Поразительный факт: в Старой Англии по-прежнему есть семьи, живущие в тех же домах, что их предки построили века тому назад на землях, принадлежавших им еще до Норманнского завоевания. Щупсы из Щупс-холла — как раз такая семья.

Ни богатые, ни титулованные, Щупсы никогда не разжигали зависти в своих более могущественных и влиятельных соседях, носы не задирали, возделывали земли, носившие те же названия, что и в XII веке, и занимались своими делами, нимало не интересуясь политикой, религией или чем бы то ни было еще, способным втянуть их в неприятности. Никакого принципа в этом обычно не было. Напротив, сплошная инерция и твердое намерение не обременять себя целеустремленным и ретивым потомством.

Щупсы из Щупс-холла обретаются в графстве Нортумберленд. Говорят, они могут отследить свою фамильную линию вплоть до некоего датского викинга, Авгарда Бледного, которого так укачало на пути через Северное море, что он откололся от своей мародерской банды, покуда та грабила женский монастырь в Элнмуте. Вместо того чтобы насиловать, как полагается, монашек, он сдался на милость служанки, на которую наткнулся в пекарне; служанка эта пыталась определиться, хочет она быть изнасилованной или нет. Не блиставшая красотой и дважды отвергнутая мародерами Урсула Щупс пришла в восторг от того, что удалой Авгард выбрал ее, и увела его с отвратительной оргии в разграбленном монастыре в уединенную долину Моуздейл, в крытую дерном хижину, где родилась. Возвращение дочери, на окончательность исхода коей так надеялся папаша, — да еще и в компании громадного Авгарда Бледного — настолько ужаснуло означенного папашу, простого свинопаса, что он решил не разбираться в подлинных намерениях викинга, задал стрекача, и в последний раз о нем слышали близ Йорка: он торговал жареными каштанами. Уберегши Авгарда от кошмаров обратного пути в Данию, Урсула настояла, чтобы Авгард спас ее честь неизнасилованной монашки и исполнил свой долг. Так, говорят, и возник Дом Щупсов.

Авгард сменил прозванье на Щупс и так встревожил своими размерами и жуткой меланхоличностью немногих обитателей Моуздейла, что Урсула, ныне миссис Щупс, со временем смогла завладеть тысячами акров необитаемых пустошей и основать династию Щупсов.

Шли века; семейная легенда и темная тайна фамильных корней и в следующих поколениях Щупсов поддерживали склонность держаться скромнее. Да им и стараться не приходилось. Меланхолия и отвращение к странствиям, когда-то поразившие Авгарда, остались у Щупсов в крови.

Но женщины Щупс для истории семьи оказались куда значимее. Дважды отвергнутая викингами, которые обычно неразборчивы в выборе жертв, оказавшаяся недостойной насилия, мать-основательница фамилии со всей очевидностью пережила психологическую травму. Заполучив Авгарда, она вознамерилась никогда его от себя не отпускать. Также намеревалась она удержать тысячи акров земли, которые обеспечил ей угрюмый вид супруга и его репутация. Поскольку викинг был фактически дезертиром и боялся моря, задача ее оказалась несложной. Авгард всегда сидел дома и отказывался ходить даже на рынок в Бритбери или на ежегодный праздник холощения хряков и борьбы в грязи на Уэлуоркской пустоши. Он предоставил своей жене и пяти дочерям ожесточенно торговаться на рынке и предаваться сомнительным увеселениям на ярмарке. Поскольку дочери пошли в отца и ростом, и силой, унаследовали от него рыжие волосы, а от матери взяли неказистость лиц и настырность, результаты боев в грязи всегда были предопределены. И в этом, и во всем остальном, за что брались женщины Щупс, женская линия брала верх. Разумеется, в любой другой семье земли наследовал старший сын, но Щупсовы акры получала старшая дочь.

И настолько устойчива оказалась эта традиция, что многие болтали: в тех редких случаях, когда первенец оказывался мальчиком, младенца удавливали при рождении. Может, правда, а может, и нет, но точно одно: за годы Щупсы народили необычайно много девочек, хотя, вполне возможно, так получилось не по причине инфантицида, а оттого, что либо по их собственному выбору, либо из-за общей мужеподобности женщины Щупс женили на себе мужчин довольно женоподобных.

Следуя традиции, установленной матерью-основательницей, женихов вынуждали менять фамилию на Щупс. Частенько и жениться этих женихов вынуждали. Никакой гендерно-состоятельный мужчина по доброй воле не сделал бы предложение мисс Щупс даже в беспамятстве, и, вероятно, из-за того, что мисс Щупс постоянно вызывали местных холостяков на бой в грязи на Уэлуоркской ярмарке, развлечение это утратило всякую привлекательность и в конце концов отмерло. Даже самые видные крепыши не торопились принимать вызов. Слишком многие молодые люди выходили из этой ордалии, нахлебавшись грязи до полусмерти — и неспособные отрицать, что во время поединка предложили сопернице руку и сердце. Кроме того, сплоченность девушек Щупс была слишком устрашающей, чтобы вообще что-либо отрицать пред их очами. Одному молодому жениху как-то хватило безрассудства заявить — когда удалось выхаркать грязь, — что он скорее сдохнет, нежели пойдет к алтарю и станет мистером Щупсом, и его швырнули обратно в грязь и держали там, покуда его решение не претворилось в действительность.

Хуже того, Щупсы мужского пола, которым удалось пережить испытание рождения живыми, судьбу себе не выбирали. Если они умели читать, их отправляли служить Церкви, а если не умели (большинству не давали возможности научиться), их высылали в море и мало кого потом видели. Ни один вменяемый мужчина не вернулся бы в Щупс-холл, дабы идти по следам отца — пасти овец, помогать на кухне и открывать рот, только когда к нему обращались жена или теща.

Деться было некуда. В ранней истории семьи нескольким мужьям удавалось добраться до каменной изгороди, окружавшей имение Щупсов, и даже — был случай — через нее перевалить. Но общая унылая сущность местных территорий вкупе с измождением от удовлетворения неутолимых постельных аппетитов жен лишали беглецов шансов уйти дальше. Их препроваживали обратно в Щупс-холл возмутительно дружелюбные бладхаунды, специально натасканные выслеживать беглых супругов, после чего мужей подвергали жестокому раздеванию и отправляли спать без ужина.

Даже и в менее дикие времена женщины Щупс властвовали над своими мужчинами и следили за тем, чтобы существования их имения никто не замечал. Разумеется, Щупс-холл построили сильно вдалеке от исторической дерновой хижины, в которую Урсула привела Авгарда Бледного. Поколения волевых женщин и их женственных мужей, что канючили у жен шелковые гобелены, лепные потолки и венецианские зеленые кресла, а также алкали приватности и удобства ватерклозетов, а не уличных нужников, не могли оставить дом и близко похожим на исходную хибару. И тем не менее изменения вносились медленно и поэтапно. Ничто не выбрасывалось и ничего претенциозного не добавлялось, во всяком случае — снаружи, чтобы не привлекать внимания к Щупс-холлу. Даже дерн с кровли хижины применили для прокладывания зазоров между досками в полу спален и потолков под ними, дабы заглушить шум брачных занятий.

К XIX веку Щупс-холл обрел вид большой и довольно удобной нортумберлендской усадьбы; его серые каменные стены с маленькими окошками никак не намекали на странные традиции, что продолжали существовать в умственном укладе самих Щупсов. Да, невозможно было найти в округе мужчину, готового приблизиться к любой мисс Щупс на расстояние досягаемости, и, хотя обычай боев в грязи со всеми жуткими последствиями остался в прошлых веках, память о тех чудовищных событиях все еще витала по округе. На самом деле память эта в некоторой степени поспособствовала процветанию Щупсов. Любой мисс Щупс довольно было появиться на рынке Бритбери, как все хотя бы сколько-нибудь женибельные мужчины мгновенно исчезали, а цены на скот падали, если леди пришла покупать, или подскакивали, если она продавала.

К 1830-м годам проблема нахождения мужа в Нортумберленде встала настолько остро, что лишь изобретение железнодорожного сообщения спасло семью от серьезных раздумий о том, не привлечь ли к деторождению мужчин из местного приюта для умалишенных — со всеми возможными вредоносными последствиями для грядущих поколений. И дело даже не в том, что женитьба на психе — такая уж экстраординарная задача. В прошлом несколько мужей оказались настолько бесплодны или неизлечимо импотентны, что приходилось идти на отчаянные меры — похищать случайных путников или платить непутевым торговцам с большими семьями. Не одному страннику, чей путь пролегал через Моуздейл, довелось попасть в кошмарную засаду, устроенную очередной миссис Щупс, облаченной в мужскую одежду, и под принуждением совершить противоестественный — по всей видимости — акт, после чего получить оглушительную дозу джина или опия и оказаться в канаве в милях от Щупс-холла.

Появление железных дорог все изменило. Стало возможным добираться до Манчестера или Ливерпуля и возвращаться с женихом, который, правда, не догадывался, что помолвлен, покуда его не приводили пред очи преподобного Щупса и не вынуждали произнести «да» в маленькой часовне на задах Щупс-холла. На тот факт, что некоторые подобные женихи уже состояли в браке и имели семью, радостно закрывали глаза, ибо таковое доказательство фертильности лишь добавляло женихам очков. Кроме того, у них был готовый и совершенно понятный повод сменить фамилию. В то же время осознание, что им грозит уголовное преследование и долгий тюремный срок за двоеженство, привязывало их к Щупс-холлу еще сильнее.

Но наибольшая незадача — первенцы-мальчики, когда была нужда в девочках, или того хуже — те миссис Щупс, которым не удавалось родить вообще ни одной особи женского полу. Закон о регистрации рождений и смертей 1835 года сделал старинный способ решать эту проблему удушением новорожденных мальчиков процедурой крайне рискованной. Семья все равно никогда и не признавала за собой подобных методов.

Проблема недостачи наследниц встала особенно остро перед миссис Россетти Щупс, которая, судя по всему, в принципе не способна была рожать девочек.

— Я не виновата, — рыдала она, произведя на свет седьмого мальчика. — Артура упрекайте.

Эта отговорка, впоследствии подтвержденная наукой, не удовлетворила ее сестер. Беатрис пришла в бешенство.

— Не надо было брать это животное, — фыркнула она. — Любой дуре видно, насколько он развратен и мужествен. Знаем ли мы в округе такого, у кого безупречная репутация производителя девочек?

— В Гингэм-Коулвилле есть Берт Дряншот. У миссис Дряншот народилось девять очаровательных девочек и… — начала было Софи.

— Берт-золотарь? Невероятно. Не видала мужчины уродливее, он же весь в прыщах… Уверена? — спросила Фэнни.

Софи Щупс была уверена.

— Не лягу я с Бертом Дряншотом! — истерически завопила Россетти. — Мой Артур, может, и не идеальный муж, но он хотя бы чистенький. Берт Дряншот — совершенный грязнуля.

Сестры сердито на нее воззрились. Ни одна Щупс никогда не отказывалась от выполнения долга. Даже во время чумы, когда другие усадьбы закрыли свои двери странникам, бесплодная вдовая Элайза Щупс смело притаскивала напуганных мужчин, искавших безопасности в удаленном Моуздейле, к себе в постель и оказывала им поддержку. Попытки ее, увы, не увенчались успехом — от чумы она и умерла. Но ее пример установил высокую планку для грядущих поколений Щупс.

— Ты ляжешь с Бертом Дряншотом, нравится тебе это или нет, — угрожающе сказала Беатрис.

— Артур будет вне себя. Он очень ревнивый.

— И бездарный муж. Он все равно ни о чем не узнает.

— Да узнает наверняка, — сказала Россетти. — Он очень неукоснительный любовник.

— Значит, мы позаботимся о том, чтобы эти дела перестали его интересовать, — сказала Беатрис.

Три месяца спустя Россетти более-менее пришла в себя после рождения сына, который был, как водится, отправлен в детский приют в Дарэме, а Артур Щупс получил сверхдозу снотворного, подсыпанного в суп, — он только и успел сказать, что суп удался лучше обычного, после чего уснул над вареной бараниной с морковью. Тем же вечером с ним весьма неудачно приключилась битая бутылка из-под бренди, и от этого приключения он так никогда и не оправился.

Тем временем Софи и Фэнни отправились в занавешенной коляске в Гингэм-Коулвилл за Бертом Дряншотом. Они застали его за обычным зловонным делом в два часа пополуночи, и, когда Фэнни, зайдя спереди, обратилась к нему с вопросом — якобы узнать, как проехать в Алэнуик, — Софи, вооруженная кистенем, лишила его сознания одним метким ударом по затылку. Оставалось лишь привезти его в Щупс-холл, где после того, как его отмыли, завязали глаза, произвольно умастили несколькими флаконами духов, накормили уймой устриц и толченым жемчугом, он исполнил свой долг в состоянии галлюцинаторного обморока, спровоцированного сотрясением мозга.

Даже Россетти сочла произошедшее, противу ожидания, не столь отвратительным и испытала даже некоторую скорбь, когда Берта накачали наркотиками и отвезли обратно в Гингэм-Коулвилл. Берт же Дряншот, оказавшись на крыльце родного дома нагишом и смердя парфюмом, испытал кулак жены и глубокое сожаление, что женился на такой жестокой несимпатичной женщине.

Артур Щупс чувствовал себя и того хуже. Лежа в Уэксэмской больнице, он болезненно осознавал, что́ с ним произошло, но, как ни силился, ни в какую не мог постичь, как и почему.

— Можно ли хоть что-нибудь сделать? — спрашивал он у врачей уже менявшимся голосом, но в ответ слышал лишь, что сделать с чем-либо уже почти ничего нельзя и не стоило ему пить столько бренди. Артур отвечал, что не помнит, как вообще пил бренди, даже каплю, ибо всю жизнь был трезвенником, но если врачи говорят ему правду и единственная радость его жизни окончательно для него потеряна, то уж будьте уверены, пить он будет как лошадь.

Решение Артура стать полновесным пьяницей укрепилось, когда девять месяцев спустя Россетти Щупс родила необычайно уродливую дочь, черноглазую и темноволосую, без единой черты, какие отличали всех мальчиков, коим он приходился отцом. Через год он умер глубоко озлобленным кастратом-алкоголиком, а довольно скоро вслед за ним сошли в могилу Россетти и ее дочь — обе подхватили воспаление легких крайне холодной и сырой зимой.

К счастью для семьи Щупсов, Фэнни исправила ошибки Россетти и произвела на свет семь девочек, без споспешества Церкви нанеся несколько регулярных ночных визитов в Гингэм-Коулвилл, где, будучи менее чувствительной и щепетильной, нежели усопшая сестра, принимала авансы Берта Дряншота. Стараниями ассенизатора женская линия Щупсов вновь была спасена.

К середине XIX века облагораживание британского общества, начавшееся почти сто лет назад на юге, наконец добралось до Моуздейла и Щупс-холла. Щупсы уже оборудовали усадьбу ватерклозетом и венецианскими зелеными креслами и постарались не обращать внимания на дальнейшие посягательства моды на их земли, поскольку любая мода вскоре проходит. Но неизбежно даже Беатрис, ныне хозяйка дома, поддалась соблазну кружевных салфеточек и обильной меблировки, ставших популярными в иных местах полувеком ранее. От старых оловянных ванн, много лет удовлетворявших потребности семьи в ежегодных омовениях, избавились и завели громадные железные, с кранами, в которых всегда была холодная, а временами — горячая вода, и Щупсы женского пола принялись мыться как минимум раз в неделю.

Однако для мужей и случайных сыновей, все еще болтавшихся иногда под ногами, все шло почти так же, как раньше. Мужчины Щупсы варили эль для своих жен и перегоняли различные смертельные алкоголи, которые назывались бренди или джин в зависимости от цвета, — и предавались этому занятию из поколения в поколение; если везло или если супруги желали их услуг, мужчинам не возбранялось кое-когда искупаться в реке по соседству.

За вычетом облагораживания, мужчины и женщины в общем и целом занимались своими делами, как будто ничто в материальном мире никогда не меняется. Но они заблуждались.

В начале XX века на землях Щупсов обнаружили уголь — в количествах куда больших, чем раньше, такими толстыми пластами и так близко, что даже Аделейд Щупс, единственная дочь с изворотливым деловым умом, действующая глава семьи, занявшая место ныне маразматичной и прикованной к постели Беатрис, не смогла устоять перед возможностью невероятно обогатиться. Военно-морские состязания с кайзеровской Германией только-только начались, и потребность в угле — строить и двигать дредноуты — оказалась огромной. По унылым долинам пролегла узкоколейка, товарные составы, груженные до краев, катились к заводам и верфям в шестидесяти милях к востоку и возвращались набитые жилистыми мужчинами-шахтерами.

Практически в мгновение ока Щупсы стали довольно богаты — и деньгами, и очевидным изобилием мужчин, способных услужить девушкам Щупс даже и без женитьбы. Но увы. Сомнительная репутация семейства и девять жутких собак — потомков дружелюбных бладхаундов, в этом поколении совершенно не дружелюбных, — отвадили всех мужчин, как вновь прибывших, так и иных. Девушки тоже не содействовали. По правде сказать, дочери Беатрис, все пять, являли слишком много физических черт своих предков, чтобы привлечь даже самого отчаявшегося мужчину. Шахтеры держались подальше от Щупс-холла и передвигались только группами — в одиночку мужчина становился легкой добычей. Хищные очи наблюдали из окон усадьбы, как рабочие по утрам выбираются из пустых угольных вагонеток, а вечером виснут на отъезжающих, забитых битком. Девушки Щупс ничего не могли с этим поделать.

Аделейд, однако, воплотившая в себе неукротимые черты предков, нашла способ воспользоваться и новыми богатствами Щупсов, и внезапным наплывом доступных мужчин. Она, во всяком случае, предвидела проблемы налогообложения, связанные с владением несметными богатствами. Чтобы не дать налоговым инспекторам установить реальный доход от шахты, она сама составила договор. Это был, мягко говоря, замечательный документ. Все доходы должны были выплачиваться в золотых соверенах ежемесячно, доставкой в Щупс-холл главным бухгалтером угледобывающей компании, которому приватно гарантировали пять процентов «черных» доходов. Она убедила Беатрис, которая по закону все еще оставалась главой семьи, подписать договор с угледобывающей компанией — в присутствии двух напуганных врачей, один из которых служил психиатром в местной больнице, и нотариуса. Поскольку Беатрис к тому времени была не в себе почти до полного маразма, Аделейд шикарно заплатила за это одолжение: подсунула солидную сумму взятки, чтобы врачи и нотариус подтвердили, что Беатрис — в своем уме.

Защитив богатства Щупсов, Аделейд занялась досадной проблемой обеспечения продолжения женской линии семьи. И в полном соответствии традициям предков решила, что похищение и насильное удержание в плену — единственный выход.

Приняв во внимание новые пути в имение Щупсов, появившиеся благодаря железной дороге, Аделейд решительно взялась за упрочение неприступности имения и устроила так, чтобы всякий плененный шахтер и далее пребывал плененным. После одной особенно успешной ночной вылазки, в результате которой двое ничего не подозревавших парней, безмятежно удивших рыбу в реке Моуздейл, проснулись несколько часов спустя связанными, как куриные тушки, под недреманным оком двух наиболее крупных дочерей Щупс, меры предосторожности лишь усилились. На воротах появился знак, предупреждающий любого, кто попытается пробраться в Щупс-холл: «ОСТОРОЖНО! БОЙЦОВЫЕ ИСПАНСКИЕ БЫКИ!» — и, разумеется, у сурового проселка, служившего подъездной аллеей к дому, на вольной привязи паслись два проворных опасных быка. После нескольких злоключений с активным участием поднятого на рога почтальона и полным исчезновением всей корреспонденции, адресованной Щупсам, в том числе и срочной, у ворот к стене приделали почтовый ящик.

Аделейд, желая еще большей защищенности от вторжений, а также гарантий, что никто, оказавшийся на ее землях, их не покинет, пошла еще дальше. По верху каменной изгороди разместили железные зубцы, а изнутри вдоль стены к таким же зубцам прикрепили сверхтолстую колючую проволоку. На деле подобные меры оказались чуть ли не контрпродуктивными. Многовековой репутации Щупсов для усмирения местных и без того хватало, и вся эта новая оборонительная мощь вызвала острое любопытство. Люди приезжали из Бритбери и еще более дальних мест поглядеть на зубцы и удивительных черных быков, после чего, знамо дело, отправлялись домой и распускали слухи, что семейство Щупсов явно не растеряло старинных традиций.

— Небось держат у себя какого-нибудь бедолагу, — таково было общее мнение в «Гербе Моузли». — Наверняка лютый малый, раз понатыкали зубцов да накрутили колючки. Кучу денег это все стоит. Эти-то, Щупсы, — богатые, им по карману. Бог его знает, где они тех быков-то добыли.

— В Испании, знать. У них на воротах написано.

Старик у камина заулыбался.

— Положим, так и есть, — сказал он. — А я вам скажу, что они их купили в Бэрнард-Кэсле. Такие же бойцовые быки, как я.

— Я б не рискнул там шастать, — сказал другой. — Эти их девять собак пугают меня до одури. Чисто волки, а не бладхаунды, ей-ей.

Эти слухи дошли до Аделейд. Они ее не волновали. Волновало ее богатство, какого никогда в семье не было, накопленное в последнее время, и то действие, кое оно производило на сестер. Двое невезучих рыбаков протянули в имении Щупсов один сезон, и удалась им всего только ложная беременность. Постоянное хождение под окнами ражих шахтеров нервировало и дам Щупс, и привязанных быков. Первые целыми днями алкали замужества. Вторые тоже алкали консуммации, только неведомо какой.

Через несколько лет нереализованных желаний Аделейд наконец позволила младшим Щупс шагнуть в открытый мир с достаточными средствами, чтобы обеспечить им доселе не освоенный образ жизни. Быков она при этом благоразумно оставила на привязи.

Освобожденные из заточения в Щупс-холле и от власти Аделейд девушки Щупс стремительно обрели мужей, не ведавших об истории Щупсов, и расселились по городам и имениям Южной Англии. К началу Первой мировой войны Аделейд вынудила главного бухгалтера жениться на себе, пригрозив сдать его с потрохами за ведение паленой бухгалтерии. Через год она родила — себе на радость и всем на удивление — дочку. К тому времени чокнутая тетка Беатрис преставилась, и Аделейд, желавшая как-то все это отметить, полностью преобразила интерьеры Щупс-холла, но фасад сохранила традиционно угрюмым. Меблировка, сильно отстававшая от времени, теперь его нагнала. Аделейд отремонтировала и обставила дом в самом современном стиле, предварительно выяснив, что все это переоснащение можно списать как деловые расходы. Лишь грубые деревянные столы и скамьи в кухне и комнате под названием «кабинет» остались прежними. Как раз в кабинете и велись все дела — Аделейд своих богатств никак не собиралась афишировать. Для пущей безопасности большую часть золота, на которое обменивались полученные барыши, она спрятала в могилу, выкопанную глубже необходимого и заваленную землей, под каменным полом древней часовни, о коей не известно было никому, кроме нее и преподобного Николаса Щупса, а того никогда не выпускали с территории, и он потому не считался. В любом случае, копка могилы для золота так сильно сорвала ему спину, а сам он был до того стар, что проводил почти все время в постели и уйти никуда не мог, даже если б ему позволили.

