать вальдшнепов. А мы с Антонихой разложили костер да так и просидели под звездами до утра.

Под шорохи лесной ночи перед моими глазами прошла трудная, не совсем обычная и суровая жизнь простой деревенской женщины.

Отец был добрым и ласковым человеком. Но была слабость: увлекся церковным пением, забросил хозяйство. Пятнадцати лет рослая и сильная Настя встала за соху —-попробовать, да так и осталась на пашне.

Умер от болезни отец, а мать после него — от горя. Перед смертью мать собрала ребятишек, позвала Настю:

— Ты остаешься, дочка, хозяйкой. Сестрам и брату не на кого, кроме тебя, надеяться. Совсем трудно будет — тогда в приют, а пока силы есть — не дай пойти по миру...

День за днем, год за годом: пашня, покос, молотьба... Зимой, чтобы добыть лишний кусок хлеба, охотилась, летом рыбачила. Мужская работа сделала Настю грубоватой, по-мужски смекалистой и выносливой.

Незаметно, как июньская сенокосная пора, прошла молодость. Не было у Насти часу ходить в луга, где водились хороводы, и подруг не было, все с мужиками в поле: пашня, покос, молотьба, охота...

Повырастали сестры, попросили благословения замуж. Брат тоже женился, в Москву уехал.. Выполнена материнская заповедь — пора бы и о себе подумать... Да поздно! Уже не Настей, а Антонихой зовут ее на селе. Да и трудно было менять проторенное русло жизни — землю полюбила, пристрастилась к охоте.

За доброту, честность и справедливость выбрали Антониху председателем сельского комитета бедноты. С той трудной поры укрепилось за Антонихой ласковое прозвище «мирской матери». После двадцать лет подряд выбирали эту почти неграмотную женщину народным заседателем. И нет на селе человека, который, сказал бы, что Антониха хоть раз покривила душой, не заступилась за обиженного и отпустила виновного.

Первой вступила в колхоз. И по селу пронеслось: «Антониха записалась». И уж не надо было агитировать мужиков.

Вынесла все тяготы первых лет жизни колхоза: опять пахала, косила, молотила, воевала с кулаками. Была лесничихой и председателем сельсовета...

Чего только не умеют делать золотые руки этой не балованной жизнью женщины! Самый лучший в селе сад — у Антонихи. Антониха может починить замок и сшить сапоги. Во время войны, когда было разграблено и сметено село над Доном, чинила обувку, клеила односельчанам бахилы из автомобильной резины, из старых ведер делала распространенные в войну мельницы-терки. Не далее как три года назад своими руками новую хату поставила.

В сенях этой хаты пахнет мятой, лесными травами, сосновой стружкой. Приглядевшись, в темном углу можно заметить на нитке грибы, лосиный рог, гроздья прошлогодней рябины, заячьи шкурки, растянутые на досках... Это все лесные трофеи Антонихи. Лес и река давно уже стали для нее вторым домом.

— Скучно в лесу одной-то?

— О, милый, нешто одна я! Гляди-ка, сколько голосов птичьих, сколько шорохов разных!.. И на реке тоже хорошо. Умирать буду, скажу, чтобы на круче похоронили, чтобы лес и воду было видать. Для меня лес и речка что песня. Так-то вот, человек хороший.

— А что, Антоновна, и вправду плавать не умеешь? — напомнил я разговор первой встречи.

— Истинно. Не держусь на воде. Сколько ни училась — не держусь, и все.

— А если лодка перевернется?

— Случалось. А я минуты две могу не дышать. По дну бегом, бегом к берегу. Вынырну, дыхну — и опять... Тонут люди больше от страха. А я привычная — почитай, всю жизнь на воде...

Дома из пустого кованого сундучка Антониха достала связку пожелтевших бумаг.

— Помоложе была — на волков ходила. Вот взгляни, карточка. А вот квитанции: семьдесят заячьих, двадцать лисьих шкурок в зиму сдавала. Первой охотницей числилась. Перед войной позвали в город испытать меткость. Машина у них там тарелки кверху швыряла. Охотники по ним и лупят. Я только две пропустила. Премию пятьсот рублей дали. Теперь уж и глаз не тот, и рука тяжела, — вздохнула Антониха. — Шестьдесят годов по земле отходила. Да и увечья дают знать...

Такова, если коротко рассказать, биография Антонихи — Анастасии Антоновны Трофимовой. А вот несколько более подробных страниц из этой трудной, честно прожитой жизни.

Год 1933-й. Темная февральская ночь. В заснеженном поле у стога — две темные фигуры. Холодно, неуютно. Люди то присядут от ледяного ветра, то вдруг начнут быстро ходить, поколачивая валенками. Двое караулят картошку, спрятанную с осени в ямах. Нельзя не караулить — голод, воруют, кулаки не дают молодому колхозу встать на ноги. На прошлой неделе выгребли одну яму. Картошку, правда, не увезли, а бросили на морозе, чтобы на семена не годилась.

Долго тянется холодная ночь. Хочется людям положить ружья, глубже забраться в стог. Глаза слипаются от усталости, но нельзя спать: сами вызвались сторожить... Фыркнула лошадь.

— Кто там?!

Трое в полушубках копают землю... Выстрел вверх. Еще выстрел. Схватка у стога. Нет, дерутся не пятеро, один струсил, побежал, утопая по пояс в снегу. Убежал тот, кто сам вызвался караулить. Убежал, оставив товарища... А двое в полушубках швырнули в снег ружье, схватили с саней лом...

— Ну что, кажется, кончено? — хрипло сказал один.

Бандиты прыгнули в сани... Яма с картошкой не тронута, зато у стога остался лежать окровавленный человек.

Бандиты ошиблись, посчитав, что прикончили сторожа. Человек очнулся и, оставляя кровавый след, пополз к деревне. Навстречу уже бежали колхозники.

— Скорее в погоню... Я стреляла в сани, дробь укажет...

Антониха потеряла сознание.

Бандитов поймали, а у Антонихи памятью об этой февральской ночи остались рубцы на голове и сломанные ребра.

— Живуча! — взглянув на нее, со злобой сказал на суде один из бандитов.

...Год 1942-й. Вал огня катился над Доном. От села остались на белой горе одни трубы. Кто не успел переправиться на левый берег, спрятался в погребах. Сидели не вылезая, потому что небо смешалось со степью: казалось, сама земля горела над Доном. Потом притихло, и на бугре замелькали зеленые куртки немецких солдат.

Ночью в крышку погреба на крайней улице у реки кто-то осторожно постучал. С фонариком

в яму спрыгнул забинтованный, перепачканный гарью молодой лейтенант.

— Мне Антониху... Нас шестьдесят человек. Прикрывали своих. Теперь через Дон надо. Сказали — только вы можете...

Луч немецкого прожектора бьет по верхушкам камышей, скользит по темной, тревожной воде, а под крутым берегом для него — мертвая зона. Тут, тесно сбившись в кучку, сидят шестьдесят израненных и усталых бойцов. Ждут переправы. Все лодки разбиты в щепы. Только у Антонихи в камышах уцелела.

— Сначала боеприпасы и мотоцикл. Перевозить буду сам, — скомандовал лейтенант.

На середине реки прожектор осветил лодку. Гребцы растерялись. Лодка почерпнула бортами и опрокинулась. Солдат с лейтенантом плывут назад, но уже без мотоцикла и боеприпасов...

— Перевозить будет Анастасия Антоновна, — сказал лейтенант, выжимая воду из гимнастерки. — Первыми пусть садятся раненые.

До рассвета длилась трудная переправа...

Год 1944-й. Война уже шла далеко. Однажды в село завернула машина. Запыленный, увешанный орденами майор разыскивал «Антониху-лодочницу». Антонихи дома не было, а майор, видно, очень спешил. Оставил у соседей мешок с мукой, сахар, полпуда масла, солдатские консервы, сверток парашютного шелка и короткую записку: «Антонихе с благодарностью от знакомого лейтенанта. Жалко, что не застал. Но увидимся непременно».

Может, не суждено было увидеть майору конец войны. А может, жив-здоров и не забыл еще переправу на Дону июньской ночью 1942 года...

Год 1946-й. В бредень возле берега попала какая-то занятная вещица — не то замок от орудия, не то прибор какой.

— А что, если мотоцикл разыскать? — Антониха хорошо помнила место, где опрокинулась лодка.

Снарядила сеть. На нижний край кирпичей навязала, чтобы по дну тащился... На третьей проводке сеть зацепилась. Опустила Антониха в этом месте камень и по веревке — в воду... Так и есть — мотоцикл!

В МТС добыла тросик, на берегу вороток сделала. Целый день потихоньку, чтобы не повредить, раскачивала наполовину затянутую песком машину. Вытащила! В коляске зеленели водоросли, почти как новые лежали патроны и диски от автоматов. Все село сбежалось глядеть...

Месяца два не видели Антониху на реке. Развинчивала, протирала, собирала и снова развинчивала машину, четыре года пролежавшую под водой. Каким чудом изучила ее Антониха, трудно сказать. Только в конце лета, пугая кур и приводя в восторг ребятишек, промчалась она по поселку на луг и целый день колесила там, изучая повадки «железной лошади», как сама в шутку стала звать мотоцикл.

Сейчас в селе мотоциклов не сосчитать. Новые, разных марок. У Антонихи громоздкий, военного образца «Ижак» выполняет самую прозаическую работу. Вязанки сена, дрова, грибы, лесные груши и рыбу доставляет она на мотоцикле домой. Фантастическую картину представляет эта машина. Отовсюду торчат проволоки, накладки, приварки. Приспособлена к мотоциклу большая деталь от трактора. Но ездит машина! Иногда только ребятишкам приходится помогать старухе толкать ее на гору.

— Много хлопот с этой «лошадью»,— смеется Антониха, — а бросать жалко — люблю быструю езду. Да и ноги уже не те. До леса долго идти, а на этом звере — в два счета...

При отъезде я попросил Антониху подвезти к пристани.

Честное слово, не встречал более уверенного водителя! Но почти у самой пристани старенькая машина вдруг зачихала, что-то случилось в ее потрепанном организме.

— Ничего, сейчас отыщем болячку, — сказала Антониха.

Она скинула телогрейку, как заправский шофер, закатала по локоть рукава кофты и, расстелив тряпицу, стала бережно класть на нее замасленные железки. Все это сопровождалось добродушным ворчаньем, нелестным словом в адрес какого-то Ваньки Коровина.

— Удружил, сукин сын. Сделал...

Я с любопытством наблюдал, как Антониха продувала, разглядывала на свет какую-то детальку мотора. Увидев встречный автомобиль, она подняла руку.

— Степа, свези-ка человека на пристань и приезжай помоги.

Шофер с готовностью распахнул дверку грузовика. Мы попрощались с Антонихой. Я записал адрес, сделал снимок на память. Антониха глянула на часы.

— Езжайте, езжайте. Пароход ждать не станет.

С палубы парохода я долго глядел на прибрежную улицу: не покажется ли Антониха? Наконец, когда пароход уже сделал у пристани разворот, на дорогу вырулил мотоцикл. Антониха по берегу обогнала пароход и остановилась на пригорке. Степенная, неторопливая.

Я снял шапку: до свидания, Антониха!

Мы плыли по реке на моторной лодке. Слово «плыли» я сейчас не могу писать без улыбки. Мотор даже на глубоких местах еле одолевал встречную воду. На перекатах мы вылезали из лодки, клали на плечи веревку и становились настоящими бурлаками. В этих местах так и ходят с лодками против течения. Тянешь, тянешь, камни под ногами гремят, веревка режет плечо, ноги в резиновых сапогах начинает ломить от холода. Самое лучшее — пробежать по сухой гальке и сесть покурить. Но мы спешили и поэтому шли и шли. На глубоких местах вода прятала пенные гребни, и мы включали мотор. Замучил этот мотор. Все время ждешь: винт ударит о камень, полетит шпонка, надо будет чинить. Шпонка летела раз восемь. Но все-таки мы километров сорок прошли. И тут случилось что-то совсем плохое. Володя-моторист выругался по-русски, потом по-корякски, жестоко растоптал папиросу на алюминиевом дне лодки и сказал: «Два дня чинить».

Я загрустил. Послезавтра должен быть самолет. К этому сроку надо вернуться в поселок. По воде сеялся мелкий дождик. Вверху, на сопках, дождик ложился кипенно-белым снегом, за ночь зима могла и ниже спуститься. Мы сели перекусить и подумать. И тут мы увидели лодку. Она споро шла по течению... Три человека. Один, кажется, спит, другой — на веслах, третий, высокий, с длинным шестом, сидит на корме. Мы замахали руками, и лодка пошла носом к нашему берегу.

— Ему надо вернуться в поселок. Возьмете?

— Хороша, садись, садись... Веслами можешь немножко?

...Лодку подхватило течением, и только теперь я увидел: сижу на ворохе крупной рыбы. Тут же лежат шкуры, оленье мясо. На носу прижалась собака. Большая лодка чуть не черпает воду, но стариков это нисколько не беспокоит. Они бормочут корякскую песню, один пьяный пытается и никак не может завязать шнурок на засаленных меховых штанах.

— С праздника едете?

— Однако, с праздника. Олешка кололи, немножко мухоморчика пили, — отвечает высокий с шестом.

Я уже знал про этот грибной напиток и покрепче ухватился за весла. Только теперь я как следует оценил характер реки. Лодка в любую минуту грозит опрокинуться. Прикидываю: сколько придется пройти перекатов? Каждый удар весла надо рассчитывать, а пойди угадай, где лучше проскочить эти чертовы камни. Ну и течение — лодку поставило боком, поволокло...

Один старик сзади меня беззубым ртом жует заваленный кусок полусырого мяса. Другой, так и не сумев завязать шнурок, уткнулся в оленью шкуру.

— Уснул дедушка Они, — улыбается высокий с шестом.

Мне не до шуток. Гляжу на этого третьего. Он то понимает, что мы вот-вот кувыркнемся?

— Много гольцов везете?

— Однако, хорошо ловили. Штук двести будет...

Лодка чуть-чуть не хлебает бортами. Гольцы подо мною скользят как живые, трудно грести. Кажется, этот третий, с шестом, протрезвел, вон как ловко уперся. Но что это он шарит рукой? — рукавица лежит на виду, на коленях.

— Плохо видите?

— Однако, совсем слепой.

— Совсем?!

— Однако, с детства не вижу.

Лоб у меня сделался мокрым. Как же я сразу... Веки у человека в самом деле не поднимаются, лицо неподвижное... И вот как раз надо решать, куда повернуть лодку. Уже слышно — вода бьет о камни, и белую пену видно. Вот сейчас, сейчас надо... Там, на быстрине, будет поздно...

— Мельгитанин[1], надо правым веслом греби... Там у берега глубина хорошо.

Теперь я и сам вижу, что правым. Опять скребануло по днищу... Уже глаз не могу оторвать от высокой спокойной фигуры. Это он с шестом ловко ровняет лодку. Вместо шарфа на шее белое вафельное полотенце, на поясе — ножик и две небольшие коробочки. С табаком и, наверное, с этим сушеным «мухоморчиком».

— Вы тоже на празднике выпили?

— Однако, немножко. Так немножко песня хотел... Слушай, право, право греби — палка будет...

Да, это бревнышко на течении могло бы нас... Я уже не могу сдержать изумления: .— Иван Пинович, а как же вы?..

— Однако, просто. Шумит палка — я слушай. Сейчас поворот будет. Держи! Держи! Камни!

Поздно. Лодка не опрокинулась, но крепко, со скрежетом села на дно. Шестом и веслами не возьмешь. Рулевой прыгает в воду. И я прыгаю. Вода выше сапог и холодная... Проснулся от толчка дедушка Они, но ничего не понял, забормотал песню...

Опять плывем. И я уже не чувствую себя капитаном. Мне надо, конечно, в оба глядеть, но больше я слушаю, что говорит этот удивительный человек на корме.

— Сейчас бояться не надо. Тут камни нету. Смело надо греби. Тут рыба много живет, слышишь, юкола пахнет? Мой юкольник.

На берегу показался аккуратный сарай на тонких высоких сваях.

— Юколы много запас?

— Однако, много.

— Сам ловил?

— Сын помоги, жена помоги, сам много ловил. Сейчас надо левым греби — будет камень, который наверху нету.

— Всю реку знаешь?

— Она шумит — я помни. Тут шумит, там по-другому шумит, палка совсем по-другому шумит. Шестом глубину хорошо помню...

— А что сейчас справа на берегу?

— Много мелкой вода, много лежит больших палка. Дом орла на сухой палка.

Два белохвостых орла поднялись и тяжело полетели к пологой сопке...

Последний час мы плывем уже в темноте. Сопки становятся черными. Четко обозначился поломанный горизонт. За горами лимонно светится небо, а сопки все черней и черней. Темнота постепенно стекает в реку, и только далеко слева две снежных горы сияют розовым светом. В сплошной темноте плывем. Еще два больших переката, и должны появиться огни поселка.

— Тут надо хорошо смотри. — Рулевой на корме привстает, шестом упирается...

Проскочили. И сразу за поворотом показались огни.

— Иван Пинович, а в табун по реке кверху ты когда же прошел?

— Однако, вчера прошел. Утром пошел, вечером в табуне чай пили.

— По берегу шел, а лодку тянул?

— Однако, так.

— Один?

— Нет, не один. С собакой шел.

Я мысленно оглянулся, представил себе каменистый берег, заваленный смытым лесом и валунами, изрезанный множеством шумных ручьев и речек. Идет по берегу человек и тянет лодку. Слепой человек. К табуну — пятьдесят верст... Непостижимо!

Лодка ткнулась в илистый берег. Рулевой в темноте уверенно отыскал нужный колышек, привязал лодку. Позвал кого-то из темноты. Сейчас же подошли две женщины, в большую корзину стали складывать рыбу. Что-то спрашивать было неловко, я отложил разговор и стал прощаться.

— Однако, мельгитанин хорошо весла держал. Я думал, немножко плохо будешь греби... Как по-русски сказать... молодец!

Похвала была кстати. Ломило руки и спину, на ладонях темнели кровавые пузыри.

Я прошел улицей и оглянулся на реку. Два старика, обнявшись, мирно болтали. Высокий переобувался.

Сорок пять лет назад мальчик-чукча Иван Рультетегин поехал с отцом в гости в соседний табун. Взрослые пили чай, а ребятишки прыгали посреди юрты. Играя, дочка хозяина зачерпнула блюдцем золы... Это только кажется, что костер в юрте остыл, только сверху костер покрывается синим пеплом... Женщины языком выбирали золу из глаз и спрашивали: «Ты видишь?» Он и теперь помнит, как спрашивали. Ему было шесть лет. Он не мог тогда понимать всей беды.

«Твоими глазами должны стать уши, и голова, и ноги, и руки»,— говорил отец. Отец брал сына во все поездки по тундре, рассказывал: это ручей, это олений след, это утки свистят крыльями; трава под снегом ложится в сторону, где прячется солнце; запели птицы — значит, день наступает; солнце греть перестало, утих ветер — ночь пришла в тундру. «Запоминай, тогда будешь жить».

И он научился издалека «слышать» табун по запаху дыма, ловил в табуне ездовых оленей. Он мог заколоть оленя, снять шкуру. Научился шить торбаса, делать крепкие нарты, мог выбрать дерево и выдолбить лодку, научился по ветру править упряжкой собак. Отцовские глаза были рядом. Всегда спросишь: это как? это что? Но отец не прожил долго. Попал в метель, четыре дня под снегом лежал, простудился...

Отца заменил хороший друг Сергей Ивтагин. Вдвоем уходили охотиться на медведя, стерегли в засадах горных баранов, стреляли диких оленей. Часто зверя первым слышал Иван. Сергей стрелял. Высокий и сильный, Иван нес тушу домой. «Не знаю, сколько километров нес, — кто мерил тундру! Два дня шли, три дня». Иван и сам стрелял по птичьему табуну, по свисту крыльев целился. Добычу приносила собака. По крику, по шороху крыльев он мог сказать: летит сорока или ворона, лебеди, гусиная стая. Он помнил все речки около стойбищ, знал, в какую когда заходит красная рыба. Он искуснее всех вязал сети и не отставал на рыбалке. Рядом были глаза хорошего друга. Но друг женился, уехал на Анадырь. «Тогда сильно-сильно была тоска. Я думал, надо к «верхним людям» идти...»

Однажды он взял карабин и пошел в тундру, чтобы уже не вернуться. Шел долго. Не надо было помнить дорогу — последний раз шел. Иногда становился — не отдыхать, он тогда совсем не уставал — становился и слушал. Евражка зашуршал по траве, дикий олень лежал, теперь человека увидел, вскочил... Легко проминались кочки под торбасами, и даже через ивняк, хлеставший по лицу, было идти хорошо. Он повстречал речку и узнал ее по шуму воды. Они с отцом на этой речке ставили сети. Перешел речку, присел и услышал вдруг: кто-то легкий вслед за ним перебежал воду... Собака! Трется о ногу. Он сел и просидел ночь, еще день и ночь. Собака лежала рядом. Он гладил ее, и собака лизала руку. Он сказал: «Тума, друг...» Поднялся, перешел речку и пошел назад в табун. Он помнил, как надо идти от речки к стойбищу, да и собака бежала чуть впереди... В табуне он сказал: «Ходил слушать тундру...»

И жизнь пошла опять своим чередом. Он мог один остаться в табуне и «пасти пять дней, и ни один олешка не пропадал». Теперь у него был хороший помощник. Он сделал длинный поводок, повесил на шею собаки бубенчик и мог ходить уже далеко за дровами, за ягодами. Собака принесла щенят, он выбрал самого крепкого и смышленого, стал его обучать и тоже назвал Тума — Друг. Не расставались они восемнадцать лет. Иван Рультетегин женился. Пошли дети: один, второй... Едоков полная юрта. «Много всяких работа надо было работай. Собака всегда помогал».

Тума знала все тропы, по каким хозяин ходил за дровами, за рыбой. Он мог подняться и пойти ночью. Чаще всего за дровами они уходили ночью. Звенел колокольчик, тянулся длинный кожаный повод. Они всегда аккуратно возвращались домой.

В беспутицу, когда и олень не идет, и собаки не побегут, Иван Рультетегин брался пешком перенести срочные грузы в поселок с базы на берегу океана. Он выходил утром и к полуночи с двумя «чаёвками» на пути возвращался в поселок, бросал с плеч ношу. От поселка до базы — семьдесят пять километров. Я посчитал: он проходил восемь километров за час. «Однако, без собаки не мог».

Одно время он служил в «красной яранге», был погонщиком собачьей упряжки. Ездили по табунам, возили кино и газеты. Во время пурги только на него и надеялись. Он откидывал верх у кухлянки, слушал, разрывал снег, трогал рукою траву и говорил, как надо ехать. «Однако, сильно собака Тума мне помогал».

Восемнадцать лет служила собака. И пришла старость, стала ошибаться собака. Он понял: Тума слепнет. «Опять была много тоска». Собака совсем ослепла и не могла отыскать даже выход из юрты. Он не пристрелил Туму, как всегда делал, если собака в упряжке не могла уже бегать. Он мелко рубил ей мясо и сам выводил из юрты... Два года назад он схоронил Туму, как человека, за поселком у сопки. «Такой собака больше никогда нету».

Так Иван Пинович Рультетегин прожил пятьдесят с лишним лет.

Короткую историю жизни я рассказал со слов старшего сына Рультетегина, Тергувье Павла, со слов табунщиков и соседей, которые теперь знают Ивана Пиновича, со слов самого Рультетегина. Я зашел в дом к нему вечером, на другой день после путешествия по реке. Рультетегин с табунами уже не кочует. Летом уходит из поселка вверх по реке к месту Вай-Ваям — к «сенному месту на реке»,— ловит рыбу, готовит на зиму юколу. Осень и зиму столярничает в совхозе, вечерами — «детей-то много, кормить просят» — он шьет торбаса, делает табунщикам арканы-чауты, делает трубки и коробочки под табак...

В доме было сильно натоплено. Рультетегин сидел на полу, на сухой потертой оленьей шкуре, и пилил ножовкой бронзовый винт от старого парохода. Кто-то принес находку, зная, что Рультетегин «найдет дело каждой железке».

— Однако, хороший блесна будет. Себе немножко делай, в табун немножко. Мясо приносят, надо людям что-нибудь хорошо делай. — Он говорит и продолжает пилить большой винт на пластины. Опилки тоже для чего-то сгребает в тряпочку. Неожиданно тухнет свет, но пилка продолжает работать.

— Иван Пинович, а Павел-то почему дома? Я слышал, он в Петропавловске...

— Однако, так. Был в институте. Я сам позвал. Сказал: «Павел, один год подожди надо, немножко помогай отцу надо. Сестра кончит учебу — ты опять уезжай в Петропавловск».

— А ты в Петропавловске был?

— Однако, нет...

Две совсем голые маленькие девчурки бегают по избе, визжат, заворачивают в шкуру толстого, как медвежонок, щенка. В углу лежит, наблюдает за этой возней большая собака.

— У вас сколько же ребятишек?

— Однако, семь... Слушай, у тебя пленка имеешь? Ну как сказать... совсем лишний имеешь? Дай Павлу немножко. Пусть учится. Я купил Павлу совсем маленький этот машина, который фотография делай...

Варится в котле на печке оленина. Молчаливая жена хозяина мнет в деревянной чашке ягоды шикши и голубицы, кладет туда рыбу и желтого цвета коренья. Визжат, бегают по избе две чумазые черноволосые девчушки. Схватили у отца из-под рук щепотку опилок, сыплют на щенка сверху и хохочут от удовольствия. А отец пилит бронзовый корабельный винт. Руки большие, мускулистые, в ссадинах. Он время от времени быстро проводит пальцами по тому месту, где пилит. Сосредоточенное, напряженное лицо невидящего человека, когда говорит, чуть наклоняет голову в сторону.

— Руки устал немножко. Надо менять работа.

Из кожаного мешка мастер достает тонкую оленью жилку, подносит к лицу, с помощью языка ловко вдевает жилку в иглу. Красноватого цвета шкурка на глазах у меня превращается в детский не то чулок, не то сапожок...

Я не видел, как Рультетегин танцует. Об этом много рассказывали. Никто из молодых не может танцевать так долго и так умело, как Рультетегин. Танцует под бубен около юрты и под музыку на маленькой, с пятачок, сцене сельского клуба. И борец он первый на всю камчатскую тундру. На праздниках никто не может положить его на лопатки...

Утром я видел, как Рультетегин шел из поселка. Прямой, росту необычайного, просто я не видел таких высоких людей! Красного цвета кухлянка с черным собачьего меха воротником. Высокая палка в правой руке, ножик на поясе. Через плечо перекинут тонкий кожаный поводок. Поводок тянет вперед молодая собака.

Мы с местным радистом наблюдаем идущего.

— Знаете, он рукой попробует и скажет: лисий след или собачий, свежий или вчерашний... Удивительный человек!

Через открытую дверь слышно: отчаянно пищит морзянка, но радист не спешит в домишко, заставленный черными ящиками. Мы глядим, как по сопке наискосок движется великан в красной кухлянке.

— Пошел по делам в тундру...

И два слова еще. Мы, ничем не обделенные на пиру жизни, частенько хнычем, жалуемся. И в то же время, вот сейчас, живет Человек в тундре, Иван Пинович Рультетегин.

Я знаю Бориса больше десяти лет. Знакомство состоялось потому, что я захотел о нем написать (Борис был тогда биофизиком-аспирантом). Но, выслушав мои планы, аспирант сказал: «Не надо, это будет мешать работе». Я не настаивал. Вечер мы говорили о разных разностях и подружились... И вот в хождениях по лесам съедено много соли и много черствого хлеба. Я хорошо знаю Бориса и хочу о нем рассказать.

Сейчас я отложил карандаш и в который раз прослушал пластинку... Это не музыка. Но, может быть, именно эти звуки послужили началом человеческим песням и нынешней музыке. Наверняка все начиналось с этих звуков, которыми и сегодня наполнены наши леса и рощи. Ничто лучше, чем эти звуки, не может в нас разбудить задремавшую радость. Но часто ли суета городской жизни отпускает нас в зеленый мир леса, лугов и речек? И вот нашелся охот-пик, собравший лесные звуки на эту пластинку. Стоит повернуть ручку, поставить иглу, и в доме начинают горланить лягушки, стонет горлинка и кричит коростель.

Кричит коростель... Для меня это один из самых дорогих звуков. Перед глазами встает деревенский двор, окруженный плетнем, старые вязы, кусты лозинок. В лозинках стоит туман. Из тумана виднеются лошадиные головы. И кричит коростель. Немудреные, монотонные звуки.

Но тот, кто слушал хоть раз, как в тумане кричит коростель, поймет, почему еще и еще хочется слушать пластинку. Или вот журавлиные крики... Кто скажет, что слышал, как кричат журавли? Из тысячи один человек скажет, что слышал, как кричат журавли. Соловей, дрозд, глухарь, весенняя барабанная дробь дятла, шмель гудит. И слышно, как дышит лес, как идет по земле зеленый, весенний шум. Нашелся охотник, который собрал эти вечные звуки. О нем и хочу рассказать.

Охотник за голосами не лесной человек. Последний раз мы встречались в городке Пущине под Серпуховом. Городок этот получил название в наследство от приокской маленькой деревушки. Городку суждено стать одним из центров нашей науки. Биофизик Борис Вепринцев переехал сюда из Москвы — получил лабораторию в недавно построенных корпусах института. Дело, которым он занят, называют передним краем науки. Не просто проверить точность двух этих слов — «передний край», но, кажется, они верно передают смысл всего, что происходит в лабораториях. И если продолжить образ, то Борис на этом переднем крае в чине ротного командира. Территория, которую «рота» взялась отвоевать у Неизвестности, крошечная — не видимая глазом нервная клетка. Пятнадцать миллиардов этих крошечных клеток составляют человеческий мозг — лучшее, что сумела сделать живая природа. Узнать, как работает, как живет, почему умирает нервная клетка, — значит узнать очень много, может быть, больше, чем узнали физики, расщепившие атом.

Сам «ротный» часто приходит домой с воспаленными глазами и бессонницей. Утром, когда жарит яичницу, он вдруг лезет в пиджак и что-то записывает на аккуратно нарезанных листках бумаги. На лодке плывешь — оставляет весло, лезет в карман за листками.

Борис принадлежит к числу тех фанатиков в науке, у которых понедельник начинается в субботу, то есть они и в воскресенье, и в праздник, и в любое время «остаются на фронте». Они частенько чудаковаты, не приспособлены к житью-бытью. Но опыт жизни заставляет верить в таких людей. И я верю в своего друга. Теперь же рассказ о человеческом увлечении, о том, что можно добыть для людей «между делом».

Чужое модное слово «хобби» в этом случае не годится. Хобби — увлечение, занятие для себя. Тут же — мечта юности, пронесенная через сложности и трудности жизни.

Тридцать лет назад мальчишка-кюбзовец (есть и доныне кружок биологов в зоопарке — КЮБЗ) попал на интересную встречу ученых. После доклада ныне покойный профессор Промтов подошел к старинному граммофону, покрутил ручку, и в переполненном зале... запел соловей. На окнах сверкала морозная роспись, а в зале, хотя и не очень громко, пел соловей. Нам, привыкшим сегодня к магнитофонам, вряд ли показалась бы удивительной эта запись. Но тогда даже видавшие виды ученые поднялись, громко хлопали и, как дети, кричали: «Еще, еще!» А в самом заднем ряду сидел мальчишка и ловил каждое слово рассказа об удивительной, из Англии привезенной пластинке. Профессор рассказал: «В Англии живет старик Людвиг Кох, уехавший из Германии от фашистов. Старик на восковые диски пишет голоса птиц. Старика в Англии знает каждый мальчишка. Письма ему пишут по адресу: «Птичий домик, Людвигу Коху». Профессор сказал еще, что и сам попытался делать записи, но неуспешно. «Надо обязательно записать...»

Началась война. Все, наверно, забыли о любопытной пластинке с птичьими голосами. Но жил в Москве мальчишка, который помнил пение соловья, странного, почти сказочного деда Людвига Коха. Мальчишка потихоньку от матери разобрал по косточкам патефон — пытался сделать «машину для записи». Ничего, понятное дело, не вышло. Но мальчишка имел право на эту попытку,— кроме страстного увлечения птицами, в тринадцать лет он уже мог водить автомобиль, мог починить радиоприемник, в тринадцать лет он поступил работать в госпиталь электромонтером и, к удивлению начальства, привел в порядок высокочастотные грелки и много другой списанной техники. Мальчишки скоро взрослели во время войны.

В первую встречу я подумал, что волосы у Бориса пепельные. Увидел днем — седина...

Семи лет Борис лишился отца. В шестнадцать лет он спросил у матери: в чем виновен отец? Мать не могла ответить. Сын начал сам искать ответ на вопрос. В архивах, в Ленинской библиотеке, он листал газеты и пожелтевшие документы, где упоминался революционер, коммунист с 1903 года Николай Александрович Вепринцев — его отец. Для одного себя искал ответа. И убежденно решил: отец невиновен. Но «любознательность» дорого обошлась младшему Вепринцеву.

Седина — следы трех лет жизни вдалеке от Москвы. Кое-кто из близких друзей сразу сделал вид, что почти незнаком с Вепринцевым. Но Борис рассказывал с радостью, и об этом написать радостно: настоящие друзья остались друзьями! Борис получил сердечное письмо от секретаря курсового бюро комсомола Светланы Курдюновой. Это был знак преданности товариществу, это был и знак мужества. Друзья посылали письма и книги, профессор, руководивший работой Бориса на курсе, посылал задания по биологии...

Занимаясь тяжелой работой, студент хорошо овладел двумя языками: английским и немецким, отослал в Москву курсовую работу по биологии, написанную на желтой бумаге от мешков из-под цемента. Я видел эти листы с мелкими плотными буквами — свидетельство человеческой веры в жизнь и справедливость.

В 1954 году Борис Вепринцев вернулся в университет и был восстановлен в комсомоле. По ходатайству сына было пересмотрено дело отца. И наступил день, когда сын услышал: «Ваш отец был настоящим коммунистом. Вы можете гордиться отцом».

К жизни Борис вернулся не сломленным, не озлобленным против людей, не потерявшим веры в идеалы, которым отец посвятил жизнь, не отстал от товарищей по учебе.

Борис вспоминает: «Странное желание — записать голоса птиц — жило во мне постоянно. Услышишь — чирикают воробьи, и сразу мысль: а ведь есть у меня дело. Вспоминались разливы воды, сады, лесные опушки... Я не сомневался: если вернусь — смогу сделать все, что задумал, потому что в то время уже появился почти фантастический аппарат — магнитофон».

Весна 1956 года. В звенигородском лесу на просохшей после талой воды лужайке сидит человек со странным ящиком. Что-то у человека не ладится. Он снимает крышку, почти с головой залезает в ящик, проверяет электрический шнур, идущий к домику биостанции. На березе, где поет зяблик, спрятан еще какой-то прибор. Пастух, издали наблюдавший эту картину, не выдержал, подошел:

— Чего ты, парень, устроил?

— Послушай...

— Чудно. Зяблик, что ли? Зяблик... «Признаться, запись была никудышная,

сплошной гул, и чуть различалась тонкая россыпь зяблика. Но я готов был орать от радости. В Звенигороде сделал крюк, зашел к приятелю: «Вот, послушай...» На вокзале, пока ожидал электричку, похвастался какой-то девушке: «Когда-нибудь зяблика слышали?» В Москве поехал к профессору, к ребятам в общежитие. С неделю ложился спать — надевал наушники...»

Во всяком новом деле от «первого зяблика» очень долог путь до победы. Три года студент, а потом аспирант Вепринцев возился с «ящиком». Обычный магнитофон оказался малопригодным для записи. Надо было переделывать, точнее, заново конструировать магнитофон. Пригодилась давняя страсть к электронике. Взялись помогать и друзья — инженеры по звукозаписи. К «ящику» предъявили жесткие требования: чувствительность к малейшим звукам, не рождать шумов, быть легким, со всеми принадлежностями умещаться в рюкзаке, не бояться толчков и сырости, быть абсолютно надежным.

Две зимы Борис переводил статьи для журналов. Перевел с английского и немецкого две серьезные книги. Все, что зарабатывал, поглощал «ящик». И он, этот «ящик», получился на славу. В одну из проб Борис услышал жужжание. Новый дефект? Оказалось, в теплом углу мастерской ожившая муха попала пауку в сети, и «ящик» записал мушиные вопли. «Ящик» безукоризненно передавал все, что слышал. Как-то утром Борис высунул микрофон в форточку и записал мартовский гвалт синиц. На другой день пришла мысль проиграть синицам их же вчерашнее теньканье. Вышла поразительная картина: со всех сторон слетались синицы, кричали, садились на репродуктор. Выключил — смолкли и разлетелись. Скворец, которого Борис подержал за крыло перед микрофоном, «наговорил» таких ужасов, что стоило включить репродуктор возле скворечен — птицы в панике вылетали из гнезд. Подтверждалось давнее предположение: у птиц, кроме песен, есть свой язык. Но в ту весну охотника за голосами интересовали птичьи песни, звуки весны, от которых у человека радостно стучит сердце.

Майская ночь на Оке. Мокрая трава. В темноте в траве кричат коростели. Весенний туман над лугом, костер зябнет возле воды. Далеко в темноте петух прокричал. С елки в лужу падают капли: кап-кап... Неслышно крутятся катушки магнитофона. Мокрый от росы человек лежит в траве с наушниками. Ночь со множеством звуков застывает на тонкой узенькой пленке. А утром еще больше звуков! Даже безголосые песней встречают солнце. Дятел выбрал сучок посуше, и частая барабанная дробь покатилась по лесу: дррррр... Маленькая птица бекас поднимается высоко кверху и падает. Крылья от крутого падения блеют барашком. Дрозды, кукушка... У человека от бессонной ночи слипаются веки. Пригретый солнцем, не снимая наушников, он засыпает...

Началась большая охота за голосами. Оказалось, дело это нелегкое и непростое. Самые лучшие песни у птиц — на восходе солнца. Надо загодя являться на место, надо хорошо знать, где держится птица. Борис ночевал на затопленных островах, случалось, в азарте по трое суток не спал. С «ящиком» он исходил все Подмосковье, по многу часов ожидал певцов в болотной воде, лазил на деревья, в шалашах караулил тетеревов. С первых же дней обнаружилось множество всяких помех: то гармонист в соседней деревне не спит, то пароход на реке стучит и загудел в самый неподходящий момент, то ветер или в деревне петух разорался, то сам певец никак не хочет подпустить близко. Нежданно много хлопот доставили соловьи. Куда ни пойди, соловей глушит все звуки. По многу раз из-за помех пришлось переписывать заново — опять куда-то ехать, стоять в воде, искать, подкрадываться, в лесу при свете карманного фонаря чинить технику.

Но вот наступил праздник.

На съезде орнитологов было объявлено: «А сейчас послушайте голоса птиц...» В большом зале затоковал глухарь, закуковала кукушка, потом дикие гуси, дрозды... И гром аплодисментов. Ученые восторженно встретили работу аспиранта Вепринцева.

Бориса пригласили на студию звукозаписи: «Будем делать пластинку».

В апреле 1960 вышла пластинка.

В московском магазине на улице Горького она стояла рядом с записями симфоний...

Это был радостный день. Борис разослал пластинку друзьям. Не был забыт и странный адрес старика в Англии: «Птичий домик. Людвигу Коху». «Я, помню, написал адрес и улыбнулся: на деревню дедушке... Жив ли старик? Все было почти как в сказке...»

Через три недели из Англии пришло письмо. Вверху листа был рисунок: пластинка, и на ней птица. Тут же печатная надпись: «Птичий домик». «Мой дорогой друг Вепринцев!—говорилось в письме. — Спасибо за ваши удивительные записи птиц России. Вы не представляете, каким чудесным был для меня день, когда я услышал ваши записи. Мне уже восемьдесят лет. Уже давно я стал стариком в отставке и предоставил записывать голоса птиц и животных более молодым. Я думаю, что выполнил мой долг. Недавно был юбилей. Меня поздравляли по всей стране. Пришлось отвечать на множество писем и телеграмм... Благодарю вас за возможность послушать птиц, которые в Англии теперь редки, таких, как черный дятел и особенно перепелка. Благодаря музыкальным занятиям я знаю: многих из композиторов прошлого вдохновляли песни перепелов, особенно Гайдна... Серый журавль у нас в стране уже не встречается. Если бы вы мне прислали записи голосов журавлей... Для меня это один из самых дорогих на земле звуков... Очень хорошо, что не забыли старика. Людвиг Кох».

Стало приходить множество писем, и во всех письмах главное слово — спасибо!

Год 1962-й. Вышло несколько тиражей первой пластинки. Ободренный успехом охотник теперь каждый свободный день пропадает за городом. Зимой записывал вой волков, в конце февраля лазил с микрофоном по снегу, караулил брачные крики воронов. Он побывал с «ящиком» на птичьих гнездовьях в Кандалакшском заливе, записывал птиц на Дальнем Востоке, на Кавказе, недалеко от Майкопа записывал рев оленей... Весной, в разлив, мы вместе поехали в Мещеру за журавлиными криками.

...Вода до самого горизонта. Потопленные деревья. На маленьких островах и корягах от наводнения спасаются зайцы. На большом острове ночью мы охотимся за криком неясыти. Никак не удается подойти близко. Прибегаем к хитрости. Старик Кох из Англии прислал Борису пластинку. На ней — хорошая запись совы. Затихаем в ночном лесу. И как только вдалеке слышим крик — включаем «голос из Англии». Это голос соперника, и наша неясыть сразу же принимает вызов. Ближе, ближе. Совсем рядом крик. Птица сидит на темной вербе и вовсю соревнуется с «англичанином». А у нас в рюкзаке вертится колесо с пленкой.

...Журавли кричат над затопленным лесом каждое утро. Но остров осторожные птицы минуют, и мы только издали слышим трубные звуки. Снаряжаем байдарку — разыскать журавлей. Выбираем залитые водою просеки и поляны, кое-где тянем байдарку волоком. С пней и коряг нас провожают настороженные глаза лесных мышей, ужаков, черепах. На одиноких открытых деревьях бормочут тетерева. Я тихо гребу, а Борис надевает на микрофон варежку («отфильтровать» ветер), протягивает длинную палку поближе к певцу, подальше от шороха магнитофона...

К вечеру мы находим место журавлиных ночлегов — гриву земли с кустами и прошлогодней травой. Пять журавлей пасутся на мелкой воде. Они тянут головы в нашу сторону и застывают, потом беспокойно начинают ходить. Один не выдержал, полетел. И остальные поднялись с криком... Но черт бы взял «ящик»! В нем что-то заело. А журавли, как нарочно, делают круг над поляной... Борис расстилает на траве полушубок, хватает отвертку... Но ремонт занимает более часа. Ставим палатку и, обходя гриву, видим: ночью будем не одиноки — грива приютила двух зайцев и горностая...

Утром я проснулся от солнца. Открываю глаза и боюсь шевельнуться: в двадцати шагах, прямо под микрофоном, ходят пять журавлей и прыгают зайцы. Журавли на зайцев ноль внимания, ходят, чуть пританцовывают. Шевельнуться нельзя. Борис под полушубком включает «ящик», тихо-тихо надевает наушники. Все равно движение замечено. Журавли с криком взлетают. Один чуть не задел варежку с микрофоном... Кажется, все в порядке. Лицо у Бориса сосредоточенное, он смешно закрыл один глаз, наклонил голову — значит, и там, в наушниках, слышно: кричат журавли...

