Я остановился перед домом брата, в двух шагах от несчастья, пытаясь понять, что происходит.

Тут были три полицейские машины. Зловеще крутились голубые сигнальные огни «скорой помощи», Через распахнутую дверь с серьезным видом сновали какие-то люди. Осенний холодный ветер грустно шуршал мертвыми листьями по мостовой. Тучи рывками двигались по небу, обещали — дальше будет еще хуже. Шесть вечера, пятница, графство Шропшир, Англия.

По ярко-белым вспышкам, освещавшим время от времени окна, можно было понять, что внутри фотографируют. Стянув с плеча спортивную сумку, бросил ее вместе с чемоданом на край газона. Мой путь к этому дому закончился. Надо готовиться к самому худшему.

Я прибыл на выходные. Брата, обещавшего подъехать за мной на машине к поезду, не было. Отправился пешком по проселочной дороге — предстояло пройти мили полторы. Был уверен, что он скоро примчится на своем замызганном «пежо», будет извиняться, шутить…

Какие уж тут шутки!

Он стоял в холле, потрясенный, серый. Тело его под костюмом обмякло, руки висели, как плети. Голова слегка повернута в сторону гостиной, где щелкали вспышки, а глаза застыли. Шок.

— Дон! — сказал я. Подошел к нему. — Дональд!

Он меня не слышал. Зато услышал полицейский в темно-синей форме. Вынырнул из гостиной, схватил за руку, с силой вывернув ее, бесцеремонно потащил к выходу.

— Выйдите отсюда, сэр!

Усталые глаза Дональда неуверенно обратились в нашу сторону.

— Чарльз, — проговорил он хрипло.

Рука полицейского несколько ослабла.

— Вы знаете этого человека?

— Он мой брат, двоюродный, — сказал я.

— А-а.

Выпустил руку и попросил оставаться на месте, присмотреть за мистером Стюартом, а сам вернулся в гостиную.

— Что случилось?

Дон был не в состоянии отвечать. Его голова опять повернулась в сторону дверей гостиной. Ее, как магнитом, притягивало нечто невидимое. Презрев инструкции полицейского, я сделал десять осторожных шагов и заглянул…

Знакомая комната пуста. Никаких картин, никаких украшений. Не было и восточных ковров, покрывавших пол. Только серые стены, диваны, сдвинутая с мест тяжелая мебель, голое пространство пыльных квадратов на паркете. И молодая жена брата. Окровавленная, мертвая.

В большой комнате деловито суетились полицейские: что-то измеряли, фотографировали, пылили своим порошком, чтобы снять отпечатки пальцев. Но я не видел их, хотя понимал, что они есть. Видел только Регину. Она лежала на спине, лицо молочно-белое. Полуоткрытые глаза еще сохраняли блеск, нижняя челюсть отвисла, грубо подчеркивая изуродованную линию черепа. Под раскинутыми ногами паркет, мокрый от мочи. Одна рука отброшена в сторону. Окостеневшие белые пальцы завернулись вверх в немой мольбе о пощаде. Но пощады не было.

Еще раз взглянул на кровавое месиво, оставшееся от ее головы, и почувствовал, что сейчас упаду.

Полицейский, схвативший меня в прихожей, отвлекся от разговора с коллегой, обернулся. Увидев, что я пошатываюсь в дверях, быстро подошел.

— Ведь сказал — подождать в холле.

Он раздраженно давал понять, что сам виноват, доведя себя до обморочного состояния.

Я тупо кивнул, вернулся в холл. Дональд сидел на ступеньках, глядя в пустоту. Тяжело опустился рядом с ним, пригнул голову к коленям.

— Я… нашел… ее, — пытался что-то объяснить он.

Что говорить? Если мне так плохо, ему-то каково? Он жил с ней, любил ее. Постепенно становилось легче, но оставалось болезненно-горькое чувство. Выпрямился, прислонившись спиной к стене. Так хотелось помочь ему!

— Ее… никогда… не было… дома… по пятницам.

— Я знаю.

— В шесть… она… возвращалась. Всегда.

— Сейчас принесу тебе бренди, — сказал я.

С трудом оторвался от пола, направился в столовую. И только тут до меня дошло значение пустоты в гостиной. В столовой тоже мертвые стены, на полу вынутые из шкафов пустые ящики. Пропали серебряные безделушки, ложки, вилки. Пропала коллекция старинного фарфора. Только сваленные в кучу салфетки, битое стекло.

Дом брата ограбили. А Регина, которой никогда не было дома по пятницам, вдруг пришла.

Пока шагал к разграбленному серванту, нарастало чувство гнева, страстное желание разбить головы жестоких злодеев. Жалость — это для святых. Во мне бурлила лютая ненависть.

Обнаружил, что осталось только два стакана. Все спиртное исчезло. В ярости я полетел через хлопающую дверь на кухню и налил воды в электрический чайник. Опустошение царило и здесь. Все запасы сметены с полок. Что ценного можно найти на кухне? Дрожащими руками налил две чашки чая и заглянул в шкафчик, где Регина держала специи, бренди… Все на своем месте. Подлецы хоть это прозевали.

Дональд неподвижно сидел на ступеньках. Я сунул ему в руки чашку с крепким чаем. Заставил выпить.

— Ее никогда не было… дома по… пятницам.

— Никогда, — согласно повторил я и подумал: сколько же людей знало об этом?

Медленно допили чай. Взял его чашку, поставил на пол рядом со своей, опять присел около него. Большая часть мебели из холла исчезла. Маленькая конторка работы Шератона, обитый кожей стул с заклепками, часы в виде кареты девятнадцатого века…

— Господи, Чарльз!

Взглянув на его лицо, увидел страшную муку. Не мог, ничего не мог сделать, чтобы помочь.

Неутомимый, неприступный Фрост объявился утром в воскресенье. Я открыл дверь по условному сигналу, и он прошел на кухню, где мы с Дональдом, кажется, прочно обосновались. Подвинул ему табуретку, и он, усаживаясь, вытянулся, чтобы не затекла спина.

— У меня есть две новости, которые вас, возможно, заинтересуют, — сказал инспектор в высшей степени официально. Несмотря на то, что дом был обследован самым тщательным образом, не удалось найти отпечатков пальцев посторонних лиц.

— А вы надеялись их найти? — спросил я.

Стрельнул глазами в мою сторону.

— Нет, сэр. Профессиональные грабители всегда работают в перчатках.

Дон с серым лицом терпеливо ждал, что еще ему скажут. Теперь для него ничто в жизни не имеет большого значения, подумалось мне.

— Второе, — продолжал Фрост. — Наше расследование в окрестностях показало: у входной двери дома в пятницу — в начале дня — стоял мебельный фургон.

Дон смотрел безучастно.

— Темного цвета и пыльный.

— А-а, — бессмысленно сказал брат.

Фрост вздохнул.

— Что вам известно о бронзовой статуэтке лошади, сэр? Поднявшейся на дыбы?

— Она в холле… Я имел в виду, что была там. И пропала.

— Мы нашли ее в гостиной, рядом с миссис Стюарт.

Дональд прекрасно все понял, как и я. Вдруг встал, подошел к окну, какое-то время смотрел на пустой сад.

— Она тяжелая, — наконец сказал он. — Особенно подставка.

— Да, сэр.

— Должно быть, все произошло… быстро.

— Да, сэр, — повторил Фрост, скорее утверждая, чем утешая.

— Бедная Регина, — в его тихих словах было безмерное отчаяние. Когда вернулся к столу, дрожали руки.

Фрост заговорил о том, что полиция опечатает на несколько дней гостиную и не надо пытаться заходить туда. Никто и не собирается, зачем? Обследование дома закончено, сообщил инспектор, мистер Стюарт может провести уборку, вытереть дактилоскопический порошок, покрывавший все полированные поверхности.

Брат, казалось, не слышал.

— Имеется опись украденных вещей?

Протянул ему список. Кроме столового серебра и картин, там больше ничего не было. Фрост вскинул брови, выпятил губы.

— Нам надо побольше.

— Сегодня попробуем еще раз написать, — пообещал я. — Пропало довольно много вина.

— Вина?

Показал ему пустой погреб. Задумался.

— Чтобы перенести такое количество, надо много времени, — сказал я.

— Очень может быть, сэр.

Не говорил, о чем думает. Вместо этого предложил Дону подготовить короткое заявление для изголодавшихся репортеров, все еще карауливших снаружи; пусть только уйдут отсюда.

— Нет, — сказал Дон.

— Небольшое заявление, — убеждал Фрост. — Мы бы могли набросать его сейчас, если хотите.

Заявление он — в основном — написал сам, заботясь, видно, прежде всего о себе. Очень хотелось, чтобы пресса поскорее удалилась. Закончив, прочитал написанное вслух. Это сильно смахивало на полицейский протокол, с теми же выражениями, и главное — абсолютно не вязалось с отчаяньем Дональда, но тот согласился зачитать образец служебного радения.

— Но только, пожалуйста, без фотографий, — забеспокоился он, и Фрост ответил, что позаботится об этом.

Они набились в холл — бездушные охотники за фактами, навидавшиеся человеческих трагедий, утратившие чувствительность. Конечно, жаль беднягу, у которого ухлопали жену, но новости есть новости. Если не дадут материала, потеряют работу, а им на смену придут другие — более хваткие.

Дон читал без выражения, будто речь шла о ком-то другом:

— …Вернулся домой в пять часов дня и обнаружил, что во время моего отсутствия значительное количество ценных предметов украдено… Сразу же обратился по телефону за помощью… Моя жена, которой обычно не бывает дома по пятницам, неожиданно вернулась и, как предполагается, помешала грабителям…

Репортеры усердно записывали сухие слова. Вид у них был разочарованный. Один, видимо, выбранный заранее, стал задавать вопросы от имени остальных утешающим и сочувственным голосом.

Не могли бы вы сказать, какая из этих закрытых дверей ведет в комнату, где вашу жену…

Взгляд брата невольно скользнул в сторону гостиной. Головы разом повернулись туда. Глаза внимательно изучали белые панели. Перья застрочили.

— Скажите, пожалуйста, что было украдено?

— Серебро. Картины.

— Какие художники?

Тот покачал головой, побледнев еще больше.

— В какую сумму они оцениваются?

Ответил после небольшой паузы:

— Я не знаю.

— Они застрахованы?

— Да.

— Сколько спален в вашем доме?

— Что?

— Сколько спален?

Вид у Дональда был изумленный.

— Кажется… пять.

— Не могли бы вы нам что-нибудь рассказать о вашей жене. Ее характер, работа… Не дадите ли фотографию?

Он больше не мог, покачал головой, сказал: «Извините».

И стал решительно подниматься вверх по лестнице.

— Это все, — сообщил Фрост властно.

— Не густо…

— А что бы вам хотелось? Крови? — говорил он, выпроваживая их. — Поставили бы себя на его место.

— Обязательно, — цинично отвечали они.

— Вы видели их глаза? — спросил Фрост.

— Видел. Из этой малости они сочинят длинные истории.

Интервью в общем-то дало желаемый результат. Большинство машин исчезло, а остальные, по моему расчету, должны будут последовать за ними, когда получат еще что-нибудь.

— Почему они интересовались спальнями? — удивился я.

— Чтобы оценить стоимость дома. Но у всех получится по-разному. — Фроста это почти забавляло. — У них всегда так. — Он посмотрел наверх, куда удалился Дональд, и небрежно спросил: — У вашего кузена были финансовые проблемы?

Уже привык к его манере заставать врасплох.

— Вряд ли. Вы бы спросили у него.

— Обязательно спрошу, сэр. — Теперь он внимательно изучал мое лицо. — Что вам известно?

— Только то, что полиция всегда готова подозревать людей.

— Он пропустил это мимо ушей.

— Не испытывает ли мистер Стюарт беспокойства по поводу своих дел?

— Он никогда об этом не говорил.

— В наше время многие компании средних размеров терпят банкротство.

— Может, и так.

— Из-за проблем с наличностью, — добавил он.

— Я ничем не могу вам помочь. Лучше посмотреть документацию компании.

— Мы это сделаем, сэр.

— Но даже если выяснится, что компания вылетела в трубу, из этого не следует, что Дональд устроил ограбление сам.

— Так делают, — сухо ответил Фрост.

— Если бы ему были нужны деньги, мог бы все продать.

— Может, и продал. Кое-что. А может, и многое.

Я глубоко вздохнул, ничего не ответил.

— А это вино, сэр? Вы сказали, требовалось много времени, чтобы его погрузить?

— У брата фирма с ограниченной ответственностью. Если бы она обанкротилась, дом, имущество — не пострадали бы.

— Хорошо в этом разбираетесь, не так ли?

— Приходится…

— А я думал, художники — не от мира сего.

— Случается.

Пристально посмотрел на меня, как бы продумывая варианты моего участия в грабеже.

Пришлось ему сказать:

— Кузен Дональд — достойный человек.

— Какое устаревшее слово.

— Да, но многое означает.

Видно было, что он ничему не верит. Насмотрелся на ложь и мошенничество.

По лестнице нерешительно спустился Дональд, и Фрост тут же повел его на кухню — для очередного разговора. Если вопросы будут столь же острыми, как и те, что он задавал мне, у бедного брата впереди — трудное время. Я бесцельно бродил по дому, заглядывая во все углы, раскрывая шкафы, рассматривая детали чужой жизни.

Дон — или Регина? — не любил выбрасывать пустые коробки. Они во множестве были рассованы по всем ящикам — из коричневого картона, яркие подарочные. Видно, могли еще пригодиться, да и слишком красивые, чтобы выбрасывать. Некоторые из них грабители открыли, но в основном, не открывая, побросали на пол.

Почти не тронули большую террасу, где находилось несколько антикварных вещей, но совсем не было картин. Я устроился здесь, усевшись в бамбуковое кресло среди раскидистых комнатных растений. Глядел в терзаемый ветром сад. Мертвые листья под порывами ветра слетали с сухих веток. Две-три запоздалые розы пытались удержаться на колючих стеблях. Ненавижу осень. Время грусти, время смерти. Каждый год вместе с мокрыми листьями у меня падает настроение, а поднимается только с первым морозцем. Статистика говорит, что больше всего самоубийств весной, когда все устремляется к солнцу. Это никогда не укладывалось у меня в голове. Если уж прыгать, скажем, с высоты, то только в гнетущие осенние месяцы.

Сходил наверх за чемоданом. За годы бродячей жизни я усовершенствовал традиционный багаж художника. В сумке — одежда, в чемодане — орудия труда. Он был большой, с крепкими стенками; внутри все переделано, приспособлено. Практически переносная студия, где кроме кисточек и красок, легкий складной мольберт, небьющиеся емкости с льняным маслом и скипидаром, держатель, куда одновременно можно вставить четыре сырые картины. Была еще обтирочная ткань, коробка с полотнами… Все в идеальном порядке.

Установив мольберт, вынул палитру; на небольшом холсте стал набрасывать картину — меланхолический пейзаж с садом на фоне опустевших полей и печальных лесов. Правду сказать, не шедевр на века. Зато было чем заняться. Безотрывно работал, замерзая все больше и больше, пока Фрост не соизволил отбыть. Кстати, уехал, не попрощавшись.

Вид у Дональда был совершенно разбитый. Когда я вошел, он сидел в теплой кухне, уткнувшись в сложенные на столе руки. Воплощение полного отчаяния. Устало приподнял голову, поднял внезапно постаревшее лицо.

— Знаешь, что он думает? — спросил он.

— Приблизительно.

— Одни и те же вопросы… Почему он мне не верит?

— Им часто врут.

— Хочет, чтобы завтра принял их в своем офисе. Говорит, придет с коллегами. Хотят посмотреть документацию.

— Скажи спасибо, что он не потащил тебя туда сегодня.

— Ты прав.

Я смущенно признался:

— Дон, прости меня. Сказал ему про вино. У него, кажется, возникли подозрения.

— Сам бы сказал. Мне и в голову не пришло это скрыть.

— Но… Знаешь, обратил его внимание — на погрузку бутылок потребовалось много времени.

— Мм… Он мог и сам сообразить. Все зависит от того, сколько человек этим занималось… — Провел рукой по лицу, потер усталые глаза. — Им надо было иметь при себе подходящие ящики. Значит о вине знали заранее, а не наткнулись случайно. Фрост говорит, что я продал его сам, еще раньше, а теперь утверждаю — украли, чтобы незаконно получить страховку. Если его увезли в пятницу, то я предупредил воров: захватить с собой подходящие ящики. Отсюда вывод — весь этот ужас мной организован.

Мы замолчали.

Наконец я сказал:

— Кто знал, что здесь вино? Кто знал, что по пятницам никого не бывает? Что было их целью — вино, антиквариат, картины?

— Чарльз, ты говоришь как Фрост.

— Прости.

— Сейчас в любом бизнесе трудности с наличностью. Возьми национализированную промышленность… Там теряют миллионы. Посмотри на рост заработной платы, на инфляцию… Разве может малый бизнес давать такую же прибыль, как раньше? Конечно, нет…

— А как твои дела?

— Довольно скверно, но не совсем. Не настолько плохо, чтобы сворачивать дело. Компания с ограниченной ответственностью не может вести торговлю, если не в состоянии покрыть расходы.

— А если бы ты нашел средства, чтобы поправить дела?

Усмехнувшись, внимательно посмотрел на меня.

— Очень удивляюсь, почему ты решил зарабатывать на жизнь картинами?

— Чтобы ходить на бега, когда захочется.

— Лентяй паршивый. — На мгновенье показалось, что передо мной прежний Дональд, но только на мгновенье. — Использовать личные средства для поддержки умирающего бизнеса — самое последнее дело. Если бы моя фирма была абсолютно ненадежна, прикрыл бы ее.

— Наверно, Фрост спрашивал, не застрахованы ли украденные вещи на большую сумму, чем они стоят?

— Спрашивал, и не раз.

— Будь так, ты бы все равно не признался…

— Но ведь это не так.

— Да?

— Они застрахованы на меньшую сумму, если уж на то пошло. Бог знает, заплатят ли за Маннингса. Я оформлял страховку по телефону. Еще не выслал им квитанцию об уплате.

Он вяло покачал головой.

— Все бумаги, имеющие отношение к картине, хранились в конторке. Квитанция из галереи, где ее купил, сопровождающее письмо, таможенная и акцизная квитанции. Ничего нет.

— Фросту это не понравится.

— Да, не понравится.

— Надеюсь, дал ему понять, что не стал бы покупать ценные картины и отправляться в путешествия, если бы не имел денег?

— Он сказал, что я мог остаться на бобах именно из-за ценных картин и путешествий.

Надо было срочно сменить тему, пока брат не напился до бесчувствия.

— Поешь спагетти, — предложил ему.

— Что?

— Это единственное, что я умею готовить.

— А-а.

Он смотрел мутным взглядом на кухонные часы. Половина пятого. Мой желудок уже давно напоминал — время приема пищи.

— Как хочешь, — сказал Дон.

Два дня Дональд провел в постели. За это время мне стало ясно, что означает — «быть в прострации». Его напичкали успокаивающими средствами. Врач приходил утром и вечером, давал таблетки, делал уколы. Хотя я совершенно не гожусь в медсестры, но — выбора не было. Пришлось заступать на дежурство.

Когда он не спал, сидел у постели; видел, с каким трудом брат привыкает к терзающим его разум кошмарам, обретая способность видеть правду. Заметно похудел. Лицо заострилось. Темные круги под глазами стали совсем черными. Казалось, силы покинули его.

Мы кормились консервами и тем, что я готовил из пакетов. Прочитав инструкцию, делал, как там написано. Дональд церемонно благодарил меня и ел. Но чувствовал ли вкус пищи?

В коротких промежутках, когда он спал, успел дописать обе картины. Печальный пейзаж уже был не печальным — просто октябрьским. На поле появились три лошади, одна из них щипала траву. Картины, которые приятно повесить на стену, вполне сносные. Такие всегда хорошо покупают, и обычно с моего «конвейера» примерно раз в десять дней сходила хотя бы одна подобная. Тут требуется не столько душа, сколько техника.

А вот портрет Регины стал лучшей моей работой. Она смеялась — живая, сияющая. Часто по ходу работы замысел меняется; и у меня с каждым днем смещались акценты. Теперь кухня стала темнее, отошла на второй план, главное — Регина. Важна была только она. И вот кухня, которую имел перед глазами, получилась как впечатление, а женщина, ушедшая из жизни, стала реальностью.