ХХ век наконец настиг семью — но не так, как этого можно было ожидать. Нужды промышленности во время Великой войны исчерпали весь уголь в шахте, которую уже дважды эвакуировали — из-за потопа и обрушения перекрытий. Но в целом война мало что изменила в житейском укладе Щупсов.

Первая катастрофа случилась, когда пришла «испанка» и унесла жизни 20 миллионов человек по всей Европе — больше, чем во время страшной войны. К тому времени преемник преп. Николаса умер от сердечного приступа и буквально унес тайну о фамильном сокровище с собой в могилу: золото было перезахоронено под его телом дочерью Аделейд. Позднее от той же инфлюэнцы скончались и Аделейд, и ее дочь, и ее муж, главный бухгалтер, при жизни ведший дела имения под руководством жены и деспотической дочери. Наследницей Аделейд и главой семьи Щупс стала вдова миссис Элайза Щупс, приехавшая в Щупс-холл после смерти мужа и благодарная генералу Людендорфу за то, что тот освободил ее от мужа, майора Щупса, во время наступления в марте 1918 года.

Вступив в права наследования, Элайза вернулась к старым Щупсовым привычкам, поскольку шахта больше не приносила доходов. Ей никогда не нравился современный южно-английский стиль жизни — вся эта удушливая вежливость, светские приличия и необходимость под всех подлаживаться; особенно же ей претила убежденность супруга в том, что глава семейства — он, а она — всего лишь привилегированная служанка. Намереваясь утвердить свое господство, Элайза назначила новым преп. Щупсом сына-сироту некой кузины Щупс, погибшей при налете цеппелинов на Лондон. Его отец женился вторично и, не желая, чтоб бестолковый сын-подросток болтался под ногами, очень обрадовался, когда Элайза выслала его в неприметный богословский колледж.

Даже по окончании Второй мировой войны и многие годы спустя после того, как Элайзу заменила Мёртл Щупс, очередная вдова, чей супруг, к ее удовольствию, полег на поле боя, семья по-прежнему не желала идти в ногу со временем. Плуги по пашням все так же таскали лошади, сено метали и коров доили вручную. Бладхаундов — из-за несчастного случая с одним быком — осталось всего шесть, но в общем и целом, вернись Урсула Щупс и Авгард Бледный из XII века, они бы с гордостью признали родной Щупс-холл.

Вот в это уединенное древнее имение на заре нового тысячелетия Белинда Щупс, племянница ныне пожилой Мёртл, и притащила практически совершенно не оперившегося юнца по имени Эсмонд Ушли.

Детство Эсмонда Ушли было довольно несчастным. В основном — из-за имени.

Конечно, его вины и даже вины отца в том, что он носил фамилию Ушли, не было, хотя в минуту душевной скорби Эсмонд желал, чтобы мистер Ушли остался холостяком. Или, раз уж ему так приспичило жениться, что со всей очевидностью — факт, он, как минимум, склонился к воздержанию или, коль скоро ему это, по всей видимости, не удалось, хотя бы предпринимал меры предосторожности, чтобы жена его не забеременела. Нет, Эсмонд не винил отца. Миссис Ушли — не из тех женщин, которым откажешь в праве материнства. Крупная и безнадежно жизнерадостная, с неутолимыми аппетитами к наислащавейшей и наимерзейшей романтической прозе, эта женщина имела равно неутолимую страсть к любви. Иными словами, она жила в том мире, где мужчины — разумеется, джентльмены — предлагали руку и сердце на скалах над обрывом при полной луне и под музыку волн, бьющихся о камни, а предложения эти принимались со смесью восторга и скромности, после чего сии мужчины пластали своих застенчивых невест по своим мужественным грудям.

Следует отметить, что мистер Ушли поступил не вполне так. Начать с того, что он не был чрезмерно мужественным мужчиной и, служа управляющим в Кройдонском банке, сделал все для усмирения даже тех жалких позывов к страсти, какая пылала, а вернее сказать, коптила в крови Ушли. Тем не менее миссис Ушли, в то время — Вера Понтсон, стареющая двадцативосьмилетка, уговорила его сделать ей предложение. Того хуже — Вера настояла на скальном ритуале, о котором столько раз читала, и пара отправилась на Бичи-Хед в разгар полнолуния, облаченная в вечерние наряды, максимально приближенные к атласным лифам и бархатным панталонам, о которых столько было говорено в книгах, обожаемых будущей миссис Ушли. Остальным деталям также надлежало соответствовать свиданию, как Вера это назвала, и исполнить ее самые необузданные мечты. Только детали эти не соответствовали. Луна, может, и полнилась где-то в небесах, но являлась лишь урывками, прикрытая плотными низкими облаками. Вера Понтсон отказалась разочаровываться. В ее представлении облака неслись по небу, а ветер на вершине скалы в пятистах футах над, по всей вероятности, взволнованным морем неистовствовал весьма убедительно. В густом мраке оказалось затруднительно различить, взволновано море или нет, но по правде сказать, даже если бы светила полная луна, мистер Ушли, от природы и по профилю занятости человек чрезвычайно осторожный, не имел бы желания в сем удостовериться. Он также страдал боязнью высоты. Такова была мера его любви к Вере, а если точнее, его отчаянное желание обрести домашний уют, которым, со всей очевидностью, упивались его женатые друзья и который Верин невинный романтизм явно обещал, что он позволил себе оказаться в непосредственной близости от отвесных выходов скальных пород. Лишь по дороге к Бичи-Хед вспомнил он, сколько людей бросилось вниз с этой скалы, и осознал чудовищную реальность высоты обрыва, упав с коего выжить невозможно, — и ужас его учетверился.

Именно этот ужас, а не подлинная страсть подтолкнул мистера Ушли сделать Вере предложение с поразительной скоростью, а затем и прижать ее к ополоумевшему сердцу. Также в этом помог внезапный порыв ветра, который практически сдул его с ног. С будущей невестой на руках — очень тяжелой будущей невестой — ему стало гораздо безопаснее; и тут, словно радуясь этому новому союзу, пару сквозь прореху в облаках озарила луна, полная и сверкающая — как раз такая, какую хотела Вера.

— О, дорогой мой, как я ждала этого мига, — восторженно промурлыкала невеста.

Видимо, те же чувства обуревали и двух полицейских. Предупрежденные проезжавшим мимо автомобилистом, заметившим машину и позвонившим в участок с докладом о еще одной парочке психов, пожелавших, очевидно, покончить с собой, стражи порядка со всей осторожностью подкрались к любовникам.

— Спокойно, все будет хорошо, — проговорил один. Свет их фонариков добавил сцене ослепительности.

Будет ли? Хорэс Ушли отказался подчиняться и идентифицировать себя как банковского служащего, проживающего на Селхёрст-роуд, 143, что в Кройдоне, равно как и принимать обвинения в том, что он собирался лишить себя жизни или, как довольно бестактно сформулировал сержант, «легко отделаться».

Позднее Хорэс Ушли склонен был заключить, что в этом выражении имелся некоторый провидческий смысл, но в тот момент его больше волновали возможные последствия для его профессиональной карьеры: вдруг кто-нибудь узнает, что он, опять же по словам полицейского сержанта, «склонен кататься разодетым к Бичи-Хед при полной луне и делать предложения непонятным женщинам», — примерно так Вера объяснила, чем именно они были тут заняты. Мистер Ушли предпочел бы, чтобы Вера не вякала, но предпочтение это, как показала вся их супружеская жизнь, никогда не бывало учтено; вот и сейчас Вера восприняла обозначение ее как «непонятной женщины» настолько оскорбительным, что сержант сам сильно пожалел о сказанном. И тут пошел дождь.

Короче говоря, вот так, неблагоприятно начавшись и продолжившись женитьбой в церкви Св. Агнессы, выбранной по литературной ассоциации (Веру еще в школе глубоко потрясло соответствующее стихотворение[1]), медовым месяцем в Эксмуре (а это — благодаря Лорне Дун[2]), сие супружество увенчалось рождением сына и наследника, названного Эсмондом. И как раз из-за своего имени, а не из-за безобидной фамилии Ушли наследник Хорэса и Веры пережил весьма мучительное детство.

Эсмонда назвали Эсмондом в честь персонажа особенно заразного любовного романа, которым мать Эсмонда была увлечена незадолго до его рождения[3]. В полубессознательном, замутненном лекарствами состоянии после чудовищно тяжких родов, при которых от Хорэса Ушли не было практически никакого проку — его страх крови по силе был примерно равен его страху высоты, — Вера находила утешение, представляя себе воображаемого Эсмонда. Настоящий мужчина в бриджах из лосиной кожи, рубашка расстегнута до талии, являя миру феноменально мужественную грудь, грива чернейших кудрей плещет на ветру пустошей или, чаще, каменистого мыса над широко раскинувшимся морем — примерно таким она видела идеальную ролевую модель для мальчика, ибо раз и навсегда постановила, что он не станет походить на своего боязливого и такого неромантичного отца.

Подверженный со столь ранних лет подобным чудовищным литературным влияниям, Эсмонд Ушли, что не удивительно, с младых ногтей склонен был все делать крадучись. Другие мальчики носились, орали, скакали, резвились и в целом вели себя на мальчишеский манер, а Эсмонд практически от рождения таился по углам — трусливо и меланхолично.

С точки зрения Эсмонда, подобное поведение было совершенно разумным. Носить такое имя уже было достаточным поводом прятаться, а уж видеть повсюду в доме образ Вериного романтического героя и натыкаться на него в любом книжном магазине и газетном киоске — такое даже менее чувствительного юношу убедило бы в том, что ему никогда не удастся оправдать материнских надежд и ожиданий.

А Эсмонд нечувствительным юношей не был. Напротив. Ни один ребенок с такими, как у Эсмонда, ногами и ушами — первые тоненькие, вторые мясистые и торчащие — не может не осознавать, каков он. Не мог он не осознавать и недостатков собственного воспитания, которое применяла к нему мать: ее педагогические методы были столь же слепы и сентиментально старомодны, как и ее читательские привычки.

Сказать, что она носила Эсмонда на руках или что он был зеницей ее ока, — значит не сказать ничего о том пугающем обожании, которому она подвергала бедного мальчика. Стоило сыну попасть в Верино поле зрения, как она обязательно оглашала — громко и во всеуслышание: «Взгляните на это божественное созданье. Его зовут Эсмонд. Он дитя любви, мой драгоценный мальчик, воистину дитя любви». Понятие это она подцепила в романе «Взросление Эсмонда», якобы авторства Роузмери Бидефилд, но на самом деле написанном двенадцатью разными писателями: каждому досталось по главе.

Соображение, что она совершенно неверно поняла смысл этого фразеологизма и регулярно сообщала всему миру, что ее сын родился не в браке, а был — как его отец часто думал, однако ни разу не рискнул сказать — маленьким ублюдком, ни разу не пришло Вере в голову. Эсмонду — тоже. Он был слишком занят: сносил насмешки, улюлюканья и освистывания всех и каждого, кто случался рядом.

Иметь растяпу-мать, которая берет тебя с собой по магазинам и провозглашает перед всем миром, даже если весь мир — всего лишь Кройдон, «вот он, Эсмонд», уже само по себе паршиво, но получить известность как «дитя любви» — все равно что положить на душу утюг, притом — раскаленный. Не то чтобы Эдмонд Ушли располагал душой, а если и располагал, то неприметной, но гурьба нейронов, нервных окончаний, синапсов и ганглий, из которых состояла эта его неприметная душа, была настолько взбудоражена сими беспрестанными объявлениями и мучительными разоблачениями, что по временам Эсмонд желал себе смерти. Или же — своей матери. Разумеется, нормальный, здоровый ребенок мог бы запросто и закономерно сделать что-нибудь для исполнения таких желаний. К сожалению, Эсмонд Ушли не был нормальным, здоровым ребенком. Слишком много в нем было отцовской осторожности и застенчивости. Так что развившаяся в нем тяга прятаться — в надежде, что его не заметят и не вынудят терпеть очередное материнское публичное признание, — неудивительна.

Сходство Эсмонда и Хорэса Ушли тоже оказалось заметным недостатком. Другой отец гордился бы, что его сын настолько похож на него — практически клон его самого. Чувства мистера Ушли были совсем иными. За годы супружества он изо всех сил уговаривал себя, что единственный мотив столь поспешного и чудовищного матримониального предприятия — ограждение мира от производства осторожных и застенчивых Ушли, колченогих и лопоухих. В полном соответствии со своим искренним заблуждением Ушли выбрал себе в жены высокую женщину с могучими ногами и пропорционально развитыми ушами, которая могла бы произвести на свет детей (потомство, как он их называл) настолько смешанного происхождения, что они получатся в общем и целом нормальными. В двух словах, окажутся стандартным продуктом, изысканной смесью удали и застенчивости, бесшабашности и невротичности, вульгарной сентиментальности и продуманного хорошего вкуса, смогут вести разумную продуктивную жизнь и не почувствуют необходимости жениться на совершенно неподобающих женщинах из соображений долга перед обществом и евгеники.

Эсмонд Ушли оказался насмешкой над отцовскими надеждами. Он настолько походил на мистера Ушли, что иногда, бреясь в ванной перед зеркалом, Хорэс переживал устрашающее наваждение: на него из зеркала смотрит его сын. Те же громадные уши, те же крошечные глаза и тонкие губы, тот же нос. Лишь ноги Хорэса разрушали эту дикую идентичность, поскольку скрывались полосатой пижамой. Все прочее же было явлено с отвратительной отчетливостью.

Но что еще хуже, хоть зеркала этого и не показывали, Эсмонд Ушли и отцовский склад ума унаследовал полностью. Пугливый и робкий, а сверх того безрадостный и меланхоличный, как его отец, Эсмонд перенял от отца отвращение к материным вкусам в литературе. Верины попытки принудить его читать книги, которые так на нее повлияли и настолько ее восхитили в юности, вызывали в сыне тошноту, и в тех редких случаях, когда не был занят какой-нибудь украдкой, он обретался в туалете, предусмотрительно разместив голову над унитазом.

Таким образом, в Эсмонде не проявилось ни единой черты материнской жизнерадостности и задора, ни единого признака ее чистосердечного романтизма и ни единого намека на сибаритские замашки и страсть, кои привели в замешательство здравый смысл мистера Ушли в их медовый месяц. Каковы бы ни были страсти и сибаритские замашки Эсмонда — а временами мистер Ушли сомневался, что у мальчика есть хоть какие-то, — они были так надежно скрыты, что мистер Ушли иногда подозревал у своего отпрыска аутизм.

В десять и даже в одиннадцать лет Эсмонд был исключительно молчалив и общался — если вообще открывал рот — лишь с котом Гобоем, кастрированным (символическое действие, произведенное миссис Ушли и обусловленное скорее недостаточной активностью Хорэса Ушли, нежели избыточной — Гобоя), тучным животным, спавшим круглосуточно и восстававшим ото сна исключительно поесть.

Все могло продолжаться так вечно — Эсмонд беседовал бы с евнухом Гобоем, прятался по кройдонским углам и никогда и близко не оказался бы от Нортумберленда и уж тем более от Щупсов, — если бы пубертат не сыграл с юношей некую шутку.

В четырнадцать Эсмонд внезапно переменился и, отринув застенчивость ранних лет, взялся выражать свои чувства с оглушительным неистовством. Вполне буквально оглушительным. За день до четырнадцатилетия Эсмонда мистер Ушли после нервного рабочего дня в банке вернулся домой и с ужасом обнаружил, что стены содрогаются от барабанных ударов.

— Какого черта здесь происходит? — потребовал он ответа, причем — куда громче обычного.

— У Эсмонда день рождения, и дядя Альберт подарил ему ударную установку, — ответила миссис Ушли. — Я говорила ему, что у Эсмонда может оказаться дарование, и Альберт сказал, что Эсмонд наверняка талантлив музыкально.

— Он что сказал? — проорал мистер Ушли, отчасти демонстрируя изумление, отчасти пытаясь перекричать грохот.

— Дядя Альберт считает, что Эсмонд музыкален, но его талант нуждается в поддержке. Он подарил ему ударную установку. По-моему, это страшно мило, правда?

Мистер Ушли оставил соображения о дяде Альберте при себе. Чем бы ни руководствовался брат Веры Альберт, снабдив набором здоровенных барабанов несомненно весьма неуравновешенного подростка, — а инфернальный грохот подарка сообщал, что мотивы у дарителя были крайне неоднозначные, — определение «мило» Хорэс явно счел неуместным. Безумно? О да. Злокозненно? О да. Дьявольски? О да. Но «мило»? Ну нет.

Вера была предана своему брату, а кроме того, Альберт Понтсон, крупный краснолицый мужчина, владел сомнительным бизнесом, связанным с якобы подержанными автомобилями, которые Альберт в припадке удивительной честности рекламировал как «сменивших владельцев». Бизнес размещался в Эссексе, а Альберт к тому же держал половину свинофермы с забоем скота по принципу «сделай сам», и поэтому Хорэс Ушли совсем не тяготел к категорическому отказу от чудовищного подарка шурина. Хорэсу доводилось навещать Понтсон-Плейс — просторный домище вдали от дороги, построенный на десяти акрах угодий, — и там это чудовище настояло на экскурсии по скотобойне. В результате Хорэс упал в обморок от такого количества крови и расчлененных трупов. Придя в себя после жуткого визита, он однозначно решил: большинство конкурентов Альберта Понтсона по перепродаже подержанных авто наверняка уволились до срока, а немногие упертые — исчезли, якобы в Австралию или Южную Америку. А превращение Альбертом своего дома в небольшую крепость — пуленепробиваемые тонированные стекла и стальные двери — лишь усилило страх Хорэса перед шурином. Нет, он и помыслить не мог сказать хоть слово против этих чертовых барабанов. Да этот человек — бандит. Тут Хорэс не сомневался.

Прячась от барабанного грохота, Хорэс приноровился уезжать в банк утром гораздо раньше обычного, а возвращаться — гораздо позже. Вере стало казаться, что Хорэс ее избегает и не трудовой, а пивной долг принуждает его задерживаться допоздна; в ее подозрениях была доля правды. Но как бы то ни было, лишь соседям оставалось жаловаться на дикий грохот, раздававшийся из спальни Эсмонда — временами до двух часов ночи. Миссис Ушли заступалась за мальчика изо всех сил, но прибытие контролера по шумовой экологии в разгар особенно ожесточенного барабанного приступа и угроза наказания, если шум не прекратится, в конце концов вынудили ее прислушаться к голосу разума.

— Но ему все равно нужны уроки музыки, частные уроки, — сказала она мужу и удивилась, когда выяснилось, что он уже навел справки и нашел отличного педагога по фортепиано, очень удачно проживавшего в уединенном доме в десяти милях от Ушли.

Эсмонд получил пять уроков, после чего его попросили более не приходить.

— Но почему? Должен быть этому какой-то резон, мистер Хорошинг, — допрашивала миссис Ушли, но преподаватель музыки лишь бормотал что-то насчет нервов своей жены и трудностей Эсмонда в освоении музыкальных ладов.

Миссис Ушли повторила свой вопрос.

— Резон? Резон? — переспросил пианист, со всей очевидностью столкнувшись с трудностью найти связь между чудовищными представлениями Эсмонда о музыке и хоть какой-то резонностью. — Помимо того, что мое пианино убито насмерть… что ж, вот вам резон.

— Убито насмерть? Что вы хотите этим сказать?

Мистер Хорошинг задумался о пустом месте на каминной полке у себя дома, где любимая ваза его жены — производства Бернарда Лича[4] — стояла до того, как вибрации от ожесточенных ударов по клавишам в исполнении Эсмонда не сбросили ее на пол.

— Пианино — все же не вполне ударный инструмент, — сказал он наконец натужно. — Еще он струнный. Это не барабан, миссис Ушли, уж точно не барабан. К сожалению, ваш сын не способен это различить. Если у него и есть музыкальное дарование… скажем так, пусть лучше барабанит.

Миссис Ушли хоть и проиграла бой за музыкальность преображенного отпрыска, войну за его артистичность не бросила. Однако после того, как он самовыразился визуально при помощи несмываемого маркера в туалете первого этажа, даже у нее появились некоторые сомнения в будущем сына как художника. Сомнения мистера Ушли оказались глубже.

— Я не позволю осквернять этот дом лишь потому, что тебе кажется, будто Эсмонд — восставший из гроба Пикассо, и во сколько нам обойдется… Подумать только, во что нам встанет ремонт! Тут на сотни фунтов — спасибо этому чертову маркеру.

— Эсмонд не знал, что чернила так въедятся в штукатурку.

Но мистеру Ушли так просто зубы не заговоришь.

— Семь слоев эмульсии, а все равно просвечивает, и где он вообще видел женское кое-что такой формы? Вот что мне интересно.

Миссис Ушли предпочитала видеть в этом иное.

— Нельзя сказать с уверенностью, что это… то, о чем ты думаешь, — сказала она, заманивая его в ловушку. — Это все твои грязные фантазии. Я не восприняла это как какую бы то ни было часть человеческой анатомии. Мне это увиделось чистой абстракцией, линией, силуэтом и формой…

— Линией, силуэтом и формой чего? — спросил ее муж. — Так вот, я тебе скажу, что в этом увидела миссис Люмбагоу. Она…

— И слушать не желаю. И не буду, — сказала миссис Ушли, и тут ее озарило: — А откуда ты знаешь, что она увидела? Не хочешь ли ты сказать, что миссис Люмбагоу сообщила тебе, что ей увиделось…

— Мистер Люмбагоу мне сообщил, — сказал мистер Ушли, а супруга его замерла в ожидании непроизносимого. — Он пришел в банк продлить срок по кредиту и отметил, как сильно его чертова жена, зайдя к тебе выпить кофе на днях, впечатлилась рисунком женской штучки на стене в нашем туалете.

— Ну нет, не может быть. Ее к тому времени уже закрасили.

— Именно. Дважды. Но она все равно просвечивает через краску. Миссис Люмбагоу доложила мужу, что это проросло, покуда она сидела в туалете.

— Не верю. Рисунки не прорастают. Она все придумала.

Хорэс Ушли сказал, что дело не в этом. Дело в том, что миссис Люмбагоу видела… ну, что эта штука прорастает… ладно, не прорастает, а проступает сквозь эмульсию, пока она сидела в туалете, и этому паршивцу Люмбагоу хватило пороха потребовать увеличения срока выплаты, угрожая ему, что все узнают о привычке Ушли, а именно Хорэса Ушли, рисовать вульвы, да, к черту «кое-что» и «штучки», давайте называть вещи своими именами, на стене у себя в туалете, и поэтому…

— Ты же не позволишь ему это сделать? Ты же не можешь… — пропищала миссис Ушли.

Хорэс Ушли будто взглянул на свою жену в первый и, возможно, в последний раз.