Разжигаем костер. Сушим одежду. Зайцы от дыма убежали на конец гривы... Как вкусен хлеб! Во время еды Борис надевает наушники, будто бы что-то проверить, но я вижу: просто слушает журавлей. Слушает журавлей. Я отворачиваюсь — журавлиные крики иногда особым образом действуют на людей...

Приятель в редакции, когда зашел разговор о пластинках, сказал: «Вот посмотри, пишут...» В письме из Италии были строчки: «Будешь ехать — не набирай лишнего. Черного хлеба и, если сможешь, добудь пластинку с голосами птиц».

Я не удивился такому письму. Тринадцать лет назад, собираясь лететь в Антарктиду, я спросил у людей знающих: дорога длинная, что купить для подарков? «Значки и, если найдешь, пластинку: голоса птиц».

Это был в самом деле лучший подарок. Я видел, как слушали запись паши «посольские», давно не бывавшие дома. Иностранец, получив подарок, счастливый, спрашивал: «Эти птицы поют в Москве?!» В Антарктиде радист объявил: «А сейчас — голос родной земли...» Представьте занесенный снегом поселок. Все под снегом! Виднеются только антенны, и на столбе из-под снега торчит алюминиевый репродуктор. И запела вдруг над снегами какая-то птица. Весенний гул молодой зелени и потом — мещерские журавли. Всю жизнь буду помнить лица людей, слушавших, как над снегами кричат журавли. Мог ли быть лучший подарок для Антарктиды?

Передо мной сейчас гора писем, полученных Борисом Вепринцевым. От учителя из Ярославля, от школьников из Крыма, от зоолога из Ленинграда, от ученого из Швеции, от охотника-инспектора из Найроби (Кения), от японского принца (принц увлекается орнитологией), от постановщика фильма «Война и мир», от капитана дальнего плавания Юрия Максимовича Иванникова, от инженера Валентина Гриднева из Челябинска («Придешь домой как собака усталый... Ваши лесные голоса как будто витамины какие в душу вливают»). Многие сотни писем. Для одних голоса птиц что-то вроде учебника, для других — голос далекой родной земли, для третьих — предмет любопытства («Подумайте, подмосковные птицы!»), кому-то надо озвучивать фильм, а большинству — «витамин для души».

Выпущено пять серий пластинок голосов птиц. У пластинок большой тираж. Но по-прежнему спрос велик. Двадцать тысяч пластинок попросили в Чехословакии, пятьдесят тысяч захотели купить поляки. Пластинки вошли в мировые каталоги. На всемирные выставки в Монреаль и Токио пластинки были отправлены в ряду национальных ценностей, И это в самом деле национальная ценность, так же как первый сборник народных пословиц, как записи народных песен...

Я думал: как лучше закончить очерк? И вот ничего не надо придумывать, вспоминать. На столе у меня проигрыватель с пластинкой. Громко кукует кукушка. Окно открыто. Я вижу: девушка на балконе соседнего дома ищет что-то глазами на тополе: «Кукушка? Вроде бы рано...» Но кукушка! Я вижу, как губы у девушки начинают считать: «Раз, два...» Может быть, девушка никогда не видела птицу кукушку, но нет человека, кто бы не знал этой самой простой из песен и, услышав, не загадал бы. Мне хочется, чтобы девушка насчитала как можно больше. Осторожно перевожу иглу... и еще раз перевожу. Считает... Выходит на балкон старуха, о чем-то говорит с девушкой, подносит к уху ладонь и тоже начинает считать...

Иногда человеку так мало надо для радости.

В грибную пору в подмосковном лесу вам может встретиться человек, похожий на сказочного Берендея. На восьмом десятке люди больше всего ценят печку или завалинку возле дома. Этот же продолжает ходить по земле. Сорок грибных верст за день — обычное дело. Хотя видом, конечно, стар. Жидкая бороденка похожа на лесной мох. Крючковатый костистый нос. Морщины. Сутуловатость. Но если вам случится заговорить или хотя бы встретиться с Берендеем глазами, вы поверите: бывают люди, до края лет хранящие огонь, называемый молодостью.

В лукошке у встречного — полным-полно. У вас в корзине — две красные сыроежки. Не удивляйтесь: вы встретились с грибником, равного которому, может, и не было на лесных землях. Что корзина грибов... Он знает все о грибах! Старик разговорчив, и, если бы вам удалось присесть рядом с ним где-нибудь на поваленном дереве, вы узнали бы: «Съедобных грибов в европейских лесах больше двух сотен, люди же собирают не более двух десятков. Англичане же все грибы считают «погаными» и признают одни шампиньоны. Шампиньоны у англичан растут в старых штольнях и бомбоубежищах... У шампиньона восемнадцать миллиардов «семян», потому он встречается всюду — от Шпицбергена до Памира. В Арктике высоко в атмосфере находят споры грибов. А всего грибов на земле... восемьдесят тысяч различных видов!»

Пять часов подряд я слушал рассказ о грибах. Старик знает, сколько в каком грибе питательного добра, где и когда этот гриб надо искать. Знает, какие грибы подавались на римских пирах и за столами у русских князей. Знает, сколько грибов сегодня поставляет на мировой рынок Польша и почему сморчки и строчки светятся, когда постареют. Знает, что актеру Щепкину дня не хватало, и он выходил собирать грибы с фонарем... Поэма! И человек, говорящий ее,— поэт истинный. Вы убедитесь в этом, как только он скажет первое слово и будет говорить потом, расставляя руки и обращаясь к вам, как к давнему другу: «Слышь-ко... А помнишь...» И разговор пойдет уже не о грибах только. О том, как Пушкин любил природу и что сказали о природе Лев Толстой и Анатоль Франс. Или пойдет разговор о травах, о птицах, о «сорока видах дождей», о речке Осетр под Коломной, о какой-то «Месопотамии», открытой им между реками Кубря и Нерль, о глухариной охоте. Иногда, забыв слушателя, старик начинает что-то искать в рюкзаке, в карманах, находит наконец измятый листок бумаги, пишет витиеватым старинным почерком и прячет бумажку. А то появится на свет из кармана книжка с девизом — словами Пржевальского: «У путешественника нет памяти». Шестьдесят лет беспрерывно наполнялась книжка лесной мудростью. И это не кубышка, зарытая в землю. Все, что собрано, отдано людям.

Пора и назвать старика. Это Дмитрий Павлович Зуев. Редкий дом в Москве не знает этого москвича.

Когда приходит весна? У астрономов — свое время, дачники назовут свои сроки, земледелец — свои. На Аляске забавно определяют приход весны. На льду посередине реки укреплен кол, связанный тонкой веревкой с хронометром. Чуть тронулся лед — часы сработали. Тысячи людей беспрерывно день и ночь ожидают этого момента. Тут же репортер радио с микрофонами. Вся Аляска слушает репортера. Пятьдесят лет проводится весенняя лотерея. Люди покупают билеты и пишут на них число, час и даже секунды. Выигрывает тот, кто точнее всех предскажет приход весны.

Замечено: весна идет по земле со скоростью пятьдесят километров в сутки. С такой скоростью движется на Север живая волна спутников потепления. Поэтому есть еще один способ обнаружить приход весны. В Антарктиде — это приход с моря на землю пингвинов адели, в наших краях «весну приносят грачи». Весна задержалась, пристыла где-нибудь на дороге — и грачи задержались.

Земля вокруг Солнца ходит по строгому расписанию, и все на земле приспособилось к этому. Все имеет строгие правила поведения. За многие тысячи лет люди пригляделись к этим закономерностям. Замечено: медведи, барсуки и еноты вылезают на свет после спячки 7— 8 апреля. Известно, в какое время надо * ждать первых осенних морозов, когда зацветает липа и колосится рожь, когда бывают свадьбы у щуки и в какие летние сроки птицы кончают петь, в какое время реки покрываются льдом. Все это знает фенолог. Есть теперь такая наука, есть и ученые, но и любой человек может себя называть фенологом, если возьмется наблюдать за сезонными переменами на земле.

Мальчишкой я уже знал: грачи прилетели — весна; прилетела кукушка — конец охоты, дичь села на гнезда; ласточки прилетели — можно купаться. Эту азбуку в готовом виде я получил из копилки сельского опыта. А ведь кто-то первым заметил все это. «Лини мечут икру, когда зацветает калина. Перед дождем иволга кричит дикой кошкой. Цветок лилии опустился под воду — близится летний вечер». Названия месяцев у славян крепко связаны с проявлениями природы: май — травень, июль — липец (время цветения липы), декабрь — студень... В этой цепи увязок и наблюдений трудно увидеть начало. Не будет у нее и конца. Каждый любознательный человек может сделать свое открытие. И есть наблюдатели за природой, талантливые и влюбленные. Они прославили фенологию — самую поэтичную из наук. Дмитрий Кайгородов, Виталий Бианки, Михаил Пришвин. Рядом с этими именами можно назвать и фенолога Дмитрия Зуева.

О природе центра России он знает, кажется, все. Если пойдет разговор о птице, он узнает ее по голосу, скажет, когда прилетает, где зимовала, в каких местах любит гнездиться, чем кормится, кто враги у нее, поет ли в неволе, как называют эту птицу в народе, расскажет, где наблюдал птицу и какие приключения случились при этом. Заметьте: это о каждой птице! Он помнит, когда дрозды зимовали в московских лесах, знает, какая птица может глядеть, не моргая, на солнце, в какую морозную зиму московские воробьи искали убежища в метро «Смоленская». Он видел журавлиные пляски. Поэтично расскажет, почему щегла называют щеглом, а снегиря — снегирем. Он знает таинственного соперника соловья — птицу варакушку, может подражать десяткам лесных голосов. И это не простая копилка знаний. Человек понимает сложные взаимосвязи в природе, у него есть ключи к лесным и полевым тайнам. И нет проявления жизни, какое он пропустил бы без внимания. Он пчеловод с пчеловодами. Он первый среди охотников. Он ботаник, знающий красоту, цену и родословную каждого из цветков, каждой травы и каждого дерева в Подмосковье. Он агроном и лесник, собиратель народных примет и хороший знаток русской поэзии.

За шестьдесят лет он исходил берега подмосковных речек, озер, луга, глухие болота и отдаленные лесные углы. Он знает не только идущие по кругу закономерности, но, как истинный наблюдатель, помнит все природные аномалии. Он скажет, в каком году в июле были морозы, когда вишня цвела в апреле, а в феврале была метель с громом и молнией.

Во время войны маленький самолет увозил к партизанам патроны и листовки с зуевским текстом: «Какую пищу можно найти в лесу». Зуевым написана редкая, поэтичная и очень нужная книга «Дары русского леса». К старику идут за советом, когда собирается «экспедиция» за грибами или снимается фильм о природе. Просто с ним посидеть у костра — радость ни с чем не сравнимая.

А ведь мы могли и не знать человека, не обладай он и еще одним высоким талантом — талантом рассказчика. И не просто рассказчика, а поэта. Человек имеет свой голос, самобытный и сильный.

Щепкина-Куперник заполняла анкету и на вопрос: «Ваш любимый поэт?» — написала: «Дмитрий Зуев». Зуев никогда стихов не писал. Он писал заметки в газету...

Если очень вам повезет, на прилавке у букиниста вы можете встретить книжку «Времена года». Покупайте немедленно! Книжку не с чем сравнить, потому что она самобытна по форме, по стилю, по духу. Короткие заметки, или, как принято теперь называть, новеллы: о птицах, о рыбах, о грозах, о холодных лесных ручьях, о сенокосе, о зверях... Нельзя перечислить и малой доли всего, что вместили четыре сотни страниц. Леонид Леонов назвал эту книгу «окном, распахнутым прямо в чащу подмосковного леса». Обычные слова добротного, неиспорченного русского языка в книге. Но как мастерски найдены, как поставлены в соседстве друг с другом! Читаешь — и видишь солнечные зайчики на траве, слышишь шорохи, скрип снега, чувствуешь лесной запах, взволнованное дыхание очарованного рассказчика. Книжка — редкостный сплав справочника и поэмы. Живущий среди природы прочтет ее с большой практической пользой. Для горожанина, неизбежно тоскующего о потере лесов и полей, — это праздник, пришедший в дом. Книжка писалась всю жизнь — семьдесят лет.

Брэм всю жизнь писал «одну книгу». Книга имеет десяток больших томов, это был подвиг жизни. Гиляровский всю жизнь писал «одну книгу». Мы знаем и бережем этот памятник ушедшей Москвы. Экзюпери, совсем недавно овладевший нашими чувствами, всю жизнь писал «одну книгу» о человеческом Благородстве, о Долге и о Земле.

Во Франции в прошлом столетии жил один учитель — чудак по фамилии Фабр. Бросил учительство и с лупой целыми днями лежал в бурьянах, наблюдал жуков и козявок. И так всю жизнь «пролежал в траве с лупой». Добропорядочные селяне смеялись, конечно, над чудаком. Но вот чудак разогнулся и рассказал, что он увидел в сухих бурьянах. И так рассказал, что мир вот уже сотню лет не может оторваться от его книги.

Зуев чем-то напоминает французского «чудака». Семя его талантливой книги было заложено в детстве. «Грибы я искал, еще не умея как следует говорить. Мать у овина посадит, молотит с отцом снопы, а я ползаю, ищу в листьях грибы...» Школьное сочинение о природе двенадцатилетнего Дмитрия Зуева в 1900 году послали на Парижскую всемирную выставку... Первый хлеб человек заработал учительством, потом стал конторщиком, бухгалтером в Петербурге, потом репортером газет. Работал в «Утре России», позже в «Известиях». «Одной ногою стоял в газете, другой — в лесу». «Заметки делал сидя на пнях, а в редакцию являлся с рюкзаком и ружьем». Лес победил газетчика. Человек редко стал появляться в городе. «Чудак...» Он, и правда, жил подобно лермонтовскому Казбичу: одежда в лохмотьях, оружие — в серебре. Все имущество: рюкзак, неизменный монокль, жаровня и табакерка. Зато ружье — английской работы, самой высокой цены, «второе в Москве — только у Ворошилова». Он, как и в молодости, метко стреляет, хотя один глаз у него с детства не видит...

«Лесного человека» давно заметили. В юности на литературных вечерах Зуев встречался с Иваном Буниным, был близок с Пришвиным, Новиковым-Прибоем и Ставским. Он мог вести серьезные беседы о судьбах литературы и писал... заметки в вечерней газете. Писал о том, что увидел и разгадал в лесу, что подслушал на деревенских праздниках. Было ему и трудно, и чувствовал он себя временами «гадким утенком». Его поддержали те, для кого он писал. Гора читательских писем. Люди разглядели в коротких заметках и поэзию, и копилку дорогих наблюдений...

Одна большая страсть руководила человеком семьдесят лет. Одна большая страсть в человеческой жизни всегда приносит плоды.

Необходимое дополнение к этим заметкам, Дмитрий Петрович умер спустя два года после того, как я написал о нем для газеты. Мы не один еще раз сходили с ним на грибную охоту и посидели у самовара. Умер он тихо среди бумаг и пучков травы, развешанных по стенам.

Три года из блокнота в блокнот я переписывал пометку: «В деревне Каробатово Пермской области живет лесник-охотник. На втором году войны убил в лесу сына-дезертира. Повидать непременно».

Оказавшись в Пермской области, я стал разыскивать Каробатово.

Увидел деревню осенним вечером. Пять огней светилось в лесу. Оказалось потом: пять домов всего-то в деревне. Постучался в крайний домишко, окруженный высокими черными елями. Забрехала в потемках собака. Покашливая, кто-то стал спускаться скрипучей лестницей с верхней пристройки.

— Федор Васильевич Орлов тут проживает?

— Тут не тут — заходи. Гостю рады будем. Керосиновая лампа осветила бревенчатые стены избы. Из-за дощатой крашеной перегородки вышла благообразная старушка, сказала «здравствуйте» и опять принялась греметь ухватами около печки.

Хозяин гостю не удивился. Достал с печи пару теплых портянок из войлока. Пока я менял обувку, хозяин принес на стол чугунок горячей картошки и тарелку с грибами. Голова у хозяина, когда он ходит, почти упирается в потолок. А когда сел на низкую лавку — горбатая тень заняла полстены, где висят рамки, по-деревенски набитые фотографиями.

— Дети?

— Дети... — вздыхает старик и начинает закуривать.

Решаю о сыне разговора не заводить. Скажет сам — хорошо. Не скажет — поговорим о лесных делах, об охоте.

За вечер я понемногу узнаю стариковскую жизнь. Она начиналась тут, в пермских лесах. И закончится тоже, наверное, тут — в деревне с пятью дворами, стогами сена и кладбищем за другой крайней избой.

— Я ровестник этому лесу. Ему, по кольцам считать, — за семьдесят. И меня вывезло на половину восьмого десятка...

В первую мировую войну старик был разведчиком. Имеет «Георгия». В последнюю войну делал для фронта лыжи. Вся жизнь — в лесу. Менялись только избы кордонов, а должность была постоянная — лесной обходчик. И потому лес во все стороны хожен и перехожен и знаком, «все равно что эта изба».

Старик еще исправно стреляет. Поговорив о рябчиках и глухарях, решаем утром пойти на охоту. Отбираем патроны, выкладываем на видное место все, что следует не забыть, и тушим лампу. В окне проступают черные ветки, около печки ложатся синие пятна лунного света. Глухо брешет за стенкой собака.

Долго не засыпаю. Лунный квадрат переходит на печку, потом на стену, где висят застекленные рамки. Смутно различаю лица. Девочка. Парень с велосипедом. Парень в морском картузе. Семья: мать с отцом посередине на табуретках, а сзади стоят пятеро босых ребятишек.

Туманное утро. Стожки за околицей еле-еле угадываются. И деревня у нас за спиной сейчас же исчезает в тумане. Гулко чавкает под сапогами болото. Собака возбуждена. Метнется вперед, опять прибежит, прыгает, пытаясь лизнуть хозяина в щеку.

— Ну, понимаю, понимаю. Рада, что взяли. Ищи, ищи...

Собака должна разыскать глухаря и держать лаем на месте, пока охотники подойдут. Но нам не везет. И мало-помалу интерес к глухарям стал пропадать. Вымокшие и усталые, решаем зажечь костер, обсушиться.

Старик, однако, не стал раздеваться. Покурив и подержав над огнем морщинистые ладони, сказал:

— Я маленько тут похожу...

Полтора часа его не было. Я начал думать: не случилось ли что? Уже приготовился выстрелить кверху, как подбежала, отряхиваясь, собака. Следом за ней вышел старик.

— А где же добыча, Федор Василич? Старик не спеша отогрел руки. Прислушался к стуку дятла.

— У меня тут сын похоронен... Старший.

С минуту напряженно молчим. Не дождавшись вопроса, он продолжает.

— Старший сын... Могила в первый же год в траве потерялась. А березы там, в гущине, я помнил. Теперь и березы что-то не разыскал. Туман в глазах, память как решето...

Я сказал, что знаю историю с сыном от человека из Каробатова, который теперь в Москве.

— А, это Егор, значит... Да, мы с ним много тут походили... Двадцать три года хожу с этой ношей. С кем повздорил чуть-чуть, сразу: «А ты сына убил». Глотаю комок. Убил... Да. И ничего не могу ответить. Разве объяснишь всякому... С собакой иногда говорю. Ходим, ходим вдвоем, начну ей рассказывать... Умная тварь, все понимает... Двадцать три года камень вот тут... — Старик вдруг прижал ладони к лицу и всхлипнул.

Сына в сорок втором из деревни проводили вместе с пятью ровесниками. Деревня была поболее, чем теперь, — восемнадцать дворов. Ребята уходили не очень грустные. Плакали матери. Из мужиков один Федор Орлов провожал новобранцев. Большого разговора в дороге не было. Федор сказал тогда ребятам-охотникам: «Глядите там. Живем один раз, но какая жизнь, если немец до Камы пройдет. Держитесь!»

Ребята, видно, сразу попали в бой. На двух летом пришли похоронные. Двое прислали письма из госпиталя. От Ивана почему-то не было слухов. В войну, когда человек «без вести», у семьи всегда имелась надежда. Федор Орлов любил сына и успокаивал мать: «Иван не пропадет без вести...»

И вести пришли. Пришли с такой стороны, откуда отец никак ожидать не мог. Сначала бабенки возле колодца, а потом и напарник, столяр из соседней деревни, сказал в открытую: «Иван в лесу скрывается, дезертир». Федор Орлов сначала стал на дыбы: «Пристрелю, кто будет такую позорную сплетню пущать! Не было такого в роду у нас!» Оказалось, не сплетня. Стали пропадать в деревнях куры, ульи, коза пропала, корова не вернулась из леса. И все это вдовье. Баба, у которой козу увели, пришла к Федору с дитем на руках: «Чем кормить буду? Твой увел. Видели его в лесу!» Видели, будто Иван приходил даже домой к матери, когда отец был в обходе. Мать плакала, божилась: «Не приходил, не видела». Отец каждое утро открывал глаза и вздрагивал от первой и постоянной мысли: «Дезертир, трус». Поседевший за полгода лесник Федор Орлов положил однажды в котомку хлеб, взял ружье и ушел в лес.

Раз в пять дней он возвращался в деревню, чтобы взять хлеба, и опять уходил. От простуды или от напряжения сил он захворал. «Ноги еле носили. Оброс. Худой стал, как мощи». На пятнадцатый день на кладке через ручей к болотному острову лесник увидел следы. Увидел: береста на березах ободрана для костра. Посреди острова нашел покрытый корой балаган. Обошел кругом. Тихо. В балагане стояла железная печка. У печки лежали лопата, связка ключей. В углу стояло ведерко с мукой. Отец вышел из балагана, затаился в кустах. Ночью никто не пришел. А утром увидел: между деревьями к балагану идет человек, несет мешок за спиной: «Я б его из тыщи узнал. Высокий, красивый. Крикнул ему: «Иван!... Что же это такое, Иван?! Видишь, на кого я похожий из-за тебя? Вернись, люди простят. Пойдешь на фронт — люди простят!» Старик сейчас не помнит уже, каким доподлинно был разговор. Помнит: сын бросил мешок и побежал. И тогда отец не сдержался, поднял ружье...

Он вернулся в деревню на другой день. «Я убил сына». Милиция не поверила, а мать поверила сразу. Упала и начала скрести половицы ногтями: «Убил, убил сына!...» Мать умерла недавно. «Три года как умерла. Я на коленях стоял у постели. Говорила: «Федя, все прощаю тебе». А я по глазам видел — не простила».

Стучит дятел. То на осине стучит, то опять садится над самым костром. Старик гладит рукой задремавшую возле огня собаку.

— Схоронили его в лесу, вот в той стороне. Из района приезжали доктор и следователь с милиционером. Я их по одному переносил через топкое место. Сын лежал лицом книзу. Ножик у него был, два сухаря в кармане и письмо от какой-то девчонки. Докторша плакала. А милиционер сказал: «Ты, Федор Василич, поступил, как Тарас Бульба». Вот и живу Бульбой двадцать три года. Первое время дорогу перед собой не видел. Все хорошо да просто в книжках бывает. А тут живешь и думаешь, думаешь. Теперь уж до самой могилы камень в груди...

— А как остальные ребята?

— Всех вырастил. Поразъехались. В Перми, на Дальнем Востоке... Клава, младшая, пишет и погостить приезжает. А так — один. Старушку приютил в доме. Вместе доживать будем... За двадцать годов вот первый раз душу излил. Да еще с собакой иногда говорим, говорим... Разве объяснишь собаке, какое это время было и как мне трудно теперь...

Мы потушили костер. Небо расчистилось. Морозило. Мокрые листья на открытых местах взялись ледяной коркой. Даже от собачьего бега в лесу похрустывало.

— Ну что, Майка, зима? Зима, зима на пороге...

Впереди меня тяжело шел высокий, слегка сгорбленный человек. До Каробатова было километров десять по топкому лесу.

Был день, когда листья уже облетели, а снег еще не упал. Я шел в лесу над Окой. Кроме писка синиц и шороха под ногами, никаких звуков в прозрачных дубняках и осинниках не было. Камень, брошенный в бочажок, не булькнул, а покатился. Замерзшая вода отозвалась гулким замирающим звуком: тек-тек-тек... Ноги ледок еще не держал. Я надавил каблуком, и под ногой расплылось водяное пятно. От комка мерзлой земли, от сухой палки, от железки, найденной в кармане, звуки на молодом льду были разного тона, но одинаково радостные. Я присел на ломкую желтую траву и, как мальчишка, кидал в бочажок все, чему молодой лед мог отозваться.

Тут у замерзшей воды я услышал глухой монотонный звук, лесу несвойственный. Где-то недалеко били по железу железом, и я подумал, что на лесной дороге кто-нибудь чинит машину или повозку. Я пошел на звук прямиком. Но лес неожиданно кончился, засветилась опушка, показалась деревня дворов в пятнадцать. Я пошел деревенькой с любопытством, которое пробуждается при виде всякого нового места.

Возле одной избы, прямо под окнами, стояла глыба белого камня, а на крылечке сидел человек в свитере и треухе. Я поравнялся с крыльцом, когда человек, затушив сапогом курево, подошел к камню с молотком и зубилом, и я теперь уже рядом услышал звуки, на которые вышел из леса.

Человек тесал камень. Все, что рельефно выделялось на белой глыбе, было трудом многих дней, было сделано аккуратно, с хорошим чувством меры и вкуса. Я подумал, что тут, в деревенской тиши, поселился приезжий скульптор — рыжая бороденка мастера говорила в пользу такого предположения. Оказалось, что скульптор работает истопником-слесарем в доме отдыха по соседству, что в деревеньке он родился и вырос; искусству обращения с камнем нигде не учился, но имеет интерес к делу, пробовал тесать кое-что, благо камня в здешних местах на Оке много и камень податливый.

Сейчас мастер (назвался он Федором Куржуковым) взялся за дело, которое, судя по всему, захватило его и, пожалуй, даже и лихорадило. Бороденка отросла явно не украшения ради, воспаленные глаза на исхудавшем лице, размятый сапогами щебень около глыбы говорили о том, что мастер стучит по камню уже давно и отдыха себе не дает.

Слесарь Федор Куржуков делал памятник людям, погибшим тут, на Оке, в ноябре 41-го года. «Получилась такая история, хотели в Москве памятник заказать, ну, как это называется?.. Да, да, стелу. А я возьми да скажи: «Давайте поставим камень с Оки. Ну, просто вырубим и привезем большую белую глыбу, а все, что полагается сделать на камне, я сделаю...»

— Ну вот и рублю, как умею.

На крыльце лежал инструмент, всякого рода молотки и зубильца, а рядом с этим грубоватым железом лежал чеканный орден Отечественной войны. Ребристые золотые лучи вокруг звезды ярко блестели — видно, мастер часто держал орден побеленными пальцами.

— Ваша награда?

— Нет, у соседа взял...

Орден войны в точности был повторен на камне, но только большим размером. Мастер придирчиво отходил от глыбы на два-три шага и, вернувшись, высекал вокруг ордена белые брызги. На лицевой стороне глыбы, кроме ордена, были строчки: «Тут был остановлен враг. Октябрь — ноябрь. 1941 год».

Мы присели на крыльце покурить. Федор дотянулся, сорвал пригоршню рябиновых ягод и стал задумчиво по одной бросать в рот.

Часть ягод была расклевана птицами. Федор кинул их у крыльца. На белом щебне рябина краснела, как капельки крови.

— Много тут полегло?

— Нет, тут немного. Под нашим селом четверо: два минометчика, политрук и мальчонка.

Имена Федор готовился высечь на боковой стороне камня.

— Минометчики Кудрявцев и Чашкин, политрук Тарасов... А четвертый наш — Володя Кузьмин... Мать Володи жива. Если хотите, можно поговорить. Вон через поле домишко...

Прасковьи Ивановны Кузьминой дома не было. Соседка указала мне избу, предположив, что Прасковья Ивановна нянчит там девочку...

В маленькой комнате на полу, обложившись игрушками, сидели два человека. Одному было года четыре, другому — лет шестьдесят. Прасковья Ивановна нянчила девочку, мать и отец которой работали в доме отдыха.

— Мы как родные... Правда ведь, Оля?

Девочка, понимая, о чем идет речь, головенкой прижалась к старухе и, не спуская глаз с гостя, кусала ухо резиновой обезьянки.

— Десять рублей мне дают... А я вот думаю, если б и не давали, все равно ходила бы нянчить. Мы как родные. Правда ведь, Оля? — Старая женщина поднесла к глазам воротник кофты. — Ну что сказать про Володю? Погиб мальчишкой. Совсем мальчишкой, на первом году войны. Немец тогда к Оке подошел...

Пока Оля ест кашу, а потом, осмелев, напоказ гостю носит игрушки, я узнаю маленький эпизод войны, потерю одной человеческой жизни. Можно эту историю рассказать возвышенным словом. Можно рассказать просто, как рассказала мать.

Мальчишка был как мальчишка. Бегал к солдатам в окопы, носил постовым кипяток.

«Река разделяла немцев и наших. Стрельбы большой не было, но наши ждали, что немцы вот-вот полезут. У меня наши сковородку брали картошку жарить. И, признаюсь в грехе, послала в тот день Володю за сковородкой: «Возьми, говорю, и сразу домой, в подвал». А вечером его принесли на руках...» Матери рассказали потом: молоденький лейтенант, собираясь в разведку, долго не мог найти лодку для переправы. Мальчишка знал, где были спрятаны лодки, знал он и все тропки по-над рекой, и потому, наверное, лейтенант согласился взять смышленого пацана на тот берег. Переправлялись в сумерки, но лодку немцы заметили. Каким-то образом пули миновали солдат, но свалили в лодке мальчишку. «Лейтенант плакал, целовал мои руки, говорил: «Лучше меня бы, мать...» Хоронили Володю по-военному. Сколько красноармейцев было, все кверху подняли ружья и разом стрельнули. А командир сказал: «Мать, твой сын вырос бы хорошим человеком. Но что можно сделать — война, мать! Мы, — говорит, — тоже не все останемся. Вон ведь пока где стоим, на Оке! И неизвестно, где кто поляжет. А твоему сыну будет, мать, памятник, потому что сын твой герой. Дай бог, чтобы все мои красноармейцы были такими же смелыми». Так и сказал: «Дай бог...» Я понимала: для материнского утешения говорит. Сначала я голосила, а потом стала как камень. Когда над могилой стрельнули, на той стороне, помню, тоже стрельба поднялась...»

Оказалось, что памятник из белого камня Прасковья Ивановна еще не видела.

— Слыхала, да ноги болят. Боялась, что не дойду.

Я взялся ее проводить. Мы прошли через поле, прошли дорожкой около леса. У камня Прасковья Ивановна перекрестилась, попросила прочесть слова, потрогала камень рукой. Потом мы молча пошли дорожкой на косогор, откуда виднелась Ока. Вид реки взволновал старую женщину больше, чем памятник. Она оперлась на палку и сказала, для себя, пожалуй, сказала:

— Вон и мысок, куда они плыли. Все осталось, как было...

Мне показалось неразумным что-нибудь спрашивать и даже просто говорить в эту минуту. Я отошел и долго наблюдал за неподвижно стоявшим человеком. Спокойной и светлой текла Ока. Бесконечной казалась синяя даль. И над этой ширью земли одинокая женщина показалась мне матерью всех, кого мы обязаны не забыть.

Было это в воскресный день ноября, когда леса над Окой ожидали первого снега. Из деревни Бёхово я шел уже по знакомым дорожкам и опять постоял у замерзшего бочага. В кармане у меня было три белых камушка. Я пустил их по льду и снова подивился четким, замирающим звукам: тек-тек-тек... Редкая тишина стояла в лесу, и только сверху, так же, как утром, доносились глухие удары. Это бёховский слесарь Куржуков Федор спешил до снега закончить свою работу.

Обычный коробок спичек. Я нашел его неожиданно, отодвинув ящик стола. Стол этот в отцовском доме забыли. Когда переехали жить на станцию из села, старый стол поставили в угол чулана. Там он, покрытый тряпьем, связками старых журналов и всякой всячиной, отслужившей свой век, простоял много лет. Копаясь в тронутом червоточиной выдвижном ящике, я обнаружил жестянку похожих на гвоздики патефонных иголок, обнаружил значок с надписью «Ворошиловский стрелок», футляр отцовских карманных часов. В столе лежали пакет порошков «от желудка», картонный елочный заяц, изношенный рубль довоенного образца, самодельное шило, моточек пропитанной варом дратвы... И этот коробок спичек.

Обычный коробок. Обычный, да не совсем! На желтой морщинистой этикетке, в том месте, где бывает рисунок, наискосок стояли три строчки, очень знакомые строчки:

Спички 41-го года! Я достал одну из коробки. Зажжется? Зажглась!

И вот уже все в доме: отец, мать, сестра разглядывают находку. Всем интересно. Но только мама может припомнить... Я гляжу на нее: неужели не вспомнит? Вспомнила!

— Это ж с той осени...

Не ждите рассказа о пущенном под откос поезде, партизанском костре или даже о перекуре во фронтовом блиндаже. Спичками из коробки не поджигали бикфордов шнур, и вообще ничего из ряда вон выходящего не стоит за находкой в столе.

Той осенью по дороге из Воронежа на Тамбов через наше село Орлово двигалась большая пехотная часть. Вспоминая сейчас бесконечную серую ленту людей, идущих под осенним дождем, невольно ежусь от холода. Грязь, непролазная черноземная хлябь, и по ней гуськом, заткнув за пояс полы мокрых шинелей, движутся люди. Усталые. Молчаливые. Куда? Почему? Мальчишкам заботы и горе взрослых понятны не в полную меру. Мы бегали на большак менять на морковку и лежалые груши пилотки, ремни, звездочки, пряжки и были довольны, что в школу ходить не надо — в ней разместили больных солдат.

Не помню уж, сколько дней двигалось войско. Но только поздняя слякоть сменилась вдруг зимним морозом. Помню стук в окна: «Хозяйка, пустите хоть в сенцы». «Все занято, идите дальше!» — отвечал вместо матери пожилой лейтенант. И он говорил правду. В избе и в сенцах, на соломе вповалку один к одному лежали люди. Плакала на руках у матери маленькая сестренка. Нечем было дышать от взопревших у печки мокрых портянок, шинелей и гимнастерок. Но уморенные люди были рады теплу и месту. Все спали.

Голод тоже был спутником отходившего войска. Помню, как перед сном солдаты делили на столе аккуратно нарезанный хлеб. «Кому?» — кричал веснушчатый младший сержант. Солдат, отвернувшийся к стенке, быстро ему отвечал: «Сухову... Тимофееву...»

Утром мать намыла чугун картошки и чугун свеклы — покормить постояльцев, и послала меня добыть огоньку. Это было простое дело: выходишь на улицу, смотришь, из чьей трубы идет дым, — туда и бежишь с железной банкой за углями.

— Ты куда? — спросил лейтенант, увидев меня на крыльце.

Я объяснил. Лейтенант полез в кирзовую сумку и достал спички:

— На, отдай матери.

(До сих пор сохранился на коричневом ребрышке коробка след от спички, которой в то утро была растоплена печь.)

Чугун картошки и свеклы солдаты опорожнили в один момент. Мать стояла у печки и говорила: «Ешьте, ешьте, я еще сварю, ешьте...»

Коробок спичек с той осени сохранился, конечно, случайно. Его положили в укромное место, как некую непозволительную роскошь, как драгоценный запас огня на какой-нибудь случай. И вот мы держим его в руках. Тридцать четыре года... Все мы взволнованы. После очередной передачи о приключениях в Берлине Исаева-Штирлица мы собрались на кухне около печки, но в этот раз не о Штирлице разговор. С удивлением и большой радостью наблюдаю, как много может всколыхнуть в памяти маленькая реликвия. Отец вспоминает. Сестра. Мама говорит так, что я жалею: нет магнитофона записать все, что она говорит. И мне тоже есть, что припомнить.

Много сказано о войне. Но, может быть, любопытно услышать, что помнит о ней человек, бывший всего лишь подростком...

Запомнилось окончание и начало войны. Но так же хорошо помню уход отца на войну и возвращение его. Уходил он вместе с односельчанами в жаркий день августа. Километров пять я шел, держась за руку отца, в гуще людей. Помню, отец сказал: «А теперь возвращайся». Он достал из мешка кусок сахару. «Возвращайся!»

Оглядываясь, я видел, как отец скорым шагом догонял пыливших по дороге дядю Семена, дядю Егора, дядю Сергея, дядю Тараса...

Возвращался отец тоже летом. С проезжавшей мимо полуторки кто-то радостно крикнул: «Встречай батьку!» Я побежал к станции и в поле встретил сильно, как мне показалось тогда, постаревшего отца. На груди у него позванивали медали. За плечами — мешок. В одной руке — стянутый ремешком чемодан, а в другой — патефон.

На нашей улице, увидев отца, многие бабы заплакали. Я понимал, что это значит, — уходившие вместе с отцом на войну дядя Семен, дядя Егор, дядя Сергей и дядя Тарас не вернулись.

Из гостинцев, какие отец разложил на столе, мне больше всего понравились цветные болгарские карандаши с надписью на коробке «моливчета» и болгарский же кустарной работы патефон — фанерный ящик, обтянутый бумагой, напоминавшей обои.

Я побежал в сельскую лавку купить пластинки. Их не было там. Но продавщица, увидев мое отчаяние, порылась на полках и одну разыскала. «Моцарт. Турецкий марш»,— прочел я название музыки. На другой стороне тоже был турецкий марш, но Бетховена... До позднего вечера в нашей избе гремели два эти марша. Мы с сестрой точили на брусочке патефонные иглы, снова и снова крутили пластинку...

Года два назад на концерте, услышав объявление ведущего: «Моцарт. Турецкий марш», я вздрогнул. Для меня не просто музыкой был этот марш».

Близко войну я не видел. Но она была рядом. Летом и осенью 42-го года горел занятый немцами Воронеж. Фронт был всего в двадцати километрах. Днем над «тем местом» стояла черная пелена дыма, а ночью небо становилось багровым. Было видно, как взлетают ракеты, как повисают и медленно опускаются вниз какие-то необычно яркие огни, были видны красные, желтые и зеленые трассы пуль. Мы с другом стелили постель на пологой крыше сарая и не со страхом, а с любопытством наблюдали за этим огненным небом.

Над селом к фронту по многу раз в день низко пролетали штурмовики — тройками, самолетов двенадцать — пятнадцать. Спустя полчаса тем же путем низко, прямо над крышами, они возвращались назад. Иногда их было уже не двенадцать, а девять-десять...

Воздушные бои истребителей. Взрывы случайных бомб. (Осколок одной, упавшей ночью за огородами, врезался в нашу дверь.) Массированные бомбежки железной дороги (от села в пяти километрах), передвижение танков, автомобилей с пушками на прицепе, скопление войск в заповедном лесу — такой была полоса возле фронта. Вспоминая то лето и осень, дивлюсь отсутствию у людей страха. В первые дни войны, когда фронт был у Минска, было куда беспокойнее. Люди вязали узлы, заклеивали окна бумажными полосами, ночью маскировали каждую щель в окнах. Теперь же война была почти у порога, и жизнь тем не менее протекала своим чередом — каждое утро пастух Петька Кривой гнал пасти коз, и председатель колхоза Митрофан Иванович сам обходил избы: «Бабы, нынче на молотилку!»

Есть такое понятие: «обстрелянный» солдат и «необстрелянный». Если эти слова понимать шире, то в 42-м году все люди, вся страна, солдаты и женщины, дети и старики были «обстрелянными». Все так или иначе участвовали в войне, понимали, что скоро она не кончится, что дело очень серьезно и жаловаться на трудности некому. Мать находила все же слова нас подбодрить: «Мы-то в тепле. А как там отец?..»

Глядя сейчас на карту, вспоминаю: географию начинал изучать не в школе и не по книжкам. Большая страна узнавалась по сданным и отбитым потом у врага городам. Минск, Смоленск, Киев, Севастополь... В ту осень, когда горел Воронеж, я узнал, что где-то совсем недалеко есть Сталинград. Не помню, чтобы кто-нибудь на нашей улице получал газеты, радио тоже не было. И только в разговорах этот город упоминался все чаще и чаще. С легким ранением, но совершенно седой, в село мимоходом из госпиталя забежал наш дальний родственник. Он получил ранение под Сталинградом и возвращался опять туда. Помню его слова: «Там ад».

В письмах отца раза два поминалась Волга, и мы догадывались: он тоже там. Мать, зажигая по субботам лампадку, молилась. Мои представления о боге в то время были неясными. На всякий случай мысленно я тоже просил рисованного Спасителя, строго глядевшего из-за лампады, не забыть про отца.

В церкви в нашем селе была пекарня. Отсюда машинами доставляли хлеб фронту. Из колодца у речки Усманки два усатых солдата в больших деревянных чанах возили в пекарню воду. Мы, ребятишки, помогали солдатам управляться с ручным насосом и получали за это в день полбуханки пахучего теплого хлеба.

От солдат-водовозов я впервые услышал, что, возможно, всем, кто живет в селе, придется эвакуироваться. И этот слух подтвердился. 1 сентября не открылась школа. А позже село в какие-нибудь две недели опустело. До этого у нас жили беженцы из Воронежа и Смоленска. Теперь сами мы испытали, как тяжело расставаться с домом. Выселяли нас, правда, всего лишь в соседнее село. Но день, когда клещами закрутили проволоку на дверном запоре, был для меня самым тяжелым за всю войну.

Нам дали лошадь. Помню возок со скарбом. Наверху сидят сестры (старшей — девять годов, младшей — три). Мама с братишкой на руках пытается втиснуть в поклажу оцинкованный тазик и решето. Сзади к телеге привязали козу. Старшему сыну надо было править этим возком.

Местом нашего назначения было село «Паркоммуна». (Официально — «Парижская коммуна», а совсем просто—«Парижа»). С благодарностью вспоминаю хозяйку избы «тетю Катю» (стыдно, забыл фамилию), приютившую нашу ораву. Всем нам — хозяйке с семьей и ее постояльцам — в одной-единственной комнате было тесно. Спали на печке и рядком на полу. Полынью глушили блох. По субботам топили баню. Из одного большого чугуна ели толченую картошку, запивая ее чуть подсоленным квасом. И ждали писем. Ах, как ждали в те годы писем!

Тетя Катя получала их аккуратно. Вслед за поклонами: «А еще привет куме Даше... а еще привет куме Вере»,— было и к нам участие: «А еще привет «выкуированным». Живите дружнее». Одно из радостных воспоминаний о тех временах: жили и правда сердечно, сплоченно, помогали друг другу, делились всем, чем могли.

О доме, однако, я думал все время. От «Паркоммуны» до родного села было всего восемь верст. И, конечно, трудно было не соблазниться глянуть: а что там сейчас, зимой?

Придя в село, я поразился тишине и безлюдью. Почти во всех домах были заложены окна, в кирпичных стенах низко, у самой земли, пробиты бойницы, от дома к дому прорыты траншеи. Теперь хорошо понимаешь: в селе была подготовлена линия обороны на случай, если бы фронт у Воронежа не устоял.