Картину прятал в чемодане, когда не работал над ней. Не хотел, чтобы Дональд увидел…

В среду вечером брат, пошатываясь, в халате спустился на кухню. Старательно улыбался, пытаясь выглядеть по-прежнему. Сидел за столом, потягивая виски, доставленное в тот день по моему заказу, и смотрел, как я чищу палитру.

— Всегда такой аккуратный?

— Краски дороги.

Он показал на картину с конями, сохнущую на мольберте.

— Во сколько это обходится?

— Если считать стоимость материалов, около десяти фунтов. Если считать еще жару, холод, дорожные издержки, расходы на свет, еду, кров, виски и расстройство нервной системы, то выйдет приблизительно столько, сколько заработал бы за неделю, когда бы бросил пачкотню и опять занялся продажей недвижимости.

— Тогда немало, — сказал он серьезно.

— Я об этом не жалею.

— Вижу.

Закончил приводить в порядок кисти, промыв их с мылом под струей воды. Хорошие кисти стоят не меньше, чем краски.

— Когда проштудировали учетные книги компании, — вдруг сказал он, — отвезли меня в полицейский участок и попытались доказать, что я сам убил ее.

— Не может быть!

— Высчитали, что мог приехать домой и сделать это в обед. Говорят, было достаточно времени…

Взяв со стола бутылку, плеснул себе как следует. Добавил льда.

— Они что, спятили?

— Там был еще один, кроме Фроста. По-моему, его звали Уолл. Такой худой, со злыми глазами. Кажется, он даже не моргает. Уставился на меня и все повторял, что я убил ее…

— Боже мой! — ужаснулся я. — Но она ушла из цветочного магазина только в половине третьего.

— Подруга из магазина теперь говорит, что не может сказать с точностью до минуты, когда ушла. «Вскоре после обеда» — и все. А я поздно пошел на обед. Все утро занимался с клиентом… — Замолчал, сжимая в руке стакан, словно это была опора, за которую можно удержаться. — Передать не могу… как это было ужасно. Говорил, что восемьдесят процентов убийств замужних женщин… совершают их мужья…

Эта сентенция явно принадлежала Фросту.

— Отпустили домой, но я не думаю… — его голос задрожал. Передохнул, явно стараясь не потерять самообладания, достигнутого с таким трудом. — Они на этом не успокоятся.

— Хоть немного продвинулись в своих поисках? — спросил я.

— Даже не знаю, предпринимают ли усилия в этом направлении…

— Обязаны!

— Возможно. — Медленно отпил виски. — Знаешь, это парадоксально. Я всегда с таким уважением относился к полиции. Никак не мог предположить, что они…

Безвыходное положение, подумал я. У них только два варианта: либо давить на подозреваемого в надежде, что тот сломается, либо задать ему несколько вежливых вопросов — и ничего не добиться.

— По-моему, это никогда не кончится, — сказал Дональд.

До пятницы полицейские приезжали к нам пару раз, может, и больше, но их появления уже не были столь болезненными для брата. Он еще был измученным, слабым, серым, как дым. Казалось, настолько переполнен страданием, что не способен реагировать на новую боль. Что бы Фрост и его коллега ни говорили, все отскакивало, не причиняя вреда.

— Ты, по-моему, должен рисовать чью-то лошадь? — вдруг сказал он.

— Предупредил, что приеду позже.

— Помню, ты говорил, когда я просил тебя остаться, что… есть время до следующего заказа — Он слегка задумался. — Вторник? Ты должен был поехать в Йоркшир во вторник?

— Позвонил и все объяснил.

— Все равно тебе лучше уехать.

Он сказал, что теперь может со всем справиться сам. И благодарил. Настоял, чтобы я посмотрел расписание поездов, заказал такси и предупредил о своем приезде заказчика. Может, пришло время ему побыть одному?

Отправился паковать чемоданы.

Когда ждали такси, он вдруг застенчиво сказал:

— Мне кажется, ты не рисуешь портретов? Людей, не лошадей?

— Иногда рисую.

— Я подумал… Не мог бы когда-нибудь… Знаешь, у меня есть неплохая фотография Регины.

Внимательно посмотрел на него: нет, ему это не повредит. Щелкнул замком чемодана, вынул портрет, держа его тыльной стороной.

— Картина еще сырая, без рамы. Не могу покрыть ее лаком, пока не прошло шесть месяцев.

Потом повернул холст.

Он смотрел и смотрел, но так ничего и не сказал.

Подъехало такси.

— До встречи, — сказал я, отдавая портрет.

Кивнул, сжал мою руку, открыл дверцу машины.

И все молча, потому что в глазах стояли слезы.

Понедельник выдался ветреным, но ясным, с остатками летнего тепла. До Уорсинга я добрался на поезде, а до дома — на такси. К удивлению соседей, установил мольберт приблизительно там, где раньше были ворота — их не сняли с петель и не унесли пожарные. Они лежали на лужайке; на одной створке красовалась аккуратная трогательная табличка: «Островок сокровищ».

Бедный Арчи, бедная Мейзи.

Я покрыл поверхность холста спокойной грунтовкой кофейного цвета. Пока все было сырым, наметил краской того же цвета, но более темного оттенка очертания разрушенного дома на фоне горизонтальных линий изгороди, гальки, моря и неба. На этой стадии, работы легко стереть ошибки композиции, сделать все заново. Выправить пропорции и перспективу. Уравновесить композицию.

Закончив часть работы, оставил ее сохнуть, а сам прошелся по саду, разглядывая останки дома с разных сторон. Море блестело под солнцем. Местами темно-серыми пятнами лежали тени от островерхих тучек. На каждой волне было по барашку. Наступил отлив, обнаживший мокрое пространство ребристого песка.

Я повернул назад — продолжать работу. Тут увидел, как из просторного микроавтобуса появились двое мужчин, проявлявших несомненный интерес к тому, что было когда-то домом.

Подошел к мольберту, рядом с которым они стояли, разглядывая начатую картину.

Один был плотный, лет пятидесяти, второй — худой, не старше тридцати. На лицах — полная уверенность в себе. Старший поднял глаза, когда я подошел поближе.

— У вас есть разрешение находиться здесь? — спросил он. Это был вопрос без тени враждебности.

— Владелица хочет, чтобы дом был запечатлен на картине.

— Понятно..

Его губы слегка передернулись.

— А у вас есть разрешение? — спросил я.

Слегка приподнял брови.

— Страховая компания, — ответил он, словно удивляясь, что кто-то может задать такой вопрос.

— Та самая, из которой мистер Гриин?

— Кто?

— Гриин, через два «и».

— Не знаю, о ком речь. Мы договорились с миссис Мэттьюс осмотреть дом, оценить нанесенный ущерб…

— Значит, у вас нет Гриина?

— Ни с одним «и», ни с двумя.

Он стал мне симпатичен. Юмором от меня можно добиться много.

Знаете, миссис Мэттьюс уже не ждет вас. Вышеуказанный Гриин, представившийся сотрудником страховой компании, сказал ей, что она может вызывать бульдозер в любое время…

Он насторожился.

— Вы серьезно?

— Я был при том разговоре.

— Этот человек показал свою визитную карточку?

— Нет. — Я помолчал, — Но вы ведь тоже не показали.

Он сунул руку во внутренний карман и с ловкостью фокусника извлек визитку. Этот натренированный жест был сродни условному рефлексу.

— А если одна и та же собственность застрахована в двух компаниях одновременно… — начал я, читая карточку: «Фонд «Жизнь и безопасность», Д. Д. Лэгленд, областной менеджер».

— Это мошенничество.

— Ах, так? Но вдруг Гриин через два «и» вообще не имеет отношения к страхованию?

— Конечно.

Положил визитку в карман брюк. Свитера не приспособлены дли деловых отношений. Он задумчиво смотрел на меня, Эго был человек того же типа, что и мой отец — средних лет, среднего достатка, компетентный в работе, но вряд ли способный выдумать порох.

— Гэри, — обратился он к своему помощнику — найди телефон и позвони в отель «Прибрежный». Сообщи миссис Мэттьюс, что мы здесь.

— Есть, — сказал тот. Он был исполнительный.

Пока он ходил, Д. Д. Лэгленд свое внимание направил на руины, а я таскался по пятам.

— Что вы ищете?

Он искоса взглянул на меня.

— Следы поджога.

— Не ожидал такой откровенности.

— Бывает иногда.

— А разве не пожарные должны искать следы поджога?

— Да. Полиция тоже. Мы берем у них информацию.

— И что они сказали?

— А это не ваше дело, по-моему.

— Даже принимая во внимание то, что дом деревянный, слишком многое сгорело.

— А вы специалист? — иронично поинтересовался он. — Я занимался пожарами еще до вашего рождения… Может, вернетесь к своей картине?

— Она еще сырая.

— Тогда помолчите.

Не обиделся, замолчал.

Он, видимо, производил предварительный осмотр. Приподнимая небольшие обломки, внимательно их рассматривал, осторожно возвращал на место. Насколько мог заметить, ни один из них не вызвал у него особого интереса.

— Можно сказать?

— Ну?

— Мистер Гриин занимался практически тем же, что и вы, только в другом месте — за печкой.

Он выпрямился. Положил на место очередной почерневший кусок.

— Что-нибудь взял с собой? — спросил он.

— Нет. По крайней мере, за то недолгое время, что мы его видели. А долго ли тут находился, не знаю.

— А не мог он быть случайным прохожим? Заглянул из любопытства…

— Не было такого впечатления.

Д. Д. нахмурился.

Вернулся с задания Гэри. Вслед за ним прикатила Мейзи на «ягуаре» — в красном пальто, настроенная по-боевому. Ее глаза метали молнии.

— Что все это значит? — сказала она, наступая на Д. Д. — Разве вопрос о поджоге еще не решен? И не пытайтесь выкручиваться. Только попробуйте не выплатить теперь страховку! Ваш человек в субботу сказал — все в порядке, я могу приступать к расчистке и строительству. Да и вообще! Даже если был поджог, все равно придется платить. Он застрахован и от поджога.

— Разве мистер Робинсон не сообщил, что человек, которого вы видели в субботу, не имеет к нам отношения?

Мистер Робинсон, то есть Гэри, активно закивал головой.

— Но мистер Гриин определенно сказал, что от вас…

— Хорошо, как он выглядел?

— Вежливый, — без колебаний сказала Мейзи. — Не столь молодой, как Чарльз… — Она показала на меня. — И не такой старый, как вы. Типичный сотрудник страховой компании, вот и все.

Д. Д. мужественно проглотил скрытое оскорбление.

— Рост 177 сантиметров, — сказал я. — Загар с желтоватым оттенком. Глубоко посаженные серые глаза с тяжелыми верхними веками. Слегка приплюснутый нос. Прямой рот с темными спускающимися вниз усами. Зачесанные назад каштановые волосы, небольшие залысины. Ничем не примечательные брови. Шляпа в зеленовато-коричневых тонах из мягкого фетра, рубашка, галстук, светло-коричневый расстегнутый плащ. Золотой перстень с печаткой на пальце правой руки.

— Боже мой, — сказал Д. Д.

— Глаз художника, голубчик, — восхищенно констатировала Мейзи.

Д. Д. сообщил, что у них нет такого человека в отделе расследований.

— Прекрасно! — Мейзи заговорила с новым приливом гнева. — Значит, все еще предполагается поджог? Почему вы думаете, что кто-то мог захотеть сжечь его.

Конечно, Мейзи, практичная Мейзи, не могла быть столь наивной. Понял, что прав, по взгляду, брошенному ею в мою сторону.

Д. Д. помялся, но решил воздержаться от объяснений. Пару раз я едва сдержал смех, и Мейзи это заметила.

— Вы хотите, — спросил ее, — чтобы картина была солнечная, как сегодняшний день?

Она взглянула на чистое небо.

— Немного трагичнее, голубчик.

Мы отправились на «ягуаре» Мейзи, сидя за рулем по очереди.

Из телефонного разговора с Дональдом понял, что он не жаждет моего приезда, но на протест не хватает сил. Когда открыл дверь, его вид поразил. Прошло всего две недели с тех пор, как я уехал. За это время брат похудел килограммов на семь, а постарел лет на десять. Кожа приобрела синеватый оттенок, в волосах проступила седина.

— Заходите, — сказал он. — Думаю, не откажетесь что-нибудь выпить?

— Очень любезно с вашей стороны, миленький, — сказала Мейзи.

Он посмотрел на нее мутным взглядом. Большая добродушная женщина с блестящими волосами выглядела вызывающе. Нечто среднее между вульгарностью и элегантностью, к счастью, ближе ко второму.

Дон жестом попросил меня заняться напитками, словно у самого на это не было сил… Мебель в столовой переставлена на скорую руку. Появился большой ковер. Все кресла переехали с террасы, журнальные столики — из спален. Уселись вокруг одного из них. Я хотел задать кое-какие вопросы и записать ответы. Браг без всякого интереса наблюдал, как достаю блокнот, ручку.

— Дон, выслушай одну историю.

— Хорошо.

Рассказ Мейзи на сей раз был краток. Когда дошли до покупки Маннингса, Дональд чуть приподнял голову, перевел взгляд с нее на меня — первый проблеск внимания. Все. Закончила. На некоторое время воцарилась тишина.

— Вы оба ездили в Австралию, вы оба купили по Маннингсу, и вскоре ваши дома были ограблены.

— Удивительное совпадение, — сказал Дональд. — И вы прибыли только для того, чтобы сообщить об этом?

— Я хотел навестить тебя.

— Ты очень добр, Чарльз, но со мной все нормально.

Даже не знавшая его Мейзи видела — это не так.

— Где ты купил картину, Дон? В каком месте?

— Кажется, в Мельбурне. В отеле «Хилтон», напротив поля для крикета.

В отелях продают картины местных художников, но таких, как Маннингс, крайне редко.

— В вестибюле к нам подошел человек… — вспоминал Дональд. — Вскоре он принес ее в наш номер… Она из галереи, там мы ее впервые увидели…

— Какая галерея?

Задумался, стараясь вспомнить.

— Что-то вроде художественного музея.

— Может, что-нибудь написано на корешке чековой книжки?

— Фирма, с которой вел дела по продаже вина, заплатила. Вернувшись, выслал им чек.

— Какая фирма?

— «Монга вайнярд пропрайетари лимитед». Из Аделаиды и Мельбурна.

Все записал.

— Как выглядела картина? Можешь ее описать?

— Из серии «Перед стартом». Типичный Маннингс, — устало ответил Дональд.

— И у меня была такая, — удивилась Мейзи — Длинная вереница жокеев в спортивной форме на фоне темнеющего неба.

— На моей всего три лошади.

— Жокей на переднем плане картины был в фиолетовой рубашке и зеленой шапочке, — сказала Мейзи. — Когда-то мы с Арчи мечтали, что купим лошадь, станем ходить на бега, решили сделать своими цветами фиолетовый и зеленый.

— Дон?

— А, да… Три гнедых лошади в легком галопе… в профиль… одна спереди, две чуть сзади. На наездниках яркая одежда. Точно не помню, какого цвета. Белая ограда, много солнечного неба.

— Какой размер?

— Не очень большая. Шестьдесят на сорок сантиметров.

— А ваша, Мейзи?

— Немного меньше, голубчик.

— Слушай, — сказал Дональд, — чего ты добиваешься?

— Стараюсь убедиться, нет ли еще каких-нибудь совпадений.

Он холодно посмотрел на меня.

— Пока мы ехали сюда, — продолжал я, — Мейзи рассказала, как купила картину. Не мог бы и ты вспомнить, как купил свою? Может, искал Маннингса специально?

Дональд провел по лицу рукой, явно не желая напрягаться.

— Нет, ничего специально покупать не хотел. Это было в Мельбурне… Просто пошли в музей. Увидели там картину Маннингса… Глядя на нее, разговорились с женщиной, стоявшей рядом… Она сказала, что недалеко — в небольшой частной галерее — продается Маннингс, на которого стоит посмотреть, даже если не станем его покупать… У нас было свободное время, и мы пошли.

У Мейзи отвисла челюсть.

— Но, голубчик, — сказала она, все-таки обретя дар речи, — у нас было то же самое. Только в галерее Сиднея, а не Мельбурна. У них там есть великолепная картина «Надвигающаяся буря», и когда мы восхищались ею, около нас появился какой-то тип, заговорил…

Дональд вдруг стал похож на больного, которого вконец утомили посетители.

— Слушай, Чарльз… Надеюсь, ты не пойдешь со всем этим в полицию? Потому что я, кажется, не смогу вынести… новую серию вопросов.

— Конечно, нет.

— Тогда… какой смысл во всем этом?

Мейзи допила джин и улыбнулась.

— Где здесь комната для девочек?

И скрылась за дверью.

Дональд едва слышно сказал:

— Не могу сосредоточиться… Извини, Чарльз, не в состоянии ничего делать… пока Регина у них, не похоронена, а где-то хранится.

Мне рассказывали, что тела убитых могут держать там до полугода, a то и больше, если преступление не раскрыто. Выдержит ли Дональд?

Он вдруг встал и направился к двери. Вышел в холл. Я направился за ним. Брат пересек холл, открыл дверь в гостиную. Там, как и раньше, ничего, кроме дивана и стульев. Пол, на котором когда-то лежала Регина, вымыт и натерт. Холодно. Дональд, стоя у камина, смотрел на портрет Регины над ним.

— Чаще всего сижу здесь, с ней, — сказал он. — Не будешь возражать… если не пойду вас провожать, Чарльз? Очень устал…

— Береги себя, — бессмысленно сказал я. — Все будет нормально.

— Не беспокойся.

Обернулся с порога. Он смотрел на Регину. Не знаю, хорошо это или плохо, что я написал ее портрет.

Весь первый час пути Мейзи не проронила ни слова. Это само по себе было рекордом.

Мы заехали к одной из соседок брата, которая с самого начала предлагала приют ему.

Миссис Соседка выслушала сочувственно, но покачала головой.

— Мы несколько раз пытались его уговорить. И не только мы — многие пытались. А он отвечает, что у него все в порядке. И не хочет принимать ни от кого помощь.

Мейзи вела машину сосредоточенно, спокойно. Наконец, она заговорила:

— Не надо было беспокоить его. Так скоро, после…

Три недели, подумал я, только три недели. Для Дональда они, наверно, были как три года. Таких страданий могло хватить на всю человеческую жизнь.

— Поеду в Австралию, — сказал я.

— Вы его очень любите, миленький?

Люблю? В конце концов, наверное, это самое точное слово.

— Он старше на восемь лет, но мы всегда хорошо ладили. Наши матери — сестры. Они, навещая друг друга, нас таскали с собой. Он всегда терпел, когда я, маленький, путался у него под ногами.

— Очень плохо выглядит.

— Да.

Она замолкла еще на десять миль. Потом сказала:

— Уверены, что не стоит сообщать в полицию? О картинах, имею в виду? Ведь это, вы считаете, каким-то образом связано с ограблениями? Полиции легче все расследовать, чем вам…

— Им было бы легче, Мейзи. Но как я могу рассказать? Он не выдержит новых допросов, вы же его видели сегодня. А для вас это будет не просто признание и раскаяние в маленькой контрабанде и штраф. На вашей репутации останется пятно. Каждый раз, когда соберетесь попутешествовать, на таможне будут рыться в чемоданах, возникнет куча других осложнений, унижений. Стоит попасть в черные списки — и никогда уже не выбраться.

— Не ожидала от вас такой заботы, миленький, — она попыталась хихикнуть, но вышло ненатурально.

Мы остановились, чтобы поменяться местами. Мне нравилось вести ее машину. С тех пор как лишился устойчивого дохода — уже три года — не имею своих «колес». Приятно чувствовать мощь мотора под светло-голубым капотом, поглощавшим дорогу.

— А хватит денег на проезд? — спросила Мейзи. — На гостиницы и все остальное?

— У меня там живет друг. Тоже художник. Остановлюсь у него.

Она с сомнением посмотрела на меня.

— Голубчик, автостопом туда не добраться.

— Как-нибудь справлюсь.

— Ну да, миленький, справитесь, но все-таки… Не хочется разводить тут глупые споры и объяснения.

К тому же вы собираетесь туда отчасти потому, что я заделалась контрабандисткой. Короче, прошу позволить оплатить билеты.

— Нет, Мейзи.

— Да, миленький. Будьте хорошим мальчиком, сделайте, как я говорю.

Можно понять, почему была толковой медсестрой. Выпейте лекарство, голубчик. Вот и молодец, хороший мальчик. Не хотелось принимать ее предложение, но, если честно, все равно пришлось бы где-то занимать.