— Конечно, я все отрицал, — проговорил он медленно, после чего умолк. — Я сказал ему, чтобы он пришел, черт бы его драл, сам и проверил, если мне не доверяет. Поэтому штукатуры прибудут ликвидировать остатки ущерба завтра же.

— Опять ущерба? Какого еще?

— Ущерба, причиненного литром «Доместоса», кувалдой и паяльной лампой, за которые я заплатил двадцать пять фунтов. Не веришь — иди, убедись.

Миссис Ушли уже унеслась, и, судя по наступившей тишине, Хорэс понял, что впервые за время их брака он добился практически невозможного. Ей нечего было сказать, и вопрос о художественном образовании Эсмонда был отложен навсегда.

Ум миссис Ушли был занят другим: она вдруг увидела великую мужественность в поступке супруга. Разглядывая разгромленную стену уборной, она раздумывала, сможет ли уговорить Хорэса примерить до сих пор не ношенные бриджи из лосиной кожи, которые она подарила ему на свадьбу. Вероятно, оно и к лучшему, что ныне шумный Эсмонд более не прятался по углам.

К Вериному сожалению, решительный миг Хорэса оказался именно им — мигом. Супруг немедленно пришел в себя боязливого и им остался. К бессмысленной агрессии, направленной на что угодно, даже слегка отмеченное искусством или хотя бы изысканностью, Эсмонда подтолкнула мать, но и влияние отца в последующие несколько лет вряд ли можно считать целительным.

Профессия мистера Ушли, несомненно, утвердила его в старомодных представлениях, что два плюс два неизменно равно четыре, дебет должен сходиться с кредитом, деньги не растут на деревьях и их надо зарабатывать, сберегать и приумножать с процентом, второй закон термодинамики применим к делам человеческим в той же мере, в какой он применим в мире физики. Или, как он выразился одним знойным вечером, когда отца и сына, совершенно против их воли, выслали на «приятную» прогулку в Кроуэм-Хёрст:

— Тепло всегда двигается от горячего к холодному, никогда не наоборот. Ясно?

— То есть нечто холодное, вроде кубика льда, не может нагреть огонь на плите? — уточнил Эсмонд, удивив отца своей проницательностью. Хорэс никогда не думал об этом в таких очевидных терминах.

— Именно. Отлично. То же самое и с деньгами. Закон термодинамики применим и к банковским делам. Деньги всегда двигаются от тех, у кого они есть, к тем, у кого их нет.

Эсмонд остановился под березами на вершине холма Брейкнек.

— Не понимаю, — сказал он. — Если богатые все время дают деньги нищим, почему нищие остаются бедными?

— Потому что они тратят деньги, разумеется, — раздраженно ответил Хорэс.

— Но если богатые раздают деньги, значит, деньги от них уходят, и, стало быть, богатые не могут оставаться богатыми, — возразил Эсмонд.

Мистер Ушли с тоской вгляделся в далекого игрока на гольф-поле и вздохнул. Он не умел играть в гольф, но вдруг пожалел, что не научился. Его захлестнуло желанием ударить по чему-нибудь, и маленький белый мяч вполне мог бы заменить ему сына. Устояв перед искушением, мистер Ушли изо всех сил постарался улыбнуться и ответить Эсмонду. Хотя и не представлял, что именно тут можно сказать. На выручку пришло некоторое религиозное воспитание.

— Нищих всегда имеем с собою[5], — процитировал он.

— А почему мы их всегда имеем с собою?

Мистер Ушли попытался назвать хоть одну причину, с чего он привел это утверждение, которое никогда прежде не обдумывал. Как-то не было необходимости. Нищим его услуги управляющего отделением банка были не нужны, а если и нужны, то у нищих нет средств, чтобы за эти услуги заплатить; единственный человек в округе, где проживали Ушли, которого с некоторой натяжкой можно было счесть менее благополучным, являлась старая миссис Драпп, уборщица, что приходила дважды в неделю пылесосить и выполнять иные обременительные работы по дому и за свои услуги вымогала по пять фунтов в час. Мистеру Ушли думалось, что она не может считать себя нищей. Но, как бы то ни было, он уже ввязался в спор, и теперь придется его продолжить.

— Нищие всегда с нами потому, — сказал он, внезапно вдохновившись, — что они не сберегают средства. Они тратят все, что заработали, сразу, а богатые, которые гораздо умнее, поэтому они и стали богатыми, возвращают потраченное. Получается циклический процесс, что доказывает мою точку зрения. Я иду домой пить чай.

Вот в таких незавершенных дискуссиях о втором законе термодинамики и еще целой куче различных вопросов юный Эсмонд обретал уверенность в бытии. Точнее, не столько уверенность, сколько убежденность в том, что ему, возможно, никогда не постичь природу вещей, но в вещах была определенность предназначения, а у общества — некие неизменные качества, и все это делало понимание совершенно необязательным.

Эти выводы и впрямь произвели некое успокоительное действие, особенно на подростка, подверженного не только эффектам собственного вялого сексуального пробуждения, но и нападкам других мальчиков и, что еще хуже, девочек — из-за его имени, ушей, дурацкой внешности и все еще не вполне изжитой склонности таиться по углам, особенно в минуты душевного разлада. Озлобленность, пробужденная в Эсмонде подобным к нему отношением, находила некоторый выход в ожесточенных барабанных припадках, а позднее — в нескольких фортепианных уроках, но этой отдушины его лишили.

Поскольку Эсмондовы непристойные каракули на стене туалета не возымели хоть сколько-нибудь продолженного действия на прискорбно слащавые чувства матери к нему, которые она так часто выражала публично и многословно, Эсмонд почувствовал себя несколько счастливее, осознав, что в этом мире понимание сути вещей практически необязательно, если вообще возможно.

Таким образом, выбирая между сокрушительной любовью матери и чувствами, которые эта любовь в нем вызывала, и отцовскими жесткими неизменными представлениями примерно обо всем, Эсмонд Ушли замыслил походить на отца. Мышление — процесс семье Ушли неведомый, и замысел Эсмонда был обречен на неудачу.

Хорэс Ушли в последнее время испытывал некоторую симпатию к сыну: мальчишка, благодаря которому можно было утихомирить столь говорливую жену, даже если для этого требуются непристойные картинки в туалете первого этажа и расходы на штукатурку и ремонт, не так уж и плох.

Он даже простил сыну чудовищный барабанный грохот. В конце концов, из-за него Хорэсу приходилось покидать дом гораздо раньше и таким образом избегать пробок, а также он давал совершенно легитимный повод возвращаться поздно, предварительно укрепив дух парой больших виски в местном пабе «Виселица и гусь». Если вдуматься, то и столкновение Веры с инспектором по шумовой экологии и угроза наказания тоже пошли на пользу. У Веры поубавилось авторитарности, а скандал с прорастающей в туалете «штучкой» и рассказы миссис Люмбагоу о происшествии усилили этот эффект.

Иными словами, Хорэс Ушли зауважал разрушительные дарования Эсмонда, нехарактерные для его пугливой натуры. Его прежнее отвращение к юноше, из которого мог вырасти, как ни крути, его робкий двойник, сменилось теплотой к сыну, и появилось глубокое восхищение его характером.

Но когда эти молодые побеги протестности увяли и перерожденный Эсмонд принялся походить на отца, от влюбленности мистера Ушли в сына не осталось и следа.

Быть Хорэсом Ушли уже само по себе скверно, и наблюдение себя в зеркале за бритьем Хорэс Ушли всегда переживал с унынием. Но, поднимая за завтраком голову от тарелки с кашей и видя юную версию себя самого, жуткую копию, которая повторяет все его движения и даже кашу ест в той же манере и с той же неохотою, — Вера считала, что каша есть самая полезная для сердца пища, — Хорэс тем более не находил покоя.

Самочувствию мистера Ушли эти наблюдения тоже не содействовали. Здоровым тело Хорэса Ушли не было никогда, и сейчас оно реагировало на зеркальную копию юного себя, на заре ее мужания, — мужания, какое можно ожидать от банковского управляющего из Кройдона, что изо всех сил стремится, как ни парадоксально, к преждевременной старости, словно пытаясь избегнуть мучений нежелательного узнавания.

В свои сорок пять Хорэс Ушли выглядел на шестьдесят, а год спустя он уже тянул на все шестьдесят пять: менеджер из Лоулендской штаб-квартиры банка, приезжавший с визитом в Кройдонское отделение, поинтересовался, что Хорэс собирается делать на будущий год, когда выйдет на пенсию. В тот вечер мистер Ушли вернулся из «Виселицы и гуся» с шестью двойными скотчами внутри вместо обычных двух.

— Конечно, я пьян, — ответил он с некоторым трудом на упреки жены. — Ты бы тоже напилась, если б увидела себя моими глазами.

Миссис Ушли закономерно пришла в ярость.

— Не смей так со мной разговаривать! — завопила она. — Ты женился на мне, как ни крути, и я не виновата, что теперь не так хороша, как была в молодости.

— Это правда, — сказал Хорэс, но призадумался над аргументом. Он никогда не считал ее красивой, поэтому не понимал, с чего она подняла эту тему. Но прежде, чем он успел разобраться и отыскал табурет, чтобы на него плюхнуться, супруга продолжила разговор.

— На себя бы посмотрел, — заявила она.

Хорэс уставился на нее и попытался сфокусироваться. Вера явно стояла перед ним в двух экземплярах.

— Я все время на себя смотрю, — пробормотал он, нащупывая табурет. — Это невыносимо. Отвратительно. Некуда деваться от этого. Я… он все время перед глазами. Все, черт бы его подрал, время.

Тут пришел Верин черед пялиться. Она не умела обращаться с пьяными и никогда не видела Хорэса настолько наклюкавшимся. Он пришел домой в этом жутком состоянии, оскорбил ее, свалился на табурет и принялся говорить о себе в третьем лице — все это выходило за грань простого опьянения. На мгновение ей показалось, что здесь дело глубже, возможно — маразм, но тут до нее долетел, а вернее сказать, ее обдал дух виски: Хорэс, посеревший лицом, поднялся на ноги.

— Вот опять! — закричал он, полоумно глядя куда-то ей за спину, на кухонную дверь. — Теперь меня двое. Что они делают в моей пижаме?

Миссис Ушли настороженно глянула за плечо. Теперь ей чудилась белая горячка. Вероятно, Хорэс пил втихую, и вот наконец его это догнало и он сходит с ума. Но к дверям всего лишь прокрался Эсмонд. Однако не успела она указать Хорэсу на этот очевидный факт, как супруг вновь заговорил.

— Проклятое пятно! Исчезни, я тебе говорю! — заорал он. К передозировке скотча явно добавились живые воспоминания о школьной экскурсии в «Олд Вик»[6]. — Раз, два, значит, пришло время это сделать. Как в аду мрачно![7]

Схватив разделочный нож, Хорэс враскачку двинулся на сына, прыгнул на него — и рухнул лицом вниз.

— Что с папой? — спросил Эсмонд, а Вера присела рядом и забрала у мужа нож.

— Он не в себе, — ответила она. — Или, похоже, ему мерещится, что он — кто-то другой. Или что-то в этом роде. Оставь прятки, Эсмонд, помоги привести отца в порядок, а я пока вызову «скорую».

Они втащили Хорэса по лестнице наверх и уложили в кровать, и тут Вера решила не вызывать врача. Вместо этого она позвонила брату Альберту, и он сказал, что утром прибудет.

— Но ты мне нужен сейчас, — настаивала Вера. — Хорэс только что попытался заколоть Эсмонда. Он спятил.

Альберт оставил при себе соображения об умственном состоянии свояка и положил трубку. Он сам принял алкоголя больше допустимого и не желал терять водительские права ради Хорэса Ушли, который попытался сделать то, что любой другой отец в здравом рассудке совершил бы давным-давно.

Покуда Хорэс в пьяном ступоре счастливо избегал страданий семейной жизни, Вера провела бессонную ночь, пытаясь осознать то, что ее муж сошел с ума, потеряет работу и окончит свои дни в приюте для психов, о чем узнают все соседи. Такая комбинация мрачных выводов привела ее к еще более мелодраматическому заключению: Хорэсу, может, и впрямь удастся убить ее душку Эсмонда — стоит ей только отвернуться. Вера Ушли решила никогда не оставлять их одних, и романтическое воображение несколько утешило ее картинами возможной защиты сына от ножа в руках спятившего супруга, даже ценой собственной жизни. Ясное дело, Хорэс погибнет вместе с ней — она проследит, чтоб так и случилось, — и Эсмонд продолжит жить, очень кстати обремененный невозданным чувством вины (Вера не была уверена, что означает «невозданный», кроме того, что это определение явно как-то связано с любовью и почему-то неизбежно) и ужасной тайной произошедшей трагедии, о которой ему не хватит сил кому бы то ни было рассказать. Вера сопровождала эти театральные мысли чередой всхлипов и ближе к рассвету погрузилась в беспокойный сон под храп супруга.

Эсмонд слушал все это, лежа у себя в спальне, и пытался разобраться, что же случилось и отчего отец назвал его «проклятым пятном» и велел убираться из дома. Крайне странно и для впечатлительного подростка глубоко огорчительно. Намерения отца, выраженные в нападении с разделочным ножом, также оказались слишком очевидными.

Попав меж двух огней — несуразно сентиментальной матерью и вопиюще кровожадным отцом или отцом по меньшей мере безрассудным, — Эсмонд, что не удивительно, ощутил потребность в более спокойной среде обитания, где его бы воспринимали более здраво, чем мать, и не отталкивали с такой озлобленностью, как отец. Целые миры ждали покорения, и чем скорее он выберет себе подходящий, тем лучше. Засыпая, Эсмонд впервые после злосчастного эксперимента с барабанами решился на бунт: собрался сбежать из дома. Дома все не так. Он не обязан мириться с подобным к себе отношением, и даже если в итоге ему придется жить на улице, голодным, нищим и всеми брошенным, пусть — все лучше, чем нынче.

Но дядя Альберт, прибывший на своем «астон-мартине» следующим утром сразу после того, как Эсмонд ушел в школу, не дал ему принять столь радикальные меры.

— Что тут вообще происходит? — спросил он по обычаю громогласно, едва переступил порог.

Вера торопливо проводила брата в кухню и закрыла за собой дверь.

— Хорэс. Пришел домой пьяный, начал кричать на Эсмонда, а потом схватил нож и попытался его убить. Он и мне наговорил ужасного, и что его самого — двое, и…

— Двое чего — его? — прервал ее Альберт.

— Ума не приложу. Нес околесицу. Сказал, что все время смотрит на себя и не может больше это терпеть.

Альберт обдумал ее заявление и отнесся с пониманием.

— И не упрекнешь ведь. Внешность жуткая. Прилагается к службе в банке. Не знаю ни одного, кто бы не смотрелся так же кисло. Понятия не имею, зачем ты за этого типа замуж вышла.

— Потому что он пылко меня любил. Он без меня жить не мог, — сказала Вера, давно переведя этот литературный вымысел на язык реальности. — Мы обручились… он сделал мне предложение на Бичи-Хед и…

— Знаю-знаю, еще бы, — поспешил прервать ее Альберт, лишь бы не слушать всю эту историю еще раз. — Но вот скажи мне: что мне с ним делать, по-твоему, раз он окончательно съехал с катушек? Что врач говорит?

Вера уныло присела за кухонный стол и покачала головой:

— Я не спрашивала. Ну, то есть, обратись я к врачу, он бы сказал, что у Хорэса… ну, не все дома, и Хорэс потеряет работу, и что нам тогда делать?

— Где он сейчас?

— Наверху, в постели. Я позвонила в банк и сказала, что у него температура и он пару дней побудет дома. О, Альберт, я не знаю, как мне быть. — Вера примолкла и взглянула на ящик, где лежал разделочный нож. — В следующий раз, когда он опять нападет на Эсмонда, меня может не оказаться рядом.

— Он раньше когда-нибудь на него бросался?

Вера помотала головой.

— А что Эсмонд сказал?

— Спросил только, что случилось с папой.

— В смысле, он никак Хорэса не доставал?

— Ни словом. Он просто спустился в пижаме вниз — узнать, отчего Хорэс так вопит и твердит, что его двое. Бедный мальчик не успел вообще ничего толком сказать, и тут Хорэс хватает нож и кидается на него. Ужас.

— Да уж, — сказал Альберт, изо всех сил пытаясь представить, как его свояк сподобился на такой порыв, равно как и на давнишнее страстное предложение Вере на вершине Бичи-Хед. Черт бы его драл, он должен был вдрабадан ужраться, чтобы кидаться на Эсмонда в присутствии Веры. Даже Альберт подумал бы лишний раз, прежде чем выделываться перед сестрой. — Все равно не понимаю, чем могу помочь, — продолжил он. — Ну, то есть… советую держать Хорэса подальше от бутылки.

— Ты что же, можешь хоть на миг допустить, что я ему разрешаю пить дома? — вознегодовала Вера. — Так вот: совершенно нет. Бокал вина в Рождество, но это другое дело.

Альберту пришлось еще раз переосмыслить характер свояка.

— Ты ведь не хочешь сказать, что он надирается в пабах? Хорэс — в пабе? Быть того не может. Банковские управляющие к пабам и близко не подходят. Это противоречит их религии.

— Ну вот где-то он все-таки напивается, это уж точно. От него несет, как от пивоварни. И он всегда возвращается затемно. Встает на рассвете и появляется дома так поздно, что приходится ставить ему ужин в духовку. В общем, поднимись и поговори с ним. Хочу понимать, что происходит.

Альберт сдался. Он, может, и устрашающая фигура на рынке подержанных автомобилей Эссекса, но сестре перечить не мог никогда. Альберт отправился наверх и обнаружил Хорэса в жутком состоянии.

— Привет-привет, — сказал Альберт шумно. — Что это ты вдруг нажрался и кинулся на Эсмонда с ножом?

Мистер Ушли вжался в матрас. Он и в лучшие-то времена с трудом переносил шурина, а сейчас время было худшее. Его терзала зверская мигрень, кошмары прошлой ночи довлели над ним. Вынести допросы человека, которого Хорэс уверенно считал уголовником, а то и гангстером, он уже не мог.

— Не понимаю, о чем ты, — пролепетал он еле слышно. — Мне нездоровилось.

— Мне можешь ничего не объяснять, Хорэс, мне можешь ничего не объяснять, — сказал Альберт и резко раздвинул шторы.

Мистер Ушли съежился под одеялом и застонал, но его шурина так просто было не остановить. Альберт отыгрывался за годы морального превосходства Хорэса над ним. Он грузно опустился на кровать и сдернул одеяло с лица страдальца. На ярком дневном свете мистер Ушли выглядел еще хуже, а чувствовал себя и подавно. Даже Альберта Понтсона это зрелище потрясло.

— Едрен корень, — сказал он. — Да у тебя, дружище, дела куда паршивее, чем просто похмелюга. И это к бабке не ходи.

— Да понятно.

— Тебе понятно, что с тобой? — спросил Альберт почти сочувственно. Похоже, смертным одром тут попахивает.

— Да, — сказал Хорэс. — Еще как.

— Не сифак ведь, а? — уточнил Альберт. В уме у него носились довольно мерзкие картинки.

— Сифак? — переспросил Хорэс, в уме которого ничего такого не носилось.

— Ну, типа. Застарелый третичный. Сифилис или гонорея.

— Нет, конечно, — возмутился Хорэс, воспрянув из недуга. — Хорошо же ты обо мне думаешь!

— Ладно, ладно. Экий ты сразу важный. Я просто спросил. Со всяким бывает.

— Не со мной, — сказал Хорэс и осел на подушки, лишь слегка успокоившись.

Следующее замечание Альберта Понтсона облегчения не принесло.

— Я просто говорю, что с таким видом, как у тебя, самое время договариваться с годным гробовщиком. Я видал людей бодрее, когда их отключали от аппаратуры.

Хорэс вперил в него ядовитый взор.

— Спасибо тебе большущее, — сказал он. — Уж так ты меня утешил, слов нет. Знаешь, если ты не против, и я тебе буду очень признателен: иди-ка ты вниз и дай мне отдохнуть.

Но Альберта за здорово живешь с места не сдвинешь.

— Не могу, — сказал он. — Вера хочет знать, что, типа, вообще происходит. Встаешь ни свет ни заря, приходишь поздно, смердишь бухлом — у тебя, что ли, шуры-муры на стороне или как?

— Шуры-муры? В каком смысле?

— Пассия, роман. Ну, типа, краля.

— Можешь спуститься и сообщить ей, что такого у меня нету, — сказал Хорэс. — Ничего подобного.

Альберт посмотрел на него с сомнением:

— Ну ладно, верю, хотя миллионы бы не поверили. Это же не злокачественная, правда?

— Нет. Ничего физического. Все гораздо хуже.

Он умолк. Альберт Понтсон был не из тех, кому Хорэс желал бы довериться. Когда дело касается понимания проблем, возникающих, когда у тебя сын вроде Эсмонда, который снует по углам и выглядит точь-в-точь как ты и ведет себя так же, Альберт — не помощник. Человек, направо и налево раздающий барабаны племянникам, которым медведь ухо отдавил, явно лишен всякой чуткости.

С другой стороны, Хорэсу не хватало пороха объясниться с Верой. Ее смесь обожествления Эсмонда с чудовищной сентиментальностью, что Хорэс уже начал считать формой садизма или, по меньшей мере, насилия, сводила на нет любые объяснения. Что угодно будет лучше отвратительной сцены, последующей за любым намеком на то, что Хорэс не выносит вида собственного сына. Альберт же достаточно боялся сестры, чтобы понять Хорэса. И Хорэс принял внезапное решение.

— Это все Эсмонд. Вот что со мной происходит. Он творит кошмарные вещи с моей психикой.

Альберт Понтсон попытался осознать сказанное. Работая с машинами, сменившими хозяина, он имел некие представления о психологии, но психика оказалась для него новым понятием.

— Это ты про барабаны? Ага, Вера мне говорила, но…

— Да не барабаны, — сказал Хорэс. — И не уроки фортепиано. Эсмонд сам… — Он горестно вздохнул. — У тебя нет семьи, тебе невдомек.

— Нет, нас с Белиндой Бог не благословил детками, — сказал Альберт напряженно. Очевидно, это было больное место.

— Благословил? Благословил? Да ты не понимаешь, как тебе повезло.

— Я бы так не сказал. То есть, мы столько лет пытаемся. Что-то там не то у Белинды с нутром, потому что верняк это не из-за меня… Ну да ладно, что у тебя с Эсмондом? По мне, так нормальный, ладный парень.

Хорэс мгновенно забыл о похмелье. Ему и в голову не приходило, что кто-то может считать Эсмонда нормальным, ладным чем угодно, а уж «парень» и подавно звучало подозрительно.

— Что ты болтаешь? — сказал он. — Никакой он не нормальный, и уж точно не ладный. Он вылитый я в свои годы, а такого и самому лютому врагу не пожелаешь. Я не выношу его и не хочу больше смотреть на его жалкую физиономию.