Хотелось глянуть на наш домишко. Но я не дошел до него. Из хаты на большаке вышел военный: куда это мальчик идет и откуда? Выслушав меня, немолодой уже капитан (таджик или узбек) задумчиво похлопал рукавицей о рукавицу и поманил за собой в дом. Сидевшему возле печки солдату он что-то сказал. Тот поставил на стол котелок щей, нарезал большими ломтями хлеба. Пока я ел, капитан молча разглядывал мою шапку и варежки, потом полез в стоявший на лавке мешок, достал из него завернутый в бумажку желтоватый мягкий комочек какой-то еды и протянул мне: «Это понравится. Ешь». То была сушеная дыня. Второй раз это лакомство я попробовал двадцать два года спустя в Самарканде и, конечно, сразу же вспомнил доброго капитана. Капитан сказал мне тогда зимой: «Ходить в село пока запрещается. Возвращайся. Матери можешь сказать: скоро домой!»

Теперь я думаю, капитан говорил со мной так потому, что знал хорошие новости. Новости эти шли из Сталинграда. Капитану уже было известно, «кто там кого», и он поделился с мальчишкой радостью.

Назад в «Паркоммуну» по снежной дороге я не шел, а летел. И хотя новость моя — «скоро домой!»—была туманна и непонятна, мама сразу же побежала во двор, где тетя Катя колола дрова. Потом вдвоем они пошли к соседке. Потом мама побежала на другой конец села к тете Поле, жившей рядом с нами в Орлове. А дней через десять, утром, кто-то нетерпеливо постучал к нам в окно: «Немца выбили из Воронежа!» В тот же час мы с матерью нагрузили салазки дровами — и скорее, скорее в Орлово!

Наш домишко для обороны не приглянулся, все уцелело в нем. Мы протопили печку. И к вечеру на тех же салазках привезли двух сестер и братишку... Это было 25 января 1943 года — еще даже не середина войны.

Все самое дорогое в воспоминаниях связано с именем матери. С расстояния в тридцать пять лет особенно ясно видишь, какая ноша легла ей на плечи. Общие на всех взрослых военные тяготы, но, кроме того, — четверо ребятишек! (Старшему было одиннадцать.) И, по сложившимся обстоятельствам, ни карточек, ни пайков. Одеть детей, накормить, научить, уберечь от болезней... Какую великую силу духа надо было иметь в те годы женщине-матери, чтобы не впасть в отчаяние, не растеряться, в письмах на фронт не обронить тревожного слова.

Вспоминаю мамины письма к отцу. Она их писала печатными буквами, и на письмо уходила обычно целая ночь. Худые вести на фронт в то время не шли. Мы сообщали отцу, сколько всего собрали на огороде, какие дела в колхозе, сколько дает коза молока, кто пришел раненый, какие отметки в школе... По письмам выходило: живем мы сносно. Да и самим нам казалось: сносно живем — в тепле, одеты, обуты, не голодаем. И только теперь, понимая цену всему, знаешь, какими суровыми были эти уроки жизни для матери и для тех, кто в войну только-только узнавал жизнь.

Огонь добывали либо бегая с баночкой за углями туда, где печь уже затопили, либо с помощью кремня и обломка напильника. Освещалась изба «коптилкой». В нее наливали бензин, а чтобы не вспыхнул, почему-то бросали щепотку соли. Не больше щепотки — соль была драгоценностью: сто рублей за стакан. Мыла не знали. Одежду стирали золой и речным илом. Сама одежда... На ногах, я помню, носил сшитые матерью из солдатской шинели бурки и клеенные из автомобильной резины бахилы. Рубашка была сшита из оконной занавески, а штаны — из солдатской бязи, окрашенной ветками чернокленника и ольховой корой.

Кормились в основном с огорода. Картошка, огурцы и свекла были нашим спасением. С хлебом же было так. Из колхоза зерно под метелку отправляли для фронта. Нам доставались лишь оброненные при уборке колосья, Целый день, не разгибаясь, собираешь колосья в мешок, сушишь, бережно растираешь в ладонях. Зерно потом веяли и мололи на самодельной мельнице— «терке». Я убежден: тот, кто держал в руках ломоть таким вот образом добытого хлеба (часто с примесью желудей, свеклы и лебеды), имеет верную точку отсчета в определении разного рода жизненных ценностей.

Тепло в доме доставалось тоже большим трудом, по нынешним представлениям, просто каторжным трудом. Пять километров до леса полем, пять — лесом (чтобы найти сухостойный дубок или сосну). Таким образом, десять — в один конец и десять — обратно с тяжелой ношей. Чтобы не слишком болело плечо, жердину или вязанку дров обертывали травяною подушкой. И все равно: скинешь у дома ношу — к плечу нельзя прикоснуться. И это была обычная забота тринадцатилетних мальчишек. Однако не единственная забота. Маме приходилось работать на поле. И, хотя дома руки ее удивительным образом до всего доходили и все успевали, нам с сестрой доставалась немалая часть забот: с весны до осени ухаживать за огородом (от него целиком зависело наше существование), готовить сено козе, добывать топливо, носить воду, варить еду, собирать колосья, молоть зерно, нянчить маленьких. И делалось это все помимо учебы в школе, помимо домашних уроков, помимо того, что нас, школьников, водили на колхозное поле (пололи просо, убирали свеклу, молотили подсолнух). Так война диктовала законы жизни и для детей.

Может странным кому-нибудь показаться, но я ничуть не сетую на судьбу, вспоминая эти четыре года. Прокручивая сейчас назад ленту уже более чем сорокалетней жизни, взвешивая, где, когда и чему научился, без колебания говорю: главная школа жизни приходится на эти годы.

Суровые, требовательные годы Совпали для нас, «военных мальчишек», с возрастными законами воспитания человека. Глубоко верю: уроки мужества, труд и трудности сейчас для подростков также необходимы. Их надо сознательно культивировать (в семье, в лагере, школе) подобно тому, как физкультурой мы восполняем отсутствие естественного физического труда. В нужное время, в нужных дозах. с оправданной степенью риска обязательно надо учить человека тому, что жизнь от него непременно потребует.

Возможен вопрос: «Закалка, трудности... А детство? Во имя грядущих лет не лишится ли человек детства?» Опыт жизни говорит: нет! Конечно, были в войну ситуации (и немало их было!), когда подросток ставил под ноги ящик, рядом со взрослыми точил на станке снаряды, известно: мальчишки участвовали в партизанских боях. Тут все проходило по счету взрослого человека, и сама жизнь обрывалась (все было!) в тринадцать лет.

Но, вспоминая свое тоже нелегкое детство, я все же вижу его. Оно было! Было со всеми свойственными этому возрасту радостями. Хватало времени на забавы, на всякие выдумки, игры. Те же хождения в лес за дровами... Конечно, несладкое дело — подняться с постели в четыре утра, нелегка была ноша по пути к дому. Но было кое-что и другое. В лесу открывался мальчишкам огромный таинственный мир. Этим миром ватага из пяти-шести человек пользовалась в полную меру фантазии, любопытства и предприимчивости.

И была еще в нашем владении речка. Купали лошадей, доставали раков из нор, в половодье катались на льдинах (за это перепадали нам подзатыльники), 'ловили рыбу. На зимний николин день дрались «на кулачки» — стенка на стенку по правилам — с мальчишками соседней Болдиновки (традиция, иссякшая только после войны). Из песни слова не выкинешь, познакомились близко мы и с оружием (находки в прифронтовом лесу). Стреляли из автомата, из винтовки, в логу взрывали гранаты и шашки тола... И удивляюсь сейчас: никто из нас не утонул, не упал с дерева, не подорвался, опасно не обморозился, не отбился от рук.

И не скажу, что росли мы дичками. Ходили в школу. И много, поразительно много читали. Книги, конечно, были случайные. Но если говорить о КПД их работы, он был огромным. Читали с жадностью! За хорошей книжкой всегда была очередь. И было заведено: прочел — расскажи! Так мы менялись книжками и тем, что узнали из книжек. И бывало еще: читали вслух, по очереди. Так, помню, мы проглотили «Приключения Гулливера», «Как закалялась сталь», «Человек-амфибия», «Айвенго», «Дерсу Узала». Если б в то время кто-нибудь нам сказал: через десять — пятнадцать лет можно будет дома сидеть у ящика с экраном и видеть, что происходит за тысячу километров, мы бы ни за что не поверили. Теперь, наблюдая мальчишек при передаче «Клуба кинопутешествий», я завидую им, но в это же время с благодарностью вспоминаю сидения у «коптилки». Они нам что-то оставили в душах, эти зимние вечера у «коптилки»!

Что еще прорастало из детства? Думаю, наблюдательность, желание все испробовать, всему научиться. В те времена нельзя было ждать, что нужную, необходимую вещь кто-нибудь в дом принесет и житейское дело кто-то исполнит. За все брались сами. Учились у взрослых и друг у друга, самолюбие подгоняло: Петька может, а я почему же?

Не бог весть какими сложными были наши дела по хозяйству. И все же, Вспоминаю, что

мы умели. Мы — это пять одногодков и одноклассников с одной улицы: Петька Беляев, Володька Смольянов, Васька Миронов, Ваня Немчин и я. Мы умели косить, починить валенки, вставить в ведерко дно, почистить дымоход в печке, заклеить бахилы, умели наладить пилу, наточить косу, подправить крышу, сделать лестницу, грабли, сплести лукошко из хвороста, намесить глину для штукатурки, навьючить воз сена, смолоть зерно, остричь овцу, почистить колодец, нагнать на кадку обруч. Чернилами по обойной бумаге писали плакаты для школы и сельсовета. В колхозе мы знали, как надо управиться с молотилкой. Научились ходить за сохой в огороде. И в конце концов догадались сделать тележку с колесами от плужка, облегчившую наши походы в лес за дровами... Такова несложная грамота жизни, которую надо было освоить.

И если уж все вспоминать, то надо вспомнить и балалайку... Апрель, 1945 год. На просохшей проталине около дома маленький хоровод. Не хоровод даже, а так — собралась ребятня, три старухи сидят на завалинке, пришедший с фронта без ноги парень, ну и, конечно, девушки, ровесники тех ребят, что ушли воевать. Веселья не было. Грызли семечки. «Под сухую» пели частушки («под сухую» — это значит без музыки: не было ни гармошки, ни балалайки).

— Господи, неужели нельзя добыть какую-нибудь завалящую балалайку! Ребятишки, ну отняли бы у болдиновских...

Скажи это другой кто-нибудь, я бы слова мимо ушей пропустил. Но это сказала она...

В прошлом году я встретил ее случайно в Воронеже. Поздоровались, поговорили о новостях, вспомнили, кого знали. Она сказала:

— А я вас по телевизору видела. Шумлю своим: это же наш, орловский...

— А помнишь балалайку? Нет, она не помнила.

...Тогда, весной, мне вдруг страшно захотелось добыть для нее балалайку. Ну хоть из-под земли, хоть украсть, хоть в самом деле отнять у болдиновских. Я выбрал самый тернистый путь: решил сделать.

Опустим недельную муку необычной работы... Однажды вечером я пришел к хороводу, робко держа за спиной балалайку. Мое творение сработано было из старой фанеры, на струны пошли стальные жилки из проводов, «лады» на ручке были из медной проволоки. Краски, кроме акварельной, я не нашел. А в общем, все было как надо. Да иначе и быть не могло — так много стараний и какого-то незнакомого прежде чувства вложил мальчишка в эту работу.

Сам я играть не умел и передал балалайку сидевшему на скамейке инвалиду-фронтовику. Тот оглядел «инструмент», побренчал для пробы, подтянул струны. И — чудо-юдо — балалайка моя заиграла. Заиграла!

Первой в круг с озорною частушкой вырвалась она. И пошла пляска под балалайку.

— Ты сделал?!

Я не успел опомниться, как она, разгоряченная пляской, схватила мою голову двумя руками и звучно при всех поцеловала. Это был щедрый, ничему не обязывающий по-

целуй взрослого человека — награда мальчишке.

А мальчишке было тогда пятнадцать. Мальчишка, не помня себя, выбрался из толпы и побежал к речке. Там он стоял, прислонившись горячей щекой к стволу ивы, и не понимал, что с ним происходит. Теперь-то ясно: у той самой ивы кончилось детство. Детство... Оно все-таки было у нас, мальчишек военных лет. Оглядываясь назад, я вижу под хмурым небом этот светлый ручеек жизни — детство. И наклоняюсь к нему напиться.

Тут, на лесной поляне, Европа встречается с Азией. Две елки. Одна в Европе, другая растет на виду у нее — в Азии. Нарядные свиристели поднялись от людских голосов с рябины, сделали круг над поляной и сели на другую рябину, в Азии. Люди на поляне замерзли, греются — бегают из Европы в Азию и обратно. Автобус на дороге делает остановку, пассажиры глядят на каменный столб с надписью «Европа — Азия», палкой провели черту на дороге, со смехом прыгают в Азию.

Два великих материка встречаются на Уральском хребте, глядят друг на друга через реку Урал: Европа и Азия. Кое-где граница проходит между соседними селами — в гости ходят на другой континент. В Магнитогорске день проводишь на правом берегу Урала, а вечером трамваем едешь в гостиницу — в Азию. В практической жизни граница значения не имеет. Однако есть что-то значительное в минуте, когда в первый раз пересекаешь эту черту. Сзади — тысячи километров. А впереди по дернутые морозом гребни синих лесов, новые тысячи верст твоей земли, В эту минуту явственно чувствуешь ее размеры. Европа и Азия.

Всегда ли именно тут по хребту проходила граница? Покопавшись в книгах, узнаешь: в V веке до нашей эры историк Геродот проводил границу по Константинопольскому проливу (Босфору), по Черному и Азовскому морям и по реке Дону. Далее к северу земля для греков была неизвестной. В XVII веке границей считали Дон, Волгу, Печору и Каму. Француз Гильон на карте 1760 года продлил Европу до реки Обь. Однако географ так плохо знал восточные земли, что упустил обозначить Уральские горы, он просто не знал, где они есть. Немецкий природовед Гумбольдт предложил считать Европу и Азию единым материком: Евразией.

Первым границу по Уральским горам провел русский географ петровских времен Василий Татищев. Этот замечательный человек хорошо знал свою землю. Он заметил: реки с Урала текут в двух направлениях, одни — в Печору и Каму, другие — в Обь. «На западной стороне рыба в реках красного тела: лососи, хариусы. В восточных реках, хотя наружным видом подобны западным, — таймени, нельмы, муксуны, но как телом белы, так и вкусом различны». Замечено было: растительность за горами тоже заметно меняется. «Сие и сему подобные обстоятельства подают причину утверждать: сие горы за границу между Азией и Европою». Татищев же первым дал письменное название: «Уральские горы». До него их называли по-гречески: Гипербореи. Татищев назвал их местным именем. По-татарски «Урал» — значит «пояс», «каменный пояс».

Так определилась и закрепилась граница. Теперь едущий или идущий пешком в разных местах заметит на ней пограничные метки — столбы. Они ставились в разные годы. В одном месте это литое сооружение, похожее на церквушку, в другом — пирамида, кованная из демидовского железа. Есть столб с фонарем, предупреждавшим путника: подходишь к Азии. Совсем новый столб с моделью земного шара и спутниками. До последних лет не знали, сколько всего столбов на границе. Теперь насчитано, кажется, семь. Но нельзя поручиться, что сосчитаны все. Граница тянется от Заполярья до Каспия. И столбы появляются в новых местах. В Магнитогорске при мне обсуждался проект такого столба...

Люди имеют объяснимую слабость ко всяким символическим линиям на планете. Перелетая экватор, летчик обязательно качнет самолет, и пассажиру вручают шутливую грамоту о том, что он видел «середину Земли». Американцы на антарктической станции Макмердо вручили нам дипломы «перешагнувших Полярный круг». Из Европы в Азию и обратно ездят столько людей, что до значков и грамот вряд ли дойдет. Хотя почему бы и не придумать что-нибудь в память о переезде этой границы?

Хорошо оценили место встречи материков туристы. Тут пролегает много походных троп, и есть особый туристский праздник, рожденный тут, на границе Европы и Азии. Начался он с дружеской переписки Москвы и Свердловска: «Давайте встретимся на границе». Встреча была столь веселой и интересной, что вот уже много лет в первое воскресенье февраля к столбу, стоящему в сорока километрах от Свердловска, едут туристы. И не только москвичи и уральцы, но и Прибалтика едет, Камчатка, Кавказ, Сыктывкар, Мурманск, Воронеж, Омск, Красноярск — Европа и Азия!

Около тысячи человек и в этот раз зажигали костер. Я не видел более веселой и оживленной «туристской ярмарки». Обмен подарками, значками, маршрутными картами. Состязание в песнях, знакомства, уговоры встретиться там-то и там-то на летних дорогах. И почти каждая из приехавших групп совершает зимнее путешествие по Уралу...

Граница... Стоишь на хребте и видишь землю, тебе принадлежащую. Направо — земля и налево — земля. След самолета над головой. Голубые дымы из видимых и невидимых труб тянутся вверх над лесами. Обрыв скалы. Белая полоса речки. И опять то ли дымы, то ли морозный пар над землей. Железно-каменный, поросший лесами хребет лежит на тысячу километров. А справа и слева — два крыла у страны: Европа и Азия.

«Пишем, что наблюдаем, а чего не наблюдаем, того не пишем». Так начиналась старинная лоция... Листать не спеша лоцию — все равно что путешествовать. Лоция создана моряками. Рождалась она из устных рассказов и описаний. «Будешь плыть, так знай: справа — мель, слева — камни. На камнях постоянно сидят бакланы, а скала на берегу похожа на гриб»,— примерно так рассказывал один моряк другому о местах, по которым придется плыть. Потом появились и книги — лоции. В них находишь теперь указания мелей, глубин, фарватеров, силы ветров и течений, сигнальные знаки. Но тут же видишь вдруг отступления от сухих наставлений: «Остров похож на кудрявую голову...». В одних названиях сколько поэзии! Например, на Камчатке: скалы «Три брата», «Мыс Африка», «Мыс, крещенный огнем», «Бухта ложных вестей». Читаешь — и видишь землю глазами моряков-открывателей...

В лоции я наткнулся на маленький остров. Наверное, на самый маленький из обитаемых островов — пятьдесят шагов в поперечнике. «Издалека остров можно принять за корабль... Маяк на острове светит по всему горизонту. В туман сигнал подается гудками. А если гудок неисправен, туманные сигналы даются колоколом». Почему-то очень захотелось побывать на этом острове. На морской карте я нашел его у входа в Рижский залив — крошечная отметка, как будто маковое зерно уронил кто-нибудь в море...

Берег у входа в Рижский залив.

— Плыть на ночь глядя? — Рыбак с минуту задумчиво скребет ногтем краску на старом, баркасе. — Ну ладно...

Вчетвером толкаем баркас в сонную воду. Пыхтит мотор. На мокрых сваях и на крышах рыбных сараев, вобрав головы, спят чайки. Две или три спросонья летят за нами, но возвращаются. Море чистое. Звезды... Ага, вот он. Над горизонтом что-то сверкнуло. Еще минута — и мы уже не спускаем глаз с большого огня. Прерывистый свет. По этой условной азбуке любой капитан скажет: «Это маяк Колка». И корабль обойдет стороной каменистые мели.

Мы на баркасе могли бы идти прямым путем на огонь. Но кругом рыбацкие сети. Стоящий на носу парень угадывает в молочной дымке буи. Баркас петляет. Маяк у нас то справа, то слева. Но вот уже пытаемся причалить к острову. Почему-то около острова волны. Нас швыряет, как деревянную ложку. А маяк над нами! Огромная темная башня с ослепительным шаром огня. Нас увидали, кидают веревку...

Гулкие камни. Оказывается, остров-то сделан людьми. В прошлом веке частые катастрофы на каменных мелях заставили адмиралтейство обозначить опасное место. Много лет подряд корабли возили и в одну точку кидали камень. Зимою камень возили по льду на санях. И вот поднялся над морем каменный остров. Сюда привезли и землю, чтобы росла на острове хотя бы трава.

Три чистых домика. Огороженные стеной, они делают остров похожим на крепость. Посредине маяк — кованая металлическая башня высотой в два метра. Литая доска на башне: «Маяк Колка. 1884 год». И памятка для живущих на острове: «Помни, башня маяка — неповторимое монументальное сооружение. Оберегай всеми силами от разрушений». Этот наказ, видно по всему, неукоснительно соблюдается — ни соринки во дворе у домов, ни соринки на гулкой винтовой лестнице внутри башни. И ни с чем не сравнимая, сверкающая чистота башенного фонаря! Когда нет огня, кажется, глядишь в огромный кристалл горного хрусталя. На лампу, которая гаснет и зажигается в полуметре от твоей ладони, невозможно глядеть.

С башни на горизонте видно россыпь огней — идут корабли. Ни один из них не приблизится к маяку. Огромная лампа сигналит: тут мели, тут мели... Маяк обречен на постоянное одиночество. Только рыбак, если заблудится, может прийти на огонь, да еще птицы осенней ночью тянутся к свету и бьются о башню. Иногда приплывают полежать на теплых камнях тюлени.

— Вот там при тихой воде видно: лежит на дне затонувший неизвестно когда деревянный парусник...

Смотритель маяка Алексей Сопронюк ведет нас по острову.

— Это жилье. Это радиорубка. Тут — дизельные моторы. Светом на маяке управляет электронная установка. А при тумане бьем в этот колокол. Как живем?.. Несем службу, ловим угрей, занимаемся фотографией, читаем, зимой обкалываем лед, в конце недели ждем смену...

Дежурят на маяке трое. Каждые семь дней с берега приплывает новая тройка.

— Осенью шестьдесят третьего смену ждали четыре недели. Тридцать два дня штормило.

Остров сделался как сосулька. И мы на нем пленники. Съели все, что годилось в пищу. Уже готовы были сварить сапоги, когда наконец вертолет смог появиться над островом...

В полночь я попрощался с ребятами на маяке. А через день мы низко пролетали над Колкой. Попытались посадить вертолет, но на острове не нашлось даже пятачка свободного места. Мы покружились над маяком. Кинули ребятам записку и видели, как они взяли привязанный к гайке кусок картона. А когда мы поднялись выше, чтобы лететь на базу, на маяке вспыхнул огонь. Это был знак привела. Над морем бежали серые облака. И огонь на темной, подернутой рябью воде далеко было видно.

А недавно я получил письмо. «Видел ваши снимки по телевидению. Маяк Колка! В конце войны я был высажен с боевого корабля на остров с задачей: зажечь маяк и обеспечить прохождение кораблей. На маяке находился один в течение месяца. Задачу выполнил. Петр Сухопаров».

Вот такой он, самый маленький из всех обитаемых островов.

— Хочешь, догоним коршуна?

Я понимаю это как шутку. Но вертолет делает маленький поворот, и вот уже нам с коршуном по пути. И он и мы летим низко над лесом. Я могу сосчитать перья на распластанных крыльях. Перья чуть подрагивают от ветра, идущего от винта. Коршун беспокойно оглядывается, и я вижу черную блестящую точку глаза. Чуть-чуть пониже — я мог бы дотянуться сейчас до птицы. Пилот искусно сохраняет нужное расстояние, и мы скользим над бегущими назад пиками елок и пышными головами берез. Коршуну надоедает соседство — кувырок, и он исчезает.

Раннее утро. Люди на одиноких лесных хуторах еще не проснулись. Звери в такое время не избегают открытых мест, и мы можем видеть многие тайны. Вот у старого, брошенного сарая играют четыре косули. Мы делаем полукруг, чтобы лучше зайти для съемки, но видим только четыре мелькнувших зада... Одинокий лось в мелком ельнике... Лисица на песчаном берегу маленького болотца, закусывает чем-то. Подняла морду, гавкнула и быстро юркнула в камыши. Видно строчку лисьих следов на мокром песке и остатки еды...

В вертолете мы сняли дверь, хорошо привязались и можем безбоязненно нагибаться за борт. Лесная жизнь — в сорока метрах под нами, Видны все тропки и просеки, видны наполненные водою следы лосей, кажется, приглядись — увидишь даже грибы. Белыми фонарями светятся яблоки в темной листве сада на хуторе... Белые куры кидаются в панике под кусты. Вертолет, наверное, кажется курам огромным голодным коршуном....

Озеро Энгури... В ста километрах от Риги вдоль моря в лесах тянется полоса пресной мелкой воды. Вода сверху однообразна, только на отмелях испуганные крупные рыбы оставляют «усы» на воде. Но вот на озере появляется что-то занятное. Странная геометрия... Заросли куги и осоки. Но как все это растет! Кажется, чья-то большая рука опустила над озером циркуль, провела правильные разных размеров круги и посеяла в них кугу и осоку. Я был на озере, плавал между зелеными островами, но там, на воде, не видишь загадочной геометрии. Теперь же мы видим множество темных «тарелок», уплывающих к горизонту. Как объяснить строгую геометрию?..

Великое множество птиц: утки разных пород, лебеди, чайки и кулики. Утки россыпью мака сидят на воде. Наверное, им тоже мерещится коршун — мы видим, как армада птиц срывается и не летит, а, кажется, бежит по воде в заросли. На ряске остаются полоски следов утиного бегства.

Лебеди, может быть, потому, что имеют меньше врагов, совсем равнодушны к нашему появлению. Два лебедя обучают птенцов добывать корм со дна. Снижаемся, снимаем — никакого волнения, продолжают кормиться. И только одинокий холостяк лебедь не выдержал. Хорошо видно, как птица помогает крыльям сильными лапами — толчки об воду: бух-бух-бух, как будто камни кидают позади птицы...

Ага, вот и «Ковчег». Из-за лесного клина выплыл дощатый дом с забавным хвостом из лодок. Мы бы гадали: что это? Но три года назад я жил в этом доме несколько дней и теперь машу ему, как старому другу. На «Ковчеге» только-только проснулись. Кто-то вертит над головой полотенце, кто-то забрался на крышу и сонно, неподвижно наблюдает за вертолетом.

...У науки много постов на земле. Есть дорогие обсерватории, громоздкие синхрофазотроны, атомные котлы, океанские корабли. И есть вот такой домик с дюжиной лодок, с керосиновой печкой, где варят на обед кашу и греют воду для инкубатора. Весною лодки доставляют на борт утиные яйца. В трюме «Ковчега» инкубатор выводит на свет диких утят. Каждому на лапку надевают кольцо и отвозят в гнездо к маме, которая в это время сидит на фальшивых яйцах, подложенных орнитологами... Есть давняя загадка, волнующая людей: как птицы, пролетая тысячи километров, находят дорогу? По какому компасу находят те же утки, возвращаясь из жарких стран, например, это озеро Энгури? Люди ищут ключи к загадке. Каждое лето ходит по птичьему озеру эта посудина с хвостом из лодок. Маленький пост науки...

Делаем последний круг над «Ковчегом» и летим по своим делам. Плывет внизу странная геометрия зарослей с пугливыми утками и белыми семьями лебедей...

В вагоне не оказалось воды. Хотелось пить, и, как это бывает, разговор зашел о воде.

— В Кишиневе в сорок четвертом — ни капли! Город из рук в руки переходил. Водопровод разбит. Ни капли воды! Вспомнили о родничке в старом саду, называется Боюканы. С бидонами, с ведрами, с кружками и стаканами стояли в очереди. Ну, конечно, сейчас же и спекулянт появился. Стоит спекулянт на базаре, стеклянной банкой продает воду: «Пять рублей!..» Белым вином умывались, выходило дешевле... Точно. Я сам умывался.

— А у нас от воды деться некуда. Вся жизнь на воде... Про нас и в журнале писали. Так и сказано: «Вся жизнь на воде». Да-а... Это в аккурат там, где Дунай подходит к Черному морю.

В блокноте я тогда записал: «Вилково. Вместо асфальта — вода. Рыбаки. Староверы. Дунайская сельдь». Теперь выпадал случай по глядеть на «вторую Венецию».

Дорога из Кишинева оказалась несложной. В Измаиле (том самом, где Суворов прославился) надо сесть на маленький пароходик и плыть по Дунаю к Черному морю. Если дорого время, надо сесть на «Ракету». Этот сверкающий белый снаряд дрожит от нетерпения, как норовистая лошадь. И когда капитан в своей обтекаемой рубке отпустит наконец «удила», «Ракета» срывается с места, мчится, как и подобает ракете, только не дым из хвоста, а водяная белая пыль. И все, кто первый раз оседлал эту лошадь, переглядываются, улыбаются: вот это да! Наверх подняться? Что вы! Как листок сдует.

На Дунае новичок сразу Штрауса вспоминает и удивляется: почему же не голубой? Но такое уж свойство воды: небо огнем полыхает — и вода полыхает, небо свинцовое — и вода серая, как тоска. В погожее время Дунай кроткий и чистый, как дорогое зеркало. Если чайка летит, кажется — две чайки летят. И четыре берега у Дуная — два обычных, два «кверху ногами».

Как и подобает силачу, который держит на хребте черные баржи, рыбацкие лодки и белые пароходы, Дунай не хвастает попусту силой.

Шумливы только мелкие речки. А тут ширь, и глубь, и красота — заглядишься.

Справа и слева одинаковые берега. Старые, безглавые ветлы. Слева — наша земля, справа — заграничная. Слева — наши столбы, полосатые, с гербом. Справа — румынские. Два рыбака. Один ловит справа, другой — слева. У границы свои законы. Говорить не положено на реке. Но я думаю, эти два рыбака говорят. Наверное, так: «Ну как сегодня?..» — «А никак. Осень. Какая рыба...»

Пристань с надписью «Вилково». Толпа на пристани. Сегодня проводы в армию. Бритые рыбаки непременно хотят разбить каблуками дощатый пол дебаркадера, гармошка выдыхает через медные ноздри весь дух, какой только есть в гармошке, и вот-вот выпрыгнет из-за белого полотенца. Чья-то косынка вьется над бритыми головами. Старуха плачет. Две девчонки хохочут и сыплют на бритые головы цветочные лепестки. Частушки, «Последний нонешний денечек», «У нас еще до старта...» — все смешалось...

— Ну, все. Трап! — Капитан вошел в рубку. «Ракета» сверкнула белым хвостом и понесла гармошку и бритые головы по Дунаю.

И вот уже пусто на пристани. Плавают по воде лепестки астр и оброненная кем-то пачка сигарет «Лайка».

Двое мальчишек обращают внимание на мою «пушку» со стеклами.

Через две минуты мы уже связаны дружбой любопытных людей. Я им — поносить сумку и «пушку», рассказать про Москву. Они мне — показать Вилково.

Вилково — это чудо!.. Дома, палисадники у домов — в рядок, как положено. На плетнях горшки, белье на веревках. Однако попробуй заехать на улицу в этом городе. Только на лодке! Вместо асфальта, булыжника или даже простой деревенской травы вода течет по всем улицам. Дома чуть выше воды. Возле домов — виноград, груши, яблоки. Поспеет яблоко, захочет на землю упасть, а земли-то, глядишь, и нет под веткой. Блюк! — и поплыло яблоко. Рыбы захотел половить — бери бредень, лови прямо на улице; купаться — хоть из окна прыгай. Из окна же, если захочешь, можно закинуть и удочку. Лещи, сазаны, караси, судаки — отцепляй прямо на сковородку. А на бережку, в илистом палисаднике, все, что хочешь, родится. Земля такая: загородят палками край канала, глядишь — палки зазеленели, и вот уже превратилась ограда в рядок кудрявых ракит — еле-еле продерешься на лодке. А лодка тут все! Родился человек — из роддома по воде доставляют; свадьба — на лодках; что-нибудь по хозяйству купил, кровать, скажем, стол — на лодке везут. Умрет человек — последнее путешествие тоже на лодке.

Если вода небольшая, мимо домов можно пройти и посуху. Тянутся вдоль канала на сваях деревянные тротуары, где шириной в полметра, где в одну доску. Ночью чужак может и бултыхнуться с мостков. А свой человек уверенно ходит. В темноте сразу определить можно, кто идет по мосткам: стонут доски, скрипят — подгулявший рыбак в сапожищах до пояса дом ищет... А это каблучки спешат на свидание... Бочку с рыбою покатили...

Все мостки и каналы приводят в главный канал. Тут лодки ночуют. Сколько б, вы думали, лодок ночует в канале? Две тысячи! Лодки зовут каюками, похожи они на пироги — помните, у индейцев? — борт крутой, нос загнутый. На многих лодках моторы. Но это только для моря и для реки. С мотором по улице — не моги! Нарушителя сразу за ворот, а утек — номер запишут. На каждой лодке номер, как на машине. Зато уж на самой реке лодки — хозяева. Каюки, чуть больше каюков — могуны, совсем большие — фелюги, и совсем уже корабли — сейнеры. Весь этот деревянный и металлический флот караулит дунайскую рыбу. А рыбы тут много, и хорошая рыба. Есть такое название: дунайская сельдь. Нежность необычайная! Ее и коптить будто бы запретили — жиром исходит. Ну и, кроме селедки, есть тут красная рыба (осетр и белуга), лещ, судак, сазан, линь, сом.

Я попросил ребятишек отвести меня по мосткам к самому главному рыбаку. Ваня и Петька советуются, перебирают фамилии:

— Унгаров Яков... Унгаров Володька, дядя Кондрат Севизин, дядя Куприян Изотов...

— Нет,— сказал Петька,— хоть деда Махно на почетной доске и нет, все равно он главный рыбак...

Ищем деда Махно.

Дед стережет сети. Надо бы звать деда Федосий Васильевич Овсянников. Но так повелось: Махно и Махно. Старик не обижается, даже удивленно поднимет бровь, когда услышит имя и отчество.

— Да, семьдесят семь... Из них почти семьдесят — на воде. Всяко ловил... Что, белугу?.. Нет, не брешут. Вот такая была. Верхом ее окорячил — ноги до земли не достали. Сорок пудов!—Старик оживляется, садится верхом на скамейку, и мы не можем уже не поверить, что действительно ноги до земли не достали. — Первый год на путину не вышел, сижу стерегу сети... Эх, сынок, понимать надо! Сижу стерегу... А насчет путины Володьку Унгарова поспрошайте — хорошо ловит...

Но молодой капитан сейчас где-то под Керчью ловит хамсу...

Вилково — городок небольшой. Петя Изотов и Карасев Ваня показали мне все, что могли показать. Я только в конце дня заметил: Петька как вышел из дому в отцовских войлочных шлепанцах, так и отправился в путешествие. Обувка неподходящая. Но Петька вернуться не пожелал, снял шлепанцы, смешно держит в обеих руках и шлепает по мосткам красными, как у гуся, ногами.

С высоких мостков мы видели, как с лодок возле домов сгружали снопы камыша (к зиме на топку). Другая лодка по самый борт насыпана красной морковкой (к зиме с огорода). Из третьей лодки рыбак выгребал колючие, гремевшие, как железо, водяные орехи (свиньям на зиму). В четвертой лодке стоял молодой, видно, приезжий поп с модным кожаным саквояжем и журналом «Огонек» под мышкой. Его бородатый старик вез к церкви. Церковь, как белый маяк, возвышается над поселком.

— Ребята, вы бывали на колокольне?

Петька и Ваня не бывали на колокольне. Решаем добраться и глянуть, что видно сверху.

Для подъема на колокольню нужна «виза» церковного попечителя. Шла субботняя служба. Потолкавшись с минуту в душной, пахнущей потом, воском и ладаном церкви, мы нашли попечителя. Старик с синевато-пепельной бородой спросил: «Кто? Откуда?» — и открыл дверцу на узкую лестницу.

Церковь старинная, простоватая. Она ненамного моложе поселка. Первые русские поселенцы появились тут в самом начале прошлого века. Было их дворов десять. Поселились старообрядцы — люди фанатично религиозные, крепкие, работящие. Отвоевали кусок земли у Дуная. На насыпях поставили дома, сады заложили и так глубоко житейские корни пустили, так зелено расцвели ветки на родословном рыбацком древе, что теперь уже в Вилкове числится десять тысяч рыбацких душ.

...Вид с колокольни удивительно интересный: серебристые нити каналов, улицы островками, отдельные дома-островки, скопище лодок, а дальше вода, вода, камыши между ветел...

Разлитая всюду вода побывала в Германии, Австрии, Чехии, Венгрии, Югославии, Болгарии, Румынии и теперь сверкает и плещется у домов русского городка Вилково. Кое-где Дунай служит границей, но он служит и дорогой людям друг к другу. Всюду одинаково рыбаки радуются восходу солнца над Дунаем, одинаково рады, если сбываются планы, и печалятся, если рыбы становится меньше.

На площадке, где мы стоим, висит колокол с надписью: «Пожалован купцом Семякиным и сыновьями». Бьем по бронзе ладонью. Густой глуховатый звук волнами катится вниз — и кажется, не от ветра, а от этого звука пробегает рябь по воде,

— Какая пропасть воды! — по-взрослому говорит Петька. — Вот бы на лодке так плыть и плыть...

Скрипят ступеньки. На колокольню поднимается старичок-попечитель. Он вежливо говорит, что пора нам спускаться — служба кончилась, и надо замыкать церковь.

...Опять видим на улицах лодки. Везут снопы желтого камыша, картошку в мешках, две бородатых козы смирно стоят в одной лодке, знакомый поп с саквояжем возвращается к пристани...

Такой он, городок Вилково в устье Дуная.

Редкая дорога обходится без мостов. В памяти остается скрип бревен, гул железных пролетов или безмолвие камня.

Из всех человеческих построек мосты самые поэтичные. Я размышлял: отчего это? Наверное, оттого, что стоят они над водой, оттого, что это средство перешагнуть препятствие, оттого, что мост — это часть дороги, а дорога, движение всегда волнуют и радуют. Наконец, мосты соединяют людей.

Мосты — древнейшие из построек. Перейдя воду по упавшему дереву, человек смекнул, наверное: дерево можно и повалить в нужном месте. Потом кому-то из пещерных изобретателей пришло в голову приладить к дереву лыком перильца. Сегодня мосты поражают воображение. В Америке мост через озеро Поншатрен тянется на тридцать восемь километров. Другой мост висит на канатах толщиной в метр. Он так велик, что красят его непрерывно — дошли маляры до конца, и надо уже возвращаться к началу.

Одним из самых красивых мостов на земле считается Сиднейский мост. Я видел его с самолета, с морского берега, проезжал и проходил по мосту — в самом деле необычайно красив! У нас самым красивым знатоки называют днепровский мост возле города Запорожья. Одним прыжком, одной дугой мост одолел реку. Кажется, это самая крупная арка в мире.

Строительство моста — дело всегда хлопотное и недешевое. Стройка тянется иногда многие годы. Но если надо, строят и очень быстро. Один из мостов через Днепр во время наступления в 43-м году был построен в тринадцать дней...

История знает много славных инженеров-мостовиков, авторов дерзких проектов. Строителя мостов возьмут на любую стройку. «Мостовик» — это высшая аттестация, и не только там, где строят из камня, бетона и стали. Кое-кто видел, наверное, фильм о пигмеях бамбути. Помните, строят мост через реку Итури. Самого смелого привязывают в люльке к лиане, оттягивают лиану и отпускают. Смельчак птицей по дуге проносится над рекой, успевает крюком схватиться за ветку дерева на другом берегу. Лиана остается висеть над водой. К ней крепятся новые гибкие ветви. Так африканцы строят висячий мост.

Сколько всего мостов на земле? Вряд ли можно их сосчитать. Висячие, понтонные, каменные, бревенчатые, бамбуковые, металлические, бетонные, подъемные и разводные, виадуки и акведуки... Только в одном Ленинграде более пяти сотен мостов. А возьмись проехать по нашей земле с запада до Амура — сколько раз рельсы пробегут над водой! А сколько мостов и мостков над мелкими речками и оврагами, над заливами, низинами и ручьями! С давним и заслуженным строителем Г. И. Зингоренко мы пытались сосчитать мосты через Волгу. Насчитали семнадцать и сбились — мостов через Волгу больше. Но первенство по мостам, кажется, держит Днепр. И есть большая река, которую перешагнул всего один мост, — река Лена. Переправы тут только по льду, а летом — паром.

Зингоренко строит мосты сорок пять лет. Сколько всего построил, не помнит. Но несколько «своих» мостов он не может забыть. Например, мост через Дон под Воронежем. Строил его Зингоренко в 30-м году. А через двенадцать лет, в 42-м, инженер получает задание: «Взорвать ввиду приближения противника». «Саперов не было. Вдвоем с напарником ночью несли взрывчатку в мешках. Привязали мешки посередине пролетов... Над горизонтом стояло зарево, и мост мне показался в ту ночь очень красивым. Я глядел на часы и считал: вот сейчас, сейчас догорит шнур... А в 43-м мне же пришлось восстанавливать этот мост». Такова участь мостов. В войну возле мостов больше всего падало бомб. Кто ив переживших войну не вздохнет, вспомнив переправу, когда вода поднималась столбами справа и слева. И вода была мутной от крови. Военная хитрость заставляла прятать мосты под воду. Машины шли по такой переправе, утопая в воде колесами...

Мосты всегда разделяют судьбу народа. Переправу не оставляют врагу. А когда врага изгоняют, мосты поднимают в первую очередь...

В последние годы у нас построены десятки новых больших мостов. Через Волгу — возле Саратова, через Волгу — у Ярославля, через Днепр — у Киева, через Оку, Двину, Неву, Иртыш... Построили самый северный из наших мостов — у Норильска. Много мостов возведено по линии железной дороги Абакан — Тайшет. Большая часть из многих новых мостов — бетонные, автодорожные. Это показатель быстрого роста в стране автомобильных путей...

Мосты, как люди, имеют возраст и не живут бесконечно. Железобетонные долговечны. Железным отпущено в среднем сто лет. Сто лет — и надо менять. На Дальнем Востоке, возле Хабаровска, стоит один из мостов-ветеранов. Кто проезжал на поезде через Амур, помнит долгий тревожный гул, самый долгий за всю дорогу с запада на восток. Амурский мост — самый длинный из наших мостов. Четыре километра узорной стали соединяют амурские берега...

...Большие мосты и маленькие, в два бревна, с березовым перильцем одинаково дороги нам, потому что мосты соединяют людей.

С конным отрядом пограничников я ехал в предгорьях Копет-Дага. Слева поднимались скалы, справа тянулась вылизанная ветрами и солнцем пустынная степь.

— Купаться будем?

«Веселый народ пограничники,— подумал я, — понимают: сейчас лучше всего подбодришь шуткой...» Но что это? Пограничники спешились, гимнастерки снимают...

Темная пропасть в скале. Один за другим спускаемся в каменное подземелье. Десять метров вниз по шаткой лестнице, потом пологий спуск по камням.

Подземная пещера. Наши голоса глухо звучат под сводами. Душно. Рубашка прилипла к телу.

— Испарения от серного озера, — говорят пограничники.

С каждым шагом темнее и жарче. Тухнет факел. Пока ищем спички, успеваю зарядить кассету пленкой — темнота идеальная.

Еще сотня шагов с факелом — и мы у подземного озера. Ширина — метров тридцать, глубина большая, но вода необыкновенно чистая. На дне видны отшлифованные временем камни.

Бултыхнулись в озеро. Вода теплая, почти горячая, приятная на ощупь и очень неприятная на вкус. Далеко не заплываем, держимся кучкой у полуострова. Кто-то из смельчаков скрывается за темным поворотом скалы, но сразу плывет назад — жутковато быть одному в непривычно горячей воде среди полного мрака.