— Напишу ваш портрет, Мейзи, когда вернусь.

— Это будет очень здорово, миленький.

Притормозил у своего дома — недалеко от Хитроу. Снимал чердак. Сюда Мейзи заезжала за мной сегодня утром.

— Вы можете жить в таком шуме? — спросила она, вздрагивая от рева самолета, набиравшего над нами высоту.

— Меня больше всего волнует размер квартплаты.

Улыбнулась, открывая крокодиловую сумочку и вынимая чековую книжку. Черкнула пером — и протянула полоску бумаги. Сумма значительно больше стоимости путешествия.

— Если что-то беспокоит, миленький, — сказала, отвергая мои возражения, — вы отдадите мне назад то, что не потратите. — И преданно посмотрела серо-голубыми глазами. — Будете осторожны, правда?

— Да, Мейзи.

Я спал в приспособленном для жилья эллинге для хранения лодок, который и был почтовым адресом Джика. Кроме отгороженного места для кровати, новенькой ванной комнаты и некоего подобия кухни, остальное пространство использовалось под студию.

В центре — громадный старый мольберт со столиками: левым и правым. На них лежали краски, кисти, щетки, склянки с льняным маслом, скипидаром и растворителем. Обычный набор художника. Ни на какую работу и намека нет. Все аккуратно сложено и запаковано. Перед мольбертом, как и в Англии, большой соломенный коврик, изрядно запачканный. Джик обтирал об него едва сполоснутые кисти — при смене цвета. Тюбики с краской посередине сдавлены, до предела. Нетерпение не давало начинать их как полагается, с нижнего конца. Палитра небольшая, вытянутая в длину. Другая ему и не нужна, потому что краски на картину он клал прямо из тюбиков, достигая эффекта наложением одного цвета на другой. Под столом внушительных размеров ящик с тряпками. Чтобы вытереть любой предмет, которым он наносил на картину краски — не только кисти и ножи, но и пальцы, ладони, ногти, запястья… Я улыбнулся. Студия Джика так же узнаваема, как и его картины.

Вдоль стены — двухъярусный стеллаж с холстами. Он вытаскивал их один за другим. Темные, неожиданные, резкие цвета били в глаза. Все то же беспокойство, предчувствие всемирной гибели. Распятия, темные ужасы пейзажей, увядающие цветы, умирающая рыба. Везде аллегории, недоговоренность. Обо всем надо догадываться.

Джику претило продавать свои картины, и он очень редко делал это. Они обладали немалым зарядом энергии — тут без сомнений. Увидевший их менял взгляд на мир. Джик был настоящим художником, в этом смысле мне до него расти и расти. Легкое признание он воспринимал как личное поражение.

Утром спустился к яхте, нашел Сару одну.

— Джик пошел за молоком и газетами, — сказала она. — Сейчас накормлю тебя завтраком.

— Я пришел попрощаться.

Она спокойно посмотрела на меня.

— Ничего уже не исправить.

— Если не уеду…

— Назад в Англию?

Отрицательно покачал головой.

— Так и думала. — В ее глазах промелькнула улыбка. — Джик рассказывал, что ты единственный из всех известных ему людей, который сумел сохранить холодную голову после четырехчасовой болтанки в девятибалльный шторм. Да еще пробоина в корпусе… И насос заклинило…

Я усмехнулся.

— Он задраил дыру и починил насос.

— Оба вы дураки.

— Лучше было тихо сидеть дома?

Она повернулась спиной и сказала:

— Мужчины не могут чувствовать себя счастливыми, если не рискуют головой.

В какой-то степени верно; Чуть-чуть здорового риска — хорошо. Только жестокие страдания не стоит повторять.

— Среди женщин тоже есть такие.

— Я не из их числа.

— Джика не будет со мной.

Она стояла ко мне спиной.

— Его из-за тебя убьют.

В туалете Джика не было, его вообще не было ни в одном из залов Художественного центра. Обнаружил его в номере «Хилтона» в обществе Сары и симпатичной гостиничной медсестры, пришедшей оказать первую помощь. Она уже собралась уходить, и дверь в коридор была приоткрыта.

— И Бога ради, не трите глаза, мистер Кассаветс, — донеслось до меня. — Если что-то будет беспокоить, позвоните администратору, и я зайду еще раз.

Улыбнувшись мне заученно-профессиональной улыбкой, быстро ушла.

— Ну, как твои глаза? — спросил, осторожно подходя к нему.

— Чертовски плохо. — Глаза были ярко-розовые, но больше не слезились. Дело шло на поправку.

— Все это зашло слишком далеко, — процедила Сара. — Конечно, он через пару дней поправится, но больше мы рисковать не хотим.

Джик промолчал, не глядя на меня.

Собственно, другого не ждал.

— Ну что ж, — сказал я. — Желаю хорошего отдыха, спасибо за все.

— Тодд… — начал было он.

— Нет, Джик, — быстро вмешалась Сара. — В конце концов это не наше дело. Тодд может думать что угодно, но неприятности его кузена нас не касаются. Больше мы не вмешиваемся. Я с самого начала была против. Сейчас самое время покончить с этим.

— Тодд так просто не отступится, — заметил Джик.

— Тогда он просто дурак, — в голосе Сары звучали гнев, недовольство, ехидство.

— Ну, ясно, — ответил я. — Любой, кто пытается бороться с несправедливостью, — дурак. Куда как спокойнее не вмешиваться, не совать нос, делать вид, что это тебя не касается. Мне бы следовало спокойно рисовать у себя в студии и вообще заниматься собственными делами. А Дональд пусть загибается потихоньку. Согласен, разумно. Но просто не могу так поступить. Я же знаю, каково ему сейчас — хуже, чем в аду. Как же бросить его на произвол судьбы, если есть возможность помочь? Правда, может ничего не получиться, но если не попробую…

Остановился. В комнате воцарилось тягостное молчание.

— Ну что ж, — продолжал я, выдавливая из себя улыбку. — На этом и кончается проповедь Чарльза, величайшего олуха в мире. Желаю хорошо провести время на скачках. Кто знает, вдруг тоже загляну туда.

Помахав им рукой, вышел из комнаты. Бесшумно прикрыл дверь, поднялся на лифте в свой номер.

Жаль, что Сара такая, подумалось мне. Если Джик не поостережется, обрядит его в теплую пижаму, домашние тапочки. И он больше не напишет ни одной из своих сумрачных картин. Они рождаются в страданиях. Для него спокойное существование — отречение от собственного я. Своего рода духовная смерть.

Взглянув на часы, решил, что галерея Ярра-ривер, возможно, еще открыта. Пожалуй, стоит заглянуть.

Идя по Веллингтон-перейд, а затем по Свёнстон-стрит, размышлял над тем, застану ли там этого малого, обливающего людей скипидаром. Если — да, узнает ли меня? Сам я его плохо разглядел, потому что все время стоял сзади. С уверенностью мог сказать лишь одно: он светлый шатен, толстогубый, с круглым прыщавым подбородком. Моложе двадцати. Пожалуй, ближе к семнадцати. Одет в голубые джинсы и белую майку, на ногах — теннисные туфли. Рост — примерно 183 сантиметра. Вес — около 60 килограммов. Подвижен, легко впадает в панику. И — никакой не художник.

Галерея была ярко освещена. Войдя, увидел на мольберте картину: австралийская лошадь с жокеем. До Маннингса автору далеко. Слишком много внимания деталям, ложная значительность, и, на мой вкус, излишне вычурная манера письма. Рядом — два объявления. Одно — золотыми буквами по черному фону — сообщало о выставке произведений выдающихся художников-гиппистов[2]. Другое, оформленное с меньшим вкусом, но больших размеров: «Добро пожаловать на розыгрыш Кубка Мельбурна».

Здание галереи мало чем отличалось от сотен других. Длинный прямоугольник с узким фасадом, выходившим на улицу. Человека два-три расхаживали здесь, рассматривая предназначенные для продажи картины.

Шел сюда с твердым намерением войти, но колебался, чувствуя себя лыжником перед прыжком с трамплина. Глупо, подумал я. Из ничего и не выйдет ничего. Под лежачий камень вода не течет. Глубоко вздохнул и переступил порог. Внутри пол был устлан серо-зеленым ковром, а рядом с дверью — стол старинной работы, за которым восседала моложавая женщина; она раздавала дешевые каталоги и щедрые улыбки.

Протянула мне каталог — несколько страничек отпечатанного на машинке текста в белой глянцевой обложке. Бегло проглядел их. Сто шестьдесят три картины — с указанием названия, фамилии автора и продажной цены. Проданная картина, говорилось в каталоге, отмечена красной точкой на раме. Поблагодарил. Она кивнула и профессионально улыбнулась, окинув оценивающим взглядом мои джинсы, свидетельствовавшие, как, впрочем, и все остальное, что к кругу избранных не принадлежу. Сама была одета в сверхмодное платье, держалась с непринужденной уверенностью. Женщина, привыкшая хорошо одеваться, излучавшая добропорядочность, что импонирует богатым мужчинам. Одним словом, австралийка с ног до головы — уверенная в себе, полная достоинства. Для смотрительницы музея, пожалуй, многовато.

— Добро пожаловать, — сказала она.

Медленно шел по залу, рассматривая картины, сверяясь с каталогом. В большинстве своем — работы австралийских художников. Понял, что имел в виду Джик, говоря о жуткой конкуренции. Она здесь даже побольше, чем в Англии, а уровень мастерства кое в чем повыше. Как всегда при виде талантливых произведений, засомневался в собственных способностях.

В дальнем конце зала была лесенка, ведущая вниз. Рядом табличка: «Продолжение осмотра». Спустился вниз. Такой же ковер, такое же освещение.

И никаких посетителей. Здесь было несколько небольших комнат, расположенных вдоль длинного коридора — видимо, владельцам не удалось убрать внутренние перегородки. Комната за лестницей была отведена под контору. В ней пара удобных кресел для потенциальных клиентов, стол, несколько шкафов из тикового дерева, придававших помещению вполне цивилизованный вид. На стенах — картины в массивных рамах. Человек, сидевший за столом, что-то писал в толстой бухгалтерской книге; он своим внешним видом вполне гармонировал с рамами. Почувствовав мое присутствие, поднял голову.

— Чем могу быть полезен?

— Просто так заглянул.

Вернулся к своей работе, больше не проявляя ко мне интереса. Облик его, как, впрочем, и все вокруг, свидетельствовал о надежности, респектабельности — не то что заведение на окраине Сиднея, где с первого взгляда угадывалась липа. Это солидное место, подумал я, явно не то, что мне нужно. Видимо, ошибся в своих расчетах. Придется ждать, пока Хадсон Тейлор не найдет чек Дональда, дав тем самым мне новую зацепку.

Вздохнув, побрел дальше, решив, что на этом могу закончить осмотр территории противника. У нескольких картин рамы были помечены красным. Все заслуживающее внимания — по карману лишь богачу. В последней, самой большой комнате наткнулся на картины Маннингса. Целых три. На всех изображены лошади: сценка на охоте; на скачках, цыганский сюжет. В каталоге они не значились.

Висели в одном ряду с другими картинами, однако, на мой взгляд, отличались от них так же, как чистопородный рысак от рабочей лошади.

По спине у меня поползли мурашки. Дело было не только в мастерстве художника. На одном из полотен жокеи на лошадях приближались к линии старта. Длинная вереница лошадей с жокеями, костюмы которых яркими пятнами выделялись на фоне темного неба. На первом плане — жокей в фиолетовом камзоле и зеленой шапочке.

Будто наяву услышал щебечущий голосок Мейзи, описывающий то, что я сейчас видел.

Маннингс часто использовал фиолетовый и зеленый тона на темном фоне. И все же… Картина по размеру, сюжету и цвету была точной копией той, купленной Мейзи, спрятанной за батареей и, скорее всего, сгоревшей. Но подлинность висевшей передо мной картины не вызывала сомнений. Краски, выцветшие именно настолько, насколько должны были выцвести после смерти художника; безусловное мастерство рисунка, неуловимое нечто, отличающее большого мастера от просто хорошего художника. Провел по картине пальцем, чтобы проверить фактуру холста и краски. Ничего лишнего.

— Чем могу быть полезен? — Услышал голос за спиной. Судя по произношению, говоривший был англичанином.

— Это ведь Маннингс, правда?

Он стоял в дверях, глядя на меня с вежливым пренебрежением, как на случайного посетителя, которому лучший экспонат выставки был явно не по карману.

Узнал его тотчас. Редеющие каштановые волосы, зачесанные назад, серые глаза, висячие усы, загорелое лицо. Все это уже видел тринадцать дней назад в Сассексе, Англия, где он ковырялся в почерневших развалинах.

Мистер Гриин. С двумя «и».

Ему потребовалось на какую-то долю секунды больше. В первый момент с недоумевающим видом переводил взгляд с меня на картину и обратно.

Затем на лице его отразилось безмерное удивление: вспомнил, где видел. Резко шагнул назад и протянул руку к стене за дверью.

Я уже подходил, но опоздал. Стальная решетка опустилась вниз, закрыв дверной проем, и защелкнулась — на полу. Мистер Гриин стоял снаружи. Каждая черточка его лица еще выражала изумление, рот был приоткрыт. Почувствовал страх, какого не испытывал никогда в жизни; понял, что моя скороспелая теория о том, будто опасность благотворно влияет на человеческую душу, никуда не годится.

— В чем дело? — послышался чей-то басовитый голос из глубины коридора.

Но у мистера Гриина язык прилип к гортани. Появился человек из конторы и посмотрел на меня сквозь решетку, преградившую выход.

— Вор?

Мистер Гриин отрицательно покачал головой. К ним присоединился молодой человек с выражением живейшего любопытства на лице. Прыщи на подбородке придавали ему на вид больного корью.

— Ба, — громко, как и положено австралийцу, выразил он свое удивление. — Да ведь это тот самый парень, который был в Художественном центре. Тот, который погнался за мной. Но, клянусь, сюда он не дошел. Честное слово.

— Заткнись, — коротко бросил человек из конторы. Он пристально смотрел на меня. Выдержал его взгляд.

Стоял в ярко освещенной комнате. Выход закрыт. Спрятаться негде, никакого оружия под рукой.

— Послушайте, — осторожно начал я. — В чем дело? — Подойдя к стальной решетке, постучал по ней. — Откройте эту штуку.

— Что вы здесь делаете? — спросил человек из конторы. Он был выше и тяжелее Гриина и, судя по всему, занимал в галерее более высокое положение. Недружелюбный взгляд из-под очков в массивной темной оправе; голубой в горошек галстук-бабочка под двойным подбородком; маленький рот со слегка отвисшей нижней губой, редеющие волосы.

— Смотрю. Всего-навсего смотрю картины.

Сама невинность, подумал про себя, к тому же туповатая.

— Он гнался за мной в Художественном центре, — повторил парень.

— Ты чем-то плеснул в глаза человеку. Тот мог ослепнуть.

— Он что, ваш друг? — спросил человек из конторы.

— Нет. Просто оказался рядом, только и всего. Так же, как я оказался здесь. Смотрел картины. А что, нельзя?

Мистер Гриин обрел голос.

— Я видел его в Англии, — заявил он, обращаясь к человеку из конторы. Перевел взгляд на картину Маннингса, затем взял того, который для меня уже стал «главным», под локоть и отвел дальше по коридору.

— Открой дверь, — попросил малого, который все еще глазел на меня.

— Не знаю — как. И за это не похвалят.

Вернулись мистер Гриин и «главный». Опять уставились на меня.

— Кто вы? — спросил «главный».

— Приехал сюда на скачки, ну и, конечно, на крикетный матч.

— Зовут вас как?

— Чарльз Нейл. Чарльз Нейл Тодд.

— Что вы делали в Англии?

— Живу там. — Всем своим видом давал понять, что стараюсь подавить раздражение. — Послушайте. Вот этого человека, — указал кивком головы на Гриина, — видел у одной женщины в Сассексе. Та согласилась подвезти меня домой со скачек. Понимаете, я опоздал на поезд и голосовал на дороге, недалеко от частной стоянки. Она остановилась, подобрала меня, а потом сказала, что хочет сделать крюк и взглянуть на развалины своего дома — он недавно сгорел. Когда приехали, там был этот человек. Сказал, что его зовут Гриин и что он представляет страховую компанию. Вот и все. Что же все-таки здесь происходит?

— Какое совпадение, что вы опять встретились! И так скоро…

— Действительно совпадение. Но, черт возьми, не причина, чтобы меня запирать.

На их лицах была нерешительность.

— Вызовите полицию, сообщите кому следует, если я, по-вашему, в чем-то виноват.

«Главный» протянул руку к выключателю на стене. Стальная решетка поднялась вверх, причем куда медленнее, чем опускалась.

— Прошу извинить, — сказал он без особого раскаяния. — Мы должны проявлять осторожность. В галерее много ценных картин.

— Да вижу, — откликнулся я, делая шаг вперед и подавляя желание пуститься бежать со всех ног, — Но все-таки… — Мне удалось произнести это обиженным тоном. — Ладно, все хорошо, что хорошо кончается.

Все трое последовали за мной по коридору. Это совсем не пошло на пользу моим нервам. Посетители, судя по всему, уже ушли. Смотрительница закрывала входную дверь.

— Думала, все уже ушли, — удивленно сказала она.

— Небольшое недоразумение, — ответил я, выдавив из себя жалкий смешок.

Профессионально улыбнулась и отперла дверь.

Шесть ступенек. Свежий воздух. Боже, каким же ароматным он показался! Оглянулся. Все четверо стояли в дверях. Пожал плечами, кивнул и потрусил прочь под моросящим дождем. Чувствовал себя мышью-полевкой, выпущенной ястребом.

Джик объявился в 8 утра. Звонок.

— Спускайся в кафетерий, позавтракаем.

— О'кей.

Спустился на лифте и через фойе прошел в ресторанчик. Джик в темных очках сидел за столиком один, опустошая тарелку с огромным омлетом.

— Кофе тебе подадут, — сказал он. — Все остальное возьмешь сам на стойке. — Кивком головы указал на большой, заставленный всякой всячиной стол в центре зала.

— Как дела?

— Идут.

— Сукин сын, — скривился он.

— Ну, как твои глаза?

Театральным жестом снял очки и наклонился ко мне, чтобы сам посмотрел. Глаза еще розоватые, воспаленные, но улучшение было огромное.

— Что Сара, сменила гнев на милость?

— Ее с утра подташнивает.

— Что… оно самое?

— Бог его знает. Надеюсь, нет. Ребенка я пока Fie хочу.

— Она хорошая девушка.

Взглянул на меня.

— Говорит, что лично против тебя ничего не имеет…

— Хотя… — продолжил я.

Кивнул.

— Синдром наседки.

— На роль цыпленка ты не годишься.

Господи, да конечно. Я уговаривал ее не унывать, выкинуть из головы это маленькое недоразумение. Ведь муж у нее — не тепличное растение.

Ну и что она?

Расплылся в улыбке.

После моих подвигов в постели сегодня ночью поняла.

Без особого интереса подумал, насколько удачно складывается их сексуальная жизнь. Судя по тому что рассказывали его бывшие подружки, ожидая своего непредсказуемого возлюбленного, успехи на этом фронте у него зависели от настроения. «И глазом моргнуть не успеешь, а он уже готов», — это запомнилось.

Предполагал, что не слишком изменился.

— Как бы то ни было, — продолжал он, — а машина у нас есть. Чертовски глупо, если не поедешь с нами на скачки.

— А Сара, — осторожно поинтересовался я, — не будет злиться?

— Говорит, не будет.

Принял это предложение, вздохнув про себя. Похоже, теперь без ее разрешения он и шагу не сделает. Неужели так всегда бывает, когда женятся? Даже у самых отчаянных?

— Где был вчера вечером? — спросил он.

— В пещере Алладина. Навалом сокровищ, и мне еще повезло, что не облили кипящей краской.

Рассказал про галерею, про картины Маннингса, про мой недолгий план. А еще — насчет ограблений.

Это пришлось по вкусу. Глаза возбужденно заблестели. Джик пришел в знакомое мне состояние азарта.

— А как мы это докажем?

Произнеся «мы», тотчас осознал свою обмолвку.

Грустно усмехнулся, оживление его заметно поубавилось.

— Так как же?

— Еще не знаю.

— Хотел бы помочь.

На языке вертелся десяток ехидных ответов, но сдержался. У прошлого не было права разрушать настоящее.