Альберт Понтсон вытаращился на Хорэса и постарался постичь это невероятное заявление. Свояка он никогда не считал хоть сколько-нибудь симпатичным и ни на секунду не понимал, зачем Вера вышла за него замуж, но разделял сестрину сентиментальность и приверженность самым посконным семейным ценностям. В его мире отцы обязаны любить сыновей или хотя бы ими гордиться. То же касалось кошек и собак. Ты их любишь, потому что они — твои. Разглагольствовать о том, что терпеть не можешь собственного сына, — не просто некрасиво, это неестественно.

— Некрасиво так говорить, Хорэс, — произнес он наконец. — Совсем некрасиво. Эсмонд твой сын. Он похож на тебя, и это правильно и хорошо. Было бы чертовски странно, если б нет. В смысле, если б у меня был сын и он бы походил на кого-то другого, мне бы это не понравилось — я часто отлучаюсь из дома, ну, ты меня понимаешь?

Хорэс подумал, что понимает, но придержал язык. К нему приближалась замечательная идея. Она требовала помощи шурина, но — невольной. Надо действовать очень осторожно. Хорэс Ушли обратился к своему банковскому опыту. Долгие годы он разводил клиентов, которым совсем не требовалось увеличения кредитов, на увеличение этих кредитов, при этом отказывая нуждавшимся малым предпринимателям.

— Что ж, согласен, нехорошо я себя веду. Все понимаю, но ничего не могу поделать. Он все время болтается рядом, имитирует меня. Словно… словно у меня доппельгангер.

— Доппельгангер? — переспросил Альберт, у которого с этим словом были такие же проблемы, как и с «психикой», — возможно, по естественной причине: мысль его редко простиралась за пределы мира купли-продажи машин. И он точно не слыхал, чтоб кого-нибудь звали доппельгангером.

— Двойник — тот, кто всегда с тобой, ведет себя, как ты, от него невозможно отделаться, — объяснил Хорэс. Выдержал паузу и добавил, зловеще блестя глазами: — Только убить.

— Вот это да, — сказал Альберт, встревожившись не на шутку. Хорэс явно тронулся умом. — Ты что, хочешь убить его?

— Не хочу. Вынужден. Ты представить себе не можешь, каково это — насильно быть рядом с человеком, один в один похожим на тебя, но другим. Если б он куда-нибудь делся, хоть ненадолго, мне было бы гораздо спокойнее. Негоже все время жить с кошмарным желанием убить родного сына. Мне еще и о Вере надо помнить. Я бы бросил работу и уехал куда-нибудь сам, но кто о ней тогда позаботится, кто ее обеспечит? Она такая замечательная жена, что я не хочу никак ее огорчать.

Альберт Понтсон обдумал сказанное, но тягу Хорэса убить собственного отпрыска понять не сумел. «Огорчать» — это мягко сказано. Верина реакция будет куда страшнее. Сэлхёрст-роуд, 143, войдет в анналы британской криминальной истории наравне с Риллингтон-плейс[8] и другими жуткими домами. «Пользованным авто Понтсона» тоже лучше от этого не будет.

Увидев, что Альберт колеблется, Хорэс решил добить его окончательно.

— Я уже обдумал, как это лучше провернуть. Придется избавиться от него так, чтобы и следа не осталось, — сказал он. — Я не могу закопать его по частям в саду или под полом в подвале. Нужно будет растворить его труп в кислоте. Я прикинул объем бочки с водой, за гаражом, он туда отлично влезет, руки-ноги у него щуплые, а у меня есть клиент в банке, у него бизнес по всякой кислоте и реактивам, сорок галлонов азотной кислоты продаст недорого.

Альберт осел на пол и схватился за голову, почти не слушая, что там бормочет свояк, и последняя надежда на спешное возвращение к относительному психическому спокойствию коттеджа Понтсонов умерла.

Альберт Понтсон спустился на первый этаж совершенно потрясенный. Его презрение к свояку сменилось отвращением и страхом. Эта шельма рассказал, как будет избавляться от останков Эсмонда, так подробно и искушенно, что Альберт ему полностью поверил. Хорэс Ушли, может, и управляющий отделением банка, но при этом — на грани превращения в одержимого маньяка. Перемежая описания способов замачивания в кислоте с признаниями любви к жене и обеспокоенностью ее чувствами, Хорэс лишь усилил впечатление.

Альберт Понтсон разделял эту обеспокоенность. Одна лишь мысль о том, что вот он сейчас отправится на кухню и доложит Вере, что ее клятый муженек прикинул объем дождевой бочки за гаражом на предмет размещения в ней их сына вместе с пятнадцатью галлонами концентрированной азотной кислоты, леденила кровь.

— Бочка большая, но вместе с Эсмондом больше двадцати галлонов не потребуется, думаю, — сказал Хорэс. — Можно же долить потом, когда труп почти совсем растворится. У бочки есть крышка, так что никому и в голову не придет там искать. Туда ведь в последнюю очередь заглянут, как думаешь?

Альберт Понтсон едва ли мог вообще думать. Мог лишь повторять еле слышно: «Ушам своим не верю». Но теперь, стоя перед кухонной дверью, ожесточенно задумался — и пришел к выводу. Вере не понравится, но придется ей это съесть. Всяко лучше, чем потерять Эсмонда в бочке с кислотой.

— Мы хорошенько поговорили с Хорэсом, — сказал он ей. — Ему нужен полный покой, иначе с ним приключится нервный срыв. Ясное дело, покуда Эсмонд дома, покою не бывать.

— Так Эсмонд же не все время дома. Он в школу ходит. Да если б даже он и был весь день дома, Хорэсу какое дело? Он в банке. Или в пабе. Уходит на рассвете, возвращается поздно и пьяный…

— Да знаю, знаю, — перебил ее Альберт. — Но именно из-за Эсмонда у Хорэса… симптомы. Он страдает от… ну, стресса.

— Стресса? Какого такого стресса? А мне каково? Тебе не кажется, что это у меня должен быть стресс: муж-алкоголик приходит домой, пытается убить моего единственного сына разделочным ножом и…

— Конечно. Конечно, и у тебя стресс, — вновь перебил Альберт, изо всех сил стараясь увильнуть от обсуждения смертоубийственных наклонностей Хорэса. Разделочные ножи — цветочки по сравнению с бочками азотной кислоты. — Штука в том, что Хорэсу надо… — Тут он примолк, подбирая слово. — Личное пространство. У него кризис среднего возраста.

— Кризис среднего возраста? — переспросила Вера недоверчиво.

— Ага, типа… типа мужского климакса. А что?

Вера чрезвычайно неприятно хмыкнула.

— Мужской климакс, ага, — сказала она язвительно. — Да он у Хорэса с того дня, как мы поженились. Ему и среднего возраста ждать не пришлось. Знал бы ты, с чем мне приходилось мириться все эти шестнадцать лет. Знал бы ты…

Но Альберт знать не желал. Щепетильностью — да и чувствительностью вообще — он не отличался, но и ему кое о чем слышать не хотелось, и половая жизнь сестры — как раз из этой области знания.

— Слушай, — сказал он. — Ты меня позвала поговорить с Хорэсом, разобраться, я это и пытаюсь делать. Говорю тебе, Хорэс на грани серьезного нервного срыва. Если ты хочешь, чтобы он потерял работу, сел на пособие и торчал дома перед теликом… — Тут он замолчал, и ему в голову вдруг пришла идея: — Если у вас еще будет телик, когда вы рассчитаетесь со всеми долгами, которые он понаделал…

Мысль о том, что у Хорэса есть долги, сильно оживила Веру — на что Альберт и рассчитывал. Она, может, и сентиментальна, но по-прежнему Понтсон, а для Понтсонов деньги кое-что значат.

— О господи, — сказала она. Все куда хуже, чем она думала. — Не говори мне, что он еще и в долги влез, помимо всего прочего. Биржевые игры, да? Выпивка, насилие — и вот это еще. Ах, Альберт, что же нам делать?

Альберт вынул носовой платок и отер лоб. Он знал наверняка: стоит упомянуть деньги, и Вера тут же забегает по потолку. Но и слушать его она теперь станет гораздо внимательнее.

— Перво-наперво его надо вернуть на работу, — сказал он. — Долги — не самое страшное, хотя какого беса он вложил все ваши деньги в акции, я понятия не имею. Ну да ладно, говорят, рынок идет в гору, так что вернется он в банк и со всем разберется. Главное — ему надо отдохнуть от Эсмонда. В противном случае неизвестно, чем дело кончится.

— Но в конце недели у него начинаются каникулы, и как мне тогда сделать, чтоб мой душка Эсмонд не действовал Хорэсу на нервы? Он такой милый мальчик, во всем помогает и…

— Я все учел, — сказал Альберт, на полуслове прерывая отвратительно сентиментальный монолог. — Я могу взять Эсмонда к себе, пусть помогает в гараже. Вот и будет Хорэсу передышка, покуда он в себя не придет.

Лежа у себя в комнате, Хорэс прислушивался к журчанию голосов в кухне и чувствовал себя гораздо лучше. Пассаж про бочку сделал дело. Даже Альберт покрылся пятнами интересного цвета, когда услышал про бочку.

В просторном коттедже Понтсонов, украшенном бархатными обоями, уставленном золотистыми диванами с синтетической обивкой, устеленном ворсистыми розовыми коврами, где при каждой спальне было по джакузи, новость, что дом скоро осквернит собой Эсмонд Ушли, не вызвала энтузиазма.

Белинда Понтсон, жена Альберта, в отличие от своей золовки, совсем не была дородной, шумной, лучезарной женщиной — и уж точно не сентиментальной. Точнее всего было бы сказать о ней так: тихая и обстоятельная, хотя таковой она была не всегда. Обстоятельнее всего ее обстоятельность проявлялась в отношении обстановки. Мысль о том, что своей грязной обувью и сальными руками подросток может сотворить с бархатными обоями, синтетическими диванами, не говоря уже о розовых коврах, глубоко ее обеспокоила.

— Я не позволю ему испортить нам интерьер, — заявила она Альберту, которого обязали разуваться на крыльце, надевать специальные тапочки и лишь после этого впускали в дом. — Знаю я этих мальчишек. Сестрица твоя сынка избаловала страшно, и он к тому же наверняка грязнуля. Как все мальчишки. Как тебя угораздило пригласить его к нам, не посоветовавшись со мной?

— Это Хорэс, — нервно ответил Альберт. — Он слетел с катушек.

— Мне наплевать, с чего он слетел. Он сроду никаких одолжений тебе не делал, с чего вдруг ты ему будешь? Вот что я хочу понять.

— Потому что, как я тебе и сказал, он слетел с катушек, и слетит еще хлеще, если мальчишка останется рядом. Нянькаться с Верой до конца ее дней мне совсем неохота. Ты хочешь, чтобы она тут жила с нами и во все лезла?

Отвечать Белинде не пришлось.

— Что ж, пусть, но девиц Эсмонд сюда водить не будет — а также шляться в грязных джинсах и наводить тут бардак.

Альберт налил себе побольше скотча из хрустального графина с золотым ярлыком «Шивис Ригал».

— Он не носит джинсы. Он ходит в синем костюме и галстуке, как его папаша, — сказал он. — От этого у Хорэса шарики за ролики заехали. Говорит, будто в доме — еще один он.

— Еще один он? Ты о чем, вообще? В жизни не слышала подобной чепухи.

— Будто у него завелся доппель… двойник. Будто у него раздвоение личности. Мы-то знаем, как Хорэс выглядит, и это же ужас какой-то, если таких в доме двое.

— Вот как. Тогда мне тут один такой не нужен, — сказала Белинда. — Пусть все трое живут с твоей сестрой.

— Какие трое? Ты что такое говоришь? — спросил Альберт, но Белинда уже ушла на кухню, обставленную поггенполевской[9] мебелью, — поделиться своими чувствами со стиральной машинкой.

Аксессуары современной жизни неизменно действовали на нее успокоительно, умиротворяли. Они почти умели скрывать от нее ее же чувства. Блендер, микроволновка, двухуровневая духовка с вращающимися вертелами, эспрессо-машина, мойка из нержавейки с отдельным краном, из которого шла фильтрованная обратным осмосом вода, — все убеждало ее в том, что жизнь ее имеет цель и смысл, тогда как проживание с Альбертом часто свидетельствовало об обратном.

Пусть у Альберта будут его бассейн, отделанный кожей бар с барными стульями в виде седел со стременами, автомобильные номера и флаги Дикого Запада — и даже наклейка «Желтая Роза Техаса» на бампере; пусть пускает своими барбекю и газовыми грилями пыль в глаза друзьям, пусть доказывает свою мужественность; да что хочет пусть делает — но только не у нее на кухне, не с ее тайными мыслями. Не с ее неутоленными желаниями. Хотя, если вдуматься, неутоленные желания — пожалуйста, пусть бы утолил. Но кухня — святая святых, даже если она лишь скрывает иные потребности.

Белинда Понтсон размышляла о прибытии Эсмонда Ушли. Если он и впрямь как его отец — в синем костюме и при галстуке, — может, будет лекарством от Альберта, которое она так давно алкала. Альберт слишком мелок и груб. Он не мог дать ей того, чего она хотела более всего на свете. Дочь. То, о чем она мечтала с самого раннего детства в окружении бабушек, теть и кузин.

Белинда воспрянула духом. Может, парнишка окажется и чем получше. Будет ей игрушкой. Она знала наверняка, что Альберт был неверен ей все годы их брака, и, кто знает, не пришло ли время освободиться от этого никудышного мужчины.

Если Эсмонд — как его отец, скорее всего, он застенчив, послушен и подвержен влиянию. Чем больше Белинда думала обо всем этом, тем больше ей нравилась затея с Эсмондом.

Практически противоположные мысли роились в голове у Веры Ушли.

Вера все еще не оправилась от потрясения: Хорэс влез в долги, играя на бирже. Ей невыносимо было даже думать о том, какие могут быть последствия, если Хорэс не выздоровеет, не вернется за свой стол в банке и не продаст все акции, какие у него остались, когда рынок опять начнет расти.

С другой стороны, перспектива расставания — пусть даже временного — с чадом любви, Эсмондом, ужасала ее. Особенно потому, что ему придется уехать к этой корове, золовке Белинде. Альберт со всей его неотесанностью был неплох, хоть и занимался левыми делишками, но Белинда была откровенно нехороша.

— Сказала единожды — повторю хоть тысячу раз, — говаривала она Хорэсу, нисколько не преувеличивая, — эта Белинда — вобла. Что в ней находит Альберт, понять не могу.

Хорэс мог, но оставил свое понимание при себе. Альберт выбрал себе в невесты блестящего юриста по недвижимости и консультанта по налогам — то, что надо для человека в его бизнесе, даже если Белинда и бросила карьеру после того, как вышла замуж. В глубине изворотливой своей души Хорэс Альберту завидовал. Кроме того, Белинда была хороша собой и сберегла фигуру, чего не скажешь о Вере. Вдобавок Белинда помалкивала — в компании, во всяком случае. Просто присутствовала, хлопотала на кухне, а не выделывалась в центре всеобщего внимания, как Вера и Альберт.

Понтсоны не слишком часто приглашали Ушли к себе, а те вечеринки, что последним доводилось посещать, были, на вкус Хорэса, слишком разнузданны — не по чину респектабельному управляющему банком. Но и эти сборища сильно уступали тем, о каких бахвалился Альберт. Даже Веру шокировали рассказы брата о «гулянках» в джакузи, хотя супруг подозревал ее в немалой тайной зависти. И поэтому Хорэс сильно удивился, когда Вера приготовилась отпустить Эсмонда к Понтсонам на все лето.

Похмельный Хорэс лежал в постели и с большим трудом не затыкал уши, слушая Верину болтовню. Он размышлял, что такого убедительного Альберт ей сумел сказать. Ясное дело, про бочку за гаражом не заикнулся. Иначе Вера бы уже рвала и метала. Но нет — тарахтит о том, какая вобла эта Белинда, и будет ли Эсмонду хорошо в Эссексе, и сможет ли женщина, у которой нет своих детей, правильно питать растущего мальчика. Эсмонд такой привередливый в еде, и такой хрупкий, и…

Хорэс слушал ее и старался выглядеть хуже, чем себя чувствовал. Если Белинда Понтсон уморит его пакостного сыночка голодом или превратит его жизнь в сущий ад — на здоровье. Лишь бы Эсмонд из-за этого не вернулся домой.

— Мне просто нужно отдохнуть, — захныкал он, отчасти отвечая вслух своим невысказанным мыслям. Ему стало легче, когда Вера вздохнула и, что удивительно, согласилась, не добавив, что, мол, если припираться домой в тряпки пьяным, то ничего другого не приходится и ожидать. Вместо этого она ушла вниз, дождалась Эсмонда из школы и сказала ему, что дядя Альберт и тетя Белинда пригласили его погостить у них в каникулы.

Но сомнения Веру не покидали. Что-то тут было не так; и дело не в пьянстве Хорэса, не в его поздних возвращениях домой и сказках о том, что Эсмонд — это он. И даже не эта невероятная история с игрой Хорэса на бирже. Что-то еще снедало ее.

Сидя в кухне с Гобоем, пялившимся в окно со своего места на подоконнике рядом с кактусом, Вера постепенно поняла, что это может быть. Если так оно и есть, поведение Хорэса, странное и дикое, на самом деле — расчетливо, целесообразно и осмысленно. А что, если у Хорэса другая женщина, или, как это называют в романах, любовница? Это все объясняло — и его ранние уходы и поздние возвращения, его пьянство, его долги. И даже его жуткое обращение с Эсмондом: он ненавидит сына, ибо тот напоминает ему о его обязанностях отца и мужа. И конечно, это объясняет его негодность в постели и то, что всей любовью ей приходилось заниматься самостоятельно.

Жуткое умозаключение потрясло ее, обиженную женщину — о нет! — обманутую жену. Хорэс — жалкий развратник. Шквал противоречивых чувств накатил на Веру. Первый порыв — взбежать наверх, прижать неверного Хорэса к стенке, чтоб тот повинился; однако следом пришла мысль о том, как это подействует на душку Эсмонда. Бедного мальчика это может травмировать.

Это слово нелегко далось женщине, в чьей эмоциональной жизни существовали только франты периода Регентства, что прижимали дев к мужественным грудям, сражались на дуэлях после балов до рассвета, а затем спешили на могучих вороных конях и так далее, — но она слышала это слово по телику, и теперь оно пришлось кстати.

Она не допустит, чтобы Эсмонд был травмирован. Ей придется исполнить материнский долг, и если это означает принесение в жертву своих чувств, хотя бы на время, она эту жертву принесет. Но это не означает, что она не побушует после того, как Эсмонд уедет к Понтсонам. О, ей будет что сказать Хорэсу…

Но тут возникло еще одно соображение: как же ловко и сноровисто Хорэс выдворил Эсмонда из дома. Он что-то сказал Альберту, нечто столь шокирующее, что даже такого дуболома, как Альберт, это, по всей видимости, потрясло до глубины души, когда он спустился на кухню. Вера никогда не видела брата таким серым, а Альберт не из тех, кого легко шокировать.

Конечно-конечно, Хорэс все ему рассказал. Альберт вынудил его выложить все про ту, другую женщину, что преследовала его во сне. Или Хорэс даже выхвалялся перед Альбертом своей любовницей, которая еженощно отнимала у него все силы, и потому он возвращался домой так поздно, и Вере, преданной его жене, ему уже нечего было отдать.

На мгновение Верин гнев чуть было не загнал ее наверх, в спальню, чуть было не заставил ее все высказать, но страх травмировать Эсмонда и смутное чувство, что ей выгоднее изображать неосведомленность, остановили ее. Она отправилась в сад — трагически погулять меж розовых обриет, пеларгоний, что столь багряны, и лобелий, лазурных донельзя. Там, среди клумб, прополотых и постриженных газонов, она могла, не зримая никем, пролить те слезы, что предполагал новый образ.

Но оказалось, ее спектакль не прошел незамеченным. Хорэс наблюдал за ней из окна спальни и остался озадачен. Он привык к ее театральным выходкам и внезапным переменам настроения, но в текущих обстоятельствах ожидал чего-то более мелодраматичного и энергичного, чем вот такая задумчивость и меланхолия. Женщина, стенающая по демону-любовнику, вернее, мать, стенающая по демону-сыну, — вот что тут было бы уместнее, а не эта сдержанная скорбь. У Хорэса возникло новое неприятное чувство. Ему не терпелось узнать, что эта чертова бестолочь Альберт ей нагородил. Что-то совершенно ужасное, раз она впала в такую меланхолию. Хорэс перевернулся на другой бок и попытался заснуть.

Когда Эсмонд пришел из школы, мать свою роль уже отыграла. Роли этой не хватало энергии, чтоб играться подольше, да и кроме того, Вера собиралась быть веселой и приветливой, дабы не травмировать душку мальчика.

— Папе сегодня гораздо лучше, — объявила она, заваривая чай и намазывая тост медом. — Он последнее время слишком много работал, и ему надо отдохнуть, так что давай будем вести себя тихо и не беспокоить его.

— Я тихий, — сказал Эсмонд. — Я все время тихий — с тех пор, как бросил барабаны и фортепиано. Давным-давно.

— Да, милый, ты очень хорошо себя вел. Просто у папы нервы… сдали, он очень вымотался умственно.

— В смысле, напивается, — сказал Эсмонд с гораздо большим пониманием ситуации, чем миссис Ушли хотелось бы. Лучше бы Эсмонд оставался по-прежнему чист и невинен. — Я все знаю, мам. Он приезжает на станцию, идет в «Виселицу и гуся» и пьет там двойные скотчи, каждый вечер.

Вера обомлела — не столько от сказанного, сколько от того, что Эсмонд все понимает.

— Да нет. Ну, может, иногда, но… А ты откуда знаешь?

— Мне Рози Стервалл сказала. У нее папа там барменом работает.

— Рози Стервалл? Та жуткая девчонка, которая была у тебя на семнадцатилетии и спряталась за диваном с Ричардом? Ты, надеюсь, больше с ней не встречаешься?

Вера по-настоящему всполошилась.

— Мы в одном классе учимся, а на следующий год пойдем в один колледж.

Вера перестала наливать чай и поставила чайник. У нее не было никакого желания допустить, чтоб ее единственный сын влюбился в шлюху с кольцом в носу вроде Рози Стервалл, которая, мягко говоря, была тем, чем и должна быть, — по словам миссис Грибб, стружкой от чушки, а чушка в данном случае — мать Рози, Мейбл. Вера отлично знала, что она такое.

— Рози Стервалл могла ошибиться. Словом, хватит об этом. Дядя Альберт утром приезжал навестить папу, — сказала она, — и они с тетей Белиндой пригласили тебя в гости, пока папа не поправится. Так мило, правда?

— Да, но…

Миссис Ушли никаких «но» принимать не собиралась.

— Не спорь со мной, — сказала она. — Я не позволю тебе носиться по дому, когда твой отец лежит больной. Кроме того, дядя Альберт научит тебя полезному.

— Не хочу я торговать подержанными машинами, — заупрямился Эсмонд. — Я хочу пойти в банк, как папа, зарабатывать деньги.

Это для миссис Ушли было уже чересчур. Последние крохи ее романтизма оказались сметены. Да пусть лучше Эсмонд станет мерзавцем — неотразимым мерзавцем, разумеется, — нежели банковским управляющим, как Хорэс.