Пока отдыхаем на камнях, слушаю пограничников, уже не раз бывавших в пещере. Вода тут целебная — царапины заживают после первого купания. В озере, видимо, есть течение — сколоченный кем-то плот неизменно плывет в заливчик. Но откуда течет и куда уходит подземная вода, не могли сказать и ашхабадские географы, изучавшие пещеру.

Два часа плещемся в горной ванне. Пора и честь знать, но уставшие от солнца пограничники не спешат. Прилаживаю аппарат, чтобы сфотографировать подземелье. Один из купальщиков укрепляет за мысом ракету. Приготовив аппарат, жду сигнала.

Голубой, как при электросварке, свет заливает пещеру. Больно глазам. В считанные секунды успеваем рассмотреть высокий закопченный потолок, нагроможденные друг на друга глыбы известняка... Рассказывают, что в двадцать девятом году группу туристов застало возле озера землетрясение. Артиллерийский гул стоял в пещере, сыпались мелкие камни, но выстоял подземный дворец. Выдержал он и сильное землетрясение сорок восьмого года...

Два с половиной часа мы не видели солнца. Оно палило по-прежнему нестерпимо. Решаем дождаться прохлады у входа в пещеру.

— Считайте, что вам повезло, — сказал старшина,— увидите самое интересное...

Часа через три солнце раскаленным блюдом прокатилось по гребню гор. И началось «самое интересное».

Пискнула и исчезла в косом полете первая мышь. За ней из темного хода полетела другая, третья. Вот уже десятками, сотнями уносятся в степь крылатые обитатели подземелья. Гора похожа на гигантский улей с роем потревоженных пчел. Сплошным потоком летят мыши. Шум крыльев напоминает шорох частого летнего дождя. Проходит полчаса — поток все нарастает и нарастает. Мыши ловко обходят препятствия и исчезают над потемневшей степью. Больше часа длится этот вылет на ночную охоту...

Зоологи подсчитали: в этой пещере живет сорок тысяч мышей. Нигде в Европе и Азии нет такой массовой колонии животных.

Верхушка бархана. Примеряемся. И осторожно садимся. Под нами струйками разбегается серый песок и гнутся жидкие сухие растеньица. Колеса у вертолета почти полностью увязают. Сбегаем вниз по бархану. Ботинки полны песку. Сзади остается оплывший сыпучий след.

Никто нас не ждал. Просто мы удивились, увидев в пустыне отару, и приземлились у огонька. И вот стоим у костра. Мы сказали: «Салам», и три человека тоже сказали: «Салам». Наверное, первый раз у отары приземляется вертолет. Но никто не побежал к нему. Пожалуй, только в глазах у людей любопытство.

Сотни четыре овец. Два козла с медными колокольцами. Овцы безропотно приняли верховодство двух бородатых пророков и черной массой движутся туда, где гремит колоколец. Два осла по соседству с костром затеяли драку. Черный изобретательно лягает серого. Тот отбегает и униженно бредет к овцам. Восемь верблюдов, три добродушные собаки, трое людей. И на всех — один маленький огонек.

Холодно. Ой, как холодно и неуютно в зимней пустыне! Волнистый песок вокруг. Можно предположить: в раннее лето тут что-нибудь зеленеет и даже что-нибудь расцветает. Но какую еду находит отара теперь в холодных песках? Верблюды что-то жуют, оскалив старые желтые зубы. Козлы забрались на бархан и уже обследуют вертолет, один поставил передние ноги на колесо, но, видно, почуял запах бензина — фыркнул и попятился к овцам. Все улыбнулись — и мы с пилотом, и два молодых пастуха, и даже старый-старый пастух спрятал улыбку за рукавом драной одежды.

Держим руки над огоньком. Жарко горит саксаул, в помятой закопченной посуде что-то забулькало. Старик достал, из мешка большую, с городской зонтик, лепешку. Разломил поровну. В холодных песках лепешка и обжигающий губы зеленый чай едва ли не самая главная радость.

Молчим. Я знаю по-туркменски только «салам». Почти столько же старый пастух знает по-русски. Но чай и лепешка все-таки помогают нам кое-что узнать друг о друге. Я сумел объяснить, что прилетел из Москвы. И понял, в свою очередь: старик уже двадцать лет водит в пустыне отару и что сын его Ходжа Гульдыев убит во время войны около города Орши. Старик достал вторую лепешку. И еще налил чаю... Я думаю, даже очень словоохотливых пустыня располагает к сдержанности. Но молчание это — неслышный разговор между сидящими у костра. За эти двадцать минут я понял: кусок лепешки и кружка чаю в пустыне не то же самое, что чай в городском доме. И два сдержанных слова в пустыне значат больше, чем те же слова под крышей...

Из-за бархана показался человек с двумя верблюдами. Уздечка заднего привязана к хвосту переднего. Откуда и как пришел человек? Несомненно, его привлек вертолет. Но он провел флегматичных верблюдов в трех шагах от машины и даже не взглянул на нее. Младший из пастухов, глядя на процессию, засмеялся. Все засмеялись — горбатый вертолет чем-то неуловимо похож на верблюдов. Сходство понравилось даже старому пастуху. И первый раз я увидел его улыбку...

Мы попрощались. Поднялись. И, забираясь вверх, сделали круг. Восемь верблюдов внизу, отара, колодец с рощицей саксаула, люди возле огня. Люди стояли с поднятыми кверху руками...

Час после этого летели мы над песками. И один только раз увидели человека. Он вел по барханам навьюченного верблюда. Я оглянулся: направление — точно к отаре. Наверно, чай, сахар, спички двигались к пастухам по пустыне.

Песня о Байкале известна с детства. Хромой плотник-сосед пел её по вечерам на крылечке. Когда он доходил до слов «священный Байкал», голос его начинал дрожать, и нам, ребятишкам, казалось, что вот-вот плотник начнет креститься. Разные песни были у плотника, но если его просили спеть, он пел про Байкал.

Мы не знали, что такое «омулевая бочка». Мы думали, что это размалеванная, расписная бочка. Но постепенно песня становилась понятнее. В ней открывался мир радости. Поговаривали, что старый плотник сам был на царской каторге и про острожника не зря, мол, поет.

Однажды, когда плотник кончил петь, я, осмелев, сказал:

— Дядя Егор, не «багрузин, пошевеливай вал», а баргузин...

Плотник, думавший, что на бочке плыл какой-то беглый грузин, был озадачен и даже рассердился:

— А ты откуда знаешь?

Я показал книжку. Плотник прочел.

— Хм... Баргузин. Ветер, значит...

Он погладил меня по голове и бережно закрыл книжку.

— Учись...

Позже я приезжал на каникулы. Дед Егор пел реже, но если кто-нибудь начинал знаменитую песню, дед непременно подтягивал, однако вздыхал: «Какой уж голос теперь...»

Умер дед Егор. Когда его хоронили, шесть сморщенных старух шли за гробом и высохшими голосами пели молитвы. Дед лежал прямой и казался сердитым. «Как живой»,— шептали старухи. Мне тоже казалось, что вот-вот старик откроет глаза и гаркнет: «А ну замолчите! Про Байкал надо!..»

Не знаю почему, может, все та же песня была причиной, но всегда глаза тянулись на карте к синей ледяшке со звучной надписью «Байкал». Все, что могли рассказать книжки и люди, было изведано, прочитано, расспрошено. Хотелось знать как можно больше об этом самом глубоком, самом холодном, самом чистом и самом песенном озере. «Двести рек впадает, и одна вытекает...» «На дне камни видны...» «А омуль!..»

И вот я еду Сибирью. На остановках за много километров до озера начинают продавать жареную рыбу. Чем ближе к Байкалу — пустеют вагоны на остановках. Все несут промасленные бумажки и многозначительно говорят: «Омуль!»

Пробую. Рыба как рыба. К Байкалу, как на грех, подъезжаем в сумерки. Все прилипают к стеклам, толкутся в тамбуре. Но в темноте ничего не видно. А он — совсем рядом. Проводник говорит: «Если прыгнуть с подножки — очутишься прямо в воде». Но темень, воды не видно. Раз десять пришлось ездить и летать в Сибирь, но как-то все не случалось увидеть Байкал...

И вот.

— Байкал! — Шофер открыл дверцу и посмотрел с таким-видом, будто он привез гостя к себе домой и с радостью показывает жилье, заранее зная, что все тут гостю понравится.

Мартовским холодом веет от скрытого в ветках берега. Только что мы задыхались в тайге от жары, а тут впору надевать телогрейки. Байкала еще не видно. Пробираемся сквозь чащу черемухи. Ледяное дыхание озера задержало цветение. Конец июня, а черемуха только-только оделась к весеннему празднику. Запоздалым сиреневым цветом горит багульник. А березка у самого берега еще и не поверила лету — стоит без листьев.

Тайга, увидев простор Байкала, катится к нему по сопкам ярусами зелени. Но у самой воды замирает. Пощупав корнями воду, лиственницы, березы и сосны раздумали купаться, остановились, а тайга напирает сзади, не может остановиться. Оттого у берега давка и толчея. Лежат поваленные великаны деревья, зелеными баррикадами загородили дорогу к Байкалу.

Удивительно видеть тут и апрель и июнь сразу. За спиною запахи лета, а на Байкале — точь-в-точь Волга в разливе. Та же большая вода, те же льдины стадами, одинокая лодка у горизонта.

Байкал вскрывается поздно. До конца мая носятся по воде ледяные стада. В июне они пристают к берегу. И тут, у валунов, медленно тают.

Стоим, сняв шапки. У ног валуны вполдома и мелкая галька. Виден след прибоя. Чистая, как слезы, вода не терпит мусора. В непогоду Байкал швыряет на берег обломки лодок, остатки плотов, бревна, коряги, дохлую рыбу. Ни соринки в воде!

Холодная величавая синева. Где-то очень далеко синие сопки сливаются с закатными полосами, заволакиваются сиреневой вечерней дымкой.

Субботний вечер. Из дальних лесных хозяйств, из редких поселков у речек приехали в канун выходного дня рыбаки. Искусно лавируя между льдинами, ловят хариуса. Ловят сетью и на крючок, приманивая рыбу ломтиками бычковой икры. Икру достают тут же, под валунами.

Присаживаемся к костру рыбаков. В честь гостей жарится «омуль на рожне». Первобытным способом приготовленная рыба очень вкусна. Швырнув в валуны рыбьи кости, подкладываем сушняку в костер. Теплые волны черемухового лета стекают по сопкам. Кукует кукушка, и время от времени с громким шорохом рушится лед.

— Есть ли какая живность на озере? Рыбак берет ружье и стреляет вверх. В вечернем сумраке слышится переполох уток и лебедей...

По баргузинской дороге нам надо ехать до горячих ключей у Байкала. Но уже поздно — решаем заночевать с рыбаками. На сон грядущий — разговор о Байкале. Вспоминается много историй и происшествий.

— Три года назад сняли шкипера с мачты... Всех штормом накрыло... а он двое суток в воде. Без памяти, а словно прирос к мачте.

— А плоты размотало, помнишь?.. Шофер кладет под голову упругий пучок багульника.

— Возил в этих местах геолога... Все камень какой-то искал... На почту зимой просил отвозить посылки с этими ветками... «Если, — говорит, — поставить багульник в воду, через неделю будут цветы...» Чудно! Раза три в зиму посылал голые ветки в Москву...

Шуршит лед, какая-то птица будоражит крыльями воздух. Все засыпают.

Ночью мне снится большая «омулевая бочка» с парусом из плаща. Снятся цветы багульника, льдины и стаи встревоженных лебедей. Снится деревенский плотник Егор. Он сидит на мостике парохода и говорит геологу: «Это хорошо, что камни нашел... Давай про Байкал...»

На заре нас будят холод и крики лебедей за льдинами. Согреваемся у костра и, наломав веток цветущей черемухи, садимся в «газик». По баргузинской дороге едем вдоль Байкала к горячим ключам...

На Камчатке тридцать три живых и в пять раз больше потухших вулканов. Живые называются почти как люди: Авача, Кихпыныч, Толбачик, Ксудач, Узон, Семлячик, Шивелуч... И характеры как у людей. Карымский «покуривает» — в день по нескольку раз пускает в небо заряды дыма. Вулкан Безымянный много веков молчал, и на него махнули рукой: потух. А недавно он вдруг проснулся и так «рявкнул», будто десятка три водородных бомб были спрятаны в этой горе. Вулкан Авачу в шутку называют домашним вулканом. Он стоит на виду у города Петропавловска, каждый здоровый и не очень ленивый человек сможет на Авачу подняться, хотя, конечно, прогулка до кратера не из легких. Царица всем азиатским вулканам — Ключевская сопка. Этой молодухе пять тысяч лет. Семьсот раз извергался вулкан, а силы в нем, кажется, все прибывает. Вулкану Шивелучу миллион лет. За долгую жизнь этот старик столько гор наворочал — не сразу поймешь, где голова у вулкана. Шивелуч все время потихоньку ворчал, но год назад он сделался на Камчатке главным героем.

12 ноября 1964 года спавший поселок Ключи вздрогнул от страшного взрыва, и рассвет долго не наступал. На двенадцать километров кверху над Шивелучем поднялось черное облако. Камни величиною с дом падали с неба, в завесе пепла беспрерывно сверкали молнии, дрожала земля. Ветер наклонил тучу пепла и понес на восток, к морю. Вот запись со слов очевидцев: «Черная темнота. Я вытянул руку и не увидел ладони. Без фонаря нельзя было идти». «Одежда у меня вдруг засветилась — говорят, какое-то электричество оседало». «Сами по себе начали звонить телефоны. От проволок антенн сыпались искры». Капитаны судов в океане сообщили: «Видимость — ноль». На сотни километров летела «гарь» (кавычки необходимы, потому что на самом деле это не гарь и не пепел, а просто распыленные взрывом земные породы). Когда все рассеялось, улеглось, люди увидели: у Шивелуча нет верхушки — дымился новый огромный кратер...

Мы прикинули: прошло триста дней. Поднимемся в кратер! И не откладывая, непременно на этой неделе.

— В такое время?.. Замерзнете!

Но мы представили список экипировки, продуктов, и геологи соглашаются дать вертолет. Поднимаемся над Ключами — и на Шивелуч! Холодные грани сопок на горизонте, над ними облака кудряшками, как на старых гравюрах. Сзади равнодушно дымит Ключевская, а впереди уже видно «работу» Шивелуча: на много километров вверх тянется застывшая река «манной каши с изюмом». С трехэтажный дом камни волокла за собой «каша», выброшенная вулканом. Затопленная лощина, лес с головою затоплен, сожжен, только островок лиственниц уцелел — белая масса обтекла и слегка опалила деревья.

Конечно, мы не в кратер садимся. Вертолет опускается Шивелучу на плечо, как раз на черту, до которой растет ольшаник и откуда уже начинаются голые камни.

Ставим палатку. Один принимается за костер, трое идут оглядеться. Зима начинается на камнях чуть выше нашего лагеря. На белой верхушке хребта видим цепочку снежных баранов. В бинокль хорошо различаются большие рога вожака. Следы медведя, лисицы. Животные не боятся вулкана, но задолго чувствуют извержение. Гора чуть-чуть вздрогнула — бараны начинают эвакуацию.

Подозрительно тихий вечер. Слышно: в темноте с обрыва упал камень, рядом с палаткой прошумели крыльями куропатки... А за полночь мы проснулись. Палатка хлопает и вот-вот улетит. Что-то смутно белеет около ног. Дотронулся — снег! Палатка прогнулась парусом. Нельзя медлить, надо вниз, в ольшаники!.. Но и тут, в зарослях, дикий ветер. Снег в сапогах, за воротом, в рукавах. Темень. Заткнули щели в палатке. Зажгли свечу — огонек хоть и маленький, а все-таки греет...

Представлю трех моих спутников... Эдуард Назаров. Вообразите высокого роста, но худощавого, интеллигентного вида попа с рыжевато-белесой бородкой. «Поп» целый день, ввиду непогоды, обретается в спальном мешке. Но стоит нам закричать: «Заяц!» — как он моментально прыгнет в высоченные с отворотами сапоги, схватит ружье, рюкзак, и это уже не «поп», а страстный долгоногий охотник.

Большой рюкзак Эдуарда подобен универмагу «Тысяча мелочей». Все есть! «Что, красный светофильтр? Пожалуйста». «Стельку в сапог? Пожалуйста!» «Молочной лапши?..» Кроме того, Эдуард — великий умелец. В две минуты освежевал зайца. «Как пристроить свечу в палатке? А вот...» «Барахлит камера?» Дует на руки, достает крошечную отвертку... Заработал мой «Киев»! И еще он первым заметит, что нога у тебя потерта: «Возьми мой носок, погляди, какой мягкий...» А вообще Эдуард Назаров — капитан третьего ранга, моряк-подводник. При чем вулканы? А ни при чем, просто моряк из породы бродяг и каждый отпуск куда-нибудь едет. На этот раз выбрал Камчатку.

Николай Огородов с детства, когда еще качался в люльке, видел этот вулкан. Он родился в Ключах. Мальчишкой вряд ли он думал, что будет всерьез изучать вулканы и даже писать диссертацию. Он лазил на вулканы из любопытства, так же как на равнине мальчишки обязательно лазят в овраги, на старые мельницы и курганы. Школьником его пригласили в серьезную экспедицию: восхождение на вулкан Ключевской. Откройте любую книжку о вулканах — обязательно встретите место: «Это было третье за всю историю восхождение. Из шести только два человека достигли вершины и заглянули в кратер. Это были вулканолог Алевтина Былинкина и ученик десятого класса Николай Огородов». Во время спуска эти двое попали под камнепад. «Камни летели величиною с эту палатку». Алевтина Былинкина не успела укрыться, Камень был небольшой, но попал в голову. Школьник Николай Огородов спускался один...

Такой случай мог бы отбить охоту к вулканам. А он, этот парень, из-за вулканов три года подряд «штурмовал вершину московских Ленинских гор» и прошел-таки конкурс. Учился. И вот уже пять лет опять на Камчатке.

Третий член нашей «зимовки», Миша Попов, родился в Москве, геологом облазил Сибирь, теперь попал в лоно науки вулканологии. Миша продолжает учиться, и наука отводит ему пока что место не очень легкое — носить на вулканы рюкзак старшего лаборанта с набором колбочек, скляночек и каких-то приборов. Миша привязался к вулканам. Два года был на практике, а теперь прилетел сюда вместе с женой. Поезда «малой скоростью» везут на Камчатку Мишин домашний скарб, жена солит на зиму в Ключах пойманных Мишей лососей, а сам Миша обновляет штаны на вулкане. У Миши удивительные штаны, из какого-то сверхсовременного зеленого полотна. Предполагается, что вулканическим газам, имеющим привычку «раздевать» посетителей, эти штаны будут не по зубам. В палатке собачий холод. Миша в экспериментальных штанах лезет в спальный мешок. День начинаем вопросом: «Миша, ну как штаны?»

Я четвертый в этом десанте.

Нам нужен день, чтобы со склона Шивелуча подняться в кратер. Но этого дня нет. По утрам мы бьем кулаками изнутри по палатке, чтобы стряхнуть гору снега, и не спешим вылезать — ничего не увидишь, кроме летящего снега. А вылезать надо. Надо разжигать костер, кипятить чай, надо надевать окаменевшие за ночь морозные сапоги. Ну просто никак не хочет нога лезть в заледеневший сапог. И шутка сказать — костер! Мокрый снег, ветер и ни одной сухой палки! Валю топором ольшаник, набираю пучок травы, тонких веточек. Но как заставить гореть сырую ольху? Расстегиваю пиджак и, как птица крыльями, закрываю огонь от снега... Почти ложусь на кучу холодных дров. Огонек зацепился, перелез с одной щепы на другую. Свистит, сечет снег... И все-таки огонь вырастает. Трещат дрова, красные языки летают в снегу. Пурга уже не может одолеть мое произведение...

— Ребята, чай закипает!

Чай у нас совсем черный. Это от целой пачки заварки и оттого, что воду берем в «копытце» недалеко от палатки. (Удивительно еще, как это вода держится на такой высоте!) Мутный настой ольховых листьев, замерших комариков, каких-то палочек, веточек! Пьем, ничего. Хуже дело с едою. В первый же день у двоих была рвота. Подозрение пало на большие банки говядины. Сложили банки в пирамиду сзади палатки и загрустили. Без мяса в горах и в такую пагоду... Придется охотиться...

Почти не дышу, глядя, как Николай и капитан третьего ранга на гребне горы крадутся к баранам. Поземка то закроет их, то покажет. Выстрел. Почти по отвесной скале катится что-то, пока невидимое. С гулом, перегоняя друг друга, несутся камни. Прячемся за уступом... Рыжевато-серой масти снежный баран лежит возле ног. Закон запрещает убивать этих редких животных. Но выхода не было...

Поджарив на прутиках мясо и выпив чаю, лезем в мешки. Ветер немного улегся. Видно внизу подсиненную даль. Видно на красном закате дымный синий чум Ключевской сопки. Вниз от лагеря стелется лес ольхи. Если подняться выше над лагерем, увидишь горы камней, когда-то извергнутых Шивелучем, увидишь черные монументы застывшей лавы. А там, где кратер,— метель. Метель и дым. Вулканологи, может быть, могли бы сделать свои работы, но о снимках и думать нечего. Пятый день метель, пятую свечу привязываем к палке и ставим в палатке. Смутно верится, что где-то есть города, дороги с машинами, баня, книги, очередь у кино.

Нам нужен хотя бы день, чтобы забраться в кратер. Вечером разглядываем найденную Мишей вулканическую бомбу — камень, похожий на спекшийся уголь. В горе под нашей палаткой разлит огонь, который наверху застывает вот такими черными бомбами. Огонь под нами, а в палатке собачий холод...

Ура! — синее небо, мороз. Пойдем в кратер.

Пять часов идем кверху: то снег выше пояса, то надо прыгать с камня на камень, то идем по узкому гребню камней, как циркачи по канату. И все вверх, вверх. Ольховая палка помогает одолевать рискованные места — потоки воды успели промыть в вулканической массе глубокие обрывистые ущелья. За белыми валунами прячемся от ветра, чтобы чуть-чуть отдышаться. Трудно поверить, но эти огромные камни снарядами вылетали из кратера и упали сюда с большой высоты...

Первый признак кратера: на застывшей извергнутой массе желтеют проталины, сипит струйка пара. Обрывы развороченных взрывом гор, хаос камней. Легко поддаться ощущению: идешь по Луне. Кратер... Мы как-то незаметно вошли в углубление с поперечником в полтора километра. Взрывом вырвало край в этой неправильной формы чаше. И все извергнутое неслось вниз через эту щербину. Мы в нее как раз и вошли.

Осторожно идем теперь по горячей «пробке», заткнувшей горловину Шивелуча. «Пробка» состоит из обломков скал, песка, легких белых камней. В кратере клубы пари, горячее нутро вулкана жжет ногу, зернистый песок кое-где покрыт желтовато-зеленой корочкой серы. Кругом очаги газа и пара. Вулканологи называют их фумаролами. В середине кратера они почему-то спокойны, а из стенки гудит такая струя, что кажется: ракета хвостом кверху увязла в земле. Вот сразу три «ракеты» хлещут газом и паром. Гул. Не слышно, что говорит спутник. Теряем друг друга в ядовитой завесе. По всем правилам нужен противогаз — в белых облаках перемешались вода, углекислый газ, соляная кислота. Но в противогазе неудобно работать. Вулканологи обходятся повязкой, смоченной в растворе соды. Николай с Мишей, кажется, совсем уже легкомысленно лезут со склянками в самое дымное место, ставят «под мышку» Шивелучу длинный стеклянный градусник, берут пробы газа.

Даже на сравнительно чистом месте щиплет лицо, щекочет в горле, в голове появляется странная тяжесть. На металле фотографических камер оседают капли мелкой росы. Мне уже говорили об этой росе — на складе у вулканологов лежит целая куча съеденных газом приборов. Спрятать, что ли, за пазуху?.. Странное состояние: ногам жарко, местами прямо стоять нельзя на песке, а спина мерзнет от морозного ветра. Прячемся в песчаной лощинке, снимаем мешки. Конечно, смешно думать тут о костре. Копнули ногой, поставили в углубление котелок снега — через четыре минуты готов кипяток.

— Ну как температура у Старика? Не лихорадит его?

Миша собирает склянки, резиновые шланги, чихает и отпускает Шивелучу пару неласковых слов.

У нас под ногами температура газа сто двадцать градусов. Чуть выше, где стоит гул,— семьсот градусов. И тут же рядом, между фумаролами, островки желтого льда, кристаллы ледяных белых цветов и все та же хрустящая корочка серы. Горячий ручей брызжет из валунов. Поднимаемся выше по каменному хаосу. Два кипящих озера, и тут же рядом озеро холодной воды. В разрыве паров видны бурые стенки кратера. Лестно вспомнить, что все это называется «пастью дьявола», но нам ничто не грозит, разве что ногу вывихнешь на этой каменной «пробке». Вулкан теперь долго будет собирать силы, может быть, несколько лет, чтобы снова взорваться. Впрочем, вулкан подобен сердитой собаке — никогда не знаешь, что у него на уме.

Мы рискуем, пожалуй, отравиться газами — щекотка в горле, и начинают слезиться глаза,

— Миша, ну как штаны?

— Все в порядке, ни одной дырки.

Пока мы, согнувшись от ветра, едим разогретую на вулкане баранину и пока Миша и Николай делают пометки в полевых дневниках, задаю полушутливый вопрос:

— А что мы с него, с вулкана, имеем?

— Пока что ни шерсти, ни молока...

А если серьезно, то ответ на вопрос записан в десятках книжек и научных трудов. И если коротко, то вулкан — это «окошко», в которое человек видит детство Земли. Как образовались земные породы? Как складывалась внешность планеты? Есть теория: весь земной покров — это вещество, вынесенное на поверхность вулканами. Наконец, вулкан — это грозные силы, и надо учиться предсказывать их пробуждение. А может, эти силы — в упряжку? Тоже не исключается. Вот тогда и можно будет вести разговор о «шерсти и молоке». А пока что люди по крупицам, иногда с риском для жизни, собирают знания о вулканах...

Нам надо немедленно уходить. Кружится голова, и даже руки чувствуют ядовитые испарения кратера. Еще раз окинуть взглядом эту пропасть на вершине горы...

— Вулканологу в голову не придет, что человек — царь природы.

Этим изречением Николая окончилась наша беседа в кратере у Шивелуча.

У входа в палатку видим следы. Люди?! Находим кусок картонки с красной тряпкой (чтобы сразу заметили) и записку: "«Были в 16 часов 20 минут. Прилетим по погоде».

...Погоды нет. И все время Шивелуч держит нас в спальных мешках. Вода в «копытце» вымерзла, и для чая надо растапливать скрипящий морозный снег. Кончился хлеб, кончился сахар. Ломаем одну на двоих сигареты. Девятый день... Но мы еще шутим, потому что возле палатки висит замерзшая четверть барана...

— Вертолет?..

Не верим. И все-таки все выбегаем. Вертолет!

— Вы не бывали в Долине гейзеров?! Ну-у...

С кем бы ни шел разговор, обязательно спросят: «Вы еще не бывали?..» Долина гейзеров — большая примечательность на Камчатке. Но природа так далеко упрятала эту долину, что человеческий глаз совсем недавно впервые ее увидел. Увидела долину весной 1941 года геолог Татьяна Ивановна Устинова. Вот что она говорит: «Весьма труднодоступная местность. Охотники не посещали этих районов, экспедиции тут не бывали, а поблизости побывавшие не спускались в крутостенную, малодоступную долину».

Вспомним, какие гейзеры на Земле нам известны. Исландия. Иеллоустонский парк в Соединенных Штатах. Гейзеры Новой Зеландии. На Камчатке множество горячих ключей, незамерзающих речек, но долина — это, как ученые говорят, феномен природы. Редкий по красоте и величию «закоулок» Земли. Мы собрались в долину.

Мы — это Юрий Малюга, глава камчатских туристов, Миша Жилин, корреспондент камчатской газеты, и я. Малюга летит в долину вывозить с базы остатки продуктов. Туристы не все, что было, съели за лето, и теперь надо увозить консервы, сахар, мыло и спички. Все это стережет молодой парень Николай Порхулев. Совсем один сидит парень где-то в горах. Прислал записку с геологом: «Медведи подбираются к складу». Потом еще сообщение: «Одного медведя убил». Малюга нервничает, но улететь мы никак не можем — тайфун...

Наконец все в порядке, летим! Летим высоко над горами. Тень вертолета маленьким прозрачным жучком ползет по каменистому дну каньона. Молодая, нехоженая земля. Одна единственная палатка за час полета, и возле нее один человек с поднятыми руками. Белые пики потухших вулканов. Будет у нас на пути и один непотухший... Вот он уже показался — черный, высокий конус. Одна из знаменитостей: Карымский вулкан. Каждый час вулкан стреляет в небо дымным зарядом. Делаем петлю — тянем время, чтобы увидеть редкое зрелище. Вот оно. Звука не слышно. Клубы черного дыма рванулись кверху и теперь оседают. Вертолет пролетает полосу дыма. Открываю окошко. В кабину врывается запах угольной топки. Мелькнул кратер, похожий на блюдце с отколотым краем. Лава черной вспухшей рекой текла и застыла на всем пути от кратера до подножия вулкана...

Каменистая площадка в горах. Белая тряпка висит на палке. Никто не встречает наш вертолет. Записка: «Ушел пешком на Жупаново. Невмоготу. Николай». Лежит набухшая от дождей шкура медведя, стоят дырявые Колькины сапоги. Находим гильзу от карабина. Наверно, из тех вон кустов крался медведь. А тут, почти у палатки, Колька стрелял...

Грузим ящики. И через десять минут уже нет вертолета. А мы остались. Стоим, придавленные тишиной. Три ворона не то дерутся, не то играют — кувыркаются над поляной. Отсюда начинается пеший путь к гейзерам...

Шесть километров в гору проходим легко и быстро. Как раз на границе ночи и дня выходим к обрыву долины. Надо спешить, но мы не можем двинуться с места... Каждому пожелал бы прожить такие же полчаса. Кровью светится узкая полоса неба. На потухших вулканах снег, тоже красный — кругом красные пятна. Небо лимонно-зеленое, проступают огоньки звезд. А внизу, под обрывом, у наших ног начинается эта долина — огромный провал в земле. Сейчас свет от зари туда уже не доходит. Чуть-чуть маячат верхушки каменных островов. И снизу, из темноты, поднимается пар, медленно поднимается и превращается в красный туман. Кажется, в самом деле землю творили боги. И вот теперь, усталые, они собрались и затопили в темноте баню...

Бледнеет полоска закатного света. Гаснут верхушки вулканов. Только звезды посылают на землю свет. И все-таки различаются внизу смутные облака пара. Поправляем мешки на плечах и начинаем спуск в темноту.

Для альпиниста наша дорога — сущий пустяк. Но человеку равнинному крутая стена в сыпучих, маслянисто-мягких белых камнях не покажется легкой, особенно в темноте. Из камней сочится вода. Собираем в ладони холодные капли. Еще сотня шагов в темноту — слышно: родился ручей. Еще вниз — уже надо прыгать через бегущую воду. Малюга хорошо знает тропу, иначе мы свернули бы головы. На минуту останавливаемся, надо отдышаться. Неужели мы катились с такой крутизны? Прямо над головой — кромка обрыва. Тропа идет вниз, но уже не так круто. Ручей, который час назад можно было загородить ладонью, теперь сердито шумит; надо почти наугад отыскать в воде камень, чтобы в два шага перепрыгнуть ледяное течение... И вот кажется — мы «в предбаннике». Пахнет серой. Что-то свистит в темноте, булькает...

— С тропы нельзя... — предупреждает Малюга. Какое-то растение метелками бьет по щекам, стебли шеломайника чуть ли не в два человеческих роста поднимаются у тропы. Справа черный обрыв каменной стенки, влево тоже нельзя податься. И только Большая Медведица, хоть и странно висит на небе, все-таки выглядит старым, привычным другом. Иначе можно забыть, что идешь по Земле...

Всему бывает конец. Подъем' по скользкой теплой земле. И вот уже слышен запах старых, прибитых дождями костров. Через десяток минут и мы зажигаем костер. Темнота плотной стеной подбирается прямо к котелку с кашей. Булькает в котелке. И в темноте внизу тоже что-то пыхтит и булькает. Если от костра уйти в темноту, видны блики огня на гнутых березах, а за ними клубится, растекается пар... К полуночи пар находит щели в нашей палатке и холодными каплями оседает на спальных мешках...

Утро. Вылезли из палатки и огляделись. Палатка стоит среди берез на мысу. Земля усыпана мокрым желтым листом, небо голубое и чистое. Солнце только взошло и еще не может дотянуться лучами в провал земли. Голубые тени далеких вершин, снег на горах. А тут, в долине, тепло и пока еще сумрачно, но можно уже разглядеть все краски. Большие желтые пятна на склонах — это березы, зеленые пятна — кедровый стланец, сиреневые глыбы камней вверху, а внизу, под нами, как будто пьяный художник ночью резвился: желтые пятна, синие, серые, красные, вишневая полоса, зеленые пятна. Это глина разных цветов и трава. И все краски перепутаны, стушеваны паром. Из каждой щели струится пар. Немного фантазии — и можно представить войско, которое утром ушло из долины, затоптало костры, и теперь они только дымят. И на всю долину осталась одна живая душа — голубая резвая птица. Ее забота — большие кисти рябины возле нашей палатки...

Вся земля пропитана паром! Шумно, будто из паровоза, с гулом бьет тугая струя, а рядом с тропинкой — тонкая струйка, похоже: спрятался человек и курит в траве папиросу. Еще десяток шагов — облака пара вырываются из большой ямы. А вот чуть ли не целый гектар земли весь в трещинах и разломах, и тоже парует. На свитере, на объективах, на лицах оседают капли воды. Дышать тяжело, пахнет серой и еще чем-то не очень приятным. Озеро странной синей воды. Горячее! А, вот что булькало ночью... небольшой котел красной грязи. Пучится, пузырится красное месиво. Хочу заснять котел, но земля под ногой вдруг оседает... Весь ботинок в красной горячей сметане, из дырки следа повалил пар! Хорошо — тут же речка, можно охладить обожженную ногу... Несчетное число всяких ям, трещин, колодцев, озер, горячих ключей. Весь левый склон над пенистой речкой парует. Зимой долину заносит снегом, а берег все равно зеленеет. К полоске тепла собираются зайцы, лисы, утки и лебеди. Медведи весной, замерзшие и голодные, ищут в долине не очень горячую грязь и валяются в ней.

Достаем картошку из рюкзака и в сетке опускаем в кипящее озерко. Вода прозрачная до самого дна. Пар над нею жжет руки. Двадцать минут — и картошка сварилась. Из другого озера тут же рядом черпаем «чай». А потом приводим себя в порядок — находим воду не слишком горячую, полощем в ней штаны и рубашки. Сушим одежду тут же на горячих камнях. Юра Малюга устроился бриться около гейзера, макает кисточку в кипяток и вдруг с криком прыгает в сторону — высоко вверх из каменного грифона взлетает фонтан. Две минуты извергается гейзер, две минуты мы видим столб воды, окутанный паром.

Долину видело не слишком много людей — геологи, туристы, ученые. И все, кто видел, вспоминают долину с восторгом. Я слышал рассказы о ней степенных ученых. Среди многих мудреных слов и названий были слова восторга и удивления. И гейзеры этого стоят.

Узнаешь гейзер по накипи необычайно красивых солей: черных, розово-белых, перламутровых. Наледи гейзерита похожи на окаменевшую губку, на кораллы, на застывшие бусы из жемчуга. В центре наплыва надо смотреть грифон — отверстие, через которое подземный «котел» пускает струю воды. Можно в отверстие заглянуть и увидеть неспокойную воду или ничего не увидеть. Но если наклонить голову — всегда услышишь характерное бульканье или гудение, как будто там, в земле, работает двигатель.

В долине крупных гейзеров двадцать. У них любопытные имена, данные за свойства характера или за цвет гейзерита: Первенец, Сосед, Сахарный, Непостоянный, Большая Печка, Фонтан, Малахитовый Грот, Плачущий, Великан... Они расположены группами, но нет и двух похожих характером. Большинство держатся какого-нибудь «расписания», и можно заранее знать, когда, например, будет извержение у Тройного. Непостоянный продолжает оправдывать свое имя — может час промолчать, а то вдруг пустит фонтаны два раза подряд. Первенец — самый крайний в долине гейзер. Его заметили первым тридцать пять лет назад. Тогда он был сильным. Сейчас Первенец постарел. Вода уже не летит вверх, а только клокочет в грифоне. Никто не может сказать, сколько лет живут гейзеры. Но, несомненно, они могут рождаться и умирать.

Если стоять вблизи, можно заранее предсказать извержение. В грифоне все громче начинает булькать вода, появляются брызги... и взрыв! Кверху взлетает водяной столб, или струя кипятка, или всего лишь свистящий пар, это смотря какой у гейзера темперамент.

Очень точно назван Плачущий гейзер — издали слышно всхлипывание. В Сахарном вода, конечно, не сладкая, но гейзерит у него похож на розово-желтый вареный сахар. Фонтан — любимый гейзер Юры Малюги. Этот не заставляет себя ожидать. Каждые семнадцать минут из грифона на двадцать метров взлетает столб пара и кипятка. Окончив работу, гейзер глухо рокочет. Буйные силы кипят в утробе этого молодца. Но «самый-самый» гейзер — это, конечно, Великан-гейзер. Я бы сравнил его с народным артистом. Он не роняет себя частым появлением перед публикой, но уж если явился, то во всем своем блеске. Надо пять часов ожидать, пока этот гейзер накопит силы.

Мы вернулись к палатке, поставили варить кашу, а сами объективы готовим, глядим на часы. По расчетам, Великан должен вот-вот извергаться. Но каша сварилась, а он все медлит. Едим кашу, а сами глаз не спускаем с площадки, заваленной камнями. Вот, кажется, началась «репетиция» Великана — вода разливается по камням, валом поднимается над грифоном... Снимать, скорей снимать! Мы стоим в пятистах метрах от гейзера, и столб воды с паром едва помещается в рамке. Две минуты редкого зрелища. Метровой толщины столб воды не удается разглядеть из-за пара. Пар поднялся метров на триста и похож на атомный гриб. Полная тишина. Только булькает в яме красная глина.

Долина подарила нам золотой день. Такие дни редко бывают осенью, когда вот-вот должен повалить снег. Мы искупались на прощанье у водопада. Водопадом вниз льется небольшая речушка. Вода ледяная, но как раз у обрыва бьет струя гейзера Водопадного. В этих смешанных водах можно купаться. Не очень тепло. Но Малюга отважно лезет под водопад и фыркает там с полчаса. А завтра-послезавтра выпадет снег...

Походить бы в долине с неделю. Но мы спешим. В назначенный час придет вертолет.

Июньским вечером пастухи в приаральских Каракумах увидели странное зрелище. По пескам у горизонта плыли три белых паруса. Пустыня с жарким, струящимся, как вода, воздухом может обмануть человека, и пастухи разбудили дремавшего в юрте старика Асана Бахмырзаева.

— Мираж?

Старик долго разглядывал горизонт, протирал глаза ситцевой тряпочкой:

— Нет, не мираж.

Новости в пустыне расходятся непостижимо быстро. Уже на второй день в приаральских песках было известно: «Три чудака из Москвы идут по пустыне на тележках под парусами».

Первый раз о парусах и колесах я услышал в начале года.

— Сумасшедшие, — сказал я, когда узнал о затее. — Это ж пустыня.

— Ну и что, — сказал Эдуард Назаров, — пусть на этот раз будет пустыня.

Я не мог возразить, потому что давно уже знал Эдуарда. Штурман подводной лодки, ставший способным инженером, обошел с рюкзаком Север, в одиночной байдарке под парусом и на веслах плавал в Аральском море. Я подружился с ним на Камчатке, куда он по доброй воле прилетел с шутливым девизом «покорить пару вулканов». Один вулкан мы «покорили» с ним вместе — восемь дней сидели в засыпанной снегом палатке, но одного вулкана капитану третьего ранга показалось мало. Дождавшись отпуска, опять улетел на Камчатку. Я получил от него телеграмму: «Видел землю с вершины Ключевской сопки». С этим успехом можно было поздравить — в нашей стране всего десятка четыре людей видели землю с вершины Ключевского вулкана.

В пустыню теперь собралось четверо. Я познакомился с мастером спорта по парусу инженером Владимиром Талановым, инструктором по туризму Геннадием Галиуллиным и подполковником, таким же заядлым, как все остальные, землепроходцем, кинооператором и гитаристом Сысоевым Игорем. Заводилой в этой четверке был Эдуард.

— Для путешествия на яхтах надо иметь как минимум яхты...

— Мы их сделаем.

— Сумасшедшие, — сказал я уже с долей симпатии.

Кто в своей жизни пытался сделать хотя бы хорошую ручку для молотка, может понять, что значит построить яхту. Надо иметь опыт конструкторов, чтобы придумать эту «тележку», способную двигаться без мотора, надо было стать кузнецом, слесарем, сварщиком, токарем, столяром, такелажником.

— Сумасшедшие, — сказал я с любовью, когда увидел тележки, чем-то похожие на кузнечиков.

Я попросился посмотреть, как начнется любопытное путешествие.

Яхты в разобранном виде, продукты и снаряжение погрузили в товарный вагон, и мы попрощались, чтобы встретиться через неделю на берегу Аральского моря.

В тот же вечер в редакции я разыскал французский журнал и еще раз убедился: сумасшедших на свете не так уж мало. Бригадный генерал Дю Бусе рассказывал о переходе колесных парусных яхт через Сахару. Генерал руководил путешествием, в котором, кроме французов, принимали участие англичане, американцы, бельгийцы. Дули ошеломительной силы ветры. Спортсмены за тридцать два дня преодолели три тысячи километров. Караван сопровождали машины с грузом и снаряжением, два легких самолета, по радио генерал Дю Бусе держал связь с воинскими гарнизонами, расположенными в пустыне. Из двадцати яхт благополучно закончили путь только восемь. Читая подробности перехода, я понял: наша доморощенная экспедиция, у которой не было ни машин, ни самолетов, ни радио, может быть только первой разведкой в пустыне.

...На берегу Арала я увидел красную и голубую палатки, три белых паруса и четверых почти черных от солнца людей.

После объятий и после того, как бутылка из-под армянского коньяка была закинута далеко на бархан, я как следует оглядел лагерь. Недельное сидение в песках планировалось, надо было привыкнуть к походной еде, к солнцу, сделать доводку яхтам.

Сидя на месте, человек даже в пустыне обзаводится живностью. У входа в палатку в банке из-под фасоли жил волосатый тарантул, названный почему-то Фролом. В корзине скреблись два ушастых ежа, по лагерю бегал котенок, а в самом центре на капроновой нитке по кругу ходила большая, очень серьезная черепаха...

Все готово к «отплытию». Нет самого главного. Нет хорошего ветра. Нельзя даже опробовать яхты. Три паруса только чуть вздрагивают, неспособные двинуться с места.