— Ты сделаешь то, что захочет Сара, — сказал я тоном, не допускающим возражений.

— Не строй из себя начальника, черт тебя возьми.

Завтрак закончился вполне мирно. Мы прекрасно понимали что к чему, стараясь построить новые отношения на обломках старых.

Позже, когда в назначенное время встретил их в холле, убедился, что и Сара сделала определенные выводы, решив не давать воли эмоциям. Она протянула мне руку, сумев улыбнуться. Слегка пожал ей руку и символически поцеловал в щеку. Она оценила это по достоинству.

Перемирие заключено, условия приняты, договор подписан. Джик — посредник — стоял рядом с довольным видом.

— Ты только посмотри на него, — сказал он — Настоящий маклер. Костюм, галстук, кожаные ботинки. Если зазевается, глядишь, сделают членом Королевской академии.

На ее лице отразилось недоумение:

— А я думала, это большая честь.

— Для кого как, — объяснил Джик. — Неплохих художников с безупречными светскими манерами выбирают в академию на третьем десятке. Крупных — с не столь светскими манерами — на четвертом. По-настоящему больших, не умеющих вести себя в свете — на пятом. А гениев, которые плевать хотели на Академию, вообще обходят.

— Тодда ты, значит, причисляешь к первой категории, а себя к последней? — усмехнулась Сара.

— Конечно.

— Логично, — откликнулся я. — Никто никогда не слышал о молодых мастерах. Мастера всегда старые.

— Ради Бога, — вмешалась Сара. — Давайте поедем на скачки.

Ехали медленно из-за нескончаемого потока машин, идущих в одном направлении. Стоянка у ипподрома Флемингтон — гигантский пикник; сотни группок расположились между машинами, пир шел горой. Столы, стулья, скатерти, фарфор, серебро, хрусталь. И зонтики от солнца, несмотря на повисшие в небе тучи.

Много веселья и выпивки. Всеобщая убежденность, что «это и есть жизнь».

К моему удивлению, Джик и Сара приехали подготовленными. Извлекли столы, стулья, напитки и закуски из взятой напрокат машины; объяснили, что достать все это — не так сложно; весь набор просто-напросто заказывается.

— Бар моего дяди, — заметила Сара, — уже который год держит первенство по быстроте обслуживания. Не успеет клиент мотор выключить, а ему уже стакан подносят.

Она искренне старается, думал я. Мало того, что ради Джика приняла наш негласный договор, но еще пыталась наполнить его человеческим содержанием. Если и делает над собой усилие, то незаметно, в общем совсем другая Сара — похорошевшая, повеселевшая.

— Шампанское, — предложил Джик, открыв бутылку. — Бифштексы и устричный пирог?

— А что же будет, когда вернусь к своим чипсам и какао?

— Будет толстый Тодд.

Мы умяли припасы, уложили вещи в багажник и с сознанием приобщенности к полурелигиозному ритуалу стали пробираться в святая святых.

— Во вторник тут будет почище, чем сегодня, — заметила Сара, раньше не раз бывавшая на таких скачках. — День розыгрыша Кубка Мельбурна — национальный праздник. Здесь три миллиона жителей, и добрая половина будет рваться сюда. — Говорила громко, чтобы перекричать толпу, держа в руках шляпу, боясь потерять ее в неразберихе.

— Будь у них хоть капля здравого смысла, сидели бы дома, смотрели телек, — сказал я, отдуваясь после довольно чувствительного удара локтем в поясницу.

В Мельбурне Кубок не показывают по телевизору, только радиорепортажи.

— Ну и ну. Это почему же?

— Чтобы пришло побольше народу. Во всех городах Австралии — будут, а тут, на месте, — нет.

— Та же история с гольфом и крикетом, — добавил Джик. — Еще и ставок-то не сделаешь.

Миновали узкое место, потом, благодаря нашим пропускам, прошли через ворота. Оказались в тихой гавани — на зеленом прямоугольнике сектора для участников и организаторов Кубка. До чего все похоже на наш многодневный День дерби, подумал я. Та же победа воли над непогодой. Радостные лица под серым небом. Теплые пальто поверх шелковых платьев. И зонтики наготове. Это означало, что праздник так согревал души, что никаким ненастьем их было не пронять. Вполне могли бы заиграть на трубе в бурю. Чем не символика? Даже Джика бы устроила.

Мои друзья были поглощены обсуждением участников первого заезда. Сара оказалась заядлой болельщицей, и уже сейчас о чем-то горячо спорила.

— Знаю, на прошлой неделе в Рэндвике дорожка была слишком мягкая. Но после дождя она и здесь мягкая…

— Но в Рэндвике его обошел только Бойблю, а в розыгрыше кубка Колфилда Бойблю не участвовал.

— Все равно для Грейдвайна дорожка слишком мягкая.

— Будешь ставить? — обратился ко мне Джик.

— Я не знаю лошадей.

— Не имеет значения.

— Ну, что ж.

Заглянул в список.

— Ставлю два доллара на Дженерейтора.

Посмотрели на меня и в один голос спросили:

— Почему?

— Когда не уверен, ставь на одиннадцатого. Однажды во всех заездах ставил на него.

Повздыхали-поохали, сказали, что с таким же успехом мог бы подарить два доллара букмекеру.

Кстати, оказалось, букмекеры здесь принимают ставки только на скачках; больших букмекерских контор, как в Англии, нет. Заранее ставки принимались в небольших конторах, находившихся под контролем агентства. Они большую часть навара возвращали организаторам скачек. Бизнес был делом прибыльным, надежным. К чести для Австралии, заметил Джик.

Приняв решение, мы сделали ставки. Дженерейтор пришел первым. Выигрыш был один к двадцати пяти.

— Новичкам везет, — заметила Сара.

Джик засмеялся:

— Какой же он новичок. Его выгнали из драмкружка за то, что играл на скачках.

Они порвали свои несчастливые билеты, занялись вторым заездом, отлучаясь время от времени, чтобы сделать ставки. Я поставил четыре доллара на номер первый.

— Почему?

— Просто удвоил ставку, а цифру 11 разбил посередине.

— О Господи, — вздохнула Сара. — Ну и тип.

Из самой вредной тучи полил дождь, менее стойкие побежали прятаться.

— Давайте сядем вон там, где сухо, — предложил я.

— Вы идите, — ответила Сара, — а мне нельзя.

— Почему?

— Это места только для мужчин.

Подумал, что она шутит, рассмеялся. Но оказалось, вовсе не шутка, смеяться было не над чем. Примерно две трети лучших мест в секторе для организаторов и участников Кубка предназначались мужчинам.

— А как же их жены, подружки? — спросил я, все еще не веря своим ушам.

— Могут подняться на крышу.

Сара как урожденная австралийка не видела тут ничего странного. Мне и, конечно, Джику это казалось диким.

Придав своему лицу серьезное выражение, он объяснил:

— На здешних крупных ипподромах заправилы скачек устраиваются с комфортом. Забирают себе лучшие места, сидят в кожаных креслах за стеклянной перегородкой. Для них открыты шикарные рестораны и бары, где можно по-королевски выпить и закусить. Их не смущает, что жены и возлюбленные едят в кафетериях, сидят на жестких пластиковых стульях на открытых трибунах. Любое племя считает свои нелепые ритуалы вполне нормальными.

— Мне казалось, ты влюблен во все австралийское.

— Нет в мире совершенства, — горестно вздохнул Джик.

— Я скоро совсем промокну, — вмешалась Сара.

Мы поднялись на крышу, где было ветрено и сыро, а вместо стульев стояли скамейки.

Примерно две трети зрителей тут составляли женщины.

— Не обращай внимания, — сказала Сара, удивленная горячностью, с которой я защищал слабый пол.

— Думал, у вас в стране уже равноправие.

— Уже, но для половины населения, — откликнулся Джик.

С нашего места был прекрасно виден весь ипподром. Сара и Джик криками подбадривали лошадей, на которых поставили, но победил номер первый, обойдя соперника на два корпуса. Я получил выигрыш восемь к одному.

— Возмутительно, — сказала Сара, — разрывая очередную пачку билетов. — На кого ты поставишь в третьем заезде?

— На третий заезд с вами не останусь. Договорился пропустить по стаканчику со знакомым Дональда.

Сара сообразила, в чем дело, и мгновенно посерьезнела:

— Опять… расследование?

— Я должен.

— Конечно, — с видимым усилием произнесла она. — Ну что ж… Успеха.

— Ты просто молодчина.

Она удивилась, что я мог такое придумать, и не поверила, заподозрив издевку. Но в общем ей это понравилось.

Гамма чувств на ее лице меня позабавила. Думал об этом, пока шел вниз.

Сектор для организаторов и участников скачек был расположен между длинным рядом трибун и дорожкой, по которой лошадей выводили на смотровой круг из загона. Своей короткой стороной сектор примыкал к смотровому кругу. В том углу, где дорожка из загона выходила на смотровой круг, мы должны встретиться с Хадсоном Тейлором.

Дождь почти перестал — приятная новость для моего костюма. Придя в назначенное место, остановился, любуясь ярко-фиолетовыми цветами. На фоне красного кадмия — белые и оранжевые островки, прожилки великолепного алого цвета.

— Чарльз Тодд?

— Мистер Тейлор?

— Просто Хадсон. Рад познакомиться.

Мы обменялись рукопожатием. Ладно скроенный мужчина лет пятидесяти, среднего роста, с приветливыми и немного печальными глазами, уголки которых слегка опускались вниз. На нем была визитка и, судя по всему, чувствовал он себя в ней так же удобно, как в свитере.

— Давайте найдем место посуше.

Я кивнул.

Мы поднялись вверх по лестнице, вошли в какую-то дверь, прошли по широкому внутреннему коридору, тянувшемуся параллельно трибунам; миновали охранника в форме и табличку с надписью «Только для членов комитета»; оказались в квадратной комнате, приспособленной под небольшой бар. По дороге сюда пришлось с извинениями проталкиваться через толпу разодетых людей, но в самом баре их было относительно немного. Две пары оживленно болтали, держа в руках полупустые бокалы с шампанским, две дамы в мехах громко жаловались на погоду.

— Любят демонстрировать свои меха, — заметил Хадсон Тейлор, успевший принести стаканы с виски; он жестом пригласил меня к небольшому столику. — Слишком жаркая погода портит им все удовольствие.

— Часто бывает жарко?

— В Мельбурне двадцатиградусные перепады в течение часа, — сообщил с гордостью за здешнюю погоду. — Да, насчет вашей просьбы. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек сложенный лист бумаги. — Пожалуйста. Попросил напечатать для Дональда.

Галерея называлась Художественный центр Ярра-ривер.

Ничего другого не ожидал.

— Человека, с которым мы вели переговоры, звали Айвор Вексфорд.

— Как он выглядел?

— Да уж точно и не помню. Дело было в апреле.

Я достал из кармана маленький блокнот.

— Узнаете, если нарисую?

Он взглянул с изумлением.

— Трудно сказать.

Мягким карандашом довольно похоже изобразил мистера Гриина, правда, без усов.

— Он?

На лице Хадсона отразилось сомнение. Пририсовал усы.

— Нет, не он, — уверенно сказал Хадсон.

— Хорошо. Пойдем дальше.

Перевернул страничку, опять принялся рисовать.

У Хадсона Тейлора был задумчивый вид, пока я старательно изображал «главного».

— Хм, пожалуй.

Сделал нижнюю губу более пухлой, добавил очки, галстук-бабочку.

— Это он. Во всяком случае, галстук-бабочку хорошо запомнил. Мало кто носит. Как вам удалось?

— Заскочил вчера в галерею.

— У вас настоящий талант, — заметил он, с интересом наблюдая за мной.

— Дело практики, только и всего.

Долгие годы воспринимал человеческое лицо как объект воспроизведения. Видел его в перспективе, в игре света и тени, в разных ракурсах. Уже сейчас мог бы по памяти нарисовать глаза Хадсона.

— Рисовать — ваше хобби?

— Это моя профессия. Как правило, рисую лошадей.

— Вот как!

Я кивнул, и мы немного поговорили о заработках художника.

— Если моя лошадь удачно выступит в соревнованиях, закажу вам картину. — Он улыбнулся, в уголках рта появились симпатичные морщинки. — Если не выиграет, пристрелю ее.

Он поднялся, жестом пригласив меня последовать за ним.

— Сейчас будет следующий заезд. Может, посмотрим вместе?

Снова вышли наружу. Здесь были лучшие места — над большим квадратным загоном, в котором прогуливали участников предстоящего заезда. Отметим, что первые ряды предназначались только для мужчин; две пары, шедшие впереди нас, разделились, как амебы. Мужчины пошли налево и вниз, женщины повернули направо и стали подниматься.

— Пожалуйста, сюда, — пригласил Хадсон.

— А что, наверх мужчин одних не пускают?

Он искоса взглянул на меня и усмехнулся.

— Наши обычаи кажутся вам странными, так ведь? Пойдемте наверх, если хотите.

Мы поднялись наверх и нашли два удобных места, оказавшись в дамском обществе.

По дороге Хадсон успел раскланяться со множеством людей, представляя меня своим английским другом. Здесь — в Австралии — знакомятся на ходу.

— Регина, бедняжка, терпеть не могла все эти штучки с дискриминацией женщин, — заметил он. — Но у этого обычая интересная история. — В прошлом веке австралийская администрация опиралась на английскую армию. Жены офицеров оставались в Англии. Господа обзаводились любовниками из низших слоев. Не желая появляться на людях со своими вульгарными красотками, придумали правило: женщин на офицерские трибуны не пускать. Это помогало отвертеться от приставаний своих подружек, мечтавших выйти в свет.

— Очень удобно, — засмеялся я.

— Куда легче установить традицию, — заметил Хадсон, — чем потом от нее избавиться.

— Дональд говорил, что сейчас в Австралии закладываются традиции виноделия.

Его печальные глаза засветились от удовольствия.

— О, он проявил большой интерес. Объездил все крупные винодельческие районы.

Лошадей, участвующих в третьем заезде, повели к старту. Первым шел гнедой жеребец с нелепыми белыми пятнами на голове.

— Уродливый, черт, — прокомментировал Хадсон. — Но он выиграет.

— Болеете за него?

Улыбнулся.

— Поставил, совсем немного, правда.

Начался заезд, и лошади помчались по дорожке.

У Хадсона, наблюдавшего за скачкой в бинокль, побелели костяшки пальцев. Интересно, подумал я, какой цифрой исчисляется это «немного». Гнедого оттеснили на четвертое место. Хадсон опустил бинокль, досмотрел заезд с непроницаемым выражением лица.

— Ну, что ж. — Печальные глаза погрустнели еще больше. — Может, в другой раз повезет. — Пожал плечами с видом покорности судьбе. Потом, несколько приободрившись, передал привет Дональду, и, прощаясь, не забыл поинтересоваться, найду ли я дорогу назад.

— Большое спасибо за помощь.

Он улыбнулся.

— Всегда к вашим услугам.

Заплутавшись всего дважды, опустился вниз, прислушиваясь к забавным образчикам австралийской беседы.

— Говорят, в комитете от него никакого толку. Он открывает рот, когда…

— …Грязная свинья, значит, не пришел…

— Скажи ему, чтобы перестал скулить, как паршивый томми[3]…

И везде слышалось то самое «нет», которое здесь произносили на десятки ладов; мне никак не удавалось скопировать.

Когда летел сюда, один австралиец сказал, что у них у всех одинаковое произношение. С таким же успехом можно утверждать, что оно одинаковое у всех американцев. Или у всех англичан.

Когда присоединился к Джику с Сарой, они спорили, на кого ставить в следующем заезде.

— Айвори Болл не в форме. У него столько же шансов выиграть, как у слепца найти дорогу в тумане.

Сара пропустила это мимо ушей.

— Он победил в Муни Велли на прошлой неделе. И два ипподромных «жучка» указали на него.

— Может, они спьяну?

— Слушай, Тодд, — сказала Сара — Скорей выбирай лошадь.

— Номер десять.

— Почему?

— Отнял от одиннадцати один.

— Господи, — вздохнул Джик. — Когда-то у тебя было побольше разума.

Сара заглянула в программу.

— Ройал Роуд… Ну, если сравнивать, то уж не Айвори Болл, конечно, а Ройал Роуд.

Мы купили билеты и поднялись на верхний ярус. Никому из нас не повезло. Сара истошным голосом подбадривала Айвори Болла, который в итоге пришел пятым. Ройал Роуд вообще сошел с дистанции. Победил номер двенадцатый.

— Эх, ты! Тебе нужно было прибавить один к одиннадцати. Что за идиотская ошибка!

Я внимательно рассматривал публику в секторе для организаторов и участников соревнований.

— Дай мне свой бинокль.

Джик протянул бинокль. Поднес его к глазам, долго смотрел.

— Что такое? — с беспокойством спросила Сара. — В чем дело?

— Мне не просто не повезло. Все лопнуло.

— Как так?

— Видите двух мужчин, вон там, ярдах в двадцати от заборчика смотрового круга? Один в визитке…

— Ну и что? — сказал Джик.

— В визитке — это Хадсон Тейлор, я с ним сейчас встречался. Он управляющий фирмой. Дональд, когда был здесь, часто встречался с ним. Другой — Айвор Вексфорд, директор Художественного центра Ярра-ривер.

— Ну и что? — сказала Сара.

— Могу себе представить, о чем они там сейчас говорят, — ответил я. — Что-нибудь вроде «Простите, это не вам ли я продал недавно картину?» «Нет, мистер Вексфорд, не мне, моему другу Дональду Стюарту». «А что это за молодой человек, с которым вы только что разговаривали?» «А это кузен Дональда Стюарта, мистер Вексфорд». «А вы что-нибудь о нем знаете?» «Он художник-профессионал, нарисовал ваш портрет и спросил, как вас зовут».

Я замолчал.

— Продолжай, — попросил Джик.

Увидел, что Вексфорд и Тейлор кончили разговаривать, раскланялись и разошлись в разные стороны.

— Теперь Вексфорд знает, что выпустить меня из галереи было непростительной ошибкой.

Сара сказала:

— Значит, все действительно очень серьезно?

— К сожалению, да. Теперь он будет настороже.

— Может начать разыскивать, — добавил Джик.

Я задумался; потом сказал:

— Ну что, слабо вам прямо сейчас отправиться в небольшое путешествие?

— Куда?

— А в Алис-Спрингс.

Всю дорогу до аэропорта Джик ныл по самым разным поводам. Во-первых, не попадает на крикет. Во-вторых, я не дал ему вернуться в «Хилтон» за красками. В-третьих, в том, в чем он был на ипподроме, ему в Алис-Спрингсе будет жарко. В-четвертых, нельзя пропускать Кубок Мельбурна из-за какого-то мелкого сводника в бабочке.

Однако ни разу не заныл по поводу того, что все расходы придется оплачивать его кредитной карточкой, поскольку мои туристические чеки остались в гостинице.

Идея не заезжать в «Хилтон» принадлежала Саре.

— Если уж удирать, то немедленно, — сказала она. — Люди гибнут в огне, когда возвращаются в горящий дом за сумочкой.

— Тебе не обязательно ехать с нами.

— Все решено, нечего тут обсуждать. Как ты представляешь мою дальнейшую жизнь, если не разрешу Джику помогать тебе, а ты попадешь в беду?

— Никогда мне этого не простишь.

Она грустно улыбнулась:

— Вот именно.

Наш уход с ипподрома остался незамеченным. Был абсолютно уверен — никто не сел на хвост. Ни Гриин через два «и», ни малый из Художественного центра. Без приключений долетели на полупустом самолете до Аделаиды. Пересев на еще более пустой самолет — до Алис-Спрингса.

По мере продвижения от Аделаиды на север — ландшафт под нами постепенно менялся. Ярко-зеленый цвет тускнел, больше стало красно-кирпичного.

— Гоба, — сказал Джик, показывая вниз.

— Что?

— Геенна огненная безоблачной Австралии.

Я засмеялся. Земля казалась спекшейся, пустынной и очень старой. Старше, чем само время. То тут, то там можно было заметить какое-то подобие дорог, редкие островки человеческого жилья. Как завороженный, смотрел вниз, пока не стемнело. Откуда-то внезапно упал фиолетовый мрак. Он окутал наш путь в пустыню.

Воздух в Алис-Спрингсе был такой, словно кто-то забыл выключить духовку. Нам повезло с подходящим рейсом, когда добрались до аэропорта в Мельбурне. Похоже, удача сопутствовала и тут: молчаливый таксист сразу привез в новенький мотель, где для нас оказались места.