— Если ты думаешь… если ты думаешь, что твой отец зарабатывает деньги в банке… так вот, я тебе скажу: Альберт зарабатывает вчетверо больше твоего отца. Дядя Альберт — он богач. Ты хоть раз слышал о богатом управляющем банком? — Она замолчала и тут же нащупала еще один аргумент: — К тому же твой дядя даст тебе рекомендацию, а все кругом только и говорят, что молодежи необходим трудовой стаж. Трудовой стаж — вот что тебе нужно.

Эсмонда все равно это не убедило. С одной стороны, у него мать, которая публично перед ним преклоняется, с другой — отец, который его не выносит до того, что кидается с разделочным ножом в пьяном угаре, а теперь еще и дядя Альберт, и с ним рядом так же стыдно, как с матерью. Кроме того, отец много раз повторял, что Альберт такой же жулик, как все эти торговцы подержанными машинами, которые выписывают две страховки на один «кавалер». Да и живет он в Эссексе.

Так или иначе, реакция матери на одно упоминание о Рози Стервалл настолько очевидно указывала, что мама считает их парочкой, вызвала у него такое отвращение, что он аж завозился и наморщился. Да она ему нисколько не сдалась, эта мерзкая Рози. Он вообще уникум среди сверстников — весь этот секс ему противен.

В тот день у Эсмонда открылись глаза. За последние двадцать четыре часа лишь одно было хорошо: у него появилось много пищи для размышления, в первую очередь — о том, что необходимо ни в коем случае не походить на родителей. Все эти годы он старался изо всех сил соответствовать их противоречивым ожиданиям, и, очевидно, ничего у него не вышло, а потому он решил быть только самим собой. Что этот «сам» означает, Эсмонд представлял лишь очень приблизительно и смутно. Он, как и любой мальчишка, весь состоял из одних импульсов, те возникали и исчезали сами по себе, и никакой власти над ними не имел. Он то собирался стать поэтом — материна любовь к Теннисоновой «На стены замка лег закат»[10], а также передозировка Медвежонком Рупертом[11] в детские годы одарили его чувством ритма и прокляли склонностью к механической рифме, — то, пару минут спустя, рвался в бульдозеристы — ломиться через изгороди и вообще все ломать. Эсмонд раз видел по телевизору, как ликвидационная бригада сравнивает с землей громадную заводскую трубу: они заменили кирпичи у основания на бревна и подожгли их, — и юношу на миг посетило желание стать таким вот экспертом по сносу. Он чувствовал, что эта работа отзывается в нем — так же, как некогда бой в барабаны: она выражала ярость его чувств и желание хоть как-то самоутвердиться. К сожалению, не успел Эсмонд освоиться в новообретенном ощущении самости, как его захватило осознание, что его привели в этот мир для того, чтобы он сделал нечто посущественней и посозидательней, нежели взрывать трубы и все крушить.

Теперь вот и будущее банковского управляющего померкло в его глазах. Не желал он вставать в шесть утра, возвращаться домой пьяным после девяти и в итоге не зарабатывать даже столько, сколько дядя Альберт. Его будущее обязано быть лучше.

Впервые за всю жизнь Эсмонд начал думать своей головой.

К концу недели, пережив несколько бессонных ночей, Вера отвезла Эсмонда в шикарный коттедж брата под Колчестером, всю дорогу повторяя, насколько важно вести себя прилично и не рассказывать тете Белинде, как папа напился и напал на него с разделочным ножом.

— Никто, кроме нас, не должен никогда про это узнать, — говорила она. — Ты знаешь, как трудно пришлось отцу в последнее время. И не рассказывай им, что у папы нервный срыв. Не поминай лиха, пока спит тихо.

Эсмонд пообещал, что никому ничего не скажет, а о своих соображениях промолчал.

Соображения эти в основном касались перспективы проживания под одной крышей с тетей Белиндой. В то утро он подслушал, как отец сказал, что он осуждает вульгарные замашки и сомнительные дела дяди Альберта, но тот хотя бы тянет на человека, чего не скажешь об этой блядской мегере, его женушке. Это ругательство из уст отца Эсмонд слышал впервые, а что такое «мегера», вообще не понял; сверился со словарем и теперь совсем не жаждал встречи с ней.

Мистер Ушли назвал ее также каргой, бабищей и хабалкой. Эсмонду опять пришлось залезть в словарь, и вылез он оттуда с еще более устрашающим представлением о тете Белинде, усугубленным маминым согласием с каждым словом, сказанным отцом. Однако по его собственному опыту — хоть и очень небольшому — общения с тетей, который он вынес из визитов Понтсонов к Ушли, она была довольно симпатичной, хоть и слегка заносчивой и молчаливой.

Так или иначе, по пути к Понтсонам уверенности в будущем у Эсмонда не прибавилось — если у него вообще было будущее, что теперь уже стало менее вероятно. В тот день миссис Ушли вела машину, что обычно она делала как бог на душу положит, вообще с риском для жизни из-за грядущей разлуки с сыном, пусть и сколь угодно краткой, а также, в меньшей степени, из-за уверенности, что Хорэс превратился в злодея, развратника и психа, которого надо сдать в сумасшедший дом. Вера, спустившись утром в кухню, увидела, что муж ладит ножи — вернее сказать, точит — до остроты старомодных опасных бритв. После завтрака — трудной, молчаливой процедуры — она поймала супруга в ванной, все лицо в пене для бритья: он явно собирался побриться ножом, который держали для воскресного мяса и особых случаев. Вера отняла у него нож, по ходу порезавшись, и пришла в ужас от злорадства, разлившегося по лицу Хорэса, и малахольного смеха из спальни, в которой она его заперла.

Вера приняла все меры безопасности: приглядывала, чтобы дверь в его комнату была на замке, спала в соседней, но по ночам с тревогой слушала, как Хорэс мечется за стенкой и маниакально хохочет. В итоге спать у нее получалось так мало, что она отключалась прямо за кухонным столом, приготовив Эсмонду завтрак и вытолкав его поскорее из дому с деньгами на обед и приказом не являться домой раньше семи вечера. От такого недосыпа возникла еще одна проблема: Вера не способна была читать свои любимые романы — ни в свободную минутку, ни даже хотя бы раз в день. Она едва могла позволить себе риск дойти до магазина. В четверг, вернувшись домой из молниеносной вылазки в лавку на углу, она обнаружила, что за время ее отсутствия прибыл мойщик окон. Она с ужасом увидела, что Хорэс, по-прежнему в пижаме, стоит за домом на том месте, где была лестница мойщика, и пристально разглядывает бочку для воды, не обращая никакого внимания на вопли мойщика и его требования вернуть лестницу на место.

— Господи боже мой, скажите ему, чтобы поставил лестницу обратно, — заорал мойщик. — Я застрял у него в спальне на сорок минут, а мне еще в пятнадцать домов надо сегодня успеть. Чертов придурок…

Миссис Ушли сгребла Хорэса в охапку, втащила внутрь и наверх, в его спальню. Отперла дверь, выпустила мойщика, сунула Хорэса в комнату. Разделавшись с этим, заварила себе, как она это назвала бы в нормальных обстоятельствах, «чашечку славного чаю» и попыталась все обдумать. Эсмонд, по крайней мере, будет у Понтсонов, и тогда ей, конечно же, придется… Нет, не может она вызвать Хорэсу психиатра. Он потеряет работу в банке, если его отправят в психушку — и даже если кто-нибудь узнает, что у него нервный срыв. Психушка — не самый политкорректный термин в приличном обществе, но в случае с Хорэсом казался вполне уместным; супруг был психом.

Вот такие мысли клубились среди руин ее собственного разума — немудрено, что машину она вела эксцентричнее обыкновенного. Эсмонд же нервничал и паниковал.

Когда они добрались до коттеджа Понтсонов, Эсмонд почти онемел. Их встретил дядя Альберт, бурливший нарочитым добродушием. Белинда вела себя куда менее воодушевленно, но в конце концов предложила им чаю — тоном, красноречиво сообщавшим, что это последнее, чего бы ей хотелось.

— Заходите же, чувствуйте себя как дома, — сказал Альберт, но Вере было слишком не по себе, чтобы обрадоваться.

— Мне надо возвращаться к бедняжке Хорэсу. Он в ужасном состоянии, — сказала она, прижимая Эсмонда к могучим персям и немедленно залив его слезами. Оторвав себя от сына, она запечатлела, к ужасу Эсмонда, поцелуй на его устах, затем отвернулась и мгновение спустя уже ехала назад в Кройдон к своему однозначно ополоумевшему супругу.

В отсутствие Веры Хорэс провел день замечательно. Ее настолько опечалило грядущее расставание с душкой сыном и предание его этой кошмарной Белинде, что она забыла вынуть ключ из замка в спальне, и Хорэсу удалось вытолкнуть его наружу на подстеленную газету и втащить внутрь. Пять минут спустя он нашел свою бритву в ванной, где Вера ее спрятала. Побрился, надел свой лучший костюм, поспешно упаковал чемодан, закрыл дверь в спальню на замок, ключ забрал с собой и торопливо покинул дом с улыбкой на лице.

То была не просто улыбка — то был оскал триумфатора. Впервые за все время брака Хорэс Ушли чувствовал себя свободным человеком — обновленным, отринувшим эмоциональные оковы, в которых держала его чертова жена.

Неделя, которую он провел в постели, имитируя безумие, — топотание и маниакальный хохот по ночам, когда Вера должна была прислушиваться, — ушла на раздумья. И Хорэс решил наконец, что с него хватит. Хватит с него Веры, ее чудовищных родственничков и этой тихушной твари, его сыночка. Он не вернется в банк. Не нужна ему зарплата, раз у него теперь нет никаких обязательств. Он годами откладывал деньги в частный пенсионный фонд, но еще больше сделал на биржевых играх — этот капитал лежал на номерном счете в швейцарском банке, и ни о том, ни о другом его клятая супруга не ведала. Теперь пусть сама хлопочет о себе и своем мерзком сыне.

Хорэс спустился по Селхёрст-роуд и, шагая мимо «Лебедя и сахарной головы», паба, в который он не имел обыкновения заглядывать и где его никто не узнает, зашел и заказал большой виски — отпраздновать.

Он уселся с выпивкой в дальний угол и задумался, каков будет его следующий шаг. Должен быть радикальным. Надо уезжать из страны, очевидно: Вере и в голову такое не придет. Она слишком боялась летать, да и сам он раньше не тяготел к полетам. Но теперь он — свободный человек, обновленный, и ему плевать, каким транспортом передвигаться, главное — чтоб как можно дальше.

Поскольку чета Ушли боялась летать, за рубежом они ни разу не были, и Хорэс понял, что ему перво-наперво нужно достать себе паспорт. Он толком не знал, как это делается, но стоило задуматься, что к чему, как у него возникло ужасное подозрение: придется заполнить уйму анкет, получить подписи на фотографиях у врачей или коллег по работе. Ему как-то раз пришлось ставить официальную визу на снимке некоего сомнительного типа по фамилии Дженкинз, младшего клерка, собиравшегося в Амстердам на свою холостяцкую вечеринку. Хорэс и первый-то шаг не мог осуществить быстро: в субботу фотобудка в почтовом отделении после обеда не работала.

Хорэс приуныл от такого ограничения свободы, но скоро взбодрился: ему в голову пришла свежая идея. Допив виски, он отправился в банк, отпер дверь и отключил сигнализацию. После чего заперся изнутри и вскрыл сейф с личными документами клиентов. Около часа он проковырялся во всяких завещаниях, старинных облигациях выигрышных займов, хрупких и поблекших любовных письмах, хранившихся в сейфовых ячейках, но в итоге нашел паспорт с фотографией, хоть как-то похожей на него. Может, и не идеальный вариант: паспорт принадлежал некоему мистеру Людвигу Янсенсу, родившемуся в Елгаве лет семьдесят назад, но тяжкий груз недавних событий отразился на внешности Хорэса, и при плохом освещении фотография должна была сойти за правду.

Покончив с этим делом, он закрыл двери, включил сигнализацию и двинулся дальше по главной улице, где сел в автобус до станции на Ист-роуд. Через два часа он вселился в дорогую лондонскую гостиницу под своим новым именем. Отныне он собирался обустраиваться с комфортом, а кроме того, здесь-то Вера точно не станет его искать.

В тот вечер Хорэс отменно поужинал и хорошенько упился в честь праздника собственного освобождения.

Наутро, завтракая в гостинице, он раздумывал, как бы ему покинуть Великобританию, не оставив никаких намеков на пункт назначения. Куда-нибудь в Европу. Паспорт-то у него теперь есть, но, попытайся он выехать, например, в Америку, это где-то зафиксируют, и его можно будет выследить. А выберись он в Евросоюз — и его уже не найдут. На границах между Италией и Францией или Германией никаких отметок, во всяком случае, не ставят.

Хорэс по-прежнему не был уверен, где бы ему спрятаться от жуткой супруги, на которой он столь полоумно женился. А также от сына, которого зачал и чье зеркально похожее на него обличье довело его до пьянства и чуть было не до помешательства. И лишь спустившись к стойке портье оплатить счет, он вдруг заметил статью в газете. Там говорилось, что Латвия входит в Евросоюз, и его это очень воодушевило. Значит, так тому и быть. И почему только он не подумал о Латвии сразу, как увидел паспорт Людвига? Все сходится. Из Латвии он мог отправиться в Польшу, потом — в Германию или куда угодно еще, не оставляя следов.

Хорэс оплатил счет наличными и пошел в турагентство, где объяснил, что у него страх авиаперелетов и он желает добраться до Латвии по морю.

— В Латвию морские лайнеры не ходят, а лишь пароходы, которые, в общем, перевозят грузы, — объяснил ему турагент.

— А почему тогда они называются грузопассажирскими?

— Мне всегда казалось — из-за того, что с пассажирами там обращаются как с грузом. Сразу предупрежу: размещение там такое, что потом не о чем будет рассказать родне.

Хорэс хотел было заметить, что рассказывать что-либо родне в его планы не входит совсем, но воздержался. Он забронировал билет, оплатил его и выбрался на улицу со всеми документами на руках. Его особенно порадовало, что турагент едва взглянул на его паспорт и тут же записал фальшивое имя. Все шло как по маслу.

Веру обуревали строго противоположные чувства. Сказать, что она была несчастна, — все равно что принять годовой обет молчания. Такого невыносимого отчаяния она не переживала ни разу — и, разумеется, винила в нем Хорэса. Если бы он не свихнулся, ей не пришлось бы отдавать свое дитя любви этой жуткой Белинде. Та ей никогда не нравилась, и еще до свадьбы она сказала Альберту, что он влюбился в жестокую золотоискательницу, которая станет обращаться с ним как с пустой породой. Но он не внял ее предостережениям, и вот к чему это привело: оказался безвылазно под ее каблуком — он сам говорил, что Белинда заставляет его снимать обувь на крыльце, когда он приходит с работы, чтоб не запачкал ковры.

Добравшись наконец до дома по вечерним пробкам — «ползком» будет точнее всего сказать, — погоняемая воплями разъяренных водителей «живее, тупая сука», Вера вымоталась и эмоционально, и физически. Она плюхнулась на кухонный табурет, положила голову на стол и залилась слезами. В конце концов она заснула и пробудилась через пару часов, когда солнце уже село и кухня погрузилась в темноту.

Вера включила свет, подумала, не стоит ли подняться к Хорэсу, проверить, как он там, и решила, что не стоит. Сам во всем виноват. Если бы не начал спиваться, ничего не случилось бы. Пусть сидит без ужина. Да и без завтрака, плевать она хотела. Ужасный, ужасный человек, из-за которого она рассталась с любимым сыном.

Вера не была голодна, но понимала, что надо поддерживать в себе силы. Открыла банку фасоли, сделала себе тост, подкрепилась и отправилась прямиком в постель.

Прежде чем отойти ко сну, Вера обратила внимание, что ночник у Хорэса в комнате не горит. Ну, значит, спит. Чем бы он там ни занимался, Вере плевать. Все ее мысли, какие остались, витали вокруг душки сына.

Вера зря волновалась. Эсмонд великолепно проводил время. Белинда оказалась гораздо дружелюбнее, чем он мог ожидать.

Сразу после его прибытия Белинда настояла, что Эсмонду надо переодеться: сменить синий костюм на что-нибудь поудобнее; быстро поняв, что неформального гардероба у Эсмонда никогда не водилось, она одолжила ему штаны от Альбертова тренировочного костюма. Смотрелись они в комплекте с привычными Эсмонду рубашкой и галстуком довольно странно, однако он вынужден был признать, что штаны и впрямь весьма удобны.

Белинда показала ему, как пользоваться джакузи. Эсмонд никогда прежде джакузи не видывал и решил, что это очень увлекательно, хоть и несколько смутился, когда тетя Белинда принялась воодушевленно снимать с себя одежду и демонстрировать, как именно джакузи работает, и от приглашения разделить с ней ванну вежливо отказался.

В самом деле, все в этом доме было увлекательно и замечательно современно. У него в спальне был свой телевизор и маленькая эспрессо-машина — варить кофе. За окнами виднелся изогнутый и округлый бассейн. Одним словом, Понтсон-Плейс показался ему фешенебельнее некуда и битком набитым всякими штуковинами — в отличие от скучной обстановки в доме № 143 по Селхёрст-роуд.

Когда Эсмонд вернулся в гостиную в сопровождении еще довольно необсохшей Белинды, он все решил: из каникул у Понтсонов он извлечет максимум удовольствия. Тут дядя Альберт налил себе большой виски.

— Выпей, — сказал он. — Какую отраву предпочитаешь?

Эсмонд замялся. Он такого выражения раньше не слыхал.

— Отраву? — переспросил он.

— Что будешь пить?

— Думаю, колу.

— У нас нету. Попробуй хорошего солодового, — предложил дядя и, не дожидаясь ответа, вручил Эсмонду полстакана коричневой жидкости из бутылки. На ней был ярлык «Гленморанджи». Эсмонд глянул на дату, обозначенную на бутылке. Потрепанная этикетка гласила, что содержимому двадцать лет.

— Вы уверены, что это можно пить? — уточнил он с сомнением. — Оно разве не просрочено?

— Просрочено? Тебе отец вообще ничего про виски не рассказывал, что ли? — поперхнулся Альберт. — В смысле, сам-то он этого добра принял внутрь немало.

— Даже слишком. Потому и болеет.

Альберт оставил свое мнение о подлинных причинах недуга Хорэса Ушли при себе. Глядя, как Белинда строит глазки этому бестолковому юнцу, Альберт начал понимать своего шурина — с чего вдруг человек, который раньше пил вполне в меру, чуть ли не в одночасье стал напиваться с перебором, но что еще более ошеломительно — собрался убить, расчленить и растворить останки собственного сына в азотной кислоте, а такое даже по отношению к бестолковым юнцам несколько чересчур.

Эсмонд немного похлебал и в конце концов сообщил, что вкус ему не то чтобы очень. И тут Альберта озарило: этот тупица — один в один его отец, ну или его отец в юные годы. Альберт никак не мог понять, почему Вера вышла замуж за такого степенного и скучного типа. Говорил ей, что она ненормальная, но, с другой стороны, он ее никогда не понимал. Она с детства читала эти свои слезливые романчики, а Альберта чтение сроду не интересовало. Его внимание привлекали исключительно такие книги, где были колонки дебета и кредита.

Альберт забросил учебу как можно скорее и с этой своей уголовной беспощадностью, что так ужасала Хорэса, быстро заработал себе «кругленькую сумму» — так он сам ее называл. Сколько именно эта «кругленькая сумма» составляла, хранилось в большом секрете, который многим страшно хотелось узнать. По официальной версии, она была вполне скромна, но вполне достаточна, чтобы налоговые служащие остались довольны, а работники Пошлин и Акцизов[12] молчали в тряпочку, хотя все равно продолжали почем зря тратить время, пытаясь впаять ему сокрытие прибылей. Даже его собственный бухгалтер, нанятый за свою знаменитую дотошную честность и неподкупность, понятия не имел о реальных прибылях своего клиента, а также и о том, как тот ухитряется столь шикарно жить на такие скромные доходы, которые декларирует.

Когда Альберта спрашивали о стиле жизни, он бестрепетно заявлял, что женился по расчету, — и, как ни странно, в этом было больше, нежели крупица правды. Хотя, если разобраться, доходы Белинды равнялись нулю, а все деньги на ее личном счете — переведены с Альбертова.

Все это когда-то было очень странно, однако теперь не имело значения. Изворотливый ум Альберта был занят изобретением способа выгодно использовать этого юного балбеса с его экстерьером банковского стажера. Дома его держать точно не стоит — не в компании с Белиндой в ее теперешнем настроении. Она последнее время вела себя довольно странно; он даже предположил, что у нее, быть может, начался климакс, хотя понимал, что для климакса она еще слишком молода.

Если уж им придется жить какое-то время с этим юношей, — а похоже, так оно и будет, — надо приспособить его к делу. Но для начала стоит разобраться, что за фрукт этот племянник, а посвящение в прелести алкоголя — отличное начало.

Белинда же, удалившись в кухню, размышляла отнюдь не о юных любовниках. Она размышляла, зачем вообще сменила родной дом на этот в Эссексфорде, где пейзажи бесцветны, а жизнь скучна, где лишь деньги хоть что-то значат, а друзья Альберта — сплошь аферисты.

Белинду и раньше обуревала тоска по дому, но она преодолевала ее, уговаривая себя вновь и вновь, что у нее есть все, чего может пожелать современная домохозяйка, и она обеспечивает себе жизнь. Она отлично играла свою роль, но с недавних пор начала понимать, что это не более чем игра — роль в скучной, во многом безвкусной, если не сказать пошлой, пьеске, и ничего общего ее подлинная личность с этой ролью не имеет. В отличие от ужасной золовки, Веры Ушли, чья самость — если она вообще у нее есть — сводилась к вымыслу, порожденному ее идиотскими романами пополам с тошнотворной сентиментальностью и отъявленной тупостью.

Более того, Белинда осознала, что никакого авторитета у нее в этом браке нет, — она теперь глубоко о нем жалела, равно как и о потере власти. Но тем не менее блюла интерьер, который на самом деле считала чудовищным, заставляла Альберта разуваться перед входом в их образцово-показательное жилище и в целом изображала тирана. Однако силки брака — модная мебель, почти не используемые, но страшно дорогие приспособления — помогали ей сохранить остатки самоуважения и одновременно скрывали от Альберта ее подлинные чувства. В глубине души она мечтала убраться отсюда, от его ужасных друзей, вернуться в свой настоящий дом, где она выросла и где ее действительно любили и ценили.

Белинда приготовила ужин и вернулась в гостиную. Мрачные мысли, навестившие ее в кухне, сцена, ожидавшая — термин совершенно тут неуместный — ее там, только укрепила: у ее ног буквально простерся Эсмонд Ушли. Накачанный полудюжиной различных сортов виски и парой убийственных бренди, влитых в него для ровного счета добрым дядюшкой, он наблевал — сперва себе на рубашку и галстук, а потом и на ковер. Альберт, присосавшийся к бутылке в ожидании скандала, который его жена точно закатит, когда увидит все это, развалился в кресле и слабоумно хихикал, глядя на воцарившийся не без его участия хаос.