Прошел еще один день, и еще. Ветра нет. Остается только вздыхать и искать хоть какое-нибудь занятие. Я ухожу в пустыню фотографировать. Эдуард садится у яхты с дрелью и молотком. Геннадий начинает потрошить сазанов, которых утром привозит нам любопытный глухонемой рыбак. В палатке сонно бренчит гитара. Капитан экспедиции Володя Таланов зачем-то берется перекладывать целлофановые пакеты с едой.

— Гена, это что, молоко?

— Нет. Кажется, это капуста.

Белый порошок в пакете в конце концов оказывается «голубцами ленивыми с вермишелью». Институт консервов снабдил ребят экспериментальной едой, взяв слово, что они будут учитывать съеденное и взвешиваться. В первую неделю сушеная пища разнообразилась аральскими сазанами, но все равно экспедиция в общей сложности похудела более чем на пуд.

Вечерами мы собираемся у костра, топливо для которого в виде небольших шариков нам поставляют верблюды. Когда умолкает гитара, слышны пустынные звуки и шорохи. Пески, спавшие днем, пробуждаются, как только солнце опускается в аральскую воду. Отголоски загадочной жизни приходят прямо к костру. Котенок Кешка то и дело выгибает спину горбом и фыркает в темноту. На всякий случай мы надеваем ботинки и одежду потяжелее — вчера у костра поймали черного паука каракурта, который невидимой капелькой яда может свалить даже верблюда.

Большие теплые звезды висят над пустыней. У горизонта плывет огонек — это автомобиль. В море тоже движется огонек — рыбаки на моторном боте возвращаются с лова в Аральск. И в небе красные огоньки — самолет из Ташкента. Налицо все моторные преимущества века. Все движутся. И только мы сидим, как древние моряки, ожидаем попутного ветра.

Ветер!!! Хороший северо-западный ветер! В десять минут сняты палатки. В багажники на яхтах втискиваем капроновые бидоны с водой, ящики сушеной еды, спальные мешки. И вот уже Володин парус наполнился ветром. Минутный зевок, и яхта с номером 2 показывает, для чего она создана. Одна, без человека яхта, как лепесток большого цветка, понеслась по песчаной косе к барханам. Уверен, что наш капитан никогда в жизни не бегал так быстро. Ему удалось догнать сухопутный корабль. На лице радость — оттого, что догнал, и оттого, что это трехколесное существо способно бегать.

Вот уже три паруса, как три большие белые ладони, вздрагивают под ветром. Теперь только чуть изменить угол, и, кажется, мы поедем. Поехали!!! Мы едем! Чувство этой минуты знакомо разве что парашютисту, когда над головой раскрывается купол. Говорят, парашютисты в эту минуту поют. Мы тоже заорали от возбуждения. Чуть скрипит алюминиевый хребет длинноносой тележки, шуршит, мнется под шинами песчаная корка, слышно, как монотонно стрекочет в песках птица. Все пятеро чувствуем себя слегка опьяневшими. Мы с Игорем, на ходу протирая объективы от пыли, мчимся к барханам, чтобы сбоку заснять бегущие по пескам паруса. Необычайно красивы! Сидящий под парусом человек одной рукой крутит баранку, направляя переднее колесо, другая рука на веревке от паруса. Облупленные черные лица ребят счастливы. Правда, скорость могла быть больше. Но яхты сильно нагружены, и слабоват ветер. Все-таки километров семнадцать — двадцать за час проходим. Идем по ровным плотным пескам, по бородавчатым, покрытым колючками дюнам и потным солончакам. Любая машина в этих местах завязнет. От нас же на топкой соленой земле остаются три легких следа. Идти по кочкам, однако, не сладко. Дюраль скрипит угрожающе, яхта местами становится как норовистая лошадь, того и гляди, подвернет ногу и кувыркнется. При всех заботах мы все-таки успеваем увидеть больших ящериц, сидящих, как птицы, на верхушках кустов, видим, как стремительно бегут наперерез парусам коричневые сайгаки и прячутся в норки суслики.

Пятьдесят километров за три часа. Для начала большего мы не желаем. Но на заходе солнца попадаем в ловушку. Более километра не мы на яхтах, а яхты на нас поочередно едут по буграм, покрытым колючками... Палатки ставим в темноте и «верблюжье топливо» для костра собираем с фонариком. Похлебав «ленивых голубцов с вермишелью» и посчитав ссадины и ушибы, ложимся спать.

Начало есть. Утро могло обрадовать кого угодно, только не нас. Прохладно, солнечно. Два десятка верблюдов, сгорая от любопытства, мнутся вблизи от палаток. Суслик посвистывает. Желтая птичка уселась на мачту, тоже свистит. И мы грустно свистнули — ветер за ночь переменился, из попутного сделался встречным. После чая палочкой на песке чертим разные выкладки, держим совет. Итог: первое — придется маршрут приспосабливать к ветру, второе — максимально разгрузить яхты, чтобы попытаться идти по дюнам. Для нас с Игорем этот пункт драматический. Перечисляется снаряжение, резервный запас еды, который надо выложить из багажников. И главное — придется сойти и двум пассажирам. Грустно, но что поделаешь. Прощальный чай. Прощальная песня. Прощальный снимок — трое ребят остаются ждать попутного ветра. Мы с Игорем, уложив как следует рюкзаки и обнявшись с ребятами, уходим искать дорогу, по которой между Аральском и Бугунью изредка ходят машины. Прицел у ребят — Бугунь. Это вторая после Аральска населенная точка маршрута. Далее будут Нукус, а потом по Каракумам в сторону Красноводска. Это программа-максимум. Есть еще запасной маршрут. Бугунь покажет, за каким ветром надо будет идти.

Человек так устроен, что ему обязательно надо когда-нибудь в первый раз, поборов страх, пройти темную комнату, переплыть речку, одному остаться в лесу ночевать, покорить гору, переплыть океан, отправиться в космос или двинуться по пустыне на тележках под парусами... С такими мыслями я вернулся в редакцию и стал ждать вестей. Дней через пять пришла телеграмма:

«Северо-западным ветром прорвались через дюны в Бугунь. Выдержали. Укрепляем передние вилки. Будем двигаться на Казалинск, Кзыл-Орду. Таланов, Назаров, Галиуллин».

А через месяц путешественники появились в Москве. Загорелые, похудевшие и, пожалуй, счастливые. Конечно, я сразу одолел их расспросами.

— Скажите все, что хочется сказать...

— Ну что ж. Маршрут пройден благополучно. Всего с зигзагами пройдено около тысячи километров. В пути были месяц. Это не значит, конечно, что все время шли. Больше приходилось стоять в ожидании ветра. Средняя скорость — двадцать километров в час, но, бывало, по пескам и кочкарникам ползли со скоростью пешеходов. На ровных такырах скорость достигала восьмидесяти километров. Это хо-хорошая скорость, она доставляла нам радость.

— Трудности, приключения?..

— Трудности были. В Бугуни чинили яхты— работа в дороге не очень приятная. Ну и жара донимала, конечно. Сорок два градуса не мед даже у Черного моря. У нас же кругом были только пески. С водой не бедствовали. Но вода в бортовых цистернах была постоянно горячей и постоянно невкусной. Вспомнили древний способ облагораживать воду — опускали в посуду посеребренные пластинки. Суток двое сидели голодные. Пришлось ловить черепах...

— А как еда, которой снабдил институт?

— Еда ничего. Но если говорить правду — самой нужной и самой надежной едой оказались добрые солдатские сухари.

— Встречали, людей в пустыне?

— Чаще всего пастухов. Они нас поили верблюжьим молоком и айраном. С любопытством, иногда насмешливым, пастухи разглядывали наши сухопутные корабли, спрашивали: а много ли платят за такую работу?

— Все яхты благополучно пришли в Кзыл-Орду?

— Нет, на середине пути, когда шли по такыру, одна яхта у края зарылась в песок. Скорость была километров под пятьдесят. В результате мачта — в дугу, и вся яхта стала похожа на разбившийся самолет. «Пилот», правда, не пострадал, хоть и летел в песок по воздуху метров пять.

— Самый трудный участок пути?..

— Пожалуй, возле озера Камышлыбаш. Там большие бугры и кочки. Но за муки была и награда — озеро необычайно красивое.

— А Кешка, котенок?

— Он был с нами до последнего дня. Мы к нему привязались, и он к нам привык. Ночью, когда, постелив один парус и накрывшись другим, мы засыпали, Кешка уходил на охоту. Ящериц кругом было много, и Кешка благоденствовал. Страдал он только в жару, ложился у мачты почти неживой. В Кзыл-Орде во дворе гостиницы Кешка исчез. Скорее всего, украли. А может быть, Кешка не был рожден путешественником и оставил нас, как только почуял оседлую жизнь.

— Последний вопрос: итоги?

— Мы довольны.

Вот такие они, сумасшедшие эти ребята.

Сборы были недолгими. К концу дня, одуревшие от беготни по магазинам, мы сидели посреди комнаты на груде мешков и ящиков. «Примерно три центнера...» — сказал Генка и стал читать список - не забыто ли что? Список кончался восьмиведерной бочкой воды, лампочками для фонаря, иголкой с нитками и лепешками димедрола— «на всякий случай».

Вулкан мы увидели километров за сто. На синеве среди облаков выделялась плотная, высоко восходящая, ослепительной белизны шапка.

Это была макушка вулкана — водяные пары, рожденные током земного тепла.

Минут через двадцать увидели ножку грибовидного облака. Она была черной. Совсем уже с близкого расстояния было видно, как в темном столбе пучились то седые, то сизые клубы пепла. Сверкали сухие молнии. А у самого основания неимоверных размеров гриба то опускался, то вырастал снова малиновый воротник лавы.

«Сегодня он в очень хорошей форме», — сказал летчик, и мы пошли огибать конус вулкана по плавной дуге в обход пеплопада. С наветренной стороны к жерлу вулкана подлетаем предельно близко. Поворот — и плывем над стороной конуса, где кратер имеет щербину. В эту прореху, пульсируя, изливается лава. Река огня! Над ней бурый и сизоватый дымок. Удаляясь от конуса, поток раскаленного вещества растекается, постепенно тускнеет. Сбоку, у самой кромки потока, видим палатки. Брошенный лагерь? Нет, люди возле палаток. Батюшки! Да это тот самый лагерь, куда мы просились.

Снижение. Вихри пепла из-под винта, летящие в сторону битые ящики, рваный брезент, чья-то каска катится под уклон. Люди, спасаясь от вихрей пепла, легли, вобрали головы в плечи. Швыряем из двери три центнера нашего жизнеобеспечения, прыгаем сами и машем пилотам. Они немедленно улетают.

После рева мотора ломит уши от тишины... Хотя где же она, тишина? Слышен гул, напоминающий отдаленный и непрерывный гром, — это вулкан. А рядом, в пятнадцати метрах, позванивают, катятся сверху остывающие, но еще розовые куски лавы. Подходят, сплевывая и вытряхивая пепел из волос, люди. Знакомый по прежним камчатским встречам вулканолог Юрий Дубик держит в руках трехлитровую банку с подсохшими гладиолусами и столбик с дощечкой-стрелкой, на которой написано «Volcano».

— Чтобы не заблудиться?

— Без шуток тут не продержишься... По законам гостеприимства, ребята, сразу же полагается чай. Но чая не будет. Помогайте! Обстановка — видите сами. Срочно — на новое место!

Таскаем палатки, ящики с провиантом, воду в молочных бидонах, приборы, дрова, образцы лавы, радиостанцию... Новичку кажется непонятным: как можно было так задержаться? Боковая стенка лавового потока, осыпаясь, добралась к стоянке почти вплотную. Но это был обычный режим работы и жизни возле вулкана. Эвакуация шла спокойно.

— Меняем место девятый раз...

До темноты поставив свою палатку в новом таборе вулканологов, как следует огляделись... Лунный пейзаж! Никаких признаков жизни, как будто и не было тут зеленых кедровников, озерков и всего, что давало повод называть эту точку, в тридцати километрах от Козыревска, «курортным местом». Все засыпано пеплом и шлаком. Похожие на барханы холмы, корявые островки лавы былых, может быть, тысячелетней давности, извержений. И все. Один монотонный серовато-коричневый цвет. Под ногой лунный шлаковый грунт с легким хрустом податливо проминается. Туристский ботинок оставляет узор, очень похожий на след от обувки Армстронга.

Хождение сопряжено с неожиданной трудностью. Под слоем шлака лежит подстилка беловатого мелкого пепла, выпадавшего вместе с дождем. Сейчас этот пепел превратился в подобие жидкого мыла — прочная сверху корочка шлака под ногой вдруг скользит, и ты не всякий раз избегаешь падения. Подъем от лагеря по холмам изнурительно труден.

Зато сверху можно увидеть главную сцену всего, что тут происходит. До вулкана примерно три километра. На заходе солнца зрелище извержения особенно интересно. Крутые облака пара еще купаются в розовом свете, а внизу уже сумерки. Всплески лазы выглядят уже не малиновыми, а огненно-красными. Но это еще не свет в темноте. Еще голубеет полоса неба. Угольно-черным кажется столб извержения. И вся мешанина удивительно сочных и ярких красок сопровождается гулом — гу-гу-гу-гу...— как будто там, под землей, огромной лопатой подбросили уголька в топку, и вот вовсю ревет неподвластная человеку машина, величественная, грозная и прекрасная.

Рядом с вулканом действующим — цепочка вулканов затихших. Возможно, совсем затихших, а может, только на время. Они родились этим летом как побочные дети вулкана Толбачика. Толбачик — старик, но в жилах его тепло не иссякло. Ждали: Толбачик себя покажет. И вот оно, проявление силы. Большой конус, правда, безмолвствует — земная мощь выходит наружу в семнадцати километрах от него. Освещенный уже нырнувшим за горизонт солнцем, белоголовый старик молчаливо смотрит, как у ног его пробуют силы дети — черномазые вулканята.

Уходить с верхушки холмов нам не хочется. Но в лагере строгий порядок — явись в условленное время, чтобы не было повода беспокоиться.

Полночь. После ужина (почти как в детском саду — манная каша и чай) люди расходятся по палаткам. Уже слышен в темноте спорящий с гулом вулкана храп. Но есть еще и работа. Дубик приводит в порядок какую-то запись. Теплофизик Аэлита Разина в равные промежутки времени включает кинокамеру, стоящую на треноге — идет методичная съемка вулкана.

В стереотрубу разглядывает извержение богатырь с бородою Распутина. У костра студент-практикант из Иркутска самозабвенно пишет что-то в тетрадку.

— Вести в Сибирь?

— Дневник. Сегодня пятьдесят седьмой день, как все началось...

В палатке-столовой мы сидим с директором Института вулканологии Сергеем Александровичем Федотовым. В бутылке из-под томатного сока горит свеча. Две кружки чая подогревают нашу беседу. Молодой еще член-корр. Академии наук СССР катает хлебные шарики и, подкрепляя важные мысли жестом, роняет шарики в темноту. С удовольствием отмечаю: наука наукой, но и простое чувство — «я все это видел» — член-корр. не старается прятать. «Фантастические романы ничто по сравнению с тем, что здесь происходит». Собеседник рисует в моем блокноте кружки вулканов, языки лавы, стрелки направления ветра, называет фамилии, даты. Восстанавливаем последовательную картину событий.

Извержения ждали. В ночь на 28 июня все выносные сейсмостанции института зарегистрировали «рой землетрясений». За двое суток их было больше двухсот. Опыт и существующие теории позволили предсказать: извержение будет в ближайшие дни. 6 июля извержение началось.

Описать все, что тут было по дням, невозможно. Можно лишь выделить фазы, отдельные акты разнообразного, полного неожиданностей, величественного спектакля природы. По трещине, возникшей почти на ровном месте, появились вначале три вулканических конуса. В считанные часы высота их достигла пятидесяти метров (пятнадцатиэтажный примерно дом!). Но появился четвертый конус и моментально засыпал три первых. К вечеру 8 июля он вырос уже на 140 метров и «работал с энергией, равной пяти Красноярским электростанциям». Огромный столб пепла и шлака стоял над вулканом. Лава не вытекала из кратера через край, а тоже столбом рвалась в небо. Это был не фонтан, а именно столб жидкого раскаленного вещества, излучавшего свет даже днем. Космонавт Севастьянов в то время передал с борта космической станции: «Над Камчаткой на 240 километров полощется флаг пепловой тучи».

Вулканологам было ясно: рождается новый вулкан. Явление это не частое. Последним из хорошо известных «новорожденных» считают Парикутин — вулкан, выросший в Мексике в 1943 году. Он появился в неожиданном месте — на кукурузном поле. Писали: «Крестьянин Дионисио Полидо, увидев дымок, пытался его засыпать, а потом огородил и за плату показывал зрелище». Это мало похоже на правду. Известно: уже через пять дней вулкан достиг высоты полутораста метров, и все живое от града его раскаленных бомб поспешно бежало.

Нового молодца на Камчатке огородить уж точно было нельзя. На глазах у людей вырастала огнедышащая гора. Стали придумывать имя новорожденному. «Есть на Камчатке вулканы Ксудач, Шивелуч, Кихпыныч. Не назвать ли Степанычем?» (В честь старейшего вулканолога, недавно скончавшегося, Горшкова Георгия Степановича).

Возле безымянного пока что вулкана ученые всех интересов и степеней собрали богатую жатву редкостных наблюдений. Но мало кто думал, что видят всего лишь первый акт величественного спектакля. 28 июля, через три недели после начала событий, разошлась земля у вулкана, и из широкой трещины потекла сверкающая светло-желтая река лавы. Таинственное земное вещество (с точки зрения физики — тело жидкое и твердое одновременно) текло буквально у ног людей. Глубина (а может, точнее сказать, толщина?) этой вязкой, в миллион раз более вязкой, чем вода, огненной массы равнялась 20 — 30 метрам.

Понятное дело, вулканологи «пили» из этой реки. В копилку добытых с помощью разных приборов знаний они и сами как следует еще не заглядывали. Предстоит еще обработка всей информации. Но есть вещественное доказательство: лава позволила людям общаться с собою на «ты» — в лагере масса отформованных из нее пепельниц.

Сенсации у Толбачика менялись, как в детском калейдоскопе. 8 августа неожиданно стих первый конус. Казалось: опущен занавес представления. Но через день, рядом с потухшим первым, родился новый вулкан, такой же силы и резвости. И начал расти. И рос хорошо. Но через восемь дней вдруг тоже «заткнулся», утих. И на сцене сразу же появился конус, названный третьим. Этот работал всего неделю, соревнуясь с ожившим после суточного перерыва вторым. (Второй победил и работает до сих пор.)

В хронике этих событий есть еще конус-4. Появлялась тут трещина шириною в 400 метров. Была ситуация, когда в одночасье по трещине заработало шестнадцать разной силы вулканчиков. (Дубик: «Некоторые можно было, подбежав, затоптать».) Были тут трясения земли, фантастической силы липкие пеплопады (пепел сыпался вместе с дождем). По лаве второго конуса, как по конвейерной ленте, плыли обломки земной коры — «острова» величиной с шестиэтажный дом. Люди видели, как огромным пирогом земля вспучивалась и как внезапно в земле появлялись провалы... Такими были восемь недель у Толбачика.

Зрелище это было доступно не только вулканологам. Все, кто имеет интерес к изверженным недрам земли, кто способен есть кашу с пеплом и лезть в спальный мешок при свете вулкана, тут побывали. Геологи, геофизики, ученый-атомник, конструкторы космической техники, знаменитый фотограф Вадим Гиппенрейтор собирали тут впечатления и кое-что посерьезней.

На месте только что покинутого лагеря высаживался на сутки целый десант журналистов европейских газет.

— Они появились в момент, когда умолк вдруг конус-2. Антракт. Ничего нет... Надо было видеть их огорчение. Но мы сказали: денек терпения — появится новый вулкан. Указали и место, где он появится. Вы бы видели, что творилось, когда вулкан появился. Меня они кинулись обнимать с таким же энтузиазмом, как обнимают во время хоккея забившего шайбу...

Сергей Александрович поправляет в бутылке почти сгоревшую свечку, наливает уже холодного чаю. Вход в палатку ничем не завешен. Нам с директором-вулканологом хорошо видно, как в метрах двухстах оползает, осыпается стенка стынущей лавы. С косого обрыва в сторону лагеря катятся раскаленные глыбы размером с палатку, а иногда и с добрый каменный дом. Фонтаны искр. Запах паровозной топки. И звон. Странный звон, как будто с горы летит воз разбитых горшков.

Во всех палатках здоровый храп. У костра с книжкой ночь коротает дежурный.

— Как на войне, это необходимо. Мало ли что...

Над вулканом зарево света и гул.

— Сейчас у нас просто курорт, — говорит Дубик. И нельзя понять, «покупает» он нас, новичков, или в самом деле этот лагерь у лавы — место, лучше желать не надо.

Дубик бреется. Вместо зеркала смотрит в синеватый глазок стоящего на треноге прибора.

— А с зубом как? — поддевает начальника кто-то из рядовых.

— Терпимо,— смеется Дубик.

Тут всем известно: руководитель отряда «Вулкан» тринадцать раз наблюдал извержения. И тринадцать зубов потерял в эти годы.

— Как раз по вулкану на зуб...

В этой фразе есть доля мужского кокетства — такова, мол, жизнь вулканолога. Однако зубы у тех, кто вдыхает тепло, идущее из земли, выпадают не без причины. Причина — коварный элемент фтор.

— Да нет, тут у нас в самом деле курорт. Побрился. Сейчас нахлещемся чаю. Поговорим по радио со снабженцами. И спокойно будем служить науке. (Уже серьезно.) Вы посмотрели бы первый лагерь. Ребята, расскажите гостям, как было в первом...

Первая группа вулканологов во главе с Владимиром Степановым высадилась вблизи извержения через несколько часов. Все ждали вестей от разведчиков, и они пришли по эфиру: «Немедленно шлите лопаты!»

Группа попала в полосу пеплопада. Был там форменный ливень из шлака и пепла. Пять суток носа нельзя было высунуть из палаток. Но засыпало, надо было откапываться. Откапывались. Насыпали бугры из пепла. Переносили палатки на эти бугры. А через сутки их снова надо было откапывать. Еда, сон и все остальное — пополам с пеплом. Вертолет в этом наждачном аду сесть не мог. Люди, правда, вольны были выйти из полосы бедствия. Но как быть с приборами? Тяжелые. Нужные. Дорогие. «Иногда утром мы могли только угадывать, где стоял «ящик». Без касок тут не работали. «Орешки с неба» разбивали стекла часов, решетили палатки, оставляли на теле ссадины и царапины». «Когда выбрались наконец на свет божий, показалось, что побывали в самой преисподней». Сейчас на месте, где стоял лагерь, из пепла торчит лишь верхушка радиомачты.

Зная, как не любят вулканологи выставлять вперед отличившихся (тут почти каждый ходит по краю возможного), я не спешил расспрашивать об отдельных людях отряда, но мой собеседник сам подсказал: «Запишите: Магуськин Мефодий... Бывают моменты, в один час узнаешь, чего стоят люди. Так вот, с Мефодием я пошел бы теперь на какое угодно трудное дело». О Магуськине я слышал еще в Петропавловске. В ночном разговоре директор института тоже назвал это имя. Мефодий в моих глазах вырастал до фигуры былинного богатыря.

— А где он сейчас?

— Тут, у вулкана, на стоянке геодезистов.

Первый лагерь — это точка отсчета, по которой меряют трудности. Их и теперь немало на всех стоянках вокруг вулкана. Ежедневно видеть лунный пейзаж... надоедает! Дышать газом, идущим от лавы... надоедает, конечно! Питаться тушенкой и манной кашей... Скучать по бане, кормить комаров... Можно ли все перечесть? Пепел... В первом лагере он просто хоронил под собой все, что не двигалось. Но кто его тут не хлебнул, пепла? Геодезисты Юрий Фомин и Лев Дадоян, заблудившись в пепловой мгле, сочли за благо лечь у верхушек засыпанных пеплом кустов. Утром, когда ветерок повернул, ахнули: ночь коротали всего в полсотне шагов от палатки!

Ветер тут может в любой момент изменить направление, и тогда любая стоянка окажется в положении первого лагеря. Да если даже полоса пеплопада проходит и в стороне, пепел все равно есть: в ботинках, в волосах, в ушах, на зубах, в каше, в спальном мешке, в банке с солью и, хуже всего, — в фотокамере. Переводишь пленку — пепел скрипит, а ты уже хорошо знаешь: в поединке с этой вулканической пылью, лишь по ошибке называемой пеплом, фотокамера победителем не выходит.

Одно удовольствие у вулкана — чай! Но не хватает для чая существенно важного компонента — воды. От озер, каких тут было немало, осталась лужица размером со стол. Из нее брали воду, ко потом перестали. Вода от пепла сделалась кислой и для чая признана непригодной. Воду для всех лагерей возят на вертолете, но иногда «водовоз» из-за погоды может надолго задержаться, и потому воду тут экономят.

Каторга,— не житье! — скажете вы. Верно. Такая жизнь не каждому подойдет. Но тут, честное слово, вы не услышите жалоб. Трудности, которые я перечислил, лишь справедливая плата за все, что люди могут тут увидеть, узнать и почувствовать. И я бы скорее им позавидовал, чем посочувствовал.

Всего у вулканов со дня извержения постоянно работают человек пятьдесят. Геофизики, вулканологи, химики, геодезисты, геологи — все немедленно развернули тут фронт работ. Предсказанность извержения позволила всем изготовиться вовремя. Событие держится под перекрестным взором многих наук. И каждый, чье дело сюда призывало, счел долгом «есть кашу с пеплом». Сам директор Института вулканологии имел в кармане билет до Парижа на какой-то конгресс. Без колебаний Париж был принесен в жертву Толбачику — «тут быть важнее». Надо думать, коллеги в Париже только позавидовали Сергею Александровичу.

И если уж повидавший немало член-корр. академии считает подарком судьбы пребывание здесь, то чем измерить жадную любознательность студента, посвятившего себя изучению Земли, если выпал ему билет проходить практику тут, на вулкане? Мера есть. Мне показали: «Вон парень сидит... Взбегал на вулкан и заглядывал в кратер». Смельчаком оказался уже знакомый студент из Иркутска Володя Андреев.

— Это правда?

— Ну, бегал... Мы с Юрь Михалычем бегали...

Эпизод маленький, но существенный. В момент, когда конус-2 вдруг «заткнулся», Юрий Дубик решил «сбегать» и глянуть в кратер.

— Я с вами! — сказал Володя. Обжигая подошвы, два человека бежали по горячему склону вулкана. (Для этого, кроме дерзости, нужна еще и выносливость!) Добежали. Глянули в кратер. Сделали снимки... А через несколько часов конус опять заработал. И работает посейчас.

Тут, у вулканов, есть своя техника безопасности. И, возможно, два человека ее частично нарушили. Но, ей-ей, должны среди нас быть люди, способные вбежать в горящую избу, нырнуть в горящий танк за товарищем, спуститься в бездну или вот так: заглянуть в кратер!

День всего простоял лагерь-9; вечером в связи с какой-то перегруппировкой сил его решили вдруг снять и перебросить в главный базовый стан. Мы, журналисты, полетели вместе со всеми и пожалели: база была неким «тыловым» учреждением. До вулкана отсюда было километров двенадцать, и мы попросили забросить нас ближе.

— Судьбы первого лагеря не боитесь? — спросил Дубик. Но, как мы поняли, главным образом, для порядка спросил.

Вечером мы приземлились в двух километрах от вовсю шуровавшего конуса. Отсюда снимался лагерь геодезистов. Все было у них упаковано. Мы свой груз выбросили из вертолета, они свой — внесли. Старший группы, невысокого роста чернявый парень, «сдавал» нам обжитое место.

— Дрова вон там. За камнем три банки бензина — костер разжигать. Знаю, к вулкану пойдете — лучшая точка для съемки помечена вешкой. Решитесь подходить ближе, помните: там уже падают бомбы. И еще. С нами жила тут полевка. Она остается. Вон там, в картонной коробке, сидит. Ест сухари, воду давайте с ложки...

Пожимая с благодарностью руку заботливого человека, я спросил его имя.

— Мефодий меня зовут.

— Мефодий Магуськин?!

— Да. А что?

Я кинулся к летчикам просить задержаться хотя бы на десять минут. Отказали — «поздно, солнце уже садится».

Мефодий Магуськин побежал к грохотавшей машине. Спустя минуту вертолет, подняв тучу пепла, исчез.

Палатку мы ставили уже при красном свете вулкана.

Нас трое. Корреспондент ТАСС на Камчатке Михаил Жилин, кинооператор Геннадий Лысяков и я, приглашенный к Толбачику настойчивостью этих давних моих друзей.

Полдень. Идем к вулкану. Два километра — пустяк. Но мы обвешаны, как верблюды, съемочной техникой, флягами, рюкзаками, биноклями. Тихонько ползем тропою, промятой до нас по шлаку.

Шлак, походивший у лагеря на сугробы маковых зерен, теперь, по мере приближения к конусу, заметно крупнеет и хрустит под ботинками россыпью черных, каленых подсолнечных семечек. Пласты осевших тут выбросов из вулкана подмяли лесок. На поверхности — обглоданные шлаком до белых «костей» верхушки ольшаников и берез. Попадаются угодившие под бомбежку мыши и мелкие птицы.

У вешки (палка с обрывком белого шарфика) пестреют обертки от фотопленок. Это и есть «лучшая точка» для съемки. Конус виден отсюда в полный свой рост, со всеми подробностями характера. В облаках пепла хорошо различаешь беспрерывно летящую в небо «шрапнель». Лепешки рваного шлака плавно, и, кажется, вовсе не быстро поднимаются кверху, на мгновение зависают и потом черными галками падают вниз на конус или чуть в стороне. Процесс идет непрерывно, и конус растет на глазах.

Жалеем, что не взяли магнитофон. Разнообразие звуков! Густой свистящий гул идущего на рулежку реактивного самолета вдруг сменяется взрывом. Потом характерное «гуканье», как будто заговорила большого калибра скорострельная пушка. Временами звук сглажен, смягчен. Закрыв глаза, можно подумать: стоишь у моря и слышишь прибой. Кто знает силу океанских ударов о берег в хороший шторм, представит и еще одну разновидность гула, рожденного в кратере. Кажется, чуть посильней взрыв — и черный конус треснет, расколется... Но вот еще звуковое коленце: извержение седых, похожих на кочаны цветной капусты, облаков пепла сопровождается легким пыхтеньем и стуком: точь-в-точь на станции тихой ночью снует маневровый маленький паровоз. И снова взрыв! Бомбовой силы удар по ушным перепонкам сопровождается треском, очень похожим на глухие хлопки дальних винтовочных выстрелов,— это сверху на склоны вулкана падают раскаленные бомбы.

К конусу мы подбираемся так же, как подходят обычно к дикому, малоизвестному зверю: осторожно, неторопливо, не по прямой линии. Дорожка «массового пользования» кончилась. В направлении вулкана видны только следы одиночек. Неким предупредительным барьером выглядят трещины в пепле. Неширокие, но страшноватые, напоминающие: кладовая огня — тут у нас под ногами. Трещины, впрочем, холодные. Без труда минуем эту «линию обороны». Теперь до вулкана — менее километра. Стоим на месте, куда уже долетают бомбы. Бомбы тонут в рыхлом податливом грунте. От них на поверхности виднеются только воронки, не оставляющие сомнения в точно таком же происхождении кратеров на Луне. Одна из бомб утонула в шлаке только наполовину.

— Братцы, она еще теплая! — К ноздреватой, черной, колючей глыбе Генка приваливается спиной. — Давайте тут и чаевничать...

Чай в алюминиевых флягах остыл. Но находчивость Генки не знает предела. Он забирает фляги и, подморгнув, молча уходит к потоку лавы, Это неблизко. И не совсем безопасно. Но отговаривать бесполезно. Генка бережно вез сюда три яйца — с романтической целью «зажарить яичницу прямо на лаве». Но уже в лагере кто-то неосторожно кинул Генкин сундук с походным операторским снаряжением и поколол яйца. Символический акт «хозяйственного использования вулканического тепла» Генка решает проделать теперь... Минут через сорок он прибегает, достает из-за пазухи фляги.

Посуда пахнет серным дымком. Чай не слишком горячий, но мы довольны — не угасла романтика на планете!

Закусывая, не выпускаем из виду вулкан. Опасность, правда, всего лишь одна: боковой выброс! Но по теории вероятности такого рода вулкан не должен сделать боковой выброс как раз в тот момент, когда трое людей, вполне ему доверяя, сели чаевничать...

Какова природа вулканов? Коротко так. Земля внутри разогрета. Я убедился в этом, спускаясь однажды в бадье к строителям шахты. (Кажется, это была «Мария глубокая» в Донбассе.) На горизонте нескольких сот метров было жарко. Строители работали обнаженными. В гигантском колодце от водяного пара было трудно разглядеть стоявшего в трех шагах человека...

По мере углубления в землю через каждые тридцать три метра температура возрастает на один градус. Таким образом, на глубине в пятьдесят километров земные породы нагреты выше тысячи градусов. В обычных условиях они бы расплавились. Но в глубинах, из-за большого давления сверху, они остаются твердыми. Вы спросите: там, где давление по каким-то причинам упало, порода, наверно, расплавится? Да. Расплав (по-гречески «магма») появляется там, где земная кора имеет разломы. «Вскипая», расплав ищет выхода наверх. Поскольку магма насыщена газом, выброс ее на поверхность земли сопровождается взрывами. Вулканы — конечный этап глубинных процессов еще нестарой нашей планеты.

Извержение вулкана — всегда событие. Нередко драматическое событие. Можно назвать множество случаев, когда не один и не два человека погибли от сил извержения. Восьмого мая 1902 года вулкан Мон-Пеле (остров Мартиника) накрыл раскаленной тучей город Сен-Пьер. Все население (30 тысяч!) мгновенно погибло. Или вулкан Кракатау... Произнесите вслух название — Кракатау, и вы уловите в нем характер вулкана. Характер этой горы, стоящей в проливе между островами Суматрой и Явой, таков. Двести лет молчавший вулкан весной 1883 года вдруг пробудился. Сначала без шума он просто дымил, потом стал ворчать, а 27 августа в 10 часов утра вулкан-остров взлетел на воздух. Кое-какие подробности страшного извержения... Вулканический пепел взвился на высоту тридцати километров. Грохот взрыва был слышен на расстоянии 5500 километров на Филиппинах, в Австралии, Новой Гвинее. Куски породы величиной с котелок летели на расстояние 20 километров. От воздушной волны пострадали постройки в Джакарте (150 километров от вулкана). Водяная волна цунами, достигавшая кое-где высоты 30 метров, со скоростью современного самолета обогнула весь земной шар. Число погибших людей — 40 тысяч... Там же, в Индонезии, вулкан Тамборо погубил 90 тысяч людей (1815 год). Но рекорд остается за вулканом, стоящим в хорошо населенном районе Земли, за итальянской Этной, — 100 тысяч! (Извержение 1669 года).

Такова нешуточная сила вулканов. Любопытно, что люди, пережив бедствие, постепенно о нем забывают и снова селятся у подножия. Причина этому — плодородие пепла. (На Камчатке картошка лучше всего растет там, где есть вулканический пепел.)

Что касается науки, то подобно тому, как без вскрытия тел немыслимо было изучать человеческий организм, так невозможно без наблюдения за вулканами хорошо изучить Землю: ее строение, ее прошлое, ее место в космическом мире. Ученые ждут вулканических катаклизмов и немедленно устремляются к месту, где они происходят.

Простая пытливость людей тоже всегда стремилась к переднему краю событий. В толпе охваченных ужасом непременно находится человек, чье любопытство одолевает страх. При извержении Везувия (79 год нашей эры) погиб ученый и писатель Древнего Рима Плиний Старший. Он разделил участь тридцати тысяч жителей Помпеи, Геркуланума и Стабии, но он в зоне бедствия был добровольным пришельцем. «Он поспешил туда, откуда бежали другие, и ехал прямо навстречу опасности. Он был так далек от всякого страха, что мог диктовать и зарисовывать даже мельчайшие подробности этого ужасного явления». Так писал Плиний Младший о своем дяде. Плиний Старший добрался в город под дождем горячего пепла и пемзы, «по сильно обмелевшему морю». Явившись в дом своего друга Пемпониона, он ободрил людей, пребывавших в великом страхе. «Сообща обсудили, оставаться дома или выйти на воздух, так как дом колебался от ужасных толчков... Под открытым небом тоже было небезопасно. Для защиты от падающих камней положили себе на головы подушки и привязали их платками...» Ученый-писатель задохнулся от вулканических газов, до последнего мгновения делая записи впечатлений, — Режимное время... — озабоченно говорит Генка и прячет руки в черный мешок — начинает готовить кассеты с пленкой.

«Режимное время» для съемки — это момент заката, когда небо еще не стало из синего черным и когда камни, летящие из вулкана, уже хорошо светятся. Генка готовит треногу и застывает у камеры в позе кота, готового сцапать беспечную мышку.

Мы с Мишей неторопливо, очень неторопливо идем к вулкану... Темнота застает нас на рубеже примерно 600 метров. Но на этих подступах к фантастическому светильнику темноты, разумеется, нет. Я делаю записи, не прибегая к свету фонарика. Миша в эти моменты бдительно смотрит за небом. Летящие раскаленные бомбы сейчас хорошо видно. Большая часть из них падает на светящийся, мерцающий множеством огоньков конус. Удар больших бомб выбивает сноп искр и светлые клубы газа. Вулкан работает в ровном режиме. Сильного ветра нет, и граница падения бомб хорошо обозначена, это как раз подошва горы. Но так же, как и снаряды, бьющие по квадрату, могут лететь дальше, чем нужно, эти бомбы по каким-то законам тоже делают перелет и падают в ста примерно шагах от места, где мы стоим. Они падают с характерным шлепком мягкого вещества. Подбежать бы и глянуть: что там, на месте падения? Но ноги не хотят делать ни шагу вперед. Идя навстречу нашим желаниям, крупная бомба, сделав большую дугу, падает сзади. Но и туда почему-то бежать не хочется. Стоим как вкопанные. Каски сейчас нелишни — мелкое вещество размером с лесной орех сыплется нам на головы, щекочет спины и заставляет за пазухой держать фотокамеры. Но каски мешают видеть, что происходит над головой. А видеть важно — от одиночной бомбы легко увернуться, отпрыгнув в сторону...

Здравый смысл давно бы должен заставить нас отступить в глубь темноты. Но какая-то сила держит на месте и даже толкает в сторону света еще шагов на пятнадцать — двадцать. В одиночку на этой грани оставаться, пожалуй, было бы трудно. Но нас двое, и кажется, что опасность от этого вдвое и уменьшается.

Обращенное к вулкану лицо чувствует жар примерно такой же, как если бы заглянул в открытую дверцу печи, где полыхают сухие дрова. Но спине холодно. Тут у вулкана возникает местный резкий ток воздуха. И чтобы согреться, поворачиваемся к теплу то спиной, то лицом. Но спиной к противнику долго стоять неприятно. И чувствуя, как сохнут губы, мы все-таки смотрим на усеченный светящийся треугольник и на пламя, которое из него рвется.

Описывая этот момент, я чувствую всю беспомощность слов. Они не передают и доли всего, что мы испытали. И кино, несмотря на все старания Генки, тоже не передаст. Секрет, видно, в том, что тут, в шестистах шагах от вулкана, все чувства предельно обнажены: слух, зрение, осязание... Запах газа тоже делает свое дело. Прибавьте к этому «перец» вполне ощутимой опасности — и станет понятным выражение вулканологов: «Это надо увидеть...»

Возле вулкана «покорителем природы» человек себя не чувствует. Грозное величие извержения, возможно, тем как раз и пленяет, что человек не в силах тут ни вмешаться, ни изменить что-либо. Он может лишь наблюдать. По силе воздействия на чувства явление это не с чем сравнить. Слова «фейерверк», «иллюминация» ничтожно слабы, чтобы ими воспользоваться.

Из великих явлений природы, какие мне самому посчастливилось видеть, можно назвать Антарктиду — огромное пространство без единой темной точки на нем. Можно вспомнить стада животных в африканской саванне — от горизонта до горизонта. Гигантский каньон в Аризоне... Но по силе воздействия на чувства все это можно поставить лишь после того, что видишь сейчас.

Час ночи. Мы не уходим. Мы просто не в силах уйти. Вулкан не держится одной ноты — все время видишь оттенки чего-нибудь нового. Вот пошла полоса выбросов до белизны раскаленной породы. К красноватому свету газов и пепла прибавляется яркий свет, от которого наши фигуры бросают длинные тени. А вот потекла лава. В щербину невидимой нам стороны конуса она течет непрерывно. Но сейчас глубинные силы бросают лаву высоко вверх. Искрящимися полотенцами она стекает по всем сторонам конуса...

И все же надо идти — три часа ночи.

— Я остаюсь, — решительно заявляет Геннадий. — Хочу поснимать еще утром, когда солнце будет вот тут...

Мы с Мишей спускаемся в лагерь при мощном свете, отраженном от облаков. Дорожку хорошо видно. Видно даже мышонка возле тропы, неизвестно как уцелевшего и неизвестно куда бегущего. От привычки к красному свету звезды в пространствах между облаками почему-то кажутся нам зелеными.

«Ну, а все же опасное это дело?» В Москве почему-то каждый при разговоре счел нужным это спросить. Ответ для всех: конечно, чувство опасности было. Не зря же профессию вулканологов относят к числу профессий, где надо сознательно рисковать. Но вот что говорит нам статистика. За всю историю Камчатки от извержения вулканов не погиб ни один (!) человек. А сколько людей погибает у нас ежедневно в милых комфортабельных «Жигулях»...

И теория вероятности — штука тоже занятная. Мой друг Борис Стрельников, позвонив, как все, справился об опасности. Я ответил. Тогда он сказал: «Да... А вот у нас в доме на улице Горького позавчера человек вышел покурить. И в этот момент с карниза — кирпич...» Таковы они, шутки знаменитой теории.

Оставленная нам на попечение полевка, кажется, была вполне довольна житьем в коробке из-под свечей... Мы решили: возьмем в вертолет и выпустим в подходящем для нее месте. Но, вернувшись под утро в лагерь, увидели: коробка повалена ветром, и полевка исчезла. А может быть, вовсе не ветер, а сова увидела сверху добычу...

У вулкана я собрал по крупицам в блокнот все, что касалось животных. Как пережили они извержение? Каким было их поведение?..

Извержение было, конечно, бедствием для всех тут живущих. Зарегистрирована гибель пяти сотен оленей, у которых смерть наступила от химического отравления и «наполнения желудка механическими частицами» — ели с пеплом траву и мох. (В Исландии при таких же обстоятельствах пало семь тысяч овец.)

Сколько погибло тут мелких животных, трудно сказать. Мы находили убитых орешками шлака белок, мышей и маленьких птиц. А сколько погибших скрыто от глаза под слоем шлака и пепла! Тундровых куропаток извержение застало в момент, когда они были с птенцами. Те, кто видел июльские пеплопады, рассказывают: куропатки садились на землю, как они это делают во время тихого снегопада, и замирали...

Все, кто мог сохранять подвижность и для кого удары шлака не были губительны, остались живы. Но поведение животных было тут необычным. Ослабленные и, видимо, сбитые с толку быстро менявшейся обстановкой, они почти совсем перестали бояться людей. Я записал много случаев, когда белки и мыши прибегали к палаткам, чтобы найти тут убежище. Зверьки брали пищу и воду из рук и оставались с людьми. Так же покорно вел себя переживший бедствие соболек.