Номер Джика и Сары — на первом этаже; дверь выходит на тенистую дорожку, за ней небольшой садик с бассейном. Мой — в примыкающем крыле, за стоянкой для машин; на третьем этаже. Вход сюда был с открытой длинной галереи, попасть на которую можно только по наружной лестнице, укрытой ветвистыми деревьями. Разбросанные в зелени пальм и кустов неяркие фонари создают ощущение мира и покоя.

Ресторан при мотеле закрыт — работал только до восьми часов, и мы прогулялись до другого. Временами приходилось идти по покрытой пылью щебенке. В свете фар проезжающих машин было видно — щебенка и пыль ярко-красного цвета.

— Отвратная пыль, — сказала Сара. — Никогда такой раньше не видела. Моя тетя утверждала, что пыль проникала даже в закрытый сундук. Когда они с дядей ездили в Айэрс-Рок…

— Что такое Айэрс-Рок? — спросил я.

— Невежественный томми. Это кусочек песчаника длиной в три километра, забытый каким-то беспечным ледником еще очень давно…

— В самом центре пустыни, — добавил Джик.

— Сами там были? — сухо спросил я.

Он усмехнулся:

— Нет.

— А какая разница? — спросила Сара.

— Наш серьезный друг имеет в виду, — ответил Джик, — что с большого расстояния судить нельзя.

— Чтобы поверить, что акула имеет острые зубы, совершенно не обязательно ждать, когда она тебя проглотит, — сказала Сара. — Можно положиться на мнение ближнего.

— Все зависит от того, откуда ближний смотрел.

— Факты — это не мнения, а мнения — не факты, — выдал Джик.

Я не забыл некоторые законы Тодда из далекого прошлого.

Сара взглянула на меня:

— Лед, а не человек.

— Эмоции — гнилая основа для политики. Это он тоже говорил, — пояснил Джик. — Зависть — корень всех зол. Что еще я позабыл?

— Самая вредная ложь исходит от тех, кто свято в нее верит.

— Вот видишь, — сказал Джик. — Какая жалость, что рисовать ты не умеешь.

— Большое спасибо.

Дошли до ресторана, и нам подали такой замечательный ужин, что мы только диву давались.

— Сто лег тому назад здесь все начиналось с ретрансляционной станции, чтобы передавать телеграммы через континент, — сказала Сара. — Теперь сообщения идут через спутник.

— Спорим, что они не стоят такой технологии. Представьте себе болтовню типа «до встречи в пятницу, Бетси», засоряющую космос.

Порасспросив в ресторане, отправились назад другой дорогой в надежде разыскать местный вариант галереи Ярра-ривер. Он был на мощеной пешеходной улочке, рядом с богатыми сувенирными лавками. Насколько могли рассмотреть в тусклом уличном свете, товара на витрине было негусто. Два ярко-оранжевых пейзажа, изображавших пустыню.

— Грубо, — сказал Джик, хотя его собственная палитра не отличалась нежными пастельными тонами.

— Вся галерея, — продолжал он, — наверняка завалена местными копиями Альберта Наматжиры. Туристы скупают их тоннами.

Когда шли к мотелю, мне казалось, что у нас стало все очень по-дружески, так еще не было с тех пор, как я приехал. Может, огромная пустыня действовала умиротворяюще? Во всяком случае, поцеловал Сару в щеку, пожелав ей спокойной ночи, что уже было жестом дружбы, а не перемирия, как утром.

За завтраком она сказала:

— Можешь себе представить, главная улица здесь — улица Тодд. И река тоже — Тодд.

— Вот что значит слава, — скромно ответил я.

— И здесь одиннадцать художественных галерей.

— Она выучила наизусть проспект Ассоциации по развитию туризма в Алис-Спрингсе, — объяснил Джик.

— Еще есть китайский ресторан, где можно заказать еду на вынос.

Джик скорчил рожу:

— Только представьте себе: все это в центре Сахары.

Жарища днем была нещадная. Радио обещало к полудню до 39 градусов, что по Фаренгейту составляет 102. Первый шаг из прохладной комнаты на раскаленный балкон галереи вызывал приятное ощущение. Но путь до Ярра-ривер, хотя до нее и было всего полкилометра, оказался изматывающим.

— Полагаю, что к такой жаре можно со временем привыкнуть, если жить тут постоянно, — сказал Джик. — Слава Богу, у Сары есть шляпа.

Мы ныряли из тени одного дерева под другое. Аборигены разгуливали с непокрытыми головами, словно раскаленные небеса не имели к ним никакого отношения.

В галерее Ярра-ривер было тихо, работал кондиционер. У входа — гостеприимные стулья для спекшихся.

Как и предсказывал Джик, все видимое пространство было до отказа забито акварелями, типичными для последователей Наматжиры. Они хороши, если любить этот стиль. Лично мне больше нравится, когда есть размытые очертания, неясные края, наплывающие тени. Короче, недоговоренность, настроение, загадочность. Наматжира — ему надо отдать должное как первому и величайшему художнику среди аборигенов — имел алмазную остроту взгляда. Где-то читал, что он написал более двух тысяч картин, его влияние на родной город было громадным. Об этом можно судить по количеству художественных галерей. Мекка для художников. Туристы, тоннами скупающие картины. Мемориальная доска на стене сообщала, что великий абориген умер в больнице Алис-Спрингса в августе 1959 года.

Бродили по галерее не меньше пяти минут, но никто не появлялся. Потом пластиковые полоски занавески, скрывавшей дверь, раздвинулись, и в комнату тихо вошел здешний смотритель.

— Вам что-нибудь понравилось?

Небольшой, бледный, с длинными волосами и большими темными глазами под нависшими усталыми веками. Почти нашего с Джиком возраста, но — хлипкий.

— У вас есть еще картины? — спросил я.

Он оценивающе посмотрел на нашу одежду. Мы с Джиком были в брюках и рубашках, в которых ходили на бега. Без галстуков и пиджаков. Такой вид производит на торговцев картинами более благоприятное впечатление, чем джинсы. Он, явно без энтузиазма, раздвинул пластиковые занавески, приглашая нас войти.

— Вот здесь.

Комната была полна света, лившегося с крыши, а стены сплошь увешаны десятками тесно прижатых друг к другу картин. У нас глаза на лоб полезли. Казалось, попали на какое-то невообразимое пиршество: голландские интерьеры, пейзажи французских импрессионистов, портреты Гейнсборо. Присмотревшись, можно было заметить, что хотя все написаны маслом — все-таки не первый сорт. Такие работы обычно идут за подписью «школа такого-то»; потому что сами художники не позаботились их подписать.

— Здесь все европейское, — сказал смотритель. В его голосе по-прежнему звучала скука. Он не австралиец, подумал я. И не англичанин. Может, американец? Трудно сказать.

— У вас есть картины с лошадьми?

Пристально, но спокойно посмотрел на меня.

— Да, есть, но в этом месяце в экспозиции работы местных художников и малых европейцев. — Он чуть заметно шепелявил. — Но если вам хочется посмотреть картины с лошадьми, то они там, на стеллажах. — Указал на вторую занавеску прямо напротив первой. — Вам нужно что-то конкретное?

Пробормотал имена каких-то австралийцев, запомнившихся по галерее в Мельбурне. В тусклых глазах загорелся слабый огонек.

— Да, у нас есть кое-что.

Провел еще через одну дверь — в третью, и, как мы поняли, самую интересную комнату. Половина ее была занята стеллажами, с двух сторон заставленными картинами. Остальное пространство — контора, отдел упаковки и окантовки картин. В самом конце комнаты — стеклянная дверь, выходившая в пыльный садик.

У этой двери стоял мольберт с небольшим холстом, повернутым обратной стороной. Над картиной работали, а работу только что прервали.

— Это ваше? — спросил Джик с любопытством.

Бледнолицый смотритель сделал запрещающий жест, но не успел остановить. На лице Джика появилось такое выражение, что я невольно подошел.

Гнедая лошадь подняла, прислушиваясь, точеную голову. На заднем плане — благородные линии особняка. Остальное пространство — гармоничное сочетание деревьев и лужайки. Картина, насколько мог судить, более или менее закончена.

— Здорово, — с восхищением сказал я. — Это продается?

После чуть заметных колебаний он сказал:

— Извините, работа делается на заказ.

— Жалко! Не можете эту картину продать, а потом написать такую же?

— Боюсь, что нет.

— Пожалуйста, назовите свое имя.

Не смог скрыть, что польщен:

— Харли Ренбо.

— Еще ваши картины тут есть?

— Есть… Картины с лошадьми в нижнем ряду, у стены.

Принялись вытаскивать их одну за другой, бросая непрофессиональные реплики.

— Какая прелесть, — сказала Сара, вертя в руках картину с толстым серым пони и двумя старомодно одетыми деревенскими мальчишками. — Вам нравится?

— Очень хорошо, — снисходительно сказал я.

Джик отвернулся, словно она его совершенно не заинтересовала.

Харли Ренбо стоял, не двигаясь.

— Ну и ладно. А мне она понравилась. — Поставила на место и вынула другую. — А как эта кобыла с жеребенком? По-моему, симпатичная.

Джик не мог больше вынести:

— Сентиментальная чушь!

У Сары опустились руки.

— Может, и не великое искусство, но мне нравится.

Нам удалось найти картину с размашистой подписью — Харли Ренбо. Покрытый лаком холст без рамы.

— О, — сказал я с уважением, — вот ваша.

Харли Ренбо наклонил голову. Джик, Сара и я рассматривали подписанную им работу.

Плохое подражание Стаббсу. Вытянутые силуэты лошадей на фоне пейзажа в стиле Ланселота Брауна. Композиция — сносно, анатомия — плохо, исполнение — хорошо, оригинальность — ноль.

— Колоссально, — сказал я. — Где вы ее писали?

— А… тут.

— По памяти? — восхищенно сказала Сара — Какой молодец!

Харли Ренбо по нашей просьбе вынул еще пару своих картин. Они были не лучше первой, но одна — совсем малого размера.

— Сколько вы за нее хотите? — спросил я. Джик возмущенно посмотрел, но смолчал. Харли Ренбо назвал такую сумму, что я тут же отказался.

— Ужасно жаль. Нравится ваша работа, но… Долго и вежливо торговались. В конце концов, сошлись на обычной цене: выше, чем хотел покупатель, и ниже, чем надеялся художник. Джик неохотно дал свою кредитную карточку, и мы ушли, унося свой трофей.

— Господи! — взорвался Джик, когда удалились на порядочное расстояние. — Ты еще младенцем мог нарисовать гораздо лучше. Какого черта купил эту мазню?

— Дело в том, — с удовлетворением сказал я, — что Харли Ренбо делает копии.

— Но ведь это, — Джик указал на то, что было у меня под мышкой, — его собственная, неповторимая оригинальность…

— Как отпечатки пальцев? — спросила Сара. — Теперь сможешь по ней сверять другие картины его кисти?

— Все-таки жена кое-что соображает, — заметил Джик. — Но та картина, которую не захотел продавать, не похожа ни на одного Маннингса…

— Ты же сразу отворачиваешься, видя лошадь?

— Достаточно насмотрелся твоей жалкой мазни.

— А что скажешь насчет Рауля Милле? — спросил я.

— Господи!

Мы шли по раскаленной улице, почти не замечая жары.

— Я не знаю, как вы, — сказала Сара, — а я, пожалуй, куплю бикини и до вечера просижу в бассейне.

Мы пошли и купили себе купальные костюмы. Переоделись, потом плескались в бассейне, а затем распластались на сухих полотенцах. В тенистом садике было хорошо и тихо. Кроме нас — никого.

— Помнишь картину с пони, которая тебе понравилась? — спросил я Сару.

— Да, очень хорошая.

— Это был Маннингс.

Она рывком села.

— Почему ты сразу не сказал?

— Ждал, когда об этом скажет наш приятель Ренбо, но он молчал.

— Настоящий? — спросила Сара, — или копия?

— Настоящий, — ответил Джик.

Он лежал, прикрыв глаза от солнца, игравшего в пальмовых листьях.

Вяло кивнул:

— Мне тоже так показалось. Картина старая. Этот пони долго жил у Маннингса. Он рисовал его десятки раз. Кстати, тот же пони — в Сиднее, в «Надвигающейся буре».

— Какие вы оба умные, — сказала, вздохнув, Сара.

— Инженеры знают все о гайках и болтах, — промолвил Джик. — Интересно, здесь можно пообедать?

Посмотрел на часы. Почти два.

— Пойду спрошу.

Натянул рубашку и брюки на уже сухие плавки, лениво поплелся в прохладный холл.

— У нас не бывает обедов, — сказала дежурная. — Выпить? То же самое. Купите себе бутылку в винном магазинчике. У выхода к бассейну стоит машина, которая делает лед. Есть пластмассовые стаканчики.

— Спасибо.

— Рады вам помочь.

Выходя, посмотрел на машину для изготовления льда. Рядом с ней аккуратная табличка: «Мы не плаваем в вашем туалете. Пожалуйста, не мочитесь в нашем бассейне». Смеясь, подошел к Джику и Саре, объяснил ситуацию с едой.

— Пойду купить что-нибудь, — сказал я. — Чего хотите?

— Все равно.

— А выпить?

— Чинзано, — сказала Сара.

Джик кивнул.

— О'кей.

Поднял с травы ключ и отправился в свой номер за деньгами. Подошел к лестнице, поднялся на третий этаж, вышел на раскаленную галерею. Навстречу двигался человек примерно моего роста, сложения и возраста. Еще услышал, как кто-то поднимается у меня за спиной по лестнице. Не придал значения. Постоялец мотеля, что еще можно подумать?

Я был абсолютно не готов к нападению.

Подошли ко мне, один — спереди, другой — сзади; бросились, словно хищники на добычу, вырвали ключ от номера, болтавшийся на пальце.

Схватка, если так можно сказать, продолжалась не больше пяти секунд. Потом, схватив за руки и за ноги, причем один по силе не уступал Джику, преспокойно перебросили меня через перила.

Наверное, надо немного времени, чтобы упасть с третьего этажа. Но его оказалось достаточно, чтобы подумать о том, что мое тело, пока еще целое, скоро разобьется вдребезги. И это несчастье абсолютно неотвратимо. Чувство странное, чрезвычайно скверное.

Упал на одно из молоденьких деревьев. Его ветви согнулись, затрещали, и я полетел сквозь них дальше — на дорогу. Страшный удар вырубил сознание — так выключается от замыкания электроцепь.

Полет в пустоту. Лежал в смутно-бессознательном состоянии, не понимая, жив или мертв.

Было тепло. Это просто чувство — не мысль. Ничего другого не ощущал, не осознавал. Даже не мог вспомнить, что у меня есть руки, которые могут двигаться. Минут через десять увидел Джика — пришел напомнить о лимоне к чинзано, вдруг забуду!

— Господи всемогущий! — услышал у себя над ухом его полный ужаса голос.

Слышал отчетливо. Слова доходили до моего сознания. Жив, подумалось мне. Потом открыл глаза. Свет был слепящим. Там, откуда слышался голос Джика, никого не было. Может, показалось? Нет… Мир быстро возвращался ко мне, отчетливый и ясный.

Все с большей уверенностью осознавал, что не сломал ни шеи, ни позвоночника. Сознание быстро возвращалось, давая о себе знать болью в каждом поврежденном месте. Впрочем, труднее было определить не те места, где болит, а те, где не болит. Вспомнил, как ударился о дерево, вспомнил треск сучьев. Было чувство, что разорвали на кусочки. Веселенькое дело.

Потом вновь услышал голос Джика:

— Он жив, и это пока все.

— С нашей галереи невозможно упасть. Там высокие перила, — это озабоченный голос дежурной.

— Без… паники, — прохрипел я.

— Тодд, — появилась Сара, бледная, склонилась надо мной.

— Погодите немножко… Принесу вам чинзано…

— Вот негодяй, — сказал Джик, стоявший у меня в ногах. — Ты нас совсем перепугал. — У него в руках была сломанная ветка.

— Простите.

— Тогда поднимайся.

— Да… одну минутку.

— Позвонить, чтобы «скорая» не приезжала? — надеждой спросила дежурная.

— Нет, — ответил я. — У меня, кажется, кровотечение.

Больница в Алис-Спрингсе даже в воскресенье работала, как часы. Мне сделали снимки, провели обследование, наложили швы и вручили перечень:

«Одна сломанная лопатка (слева).

Два сломанных ребра (слева).

Обширная контузия левой части головы (кости черепа не повреждены).

Четыре рваные раны на коже туловища, бедра и левой голени (наложены швы).

Несколько мелких порезов.

Царапины и контузии практически на всей левой стороне тела».

— Спасибо, — вздохнул я.

— Скажите спасибо дереву. Если бы не оно, осталось бы мокрое место.

Мне предложили полежать у них до вечера. Многозначительно добавив, что будет лучше, если останусь и на ночь.

— Хорошо. А мои друзья еще тут?

Они были тут. В комнате для посетителей. Спорили о лучшей лошади на Кубке Мельбурна.

— Ньюхаунд занимает…

— Занимает все то же место…

— Господи, — сказал Джик, когда я нетвердой походкой проковылял в комнату. — Он на ногах.

— Да. — Я осторожно присел, чувствуя себя при этом чем-то вроде мумии, обмотанной бинтами от шеи до пояса. Левая рука скрыта повязкой и твердо закреплена под рубашкой.

— Нечего смеяться.

— Оттуда мог свалиться только буйнопомешанный.

— М-да, — согласился я. — Мне помогли.

Рты у них раскрылись.

Рассказал все в деталях.

— Кто же это был?

— Не знаю. Никогда раньше не видел. И они почему-то не представились.

— Надо заявить в полицию, — решительно сказала Сара.

— Да, — сказал я. — Но… с вашей полицией дел никогда не имел. Не знаю, какие там порядки. Может, объяснить все в больнице, и пусть дело идет своим ходом, без шума?

— Да, конечно, — сказала Сара, — если можно не делать шума, когда людей сбрасывают с галереи.

— Первым делом они отняли у меня ключ от номера, — сказал я. — Проверьте, на месте ли мой бумажник.

Смотрели широко раскрытыми глазами. Не сразу сообразили, насколько все серьезно.

Утвердительно кивнув, добавил:

— И та картина.

Я сидел у окна — в самом хвосте самолета. Как и в прошлый раз, завороженно смотрел на пустынные красные пространства древней земли. Пустыня, в недрах которой была вода, громадные озера. Пустыня, где семена растений годами дремали в раскаленной пыли, расцветала после дождя. Страна испепеляющей и жестокой жары. Но местами — очень красивая.

Поразительно, меня, художника, она совершенно не волновала. Совсем не хотелось ее писать.

Спустя некоторое время снял свою дурацкую шляпу, положил на пустое место рядом, попытался найти удобное положение. Сидеть нормально, откинувшись в кресле, мне не позволяла сломанная лопатка. Никогда бы не подумал, что можно сломать лопатку…

Ненадолго закрыл глаза, ох, как досадно чувствовать себя слабым!

Мой отъезд из больницы был «подарен» врачом. Сказал, что не может удерживать, если я решил выписаться. Но лучше было бы полежать два-три дня…

— Тогда пропущу Кубок.

— Да вы с ума сошли!

— Ага! Нельзя ли устроить так, чтобы тут сказали… Мое состояние — «удовлетворительное», «выздоравливаю»… Если кто-то позвонит, поинтересуется. И чтобы ни в коем случае не говорили, что выписался, да?

— Зачем это?

— Просто хочется, чтобы мерзавцы, из-за которых попал сюда, думали — лежу в прострации. Всего несколько дней. Если вам не трудно. Пока не уеду далеко-далеко.

— Второй попытки наверняка не будет.

— Как знать!

— Именно это вас беспокоит?

— Да.

— Хорошо. Пару дней будем так отвечать. А это что такое? — спросил он, указывая на покупки Джика.

— По мнению моего друга, самая удобная одежда.

— Разыгрываете?

— Он художник, — сказал я, словно этим можно было объяснить любые крайности.

Через час врач вернулся, принес подписать какую-то бумажку. Увидев меня, чуть не лопнул от смеха. Я уже натянул на себя все это великолепие и как раз примерял шляпу.

— Неужели собираетесь ехать в таком виде?

— Конечно. На такси.

— Давайте уж я сам вас отвезу, — сказал со вздохом. — Если станет плохо, привезу обратно.