— Совсем пить не умеет, — еле выговорил он. — Учил его разли… различать при… приличный солодовый и эту мутную жижу… французскую… бренди лягушатников. И не поперло ему. Не поперло.

Он снова захихикал и потянулся к бутылке, стоявшей на полу возле кресла. Но Белинда успела раньше, хотя бутылка все равно была пуста.

— Дурак ты чертов, — рявкнула она и пощупала у Эсмонда пульс. Сердце билось слабовато. Она выпрямилась и потрясла задремавшего Альберта. — Ты и впрямь идиот. Я вызываю «скорую».

Альберт проснулся и вытаращил на нее пьяные глаза.

— З-зачем? Нах… на хер мне «скорая»? — насилу выговорил он.

Белинда смотрела на него с отвращением. Таким пьяным она его не видела очень давно.

— Ты в этот раз слишком далеко зашел. Накачал бедного мальчика до смерти, — я серьезно, до смерти, ну или того и гляди. — Она помолчала, чтобы до Альберта дошло. — Ему нужна медицинская помощь — срочно. Не веришь — пойди пощупай ему пульс.

Альберт умудрился встать, но почти сразу упал на колени — в Эсмондову блевотину. Он выругался и схватил Эсмонда за руку.

— Не нащупывается, — заскулил он. — Нет у него пульса.

На мгновение Белинда подумала было поставить Альберту на вид, что, конечно, если искать пульс над локтем, то он там вряд ли отыщется, но передумала. Если этот пьяный свинтус поверит, что убил Эсмонда, — окажется в ее власти. Одной мысли, что Вера с ним сотворит, когда узнает, что Альберт убил ее единственного сына, заставив его выпить огромное количество чистого виски и бренди, хватит, чтоб вселить в него страх господень.

— А я тебе что говорила? Я сказала, что ты его напоил до смерти. Что теперь будешь делать? Вера с тебя живьем шкуру спустит. Медленно.

Альберт застонал и затошнил теперь сам. Мнение Белинды о Вериной реакции он совершенно разделял. Даже думать об этом было невыносимо.

А Белинда тем временем думала усиленно. И замечательная идея посетила ее — кульминация ее внутреннего монолога в кухне.

— Вези его в больницу, — закинула она наживку. — Скажешь, что нашел у дороги. Тогда его мать не узнает, что это ты его убил.

Альберт остекленело посмотрел на нее.

— Я его не убивал. Он сам напился до смерти. Точно как его чертов папаша. И я никого никуда не повезу, — выговорил он с трудом. — Я еле на ногах стою, куда уж там за руль. Догнался дальше некуда. Ты же не хочешь, чтобы у меня права отняли? Придется тебе его везти. Давай, Белинда, любовь моя, ради меня.

Белинда улыбнулась. Супруг заглотил и наживку, и крючок, и леску, и грузило. Этот идиот еще до рассвета потеряет куда больше, чем одни лишь права. Оставив Альберта валяться на ковре среди срыгнутого содержимого его и Эсмондова желудков, она выволокла племянника через кухню в гараж, к обожаемому Альбертом «астон-мартину». Передохнув и собравшись с силами, впихнула сокровище Веры Ушли на переднее сиденье, пристегнула, после чего подняла крышу кабриолета.

Одно мгновение Белинда помедлила. Надо ли еще что-нибудь захватить с собой? Нет, все, что ей нужно, при ней — кроме денег.

Она вернулась в дом, осторожно открыла дверь в гостиную, коротко взглянула на храпевшего на полу Альберта, затем закрыла дверь на замок. В спальне сдвинула толстый синтетический ковер и подняла деревянную половицу, под которой находился сейф. Набрала код, извлекла спрятанные Альбертом пятьдесят тысяч фунтов в неновых купюрах. Сменила последовательность цифр кода — теперь Альберт не сможет его открыть.

В кухне она поставила чайник и кастрюлю с молоком на плиту, достала два термоса. В один насыпала несколько ложек кофе, а во второй — молочного порошка «Хорликс» и бросила маленькую таблетку снотворного. Последнее — на случай, если Эсмонд пробудится от алкогольного забытья. Оно, конечно, вряд ли, но Белинда не желала рисковать.

Когда она выехала из гаража, ничто не указывало на то, что она уезжает из дома — и уж тем более из Эссекса — насовсем. Эсмонд Ушли, завернутый в одеяло рядом, был потерян для мира. Он почти наверняка проспит всю ночь и проснется с таким похмельем, какого не только свет не видывал, но в кошмаре такого не примстится.

То же и с Альбертом. Она поставила на пол у его тела бутылку «Шивис Ригала», зная, что Альберт наверняка отхлебнет утром — опохмелиться. Ей нравилось представлять, каково ему будет утром. Слов нет как отвратительно.

У себя в гостиничном номере Хорэс был хмелен и доволен. Он отпраздновал успешную покупку билетов первоклассным ужином и не одной бутылкой шампанского. Теперь он лежал на кровати и пытался решить, куда ему двинуться после Латвии. Он более-менее уверился, что объездной маршрут и всякие обманные маневры запутают следы, но, зная, сколько в Вере упорства, когда ей что-то надо, Хорэс собирался заскочить еще в пару стран — для верности.

Надо отправиться в места, где его станут искать в последнюю очередь. Финляндия была на повестке дня, но сплыла — слишком холодно. Равно как и Норвегия со Швецией. Испания тоже не вариант. Виденный по ящику Бенидорм отвратил его от Испании навсегда, а Коста-дель-Соль был известен — и поделом, считал Хорэс, — как Коста-дель-Зло: уйма британских жуликов накупили себе там вилл. Франция его тоже не прельщала. Слишком близко от Англии, во всяком случае, а кроме того — все его поколение было взращено на нелюбви к французам и вере, что внебрачный секс — основная форма досуга населения в этой порочной стране. Хорэсу на остаток дней его хватит хищнического секса, навязанного Верой.

В итоге выходило, что ни одна европейская страна его не завлекла. Ему нужно куда-нибудь, где все совершенно не так, как в Англии и в его жизни, которую он вел со дня женитьбы. Не в силах принять решение, Хорэс допил шампанское и уснул.

Вера Ушли страдальчески бодрствовала. Она сдала свое дитя любви Понтсонам, и ее уже посетило необычайное прозрение: Понтсоны до добра его не доведут. И во всем этом виноват Хорэс. Впервые в жизни Вера утеряла веру в тот фантастический мир романтической ерунды, в которой она столько лет квасила свой разум. Оставалось лишь надеяться, что Хорэс придет в себя и Эсмонд сможет вернуться домой как можно скорее. Тем временем она будет держать Хорэса на коротком поводке и заставит его помучиться. Нимало не побеспокоившись о его ужине, она почти собралась оставить его и без завтрака. Впредь будет знать, как напиваться до нервного срыва, а если ему это не по нраву, пусть разведется с ней. Наплевать. Иллюзий по его поводу у Веры не осталось.

Стоило Белинде Понтсон выбраться из гаража на «астон-мартине», как она поняла, что уезжать на такой машине — ошибка. Слишком заметная для тайного путешествия. Поэтому она направилась к стоянке Альбертовых подержанных машин, стянула ключи от «форда» из шкафчика в конторе и с некоторым усилием перетащила по-прежнему беспамятного Эсмонда на заднее сиденье. Похожих машин на стоянке было несколько, и этой хватятся не сразу. Чтобы еще более запутать следы, Белинда отогнала «астон-мартин» на больничную парковку и бросила там, а сама пешком вернулась на стоянку.

Эсмонд валялся в той же позе, в какой она его оставила. Было без пятнадцати одиннадцать, им предстоял долгий путь. Белинда вела машину и строила планы. Ехать надо по второстепенным трассам, не попадаться в камеры видеонаблюдения, и лучше в объезд, чем по прямой. Дорога, конечно, получится длиннее, но оно того стоит. Никто, особенно Альберт, не должен знать, куда она уехала. И она гнала без устали — правда, не нарушая скоростного режима.

Небо на востоке посветлело, предвещая скорый рассвет, а старенький «форд», пыхтя, влез на крутой и долгий склон холма. Белинда заглушила двигатель и замерла, вглядываясь в расстилавшийся перед ней пейзаж. Такой же невыразительный, каким она его помнила с детских каникул. Тогда она была счастлива — это счастье затопило ее и теперь. Ничто не изменилось. Даже отсюда ей видна была громада Щупс-холла. Дом родной в каком-то смысле.

Далеко к югу от нее Альберт проспал полночи на замаранном ковре, потом, обнаружив, что открыть дверь гостиной не может, а ключи от дома загадочно исчезли у него из кармана, упал на обитый синтетикой диван, прихлебывая из бутылки «Шивис Ригала», найденной на полу. В четыре утра он уже отчаянно хотел добраться до своей кровати, но еще более отчаянно он жаждал облегчиться.

— Белинда, — всхлипывал он пьяно снова и снова. — Белинда, сука, выпусти меня.

В конце концов, не справившись с пуленепробиваемыми оконными рамами тройной тонировки, он довольно неметко швырнул в них две пустые бутылки из-под виски, многократно проклял Белинду и напоследок сильно порезался, пытаясь нашарить в баре бутылку покрепче. Осознав, что ему нужно оказать себе первую помощь, если он не хочет истечь кровью до смерти, Альберт кое-как перемотал руку носовым платком.

Голова и рука еще ныли, хотя другую свою нужду он утолил, помочившись в горшок с гигантским папоротником, который Белинда установила в углу гостиной, и тут в дверь позвонили. Он с трудом встал на ноги и собрался открыть входную дверь, но вспомнил, что его заперли в гостиной, а ключей у него нет. Альберт глянул на экран домофона — узнать, кто пришел в гости, — но тот не выказывал признаков жизни. Однако и без домофона Альберт услышал, кто там. Вера вопила:

— Впусти меня, впусти!

Можно было и догадаться, что Вера прибудет проверить, все ли ладно с ее чертовым недорослем любви. Если у него такой бодун, страшно подумать, какой он у Эсмонда. Лучше и не пытаться открыть дверь. Вера же не будет стоять на пороге весь день. Она станет названивать, а он не снимет трубку. Через полчаса она стала, а он не снял. Ему было некогда — он вышибал двери гостиной.

Вера заключила, что ее брат и душка сын отправились поработать на стоянку Понтсонов, и пошла туда пешком. Но было воскресенье, гараж оказался закрыт. Ни с чем она потащилась обратно к дому Понтсонов, обошла его кругом, попыталась войти с заднего крыльца и даже попробовала заглянуть через тонированные окна. Безуспешно. Стук в окна тоже оказался без толку, зато в ответ прозвучала очередь — выстрелы рикошетили от пуленепробиваемых стекол. Вера сползла по стенке в совершенной панике. Она удвоила громкость воплей, но ответа — если не считать пальбы — не последовало.

Впервые в жизни пришлось отдать Хорэсу должное. Он всегда говорил, что ее братец — гангстер и наступит его день возмездия. Судя по звукам, этот день наступил. Веру не слишком заботила судьба Альберта. Но ее душка Эсмонд явно угодил в передрягу вроде перестрелки в «Коррале О.К.»[13], и от этого с Верой случилась истерика: ей было невдомек, что беспокоиться не о чем.

Меж тем Альберт Понтсон, сидя взаперти, наконец понял, как ему выбраться в кухню, и высадил обойму автоматического кольта 45-го калибра в замок. Однако, обнаружив, что и задняя дверь тоже закрыта, взбесился настолько, что начал палить куда попало; пули рикошетили от дорогих кухонных приборов, пробили несколько сковородок из нержавейки, хранившихся в буфете, а также «кенвудовский» миксер.

Услышав новый взрыв пальбы, Вера решила действовать. В доме происходит нечто ужасное, а ее душка Эсмонд — внутри. Она выскочила на улицу и с мобильного позвонила в полицейский участок.

— В доме моего брата перестрелка, — завопила она в трубку.

Полиция проявила минимум интереса.

— Серьезно? А кто ваш брат?

— Альберт Понтсон. Его убивают.

— А вас как зовут?

— Миссис Ушли, Альберт — мой брат.

В участке новость восприняли спокойно. Чей-то голос в глубине произнес, что этот хмырь наконец получил свое.

— Адрес?

— Который из? — переспросила Вера, совершенно запутавшись.

— Ваш, разумеется. Где гараж Аля Понтсона, мы и сами знаем.

Но Вериному терпению наступил предел.

— Говорю же вам, перестрелка у него дома, в Понтсон-Плейс, а не у меня. Ради бога, скорей. С ним мой душка сын.

— Ваш кто?

— Мой душка сын Эсмонд. Я вчера оставила его у Альберта, так безопаснее, а тут эта стрельба…

Но инспектор далее слушать не пожелал. Он прикрыл трубку ладонью и передал ее сержанту:

— У нас чокнутая на линии, болтает, что сдала своего душку сына Эсмонда под охрану нашего местного Аль Капоне.

Сержант послушал пару секунд, после чего торопливо положил трубку на рычаг.

— Эта истеричка говорит, что в Понтсон-Плейс перестрелка, — доложил он констеблю. — Дай бог, чтоб так оно и было. Давайте живо. Хоть поглядим, что у этого ублюдка в крепости запрятано.

Пять минут спустя, с подвывающей Верой в арьергарде, инспектор, сержант и констебль, а также подкрепление из двух других полицейских — никогда не знаешь, чем дело кончится, если связываешься с Понтсонами, — колотили в дверь и требовали, чтобы Альберт ее открыл.

Да он бы с радостью — если бы замок работал, но куда-то не только делись ключи от задней двери — весь дом теперь был во мраке: Белинда отрубила всю электрику.

Впервые в жизни Альберт проклял металлические пластины, которыми обшил двери и ставни — чтобы воры не пролезли, а любопытные соседи не подсмотрели за его оргиями, которые он называл гулянками. Он расстрелял весь боезапас, чтобы пробраться через кухню в гараж, но там обнаружил, что двери на электронном замке наглухо закрыты и поднять их невозможно. «Астон-мартина» тоже на месте не было. Этот автомобиль — предмет его личной гордости и радости, он ценил его больше прочих. Все произошедшее явно указывало, что тут действует преступная группировка и, судя по всему, пахнет похищением людей или хуже того — убийством.

Голова гудела, но Альберт все равно попытался ею подумать. Если Белинду и Эсмонда похитили или убили, вмешательство закона ему совсем ни к чему. В замочную скважину Альберт, лишь слегка успокоившись, увидел, как его чертову сестру запихивают в машину «скорой помощи» пятеро ражих полицейских.

Через десять минут перед коттеджем Понтсонов к коллегам присоединился старший инспектор. Он взялся уговаривать Альберта выйти, но в ответ услышал лишь обвинения в идиотизме. Неужели непонятно, что он не может выйти, потому что электронные замки не работают. И даже если бы идиотские замки работали, идиотских ключей-то все равно нету.

Старший инспектор попробовал воззвать к его голосу разума:

— Никто вас ни в чем не обвиняет. Мы лишь хотим выяснить, что произошло.

— Да, едрить его, произошло вот что: меня заперли в собственном, едрить его, доме, хрен тупой. Сколько раз повторять? — заорал Альберт в ответ. — И какой-то козел угнал мой «астон-мартин».

Старший инспектор решил зайти с другого конца:

— В доме кто-нибудь открывал огонь?

— В доме что кто-нибудь открывал? — завопил Альберт, все еще похмельный и совершенно замороченный. Вымороченный, вернее сказать.

— Стрелял ли кто-нибудь в доме?

Альберт с трудом задумался.

— Да, — сказал он наконец. — Я расстрелял замок в гостиной.

— Понятно, — соврал инспектор. После долгой паузы продолжил: — А зачем?

— Потому что какой-то козел не хотел, чтобы я выбрался.

— Какой козел?

— Который запер эту конченую хрень.

— Какая именно конченая хрень оказалась заперта? — спросил инспектор, воодушевившись догадкой, что, быть может, где-то внутри кончили человека.

— Не знаю. Тут глаз выколи, я ж вам сказал.

— То есть вы стреляли по замку и кого-то по ту сторону двери прикончили.

— Да нет же. Я поглядел и в кухне никого не увидел. Да и не мог — там темнотища. Я вам говорил.

— Так с чего вы тогда утверждаете, что там был кто-то конченый?

Тут здоровенный грузовик загудел трактору, чтоб тот уступил дорогу, сержант потерял нить беседы и решил сосредоточиться на эпитете «конченый». Понятие «козел» ему не помогло.

— Так вы признаете, что застрелили человека, который запер вас в гостиной? — спросил он.

Альберт попытался изобрести невинный ответ:

— Я не знал, что там кто-то был, за дверью. Я и замок-то не видел. Все на ощупь. Тыкал пальцем, пока не нащупал, потом приставил дуло и спустил курок. Я никого не собирался убивать.

У сержанта эстафету допроса принял старший инспектор:

— Откуда вы знаете, что «астон-мартин» угнали?

— Потому что его нет в гараже.

— А дверь между кухней и гаражом разве не заперта?

— Теперь уже нет.

— И вы говорите, машину угнали? Откуда вы знаете?

— Потому что ее нет на месте. Я все ощупал, ее нету.

— Если можно попасть в кухню через гараж, нам остается только вызвать бульдозер и оторвать дверь гаража.

В полной темноте Альберт Понтсон замер от ужаса.

— Нельзя, — пискнул он. — Вы обрушите весь фасад.

— Мы только дернем, чтоб открылось. Дверь, конечно, испортим, но…

— Вы не понимаете. Если вы дернете или нажмете, весь фасад рухнет.

— Вся передняя стена дома? Это вряд ли. Вы просто не хотите, чтобы мы проникли внутрь. Вы там явно что-то прячете.

— Например?

— Например, труп. Например, вашего племянника, о котором талдычит ваша сестра.

— Да вы рехнулись! — заорал Альберт. — Я его пальцем не трогал.

— Тогда почему он молчит? Если он с вами, пусть скажет что-нибудь — если, конечно, еще жив.

— О господи, о боже мой, я с ума схожу, — застонал Альберт.

— Вы это в суде станете говорить? Что вы сошли с ума, что вы маньяк-убийца? И где миссис Понтсон? Тоже мертва?

Альберт осел на пол и взвыл, плюхнувшись в полной темноте в лужу масла. За дверью старший инспектор и сержант радостно улыбнулись и ушли.

— Похоже, прижали мы этого ублюдка, — злорадствовал старший инспектор. — Я столько ждал этого дня. Ему пришьют пожизненное, вернее некуда.

— Почему в доме света нет, как думаете? — спросил сержант. — Ерунда какая-то.

— Эта кошелка, которую мы отправили в больницу, похоже, права. Она и впрямь слышала выстрелы. Небось тогда-то он и пришил мальца. Потом, видимо, вытащил труп из дома, где-нибудь бросил, вернулся, прострелил электрический кабель — организовать себе какое-никакое алиби. Ковер в крови, значит, ему надо было его выкинуть подальше от трупа. В реку или типа того.

— А машина? Что он с ней сделал?

— Да что и с ковром, — а может, впарил кому, — ответил старший инспектор. — На ней тоже наверняка кровь.

Их разговор прервал бульдозер, тарахтевший к дому. Полицейские вернулись к гаражу.

— Цепляй крюк за верх, — скомандовал старший инспектор.

Изнутри гаража раздался вопль:

— Умоляю, не дергайте вы эту херовину, я ж говорил вам, весь фасад рухнет. То есть весь дом.

— Не понимаю, с чего бы ему. Мы ж только ворота сдернем. Цепляй давай за верх, всем разойтись, ребята.

Бульдозер двинулся, крюк на цепи потянул металлическую створку ворот. Альберт заорал еще отчаяннее:

— Дверь вмонтирована в стену, богом клянусь.

— Тяни! А ты, Аль, жулик, — прокричал сержант в ответ. — У тебя там что-то спрятано.

Бульдозер сдал назад, цепь натянулась, и стало ясно, что Альберт Понтсон не врал. Вся передняя часть дома подалась вперед. Секунду спустя крыша накренилась, стена рухнула в сад, а за ней — и кровля.

Когда стена сдвинулась с места, Альберт почуял, что надо бежать на зады коттеджа, и теперь лежал под кроватью рядом с колонной, на которой покоились две стальные балки, ранее поддерживавшие крышу. Над Альбертом темнело небо, предвещавшее дождь. Когда крыша наконец обрушилась, он выполз из убежища, контуженный грохотом, ошалевший от цементной пыли и пуще всего — от разрушения дома его мечты. Ужас происходящего усугубился тем, что в ванной аккурат над его головой прорвало несколько труб и вода полилась прицельно ему в лицо. Альберт открыл было рот позвать на помощь, одновременно стараясь выпутать левую ногу из каких-то проводов, — и тут же понял, что рискует захлебнуться. Следом до него дошло, что кто-нибудь из этих дуболомов-полицейских может додуматься врубить электричество и тогда его еще и убьет током.

С отчаянным, если не сказать паническим, усилием Альберт выпростал ногу и отпихнул от себя провода. Выбравшись из разбитого теперь окна, он отполз по кустам и спрятался под могучей вечнозеленой изгородью. Попытался успокоить трясущиеся конечности и вдруг вспомнил, что в сейфе под ковром в спальне у него хранится капиталец.

Черт с ним. Назад он не поползет — по крайней мере, пока вокруг толчется полиция. Придется дождаться, пока они уберутся отсюда.

Он слышал, как чертов бульдозер, все еще нагруженный воротами, связанными крюком и цепью со здоровенной частью передней стены, пытается стряхнуть ее, но, судя по металлическому скрежету, ему это не удается.

Измотанный и ошарашенный разрухой собственного дома, Альберт Понтсон отключился.

Перед руинами того, что было коттеджем, к полицейским присоединился начальник участка: он обмозговывал свои карьерные перспективы в свете того, что можно было назвать лишь катастрофой.

— Да вы идиот! — орал он на старшего инспектора. — Я вам велел арестовать этого прохвоста Понтсона, а не сровнять его дом с землей. Вы же его наверняка убили. Из вас и парковщика-то не выйдет, не говоря уже о регулировщике при детском саде. Все передовицы национальных газет о нас заявят. «ПОЛИЦЕЙСКИЕ ТЕРРОРИСТЫ ВЗОРВАЛИ ДОМ», «КОМУ НУЖНЫ ТЕРРОРИСТЫ, КОГДА У НАС ТАКАЯ ПОЛИЦИЯ?» Как пить дать, я вылечу со службы. Так вот: если я потеряю работу, вы потеряете гораздо больше.

— А нам откуда знать, что у него весь дом бронированный? Эта кошелка, его сестрица, сказала, что ее сын — в этом доме, скрывается там от отца, и она слышала выстрелы. Как тут не вломиться?

Начальник участка ошалело огляделся:

— Вы хотите сказать, что она замужем за собственным братом? Да это ж инцест!

— Нет, она замужем за управляющим банком из Кройдона, который слетел с катушек и посягнул на жизнь сына с разделочным ножом. Она сказала, что ей пришлось увезти его сюда, к дяде.