Собака Вулкан, жившая в лагере у ученых, во время сильных пеплопадов не отходила от человека. Пес скулил, старался спрятать голову у чьих-нибудь ног, не сопротивлялся, когда ему надевали (совсем не для смеха) каску.

Особенно сильно звери и птицы страдали от жажды. На многие километры тут не осталось ни капли воды. К остатку озера — лужице величиной с одеяло, каким-то чудом уцелевшей в заносах пепла, — слеталось много маленьких птиц. Кислую воду мы брали тут — мыть посуду, а птицы прилетали пить.

Место возле Толбачика очень богато дичью. Было тут много оленей, медведей, лисиц, соболей, зайцев, белок, кедровок, сов, мелких птиц и маленьких грызунов. Любопытно, что вся эта живность не поспешила немедленно выйти из зоны бедствия. Даже на девятой неделе со дня извержения на свежих выбросах мы видели следы зайцев. Кедровки совершали свой обычный облет полузасыпанных пеплом кустарников. Медведей видели близ вулкана в такое время, когда благоразумие должно было бы увести их в более безопасное место. Миша Жилин, бывший тут в первые дни, рассказал: «Под вечер мы видели четырех. Они проходили вблизи от конуса, присыпанные белым пеплом. Как призраки...»

Возможно, что звери держались привычных мест обитания и потому не спешили их покидать. Привычных осенних путей миграции явно держались медведи. Когда в реке Камчатке начался, ход рыбы, медведи с разных сторон двинулись к месту промысла. Некоторые из них не пожелали обойти лаву, а решительно пересекли поток там, где даже смелый человек побоится ступить на корочку чуть затвердевшего горячего вещества.

Еще более интересно другое. Само извержение — грохот и факел огня — животных, как видно, не очень пугало. Они проявляли даже явное любопытство. Следы медведя были замечены в непосредственной близости от вулкана. Зверь шел прямо к конусу и повернул, когда нос, возможно, уже припекло жаром. Пес Вулкан, с которым Юрий Дубик провел ночь, наблюдая за конусом-2, сидел рядом с человеком много часов в одной позе, не сводя глаз с огня. (Дубик: «Я поразился его терпению. Зрелище явно пса занимало».)

Ночью, находясь от вулкана в полукилометре, мы с Мишей Жилиным услышали странные посвисты. Сначала решили, что это новая музыка кратера, но потом почувствовали: звуки живые и нарастают. Стайка куликов пролетела в пространстве между вулканом и местом, где мы стояли. Через час примерно все повторилось. Потом еще, с той только разницей, что летели не кулики, а какие-то мелкие птицы.

Днем, оглядывая подступы к вулкану, мы обнаружили нескольких мертвых птиц. Одна лежала с подветренной стороны бомбы, две другие были полузасыпаны шлаком, от четвертой по шлаку стлались лишь желтоватые перья. Какая сила влечет пернатых на опасную близость к огню? Можно предположить, что птицы летят на свет извержения, подобно тому, как стремятся они на свет маяков. (Факел вулкана виден в ночи на десятки километров.)

«Самыми жизнестойкими тут оказались муравьи, комары, ну и, пожалуй, люди, — смеясь, сказал один вулканолог, — Если бы летом спросили, что тут страшнее, вулкан или комар, все бы сказали: комар!»

Мы комаров уже не застали. А муравьев видели. У лагеря-9 большие черные муравьи с философским спокойствием строили из пригнанных ветром хвоинок свой маленький конус-дом. Сантиметров на десять поднялся домишко. В тот вечер мы отступали, а муравьи продолжали держать позицию в шести метрах от лавы. «А может, они правы?» — сказала Аэлита Разина. Увы, через день муравьиного домика на земле уже не было.

А в день отлета мы видели редкое зрелище. Ожидая, когда появится вертолет, бродили в полузасыпанном, призрачно светлом лесу и вдруг

услышали крик воронов. Взобравшись на холм, увидели птиц. Их было три. Они летали над лавой. Нет, они не охотились, они просто парили в потоках восходящего воздуха. В один конец пролетели километра четыре, вернулись, снова прошлись над лавой. Но этого им показалось мало. Они направились прямо к вулкану и стали парить вблизи извержения газов и пепла! Временами они исчезали в ошметках летевшего шлака, но мы их видели снова. Не махая крыльями, птицы взмывали и опускались, ничуть не страшась извержения. Они купались в быстрых струях восходящего кверху тепла... Это было последнее, что мы видели, прощаясь с вулканом.

Старый вопрос к человеку, повидавшему землю: «Где лучше? Какое место красивее всех?» Есть на этот вопрос такой же старый ответ: «Хорошо там, где нас нет». В отговорке — полушутливой, полусерьезной — немало мудрости. Мест, изумительных по красоте, на земле много. Рассказ о семи чудесах света люди придумали, когда землю почти не знали. Сейчас любая из туристских компаний насчитает вам сотни чудес и подтвердит снимками. И чаще всего обмана нет, место и в самом деле ошеломляет тебя красотой.

Я не могу забыть, например, утра в заливе Халонг. По-вьетнамски Халонг — это залив утонувшего в море дракона. Торчащие из зеркально-тихой воды зеленые скалы и в самом деле напоминают зубчатую спину затонувшего змея. Синяя дымка. Ни малейшего ветерка. Рыбацкие лодки с парусами на манер верхнего плавника рыбы тихо скользят между затонувшими скалами. Паруса пропитаны красным соком каких-то растений. Восходящее солнце добавляет им краски... Я часто вижу во сне это утро в заливе Халонг. Но я не осмелюсь сказать, что нет на земле уголка живописней, чем этот залив во Вьетнаме. Жизнь коротка, и человек даже при нынешних скоростях не способен увидеть и малой доли всего, что есть на земле, для того, чтобы сравнивать.

И все-таки остается вопрос: «Какое место?..» Я и сам спрашивал разных людей. Но спрашивал так: «Какое место ты хотел бы увидеть в последний день жизни?» Никто не назвал ярких знаменитых точек земли. Желания были простыми: «родительский дом и сад», «горы перед восходом солнца... я помню их с детства», «речку с кувшинками», «степь... и по степи бегут лошади». Ответы почти одинаковы. Каждому особенно дорог тот уголок на земле, где рос, где стал человеком. И все-таки на вопрос о «лучшем месте на шарике» я всегда говорю: Средняя полоса.

Рязанские поля и березы возле Оки, калужские и тульские перелески с тихой водой в маленьких речках. Подмосковье, владимирские проселки, земли тамбовские и воронежские, где леса иссякают и начинаются степи, — это все в обиходе мы зовем Средней полосой, имея в виду широкий пояс России, идущий с запада до Урала.

Я очень люблю этот пояс Земли. Догадываюсь, что он так же хорош и по другую сторону глобуса — в Канаде и в северных землях Америки. И объяснения в этой любви должны быть понятны всем, кто сумел приглядеться к неброской, ко тонкой красоте Средней России, до самых глубин понятой Левитаном, Нестеровым, Чайковским, Тютчевым, Фетом, Есениным, Паустовским.

Наклоном оси к плоскости круга, по которому шар Земли летит вокруг Солнца, мы обязаны своеобразной природе среднего пояса. В году мы знаем и длинную ночь, и длинные дни, когда они отделяются друг от друга только светом двух зорь. Мы знаем снег и синий июльский зной. Каждый год мы видим зеленый дым зарождения жизни и желтое увядание. Одна из прелестей жизни — контрасты и перемены. После лесных блужданий и обедов под елкой с какой радостью садишься за стол с хрустящей крахмалом скатертью. Но проходит неделя, другая, и ты начинаешь думать о печенной в костре картошке. Летом мы ожидаем осень. Потом рады первому снегу, первым проталинам, первым цветам... Непрерывная цепь перемен.

Эту особенность нашей природы однажды я особенно остро понял и почувствовал. Это было в тропиках, в северной части Австралии. Несколько дней мы провели в городке Дарвине. Мне кажется, нет места скучнее и монотоннее на земле, чем эта суша, поросшая эвкалиптами. Солнце садится и поднимается тут всегда в одно время. Дни всегда одинаковы: утром — солнце, к обеду — тучи, с вечера — ливень. И так круглый год. И все годы подряд. Влажная духота, удары океанской воды в ноздреватые скалы. Лес одинаковых с беловатой корой деревьев. Показалось даже, и люди в маленьком городке были удручающе одинаковы — два человека в один вечер подошли к нам с вопросом, не собираем ли мы монеты и нет ли у нас монет для обмена. Потом я узнал: в этой части Австралии мало охотников жить. Якорь бросают тут неудачники или приплывшие из далекой Европы парни с единственной целью заработать тут денег...

Помню, долго не мог уснуть. Чужие слова выкрикивал попугай, скакавший в клетке над загородкой портье. И всю ночь непрерывно лил дождь. Мне показалось, что промежутков между струйками не было в этом дожде. Поднятая солнцем из океана вода сплошным потоком возвращалась на землю, чтобы завтра к полудню опять подняться тяжелыми душными облаками. Одноэтажный улей гостиницы дрожал от ударов воды. Я испытал в эту ночь приступ тоски, знакомой всем, кто надолго уезжает из дому. И в мельчайших подробностях вспомнил череду перемен, которую мы наблюдаем за год.

Я вдруг представил следы собаки на первом снегу и самого рыжего пса, с удивлением глядящего на белое вещество, покрывшее землю за одну ночь. Я вспомнил, что белый снег белым почти не бывает, он бывает то пепельным, то розовым, то почти синим, смотря по тому, каким в этот час было небо. Я вспомнил, что снег скрипит под ногами погожей капустой и пахнет арбузом. Снег, снег. Короткие дни без теней. Копны сена, как две сахарные головы, на опушке. Цепочка лисьего следа.

В лесу глухо. Спешишь засветло вернуться домой. Длинные вечера возле лампы. Робкий, несмелый рассвет. Короткие дни. Солнце в такое время, как редкий гость. Красным блюдом проплывет солнце над горизонтом. Не успело подняться — и уже на ночлег.

Потом я вспомнил, какими ослепительно синими бывают лоскутки неба, когда дни начинают медленно прибавляться, как звенит прокаленный морозом снег, как потом каждая веточка и соринка солнечным светом утопляются в снег и как постепенно весь снежный мир становится синим. По крышам начинают путешествовать кошки, и у порога из крошечной лужицы, набежавшей с сосулек, пьют воду куры. Живя в деревне, в это время я каждый год начинал делать новый скворечник. Эти хлопоты совпадали с радостной суматохой ожидания ледохода. И вот наконец кто-то первый услышал, как треснул лед. И все — молодые и старые — устремились на мост. Плывут грязновато-сизые льдины. И какой-нибудь парень-сорвиголова на глазах восхищенных мальчишек и охваченных ужасом баб прыгает, собирает с перевернутых льдин рыбешку.

Гвалт, шум. Летят первые птицы. На проталинах мальчишки играют в лапту. Старики выползли из домов, сидят греются на завалинках. Орут петухи. От земли поднимается легкий парок. Колокольчиком звенит жаворонок... В такие дни под крышу не хочется уходить.

А разливы!.. Уже взрослым я первый раз увидел разлив на Оке. Настоящее море не поразило меня так, как эта бескрайность талой воды. С бугра было видно, как по затопленной роще, между стволами ветел и тополей, плыла плоскодонка. На узеньком островке гоготали присевшие на ночлег дикие гуси. И только красные и зеленые огоньки бакенов отмечали в этом море воды затонувшую реку... Это же место возле деревни Копаново я увидел с бугра дней сорок спустя. Теперь разлив молодой зелени покрывал землю, и только кое-где сверкали зеркальца влаги. Мальчишка гнал хворостиной гусей. Около берега на веревке ходил красный теленок. И где-то за рощей куковала кукушка...

Всю ночь на северной оконечности Австралийского материка шел дождь. Всю ночь я провел в полусне, стараясь не упустить нитку щемящих душу воспоминаний. Гром... У нас он, пожалуй, такой же. Вот точно такой удар одновременно со вспышкой света расколол однажды возле моей ноги небольшой камень. Было это в июне на Бородинском поле. Мы с другом, потрясенные, глядели на две половинки разбитого валуна, от которых шел дым. В тот день был ливень, отдаленно напоминавший этот вот, австралийский. Но сколько дождей, разных и непохожих, видел я там, у себя дома! У тех дождей даже названия есть: «проливной», «грибной», «обложной», «долгий осенний», зимний, от которого снег покрывается сверкающей коркой и на деревьях остаются ледяные прозрачные бусы... Град. Иней. Туманы и росы. Облака прозрачные, как тонкая пряжа, и тяжелые, как свинец. Изморозь, белой солью лежащая по утрам на траве. Зимний узор на окнах. Таких удивительных состояний воды в природе не знает северный австралийский берег. Человеку, тут выросшему, неизвестно, что где-то есть июль с васильками, ромашками и желтизною хлебов. И что июль незаметно, совсем незаметно сменяется тихим задумчивым августом, когда все в природе вдруг умолкает, когда подсолнухи низко склоняют отяжелевшие головы и в садах фонарями светятся спелые яблоки, когда скворцы и ласточки собираются в стаи, а на березах появляется едва заметная желтая проседь. Все улеглось в природе. Родилось, окрепло потомство у птиц и зверей. Созрели хлеба и семена трав. Уже нет бурных дней с грозами, с ветром и проливными дождями. Золотистая дымка стелется над землей.

В Подмосковье есть у меня заветное место — лесная поляна вдали от дорог и тропинок. Я так и зову это место — «моя поляна». И уверен: никто лучше, чем я, не знает этого уголка на земле, заросшего по краям болиголовом, таволгой, ежевикой, а посередине просторного, солнечного, с хороводом ромашек и фиолетовых колокольчиков. Зимой поляна всегда истоптана зайцами и мышами. На молодом клене, вобрав голову в перья, морозными днями любят сидеть снегири. На ольховом кобле, возле ручья, весною почти всегда видишь сонного ужака и слышишь, как стонут весной над ручьем, трутся друг о друга сухая осина и наклоненная к ней береза.

Но особенно хороша на поляне ранняя осень. На рябину прилетают кормиться дрозды. В сухих листьях под ежевикой шуршат живущие тут ежи, и самое главное — осенью к этому месту приходят лоси. Я не сразу мог догадаться, почему под вечер почти всегда вижу тут двух-трех лосей. Но однажды все объяснилось: лоси приходили пожевать яблок. Одним боком поляна упирается в заполоненный рыжими бурьянами брошенный сад. Неизвестно кем и когда посаженный сад всеми забыт. Деревья в нем засохли и выродились. Плоды дают только растущие от корней дикие ветки. Охотников до нестерпимо кислых и мелких яблочек в лесу, кажется, не было. Но однажды, присев под вечер на краю сада, я услышал, как яблоки аппетитно хрустели на чьих-то зубах. Я приподнялся и увидел лосей. Один из лосей задирал голову и мягкой губой захватывал яблоки. Другой собирал яблоки, лежавшие на земле. Он подогнул передние высокие ноги и стал на колени... Такие картины память наша хранит как лекарство на случай душевной усталости. Сколько раз после трудного дня я приходил в себя и, успокоенный, засыпал, стоило только закрыть глаза и вспомнить рябины со снующими в них дроздами, желтые бурьяны, запах грибов и двух лосей, жующих кислые яблоки...

Из городка Дарвина мы улетали утром, когда солнце только-только взялось за свой каждодневный труд по накоплению в небе воды. Мелькнул в круглом окошке желтоватый край чужого неуютного берега, и четыре сильных мотора понесли нас на север...

— Саша, подтверди, пожалуйста, что Земля — это шар, — попросил я, заглянув в закуток штурмана.

— Подтверждаю, — сказал штурман, не отрывая глаз от счетной линейки.

— А теперь скажи, Саша, какой наклон имеет земная ось? И не придет ли кому-нибудь в голову поставить ее попрямее?..

— Слева по курсу через сорок минут покажется остров Суматра, потом будет Индия, через три дня будем дома, — понимающе подмигнул штурман.

Возвращение домой — очень хорошая часть в любом путешествии. Я сел подремать в кресле с приятной мыслью о волшебном наклоне оси, из-за которого есть на земле сенокосы и листопады, разливы рек, первый снег и первые ландыши. Из-за которого есть на земле волшебная Средняя полоса.

Для всех странников, для всех любителей ветра, неба, душистых трав и бездонной воды Паустовский открыл страну со сказочно древним названием Мещера...

Зимними вечерами, когда в окошко стучится колючий снег, на сон грядущий перелистаешь страницы, и сразу к лампе подступят ветки нагретого ельника, пахнёт болотной сыростью, услышишь вдруг: падают капли с весел, от чавканья сапог по ковровому мху взлетают тетерева. Копны сена, болотные кочки с крупной дробью созревших ландышей. Луна в реке, разбитая на осколки рыбьим хвостом, черного цвета озера, грибы с телячью голову и крики птиц, названия которых не знаешь... Шуршит снег за окошком. Тушишь лампу и даешь себе слово: вот как растает — сразу туда. Это ж не Африка, это же рядом — билет до Рязани, а там с попутным ветром, с попутным грузовиком...

И вот наконец едем. Нас двое. Теплые куртки, сапожищи до пояса. За плечами мешки с едой. Блокноты, бинокли, фотокамеры с длинными объективами. У Бориса походный магнитофон для записи лесных голосов. Билеты у нас до Рязани, а дальше будем расспрашивать, как лучше проехать, пройти, а вернее, проплыть, потому что вся земля залита водой, и не поймешь, где река, где озера, где луга заливные — вода, лодки, острова потонувшего леса и треугольники бакенов...

Сидим в столовой на станции Шилово. Улицы потонули в воде. В окошко видно, как в лодке пробираются в школу мальчишки, в лодке старик везет на базар поросенка, соседка к соседке с утюгом и связкой белья плывет в лодке. В воде стоят изгороди, столбы телефона, яблони.

— Извините, лещ у нас керосином припахивает,— сказала официантка.

Лещ действительно отдавал керосином. Розовый повар объяснял двум колхозникам, отчего лещи в Оке керосином «стали вонять».

— А может, и нельзя, чтоб не было керосину?

— Не может быть, чтоб нельзя...

— Воскресенский завод, говорите?.. Моя воля, директора одним бы лещом кормил. Он мне: «Не хочу!» А я ему: «Е-ешь!..» Глядишь, посветлела б вода...

Два рыбака от пристани к столовой в плетеной корзине несут лещей. Лещи трепыхаются, норовят выпрыгнуть из корзины.

— Поди ж ты! Живые, а с керосином...

— Эй, там, в столовой! — донеслось с пристани. — Закругляйтесь, капитан любит точность!..

— Что же, вся Мещера керосином побрызгана?

— Да нет, что вы, — поддержал наши мешки на скрипучих сходнях парень с берданкой. — Ока еще не Мещера... Вы капитана порасспросите...

Капитан сказал:

— Я так много видел, ребята, что мне и врать не надо. — Он потер рукавом сверкавшую маленьким солнцем бляху на кителе и показал на часы: время!

У капитана якорь и шрам на руке. На лице под кожей — темные точки, какие оставляют уголь и охотничий порох. Капитанские руки крутнули колесо с рукоятками. Качнулся и поплыл в сторону дебаркадер, большие круги пошли по мутному половодью. Истово перекрестилась старуха, у которой в корзине возятся куры, а поверх полушубка, наподобие ленты с патронами, висят бублики на шпагате. Бросил за борт недокуренную сигарету чернявый, татарского вида мужчина с пустым рукавом. Он везет запасную часть для трактора и все время подкладывает тряпку, чтоб шестеренка не билась о борт. Палуба завалена грудой почтовых посылок, бидонами, мешками семян, завернутыми в брезент саженцами, разного рода покупками из района. Сельский завмаг, одетый в желтый китайский плащ, везет два мотоцикла и пять детских колясок. На ящике с надписью «Не кантовать!», как мушкетеры, в резиновых ботфортах, с ружьями и собакой сидят двое охотников. У ног небрежно лежит добыча — тройка серых гусей.

В центре палубы, на груде мешков и корзин, царевной восседает девчонка в новых резиновых сапожках. Девчонка бережно держит большое зеркало. Девчонке не сидится спокойно. В зеркале отражается то рубка с темным капитанским лицом, то солнце, то бабка с баранками, то молоденький в скрипящих: ремнях милиционер. Милиционер косит глаз в сторону зеркала и, набравшись наконец храбрости, садится рядом с девчонкой. Зеркало успокаивается. Теперь в нем видно воду без берегов, старые ветлы. Старые церкви без крыши и крестов и новые, белого цвета коровники, как в мираже, поднимаются из воды и уходят под воду. На крошечных островах, посреди половодья, стоят аккуратные домики бакенщиков с обязательной цифрой на лицевой стенке: 450... 463... 475... Из домиков капитану машут платком или кепкой. Капитан отвечает коротким гудком.

Плывем два часа. За деревней Тырново от капитанских гудков поднимается первая стая гусей. С криком, на ходу «равняясь в затылок», гуси проходят, едва не задев линялый флажок над рубкой.

Мы с Борисом бросились к рюкзакам, но, пока искали подходящую оптику, гуси скрылись за лесом.

— Ничего, — сказал милиционер, резво прыгнув с мешков,^;— это только начало.

На всякий случай он спросил у нас документы. Семнадцать пар глаз с любопытством глядели на процедуру знакомства. Милиция улыбнулась, козырнула и водворилась на прежнее место.

— Это что ж, на кино, что ли?— спросила бабка, валяя в беззубом рту обломок баранки.

— Это для газеты. На всю страну, бабка, о нашей местности хотят написать, — разъяснил обстановку милиционер.

И сразу у нас появилось много друзей.

— Что и говорить, местность не обижена богом, — сказала бабка и спрятала надкушенный бублик. — Что же, и мой домишко получится?

— Гуси! Гуси!..

Теперь вся палуба хочет видеть гусей. Мы снимаем. У нас моментально кончается пленка, а пока заряжаем, новые стаи треугольником и вовсе без строя проплывают сзади, и впереди, и прямо над палубой. Ошалелые, как мальчишки, мечемся от борта к борту, не зная, куда направить глаза. А птиц все больше. Высоко, разрезав надвое солнце, тянется ниточка журавлей. Со свистом над самой водой проносятся утки. Гуси неторопливо поднимаются и опускаются за кустами.

— Глядите... Глядите...

Такое даже во сне не увидишь. Остров. Он весь шевелится, потому что нет и метра свободной земли. Гуси сели на отдых. Две или три тысячи, а может, пять.

— Снимайте ж!...

Нам надо, чтоб гуси взлетели. Вся палуба машет руками, кричит. Гуси волнуются, но не взлетают. Капитан подает четыре сердитых гудка. Не взлетают! Остров проплывает, он уже за кормой. Такое может не повториться. Умоляюще глядим в рубку.

— Не могу, расписание!

— Сынок, а бог с ним, с расписанием, — просит бабка.

Все с мольбою глядят на рубку. Капитан, улыбнувшись, сдается.

Катер делает поворот. Полкилометра плывет назад, потом крюк. Подходим из-за кустов. Капитан показывает, как надо спрыгнуть... Вода хлещет за голенища. Шут с ней, лишь бы объективы не замочило. Как в атаке — короткие перебежки... Тысячи три, не меньше! Шевелятся. Увидели, кажется... Шум крыльев, крики, радуга водяной пыли...

Мокрые, подняв кверху «оружие», возвращаемся.

— Ну как? — за всех спрашивает капитан. Мы счастливо киваем — порядок! Катерок плывет дальше.

После возбуждения палуба замолкает. По рукам ходит бинокль. Изредка слышно: «Вон, вон, гляди!..» На затопленных ивах орут, суетятся грачи, серые цапли стоят в воде, ленятся подниматься, над островком серебряным колокольцем висит жаворонок, а на самом острове, не зная, куда податься, мечется заяц.

— Сынок, отдохнул бы, присядь,— манит пальцем старуха. Она подробно расспрашивает, для чего ж это надо — столько снимать...

На каждой пристани оставляем людей. Сошли милиционер и охотники-мушкетеры. В деревне Дубровке выгружали мешки с семенами, связку железных граблей, саженцы. На этой же пристани ушли старуха и девушка с зеркалом. На палубе, кроме нас, остались почтальон и тракторист с пустым рукавом. Он подсел, попросил сигарету.

— Вы вот с птицей имеете дело, а знаете ль — журавлиные перья счастье приносят... Да нет, я серьезно... Было двенадцать лет. Отец сказал: «Ищи, Алешка, перо журавлиное. Только стрелять не моги. Надо, чтоб сам потерял». А журавли, известное дело, редко перо потеряют. «Надо пораньше вставать. Перо дается в руки кто видит, как поднимается солнце», — внушал отец. Стал подниматься до солнца. На утренних зорях и птицы и рыбы веселят душу. Узнал, как начинаются речки в лесу, как ночью сову изловить, узнал названия мещерским травам и однажды разыскал гнездо на болоте. Там лежали яйца и два журавлиных пера. «Ну, береги. Теперь ты счастливый...» — засмеялся отец. И правда. Работать начал — все идет как по маслу. Девчонка, которую полюбил, с радостью пошла за меня. Сядем, бывало, в лодку. Я ей про воду, про звезды, про птиц. Обовьет руками: «Хороший ты у меня, Алеша...» Показал ей однажды для шутки перо. Глаза засияли: «Береги, говорит, Алеша...»

Ну, потом, как все, ушел на войну... Лежу под Брянском в окопе. Мокрый, вши поясницу грызут, патроны на счет, котелок языком полирован. Вы-то моложе, вам не пришлось... В окопе многое передумаешь. Вспомню, бывало, первые дни работы, вспомню, как ходил по лесам. Есть, думаю, Алексей, за что лежать тебе в этом окопе... Ну, а на запад пошли, совсем веселей на душе. До самой границы невредимым протопал. А там угораздило. Без крыла вот вернулся. А ничего, живу, как все... Да, перо со мной всю дорогу. — Рассказчик улыбнулся, заправил рукав пиджака под ремень. — Хирург у нас в госпитале был. Очень интересовался. Сядет на койку: «А ну покажи, — говорит. — Неужели всю войну протаскал? — засмеется. — Ты, говорит, хороший чудак, Алексей». А как начну про Мещеру рассказывать, присядет на койку, очки протирает. «Приеду, говорит, в гости. Вот как закончим, так сразу и жди...» — Тракторист тушит сапогом окурок, ждет, что я скажу.

— Мудрый у тебя отец, Алексей. Жив он?

— Схоронил...

Медленно приближается дощатая пристань. Пахнет талой землей и мокрыми сетями. Скипидаром пахнут штабеля желтых досок на берегу. К пристани бежит мальчик с белой собакой. Он кричит: «Папа-а!» — и, как саблей, машет зеленым прутом.

Тракторист скинул в песок свою ношу.

— Да вот что, писать будете, если можно, уж без фамилии. Я ведь член партии. Засмеют, суеверие, скажут, разводишь... Да, это мой. Ванюшкой зовут...

Отец и сын продели в колесо ивовый прут и вдвоем понесли в гору.

Остаток пути мы говорили с капитаном о человеческой мудрости, придумавшей «журавлиные перья», «цветущий папоротник» и много другого для постижения красоты жизни.

— Да что говорить, — сказал капитан, разглядывая в бинокль очередной остров. — Я ведь тоже в окопе лежал. Надо человеку и знать, и любить, и беречь свою землю. Тогда и умереть за нее легче, и жить на ней бешено хочется...

На пристани Копаново нас ожидала моторная лодка из заповедника. Мы обнялись с парнем в мокром плаще.

— Вовремя. Как раз полный разлив...

Море воды в вечерней тишине стало стеклянным. Красное солнце раскаленным кругом опускается в воду. Золотистый луч, как взмах руки на прощание, светит в фиолетовой дымке. С затопленных дубов и берез шумно и тяжело улетают тетерева. По-прежнему гусиные стаи и справа и слева. В этих местах проходит древняя птичья дорога. Тут птицы садятся передохнуть, покормиться.

Тридцать километров плывем по разливу. Где-то в лесу мещерская речка Пра впадает в Оку. Но сейчас русло определишь только по приметным деревьям. Ныряем в затопленный лес. Веслами и руками толкаемся от дубов и берез. В воде — пожар от зари. Поднимаем весла и замираем.

— Ну, как? — шепчет наш провожатый. Молчим. В черных дубах показалась луна.

Она такая же красная, круглая и большая, как солнце сорок минут назад.

Минут сорок плывем то просекой, то полянами, то едва продираемся в зарослях. На крошечном островке видим: сидят две вороны. Нехотя поднялись. Но это не островок. Это плавает молодой погибший лосенок. Вода настигла его в низине, и хотя спасительный остров был уже на виду, лосенок, как видно, потерял силы. Такая же участь постигла двух кабанов... От этих неожиданных встреч становится жутковато.

— Ву-ву-ву-ву-уу!.. — кричит сова и темным шаром проносится над водой. Лодка шуршит алюминиевым дном по траве. Маленький остров в лесу. Липовая гора. Пахнет дымом, сырыми прошлогодними листьями. Пока таскаем мешки, луна из красного пятака превращается в золотую монету. Вдоль тропинки к темному одинокому дому загораются желтые огоньки. Это ива при лунном свете зажгла фонари крупных пушистых цветов…

Все знают стихи о старом Мазае. В детстве мы верили: Мазай до сих пор живет где-то «в болотистом низменном крае»... Мы выросли, поездили, походили по свету. Стихи нам стали

казаться хорошей сказкой. Неужели и в самом деле зайцев можно в лодке катать? Врал, наверное, Мазай. Да и сколько их, зайцев, теперь? Но есть у нас уголки, где совсем не стреляют, где зайцев охраняет закон. И вот из такого местечка я получаю письмо: «Приезжай. Только в самое половодье. Увидишь Мазаев».

На Липовую гору уже перевезли четыре десятка зайцев. Вчера и позавчера их снимали с маленьких островов, с пеньков, с проплывающих бревен. Главный заячий остров еще не тронут. Но надо спешить — вода прибывает и прибывает...

Брезентовая байдарка гудит, как большой барабан. Спускаем на воду, плывем по лесу. Не напороться б на сук. Продырявишь лодку — ко дну пойдут аппараты, магнитофон, и сам окажешься в положении зайца.

Плывут по воде черные осиновые листья, плывет прошлогоднее гнездо дрозда. Из гнезда глядят бусинки глаз мокрой испуганной мыши. Дятел шелушит древесину засохшей сосны. «Опилки» плывут по воде узкой белой дорогой. Моросит мелкий и нехолодный дождик. Пахнет гнилыми пнями, намокшей прошлогодней осокой. Пристаем к черной, похожей на медведя коряге. Борис умоляет не сопеть, не шуршать брезентом, не трогать весел. Накрывшись плащом, он выставил микрофон, на который надета старая варежка. Борис записывает стук дятла, журчание воды и крик близко пролетающих журавлей. В сырую, туманную погоду журавли кричат громко и часто. Крик не передашь словом. В нем тревога и грусть. Впрочем, так понимаем мы, люди, а журавли, наверно, кричат, чтобы не потеряться, а может, зовут на весеннюю свадьбу.

В дубовой и березовой чаще длинная лодка попадает в ловушку. Черпая сапогами, бредем по воде. И вот наконец знаменитый заячий остров, полоска земли с белесой старой травой. Зайцы! Протираем глаза. Целое стадо, целая «ферма», а посередине — два журавля, наверное, те, что кричали над лодкой. Не шевелимся. Журавли медленно и царственно-важно переставляют ноги. Зайцы прыгают рядом. Полная дружба...

Стоим, пока не затекают ноги. Снимать нельзя — дождь оставляет на объективе частые капли. Журавли заметили нас, закричали и поднялись. И сразу ошалело забегали зайцы. Теперь всех зайцев сосчитать можно. Их двадцать семь. Прикидываем: за ночь не затопит — можно подождать для съемок хорошей погоды...

Утром нас разбудило солнце. Скорее в байдарку!

Журавли услыхали нас далеко и без крика сделали круг над поляной. Зайцы, как солдаты, выстроились на дальней линии острова. Лопочут ушами, то и дело становятся «столбиком» и быстро-быстро, как барабанщики, двигают лапами возле носа.

Грива земли с двумя липами, с кустами красноватого тальника — самое высокое место в этом лесу. Вода постепенно выживала зайцев с низменных мест, и вот они целой командой собрались тут. Они отощали. Тальники и даже дубовый куст изглоданы добела. Зайцы встревожены. Они сбились в тесную кучу и, кажется, держат совет: что же страшнее — вода или четверо этих наступающих с разных сторон людей? То ли смелый, то ли самый трусливый заяц вдруг срывается с места и, мелькнув у нас под ногами, мчится по мелкой воде: бух! бух! бух! Как будто частые комья земли падают в воду. Проплыв метров двадцать, заяц испугался и повернул назад, к острову — в беде уж лучше стадом держаться.

Фотографируем так и сяк, залезаем на липу, обходим остров с разных сторон. Зайцы, кажется, привыкают, пробуют грызть тальники. Но стоит шагнуть— все стадо бешеным челноком скачет из конца в конец острова.

Очень забавно видеть вблизи бегущего зайца. Задние ноги опережают передние. Он как пружина: то сжат в пушистый комок, то вытянут. Двадцать семь зайцев с любопытством глядят, как поперек острова мы вешаем сетку.

Мазай утверждает, что зайцы совсем не боялись людей. Помните? «...Прыгнули зайцы мои,— ничего!» С тех далеких времен зайцы, видно, многому научились. В нашу лодку не прыгают. Но надо же их спасать — вода прибывает.

Гоним зайцев на сетку. Сначала медленно, потом с гиканьем, с киданием шапок. Зайцы проносятся, как торпеды, и оставляют дырки в ловушке — слишком туго натянута сетка. Вешаем заново. Загон. Зайцы путаются, бешено бьют задними лапами. За них-то и надо схватить, иначе и куртку порвет, и живот, чего доброго, вспорет. Зайцы орут. Мало кто знает, как кричит смертельно испуганный заяц — пронзительно и жалобно, как грудное дитя. Этот крик сеет на острове панику. Зайцы прыгают в воду. Два или три самых трусливых уплывают неизвестно куда, четырех догоняем в воде, остальные возвращаются сами.

Сажаешь косого в рюкзак — орет и старается укусить. Опустишь на землю — рюкзак начинает бешено прыгать. Это придает нашей лесной операции неправдоподобно сказочный вид. Выливаем из сапог воду, сушим штаны, подсчитываем царапины и укусы. Не забываем заснять заячьи морды, записать на пленку заячьи вопли. Потом относим рюкзаки к большой плоскодонке. Лодку сейчас иначе как ковчегом не назовешь. Сажаем всех зайцев в клетку и потихоньку плывем домой.

По пути ковчег пополняется барсуком. Его большую нору мы видели на заячьем острове, но он не успел, наверно, засухо добраться в квартиру, а может, общество зайцев ему не понравилось. Барсук сидел у дубового пня, со всех сторон окруженный водой. Попытался уплыть, но мы догнали его.

На Липовой горе зайцев окольцевали. Ловля идет не только ради спасения. Надо установить, в каких местах держатся зайцы, много ли гибнет зверьков, сколько расселяется из заповедника по окрестным лесам. Колечко с номером и словом «Москва» ставят на ухо. Операция пустяковая. Но зайцы орут благим матом. Мы сразу их отпускаем. Не веря свободе, они делают неуверенных пять-шесть прыжков и потом мчатся во все лопатки в дальний уголок острова.

Вечером мы разбираем лесные находки и, настроив карманный приемник, слушаем концерт из Москвы. Вдруг прибегает жена наблюдателя:

— Вас к телефону...

Звонят из центральной усадьбы.

— Как там у вас?.. Ну хорошо... Вот что, будешь писать, обязательно укажи: сегодня лесник схватку имел с браконьером... Да, пробрался на островок и прямо в упор перебил шесть зайчих. Беременные... Приняли меры, но ты напиши. Фамилия Елисеев... Елисеев Виктор. Работает на литейном заводе... Поселок Лашмы Касимовского района. Напиши. Надо и судить, и стыдить, и шкуру снимать с таких «Мазаев»...

На Липовой горе пережидают потоп шестьдесят или семьдесят зайцев. Их видишь всякий раз, когда идешь от домика к лодкам. Они прячутся в бурьяне, в канаве возле дуплистых ив, в старой колее от телеги. На острове зайцам ничто не грозит, разве что филин нагрянет из лесу. В лунную ночь, когда утихает наша моторка, зайцы прыгают под окнами домика. Скрипнешь дверью — убегают в кусты, голубые, как привидения.

Один только пес Туман не понимает покровительства зайцам. Он гремит цепью, жадно нюхает воздух. Его гончая специальность — зайцы. Он трется о сапоги, преданно смотрит в глаза и опять нюхает воздух. «Чего держат? — написано на его доброй морде. — Зайцы же, зайцы кругом!»

Учитель хотел, чтоб мы любили деревню.

— Поэты вырастают в деревне. — Для доказательства он вспоминал имена, и правда, выходило; поэты вырастали в деревне.

Учитель любил дисциплину, рассчитывал на уроке все до минуты. Но когда на сухие репейники под окна опускались щеглы, он тихонько открывал раму и сыпал на подоконник семечки.

Летом мы пололи свеклу, возили сено, ходили собирать землянику, молотили подсолнухи.

Однажды в десятом классе учитель сказал:

— Вот что, друзья, опишите мне поле. Я хотел, чтобы вы учились не только по книжкам. Я хочу знать, как вы любите землю...

Через пять дней учитель принес тетрадки.

— Галине Гребенкиной — пять. Молодец! Аккуратно и чисто, без единой ошибки.. Зубков — четыре...

Чья-то тетрадка лежала отдельно.

— Петрову — три. Опять ошибки. Но это сочинение я прочту вслух.

Петров сидел красный и счастливый. Учитель закрыл тетрадку, сказал:

— Хорошо. Только как же ты перепелку забыл? Это же лучшая песня на поле.

Все улыбнулись, потому что знали слабость учителя. В его холостяцкой избенке в клетке из хвороста жила перепелка...

Мы подружились с учителем. Уже после школы, приезжая в отпуск, я в первый же день стучался в избенку. Учитель приносил из погребка холодные огурцы, варил на плите картошку и чай. Когда все новости были рассказаны, мы чуть слышно свистели, и в клетке из хвороста начиналась песня: «Спать пора! Спать пора!..»

Чистые, резкие звуки бились о стены, где висели пучки засохших цветов, репродукция левитановской «Осени», пожелтевшая фотография молодой женщины.

Учитель листал тетрадки, а когда разгибался, чтоб отдохнули глаза, рассказывал:

— Возле Одессы есть место: женщины утром набирают по целой корзине разбившихся перепелок. Перепелки ночью летят на юг и в этом месте, как в коридоре, сбиваются в стаи и бьются о провода...

Если я приезжал летом, мы уходили в лес или садились около ржи послушать вечерние голоса. Над полем неслышно летал козодой. На топком месте монотонно кричал одинокий дергач. А рядом во ржи «били» перепела.

В нашей области у пастухов живет забавная сказка. Дергач пришел к перепелке посвататься. «Нет, дружок,— ответила перепелка,— ты беден, у тебя и телушки-то нету...» — «Будет телушка»,— сказал дергач и ушел на болото искать... И, должно быть, нашел.

«Тпрусь! Тпрусь!..»—кричит дергач.

А перепелка волнуется. У перепелки ни кола ни двора.

«Вот — идет! Вот — ведет! Хлева — нет! Негде — деть!..»

«Тпрусь! Тпрусь!» —гонит телушку дергач... Сказку мы вспоминали каждое лето.

— Как придумано, а? А ты говоришь, пастухи!.. Вот что, в другой раз приедешь — пойдем ловить перепелок.

Это был последний разговор с деревенским учителем. Осенью я получил телеграмму: «Николай Васильевич умер...» Я был в отъезде и опоздал попрощаться. Школьники показали холмик свежей земли на опушке. Дальняя родственница Николая Васильевича провела в хорошо знакомую комнату... Пучки засохших цветов, репродукция «Осени», пожелтевшая фотография.

— А это он велел вам показать...

В свертке были стихи. Я просидел у лампы всю ночь. Стихи были слабыми. Учитель знал это, и потому стихи много лет были стянуты старым шпагатом... А как же быть с перепелкой? Не подумав, я решил ее выпустить. Птица взвилась над скошенным полем и вдруг камнем упала на стежку. Я подержал в руке теплый комочек. Сердце не билось. Слишком долго пробыла в клетке...

И еще один раз пришлось выпускать перепелок. Как-то в середине лета с льговским охотником Алешей Онищуком мы заблудились и вышли к лесному кордону. Лесник Чернухин Михаил Ефремович угостил нас грибами, проводил к сеновалу.

Моросил дождик. Над самым лицом в полутьме у соломы лепилось гнездо. Пять прожорливых ртов просили еды. Ласточка долго кружилась, не решаясь садиться. Мы собрались было уйти, но ласточка осмелела и проносилась, почти царапая крыльями по лицу.

Алеша рассказывал:

— Зверя и всякую птицу обмануть можно. Человек — самый хитрый в лесу. Оттого всякая тварь пуще огня человека боится. Покричи раненым зайцем — на этот крик лиса прибежит. Посвисти в берестяной манок, как будто мышь,— опять примчится, даром что хитрая. Волк идет на подвывку. Ножом об ножик поскреби у болота — коростель прибежит...

Вечером дождь перестал. Рядом на овсяном поле ударили перепела, дружно, голосов в пять.

— Во! Хотите, половим?..

Утром в деревне Якушино мы разыскали глухого деда. После расспросов и колебаний он полез на чердак, достал тонкую сеть и манок под названием «байка». Дед сказал, что «байка» его — настоящая.

— Такая сейчас, может, на всю Курскую область одна. Сготовлена «байка» из бычьего хвоста, а тут — гусиная косточка... — Старик подергал за нитку. «Байка» отозвалась: тюр-тюр!..

Лежим с Алешей в бурьяне возле овсяного поля. В двух шагах над землей растянута сетка. После дождей от овса поднимается пар, голубым дымом проплывает между кустами. Вечернее солнце кажется сизым и негорячим. На сухом дереве сидит настороженно кобчик. Со всех сторон несется перепелиный бой. Голосов семь или восемь. Чеканные звуки, долетев до опушки, возвращаются в поле. Кажется, весь овес кричит страстными звонкими голосами:

«Пить-порвать! Пить-порвать!..»

Алеша трогает «байку»: «Тюр-тюр! Тюр-тюр!..»

Влюбленный певец должен услышать только конец нашего зова... Услышал... И не один — трое спешат. Нам не видно, как бегут они по овсу. Но все ближе звучное и чеканное: «Пить-порвать! Пить-порвать!..»

Один не выдерживает и уже не бежит, а взлетает. Побежит и взлетает. Он уже не кричит, как обычно, он захлебывается: «Хавав! Хавав!»

Вот мы видим уже, как колышутся стебли овса. Еще две сажени, и перепел под сеткой, он бежит прямо к Алеше. Летит кверху фуражка. Испуганная птица шумно взлетает, но тонкая сетка держит ее...

Потом опять все сначала. Перепела, завороженные луной, туманом и тусклым блеском овса, сходят с ума.