Он вел машину осторожно. Губы у него чуть подергивались.

— Человек, имеющий достаточно смелости, чтобы разгуливать в таком виде, не должен бояться бандитов.

Он остановил машину у самых дверей аэропорта. Смеясь, уехал.

После его ухода я стал разглядывать добычу.

Чем больше смотрел, тем яснее понимал, что мы попали в самую точку. И незачем изображать, что Сара с Джиком были на бегах. Нельзя терять на это время. Ожидая их здесь, в «Хилтоне», с опасной добычей в руках, чувствовал, что сижу на пороховой бочке. Внутренний голос требовал — убирайся отсюда поскорее.

Список зарубежных покупателей выглядел совершенно безобидно. Вексфорд держал его просто в шкафу, да и незачем было хранить как-то иначе: один шанс на миллион, что в обычных обстоятельствах кто-нибудь сможет углядеть в нем какой-то особый смысл.

Дональд Стюарт…

Вычеркнуто.

На каждой странице — по три колонки, широкая посередине и две узкие по краям. В левой узкой колонке — даты, а в средней — имена и адреса. В правой узкой — против каждого имени короткий ряд каких-то, на первый взгляд, случайных букв и цифр. Например, против имени и адреса Дональда стояло ММ3109Т, и это не было вычеркнуто вместе с именем. Может, инвентарный номер, подумал я, по которому можно определить, какую картину он купил…

Пробежал глазами по всем зачеркнутым именам в английском разделе. Имени Мейзи Метьюс не было. Что за черт? Почему?

Быстро перелистал документы. Насколько мог понять, иностранные покупатели — в основном — из англоязычных стран. Вычеркнутые фамилии составляли треть всего списка. Если каждое вычеркивание ограбление, то их было сотни.

Снизу обнаружил второй список. В нем, как и в первом, стране отводились отдельные страницы. Только он показался мне гораздо короче.

Англия.

Где-то в середине списка взгляд мой споткнулся…

Миссис Метьюс, Трежер Холм, Уорсинг, Сассекс.

Вычеркнуто.

Меня бросило в дрожь. Похоже, что дата слева — это день, когда Мейзи купила свою картину. Цифры в правой колонке не вычеркнуты — БМС29. Отложил бумаги, минут пять просидел, тупо уставившись в стену и соображая что к чему. Первое и последнее, что понял: мне надо очень много всего успеть до возвращения Джика и Сары с бегов. И еще подумал — внутренний голос иногда ошибается.

На кровати лежала большущая папка, так взбудоражившая Джика в галерее. Открыл ее, стал изучать. И обалдел, увидев несколько упрощенных контурных рисунков наподобие того, что раскрашивал малый в Художественном центре. На ровном белом холсте — эскизы картин в полную величину, четкие и аккуратные, как чертежи.

Их было семь, на всех — лошади. Поскольку эскизы черно-белые, не мог судить с полной уверенностью, но похоже, что три Маннингса, два — Рауля Милле, а еще два… Конские силуэты, написанные в духе старых мастеров… Это не Стаббс, все его картины хорошо известны, может, Херринг? Херринг, подумал я, кивая сам себе.

К одному из холстов обычной скрепкой был приколот небольшой клочок бумаги — памятка, написанная от руки! «Не забудьте отправить оригинал. Узнайте еще, какой палитрой он пользовался, если есть какие-то отличия от обычной».

Снова посмотрел на те три совершенно одинаковые и уже законченные картины, которые мы взяли. Да, все работы на деревянных подрамниках писались по одному трафарету. Холстина тоже одной выработки и качества. Технический уровень исполнения такой, что не придерешься. Действительно очень похожи на настоящего Маннингса. А уж после того, как их покроют лаком, — вообще не отличишь. Но пока не высохли. Разные краски сохнут по-разному. Время высыхания еще зависит от количества использованной олифы или скипидара. Но все-таки примерно определить, когда они были закончены, можно: три-шесть дней назад. Должно быть, их писали одновременно. Конвейер. Серийное производство: красная шляпа, красная шляпа, еще красная шляпа… Правильно, экономили время и краски.

Все три картины написаны очень добросовестно, очень точно. Никакой небрежности. Никакой торопливости. Детали выписаны так же дотошно, как и на копиях Милле в Алис-Спрингсе. Я понимал, что только теперь могу оценить Харли Ренбо по достоинству.

Все три картины были абсолютно законными — в изготовлении копий вообще ничего противозаконного нет. Разумеется, если их не пытаются продать за оригинал.

Поразмышлял над этим еще немножко, а потом начал действовать.

Когда часом позже спустился вниз, служащие «Хилтона» были сама любезность. Разумеется, они могут выполнить любую мою просьбу. Конечно, могу воспользоваться фотокопировальной машиной — сюда, пожалуйста. Да, конечно, могу оплатить свой счет сейчас, а уехать позже.

Поблагодарил за прекрасное обслуживание.

— Очень были рады вам помочь, — ответили мне. Как ни странно, они говорили это искренне.

Почти всю ночь провел за изучением списка зарубежных покупателей. Стало ясно, что украли, пожалуй, слишком мало. Унесенный список сам по себе был, конечно, неплох, но от него было бы куда больше проку, если бы имели еще инвентарную опись картин. Впрочем, все инвентарные номера были как-то зашифрованы. Если посмотреть на них достаточно внимательно, наверное, можно разобраться, найти ключ к разгадке.

Все они, и в первую очередь те, что находились в первом, большом разделе списка, начинались с буквы М. В маленьком списке, обнаруженном мной, буква М встречалась редко, а вот другие — гораздо чаще. Номер Дональда начинался с буквы М. Номер Дейзи — с С. Предположим, рассуждал я, что буква М означает просто-напросто Мельбурн, а С — Сидней — города, где они покупали картины. Тогда что же такое А, В и Б? Аделаида, Вага-Вага и Брисбен?

Буквы и цифры первого раздела, стоящие после М, казалось, не имели никакой системы. А вот во втором, маленьком списке, цифры, хотя и относились к разным странам, шли по возрастающей более или менее последовательно. Самой большой — 54 — была пронумерована покупка некоего мистера Апдайка, проживающего в Окленде, Новая Зеландия. Дата, стоящая слева, всего недельной давности, и фамилия Апдайка не вычеркнута.

Картины из маленького списка проданы в течение трех последних лет. А в большом — те, что реализованы пять и более лет назад. Была ли уже тогда галерея? Был ли Вексфорд и в то время закоренелым мошенником, сознательно прикрывавшимся солидной вывеской? А может, некогда честный торговец произведениями искусства, соблазнившийся преступными возможностями? Судя по респектабельности галереи и по тому немногому, что знал о самом Вексфорде, предположил последнее. Только вот готовность применить насилие с этим никак не вязалась…

Отложил список, погасил свет. Лежа в темноте, вспоминал телефонный разговор, который состоялся у меня после ухода Джика.

Дозвониться из «Хилтона», наверно, легче, чем из мотеля, но слышимость была отличная.

— Вы получили мою телеграмму? — спросил я.

— Жду вашего звонка уже полчаса.

— Простите.

— Ну, что там?

— Отправил вам письмо. Хочу сказать, что в нем.

— Но…

— Сначала выслушайте. Потом обсудим.

Я говорил довольно долго, слыша в ответ бурчание.

— Вы уверены, что все так?

— Вполне, хотя кое-что — просто догадки.

— Повторите.

— Хорошо. — Повторил, и это заняло примерно столько же времени, как и в первый раз.

— Записал на пленку.

— Прекрасно.

— Хм… Что дальше собираетесь делать?

— Скоро отправлюсь домой. А пока, наверное, буду продолжать заниматься не своим делом.

— Не одобряю.

— Не рассчитывал на ваше одобрение, но ведь если бы остался в Англии, мы не узнали бы так много. Да, вот еще что… Могу воспользоваться телексом, если потребуется срочно с вами связаться?

— Телексом? Минуточку.

Ждал.

— Да, пожалуйста. — Номер был продиктован. — Адресуйте все, что посылаете, лично мне, пишите слово «срочно».

— Ладно, — сказал я. — И еще. Не мог бы с вашей помощью получить ответы на три вопроса? — Выслушал и сказал, что все сделает.

— Спасибо большое. Спокойной ночи.

Наутро Сара и Джик выглядели невыспавшимися, вялыми. Счастливая ночь, решил я.

Мы рассчитались с мотелем, засунули мой чемодан в багажник машины и уселись на заднее сиденье — обсудить планы.

— Нельзя забрать вещи из «Хилтона»? — заскулила Сара.

— Нет! — ответили мы с Джиком.

— Сейчас им позвоню, — сказал Джик, — попрошу упаковать все шмотки и оставить пока у себя. Скажу, что высылаю им чек для оплаты счета.

Он поднялся, вылез из машины и отправился делать то, что сказал.

— Купи все, что тебе нужно, потрать из моего выигрыша, — сказал я Саре.

Покачала головой.

— У меня есть деньги. Тут совсем другое. Дело в том… Хочу, чтобы все это кончилось.

— Скоро все кончится.

Она тяжело вздохнула.

— А как ты себе представляешь идеальную жизнь? — спросил я.

— Ну… Если прямо сейчас, то, наверно, хотела бы опять оказаться с Джиком в нашем плавучем домике. Хотела бы радоваться жизни, как прежде, до твоего приезда.

— А если вообще?

Она посмотрела задумчиво.

— Ты, Тодд, думаешь, я не понимаю, что Джик — сложная натура? Достаточно посмотреть на его картины… Оторопь берет. Но с тех пор, как мы встретились, он не пишет. Ну и что? Разве мир станет хуже, если ему достанется капелька счастья? Когда есть что-то, что заставляло его писать именно такие картины, это «что-то» к нему вернется. Думаю, наши первые месяцы вдвоем — огромное счастье… Ненавижу не ту физическую опасность, которую ты внес, а ощущение — украли последние дни золотого времени. Ты напомнил ему о картинах. Уедешь, он сразу к ним вернется… Гораздо раньше, чем вернулся бы, не будь тебя.

— Отправь его поплавать. В море он всегда счастлив.

— Ты за него не беспокоишься?

Прямо посмотрел в ее потемневшие глаза.

— Беспокоюсь за вас обоих. Очень.

— Тогда пусть Бог поможет тем, кого ты ненавидишь.

И пусть Бог поможет мне — не даст полюбить жену старого друга, подумал я.

Джик вернулся с довольным видом.

— Все схвачено. Они сказали, Тодд, что есть для тебя письмо, передали его несколько минут назад. Попросили дать твой адрес для пересылки корреспонденции.

— Что ты ответил?

— Сказал, сам им позвонишь.

— Ладно… Теперь давайте двигаться.

— Куда?

— В Новую Зеландию, куда же еще?

— Далековато, — сухо сказал Джик.

И он помчал в аэропорт, битком набитый людьми, возвращавшимися с бегов.

— Если Вексфорд с Гриином нас ищут, — сказала Сара, — они непременно устроят слежку в аэропорту.

Не будь этого, подумал я, пришлось бы навести их на след.

— Люди кругом, — успокоил он жену.

Покупая билеты, узнали, что можем лететь либо прямо в Окленд, дневным рейсом, либо через полчаса, с посадкой в Сиднее.

— Через Сидней, — уверенно сказала Сара. Возможность побывать у порога родного дома явно придала ей силы.

Я покачал головой:

— Прямой рейс в Окленд. Пошли посмотрим, открыт ли еще ресторан. Позавтракаем.

Пробрались в ресторан в последнюю минуту. Официантка, увидев нас, строго посмотрела на часы. Раскошелились на яичницу с ветчиной.

— А зачем мы летим в Новую Зеландию? — спросила Сара.

— Поговорить с одним человеком об одной картине. Надо посоветовать ему подстраховаться.

— Не понимаю, зачем ехать в такую даль, если вы и так наковыряли в галерее столько, что уже можно разнести все к чертям.

— Хм… Мы не хотим разнести все к чертям. Хотим передать полиции всю эту хреновину в действии.

— Ну, ты хитер.

— Только не в живописи, — добавил Джик.

Поев, поболтались немножко по аэропортовским киоскам, накупили Джику с Сарой зубных щеток и прочей чепухи да еще сумку. Ни Вексфорда, ни Гриина не было. Других из этой кодлы — тоже. Может, конечно, они нас и видели, но мы их — нет.

— Позвоню-ка в «Хилтон», — сказал я.

Джик кивнул.

Дозванивался при нем и при Саре, они были рядом, все видели и слышали.

— Звоню по поводу адреса для пересылки моей корреспонденции. Дело в том, что пока не могу вам его дать. Буду в Новой Зеландии. Улетаю в Окленд через пару часов…

Спросили, что делать с принесенным письмом.

— Не могли бы вы его вскрыть и прочесть?

— Конечно… — Письмо было от Хадсона Тейлора. Сожалел, что не увиделся со мной на бегах, говорил, что если мне захочется, пока я в Австралии, посмотреть виноградники, он с удовольствием покажет свои.

— Спасибо.

— Всегда рады вам помочь.

— Если кто-нибудь будет меня спрашивать, пожалуйста, сообщите, куда я уехал.

Да, они сообщат. Конечно. Всегда рады.

За тот час, что мы пробыли в аэропорту, Джик дозвонился в фирму, занимающуюся прокатом автомашин. Уладил с ними денежные вопросы и договорился: оставит «тачку» в аэропорту на стоянке. А я сдал свой чемодан в багаж. Понаклеили на него прорву ярлыков новозеландской авиакомпании. С паспортами проблем не было — мой всегда при мне, а Джику и Саре паспорта не нужны, потому как передвигаться из Новой Зеландии в Австралию и обратно им можно свободно. Все равно что из Англии в Ирландию.

Никаких признаков Вексфорда и Гриина не было. Мы сидели в зале ожидания, и каждый думал о своем. Только когда объявили наш рейс, заметил слежку. У меня мурашки по коже забегали. Ах, слепец! Слепец и тупица. Не Вексфорд, не Гриин, не малый из галереи, не Ренбо, не амбал… Скромное повседневное платье, аккуратная прическа, неброские сумочки и туфли. Спокойное сосредоточенное лицо. Заметил ее только потому, что она разглядывала Сару. Стояла в зале ожидания и смотрела на сидящих. Эта женщина встретила меня в галерее Ярра-ривер, дала каталог, потом проводила до дверей. Будто почувствовав что-то, резко перевела взгляд на меня. Я уже безразлично смотрел в сторону.

Мы поднялись, вместе со всеми направились к выходу. В дверном стекле видел ее отражение: стояла и смотрела, как мы уходим. Шел к самолету, не оглядываясь…

Джик отвез нас из Окленда в Веллингтон — восемь часов в машине.

На ночь остановились в мотеле в городке Гамильтон, к югу от Окленда. Утром снова тронулись в путь. Никто за нами не гнался, не останавливал, не выслеживал. Я был почти уверен — не засекли.

Впрочем, Вексфорд уже должен знать, что список зарубежных покупателей — в моих руках, а в нем, как ему известно, было несколько новозеландских адресов. Он не мог угадать, какой из них я выберу для посещения, но мог и должен был догадаться: любой адрес, в номере которого первой буквой стоит В, приведет прямиком в Веллингтонскую галерею.

Значит, там будет наготове.

— У тебя что-то чересчур мрачный вид, Тодд, — сказала Сара.

— Извини.

— О чем ты думаешь?

— Когда остановимся пообедать?

Она засмеялась.

— Мы только что позавтракали.

Миновали поворот на Роторуа, проехали дальше, мимо горячих источников.

— Ну, кто желает горячих грязей? — спросил Джик.

Где-то здесь, объяснила нам Сара, была электростанция, использующая выбросы пара из-под земли. Это мерзейшие черные кратеры, воняющие серой. Местами земная кора была такой тонкой, что явственно чувствовалась вибрация: звук под ногами глухой. Сару, когда она была маленькой, возили куда-то в эти края. В местечко под названием Вайотапу, после чего у нее были кошмары…

— Фу, — сказал Джик. — У них тут землетрясения бывают раз в две недели. По пятницам.

Солнце светило весело, кругом была зелень, но таких листьев я никогда раньше не видел. Нестерпимо яркие пятна — и тут же глубокие таинственные тени: ущелья и скалы, и уходящие в небо стволы деревьев, и колыхание травы, высокой, по плечи, похожей на перья. Чужая страна, дикая и прекрасная.

— Посмотри-ка на этот чиароскуро, — сказал Джик, когда мы проносились мимо особенно живописной долины.

— Что такое чиароскуро? — спросила Сара.

— Светотень, — ответил Джик. — Контраст и равновесие. Технический термин. Весь мир — чиароскуро, и все женщины и мужчины — только пятнышки света и тени.

— Всякая жизнь — свет и тень, — сказал я.

— И всякая душа.

— А враг — серый.

— А серый цвет получается, если смешать вместе красный, белый и синий.

— Серые листья, серые смерти — все превращается в одинаковое серое ничто.

— Уж вас-то двоих никто и никогда не назовет серыми, — вздохнула Сара.

— Серый! Грей! — осенило меня вдруг. Ну, конечно, черт побери!

— О чем ты? — спросил Джик.

— Грей — это фамилия человека, который снял художественную галерею в пригороде Сиднея. И фамилия человека, продавшего Апдайку его так называемого «Херринга», — тоже Грей.

— О, Господи! — Сара вздохнула, и вместе с этим вздохом улетучилось наше радужное настроение.

Краски дня померкли.

Как же их много! Вексфорд и Гриин. Малый. Женщина. Харли Ренбо. Два мерзавца в Алис-Спрингсе, одного из них я знаю в лицо, а второго (того, что был за моей спиной) — нет. Может быть, тот, которого не знаю, — Бровастый. А может, и нет. Если нет, тогда еще и Бровастый. А теперь вот Грей.

Не меньше девяти. Может, десять. Как же разобраться со всей этой бандой, да так, чтобы они меня не раздавили? Или, что еще хуже, — не раздавили Сару или Джика?

Интересно, кто же совершал ограбления? Что, посылали парочку-троечку амбалов за границу? Или нанимали по контракту местных? Если посылали своих, так и Регину убил один из них? Может, я уже с ним встречался?

Все раздумья были впустую. Только добавил еще виток к этой закрученной спирали.

Так поджидает он меня в Веллингтоне или нет?

Тридцать-тридцать пять ярдов — для револьвера большое расстояние. Я видел его поникшие усы, развевавшиеся на ветру волосы. Видел глаза, напряженную фигуру. Стоял, широко расставив ноги, целился, держа оружие обеими руками.

Не мог слышать звука выстрелов. Не мог видеть, как он спускает курок. Но увидел, как резко дергаются его руки при отдаче. И понял, что глупо стать для него неподвижной мишенью. Если честно, здорово испугался. Ему, видно, казалось, что я близко. Конечно, нисколько не сомневался, что попадет; но слишком уж нежно он обращался в машине с оружием, и это наводило на мысль о его неопытности.

Повернулся, оступился… Меня снесло вперед на пару ярдов. Продвигаться становилось все труднее. Непрерывная борьба с волнами и камнями. Все это должно было кончиться. Должно. Споткнулся, упал на зазубренный камень, глубоко поранил предплечье. Какая-то порция жизни вытекла из меня хорошей красной струйкой. Господи, подумал я, наверное, весь в крови.

Большая часть прибрежных камней теперь находилась под водой. Справа — гряда большущих зубастых скал, сбегавших с берега чудовищным волнорезом. Поначалу старался держаться от них подальше, потому что волны там еще сильнее. Но это единственное укрытие в пределах видимости. Спотыкаясь, приблизился к скалам — течение помогло. Оглянулся на Гриина. Перезаряжал револьвер. Вексфорд рядом с ним чуть не прыгал от нетерпения. Бровастый не выказывал никакого намерения преследовать меня — вероятно, не умел плавать.

Гриин снова поднял револьвер, направив в мою сторону. Встал, покачиваясь под ударами волн. Вся верхняя часть моего туловища была на виду. Смотрел, как целится, вытянул обе руки. Подумал, что нужно быть отличным стрелком, чтобы попасть из такого револьвера, с такого расстояния и на ветру.

Дуло смотрело прямо на меня. Увидел рывок. На какую-то жуткую долю секунды решил, что он попал, но не почувствовал дуновения смерти. Отбросив правую руку в сторону и вверх, застыл перед ним на секунду, дав увидеть, что вся рубашка спереди пунцовая от крови. Потом артистично крутанулся и упал в воду. Лицом вперед. Молил Бога, чтобы Гриин поверил, что убил.