— Что? Аккурат перед тем как дядя его укокошил? — переспросил начальник участка.

— Так точно, сэр.

— А вы ему помогли — разворотили весь дом. И где теперь эта миссис Понтсон?

— Видимо, тоже в доме.

— Хотите сказать, что она слышала выстрелы, видела, как убивают ее сына…

— Нет, сэр. Эту звать миссис Ушли. Она в отделении несчастных случаев.

— Случай можете даже не поминать, старший инспектор. Вы все сделали намеренно. Вот погодите — будет нам повестка и допрос, тогда и узнаем приговор.

Он развернулся и уже собрался удалиться как можно быстрее и дальше, как старший инспектор остановил его:

— Может, стоит допросить миссис Ушли, сэр?

Начальник участка обернулся и попытался вспомнить, кто такая миссис Ушли, но без толку. Взбесился еще больше:

— Так она еще жива? Я думал, вы доложили, что ее муж попытался убить ее разделочным ножом.

— Не ее. Ее сына. Мистер Ушли — банковский управляющий. Он взял разделочный нож и…

— А, ну да, вспомнил. Она притащила его в этот разрушенный коттедж, чтобы его пристрелил муж-двоеженец, за которого она вышла замуж прежде управляющего банком. Хорошо, поговорю с ней. Кажется, никогда еще не видал двоеженцев.

Старший инспектор рот решил не открывать, но задумался: может, начальник участка начал поддавать? И тут ему самому захотелось хорошего виски.

Проснувшись на следующее лондонское утро после очередного разгульного вечера, Хорэс чувствовал себя не лучшим образом — не в последнюю очередь потому, что проспал свой пароход и тот уже давно отплыл.

После скромного обеда он наконец осознал, что в силах покинуть гостиницу, но покупка второго билета в том же турагентстве даже у сонного клерка вызовет подозрения, и поэтому Хорэс поймал такси и отправился в самый непотребный район Лондона — в Доки.

Решив, что заметать следы надо тщательнее, он зашел в самую паршивую одежную лавку и купил там потасканный плащ и пару самых завалящих ботинок на несколько размеров больше. Спрятавшись в общественном туалете, заправил в них штанины старых замаранных брюк, прозорливо прихваченных из садового сарая. Теперь признать в Хорэсе беглого управляющего банком стало еще труднее.

Он доехал на автобусе до самих Доков. Добравшись с черепашьей скоростью до места, проклиная похмельную голову, Хорэс побродил по округе и нашел, в конце концов, транспортную контору, где заплатил — с видимым усилием — еще за один билет до Латвии.

— Возвращаетесь домой, да? — спросил клерк, сам походивший на иммигранта, прочтя распечатанную заявку на билет в Ригу, которую Хорэс вручил ему. — Могу понять.

Хорэс кивнул, схватил билет и чемодан и отправился искать другой общественный туалет — переодеться обратно в костюм.

Вернувшись в гостиницу, он написал в свой швейцарский банк — попросил менеджера, который всегда его обслуживал, снять со счета триста тысяч фунтов наличными: у него, дескать, сделка в Австралии, и он до конца месяца приедет забрать деньги. На депозитном счете даже после этой операции оставалось больше миллиона фунтов.

На следующее утро, опять нарядившись неряшливо и вызвав тем самым косые взгляды портье, он расплатился за номер, забрал чемодан и ушел, оставив швейцару крупные чаевые. Швейцар, очевидно решив, что Хорэсу деньги нужнее, не только вернул чаевые, но и добавил столько же сверху.

Все еще не удовлетворенный результатами маскировки, Хорэс проспал ночь на улице в Блэкхите[14] и этот опыт решил более не повторять: его дважды попросили убраться полицейские, а один раз какой-то бродяга принял за писсуар.

Спозаранку Хорэс пришел к транспортной конторе, дал клерку сто фунтов на чай и коротко помахал паспортом у него перед носом. Хотя, в общем, это было необязательно: клерку так понравились его чаевые, что он пропустил Хорэса, даже не записав имени. Мистер Людвиг Янсенс, восхищенный собственными тактическими находками, двинулся по сходням с твердым намерением: ноги его в Англии больше не будет.

Белинда открыла въездные ворота в усадьбу Щупсов и подогнала «форд» к дому, не обращая внимания ни на двух быков, привязанных у дороги, ни на лай собак с заднего двора. Подрулив к дверям кухни, она выбралась из машины и постучала. Из окна спальни выглянула очень старая женщина.

— Чего надо? — спросила она.

— Я ваша племянница, Белинда. Дочь Юдоры, вашей сестры. Элайза была моей бабушкой.

— Юдора? Юдора? — ответила старуха, явно не понимая, о ком речь. — Где твоя мать, Юдора?

— Нет, я Белинда. Юдора умерла. Два года назад. От воспаления легких. Я думала, вы в курсе. Я вам писала тогда.

— Я не читаю писем. Не могу — очки не работают. Да и не хочу. Там только плохие новости. — Старуха примолкла и, похоже, задумалась. — А ты чего приехала? Если ты дочка Юдоры, как ты говоришь, она тебе наверняка рассказала, как эта семья всегда жила.

— Да-да, конечно. Во всяком случае — самое главное. Глава семьи — обязательно женщина. Когда Элайза умерла, вы ее заменили. Мы приезжали в гости, когда я была маленькой, помните?

— Голова у меня уже не та. Да и раньше-то была не ахти. Помню, Юдора уехала на юг искать мужчину, но дальше — ничего. Откуда мне знать, что ты та, за кого себя выдаешь?

— Я — Щупс до мозга костей, могу доказать, если позволите.

Старуха кивнула и спросила:

— Когда твоя мать родилась?

— Двадцатого июня 1940 года.

— Верно. Ладно, заходи. Дверь не заперта. Я еще не оделась, но скоро спущусь, и ты мне расскажешь, зачем приехала.

Белинда удостоверилась, что Эсмонд по-прежнему спит, и зашла в дом. Миновав буфетную, она оказалась в кухне. Все здесь было так, как она помнила с детства. Тот же сосновый стол посередине, те же горшки и сковородки на полках и на крюках по стенам напротив древней угольной печи. Все было точь-в-точь как в ее последний визит сюда — еще с матерью, много лет назад. Даже запах бекона и… Она никак не могла различить эти запахи по отдельности. То была просто смесь ароматов, которые она так хорошо запомнила в свои первые шесть лет жизни. Но лучше всего то, что эта кухня не имела ничего общего с оставленной в Понтсон-Плейс. Ничто здесь не сияло белизной, как ее стиральная машина и всякие иные приборы, которыми она обросла за многие годы. Когда-то она обретала утешение в этой жуткой современной кухне. Или заставила себя поверить, что обретает. Но лишь теперь она оказалась в своем подлинном доме, где прошло счастливейшее время ее детства.

Странное дело: она много часов вела машину по сельским дорогам, не превышала скорость, чтобы ни одна полицейская камера ее не засекла, — и тем не менее усталости никакой не ощущала. Над холмами светало, поля и далекие леса питали ее силы. А прибытие в Щупс-холл, где все осталось прежним, и подавно вдохновило ее безмерно.

Белинда вернулась к машине, где Эсмонд, укрытый одеялом на заднем сиденье, все еще пребывал в полной отключке. Чтоб втащить его в дом, потребуется помощь. В кухне она сварила себе кофе и теперь ждала, когда появится кто-нибудь и поможет ей перенести Эсмонда в спальню. Удивительно: добравшись сюда, Белинда тут же перестала куда-либо торопиться.

Тут она увидела, как из сарая выходит мужчина средних лет с ведром, и окликнула его. Очевидно, он работал в имении Щупсов.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Старым Сэмюэлом кличут.

— Старым Сэмюэлом? Вы не такой уж старый, Сэмюэл.

— Так и есть. Но у Щупсов всегда работал Старый Сэмюэл, и когда он умер, а я нанялся, мне было двадцать семь или вроде того, но меня все равно прозвали Старым. Я и не Сэмюэл, а Джереми, но старая миссис Щупс и слышать не захотела. Так вот я и стал Старым Сэмюэлом, им и остаюсь. Слежу за фермой, делаю всякое по хозяйству — больше никого не осталось, кроме старой леди.

— Не поможете ли вынуть кое-кого из машины? Он спит — перебрал.

Они подошли к «форду».

— Это точно, перебрал, — сказал Старый Сэмюэл, открыв заднюю дверцу и вдохнув перегар. Сунул руки под одеяло и выволок Эсмонда наружу. — Пару дней еще переваривать все, что выпил. Верняк. Пахнет-то виски. Куда его положить?

— В спальню над кухней.

Старый Сэмюэл посмотрел на гостью с интересом. Она явно хорошо знала Щупс-холл. И правда — с такой внешностью, да еще и с обморочным юнцом в машине она запросто может оказаться Щупс. И явно довольна жизнью.

Об Эсмонде такого сказать было нельзя. В алкогольном угаре он проспал много часов, а когда его перенесли в спальню, слез с кровати только отлить. Незадача состояла в том, что туалета в комнате не было, зато под кроватью имелся горшок, задвинутый к самой стенке. Пытаясь его добыть, Эсмонд свалился с кровати и не сумел влезть обратно. Тогда он сдернул одеяло на пол и уснул опять, предварительно помочившись прямо на ковер.

Когда Сэмюэл внес Эсмонда в спальню, Белинда задернула темные шторы, после чего заперла дверь и сама отправилась спать, наконец почувствовав, насколько устала от медленной езды на старом «форде». Она проснулась под вечер и сразу пошла проверить, как там Эсмонд. Он сидел на кровати, глазел на мокрое пятно на полу и выглядел хуже некуда.

— Тебе надо хорошенько поесть.

— Где мы, тетя Белинда? — спросил он, посмотрев из окна на уходящие за горизонт холмы.

— Мы дома. Тебе здесь место.

— Дома? Это не мой дом. Мой дом в Южном Кройдоне.

— Ага, и я тебе не тетя, а невеста. Мы собирались пожениться, помнишь?

— Пожениться? Мы не можем! Вы уже замужем, и вы мне тетя. Вы миссис Понтсон, жена этого чудовищного жулика, дяди Альберта.

— Мой бедный мальчик. Ты очень долго болел, милый. Мы с ним были женаты, но уже разведены. Ты что, не помнишь, как уговорил меня сбежать с тобой? — Белинда помедлила. — И вот еще что: забудь имя Понтсон. Я настаиваю. Твоя фамилия теперь Щупс, как и моя, а зовут тебя — Джо. Если кто-нибудь спросит, говори, что ты Джо Щупс. Ну-ка скажи.

— Джо Щупс.

— И ты родился на Лайл-роуд в Илинге. Понял?

Эсмонд кивнул:

— Я Джо Щупс с Лайл-роуд в Илинге. А это где?

— В Лондоне. Теперь давай, повтори еще несколько раз свое новое имя. Понял?

— Да. Я Джо Щупс из Илинга. А почему я должен быть Джо Щупсом из Илинга?

— Пока неважно. Пойдем со мной, позавтракаем как следует. Тебе точно не повредит.

Они спустились в кухню, и, пока Эсмонд сидел за древним выскобленным столом из сосны, Белинда жарила яичницу с беконом и варила крепкий кофе. Ошалевший Эсмонд твердил свое новое имя. К концу трапезы ему стало получше — но не настолько, чтобы заметить, как Белинда тайком положила ему в кофе маленькую таблетку.

После кофе Эсмонда опять потянуло в сон, и Белинда помогла ему подняться в спальню, где перестелила постель и выволокла из-под кровати горшок, чтобы проще было достать. После этого раздела Эсмонда и уложила. К тому времени он уже спал крепким сном, а таблетка гарантировала, что не проснется он до следующего утра.

Белинда вернулась в кухню и поговорила с тетей — та уже давно ждала, когда же племянница, притащившая с собой странного юнца, посвятит ее в свои планы. Белинда пролила пару слез, описывая ужасы своего брака и жуткую золовку.

— Я бросила это чудовище и наш кошмарный современный дом, — всхлипывала она. — Вы не представляете, как там страшно жить. Он все эти годы нажирался в хлам. Глядишь, это его и прикончит. И все время устраивал эти идиотские гулянки и заказывал ворам угонять машины. Хорошо платил им за это. Но хуже всего другое: он бесплоден, и дочек он никогда бы мне не сделал. Ничего, кроме денег, ему не интересно. Но он поплатился. Я привезла сюда все до последнего пенни из того, что он прятал под полом в моей комнате.

— Ты его не убивала, правда, Белинда? — спросила Мёртл, скорее любопытствуя, нежели ужасаясь.

— Нет. Хотя, может, и надо было.

— А кто этот мальчик, которого ты с собой привезла, и почему он зовет себя Эсмонд?

— Я поменяла ему имя. Теперь его зовут Джо Щупс — если кто-нибудь спросит, хотя вряд ли. Он из Илинга, Западный Лондон, а не из Кройдона.

— Так зачем ты его вообще забрала?

— Хотела спасти. Его мать — сестра Альберта и такая же мерзкая, просто на иной манер. Сентиментальна, как мочалка, пропитанная патокой. Зовет сына только «душкой». Или вообще «мое дитя любви», а он на шесть футов уже вымахал. Одно слово — тошнит.

— А отец его что говорит?

— Этот вообще попытался убить мальчишку ножом. Поэтому мамаша привезла его к нам, так безопаснее. Альберту пришлось согласиться. Она такое же чудище, как он, только иначе. Не спрашивайте. В общем, мой пропащий муженек напоил его до полусмерти, а потом и сам отрубился. Тут-то я и решила, что надо увезти мальчика в Щупс-холл. Здесь он хотя бы не станет напиваться, да и польза от него ферме будет.

— И то верно, — ответила тетя. — Мужчин моего возраста после войны было не найти. Похоже, все сгинули на фронте, и после того, как Херолда Бог прибрал, у меня ни сил, ни красоты на других не осталось. К тому же я, когда была в возрасте, родить никого не смогла, а нам тут нужна девчонка.

— Про это я тоже подумала — еще и поэтому его сюда привезла. Мы поженимся, родим детей, и он будет работать на ферме. Нас никто не найдет — я сменила ему имя, и мне надоело быть практически девственницей. Я, может, и была одушевленным вибратором этому дрочиле Альберту, но не хватало еще подцепить СПИД или сифилис от блядей, с которыми он спит, а он с ними точно спит. Мне нужен активный молодой парень, здоровый.

— Где он сейчас? — спросила Мёртл.

— Высыпается от той дряни, которой Альберт его вчера накачал.

— Альберт — это который твой бывший? Уверена, что он не знает, где ты?

— Абсолютно. Будьте спокойны — я ему ни разу не говорила, что моя фамилия Щупс. Я не идиотка. Моя мать — покойная теперь уже — не указывала девичью фамилию в брачном свидетельстве. Написала, что она Лайл, и приложила свидетельство о рождении лучшей подруги.

Белинда перевела дух, коротко задумалась, как сейчас идут дела у этого Альберта-мать-его-Понтсона, и продолжила рассказ о своем возвращении на родину.

Если бы Альберт мог читать Белиндины мысли, он бы ответил, что она рехнулась, если думает, что дела у него вообще куда-то идут. Последние несколько часов он только и делал, что винил шурина за его нервный срыв (хотя понимал теперь, почему тот хотел убить своего идиота-сына), клял сестру за то, что она спихнула на него своего дурацкого отпрыска, гадал, действительно ли Белинду выкрали, и, конечно, мерз. Может, на дворе и лето, зато вполне британское, с неба лило, а найти что-то более непромокаемое, чем куст живой изгороди, Альберт не смог. Его возвращению на руины дома препятствовало присутствие полицейского инспектора в плаще, дежурившего на задах разрушенного коттеджа. Открытия, совершенные тремя следователями, возившимися внутри, лишь ухудшили перспективы Альберта. Криминалисты обнаружили кровь на ковре в гостиной, а также и в кухне. В гараже, где раньше стоял похищенный «астон-мартин», они нашли повязку, которую Альберт себе соорудил, и получили еще одно доказательство: здесь свершилось чудовищное преступление. Покуда Альберт мокнул под кустом, следователи сидели в относительно теплой гостиной и обсуждали находки, а заодно и отсутствие Белинды Понтсон и Эсмонда Ушли.

— Ничего удивительного, черт бы его драл, что он не хотел отпирать гараж. Тут верняк убийства были. Этот тип запросто мог укокошить их на своей скотобойне самообслуживания и притащить трупы сюда, чтоб увезти их куда-нибудь на той тачке, которой сейчас нету, — говорил один.

— Ему нужно было их во что-то завернуть, чтоб притащить сюда. Иначе бы кровищей наследил будь здоров.

— И впрямь, — сказал третий. — Но вот во что? Во что-нибудь водо— и кровеотталкивающее.

— Ты небось на скотобойне у Понтсона-то и не был ни разу, не видал, как там. Сходи. На, возьми мой фонарь. У Чарли есть. Давай-ка я этот возьму и поищу вокруг полиэтилен и пластиковые мешки. А ты составишь пока общее впечатление.

— Ладно, идет, — сказал третий следователь и уверенно потопал через сад.

Вернулся он другим человеком.

— Милый боженька! Я думал, ты меня дурил, когда сказал, что это скотобойня. Эта сволочь Понтсон и впрямь убийца. Там, правда, никакой свежей крови нету. Все сухое. Непонятно.

Двое других следователей согласились.

— Сроду не видел ничего жутче. А еще вывеска, что это скотобойня самообслуживания, и вторая — «БЕЙ И ЕШЬ СВОИХ». Твари какие.

Двое других молчали. Они-то знали, что Альберт — местный жулик, он подбивал фермеров резать скотину самостоятельно — так дешевле, чем нанимать мясника. Это само по себе не преступление, да и в свете произошедшего мало что значило. Он всегда был прохвостом, и если есть в мире справедливость, ему положено было просидеть пару лет за решеткой. Акры засохшей крови на скотобойне и отсутствие жены и того парня явно указывали на то, что с ними произошло нечто поистине отвратительное.

Соскоблив сколько-то засохшей крови с пола и сфотографировав кровавые отпечатки на стенах гаража, они нашли свежее полотенце и подтерли следы преступления. Потом еще раз обыскали руины и присовокупили к уликам стреляные гильзы и заблеванный ковер, после чего вернулись в участок.

Сидя под мокрым кустом, Альберт уловил обрывки разговоров следователей и ужаснулся. Он построил скотобойню «сделай сам», чтобы водить за нос налоговиков, а она теперь вызвала у полицейских гнусные подозрения. И подумать не мог, что его вывески наведут кого-нибудь на мысль о том, что он сам людоед-убийца. Он совсем недавно отозвал рекламное объявление с тем же девизом из местной газеты — пожаловался местный викарий, — но теперь-то, после исчезновения жены и этого придурка Эсмонда, полиция об этом объявлении узнает. Вот и говори теперь, что пахнет жареным.

Но вот что еще хуже: вся скотобойня за годы работы утоплена в животной крови, и если полиция решит проанализировать ДНК — а она так решит, это точно, — то не сможет различить, чья это кровь — свиная, коровья или чья-то еще.

Дрожа от холода и сырости в саду, Альберт начал уже соглашаться с мнением полиции: ему следует провести пару лет за решеткой — пусть даже и за преступления, которых он не совершал. Придя к этому трудному выводу, он дождался, когда чертов полицейский, стороживший руины, наконец уснет в кресле посреди гостиной. Альберт убедился, что полицейский и впрямь крепко спит, после чего выбрался из-под куста и на цыпочках прокрался по улице к стоянке подержанных автомобилей. Он выберет наименее приметную и смоется отсюда подальше.

Все это время он раздумывал, куда девались Белинда с Эсмондом. Может, они все еще в больнице, Эсмонду делают промывание желудка. В таком случае Альберту стоит махнуть прямиком туда…

Но, если вдуматься, так поступать не следует. Там могут заподозрить, что он попытался отделаться от этого лоха, отравив его алкоголем. А могут глянуть, в какой Альберт кондиции, и сразу вызвать кого надо.

В конце концов Альберт решил, что безопаснее всего послушаться первого импульса и рвануть отсюда. Он добыл ключи от «хонды» и понесся к Саутэнду на скорости 100 миль в час. Когда он туда доберется, поселится в мотель, а не в навороченную гостиницу, где ему наверняка предложат отнести багаж и спросят, отчего он весь мокрый. Нет, он найдет что-нибудь подешевле и поскромнее, где не станут задавать никаких вопросов. Заплатит наличными.

И тут Альберт вспомнил, что наличных у него при себе нету, а его богатство все еще в сейфе под полом спальни. В ту же минуту, когда его посетило это озарение, полицейский патруль со включенными мигалками приказал ему прижаться к обочине.

Час спустя его уже проверили на алкоголь и задержали за вождение в нетрезвом состоянии на скорости в 120 миль в час без документов на автомобиль с никудышными тормозами и лысыми покрышками.

— Предстанете перед местным судьей нынче утром, — сообщили ему, — за опасное вождение и пьянство за рулем. Считайте, вам повезло. Могли и сами убиться, и кого-нибудь еще прикончить.

Полицейский заблуждался. Наутро Альберта поместили в полицейский фургон и отвезли назад в Эссексфорд на допрос к начальнику участка, который уже убедился, что Альберт Понтсон и его сестра — уголовники-психопаты.

Вера Ушли, накачанная успокоительными в отделении экстренной помощи, к прибытию начальника полицейского участка оправилась окончательно. Она села на кровати и потребовала вернуть ей одежду. Начальник участка велел дежурному врачу переместить Верину кровать в отдельную палату, и врач подчинился — немедленно и с удовольствием. Остальные пациенты в палате зааплодировали. Всех уже тошнило до смерти от воплей миссис Ушли, чтоб ей вернули ее душку и дитя любви, Эсмонда.

— Кто этот Эсмонд? Ваш муж? — спросил начальник участка, которому только что позвонил старший помощник министра внутренних дел, сообщил, что работа полиции на любом уровне — арестовывать преступников, а не рушить их дома, и на этом закончил разговор, не дожидаясь ответа. — Он мне сказал: «Эти дела пусть творит „Аль-Каида“», — поделился он с Верой.

— Если вы про моего брата, то фамилия у него не Каида. Его зовут Альберт Понтсон. Куда он девался? Я оставила на него Эсмонда, и Альберт должен был его беречь от моего мужа, который пытался его убить.

— Какая жалость, что у него не получилось, — пробормотал начальник участка, которого вся эта семейка основательно достала, но тут же пожалел о сказанном. Вера соскочила с кровати и кинулась на него с разбегу. Стул вместе с ним рухнул на пол, попутно приложив начальника участка головой об угол прикроватной тумбочки. Врач и две медсестры отвезли его на каталке в отделение неотложной помощи и наложили десять швов.

Старший инспектор наблюдал за тем, как силами нескольких полицейских Веру снова водворили на кровать и заковали в наручники на щиколотках.

— Попробуете еще раз вскочить с кровати — эти штуки вам все ноги переломают, — предупредили Веру.

Та откинулась на подушки и заплакала:

— Я хочу знать, что мой брат Альберт сделал с Эсмондом. Мой муж пытался убить его. Я вам говорила.