« Пить-порвать!..»

«Тюр-тюр!» — отзывается «перепелка».

Луна поднялась над кустами, над копнами сена и дубовыми пнями.

— Хватит, а? — шепчет Алеша и поднимает корзину с матерчатым верхом — девять штук...

Еще утром у лесника в колодец на веревке мы опустили бутылку вина. Теперь и «закуска» сидела в корзине. Идем по мокрой траве. Алеша сбивает головки цветов хворостиной, насвистывает.

...Но жареной дичи мы не попробовали. Случилась такая история. На краю поля, когда до дома оставалось с полкилометра, в нашей корзине вдруг раздалась песня. Мы замерли. Алеша осторожно поставил корзину и так глядел, будто корзина должна побежать. Какой-то из девяти пленников услышал, наверное, в овсах призывную песню и отозвался.

«Пить-порвать! Пить-порвать!» — пела корзина. Мы молча жевали травинки и улыбались. Потом нагнулись, развязали тесемки.

Фр-р-р!.. Девять птиц одна за другой рванулись и плавно опустились в овсы. И сразу к вечернему бою прибавились новые голоса.

Алеша опять свистел, сбивал хворостиной цветы...

— Ну покажите, что в вашей корзине, — сказал лесник.— Пусто?.. Я так и думал. Перепелов ловить не каждый сумеет. Ну ладно, доставайте вино — найдем другую закуску...

В полночь полезли на сеновал. Алеша захрапел сразу. Я долго ворочался, вспоминал. Дом. Старики. Школа... В прорехе соломенной крыши насчитал сорок четыре звезды.

Если в октябре придется вам ехать из Москвы в Воронеж и если поезд случайно остановится где-то за Усманью, вы услышите песню осеннего леса.

Но скорый поезд идет без лесных остановок. Пассажиры протирают глаза после ночи, любуются желтыми листьями, прилипшими к стеклам. Почти никто не знает, что происходит в осеннем лесу, всего в десяти шагах от бегущих вагонов...

Пропели вторые петухи. Пьем холодное молоко. Осматриваемся, не забыто ли что-нибудь. Бинокль, фотокамера, кнут, плащи... Егерь тушит свет, снимает с горелки ламповое стекло. Обжигаясь, заворачивает его в газету. На мой вопросительный взгляд улыбается: «Увидишь...»

Лошадь уже запряжена. Садимся на упругое, колючее сено. Туман. Гаснет последний огонек в окне. Лесная избушка сливается с темнотой.

Каким чудом угадывает лошадь дорогу? Черные стволы сосен обступают нас справа, слева, сзади. Изредка понукая лошадь, молчим, не в силах побороть дремоту. Тишина. Тяжелый стук капель по листьям. Крик ночной птицы.

Телега идет неслышно. Осень до краев засыпала колею сыроватыми мягкими листьями. Едем как по перине. Но кое-где колеса начинают неистово прыгать — кабаны изрыли дорогу. Звери, носившие в старину название «вепри», находятся где-то рядом, возможно, слышат шорох наших колес.

«Ву-ву-ву-у-у!..»

— Сова,— говорит егерь и понукает лошадь. Мы ждем не этого звука...

Наконец егерь отыскивает в темноте мою руку:

— Слышите? «У-о-го-о!..»

От этого звука у древнего охотника вздрагивали, наверное, мускулы, и он прикладывал стрелу к тетиве.

— Сколько их тут, в заповеднике?

— Голов восемьсот...

Зверей приходится теперь считать и беречь. Беречь хотя бы для того, чтобы слышать вот этот звук, заставляющий много веков бешено колотиться сердце охотника.

«У-о-го-о!..»

Это большой, сильный олень ищет в осеннем лесу соперника, призывает сразиться. Есть ли ему соперник?

«У-о-го-о!..»

Есть! Еще один, еще... Мы оказались в центре лесной переклички. К сухой груше привязываем лошадь и, стараясь не потерять друг друга в посветлевшем тумане, осторожно идем на зов...

Поляна в сыроватом, истоптанном копытами лесу. Запах мускуса и опавших листьев. Ни одна ветка не должна хрустнуть. Обезумевший от возбуждения зверь может и не услышать, но осторожная самка уйдет, а за ней уйдет и жених.

— Смотри, смотри!.. — щиплет за руку егерь.

В сорока шагах роет копытом землю олень. Вот он закинул кверху ветвистую ношу на голове, напряг покрытую седыми космами шею:

«У-о-го-о!..»

Противник отозвался, но медлит. В ярости олень уже в который раз бросается на куст бересклета. Фонтаном летит из-под копыт земля. На бересклете нет уже мелких веток, но олень все разбегается и бьет воображаемого соперника... Из осинника появляются наконец два безмолвных молодых рогаля. «Старик» в ярости бросается, но молодые трусливо попятились в чащу. Опять бой с бересклетом...

И вот наконец треск сучьев — два сильных противника встретились... Равной силы соперники. Об этих минутах нельзя писать без восторга. В книгах и на полотнах многие видели эту картину: склоненные, с раздутыми ноздрями головы, нацеленные вперед рога... Сухой треск. Еще. Два великана расходятся, грозятся, пугают друг друга. Опять сухие удары рогов...

Три самки тут же невозмутимо щиплют траву. С сожалением гляжу на бесполезный фотоаппарат — мало света в лесу...

Не выдержал схватку пришелец. Он вдруг раздумал драться, поднял голову, прислушался. Наблюдавшая битву сойка уронила из клюва желудь и подняла отчаянный крик. Самки сейчас же шмыгнули в лес. За ними, ломая ветки, величаво пошел победитель. Его противник постоял на поляне с минуту, показал нам седую бородатую шею, царственную голову и, не переставая трубить, скрылся в осиннике.

Пока мы разыскивали лошадь, егерь рассказывал, сколько раз находил окровавленные, пронзенные рогами туши не успевших увернуться противников.

— А бывает, сплетутся рогами и погибают оба от жажды и голода...

В пору осенних свадеб олень не ест. Только воду пополам с грязью да случайные грибы находили в желудках убитых самцов. С первыми заморозками идет олень на поляну своей первой любви и тут, вытаптывая землю, зовет соперников.

— Ну как, понравилась схватка?

Я кивнул головой, но показал на фотоаппарат — нужен бы снимок.

— До девяти будут реветь, а потом пойдут в пойму. Попробуем подстеречь на проходе.

Егерь поставил меня за куст, а сам спрятался в соснах. Он развернул газету и поднес к губам ламповое стекло:

«У-о-го-о!..»

Киваю головой: «Великолепно!» С трех сторон сразу же приняли вызов. Но мы умолкли, ждем, когда туман хоть немного рассеется. Сейчас он сплошным молоком заполняет пространство между дубами.

Минут двадцать шел к нам «противник». Наконец на просеке показалась ветвистая голова. Егерь еще раз протрубил. Олень подошел ближе и остановился, не видя соперника. При первом щелчке аппарата он вздрогнул, а когда я стал переводить пленку, понял опасность, повернулся, но не побежал, а с достоинством прошагал в чащу. Таким же образом вели себя и еще два драчуна, вызванных нами на просеку. Потом прямо на нас вышли две испуганные чем-то самки, они замерли на секунду и галопом бросились в чащу...

В девять часов все утихло. Тенькали только синицы. Голосом, похожим на олений, прокричал вдалеке паровоз.

— Едут люди... — не то с завистью, не то с сожалением сказал егерь.

Мы сели в телегу и тихо тронулись по мягкой колее к дому.

— Завтра мороз будет, — по каким-то признакам определил егерь. — Олени любят мороз. Эх, поглядели бы! Ревет, а у него дух из ноздрей!..

Я подумал: как хорошо, что рядом с большими городами и дорогами сохранился и бережется островок нетронутой, вечно радующей человека природы!

Я исполнил наконец старое обещание, данное самому себе: прошел от истоков до устья по речке, на которой я вырастал.

В наш век все поддается учету. Подсчитали и реки. Их в стране, кажется, двести пятьдесят тысяч. Усманка обязательно попала в это число, хотя речка она и маленькая.

Для меня эта речка была первой и едва ли не главной жизненной школой. Если б спросили: что всего более в детстве помогало тебе узнавать мир? Я бы ответил: речка.

Мать говорит, что в год, когда я родился, заросли тальников, ольхи и черемухи подходили с реки к нашему дому, хотя дом стоял от воды почти в километре. В зарослях находили приют соловьи. Соловьиная трель по ночам была такой громкой, что приходилось закрывать окна, иначе спавший в подвешенной к потолку люльке младенец вздрагивал и ревел... Я соловьев возле дома уже не помню. Но дорожки к реке в поредевших зарослях лозняка, перевитого хмелем, в памяти сохранились. Лет в пять, замирая от страха, я осилил такую дорожку. И с того лета речка для меня стала самым желанным местом.

Плавать мы, жившие у реки ребятишки, учились так же естественно, как учатся в детстве ходить. Так же само собой приходило умение владеть веслом, переплывать плес, держась за лошадиную гриву. В какой-то момент мальчишка одолевал страх и прыгал, как все, вниз головой с высоких перил моста, пробегал на коньках по первому льду, который прогибается и трещит. Каждый человек должен иметь в своем детстве эти уроки. И у каждого из нас они были.

Однажды в солнечный день я опустил с лодки голову к самой воде и увидел гладких шустрых жуков, каких-то козявок, скопище мелких живых красных и черных точек.

Полдня мы пролежали с приятелем на носу лодки, наблюдая свое открытие.

А сколько радостей и открытий давала в детстве рыбалка! Рыболовами у реки становятся рано. Помню: ловля вначале велась подолом рубахи, потом старым мешком, потом удочкой на крючок, добытый у «лохмотника» за охапку костей и тряпок. Лет в десять на чердаке я обнаружил свою плетенную из хвороста колыбельку, и мы с приятелем стали владельцами снасти под названием «топтуха». На мелких местах двое мальчишек тихонько подводят к берегу снасть и начинают топтать, шелюхать ногами в кустах и осоке. Вынешь «топтуху», в ней — щуренок или налим, язи, окуньки, пучеглазые раки. Окоченев от лазанья по воде, мы грели животы на песке и опять лезли «топтать».

С «топтухой» мы уходили далеко вверх и вниз по течению Усманки, и только теперь по-настоящему я могу оценить, сколь много дарил нам каждый день этих речных хождений.

Мы находили в пойме утиные гнезда, видели, как кидается в воду, вытянув когти, большая птица скопа, замечали, как невидимкой бегает по траве коростель, как, притаившись на одной ноге, терпеливо поджидает лягушек цапля. Мы находили бобровые норы, знали, на каких плесах в осоке дремали большие щуки, научились руками в норах ловить налимов и раков.

Сама речка, таинственно текущая издалека и уходившая по осокам и лознякам неизвестно куда, будоражила любопытство. Откуда, зачем и куда плывет задумчивая вода? Перебрав по пальцам знакомые села, я обнаружил: они все стоят на реке. В десять лет я думал, что это река, делая бесконечные петли и повороты, считала нужным пройти как раз у села. Лет в тринадцать я понял: не вода к людям, а люди тянулись к воде, вся жизнь ютилась возле воды. Возле воды по лугам бродили коровы, к реке на ночь выгоняли пасти лошадей, в июне косари валили над Усманкой травы, к реке шли с ведрами за водой, к реке несли полоскать белье, у реки по вечерам деревенские девки собирались петь песни, по берегам в чаплыгах ходили два сельских охотника Усанок и Самоха, с реки зимою на маслобойню возили в санях прозрачно-синие глыбы льда. Купание летом, костры на берегах осенью, плавание в лодке по весеннему половодью... Только теперь понимаешь, сколько радости дает человеку великое чудо — река, пусть даже маленькая.

Кажется, в книжке для третьего класса я прочитал рассказ «Откуда течет Серебрянка» — рассказ о том, как мальчишки решили узнать, откуда течет их речка. Я тогда еще думал: хорошо бы и нам по Усманке... Но прошло тридцать лет. И нынешней осенью вдруг я почувствовал: со старым другом надо увидеться.

Перед поездкой два вечера я просидел в Исторической библиотеке, задавшись простым вопросом: а что известно людям о маленькой речке? Оказалось, известно, и даже немало.

Первым в бумагах речку упомянул русский посол Михаил Алексеев, ехавший из Турции на санях (1514 год): «Бог донес до Усманцы по здраву». Другими словами, ничего с послом на опасном пути не случилось, а доехав до Усманки, посол почувствовал себя уже дома, хотя до Москвы было еще пятьсот с лишним верст. В то время по Усманке проходил юго-восточный край Русского государства. Степь, лежавшая за рекой, называлась Нагайской степью. Из нее на русские села (названия их сохранились поныне — Чертовицкое, Нелжа, Животинное, Ступино, Карачун) нагайцы совершали набеги: уносили имущество, брали скот, на веревках, привязав к седлу, уводили невольников. При царе Алексее Михайловиче решено было оградить государство от татарских набегов. Двадцать лет строилась знаменитая Белгородская черта — высокий земляной вал, деревянные надолбы и деревянные крепости-городки. На этой черте, тянувшейся лесостепью из-под Тамбова на юг, Усманка была естественным рубежом, через который татарам не просто было прорваться. Сама река, леса по ней, болота и топи были преодолимы только на «перелазах». Вот тут, в уязвимых местах на пустынной, «богатой рыбными и бортными угодьями речке», русский царь велел построить крепости-городки.

1646 год. На Усманке против «татарского перелаза» строится городок с названием Орлов. «За год двести тридцать драгун — Кирюшка Бучнев и Савка Коноплин со товарищи построили город». Читая эти строчки в пожелтевших бумагах, я волновался. Я вспомнил, что в пятом классе сидел за одной партой с Ваней Бучневым и был в нашем классе отчаянный двоечник Коноплин Петька. Наверняка это были потомки тех самых «драгун», рубивших крепость на берегу Усманки в 1646 году. Наверняка те самые двести тридцать служилых людей дали начало распространенным в нынешнем Орлове фамилиям Солодовниковых, Песковых, Прибытковых...

Жизнь моих сельских пращуров была беспокойной. Леса, земли и воды было тут много, но каждый час ждали набегов. Сторожевым постам, выступавшим за Усманку в «дикую степь», воевода предписывал: «Два раза кашу на одном месте не варить. Там, где обедал, — не ужинать. Там, где ужинал, — не ночевать». Одним словом, глаз да глаз нужен был на границе, проходившей по Усманке. Орлову городку надлежало охранять по реке линию в двадцать восемь верст. Это как раз те места, где я мальчишкой ловил налимов и раков.

Петр I, начав строительство кораблей, из селений по Усманке требовал провиант, лошадей для вывозки леса, плотников на строительство, в селе Парусном шили для кораблей паруса, в селе Углянец (от Орлова в семи километрах) жгли уголь для кузниц. В низовьях Усманки, на затоне Маклок была основана «малая верфь», где строились легкие челноки и лодки довольно больших размеров.

Еще я узнал, что Усманка — это значит Красивая. Она оказалась почти единственной речкой в нашей стране, где к двадцатым годам этого века сохранились бобры и где расположен сегодня Воронежский заповедник.

Усманка течет с севера к югу, а потом делает петлю и течет назад с юга на север. Длина реки — сто пятьдесят километров. Эти сто пятьдесят километров мне с посошком и предстояло пройти.

Начало реки... Для меня всегда это было притягательной тайной.

Началом Усманки я ожидал увидеть родник (думал: напьюсь незамутненной воды и пойду), но я ошибся. Истока речки долго не мог найти. Наконец общими усилиями пастуха, двух стариков и молодого шофера место рождения Усманки было предположительно найдено. Между деревнями Московкой и Безымянкой лежит понижение, когда-то непроходимое из-за топей, зарослей тальников, камышей, ветел, берез. Из этого «потного места», «кишевшего куликами и утками», тихо и незаметно утекал ручеек, названия которому тут не знали. Теперь «потное место» было сухим. Несколько одиноких ветел росло между полями подсолнухов и пшеницы. Хорошо приглядевшись, можно было заметить что-то вроде ложбинки. Простившись со стариками, я и пошел почти незаметным руслом. И только к вечеру в гриве осоки и почерневшей таволги увидел зеркальце чистой воды. Размером с городское окно колдобина, но вода светлая, в ней отражалось вечернее небо и куст лозняка с лимонными листьями. Я умылся у бочага, до смерти перепугав жившего в нем лягушонка.

С этого места русло я уже не мог потерять — оно обозначено было по полю полоской высокой травы. Русло без мостков и каких-нибудь насыпей пересекали полевые дороги.

— Это Усманка? — спросил я шофера, гнавшего по дороге машину-цистерну.

— Усманка, — сказал парень.

— А что везете?

— Воду везу на ферму со скважины. Речка у нас вон какая теперь...

Речка была без воды. В любом месте полосу трав можно было пройти, не замочив ноги. На несколько километров — сухая степь, и в ней травяной призрак реки...

Первую ночь я провел в стогу пшеничной соломы. «Гостиница» эта кишела мышами. Мыши возились и шуршали около уха. Но было тепло и уютно. Светила большая луна. Синевато блестела роса по озими. В «нагайской степи» за речкой двигался огонек трактора. Сова, привлеченная писком мышей, несколько раз неслышно пролетала у лаза в мою ночлежку...

А потом было девять дней путешествия. Я увидел, как в травах все чаще и чаще сверкала вода. По руслу тянулась цепочка мелких болотцев и озерков. Появились кусты лозняка, камыши, одинокие ольхи, кусты калины и ветлы. Протиснувшись в одном месте сквозь заросли, я в первый раз увидел в светлой воде маленьких рыбок. Река понемногу, постепенно и тайно набухала в зарослях родниковой водой. Но вода все еще не текла. Спичечный коробок, кинутый в светлую лужицу, так и остался на месте. На буграх по-над поймой белели в лозинках старые села: Стрельцы, Пушкари, Сторожевое. Под селом Красным я присел закусить, наблюдая за мальчиком с удочкой. И тут в первый раз услышал журчание. Я подошел к мостику для полоскания белья и увидел: поплавок на удочке у мальчишки медленно тянет течение. А в узком рукаве между камышами вода журчала и маленькой силой своей качала одиноко стоявшую камышинку.

Так зарождалась речка. Текла она, как все равнинные воды, извилисто, то разливаясь неширокими плесами, то ручейком, по которому проплыл бы только бумажный кораблик. Встречаясь с людьми, я заводил разговор о реке. И все до единого разговоры кончались невесело: речка меняется. «Вот с этой ветлы перед самой войной мы прыгали вниз головой, лет пять назад можно было еще купаться. А сейчас — тапочки не замочишь...»

За городком Усманью речка делает поворот и прячется от людей в лес. Попытавшись двигаться поймой, я понял, что в этом месте Ус-манка превращается в Амазонку: непролазные чащи крапивы, ольшаника, топи, заросшие лозняком, болиголовом, крест-накрест лежат осины, срезанные бобрами, — не то что пришлый татарин когда-то, но и здешние люди сегодня не рискнут перейти Усманку в этих местах. Лесными дорогами, оставляя речку по правой руке, я прошел до знакомых кордонов, и тут, взяв лодку, мы с приятелем двигались уже водным путем.

Для лодки и тут, в заповеднике, река во многих местах непролазна, она заросла, заболотилась, обмелела. Но сердце у меня притихло от радости, когда уже в сумерках лодка выбралась на широкие плесы. Нигде в другом месте я не видел более тихой воды. Черные ольхи и зеленые ивы отражались в красноватом вечернем зеркале. Речка разрезала тут знаменитый Усманский бор. И вся жизнь заповедного леса тянулась сюда, к берегам. Пронесся, едва не чиркая крыльями воду, и сел на упругую ветку голубой зимородок. Козодой летал, почти касаясь крыльями лодки. В кустах за вывороченным половодьем ольховым коблом кто-то топтался и чавкал. Неслышно опуская весло, мы подплыли вплотную и замерли. В двух метрах от лодки кормилась семья кабанов. Протянув весло, я мог бы достать темневшую из травы спину беспечного годовалого поросенка...

Три часа не спеша мы плыли по вечерней реке. Две стены черного леса, а между ними — полоса неба вверху и те же звезды, повторенные сонной водой, внизу. На повороте у камышей бобр ударил хвостом так близко, что окатил сидевшего на носу лодки брызгами. В глубине леса ревел олень. Ему отзывался второй от реки. На берегу, как залетные пули, прошивали кроны дубов и тяжело падали в темноту желуди. Иногда желудь срывался в воду, и тогда казалось: не с дерева, а самого неба падало что-то в реку.

При свете фонарика я записал в дневнике: «Заповедные плесы. Счастливый день. Все было почти как в детстве...» Я не знал, что завтра и послезавтра будут у меня грустные дни.

А началось все сразу, за воротами заповедника. Вода кончалась насыпной плотинкой, и стало ясно: не будь плотины, плесов бы не было. Всего, что собирает Усманка в верхнем

течении и в заповедных лесах, едва-едва хватало для сохранения старых бобровых плесов. А ниже плотины лежал сухой и черный каньон. Берега с обнаженными корневищами пней, с налимьими норами и всем, что составляло когда-то тайну реки, теперь были сухими и пыльными. Ключик посередине песчаного дна был таким мелким, что красногрудая птичка, прилетевшая искупаться, едва замочила лапки. Но плотина была нужна заповеднику. Я вспомнил: и раньше хорошую воду на малых равнинных реках держали мельничными запрудами (на Усманке их было, кажется, девять). Но через слив у плотины всегда бежал избыток воды, и, главное, на всем течении речку питали подземные родники, прибрежные бочаги и болотца, ручьи, бежавшие из лесков и с мокрых лугов. Теперь тощая Усманка, выбегавшая из леса в открытую солнцу и ветру степь, ничем не питалась...

Около сорока километров прошел я почти умиравшей рекой. Это были знакомые с детства места, знакомые села: Приваловка, Желдаевка, Енино, Лукичевка, Углянец. В тех местах, где были когда-то лески и нависавшие над водой лозняки, не было теперь ни единого кустика, ни единого деревца. Лугов тоже почти не осталось. Пашня подходила местами до самой воды. Местами побуревшая пашня была брошена, на ней качались чертополохи и малиновым цветом маячил колючий татарник. Ни одной мочажины, ни единого ключика не текло в реку. Местами можно было только угадывать руслица пересохших ручьев. Река, прежде кудрявая от растений и таинственная оттого, что в воде все повторялось, как в зеркале, теперь лежала раздетая и беззащитная. Берега, обозначавшие прежнее русло, теперь заполнены были смытым песком. И только посередине песчаной реки текла вода, местами такая мелкая, что были видны спины пескарей, убегавших от моей тени...

У деревни Углянец, единственный раз в среднем течении, встретил я рыбаков. Четыре продрогших парня поочередно бродили в воде с маленьким, частым, как решето, бредешком. В пластмассовом прозрачном мешочке был жалкий дневной улов — десятка два пескарей и в ладошку — щуренок. И это были места, где «топтухой» я ловил ведро рыбы, где взрослые бреднем и неводами ловили пудовых щук и в одну тоню доставали полвоза лещей, где местная рыба была таким же обычным продуктом питания, как и картошка...

Наиболее грустным был час, когда я дошел наконец к местам, особенно мне дорогим. Вот бережок, на котором я любил сидеть с удочкой. Теперь от него до воды по песку шагов сорок. Вот «Селявкина яма». Двое мальчишек, закатав штаны, возились у берега. С этого берега я прыгал вниз головой, а на середине плеса «не было дна». Я попросил мальчонку дойти к середине реки. Мальчик прошел через плес — и везде воды ему было ниже колеи. В помине не было заводей с кругами зеленых кувшинок, с осокой и тальниками, с бело-розовым цветом куриной слепоты. Вон там, где проходит теперь дорога, был мостик, с которого полоскали белье, за ним было «девичье куплище», где утонул не умевший плавать юродивый нищий.

Не было у реки теперь луга, опушенного лозняком и ракитами, луга, где на моей памяти мальчишки пасли лошадей, где вызревали богатые сенокосы, где в топких местах водились утки и чибисы, где в самом начале лета на троицу собирались повеселиться несколько тысяч людей из села Красина, из Орлова, из Горок. Теперь луга были вспаханы. И остаток зеленого лоскутка исчезал у меня на глазах. По-над берегом взад-вперед ходил голубой трактор с плугом. Пыль бурым холстом повисала в том месте, где обычно по осени лежали туманы...

Я подошел поздороваться с трактористом и спросил: что собираются тут посеять?

— А хрен ее знает что! Расти ничего тут не будет.

— Зачем же пашете?

— А наше дело какое, наше дело пахать...

Не стану перечислять всех людей, с которыми пришлось говорить в эти дни. Единодушно все сокрушались: «Да, река...» Но отчего? Кое-кто помоложе пожимал плечами: «Не поймем. Сохнет, и все...»

В деревне Енино я полдня посидел с Павлом Федоровичем Ениным. Старика я встретил на берегу. Он сидел, опершись на палку, и вел разговор с бабами, доившими коров по другую сторону речки.

— Что, дедушка, вышел погреться? — приветствовал я его голосом, каким обычно говорят с малышами и стариками.

Но старик ответил трезво и рассудительно:

— Мне, сынок, тут, у речки, и курорт, и телевизор, и все, что хочешь...

Старику было девяносто два года. Но только ноги отказались ему служить. (Внук Мишка приводит деда к реке.) Голова у этого, наверно, самого древнего человека на Усманке в полной исправности. Мысли ясные, а редкой памяти я позавидовал. Старик во многих подробностях, с именами друзей, погибших и выживших, рассказал о войне в Порт-Артуре, где он отличился. Я услышал, как тут, возле речки, в июне 1903 года за самовольный покос монастырского луга пороли енинских мужиков. «Сам губернатор с войсками приезжал из Воронежа руководить поркой». Старик помнил не только имена мужиков, но также и количество плеток, «определенных для каждого доктором». Старик

вспомнил, как держался каждый из тех, кому задирали рубаху и клали книзу лицом. «Митроха Акиньшин показал кулак губернатору: я, ваше превосходительство, так могу стукнуть — кости не соберете... Ему, Митрохе, больше всех и досталось. А Иван Бородин сам лег. Братцы, говорит, не робейте. Земли наберите в рот, чтобы крику бабы не услыхали».

За «хожалость и опытность» в двадцатых годах Павла Федоровича выбирали первым председателем в Орловский сельский Совет. Но главным и любимым делом, о котором старик вспоминал с удовольствием, была мельница. «Она помещалась как раз вот тут, где сидим... А там, где бабы с ведрами переходят, была плотина. Каждое лето плотину всем миром строили. Я мельником был...»

Усманку Павел Федорович знал хорошо. И когда зашел разговор о переменах на речке, сказал: «Без причины, сынок, и прыщик не вскочит. Всему есть причина. Вон, видишь, синеет пустошь? Там был лесок. Его срубили. Далее под Углянцем лес подходил к самой речке. Тоже частично срубили. Под Орловом хороший осинник и березняк рос. Срубили. Около Горок ольшаники были. От них остался маленький лоскуток. Вот уж совсем недавно тут у нас около Забугорья ольховый лесок свели.

Рубить начали, помню, в 14-м году. Рубили воровски, считая, что рубим «не наше», а чье-то чужое. Орловский лесок свели в 23-м хавские мужики. Считали: «Теперь это наше, можно распоряжаться». В войну беда заставляла рубить. Солдаты рубили, чтобы мосты навести, вдовы рубили — детей обогреть. Позже, считаю, рубили просто по глупости — все, что росло над рекой, было как бы ничейное. Срубили лески, срубили до хворостинки и потравили коровами лозняки. Вот и раздели речку до основания. Ключи, которые текли из лесков и болотин, высохли. А потом пошла пахота. Пашут до самой воды. Смытая в речку земля забила, затянула все родники. Откуда же браться воде?..»

...Трактор, пахавший луг у Орлова, я встретил на другой день после встречи с енинским стариком и сразу пошел в село той самой улицей, по которой в детстве бегал к реке. Хотелось узнать: велика ли корысть от пахоты возле речки?

Директором Орловского совхоза оказался однофамилец мой Песков Илья Николаевич. Я приготовился к драке. Но неожиданно ни директор, ни сидевший в конторе агроном Михаил Семенович Котов драться не захотели.

— Да, речку губим, — сказал агроном.

— Губим. И, главное, без толку губим, — сказал директор.

В разговоре прояснилась такая картина. Орловский совхоз решено было сделать овощеводческим: «Вы близко к городу, у вас речка, ведите поливное хозяйство...» «Мы возражали против распашки лугов (возражали, как видно, робко!). Но нас не послушали». В результате привезли в совхоз из Воронежа карту «овощного севооборота», где обозначено было, что осушить у реки, что распахать, где убрать остатки кустов.

Распахали по этому плану шестьдесят шесть гектаров приречных лугов.

— Наверно, большой урожай собираете?.. Вот точная запись директорского ответа:

«В 67-м году взяли с гектара по сто тридцать центнеров огурцов. В 68-м взяли столько же. А в 69-м — ноль. Ничего не взяли... Теперь эту землю даже и залужить вряд ли придется».

Вот он, печальный итог пахоты возле речки: лугов, на которых, плохо ли, хорошо ли, кормилась скотина, теперь нет; обезвожена речка (поливать пашню в пойме, как теперь выясняется, нечем — «мальчишки, дурачась, запрудят вверху ручеек, и все, воды у нас нет»); и нет злополучных огурцов, ради которых составлялась в областном центре земельная карта, ради которых и теперь еще трактор продолжает распахивать пойму.

Мне захотелось узнать, чьей же мудростью все это освящено. Директор достал из сейфа затейливо разрисованный ватман, и я прочитал: «Воронежская землеустроительная экспедиция Начальник — Боженов, инженер — Ягодкин, начальник партии — Симонов».

— Скажите, Михаил Семенович, — спросил я совхозного агронома, — что это — неграмотность? Или дело в чем-то другом? «Устроителям земли» и вам лично разве не ясно было, чем кончается пахота берегов тут, на степной речке?

Ответом было молчание. Этим разговор и окончился. Бывают минуты, когда людям стыдно глядеть друг другу в глаза.

Остаток пути по Усманке показал: там, где сохранился в пойме кустарник, где сберегли хотя бы малый лесок и земли не тронуты плугом, речка сразу же оживает. Получая сверху лишь малость воды, Усманка в этих местах живет «автономно». Появляются родниковые плесы, тростниковые заводи. Уж нельзя беспрепятственно проходить берегом — путь преграждают топкие луговины и ручейки. В таких местах вода наполняется жизнью. У села Горки первый раз за дорогу я спугнул стайку чибисов и встретил мужчину-удильщика. А выйдя на лесной берег под Новой Усманью, не поверил глазам — большой ширины водная гладь сверкала под солнцем.

— Это что, озеро?

— Нет, это Усманка, — отозвался парень, чинивший лодку.

Такими же плесами река разливалась и у села Репного, Полоса леса и мокрый, заросший лозняком луг питали водой и хранили Усманку в этом месте. Я присел возле Репного на бережок. Десятка два лодок стояло тут на приколе. По воде расходились круги от рыб. Плесы казались бездонными. Чуть пожелтевший лес спускался к самой воде. От реки в чащу уходили поросшие ежевикой тропинки. Вот такой я помнил речку моего детства. Такой хотелось видеть ее во всем течении. Просто не верилось, что широкие плесы небрежением человека превращаются в жиденький, бегущий по пескам ключик.

И последняя дневниковая запись: «От Виневитинского кордона плыл до устья на лодке...»

Выбегая из бора, речка делает в травах у лозняка прощальный изгиб. И вот уже, приподнявшись в лодке, я вижу воды другой реки. Сейчас Усманка с ними сольется. Рядом с лодкой плывут кленовые желтые листья, плывет оброненное птицей перо. Вода светлая, торопливая. Куст ивняка... И вот уже нет Усманки — лодка плывет по тихой реке с названием Воронеж.

У каждого из нас есть «своя речка». Неважно какая, большая Волга или малютка Усманка. Все ли мы понимаем, какое это сокровище — речка? И как оно уязвимо, это сокровище?! Можно заново построить разрушенный город. Можно посадить новый лес, выкопать пруд. Но живую речку, если она умирает, как всякий живой организм, сконструировать заново невозможно.

Последние годы во всем мире идет озабоченный разговор о воде. Вода становится одной из главных ценностей на земле. Но когда говорят: «Миссисипи мелеет», или «Мелеет Дон», не все понимают, что корень проблемы лежит на берегах маленьких Усманок и даже безымянных речек и ручейков. Жизнь зародилась, осела и развивается около рек. Только-только пробившийся из земли ключик без пользы уже не течет. Но, кроме благ и радостей, отдаваемых всему живущему на ее берегах, речонка упорно несет свою воду в «общий котел», из. которого пьют сегодня огромные города и крупные промышленные центры, И если какой-нибудь город начинает страдать от жажды, если мелеют большие реки, первую из причин этому надо искать там, где расположены «капилляры» водной системы, — на малых речках.

Проверим это, к примеру, все той же Усманкой. Река эта — главный приток Воронежа. Воронеж — река немалая. На ней, как известно, рождался российский флот, на ней вырос большой промышленный город. Но город вот уже несколько лет страдает от жажды. Решено создать под Воронежем «море». Плотину построили исключительно для того, чтобы задержать воду, ибо река не в силах уже напоить промышленный город. Слов нет — город велик, воды надо много. Но, с другой стороны, и река, по которой когда-то шли на Азов корабли, основательно обмелела. А это следствие того, что главный ее приток и еще какие-то речки и ручейки недодают воду.

В чем я вижу смысл разговора об Усманке? В том, чтобы каждый понял: рек незначительных нет! Надо беречь каждый ключик, каждый ручей. Только так можно уберечь Радость, которую нам дают текущие воды, и возможность в любую минуту утолить жажду. Ибо нет на земле напитка лучшего, чем стакан холодной чистой воды.

Нас разделяют шагов пятнадцать. Я стою на тропе, по которой он не раз пробегал. Несколько сильных прыжков, и волк будет возле меня. Но он стоит неподвижно. Увидав человека, он согнул и приподнял переднюю лапу. Точно также на охоте, почуяв дичь, делает стойку собака. Полминуты в озадаченной позе, и волк опускает лапу, не теряя, впрочем, интереса к стоящему против него. Я не делаю резких движений, и волк терпеливо сносит щелчки аппарата. В объектив я хорошо вижу два чуть прищуренных коричневых глаза, два небольших твердых уха над скуластой, почти округлой мордой, темной вверху и дымчато-серой снизу. Ни страха, ни злобы в глазах. Темная шерсть на крутом лбу слегка шевелится. Не сомневаюсь, что вижу в кадре мыслящее существо. Мне кажется даже: спроси что-нибудь — слова не останутся без ответа.

Неподвижно стоит. Я расстегнул полушубок, аккуратно пробираюсь за пазуху достать светофильтр. Всё. Волк крутнулся на месте и своим следом скрылся в березах. Я вижу, как мелькает в просветах серовато-дымная тень. Ни звука, ни шороха.

Через минуту он появляется от меня справа, уже не один. Теперь три волка, чуть пригнувшись, изучают фотографа. Расстояние по-прежнему шагов двадцать. Я не подвергаюсь опасности, хотя маленький риск все же есть.

Трое волков живут в огороженном человеком леске. Тут у волков есть где спрятаться, есть недлинные тропы и места лежек. В подобной неволе волки не должны потерять природных повадок, и, стало быть, зоологам можно будет понаблюдать кое-что интересное.

Я перевожу объектив и вижу одну, вторую настороженную морду. Особенно запоминается средний волк, самый большой. Мудрый, немного усталый взгляд. Какая мысль в эту минуту шевелится под крутым волчьим лбом?

Несколько лет назад я завел папку с надписью «Волк» и стал в нее складывать все, что касалось этого зверя: газетные вырезки, книги, листки с личными наблюдениями, свидетельства биологов и охотников, рассказы о необычных встречах с волками, фотографии зверя. Недавно друзья прислали мне снимок памятника последнему волку, убитому немецким охотником.

Человек поставил немало памятников животным: собакам, лошади, дельфину, селезню, предупреждавшему жителей маленького городка о приближении самолетов-бомбардировщиков... Но памятник волку, извечному врагу человека?.. Удивление, однако, проходит, когда поближе узнаешь природу, повадки и образ жизни существа, издавна гонимого человеком. Застреливший последнего волка снял перед ним шапку так же, как мудрый полководец обнажает голову при виде поверженного, но достойного уважения врага. Думаю, что немецкий охотник, убивший последнего волка, вздохнул. Он понимал: природа вокруг него будет беднее, скучнее и проще.

Такие же вздохи я наблюдал и у наших охотников. «Волков не стало...» — говорил мне опытный воронежский волчатник Василий Александрович Анохин, истребивший за свою жизнь не менее сотни зверей, хорошо знающий повадки волков и потому относящийся к ним с благоговейным уважением.

В европейской части страны волки становятся редкостью. И скорее всего именно по этой причине наш интерес к зверю в последнее время сильно повысился.

Листаю содержание своей папки. «Волк забежал по лестнице на пятый этаж строительства и сунул нос в сумку с едой. Рабочие, приняв его за собаку, подняли шум. «Собака» с испугу кинулась в окно. Но высота пяти этажей оказалась для нее роковой. Разглядели хорошенько, позвали охотников — волк!» Это пятилетней давности заметка в московской газете. Примерно в это же время поймали волка не где-нибудь — между павильонами ВДНХ!

Кое-кто, возможно, подумал: вот развелось, в город забегать стали. Но это были, наверное, последние могикане московских лесов. Охотников за их шкурой было не счесть. Изведав облавы, волки сообразили: искать убежища надо поближе к городу, где нет охоты, где никто не ждет появления волков. Волкам тут не надо было даже охотиться — хватало всяких отбросов. Иногда, впрочем, они могли прищучить кошку или собаку — это обычные жертвы волков в голодное время. Погибли звери нелепо потому, что слишком новыми были для них условия обитания. Но, согласитесь, какая смелость — подняться на пятый этаж московского дома, пусть даже и на окраине!

Впрочем, в этом нет чего-нибудь, необычного. В деревнях волки частенько хватали собак из сеней у хозяина, через крыши проникали в овчарни. Волк с первобытных времен поселился на грани дикой природы и обиталища человека. Он одинаково преуспел и как вольный охотник, и как разбойник, способный без всякой необходимости убить полсотни овец.

Есть, впрочем, некая разновидность волков. Одни неотступно держатся возле селений, пробавляясь разбоем и поиском падали. Другие живут в местах глухих и кормят себя охотой, В жизни охотника риска немного, но много труда. Такие волки поменее ростом, потощей телом. В отличие от них разбойник живет сытнее, но каждый момент его ожидает возмездие. И потому вся сила, весь ум и опыт уходят у зверя на то, чтобы выжить и приспособиться. Такая борьба за существование выковала зверя необычайной жизненной силы, пластичности и ума.

Волк способен не есть многие дни подряд и пробежать при этом в поисках пищи пятьдесят километров за одну ночь. Его желудок принимает мерзлую падаль и кости, а при удаче он поедает все, оставляя от жертвы в точном смысле рожки да ножки. Он торопливо глотает огромные куски мяса, потому что всегда голоден и почти всегда обедает не один, а за волчьим столом нет братства. Съесть волк способен фантастически много. Биологи знают, сколько весит овца и сколько может вместить волчий желудок, и теряются в догадках — куда делось мясо?

Удивительно было узнать: волки с большим удовольствием едят яблоки, находят в лесу землянику, жуют молочные зерна овса. Я записал наблюдения старика с Дона — волк приходил на бахчу за арбузами. «Подденет мордой и катит к логу. Кинул с обрыва, еще один покатил. Утром я нашел в яру одни шкурки»...

Известно, что волка ноги кормят. Действительно, волки — неутомимые ходоки, но при худой голове ногами не много вытопчешь. Волка кормит и голова. Сметливый. Наблюдательный. Осторожный. По крику ворона волк догадается, что где-то можно перекусить. По еле заметному следу и запаху учует опасность — презрительно помочится на капкан, обойдет лакомый, но отравленный кусок мяса. Волк издалека отличит охотника от лесоруба и грибника. По интонациям голосов на повозке поймет, надо ему бояться или не надо. Уходя от преследования, он обязательно пробежит по накатанной человеком дороге, чтобы спрятать следы, для прыжка же с дороги выберет самое скрытное место.

Семья волков идет аккуратно, след в след. Только опытный человек догадается: прошла стая, а не один волк. Групповая охота волков осмысленна и толкова. Кто-то гонит, кто-то лежит в засаде. Копытных волки стараются выгнать на лед. Бывает, они искусно направляют оленей верст пять или семь, и не напрасно — на льду оленя догнать и свалить очень легко. Волк соблюдает все правила конспирации и старается ничем не выдать своего дома. С тяжелой ношей он бежит к логову многие версты и не тронет барашка, который пасется где-нибудь на виду у волчат.

Часто спорят: трусливы волки или отважны? Волк схватит собаку из-под ног человека, но в то же время волк не защищает волчат, когда счастливый пастух по одному достает их из логова и бросает в мешок. Воробей и тот защищает своих птенцов. Потому кажется удивительным равнодушие волка. Но волки вовсе не равнодушны. Вряд ли можно найти в природе более нежных родителей и мудрецов-воспитателей. Если волк заподозрил, что логово обнаружено, он немедленно хватает волчат за холку и переносит на новое место. Но если поздно, волки скрепя сердце наблюдают за грабежом дома. Они хорошо понимают: человек только и ждет, чтобы явился родитель. Заряд картечи — и нет ни старых, ни молодых. Для продолжения рода это невыгодно. Лучше перетерпеть, затаиться и в новом году начать все сначала.

Волки — прекрасные семьянины. Из-за подруги волки грызутся насмерть. Волчица, определив избранника, нередко помогает ему прикончить соперника. Супруги не изменяют друг другу, не расстаются всю жизнь — вместе охотятся, вместе растят потомство. Отец-волк еду волчатам приносит в своем желудке. Волчица ревниво наблюдает за этим кормлением. И если подросшим детям отец уже неохотно опорожняет желудок, волчица задает ему трепку. Волчица — глава семьи. «Поженившись», волки остаются там, где пожелает волчица. Она же и главный воспитатель детей.

Курс волчьей науки длится всю жизнь. Чтобы выжить, зверь постоянно «повышает квалификацию». Но основы всех знаний дает начальная школа вблизи от логова: как выследить, как затаиться, какой момент выбрать для нападения, чего надо и чего не надо бояться в лесу. По курсу учебы однажды мать принесет полуживого зайчонка и даст его поиграть детям — это первый урок охоты. Бывает, что жертва избежит своей участи — волчата, наигравшись с материнской добычей, ложатся спать. Чаще всего это случается со щенятами. Помните Белолобого у Чехова?

У меня в папке хранится снимок, присланный лесниками с Кавказа. Среди взятых из логова темных волчат — совершенно белый щенок собаки. Трудно сказать, что стало бы со щенком. Возможно, он вырос бы членом волчьей семьи. Вообще же к собакам волки питают враждебность и смело на них охотятся. И все же давнее родство иногда дает себя знать. Известны случаи, когда волчицы брали в любовники деревенских Трезоров. Можно только гадать, каким получалось при этом потомство, волки не терпят слабых.