Море было не лучше пуль. Только невероятный страх удержал меня в воде. Волны несли к высоченным зубцам волнореза, и я отчаянно старался справиться с ними. Но нужно сделать так, чтобы борьба с волнами была не слишком заметна. Если Вексфорд и Гриин увидят, как колочусь, весь спектакль окажется напрасным.

Благодаря стараниям, да и везению тоже, оказался в клиновидной расщелине между камнями. Отсюда не было видно берега. Согнув колени, нашел хорошую опору для ног — хорошую, но все равно ненадежную, поскольку море все время старалось смыть меня обратно. Каждая волна стремилась вытолкнуть ногу из ниши, в которой та находилась. Вода была мне по грудь. Цеплялся, барахтался, снова цеплялся и снова барахтался. Сил оставалось все меньше и меньше.

Ссадины постепенно перестали кровоточить, даже глубокая рана на руке. Как хорошо, подумал я, иметь крепкое молодое тело. Как хорошо стоять на сухой земле, с кистью в одной руке и пивом в другой. Когда симпатичные самолетики дружественных стран с ревом проносятся над головой, и у тебя нет денег на бензин…

Усталость заставила посмотреть. Надо было или цепляться, как банный лист, до тех пор, пока не отвалюсь, или посмотреть. Попробовал нащупать другие щели, но таких хороших больше не было. Первая же волна подхватила с собой — уверенно и непреклонно, — а ее нахлынувшая подруга швырнула назад. В промежутке между кувырканием мельком увидел берег. Дорога, утесы, каменоломня. Все было, как прежде. И машина. И люди.

Черт подери, подумал я. Рука пыталась нащупать прежнюю опору. Пальцы свело, они замерзли. О, Господи, когда же это кончится!

Устал до такой степени, что понадобились три волны — нахлынувших и отхлынувших, — чтобы понять: машина была не Вексфорда. И не он стоял на дороге. А если не он, то не все ли равно, кто это?

Оторвался от опоры, пытаясь отплыть с волной как можно дальше от расщелины. Все камни по-прежнему были на своих местах. Несколько ярдов показались чертовски долгой дорогой.

Осторожно встал на ноги, нащупывая дно тщательнее, чем делал это, плывя в глубину. Посмотрел на дорогу очень внимательно. Серо-белая машина. Рядом — парочка. Стоят, тесно прижавшись друг к другу, руки мужчины обнимают девушку. Тоже мне, нашли место, подумал со злостью. Я-то надеялся, что они отвезут меня куда-нибудь, где посуше. Те двое оторвались друг от друга и уставились в море. Я тоже уставился на них.

На какой-то миг подумал, что этого не может быть. Потом они, как ненормальные, стали махать руками, побежали к воде; это были Сара и Джик.

Скинув пиджак, он отчаянно кинулся в волны. Но был вынужден резко остановиться, ободрав ноги о суровую реальность. Тогда, постояв немного, все-таки пошел вперед, ко мне, но уже осторожнее. Я медленно брел к берегу. Даже без спешки, без горячки. Любое движение среди этих камней, нагроможденных морем, травмировало кожу. К моменту, когда мы встретились, оба были в красную полосочку.

Каждый увидел кровь у другого. Джик сказал: «Боже мой!», я сказал: «О, Господи!», и мне пришло в голову, что Всевышний мог подумать, что мы взываем к его помощи слишком часто. Он обхватил меня, подставив плечо, и мы заковыляли к берегу. То и дело падали. Вставали, задыхаясь, снова хватались друг за друга. Продолжали идти.

Сел в изнеможении — ногами к морю.

— Тодд! — беспокойно позвала Сара, подходя. — Тодд! — Она глазам свои не верила. — Ты что, смеешься?

— Конечно. А почему бы и нет?

Рубашка у Джика порвана, моя — вообще в клочья. Сняли их, стали вытирать наши порезы, из которых упорно текла кровь. Вид был, надо думать, совершенно безумный.

— Дурацкое место ты выбрал для купания, — сказал он.

— Бесплатная спиночесалка, — ответил я.

Осмотрел pi мою спину.

— У вас обоих будет воспаление легких, если станете тут рассиживаться, — сказала Сара.

Снял остатки повязки. В конечном счете, подумал я, она неплохо мне послужила. Пояс из лейкопластыря вокруг ребер был вообще-то на месте, хотя под воздействием воды почти весь отклеился. Его тоже содрал. Пластыри остались только на ноге, но и они отмокли во время этой заварушки. Брюки — все в дырах.

— Какой скандал, — поеживаясь, заметил Джик, выливая воду из ботинка.

— Нам нужен телефон, — сказал я, делая то же самое.

— Сил моих нет, — сказала Сара. — Что вам нужно, так это горячая ванна, теплая одежда и полдюжины психиатров.

— Как здесь оказались? — спросил я.

— Как ты оказался жив? — спросил Джик.

— Сначала — вы.

— Купила шампунь, вышла из магазина, — сказала Сара. — И тут увидела Гриина, он ехал мимо. Чуть не умерла на месте. Надеялась, чтоб не посмотрел в мою сторону, и застыла. Он не посмотрел… Машина свернула налево, проехала совсем рядом, и я увидела — на заднем сиденье еще двое… Вернулась к нашей машине, рассказала Джику.

— Мы решили, что чертовски повезло — он ее не заметил, — сказал Джик, промакивая красные струйки. — Вернулись в гостиницу, тебя там не было. Когда спросили у дежурной, не оставил ли ты что-нибудь для нас, ответила — отправился куда-то с друзьями… С человеком, у которого висячие усы.

— С друзьями! — сказала Сара.

— Ну в общем, — продолжал Джик, — подавили гнев, печаль, негодование, решив, что лучше будет заняться поисками твоего тела.

— Джик! — запротестовала Сара.

Он улыбнулся.

— А кто плакал?

— Замолчи.

— Сара не обнаружила никаких признаков твоего присутствия в машине Гриина. Но мы подумали: может, в багажнике изображаешь мешок картошки или еще чего-нибудь? Достали карту дорог. Нажали на акселератор, бросились в погоню. Свернули налево, туда, куда ехал Гриин… И оказались у подножия горы.

Я смотрел на наши бесчисленные раны, порезы.

— По-моему, стоит их продезинфицировать.

— Могли бы даже искупаться в чем-то таком.

Зубы у него стучали громче моих.

— Давайте-ка уйдем с ветра. Пойдем истекать кровью в машину.

С трудом забрались на сиденья. Как заметила Сара, повезло, что чехлы на сиденьях были пластиковые. Джик машинально плюхнулся на свое место за рулем.

— Мы проехали несколько миль, — рассказывал он. — И все больше — как бы это сказать? — сатанели. Миновали вершину горы, спустились. Дорога делает зигзаг, уходит влево, а по карте было видно, что она идет вдоль берега, огибая целую кучу заливов, и снова возвращается в Веллингтон.

Он запустил мотор. Машина тронулась, развернулась, покатила вперед. Голый по пояс и мокрый, этот водитель имел диковатый вид. Только борода выглядела по-боевому.

— Так мы ехали, — продолжала Сара. — Миля за милей, а кругом были только камни и море.

— Напишу эти камни, — сказал Джик.

Сара взглянула на него, потом на меня. Горячность, с какой он это сказал, для нее многое значила. Кончилось их золотое время.

— Вскоре повернули назад, — говорил Джик. — Висел знак «Проезд запрещен», и мы поехали вниз. Конечно, никого. Здесь и остановились, Сара вышла из машины, начала выплакивать слезы.

— Ты тоже, между прочим, не больно-то радовался.

— Угу, — улыбнулся он. — Побросал немножко камешки; что делать дальше, не знал, а там еще валялись какие-то гильзы.

— Какие-то… что?

— На краю дороги. Все рядышком. Может, выпали…

— Когда их увидели, подумали…

— …кто-то палил по прибрежным чайкам, — сказал я. — По-моему, стоит вернуться и подобрать их.

— Ты это серьезно?

— Ага.

Остановились, развернулись, поехали обратно.

— Из револьвера по птичкам не стреляют, — сказал он. — А вот по этим чертовым художникам — другое дело.

Снова карьер. Джик остановился, а Сара, быстро выскочив из машины, велела нам оставаться на местах, пока она подберет гильзы.

— Действительно в тебя стреляли?

— Гриин. Промахнулся.

— Вот мазила. — Он повернулся, морщась от боли. — Они, наверное, поехали вокруг холма, пока мы разыскивали тебя по бухтам. — Посмотрел, как Сара искала гильзы.

— Взяли список?

— Я бросил его в море. — Криво улыбнулся. — Мне показалось, что отдать было бы скучно… Ну и потом, это их как-то отвлекло…

Сара нашла гильзы, бегом вернулась к нам.

— Вот они. Положу их к себе в сумку. Ну, что дальше?

— Телефон, — сказал я.

— Ты что, думаешь…. — Она остановилась. — Ладно. Куплю вам по рубашке в первом же магазине. И молчите, если это будет бакалея.

— Ну и что, если бакалея?

Неподалеку от вершины была большая деревня, а в ней магазин, где продавали все — от молотков до женских шпилек. И бакалейные товары. И рубашки, как выяснилось. Сара скорчила Джику рожицу, скрылась за дверью.

Для меня дело кончилось синей тельняшкой. Натянув ее, шаткой походкой проследовал к телефону.

— Справочная? В какой гостинице есть телекс?

Мне назвали три. В том числе «Таунхаус». Поблагодарил. Потом позвонил в «Таунхаус». С трудом вспомнил, что моя фамилия — Пил.

— Но, мистер Пил… — удивленно сказала девушка. — Ваш друг, который с усами, не с бородой… Он же оплатил ваш счет с полчаса назад, не больше, и собрал все ваши вещи. Да, понимаю, так делать не положено, но он принес вашу записку с просьбой отдать ему ключ от вашей комнаты… Прошу прощения, не знала, что вы ее не писали… Да, он забрал все вещи, вашу комнату сейчас как раз убирают…

— Послушайте, можете отправить телекс от моего имени? Включите его в счет моего друга мистера… э… Эндрю.

Сказала — может. Я продиктовал.

— Скоро перезвоню, мне нужно знать ответ.

Сара купила джинсы и носки — сухие. Джик выехал из деревни в укромное место, где мы натянули все новое на себя: джинсы были сшиты отнюдь не по лучшим стандартам, но скрывали наши раны.

— Теперь куда? — спросил он. — Отделение интенсивной терапии?

— Назад, к телефону.

— О, Господи!

Опять набрал номер «Таунхауса». Девушка сказала, что получила ответ, и прочла его: «Позвоните сразу, за мой счет». Она прочла дважды. Я повторил.

— Правильно.

Поблагодарил.

Снова позвонил, назвал цифры. Ответили, что этот номер по первому разряду. Дадут в течение десяти минут. Позвонят.

Телефон висел на стенке в магазине. Сесть было не на что. Ох, Господи! Десять минут тянулись медленно. Если точно — девять.

— Вы вызывали Англию…

Современное чудо. Инспектор Фрост был на другом конце земли, а я говорил с ним так, словно он находился в соседней комнате.

— Ваше письмо пришло сегодня, сэр. И мы уже начали действовать.

— Перестаньте говорить мне «сэр». Привык, когда меня называют Тоддом.

— Хорошо. Так вот, мы дали телекс в Мельбурн, чтобы предупредить их, и начали проверку по списку в Англии. Результаты ошеломляющие. Все люди, имена которых были вычеркнуты — среди тех, что мы сумели проверить — были ограблены. Поставили на ноги полицию тех стран, которые в списке… Но, как мы поняли, посланный вами список — фотокопия? У вас есть оригинал?

— Нет… Уничтожен, почти весь. Это важно?

— Не слишком. Можете объяснить, как он к вам попал?

— Э… Скажем лучше, что попал куда надо, я так думаю.

Через двенадцать тысяч миль до меня долетел сухой смешок.

— Ладно. А что у вас сейчас срочного? Подняли меня с постели…

— Две вещи… Первое — могу помочь вам сэкономить время с инвентарными номерами. Но сначала… — И я рассказал о том, что Вексфорд и Гриин были в Веллингтоне, украли там мои вещи. — Взяли паспорт, туристские чеки и чемоданчик с художественными принадлежностями…

— Видел его, когда вы были у кузена.

— Да. По-моему, у них еще есть одна или две страницы списка…

— Повторите еще раз.

Повторил.

— Большая часть его оказалась в море, но я знаю, что Вексфорд, по крайней мере, одну страницу выловил. Так вот… Уверен, они отправятся назад в Мельбурн, может быть, даже сегодня. После приземления при них, скорее всего, будет что-то из этих вещей.

— Могу устроить таможенный досмотр. Но зачем понадобилась кража, это же рискованно…

— Они думали, что я мертв.

— Боже милостивый! Почему?

— Стреляли в упор. Какой-нибудь прок от стреляных гильз может быть? Пулю я, к счастью, не подобрал, но шесть гильз есть.

— Может быть… А что с инвентарными номерами?

— В коротком списке… Он у вас?

— Да, передо мной.

— Хорошо. Первая буква обозначает город, где была продана картина; М — Мельбурн, С — Сидней, В — Веллингтон. Вторая буква обозначает художника: М — Маннингс… Буква К — копия. Все картины из этого списка — копии. Все из большого — подлинники. С этим ясно?

— Да, продолжайте.

— Цифры — это просто номера. Они продали 54 копии к тому моменту, когда я… когда список попал ко мне. Последняя буква Р — Ренбо. Харли Ренбо, он работал в Алис-Спрингсе. Если помните, я говорил о нем в прошлый раз.

— Помню.

— Вексфорд и Гриин последние пару дней занимались охотой в Новой Зеландии. Они вряд ли успели уничтожить свои хитрые дела в галерее. Если мельбурнской полиции удастся устроить там обыск, у нее, наверное, будет богатый улов.

— Считают, что исчезновение списка из галереи уже привело к мгновенному уничтожению всех остальных улик.

— Могут ошибаться. Вексфорд и Гриин не знают, что я сделал фотокопию и послал ее вам. Думают, что список унесло в море, где он спокойненько плавает вместе со мной.

— Передам ваше сообщение в Мельбурн.

— Здесь, в Веллингтоне есть еще одна галерея. Они продали человеку из Окленда подделку под Херринга…

— Ради бога…

Дал ему адрес Руапегу, назвал Апдайка.

— В большом списке есть еще одна повторяющаяся буква… Может другая галерея? Раз Б, то возможен Брисбен… Местечко в пригороде Сиднея, о котором говорил в прошлый раз, оказалось чересчур далеко от центра. Видимо, прикрыли.

— Стоп, — сказал он.

— Эта организация как гриб… Пускает корни под землей, а потом вдруг появляется на поверхности.

— Я сказал «стоп», чтобы поменять пленку на магнитофоне. Можете продолжать.

— А… Вы получили от Дональда ответы на мои вопросы?

— Да.

— Осторожно спрашивали?

— Будьте спокойны, — сказал сухо. — Выполнили ваши пожелания в точности. Ответы мистера Стюарта были такие: «Да, конечно» — на первый вопрос; «Нет, зачем бы я стал это делать» — на второй; «Да» — на третий.

— Он был абсолютно уверен?

— Абсолютно. Ваш брат очень сдержан, замкнут. Но отвечал вполне определенно.

— Как он?

— Все время сидит и смотрит на портрет своей жены. Каждый раз, когда бываем у него, видим через окно — сидит все там же.

— А он… здоров?

— Мне трудно судить.

— Вы могли бы сообщить ему, что с него снято подозрение в организации ограбления и убийстве Регины.

— Это решение примут мои начальники.

— Подтолкните их. Или полиция очень жаждет дурной славы?

— А сами-то сразу обратились к нам за помощью, — съязвил он.

Чтобы выполнить за вас вашу работу, подумал я про себя.

— Ладно… — сказал он с легким извинением в голосе. — Теперь о совместных действиях. Вы сейчас где? Скоро понадобится еще раз связаться.

— Я в телефонной будке, в сельском магазинчике. Это деревушка над Веллингтоном.

— Куда потом поедете?

— Останусь здесь. Вексфорд и Гриин где-то рядом, в городе. Не хочу рисковать, не хочу лишний раз попадаться на глаза.

— Тогда дайте мне номер.

Прочел номер, написанный на аппарате.

— Мне надо поскорее вернуться домой. Можете что-то сделать с моим паспортом?

— Следует найти консула.

Спасибо, дяденька, подумал устало. Повесил трубку и поковылял назад, к машине.

— Чего вам скажу, — начал я, забираясь на заднее сиденье. — Не прочь встретиться с двойным гамбургером и бутылочкой бренди.

Просидели в машине два часа. В магазине не продавали ни питья, ни горячей еды. Сара купила пачку печенья, и мы его съели.

— Нельзя тут оставаться целый день, — после долгого и мрачного молчания сказала она с плохо скрываемым раздражением.

Не мог дать гарантию, что Вексфорд не ищет ее и Джика с намерением убить. Но вряд ли улучшилось бы ее настроение.

— Мы здесь в полной безопасности.

— Просто тихо помираем от заражения крови, — согласился Джик.

— Я оставила свои таблетки в «Хилтоне», — сказала Сара.

Джик уставился на нее:

— Какое это имеет отношение…

— Никакого. Думала, тебе будет приятно это узнать.

Продуктовый фургон, взобравшись на гору, остановился рядом с магазином. Человек в рабочей одежде открыл заднюю дверцу, вынул большой поднос с выпечкой и внес его внутрь.

— Еда, — сказал я мечтательно.

Сара пошла на разведку. Джик воспользовался моментом, чтобы отодрать майку от своих подсохших ран, но я не стал этого делать.

— Ты прилипнешь к одежде…

— Отмочу.

— Порезы и прочие штуки не так чувствовались, пока были в море.

Он посмотрел на меня.

— А чего ты сейчас не кричишь, не стонешь, не скрипишь зубами?

— Неохота. А ты чего?

— За меня мои краски будут кричать.

Сара вернулась со свежими булками и банками кока-колы. Набросились на них.

Еще через полчаса на пороге показался хозяин магазина, крича и размахивая руками.

— Вам звонят…

С трудом передвигая ноги, отправился к телефону. Это был Фрост; слышимость превосходная.

— Вексфорд, Гриин и Снелл купили билеты на самолет в Мельбурн, В мельбурнском аэропорту их встретят.

— Кто такой Снелл?

— Откуда я знаю? Он ездил вместе с этими двумя.

Бровастый, подумал я.

— Теперь послушайте, — сказал Фрост, — у нас тут телекс раскалился, пока общались с Мельбурном. Там полиция хочет, чтобы вы с ними поработали. Уж чтобы довести все до конца… — Он еще долго говорил, а потом спросил: — Сделаете?

Устал, подумал я, изранен, разбит. Уже сделал более чем достаточно.

— Ладно.

— Мельбурнская полиция хочет знать наверняка, что три копии Маннингса, которые вы… э… получили в галерее, все еще находятся там, где вы мне сказали.

— Да, они там.

— Хорошо. Ну… счастливо!

Мы выехали в Мельбурн рейсом новозеландской авиакомпании. Нас пасли ангелы в форме цвета морской волны. Сара выглядела неплоха, Джик окончательно потерял товарный вид, а я представлял собой некую смесь — желтой охры, серого и белого. Но, по-моему, такого не бывает.

После тысячемильного перелета через Тасманово море, после чая в самолете, опять оказались в небольшой аэропортовской комнате. Доставили туда прямо от трапа. Встретил здоровенный австралийский полицейский в штатском.

— Портер, — представился он, сжимая костяшки наших пальцев своей лапищей, как у кузнеца.

— Который из вас Чарльз Тодд?

— Я.

— За дело, мистер Тодд. — Посмотрел, не выказывая ни малейшего расположения.

— Вы что, больны или… — У него был грубый громкий голос; он, наверное, помогал внушать мальчишкам страх, доводить слабонервных до инфаркта. Мне он, как я понял, неохотно предоставил временный статус своего подчиненного.

— Нет, — сказал я, вздохнув.

— Да у него одежда к телу прилипла, — заметил Джик. — А в Мельбурне холодно.

Я улыбнулся.

— Удалось сделать то, что вы планировали?

Решив, что Джик чокнутый, снова перевел взгляд на меня.

— Не стали начинать до вашего приезда, — ответил он, пожав плечами. — Там, на улице, ждет машина. — Повернулся к двери и, не придержав ее для следом идущей Сары, устремился наружу.

В машине сидел шофер. Портер сел вперед и начал переговоры по рации. В каких-то туманных выражениях сообщил, что компания прибыла. Пора начинать.

— Куда мы едем? — спросила Сара.

— На твою встречу с одеждой, — сказал я.

— Правда?

— Куда же еще? — хмыкнул Джик.

— Мы забрали ваши вещи, Тодд, — сказал Портер довольным голосом. — Вексфорда, Гриина и Снелла обыскали по прибытии. Они пойманы с поличным. Замки на вашем чемодане исцарапаны, покорежены, но не взломаны. Содержимое должно быть в порядке. Утром сможете все забрать.

— Грандиозно. А что-нибудь от списка покупателей там осталось?

— Да, бумага промокла, но прочитать можно. Имена покупателей в Канаде.

— Прекрасно.

— Как раз сейчас потрошим галерею Ярра, а Вексфорд — помогает. По моему сигналу будет действовать.

— Думаете, будет?

— Послушайте, мистер, а вы что, не стали бы?

Подумал, что я-то не Вексфорд, надо мной не висит угроза тюремного заключения.

Машина затормозила у боковой двери «Хилтона». Портер живо выпрыгнул и застыл столбом, ожидая когда мы с Сарой и Джиком выберемся. Прошли через знакомый холл центрального входа, потом за стойку дежурного, а там и в служебную комнату. Высокий служащий усадил нас, предложил кофе с бутербродами. Портер, посмотрев на часы, сказал: надо ждать.

Было шесть часов. Через десять минут человек в рубашке и при галстуке принес Портеру портативную рацию. Тот надел наушники, стал слушать эфирные голоса.

Попили кофе, стали ждать.

Семь.

При искусственном освещении Сара выглядела бледной и усталой. Джик — не лучше. Борода у него совсем свесилась на грудь. Я сидел и думал — о жизни, о смерти, о галстуке в горошек.

В одиннадцать минут восьмого Портер схватил свой наушник и напряженно уставился в потолок. Потом, расслабившись, передал нам сообщение, несколько разрядившее обстановку.

— Вексфорд сделал именно то, на что мы рассчитывали. Машина заработала.

— Какая машина? — спросила Сара.

Портер тупо уставился на нее.

— Произошло то, — сказал он, разжевывая слова, — что мы и планировали.

— О!

Опять послушал свой наушник. Потом сказал:

— Он заглотил наживку.

— Дурак.

То, что появилось на лице Портера, было почти похоже на улыбку.

— Все жулики дураки. Каждый по-своему.

Стрелки подошли к половине восьмого и стали двигаться дальше. Я посигналил Портеру бровями. Он покачал в ответ головой:

— Не можем все говорить по радио. Больно много ушей прислушивается.

Совсем как в Англии, подумалось мне. Пресса может оказаться на месте преступления раньше, чем полиция, а мышка — услышать о мышеловке.

Портер снова надел наушник и застыл.

— Он здесь, — сказал кому-то.

Сердце у меня часто застучало. Мы были уже вне опасности. По крайней мере, так казалось, но сердце бухало тяжело, как барабан.

Портер оторвался от рации, вышел в фойе.

— А нам что делать? — спросила Сара.

— Ничего особенного, только слушать.

Мы втроем подошли к двери, приоткрыв ее дюймов на шесть. Слышали, как кто-то просил ключи от комнат, спрашивал о письмах и поручениях, о мистере таком-то…

И вдруг раздался знакомый голос. У меня мурашки по коже забегали. Голос был уверенный: человек не ожидал неприятностей.

— Я пришел забрать пакет, оставленный здесь в прошлый вторник неким мистером Чарльзом Тоддом. Он сказал — оставил его в камере хранения. У меня есть его письмо с разрешением отдать пакет мне.

Послышался шелест бумаги, видно, передавал письмо. Глаза у Сары стали круглыми, испуганными.

— Ты писал его?

— Нет.

Служащий там, за дверью, сказал:

— Благодарю вас, сэр. Подождите минутку, я принесу.

Наступила долгая пауза. Сердце у меня громко стучало, но больше ничего не произошло.

Дежурный вернулся.

— Пожалуйста, сэр. Это картины.

Стало слышно, как тащили папку и сверток с картинами — шуршала упаковка.

Неожиданно голос служащего произнес:

— Сейчас их вынесу.

— Справитесь, сэр?

— Да, да, спасибо. До свидания. — В голосе было нетерпение.

И тут громкий голос Портера врубился в хилтонский бархат, как топор:

— Думаю, мы сумеем позаботиться об этих картинах, если вы не возражаете. Мельбурнская городская полиция…

Я приоткрыл дверь и выглянул. Портер, прямой, большой, грубый, стоял в вестибюле, требовательно протянув руку. Рядом — двое полицейских в штатском. У центрального входа — еще двое, в форме. Все было сделано без дураков.

— Почему… э… инспектор… По поручению моего юного друга, Чарльза Тодда…

— Что это за картины?

— Понятия не имею. Он просил забрать их.

Тихо вышел из комнаты, прошел через дверцу, обойдя вокруг стойки. Встал, облокотившись, с утомленным видом. Он был всего в шести футах, справа от меня. Мог, протянув руку, до него дотронуться. Полагал, это достаточно близкое расстояние, как Портер и просил.

Почувствовав, что что-то происходит, начали стекаться обитатели «Хилтона». Стояли неровным полукругом. Издали наблюдали.

— Мистер Чарльз Тодд просил забрать их? — громко спросил Портер.

— Да, именно так.

Взгляд Портера резко переместился на меня.

— Вы просили его?

— Нет.

Эффект подобен взрыву бомбы. Именно этого хотела мельбурнская полиция. Не было вежливой идентификации личности с последующим спокойным арестом. Мне бы не следовало забывать собственный вывод — управлял этой бандой жестокий ум.

Стоял перед разъяренным быком, смотрел ему в глаза. Он понял — его провели.

— Ты же мерзавец! — завизжал он.

Навалился на меня всем телом, я потерял равновесие, упал на одно колено, задыхаясь под его цепкими руками, придавленный двумя сотнями фунтов живого веса. Старался отбиться, пустив в ход кулаки, но не мог. Злость выплеснулась на меня, как лава.

Ребята Портера оттащили его, не дав свершиться убийству на ворсистом ковре. Поднявшись на ноги, услышал, как защелкнулись наручники. Он стоял здесь, рядом со мной, тяжело дыша. Встрепанный, с дрожащими скованными руками. Безудержное бешенство мгновенно лишило его внешнего лоска. Все дикое нутро было наружу.

— Привет, Хадсон, — сказал я.

Портер заметил:

— Не предполагал, что так озвереет.

— Он всегда был зверем. В душе.

— Вам следовало это знать. Я-то никогда его не видел.

Кивнул Джику, Саре и заспешил за своим пленником.

Мы тупо смотрели друг на друга. Обитатели отеля стали отчаливать. Плюхнулись втроем на ближайший диванчик, Сара посередине, мы с Джиком — по краям.

Он сжал ее руку в своей. Она положила пальцы на мою ладонь. Девять дней. Такой долгий путь.

— Не знаю, как вы, — сказал Джик, — а я бы выпил пива.

— Тодд, — сказала Сара. — Рассказывай.

Втроем сидели наверху, в моей спальне. Настроение было расслабленное.

Я зевнул.

— О Хадсоне?

— О ком же еще? И не смей спать, пока не расскажешь.

— Ладно… Искал его или кого-то другого еще до того, как встретились.

— Почему?

— Из-за вина. Украденного у Дональда из подвала. Тот, кто его украл, знал, что оно там, и что надо спуститься по лестнице на несколько ступенек, открыть неприметную дверку… Вино обычно пакуется в ящики дюжинами. Было украдено больше двух тысяч бутылок. Без тары с ними очень много мороки. Это заняло бы столько времени! А время для грабителей — штука важная. К тому же — особое вино. Дональд говорил, это целое состояние. Короче, оно требовало умелого обращения, и продать его нужно было уметь. Поскольку бизнес Дональда — вино, и причиной поездки в Австралию тоже было вино, я сразу стал искать того, кто знал Дональда. Знал, что он купил картину Маннингса, что разбирался в хороших винах. Вот тут и появился Хадсон Тейлор. Подходил как нельзя лучше…

— Приятный, дружелюбный, — кивнула Сара.

— И богатый, — добавил Джик.

— Деньгоголик, — сказал я, стаскивая покрывало с кровати, вожделенно глядя на белые простыни.

— Кто?

— Деньгоголик. Только что придумал слово. Человек, имеющий непреодолимую тягу к деньгам.

— Таких на свете пруд пруди, — засмеялся Джик.

— На свете полно пьяниц. У алкоголиков — навязчивая идея. У деньгоголиков — тоже. Им всегда не хватает. И не может хватить. Сколько бы ни было — хотят еще. Деньгоголики сделают все, чтобы получить побольше. Воруют детей, убивают, подделывают счета, грабят банки…

Уселся на постель с ногами. Чувствовал себя погано. Бесчисленные мои ссадины болели. У Джика, как я понимал, было то же самое.

— Давай дальше про Хадсона, — сказала Сара.

— У Хадсона организаторские способности… Это были международные операции. Тут надо потрудиться. Знать технологию.

Джик дернул за колечко и, протягивая банку с пивом, морщился от боли.

— Сумел убедить, что ошибался на его счет, — сказал я, потягивая пиво через треугольное отверстие. — Был очень осторожен. Притворился — ему нужно выяснить название галереи, в которой Дональд купил свою картину. Не думал, конечно, что представляю для него опасность, считал всего лишь кузеном Дональда… Но только до тех пор, пока не поговорил с Вексфордом — там, на бегах.

— Помню, — кивнула Сара. — Когда ты сказал, что из-за этого все пошло насмарку.

— Да… Тогда подумал: он сказал Вексфорду, что я — кузен Дональда, и только. Но, конечно, Вексфорд тоже сообщил ему — дескать, видел Гриина в Сассексе на развалинах дома Мейзи, потом оказался в галерее, рассматривал подлинник картины, которая у Мейзи сгорела…

— Боже милостивый, — сказал Джик. — Ничего удивительного, что пришлось смываться в Алис-Спрингс.

— Тогда еще не думал, что тот, кого мы ищем, — Хадсон. Искал жестокого человека, который действует через своих подчиненных. Хадсон не выглядел жестоким. — Помолчал. — Он только однажды выдал себя, когда проигрывал на скачках. Сильно сжал бинокль — побелели костяшки пальцев. Но нельзя называть профессиональным грабителем того, кто выходит из себя при проигрыше.

Джик ухмыльнулся:

— Я бы его не так назвал.

— Да уж ты бы назвал, не постеснялся… — сказала Сара.

— Думал об этом в больнице, в Алис-Спрингсе… С момента, когда купили картину Ренбо, и до того, как нырнул с галереи, прошло слишком мало времени…

— Слушай, — сказала Сара, — а ведь я тоже удивилась тогда на стадионе… Подошел к рам. Подумала: раз мы могли увидеть его с трибун, то и он мог где-то увидеть тебя с нами.

— К тому времени до них дошло, — вмешался Джик, — что надо было заткнуть тебе глотку. У них был для этого шанс, они его прохлопали… Я бы с удовольствием посмотрел, что там у них творилось, когда узнали — обчистили галерею. — Он опрокинул банку, допивая последние капли пива.

— На следующее утро, — сказал я, — в «Хилтон» кто-то принес письмо от Хадсона. Откуда он узнал, что мы там?

Они удивились.

— От Гриина, должно быть, — предположил Джик. — Мы никому не говорили. Были очень осторожны.

— И я был осторожен. В этом письме он приглашал посетить его виноградники. Так вот… если бы у меня не было сомнений на его счет, мог бы и поехать. Был другом Дональда, а виноградники — наверное, интересно.

— О, Господи!

— Ночью, во время бегов, когда мы были в мотеле недалеко от Боксхилла, позвонил в английскую полицию. Поговорил с человеком, который занимался делом Дональда. Попросил задать ему несколько вопросов… Сегодня утром получил ответы.

— Утро кажется таким далеким, будто прошло несколько световых лет, — сказала Сара.

— Мм…

— Какие ответы и какие вопросы?

— Вопросы были такие: рассказал ли Дональд о вине в подвале Хадсону? Говорил ли о том же Вексфорду? Не Хадсон ли посоветовал Дональду и Регине сходить на Маннингса в Художественный центр? Ответы такие: «Да, конечно», «Нет, зачем бы я стал это делать!», «Да».

Они помолчали, подумали.

— Ну и что? — спросила Сара.

— А вот что — мельбурнская полиция сочла: этого совершенно недостаточно. Они бы поверили в виновность Хадсона, если бы убедились — связь между ним и галереей действительно существует.

Потому поддразнили его картинами и барахлом, которое мы утащили… А он за всем этим и явился.

— А как? Как поддразнили?

— Устроили очень просто: Вексфорд услышал обрывки ложного рапорта о странных вещах, оставленных в камерах хранения некоторых гостиниц, в том числе — о картинах в «Хилтоне». Когда мы прилетели, они дали ему возможность воспользоваться телефоном.

Считал, что никто не слышит. Позвонил Хадсону, знал, где его найти, — и рассказал. Тот сам написал письмо от моего имени в «Хилтон», примчался, чтобы уничтожить улики.

— Совсем рехнулся, да?

— Идиот он, конечно. Но ведь считал, что я мертв… Никак не думал, что его кто-то может подозревать. Ему бы сообразить — звонок Вексфорда к нему могла подслушать полиция… Но Вексфорд был уверен, что звонит из обычной телефонной будки.

— Подло, — сказала Сара.

— Чтобы поймать подлеца, будешь подлым.

— Никогда бы не поверила, что Хадсон может так озвереть. Он был такой… страшный. — Сара вздрогнула. — Невозможно представить, под внешним дружелюбием скрывается чудовищная ярость…

…Наутро мы прощались в аэропорту.

— Как странно говорить «до свидания», — сказала Сара.

— Буду приезжать, — сказал я.

Они покивали.

— Ты пошел бы на это еще раз? — спросил Джик.

— Думаю, да.

Наклонился и поцеловал Сару, жену моего старого друга.

— Эй, — сказал он. — Найди себе свою такую.

Мейзи увидела меня первой. Налетела, как большая красная птица с распростертыми крыльями. Это было в понедельник, на Уолвергемптонских скачках.

— Здравствуйте, голубчик, так рада, что вы вернулись. Как добрались? Оттуда так долго добираться, правда? Да еще эти самолеты вечно опаздывают, да? — Она погладила меня по руке, внимательно вглядываясь в мое лицо, сказала — А вы не очень хорошо выглядите. Не обижайтесь только, и вы что-то совсем не загорели, хотя, правда, вас ведь не было, по-моему, всего две недели. Ничего удивительного… Ой, какие кошмарные раны на руке! Вы сейчас шли так осторожно…

Замолчала, наблюдая, как жокеи, один за другим, проезжали мимо нас.

Рассказал ей об организации Хадсона, о галерее в Мельбурне, о списке покупателей, которых предполагалось ограбить.

— Я была в этом списке?

— Да, были.

— И вы отдали его полиции?

— Да не волнуйтесь так, Мейзи. Ваше имя уже было вычеркнуто. Я только замазал его получше.

Улыбнулась мне.

— Да, глупым вас никак не назовешь, а?

Не был в этом уверен.

— Боюсь, вы потеряли свои девять тысяч компенсации.

— Ну да ладно, голубчик, — радостно улыбнулась она, — так мне и надо, правда. Нечего было обманывать таможню, хотя, честно говоря, если бы опять была такая ситуация… От этих налогов можно с ума сойти. Так рада, голубчик, что никто не придет, не постучит ко мне. Я ведь живу у сестры — пока мой дом не готов…

— Какой — ваш?

— Решила не перестраивать тот, что в Уорсинге. Без вещей, которые мы с Арчи вместе покупали, он будет уже не тот. Вот и продаю участок земли на побережье за приличную сумму. Нашла славное местечко — там, за дорогой к Саундаунскому ипподрому.

— А не собираетесь жить в Австралии?

— Ох, нет, голубчик, все-таки очень далеко. От Арчи далеко.

Ужасно любил ее, Мейзи.

— Истратил все ваши деньги…

— Неважно, голубчик. Можете написать для меня две картины. Мой портрет и мой новый дом.

Ушел после третьего забега, сел в поезд, доехал до Шрусбери, а оттуда — автобусом до конторы инспектора Фроста.

Он был на месте, по уши в бумагах. Слегка улыбнувшись, сказал:

— Ну и муравейник же разворошили!

— Как Дональд?

Фрост не поднял глаз. Губы у него дрогнули.

— Мы сообщили мистеру Стюарту, что ограбление его дома и убийство миссис Стюарт, как теперь убедились, произошли без его ведома и участия. В результате действий неких не связанных с ним организаций.

Холодные слова утешения.

— Понял то, что услышал?

— Был у него сегодня утром. Производит впечатление человека, который все прекрасно понимает.

— А как с Региной?

— С телом миссис Стюарт…

— Дональд хочет ее похоронить, — сказал я.

Фрост посмотрел с почти человеческим участием.

— Трудность в том, — сказал он, — что при расследовании убийства тело жертвы должно сохраняться на тот случай, если по требованию защиты понадобится провести еще одно вскрытие. В данных обстоятельствах мы не имели возможности предъявить кому бы то ни было обвинение в убийстве. Не говоря уже о том, чтобы предоставить возможность организовать защиту. — Кашлянул. — Сможем выдать тело миссис Стюарт только после того, как требования будут удовлетворены.

Я посмотрел на свои пальцы, сплел их.

— Поеду с ним повидаюсь.

Фрост вышел со мной на улицу. Зимний вечер только начинался, фонари горели ярко.

— Неофициально, — сказал он, медленно шагая по тротуару, — могу сообщить, что мельбурнская полиция обнаружила в галерее список имен, принадлежащих, как выяснилось, известным взломщикам. Фамилии, как и в списке зарубежных покупателей, распределены по странам. В Англии — четверо. Не должен вам этого говорить… Вполне вероятно, что убийцей миссис Стюарт окажется один из них.

— Правда?

— Да. Но не ссылайтесь на меня.

Вдруг забеспокоился.

— Не буду. Выходит, ограбления — дела местных взломщиков?

— Похоже, да.

Гриин, подумал я. Гриин мог их нанять. А потом проверять в сгоревших домах, как выполнена работа.

Остановился. Рядом с нами был цветочный магазин, в котором работала Регина. Фрост посмотрел на большие бронзовые хризантемы в ярко освещенной витрине, потом вопросительно взглянул мне в лицо. Сунул руку в карман, достал шесть револьверных гильз и дал их Фросту.

— Это гильзы от оружия, из которого человек по имени Гриин стрелял в меня. Выронил, когда перезаряжал револьвер. Говорил вам по телефону…

Он кивнул.

— Возможно, убедят в том, что Гриин способен на убийство.

— Да… Ну и что?

— Только предположение…

— Так скажите.

— Гриин был в Англии примерно в то время, когда умерла Регина.

Удивленно посмотрел на меня.

— Она могла знать его в лицо. Была в галерее. Может, именно поэтому и убили. Просто связать, засунув кляп в рот, было недостаточно. Если бы осталась в живых, наверняка опознала бы…

— Ну… это все догадки.

— Точно знаю, что Гриин был в Англии через две недели после Регининой смерти. Точно знаю, что был по уши завязан в аферах с продажами картин. Знаю, что убил бы любого, кто сумел бы доказать его виновность. А остальное… что ж… в вашей власти.

— Боже мой, — сказал Фрост. — Боже мой.

Я пошел вперед, к автобусной остановке. Он двинулся за мной. В глазах у него была какая-то муть.

— Хочется знать, что именно натолкнуло вас на след этой организации?

— Ценная информация от осведомителя.

— Какого осведомителя?

— Мошенника в красном пальто с блестящими волосами и с сумкой из крокодиловой кожи. Нельзя выдавать информаторов.

Он вздохнул. Покачал головой, остановился и достал из кармана пиджака обрывок ленты телекса.

— Знакомы с австралийским полицейским по имени Портер?

— Конечно.

— Вот что он прислал вам. — Протянул ленту. Я прочел четко отпечатанный текст: «Скажите этому томми, художнику, спасибо».

— Вы отправите ответ?

— Давайте.

— «Какие сложности!»

Фрост (англ.) — мороз.

Гиппист — художник, изображающий лошадей.

Томми — англичанин (насмешл.).

Грин (англ.) — зеленый.