Вот интересное свидетельство известного зоолога Петра Александровича Мантейфеля: «Мы наблюдали в Московском зоопарке, как жестоко расправлялась волчица, а за ней и весь выводок с кривоногими и вообще слабыми волчатами. Начинается эта расправа с того, что мать останавливает пристальный злой взгляд на избранной жертве. Волчонок извивается, виляет хвостом, не знает, куда глядеть... Момент — и весь выводок бросается на него, а через несколько секунд волки треплют уже оторванную голову и лапы погибшего. Не потому ли в природе среди бродячих выводков мы не находим хилых волков?»

У волка нет врагов, кроме человека. Но это враг, выстоять перед которым волку становится все труднее. Картечь, яд, капканы волки знают давно. Теперь же, кроме всего, надо еще бояться автомобиля, самолета, вертолета, моторных саней. Я видел сверху, как волк изнемог и, упав на спину, поднял лапу навстречу нашему вертолету. «От самолета волки прячутся в хлев к овцам, забегают в крестьянские хаты, прыгают в воду», — пишет воздушный охотник. Можно только дивиться, что при такой осаде волки все еще держатся.

К обреченному всегда есть сочувствие. Появилось сочувствие и к волкам. В большой степени этому помогли прекрасные книги канадцев о северном волке и новые взгляды биологов на роль хищника в дикой природе. Доказано: хищник является необходимым звеном в саморегулирующемся механизме природы. Он убивает в первую очередь слабых и этим поддерживает естественный отбор. Стали раздаваться голоса в защиту волков. Но надо признать: проблема эта нелегкая, непростая.

В местах, где хозяйствует человек, волк всегда будет «персоной нон грата». Но разговор о разборчивом отношении к волку не лишен здравого смысла в тех районах, где дикой природы человек еще мало коснулся. Тут волк-охотник действительно держит природу «в спортивной форме».

Надо признаться: о волке, веками живущем у нас под боком, мы знаем все-таки мало, и поэтому с большим интересом читаешь всякое наблюдение. Я завязываю тесемки своей папки с надеждой, что наблюдавшие волка откликнутся на эти заметки. Все до мелочей интересно: повадки зверей, любопытные встречи с волками, способы охоты, странные случаи привязанности к человеку или нападения на него, хозяйственный ущерб от волков, интересные фотографии, документы, забытые статьи и книги, Из наблюдений интерес представляют только личные. Фантазия, домысел, рассказы из третьих рук ценности не имеют.

Волк — уникальный, совершенный образец дикой природы. И если не суждено сохранить его на планете, так, по крайней мере, будем же знать, каков он, зверь, с давних времен бывший нашим врагом и соседом.

Поздно вечером я получил телеграмму: «Приезжай. Интересная новость».

Путь к заповеднику мне знаком. Тихо вздрагивает вагон. Сейчас он совсем пустой. Только пожилая проводница выбегает помахать фонарем одиноким соснам на полустанках. Я начинаю дремать, но вспоминаю о телеграмме, и сон проходит. Что же могло случиться?..

Первый раз об этом звере я узнал год назад. Лесник Александр Александрович Анохин сказал:

— А у нас новый житель, слыхали?.. Вот угадайте по следу.

Острые копыта оставили в снегу глубокие вмятины. На задней ноге копыто было повреждено.

— Олень?

— Не угадали. Я тоже маху давал. Третьего дня наблюдал за оленями, дай, мол, выясню, что за урод. Иду без ружья. В осиннике след потерялся под кучей хвороста. Что за притча? Стегнул палкой по дереву. Из-под хвороста выскочил зверь. Шерсть взъерошена, два желтых клыка... Кабан!.. Опомнился уже на березе. Сижу на суку без шапки, без валенка. Но кабан тоже немало перепугался. Нырнул в осинник, только его и видел...

«Квартира» кабана оказалась уютной. Куча ветвей, снежное одеяло и подстилка из хвои надежно сохраняли тепло. Но в логово пришелец больше не возвращался. В том, что это пришелец, в заповеднике не сомневались. Только откуда пожаловал? Какая судьба-неволя занесла секача в воронежские леса? Никогда раньше, исключая, может быть, древние времена, кабанов тут не знали.

Наблюдая следы, мы с лесником стали звать кабана Ломаное Копыто. Следы были повсюду. Видно было: кабан голодал. Снег в дубравах и под дикими яблонями был тщательно перепахан. Желуди и мелкие яблоки — единственная пища, которую мог отыскать зверь в снежном лесу. Однажды мы нашли отпечатки его копыт возле туши павшего оленя. Ломаное Копыто пировал тут вместе с воронами и сороками.

К середине зимы выяснилось: у старого секача есть в лесу родственники. На другом конце лесного массива жило небольшое стадо диких свиней. В заповедник кабан наверняка пришел вместе со стадом и, возможно, был вожаком. По наблюдению егеря, в стаде не было секача, равного Ломаному Копыту по росту и силе. Но что-то поссорило его со стадом. А может быть, так и полагалось жить старому кабану: стадо само по себе, а он должен ходить отдельно.

Блуждая в поисках корма, кабан однажды нашел гнездовые посадки дуба. Это было кладом для зверя. Он без ошибки находил и перепахивал гнезда. В заповеднике встревожились: шла прахом большая работа. Обложили участок валежником, но секач легко раскидал загородку. Устроить охоту на кабана? Жалко редкого зверя. Александр Александрович решил испробовать еще одно средство. Лунной ночью с ружьем забрался на старый вяз. Как всегда, секач подошел очень тихо, и только чавканье его выдало. Две порции мелкой дроби, болезненной, но неопасной, отучили зверя от «квадратно-гнездовых» желудей...

Летом лес плохо хранит следы. Мы потеряли кабана надолго. Но в сентябре он снова напомнил о себе, и самым неожиданным образом. В соседнем селе Песковатке пропало сразу восемь свиней. Был большой урожай желудей. В дубраве свиньи паслись без присмотра и однажды вечером не вернулись. Приехал милиционер с собакой, но непривычные лесные запахи сбили овчарку с толку. Вора не сумели найти.

Ударили первые морозы. Я приехал в заповедник полюбоваться листопадом.

— Новость слыхал? — прямо с порога спросил егерь. — Наш любимец-то! Ведь это он стадо увел!

Трудно сказать, как проходило знакомство цивилизованных красавиц с лесным дикарем. Но, видно, угадали хавроньи в клыкастом женихе своего близкого родича. А у Ломаного Копыта, наверно, вновь заиграла кровь вожака. Три недели водил он беглое стадо по лесу. Но с морозами изнеженные подруги затосковали по хлеву.

Однажды вечером жена егеря вбежала в избу.

— Скорее гляди, Александрыч, свиньи! И твой клыкастый!..

Егерь выскочил на крыльцо. Блудные сестры одна за другой подлезали под прясло. «Клыкастый» стоял поодаль. Расставаться со стадом ему не хотелось. Он шагнул было к изгороди, но, увидев людей, попятился. Потом сделал молодецкий прыжок, и только листья под копытами зашуршали!

На другой день в ту же пору кабан снова пришел к загородке, Постоял и тихо исчез.

Блудницы тоже, видно, помнили лесное житье-бытье. Едва-едва удалось соскрести с них грязь и комья репейников, как они снова исчезли. Теперь в селе уже знали, где надо искать свиней.

С ружьями в лес пошли четверо колхозных парней. Бродили целый день, но вернулись ни с чем. Боясь, как бы с перепугу или по глупости не ухлопали зверя, егерь сам пошел на облаву.

Искали долго. Прочесали камышовую пойму, прошли дубняки и ольшаники. Нет! Только на третий день в дальнем квартале собака напала на след беглянок. Все стадо облюбовало для жизни болотце с копнами сена на берегу. Из стога выскочил старый кабан, и стало ясно, что еся компания отдыхает после пастьбы тут, в сене.

Я много слыхал о кабанах от охотников. Встречаться с этим храбрым и хорошо вооруженным зверем всегда опасно. Но этот кабан не бросился на обидчиков. На минуту он задержался у стога, ожидая, когда вылезут из сена неповоротливые подруги. Но те не спешили. Убедившись в предательстве, старый секач бесшумно скрылся в ольховнике. Беглецы возвращались домой, равнодушно подбирая у дороги редкие желуди и грибы.

Выпал снег. Залютовали морозы. Земля потонула в белой пелене метелей. С каждым днем снегу становилось все больше. Из заповедника приходили слухи о бедствии оленей. Не в силах добраться до корма, они гибли десятками. Я рвался в лес, но срочные дела не пускали из города. И вот телеграмма...

На кордоне горел огонь. Егерь выбежал из калитки:

— Может, не стоило беспокоить. Но из-за вашего интересу... Вот поглядите...

Красноватый луч фонаря осветил лежавшего зверя.

— Красавец! До вашего прихода не снимал шкуру. Хлопот много мне доставлял, а все-таки жаль...

Я смерил клыки. Осмотрел ноги. Это был наш герой.

...Разыгралась лесная драма. Утром на кордон с дальнего разъезда позвонил стрелочник.

— Александрыч, у нас оказия. Медведь убился. Цирк, должно быть, везли... Приезжай...

Егерь сразу смекнул, что за медведя в потемках приняли кого-то другого. Схватил ружье — и к разъезду.

Кабан был еще живой, но лежал неподвижно. Передние ноги сломаны, на боку ссадина. Скрепя сердце егерь прекратил муки.

Опытный следопыт, Александр Александрович без труда прочитал все, что случилось ночью.

Голод выгнал кабана из дальних кварталов. Километрах в трех от разъезда он вышел на линию. По этой ветке к сахарному заводу возили свеклу. И кабан сразу же обнаружил упавшие на полотно корни. Такой сытной еды у него давно не было. Но тут на линии кабан вдруг увидел: из темноты на него мчится большой зверь с огненными глазами. Кабан потоптался на месте, повернул было к противнику испытанные в схватках клыки, но чутье подсказало: лучше бежать. Секач повернулся и затрусил между рельсами. Оглянулся: противник мчался по следу. Кабан побежал что есть мочи... Два километра тянулось состязание зверя и паровоза. Не хватило кабаньей хитрости свернуть в сторону. Под ногами он почувствовал твердую, удобную для бега дорогу. Казалось ему: сверни — и по глубокому снегу сразу настигнет...

Но на этом история кабана не кончается. В конце января в Песковатском колхозе случилось чудо. У двух свиней родились полосатые поросята. Думали-гадали, отчего такая удивительная прибыль? Потом вспомнили: да ведь это никак лесное наследство! Пятерых поросяток взяли под особую опеку, да, видно, перестарались. Объевшись, полосатые братья один за другим передохли.

Но в лесу кабаний род не исчез. Пережив суровую зиму, кабаны окрепли. Теперь в воронежских лесах, кроме бобров, лосей и оленей, большим числом живут кабаны.

В снежном лесу тихо позванивал колокольчик. Откуда в лесу колокольчик?.. Мы постояли на тропке. Из ельника в прибрежные ивняки вышел лось. И загадка необычной для зимы музыки разрешилась — на шее лося висел большой школьный звонок. Не обратив внимания на людей, лось подошел к пригнутой снегом черемухе и, мотая головой снизу вверх, стал обдирать кору. Перезвон, сопровождавший все движения лося, видимо, был привычным и нисколько зверя не беспокоил.

Скоро из чащи послышался целый хор колокольчиков и человеческий голос:

— Майка, Майка!

К ивнякам по глубокому снегу вышло стадо лосей голов пятнадцать. Вслед за лосями на лыжах шел парень. Мы поздоровались:

— Лосей пасешь?

— Пасу, — сказал парень. Он позвал еще раз отставшую Майку и попросил закурить.

Стадо лосей ходило у нас на глазах по низине, а молодая рыжеватая Майка подошла к пастуху, потерлась волосатой губой о фуфайку и с видимым удовольствием стала нюхать табачный дым.

Соблазн приручить лося владел человеком, как видно, давно. Есть указания, что в древней Сибири лоси были домашними. Это подтвердили найденные несколько лет назад рисунки на скалах. Древний художник изобразил лося в упряжке и в домашнем загоне. И вряд ли это был художник-фантаст. Скорее всего, он рисовал то, что видел вокруг себя.

Есть свидетельства более поздние. В Швеции в начале XVII века на лосях в санной упряжке возили курьеров. В Прибалтике с петровских времен сохранился указ, запрещавший «появляться в городе на лосях». Известно много других недавних попыток заставить лесного зверя служить человеку: «Охотник возил на лосях по тайге вьюки», «В имении под Смоленском на лосе возили снопы и пытались пахать». Но это были попытки отдельных любопытных людей, в руки которых попадали лосята. (Взрослого зверя приручить невозможно. Лось необычайно пуглив и, оказавшись в плену, почти всегда погибает от нервного шока.)

Серьезная попытка сделать лося домашним животным, тщательно изучить его была у нас предпринята в 30-е годы. В разных районах страны учредили несколько опытных станций, но война помешала закончить успешно начатые работы. После войны дело продолжили на опытной станции в Печоро-Илычском заповеднике. За несколько лет энтузиасты-зоологи Евгений Павлович Кнорре и Георгий Георгиевич Шубин добились поразительных результатов. Лоси на ферме совершенно не боялись людей, паслись, подобно коровам, в лесу, ходили в санной упряжке, с вьюками и под седлом, позволяли себя доить. Возможность сделать крупного зверя домашним животным блестяще доказана. На ферме зоологи хорошо узнали биологию зверя, его повадки, методику приручения. В трудах заповедника собраны любопытные наблюдения: «На стадо в лесу напала медведица. Одна лосиха не вернулась на ферму, и судьба ее была неизвестна. Через два года рабочие заповедника встретили в тайге матку с двумя лосятами. Лосята испугались и убежали. А матка остановилась и подошла к людям. Это была воспитанная на ферме лосиха Кукла», «Лосят мы отнимали у маток в первый же день. Доярок такие лосихи принимали, видимо, за детей. Облизывали им лицо и руки... Лосята, в свою очередь, необычайно привязаны к человеку».

В наших лесах живет примерно семьсот тысяч диких лосей. Печорская ферма существует поныне, давая богатые наблюдения для ученых, охотоведов и для тех, кто пытается найти место для лося в хозяйстве. Лось — выносливый зверь, он легко переносит большие морозы, глубокий снег, дожди. Лосю не нужны дорогие корма, он поедает ветки деревьев, и пасти его можно даже зимой. Лосихи телятся каждый год, очень часто приносят двойню. И всякий животновод сразу это оценит. Отличное мясо, целебное молоко, соблазн использовать зверя на разного рода тяжелых работах... Ожидалось, что для лесной зоны лося можно сделать «специальным животным» и он будет служить человеку, подобно тому как яки служат ему в высоких горах, верблюды — в пустыне и олени — в холодной тундре. Но тщательные исследования показали: лесной великан «не по всем параметрам» годится в домашние животные-Вертолеты, автомобили и вездеходы в последние годы сняли проблему таежного транспорта. На тяжелых работах лось оказался не так вынослив, как ожидалось. Не все просто оказалось и с кормами. Пастбища лоси истощают довольно быстро, а двигаться по лесам со стадом — дело не очень удобное. Немалую роль сыграло, наверно, и опасение лишних хлопот. («Я со свиньями не знаю, что делать, а вы мне — зверя»,— сказал один председатель колхоза в разговоре о лосях.) Словом, интерес к лосю и недавний горячий энтузиазм ученых заметно остыли. И все-таки соблазн иметь лося не только объектом охоты и украшением наших лесов совсем не исчез. Энтузиасты продолжают верить, что лось будет выгоден и в хозяйстве около дома.

На лосиной ферме под Костромой я сделал снимки. Удивительное зрелище — цепочкой лоси тянутся с зимней пастьбы. Тихо, в такт лосиным шагам, звенят колокольцы. Идут Рыжик, Зорька, Веста, Находка, Мальчик, Шуруп... Остановятся пастухи — встанут и лоси. В загоне вчерашним диким зверям дадут подсоленной подкормки, напоят, А завтра утром — опять пастьба.

Ни один из двадцати двух лосей не пытается убежать, хотя лесные просторы открыты в любую сторону — пасутся лоси так же, как пасутся летом в лесу коровы.

Ферма Костромской опытной сельскохозяйственной станции не выясняет: можно ли лосей приручить? Этот вопрос решен. Ферма изучает технологию содержания животных, экономику дела. О решающих выводах судить пока рано. Но заведующий фермой зоотехник Анатолий Михайлов и трое его помощников убеждены, что работа не будет напрасной.

Первый раз я увидел их года четыре назад. В осеннем лесу вечером пугающе громко листья шуршат даже под лапками мыши. На меня же из темноты сквозь белесые стебли сухой крапивы явно неслись кабаны. И только в последний момент я понял, что это собаки. И испугался. Откуда собаки на ночь глядя в лесу?

. Собаки, как видно, тоже не ждали встречи, гавкая они смещались и кинулись врассыпную. Но через долю минуты я их увидел бегущими строгой цепочкой. Поляна между дубами, и по ней друг за дружкой — быстрые тени. Я насчитал их более десяти.

Через неделю в деревне Зименки я заглянул к пастуху Василию Ивановичу Боровикову, полагая, что озадачу его рассказом, Но он не раз уже видел эту компанию.

— Дикие. Они тут хуже волков. Будешь идти опушкой — возле ручья увидишь мертвого кабана. Считаю, они загнали...

Так состоялось знакомство со стаей. С тех пор следы ее жизни я наблюдаю почти всякий раз, когда приезжаю в знакомый мне до последней тропинки лес к востоку от Внукова. Зимой в стогу обнаружилось логово, где собаки спасались от холодов. В другой раз по следам удалось обнаружить, как собаки гнались за лосем. Одолеть огромного зверя они не сумели, и, возможно, охота была лишь спортивным азартом. Но кровь на снегу говорила, что дело дошло до зубов, и лосю пришлось защищаться. Нетрудно было представить при встрече с собаками участь лосенка, зайца, лисы и всех, кто не в силах был постоять за себя. Зубастый гребешок своры буквально прочесывал лес. Повсюду, где раньше встречались узоры разных следов, теперь встречались только следы собачьи.

Однако дичь сравнительно небольшой территории не могла прокормить ораву прожорливых хищников, и я не удивился, когда застал однажды собак на примыкающей к лесу пашне — артель охотилась за мышами.

В бинокль я в отдельности разглядел каждого землекопа. Их было двенадцать. Лапы и морды у всех перепачканы черноземом. И только эта деталь окраски как-то объединяла разношерстную, разнокалиберную компанию. Рядом с маленькой белой собачкой добычу искал огромный рыжий лохматый пес. Столбиком сидел явно заметивший меня у опушки еще один беспородный лохмач черного цвета. Большая, похожая на овчарку особа, не принимая участия в ловле мышей, лениво лежала возле кучи старой соломы. Верховодил в этой артели кофейного цвета ловкий поджарый кобель. Я видел, как походя он куснул черного, и тот отскочил в сторону, даже не гавкнув.

Несомненно, этот странный и необычный коллектив был как-то организован. Распределение ролей на охоте, дележ добычи, взаимоотношения полов, степени подчинения, соблюдение дисциплины, манера передвижения — все это регулировалось какими-то незримыми для меня правилами. И удивительней всего — правила эти были «написаны» заново, как только возникла эта собачья вольница. Впрочем, так ли уж заново? Скорей всего, в каждой из этих собак ожило наследство стайной, подчиненной стройным законам жизни. Однако и опыт общения с человеком тут не забыт. Живут почти на виду у людей. Но как удивительно ловко избегают они опасность! В который раз наблюдаю за ними. Но только бинокль помогает как следует их рассмотреть. Дистанция в восемьсот метров предельна.

И на этот раз стоило мне, продвигаясь опушкой, чуть-чуть приблизиться, как сидевший столбиком черный сторож вскочил, и мыши мгновенно были забыты — вся стая неторопливой цепочкой затрусила в ольховые крепи. Как всегда, впереди был Кофейный, за ним — белая гладкошерстная собачонка. Здоровый рыжий лохмач с воинственно задранным кверху хвостом замыкал шествие.

Историю их появления удалось проследить без труда. За деревней Летово одну из лесных полян отвели под огромную свалку. То, что мы с вами спускаем в мусоропровод и что потом с наших дворов увозят мусоросборщики, попадает сюда, за город, на свалки. В хаосе всяких отбросов, обрывков, обломков и отслуживших вещей есть и остатки пищи. Для бездомных собак свалка — это просто обетованная земля. И очень много бродячих псов, избежав ловчей петли санслужбы, нашло дорогу за город и осело у свалок. Тут тоже не вполне безопасно — санитарная служба не дремлет. И все же, добывая в мусоре пропитание, легко увернуться от выстрелов — рядом лес.

По наблюдению знакомого мне пастуха, у свалки в Летово образовались, как сказал бы ученый, две популяции собак. Одна была прочно привязана к свалке (и, конечно, ее без большого труда истребили), другая почувствовала вкус дикой жизни и превратилась в стаю вольных охотников. (Возможно, и не в одну стаю.) Можно представить, каким суровым и жестким был в этой группе отбор. И, надо полагать, только немногим удалось приспособиться к дикой жизни. Однако потомство от новоявленных дикарей было, конечно, жизнеспособным.

Однажды летом на дорожке в густом орешнике меня облаял прелестный щенок. Это был лоснящийся темно-бурый футбольный мяч с хвостиком, с торчащими вверх ушами и двумя угольками глаз. Держался он с покоряющей смелостью. Я присел достать из мешка фотокамеру, а щенок лаял, загородив тропинку, уверенный: этот лес принадлежит ему, и только ему.

Снимок сделать не удалось. За спиной послышался шорох и рычание взрослой собаки... Все остальное длилось не более двух секунд. Маленький шалопай был схвачен за холку, и я не успел даже как следует разглядеть рассерженную мамашу — с мгновенно притихшей ношей она нырнула в орешник... Около часа я лазал в крепях, надеясь разыскать логово, но напрасно.

Жена зименовского пастуха Надежда Герасимовна, услышав рассказ о встрече в лесу, в свою очередь, рассказала, что раза три видела в разных местах щенят... Собачья вольница жила полноценной жизнью, пополняясь потомством, взращенным по правилам дикой природы. Но лес и пашня с мышами никак не могли прокормить возраставшую шайку диких охотников. Рискуя попасть под выстрелы, они, несомненно, ходили и к свалке. Однако минувшей осенью свалку закрыли. Возвышаясь в лесу огромным холмом, она уже не вмещала отбросов. Гору хлама слегка разровняли бульдозером и оставили зарастать бурьяном.

— А что же собаки? — спросил я старых друзей, найдя их дома у печки.

— О, такие новости! — сказал пастух. — В Прокшино у Дмитрия Воробьева разорвали собаку. В Филимонках едва отбили у них телка. В Пенино на прошлой неделе двух коз порешили...

— Да врут, наверное, Василь Иванович, — подзадорил я собеседника, — и про волков, ты ведь знаешь, много всяких рассказов...

Пастух не обиделся:

— Врать могут. Но ведь легко и проверить — Пенино рядом.

Я вырезал палку потолще и вышел из лесу к Пенино, когда в деревне уже светились окна.

— Не у вас ли собаки коз порешили? — с порога вместо приветствия спросил я хозяев,

— У нас... — нерешительно ответил мужчина, чинивший шапку...

Оценив интерес собеседника к подробностям происшествия, хозяин сказал, что сейчас приведет человека, который видел все сам.

Вернулся он с соседкой Сидоровой Марией Алексеевной. Она рассказала, что недавно шла с работы и шагах в пятистах от опушки, за деревенскими огородами, увидела: стая собак рвет козу. Бедняга была привязана и только отчаянно блеяла. «Я закричала, замахала руками. Они отбежали к лесу и стали глядеть на меня. Тут я заметила, что слегка опоздала. Коз было две. Одна стояла, тряслась. А другая чуть в стороне лежала уже без движений».

Расспросив Марию Алексеевну, как выглядели собаки, я узнал в разбойниках старых своих знакомых.

В Пенино и в Зименках, как и во всякой лесной деревне, есть конечно, охотники. Но в последние годы в большом «зеленом кольце» Подмосковья охота запрещена. А тут вдобавок и не на кого было охотиться — собаки чистили лес под метелку. И надо ли удивляться — владельцы ружей при общем сочувствии объявили собакам что-то вроде священной войны.

Недели три я не был в этих местах. А появившись как раз перед зазимком, завернул за «собачьими новостями».

— Война... Война идет! — засмеялся пастух. — Одну застрелили. Этим и кончилось, Они хитрее охотников...

В тот день удивительный случай помог мне не просто снова столкнуться со стаей, но и стать свидетелем драмы, которую не так уж часто встречаешь в природе.

После долгой погожей осени наступила пора ненастья. Лес был тихим и кротким. Из Зименок после чая у пастуха я шел вдоль ручья, дивясь, как искусно, возле самой тропы, прятали гнезда сороки. Сейчас в облетевших ольшаниках гнезда висели подобно забытым шапкам. И вдруг где-то рядом раздался раздирающий душу крик. Я не понял даже сразу: человек или зверь? Но почувствовал: так может кричать существо, оказавшись в большой беде. Подбежав к повороту ручья, я никого не увидел. И хотел уже двигаться дальше, но оглянулся и на кладке через ручей заметил что-то пушистое, по виду похожее на ондатру.

Но это была собака. Минуты было довольно, чтобы понять беду, в какой она оказалась. Друзья по стае были тут, рядом, — я видел, как в редколесье мелькнули Кофейный и белая собачонка. Но мое появление было Для них сигналом — спасаться. А эта, попавшая в западню на мостке, как видно, приготовилась к самому худшему. При моем приближении собака взвыла и затряслась мелкой дрожью. В ее глазах я увидел страшную ненависть и бессилие.

Кладка через ручей была сбита поперечными планками из трех липовых жердочек. Тут, опираясь на шест, проходили в Зименки люди. Собаки тоже, как видно, не раз пробегали по жердочкам. Но в этот день моросил дождь. Все было мокрым и скользким. Одна из собак оступилась. Лапа ее скользнула между двух пружинящих жердочек, собака свалилась в ручей, заклинив в нежданном капкане заднюю ногу. В таком положении я ее и застал: нога и хвост наверху, туловище в воде, а голова над водою с другой стороны мостка. Большего бессилия и безнадежности невозможно было представить...

Странное существо человек. Профессор Гржимек, вспоминая о встрече с животными в Африке, говорил: «Нельзя равнодушно смотреть, как лев сбивает с ног антилопу. Понимая законы жизни, антилопе все же сочувствуешь. Но однажды я встретил в саванне старого льва. Глаза у зверя слезились. Он не мог не только охотиться, он не мог даже двигаться — антилопы небоязливо ходили в десятке шагов. И что, вы думаете, я сделал? Я застрелил антилопу и положил ее старику...»

Тут на ручье у Зименок возникла похожая ситуация. Я лучше, чем кто-то другой, понимал, каким злом для всех обитателей леса были эти собаки. Но поднять сейчас руку на терпевшего бедствие или даже пройти равнодушно мимо не смог бы, как я подумал, даже старик, потерявший недавно козу. Сделав несколько снимков, я стал искать способ, помочь собаке.

Дело оказалось не слишком простым. Ручей от дождя вздулся, и гибкий мостик, как только я на него ступал, уходил в воду, грозя утопить и собаку. К тому же собаке не объяснишь намерений, и надо было соблюсти осторожность, как только пленница станет свободной. Я отыскал шест подлинней и покрепче и стал концом его раздвигать жерди, державшие лапу. Минут пять я возился, доставляя собаке мучения. Но, странное дело, она поняла, что бояться меня не надо. Она по-прежнему мелко дрожала. Но глаза! На меня глядели испуганные и преданные глаза. Я подумал: вот так же, наверно, собака глядела когда-то на своего хозяина.

Для успеха неожиданной операции нужна была помощь самого пострадавшего. Надо было заставить собаку нырнуть и выскочить по другую сторону мостика. И собака сообразила, что надо делать. Она нырнула, и сразу же лапа ее скользнула вниз из раздвинутой щели. И все окончилось. Собака поплыла к берегу, вылезла из воды, испуганно оглянулась и, приволакивая ногу, кинулась в лес...

Недавно уже на лыжах я сделал обход «своих» мест. Собачьи следы! А были когда-то и заячьи, и лисьи, и даже тетеревов лет пятнадцать назад я снимал в лесах между Киевской и Калужской дорогами...

Теперь осмысление этой истории... Есть такое понятие — «экологическая ниша». Оно означает, что в сложных хитросплетениях живой природы для каждого существа есть свое определенное место. Оно обусловлено многими причинами длительной эволюции. Упрощенно так: карась в воде существует при наличии в ней подходящих для этого вида рыбы условий: характер пищи, температура и состояние воды. У щуки своя экологическая ниша: она в воде, «чтобы карась не дремал».

Такой «щукой» в наших широтах искони был волк. Он занимал нишу хищника — регулятора жизни. Но хозяйственная деятельность человека давно нарушила природные взаимосвязи. Волк стал пользоваться плодами человеческого труда (добыть овцу в стаде гораздо проще, чем, например, выслеживать лося) и этим поставил себя вне закона. Во многих местах волк почти полностью был истреблен. Таким образом, одна из природных ниш оказалась свободной.

Но, как говорится, свято место пусто не бывает, на наших глазах происходит удивительное явление: экологическую нишу волка заполняют дичающие собаки. То, что я наблюдаю в тридцати километрах к юго-западу от Москвы, характерно для многих мест Подмосковья. То же самое наблюдают во Владимирской, Ярославской, Калужской, Ивановской областях. Причем в одних случаях хозяевами леса становятся собаки, в других — уцелевшие волки, не находя себе пары, «обручались» с собаками и дали потомство очень жизнеспособное. Из разных мест сообщают о появлении этих, темной окраски, волков-собак.

Собаки и волки-гибриды — дерзкие и хорошо приспособленные к новым условиям хищники. Они прекрасно охотятся, не брезгуют отбросами и, как видим, готовы задавить козу и теленка, напасть на собаку, стерегущую дом.

Вести борьбу, как уже убедились охотники, с новоявленным хищником очень непросто. Собаки и волки-собаки не страшатся людей и в то же время умело избегают опасность. На облавах, оказавшись в окладе, они прыгают через флажки. Их побаиваются охотничьи собаки. Потомство, как замечено, они приносят в разное время года, приспосабливая под «родильные дома» скирды соломы.

Таков неожиданный «заместитель волка» в наших лесах. Волки, впрочем, тоже воспрянули духом. По самым последним данным, число их в европейских зонах страны за восемь лет возросло примерно в четыре раза.

Судьба его могла бы сложиться иначе, если бы не злополучный выстрел...

Матушка была хитрая. Среди лесистых болот она выбрала самое сухое место, заросшее елками, березняком и мелким осинником. Медведица знала, что следы могут выдать берлогу, потому долго петляла, саженей двадцать прошла задом, сделала три прыжка и легла.

Берлога под сосновой корягой была приготовлена загодя. До первого снега медведица выстлала ее еловым лапником, сухим мягким папоротником.

Повалил снег, теплый и густой. Белое одеяло скрыло все следы. Теперь никто, кроме чуткой лисицы, не мог бы догадаться, что под старой корягой уснула хозяйка Лесных Островов.

В январе в берлоге появились два крошечных, с кулак, медвежонка. Они сразу отыскали соски со сладким материнским молоком. Медведица худела, зато два ее сына быстро превратились в сытых пушистых зверят. На пятой неделе у одного прорезались глаза. Впрочем, сам он не догадался об этом. В берлоге было темно, и медвежонок не знал, что где-то над головою есть большой и богатый мир: лесные коренья, малина, сладкие белые личинки под старыми пнями, грибы, желуди, молочный овес и мед. Мед в высоких липовых дуплах!

Как раз в это время по лесу с собакою шел лесник. Он шел «по куницу» и все поглядывал вверх, не мелькнет ли буроватая шкурка. Вдруг собака остановилась, без видимой причины гавкнула, ощетинилась и зарычала. Лесник был опытным человеком и сразу смекнул, в чем дело. Он отозвал лайку и, пятясь назад, стал делать затесы на березах и елках...

Через неделю по этим затесам охотники разыскали место, где из-под снега вилась теплая струйка пара.

Медведица слишком поздно услышала шорох. Налетели со злобным визгом собаки, и сразу же ухнул по лесу гром. Упали с елок комочки снега, поплыл над сугробами синий ружейный дым.

Над берлогой наклонился усатый охотник.

— Ого-о! Наследники есть...— Охотник разделся и завернул медвежат в полушубок...

Медвежат разлучили. Один остался у лесника, а тот, что был шустрей и проворней, ехал сначала в машине, потом самолетом, потом опять в машине и попал наконец на окраину Москвы, в Химки. Всю дорогу возле него держали бутылку с резиновой соской. Медвежонок сначала не брал соску, потом привык — подслащенное молоко было похоже на материнское.

— Ну вот и приехали, — сказал человек и развернул полушубок, — осматривайся в нашей берлоге...

На стенах висели оленьи рога, ружья, старый бинокль и патронташи с позеленевшими медными гильзами. Если бы медвежонок мог понимать, он догадался бы: в доме живет охотник.

Новый жилец не спрятался, не забился в печурку, где обычно спасалась кошка. Он деловито принялся изучать комнату и сразу набедокурил. Подвела скатерть — зацепилась за когтистую лапу. На пол грохнулась и разлетелась брызгами хрустальная ваза. Петрович (так звали охотника) получил ее вместе с серебряным знаком за меткую стрельбу. Дорогим призом в доме очень гордились, но откуда знать медвежонку... И охотник не рассердился.

Из трех стульев и стиральной доски сделали загон возле печки. Дали медвежонку обычное для всех медведей имя. И стал Мишка жить, не подозревая даже, что есть на свете пахучие теплые муравейники, клюква и мед в высоких дуплистых липах...

Кормили Мишку овсяной кашей, щами, капустой, давали сахар и булки. Мишка ничем не брезговал. Усевшись, как обычно сидят на комодах плюшевые медведи, он держал булку передними лапами и старательно выковыривал зерна изюма. Иногда Петрович приносил арбуз. Мишка, как футболист, катал его по полу, с треском загонял между ножками стульев, потом прогрызал в кожуре дырку и начинал пиршество.

Больше всех потешали медвежьи проделки Галку, дочку охотника. Она не останавливала его, а когда слишком уж он расходился, применяла ей одной известное средство. Мишка неизвестно почему панически боялся бумажного шороха. Галка брала газету, и Мишка тут же скрывался за свою загородку.

Однако укрощать малыша с каждой неделей становилось труднее. Одним прыжком одолевал медвежонок загородку из стульев, вскакивал на скамейку, однажды забрался даже на шкаф. Особый интерес проявил Мишка к подушке. Он распорол ее и долго искал что-то в перьях. В тот же день на Мишку надели ошейник и посадили на цепь во дворе.

Это был совсем другой мир, и Мишка сразу оценил его преимущества. Во-первых, бочка. Бочка даже и без воды — прекрасная для забав штука. Но в бочке была вода. Мишка сначала запустил в теплую воду лапу, потом нырнул. За этой процедурой с любопытством наблюдали из своей будки хозяин двора — кобель Жук и соседская кошка Мальва, шмыгнувшая от страха на дерево.

Мальве, однако, недолго пришлось сидеть наверху. Мишка подошел к дереву и ловко, будто всегда только этим и занимался, полез на рябину. Но воевать Мишка не собирался. На рябине пучками висели оранжевые ягоды...

Рябина стала любимым местом Мишки. К зиме он так чисто собрал урожай, что только на самой верхушке остались редкие ягодки. Стайка свиристелей, каждый год прилетавшая на рябину из леса, на этот раз долго не задержалась — порхнула искать другую столовую.

К зиме Мишке выстроили сарайчик с теплой крышей и чистым полом. Но с первыми же морозами он переделал постройку по своему усмотрению: взломал пол и долго, как землекоп, вышвыривал наружу красную глину. Петрович принес во двор охапку душистого сена. Мишка тотчас же устроил в подпольной яме постель, улегся, но не уснул, как это сделали бы его лесные родственники. Жена Петровича, Елизавета Григорьевна, каждый день приносила из столовой ведро всякой всячины. Мишка вскакивал с постели и, как поросенок, бежал к корыту.

Соседский парень — студент по воскресеньям надевал старый плащ и начинал с Мишкой бороться. Мишка с удовольствием швырял парня в сугроб и протягивал лапу. Если конфетки не было, дочь Петровича Галка (ради которой студент и устраивал эти баталии) давала Мишке пососать палец. Все смеялись и ласково трепали Мишкин загривок.

Вечерами свет из окон стлался по снегу, тонким лучом проникал в Мишкино подземелье. Петрович по вечерам набивал патроны или возился с удочками. Елизавета Григорьевна сидела с вышивкой. Иногда она помогала мужу отмерять порох и дробь из холщового мешочка. У лампы с книжкой сидела Галка. Мишка засыпал, когда гасла Галкина лампа.

Однажды окна горели особенно долго. В полночь дверь отворилась. Несколько охотников раздетыми вышли во двор и, продолжая начатый разговор, осветили фонариком Мишкино логово.

— О-о!... Матерый...

— Ну, Михайло, хватит даром харчи изводить. Пора начинать службу, — сказал Петрович и, как всегда, пощекотал Мишку.

Служба началась в воскресенье. У палисадника остановилась машина. Петрович наклонно положил две доски и подтолкнул Мишку в кузов.

В этот же час с разных концов Москвы и Подмосковья в поездах и автобусах на маленькую лесную станцию спешили охотники. У каждого на поводке повизгивала собака.

На поляне между двух березок натянули крепкую проволоку. Петрович надел на нее кольцо Мишкиной цепи и вместе с сухоньким старичком в непомерно больших подшитых валенках стал разматывать катушку с пестрыми, пахнувшими краской флажками.

Повалявшись в сугробе, Мишка почистил когти о кору толстого дуба, резво пробежался вдоль проволоки. Возле кустов орешника остановился, прислушался и ковырнул лапой снег...

Между тем поляна приняла праздничный вид. Яркими пятнами трепетали флажки над сугробами. На краю пестрого круга курили и вполголоса переговаривались охотники. Обнюхивали друг друга и скалили зубы собаки.

Охотников встречал старичок в подшитых валенках и скроенной из шинели куртке. Старик был важен, как фельдмаршал.

— Руководитель травли, — представлялся он каждому, доставая огрызок карандаша и тетрадку. — Пожалуйте имя и отчество, — просил он, — а также пожалуйте кличку животного...

Наконец регистрация кончилась. Не спеша старичок утоптал для себя место у проволоки, победно огляделся, все ли готово, выкрикнул первую фамилию и на минуту замер с поднятой рукою...

— Давай! — крикнул он наконец очень значительно.

Послышался хриплый лай, и сразу к березкам выскочили две пестрые лайки.

Мишка не ожидал предательства. Два пестрых существа были очень похожи на добродушного Жука со двора, и ему захотелось поиграть. Он поднял лапу, но. одна из собак взвизгнула и вцепилась ему в бедро. Мишка обиженно рявкнул. Собака кубарем отскочила, а через секунду снова висела на медвежьем боку.

— Давай! Давай!... — кричали со всех сторон.

Мишка поискал глазами Петровича и, растерявшись, побежал к нему, но проволока не пустила.

— Давай!...

Клочьями полетела медвежья шерсть. И только теперь Мишка вспомнил про когти. Он извернулся, махнул лапой, и пестрая сука с визгом покатилась в сугроб...

— Будут работать, — одобрительно сказал старичок о собаках.

Теперь Мишка знал, что ему делать. Громыхая цепью, он крутился на месте, рычал, и новый нападающий — желтый кобель, погавкав, так и не решился отведать медвежьей шерсти.

А потом опять пошли: пестрые, желтые, черные... Мишка уже не различал цвета. Глаза у него налились кровью и слезились. Поземкой крутился снег на поляне. Собачий визг тонул в пушистой медвежьей шубе...

У Мишки не было союзников на этой поляне. Только Галка возле березы кусала варежку и, когда собаки отлетали в сугроб, радостно кричала:

— Дай, Мишка! Дай им...

Так было в первое воскресенье. А ровно через неделю, утром, опять подъехал грузовик к дому. Петрович потрепал Мишкин загривок и подтолкнул по доскам в кузов.

— На службу, Мишка, на службу... Опять в поездах и на автобусах ехали люди с собаками. С серьезным видом вели они разговор о медвежьей охоте. Давали оценки собакам:

— Будет работать...

И хотя все хорошо понимали, что медведя могут встретить только в зверинце, все же всерьез говорили о медвежьих охотах, прикидывали, какие из собак завоюют дипломы, растаскивая на зубах Мишкину шубу.

Мишка, конечно, не знал об этих человеческих слабостях. Он скоро привык к своему положению. Каждое воскресенье собаки были одни и те же. Мишка хорошо помнил трусливых. Когда они выбегали, он ложился на спину и презрительно, не обращая внимания на громкий лай, катался по снегу. Были такие, что совсем не хотели драться. К великому огорчению хозяев, они обнюхивали флажки и пятились назад. С третьими Мишка легко справлялся, отбрасывая их лапой. Но было у него шесть или семь настоящих врагов, которых он боялся и чувствовал издали. Он хорошо различал их злобные голоса и заранее начинал метаться вдоль проволоки.

Особенно страшной была Пурга, большая пестрая сука с черными метками над глазами.

Вместе с ней на поляну выбегал и хозяин, низенький человек в старой дохе и заячьей шапке. Он не пропускал ни одного воскресенья. Он гордился Пургой и хотел, чтобы все видели, какая это собака. Пурга нападала сзади. Мишка вертелся волчком, но никогда не доставал ее лапой. Она же кусала больно и часто. Почти рядом с собакой, раскрылив полы дохи, метался хозяин.

В азарте он почти всегда терял шапку и что есть мочи кричал:

— Хватай, хватай!...

Пурга хватала, но ему было мало. И только если на снегу появлялись красные пятна, низенький человек разыскивал шапку и дрожащей рукой ловил Пургу за ошейник.

— До крови! Понимаете, кровь! — И уходил с таким видом, будто это ему удалось укусить медведя до крови.

После таких схваток глаза у Мишки мутнели, подгибались от усталости лапы. Тяжело дыша, он прислонялся к березе и начинал лизать снег. Любопытные дергали цепь, но Мишка показывал два клыка, и они разбегались. Одна только Галка могла подойти к Мишке в эту минуту. Она протягивала руку, Мишка брал Галкин палец, успокаивался и начинал сосать, причмокивая, совсем как маленький медвежонок.

...Неделю Мишка отлеживается в подземелье, зализывает царапины и укусы. По-прежнему из столовой приносят ему ведро сытного месива, а в воскресенье подъезжает к калитке машина.

— Мишка! На службу... — говорит Петрович.

И странное дело, Мишка с радостью, не дожидаясь, когда положат доски, прыгает в кузов.

Пока развешивают флажки и старичок «медвежатник» выводит в тетрадке собачьи клички, Мишка обнюхивает кусты, раскапывает снег. Иногда под корою у пней находит он белые замерзшие личинки. Полакомившись, он обязательно лезет на старый дуб, к которому привязана проволока, и сверху разглядывает молодой ельник, что растет за поляной. Большой лес начинается за этими елками. Оттуда в оттепель ветер приносит незнакомые и дразнящие запахи...

Люди не знают об этих запахах.

Люди не знают, что ради белых личинок и тревожных, сладких запахов Мишка охотно прыгает в кузов по воскресеньям.