— В смысле, он пытался убить мистера Понтсона. Зачем?

— Потому что он сказал, что его трое.

— Трое? У вашего мужа есть брат-близнец? В смысле, два брата-близнеца, они тройняшки? Вы это хотите сказать? В таком случае, откуда вы тогда знаете, с которым из них спите?

— Не понимаю, о чем вы вообще! — завопила Вера.

— Теперь нас таких двое. А, ну конечно, ваш муж попытался убить троих Понтсонов. Что ж, я его понимаю. Одного жулика Аля хватило бы.

Вера полоумно вытаращилась на него.

— Я этого не говорила. Не надо вкладывать в мои уста лишнего, — заныла она, желая, чтобы кто-нибудь вложил туда нелишнее.

Старший инспектор приложил все усилия, чтобы прояснить собственное сознание, и начал заново:

— Скажите мне одно: кто пытался убить двоих? Больше я ничего не хочу знать.

— Хорэс.

— И Хорэс — это ваш муж?

— Конечно. Мы женаты двадцать лет.

— Хорошо. Понял. Сейчас он чем-то болеет и, как вы утверждаете, попытался убить Эсмонда. Эсмонд — ваш единственный сын?

— Да. Он кидался на него с разделочным ножом.

Старший инспектор задал ей вопрос, который счел совершенно уместным:

— А Эсмонд — в самом деле ваш сын? В смысле, может, ходили налево и булочка-то в духовке запеклась от другого?

Таких выражений Вера прежде не слышала.

— Это как? Я ужин готовила в тот момент.

— Я имел в виду, что у вас, может, случился роман на стороне, а не с мужем, и вы забеременели, когда он в вас эякулировал?

— Когда он в меня что? — уточнила Вера, чьи романтические чтения ограничили ее словарь.

— Когда он в вас слил.

— Слил? В смысле?

— Ладно, скажем — когда вы занимались любовью.

— Если б даже мы и занимались, он должен был быть там. Но мы и не занимались.

— Ладно-ладно, забыли. Я пытаюсь разобраться, почему ваш муж хотел заколоть вашего сына. Вот и все. Должна же быть какая-то причина.

— Он сказал, это оттого, что Эсмонд — вылитый он.

— Я бы предположил, что это как раз гарантирует ему, что вы не изменяли ему с другим мужчиной, — сказал старший инспектор.

— Я же вам сказала — я не такая. Я всегда была абсолютно верна.

Старший инспектор запросто готов был в это поверить. Даже сексуальный маньяк не положил бы глаз на Веру Ушли. И муж у нее, скорее всего, страшилище. На этой ноте он закончил беседу и отправился поглядеть, как себя чувствует начальник участка. Никак. Швы легли плохо, пришлось переделывать.

— Ад и ужас. Еще немного, и я сам слечу с катушек.

— Да и я тоже. В деле чуднее мне разбираться еще никогда не приходилось.

Хорэсу путешествие тоже не нравилось. Стоило им выбраться из Темзы и отплыть от Англии, как начался шторм, а до Голландии было еще далеко. Трамповый пароход явно соответствовал своей репутации и болтался в волнах Северного моря так, что Хорэс Ушли не на шутку обеспокоился. Волны то колотили судно в нос, то, когда ветер менялся, лупили поочередно в борта, и Хорэса, спрятавшегося в убогой каюте, бросало так, что в конце концов начало немилосердно тошнить. Умывальника в каюте парохода, понятно, не было, ему пришлось, спотыкаясь, безуспешно искать туалет, и он просто выблевал все за борт, отчаянно вцепившись в ржавые леера и промокнув насквозь. Пароход меж тем, судя по движению воды, стоял на месте, за кормой Хорэс не увидел никакого дыма, а значит, двигатель был заглушен, а винты застопорены. Знай Хорэс хоть что-то о мореплавании, он бы понял, почему корабль постоянно меняет курс. И его это понимание взволновало бы куда сильнее. Его буквально смертельно тошнило, и он искал ведро — забрать с собой в каюту и блевать там. Теперь он жалел, что не полетел самолетом. Даже если бы самолет рухнул, смерть наступила бы мгновенно. Но этот путь для него был закрыт. Пришлось бы показывать паспорт, а в чемодане почти наверняка нашли бы все его деньги.

Когда двигатель снова завелся и корабль двинулся к водам поспокойнее, он наконец уснул.

Наутро Хорэс вылил содержимое ведра в иллюминатор и извлек купленную в Лондоне карту Европы. Ему пришлось смириться с тем, что совсем не умеет выдерживать качку и еще одной ночи в подобных жутких условиях просто не осилит. Он сойдет на берег в Голландии и по-прежнему сможет сохранять в тайне свой маршрут, если двинется дальше разными поездами так, как ни один пассажир дальних рейсов не стал бы делать. Но карта оказалась недостаточно подробной — на ней не было никаких железнодорожных линий, кроме основных — скоростных междугородних.

Наверстывая упущенное, Хорэс решил добраться до Берлина самым изощренным путем, какой сможет придумать. Бросив большую часть багажа, он сошел с парохода, но в Берлине оказался лишь через неделю после того, как отчалил из Лондона. По прибытии немедленно обменял крупную сумму в фунтах на евро — понемногу в разных банках и обменных пунктах. В тот вечер он сел на автобус в восточной части города, которая когда-то была под русскими, и провел ночь в наидешевейшей гостинице, какую только смог отыскать. Он решил чередовать поезд и автобус и выехать из Германии зигзагами. У него была единственная цель — замести следы, и где бы он ни останавливался, везде называл новое имя. Он удачно купил паспорт у одного пьяного англичанина, приехавшего в Мюнхен на футбольный матч, а потом и еще один — у человека с бородой в Зальцбурге. Два дня он безуспешно пытался отрастить усы, но в итоге при пересечении итальянской границы не пригодились ни усы, ни паспорт.

Пребывая в Щупс-холле, Эсмонд понятия не имел, какой фурор произвело их с Белиндой исчезновение.

Отчасти потому, что ему неоткуда было почерпнуть информацию, а отчасти — по причине остаточного похмелья и снотворного, которым его пичкали каждый вечер. Снотворное несильное, но его хватало, чтобы держать его в дремоте. Прозываться Джо Щупсом и обращаться к тете Белинде «дорогая», а не «тетя» — все это усугубляло и без того непостижимую ситуацию. Временами он выбирался из постели и выглядывал в окно — в надежде увидеть что-нибудь понятное, хотя бы какие-нибудь дома, но кругом сплошь расстилались поля жесткой клочковатой травы, а вдали виднелась серая каменная стена. Поближе к дому паслись овцы, а под окнами свиньи рыхлили копытами и рылами сырую землю. По просторам имения свободно бродили два черных быка.

Шума проезжающих машин, к которому он так привык на Селхёрст-роуд, тоже не было слышно. Лишь иногда порыв ветра колыхал траву. Временами Эсмонду казалось, что доносятся голоса из комнаты снизу. Один точно был вроде как мужским — глубже и сдержаннее, чем те, которые он счел женскими, хотя не был уверен. Пол слишком толстый, да еще и проложен мхом — все звуки тонули в нем, но изредка он различал краткий смех, а потом разговор — или спор — возобновлялся.

На самом же деле оставшиеся члены семьи Щупсов — Мёртл и Белинда — в основном обсуждали проблему, как бы им избавиться от «форда», на котором Белинда прибыла из Эссексфорда. Он все еще стоял в сарае, но если кто-нибудь об этом узнает, у полиции возникнет хорошая зацепка. Белинда с помощью Старого Сэмюэла уже сняла номера, а тот изуродовал их до нечитаемости тупой стороной здоровенного тесака, но вот избавиться от самой машины было гораздо труднее.

— Мы можем загнать его в старую шахту и завалить тоннами грунта, — предложил Сэмюэл.

— А как тогда будем добывать уголь для печи, если завалим главную штольню? — спросила Мёртл.

— Да там полно боковых тоннелей, угля в них давно не осталось. Нужно просто загнать туда машину и обрушить перекрытия.

— А если кто-нибудь докопается?

— Намотаем колючей проволоки, да побольше, — нашелся Старый Сэмюэл, сильно увлекшись. — Ярдов двадцать лежит под крышей. Можем еще сделать железные ворота и запереть их на замок — чтоб никто уголь не воровал.

— Да сюда никто не пройдет — мимо быков и собак.

— Это правда, но на всякий случай…

— А как ты собираешься обрушить перекрытия? — спросила Белинда.

— Взрывчаткой.

— Взрывчаткой?

— Не берите в голову. Зачем вам подробности? — хохотнул Старый Сэмюэл. — Но парень мне в помощь все же потребуется.

Идея применить наконец запасы взрывчатки сильно вдохновила Сэмюэла, и он поспешил вон, захлопнув за собой дверь.

Оставшись одни, женщины принялись обсуждать будущее Эсмонда.

— Теперь давай про женитьбу, — сказала Мёртл. — Организуем в часовне. А если он тебе не наделает девочек, мы его вышлем к отцу с матерью в Кройдон и поищем другого.

— Или оставим здесь, — торопливо добавила побледневшая Белинда, представив, как Эсмонд возвращается домой и рассказывает матери или своему дяде Альберту, где его держали в заложниках и кто его сюда привез. — Нам на ферме нужны мужчины, а тут, между быками и овцами, навалом места для украдки. Хотя времени у него на это не будет. Старый Сэмюэл его всякому фермерскому и шахтерскому научит.

Женщины громко захихикали, и Эсмонд, вслушиваясь у себя в спальне, в очередной раз задумался, над какой такой шуткой они смеются.

В эссексфордском полицейском участке Альберту ничего не надо было объяснять: он уже и сам понял, что требовать адвоката не стоит, коль скоро его допрашивают как подозреваемого в терроризме и вдобавок — в убийстве двоих людей.

Хуже того: адвокат некогда ухаживал за женщиной, которую Альберт якобы убил. Начальник участка лично объяснил ему ситуацию, и адвокат предложил выбить правду из «этой скотины, ублюдка и убийцы». Начальник участка разделял такое мнение. Никто, кроме самих полицейских, не знал, что Альберта Понтсона задержали. Газеты невозбранно болтали о взрыве в бронированном доме и, ни секунды не мешкая, увязывали этот взрыв с «Аль-Каидой» — организация-де использовала коттедж как склад материалов для изготовления бомб.

Тем временем дом накрыли огромным синим тентом, а кругом дежурила полиция — отгонять зевак как можно дальше. Через дорогу натянули желтые ленты, а мужчины и женщины в белых комбинезонах исследовали руины. Образцы крови, взятые в коттедже и на скотобойне, подвергли анализу, эксперты оценили степень кровавости последней и пришли к выводу, что тут явно произошло чудовищное организованное преступление.

Смесь различных животных кровей невероятно затруднила расследование. Образцы передали в главную судебную лабораторию, где даже ведущие специалисты затруднились различить ДНК убитых людей в такой куче убитых животных и уж тем более определить, какая кровь — тех любителей, кто случайно порезался, пытаясь прикончить сопротивляющуюся скотину.

— Кто бы ни был тот, кто намешал такое количество разной крови, он точно знал, что делает. Я ничего подобного в жизни своей не видывал, — заявил руководитель судебной экспертизы.

То же можно было сказать и об Альберте Понтсоне. Он не подозревал, каково это — оказаться на перекрестном допросе с начальником полицейского участка, который прошел непростой путь от рядового полицейского и был неукротимо целеустремлен. А также страдал от боли в плохо заштопанном лбу.

— Погоди у меня. Я тебе покажу, как лупить меня по яйцам дважды, — провыл Альберт, когда получил второй раз по яйцам.

— Это вряд ли, кореш. Меня тут уже не будет, когда ты из тюрьмы выйдешь. Лет через сорок. Врубись уже наконец, террорист-убийца! Это тебе еще сильно повезет, если выйдешь при жизни. У нас тут на тебя такое есть!

— Какое «такое»?

— А такое: убийство двоих моих людей и ранение еще троих — когда крыша рухнула.

— Да я этого не делал! — заорал Альберт, на сей раз всерьез обеспокоившись. — Я вам говорил, что весь фасад упадет, если вы дернете ворота.

— Правда? — переспросил начальник участка и обернулся к старшему инспектору: — Он нам такое говорил?

— Конечно, нет, ублюдок брехливый. Он сказал, что не может выбраться наружу, — мол, все пуленепробиваемое кругом. Мы ему, паршивцу, помочь хотели. А где, кстати, его жена и малец Эсмонд, хотел бы я знать?

— Да жмурики они уже. Его мадама небось знала про него слишком много, может, начала шантажировать. Он сперва верняк ее убил, а потом попытался избавиться от племянничка, накачав его бухлом. Не просто попытался причем. Криминалист говорит, там столько блевотины было на ковре, что и бегемот бы от такого сдох. Виски, бренди… да чуть ли не любая выпивка, какая только в голову придет, включая абсент. Пацана в могилу свел в юные годы.

— Вранье! — заорал Альберт. — Никакого абсента я этому идиоту не давал.

Начальник участка ухмыльнулся:

— Ага, абсента, значит, не давал. Вот мы тебя и подловили. Стало быть, всей остальной крепкой выпивкой, какую в доме нашел, ты его напичкал. Этого с головой хватит, чтоб ему печень уделать. Моей хватило одного взгляда на пустые бутылки, которые у тебя там на полу валялись. Господи боже мой, мне пора идти разговаривать с придурочной матерью бедного малого. Не давай этой скотине спать и устраивай ему веселую жизнь дальше.

Начальник участка ушел из Альбертовой камеры и поплелся в больницу, ощупывая забинтованный лоб. Он явно не рвался сообщить Вере, что ее душка Эсмонд исчез и почти наверняка мертв.

К непреходящему изумлению Эсмонда, уже к концу недели его приладили к работе. Он помогал Старому Сэмюэлу в боковом стволе угольной шахты.

— Ты пробури две дырки тут в кровле, на, — сказал ему Старый Сэмюэл, протягивая могучую ручную дрель, — а я приготовлю динамит.

— Динамит? Где вы взяли динамит?

— Нашел. Остался, видать, с тех времен, когда тут только начали добывать уголь. Рвали породу — подвести узкоколейку, а тут сплошь камни. Я его хранил сухим подальше от имения, чтоб никто не нашел.

— Разве это не опасно?

— Я смекаю, нет. Держал в непромокаемом контейнере. В общем, поглядим, годный или нет. Давай, тащи стремянку, иначе не дотянешься, — и просверли две дырки.

Эсмонд сделал как велено и теперь возился с дрелью.

— Что еще сделать? — спросил он, просверлив дырки, в точности как попросил Старый Сэмюэл.

Тот приволок здоровенную фаянсовую раковину, уселся на ящик и принялся набивать порохом две гильзы двенадцатого калибра. Из каждой торчал тонкий медный проводок. Он был намотан на катушку. Сэмюэл отмерил от нее пятьдесят ярдов, после чего связал провода вместе. Потом достал динамитные шашки, влез на лестницу и засунул их в отверстия вместе с гильзами.

— Должно сработать, — сказал он, и они вернулись во двор дома. — Долго те каменюки там не пролежат. А теперь хватит тихариться, пригони-ка сюда старый «форд».

Эсмонд был в восторге. Ему всегда хотелось что-нибудь взорвать. Он пошел в сарай и выгнал автомобиль наружу. Тот легко поместился в тоннеле, и, едва Старый Сэмюэл отвернулся, Эсмонд влез на капот и осторожно проверил, хорошенько ли загнана взрывчатка в пробуренные дырки. Оба заряда сидели как положено, но под одну шашку все же пришлось загнать небольшой деревянный клин. Тем временем Старый Сэмюэл добыл динамо-машину и теперь ждал Эсмонда — которого он звал Джо или мистер Щупс, — чтобы вместе притащить несколько мотков колючей проволоки.

— Вряд ли понадобится, но так, на всякий случай. Взорвем кровлю для начала — проверим, годен ли порох. Потом, может, придется поставить железную решетку, чтоб отвадить желающих залезть, хотя кому это надо? Эти вон черные быки всех от дома отпугивают. Все знают, что от Щупс-холла лучше держаться подальше. Из того, что я слышал на кухне, ты тут в полной безопасности. Помяни мое слово: ни одному мужчине еще не удавалось отсюда уйти — если только они его не выгоняли, а «они» — это те, которые на кухне.

— А я и не хочу, — сказал Эсмонд и сам удивился этому внезапному осознанию. Он всегда жаждал взрывать что-нибудь и обнаружил, кроме того, что ему нравится ухаживать за свиньями. Но сверх того он себя чувствовал здесь свободным. От одной мысли о возвращении домой, в Кройдон, его начинало мутить. Здесь — где бы оно ни было — он мог быть самим собой, без удушливой матери с этими ее телячьими нежностями, не говоря уж об отце и его нападениях с ножом. Оглядывая свою жизнь, он видел, что ни мига в ней не знал, кто он на самом деле. В этих диких краях он наконец, кажется, это понял. Пусть даже пока не мог подобрать себе наименования.

— Сейчас проверим, сработают ли гильзы, — сказал Старый Сэмюэл и подцепил провод к динамо-машине. — Поберегись, запускаю.

Он врубил динамо, из шахты раздался глухой рокот, взлетела туча взорванной почвы. Когда пыль улеглась, они подошли поближе — глянуть на результат самопального взрыва. Старого «форда» не было видно вообще.

— Пойди возьми фонарик, Джо. Похоже, вся кровля обвалилась. Помяни мое слово: колючей проволоки не понадобится.

Но Старый Сэмюэл все равно не хотел рисковать. Той же ночью он соорудил большущий транспарант с надписью «ОПАСНО. ОБВАЛ КРОВЛИ» и прикрепил его к столбу у входа.

— Так точно сработает, — сказал он.

В тот день Эсмонду впервые не подсыпали снотворного, но он все равно счастливо уснул.

Чего не скажешь о Вере. К возвращению начальника участка в больницу она пребывала, мягко говоря, в отчаянии, но более-менее пришла в себя и готова была задавать вопросы и давать кое-какие ответы. Инспектор же, напротив, собирался отплатить ей за нападение и десять швов у себя на лбу.

— Держите ее в одиночной палате — если ей и впрямь надо побыть в больнице и она не симулирует, — сказал он врачу. — Подальше от прочих пациентов. И следите, чтоб не вылезала из постели.

Врач спросил, зачем все эти меры необходимы, и начальник участка ответил:

— Она подозревается в множественном убийстве. В таких случаях положен подробный допрос.

— Оссподи! Множественное убийство! — воскликнул врач, ужаснувшись услышанному. — И кого же она убила?

— Не имею права разглашать. Как бы то ни было, это всего лишь предположение, но есть косвенные улики того, что она связана с серьезным преступлением. Ах да, вот еще что: не могли бы вы дать ей что-нибудь успокоительное?

Врач посмотрел на него растерянно:

— Успокоительное? Эта женщина… одному богу известно, что она такое. Она почти все время истерит, если только ее не отрубить.

— Она мне нужна не в отрубе. Дайте ей что-нибудь такое, чтобы перестала волноваться и проявила здравый смысл. Хватит с меня швов на голове.

— Пять капель «ривотрила» в чай должны помочь.

— Это еще что за дрянь?

— Бензодиазепин. С другой стороны, если дать больше, она может уснуть. Лучше дать пять капель и оставить на полчасика.

Начальник участка подождал в вестибюле больницы, пока лекарство подействует, после чего взялся допрашивать.

— Миссис Ушли, не хочется вас огорчать, — наврал он сострадательно, — однако я очень желаю найти вашего сына. Может, вы сумеете мне помочь. Есть ли у вас какие-нибудь соображения, которыми вы не успели со мной поделиться?

Вера воззрилась на него. Кажется, это был совсем не тот следователь, которого она вчера завалила на пол. Но у этого череп замотан, так что, видимо, все-таки он.

— Я же вам говорила — я не знаю, что происходит, — ответила она. — Поэтому я и привезла его к брату.

— Потому что?.. — начал за нее начальник участка.

— Потому что мой муж пытался его убить, и это я вам уже говорила. Почему вы без конца спрашиваете одно и то же?

— Нам надо убедиться, что вы ничего случайно не упустили, миссис Ушли.

— Конечно, нет. Что я могла упустить?

Начальник участка вздохнул. Чертова тетка, похоже, хитрит. Он уже начал жалеть, что врач не дал ей успокоительного помощнее.

— Ладно, вот вам другой вопрос. Мы были у вас дома на Селхёрст-роуд, и вашего мужа там не оказалось. Не подскажете, где он может быть?

— В пабе, — буркнула Вера, про себя обалдев от того, что начисто забыла о Хорэсе — тот наверняка все еще заперт в своей комнате. Когда же она в последний раз его кормила? — Кстати, откуда вы знаете, что его не было дома? Он, может, еще в постели.

— Уверяю вас, это не так.

— Вы хотите сказать, что сломали дверь? У вас нет на это права, — рявкнула Вера. — Вы полицейские, вам положено охранять закон, а не нарушать его.

Старший следователь вздохнул еще раз.

— Ничего такого мы не делали. Задняя дверь не была заперта. Мы просто вошли.

— Врете! Я всегда все запираю, когда ухожу, — возмутилась Вера, забыв, что в то утро, не дозвонившись брату, понеслась к нему сломя голову — опасаясь худшего и, конечно, свои опасения подтвердив.

— Но может, мистер Ушли не запирает.

— Запирает. Он управляет банком, он всегда очень внимателен. Ко всему в жизни внимателен, включая запирание замков.

— А вот с одеждой небрежен. Два пиджака и костюм валялись на полу. И носки. Он вывалил весь гардероб и все побросал на неприбранную кровать. Содержимое сейфа у него в банке оказалось в том же состоянии.

Начальник участка выдержал паузу, давая Вере обдумать, что́ сказанное могло означать. Рискованно было ей это излагать, тем более что всей правды он не сообщил все равно, но вдруг удалось бы вызвать ее на откровение, что за брак у них вообще. Полицейский был почти уверен, что неблагополучный.

— Так ей и надо, — сказал начальник участка сержанту, болтавшемуся рядом, когда Вера, услыхав, что творится в доме и в банке, забилась в невесть какой по счету истерике. — Заварите-ка крепчайшего кофе — вот прямо крепче некуда, — чтобы эта сучка ни на миг глаз не сомкнула всю ночь. Тот нож, которым ее муж пытался убить их сына, я привез из Кройдона. Сделайте так, чтоб на нем была уйма крови. Надо разобраться со всем этим домашним насилием, покуда не прислали антитеррористический спецназ.

— Думаете, не пришлют, сэр? Их эксперты уже обрабатывают образцы крови из коттеджа и со скотобойни.

— И никаких результатов. Я хочу им доказать, что местная полиция спокойненько сама разберется, без них, потому что мы лучше знаем свой район и местных жуликов.

Чуть погодя Вера, приняв тот самый крепчайший кофе, вела себя в полном соответствии с ожиданиями: производила столько шума, что пациенты в соседних палатах начали роптать и вопить в ответ.

— Заберем-ка эту тетку с собой в участок, — сказал начальник. — Я ее там допрошу. Только наручники не снимайте, мне хватит швов на черепе.

— Куда вы меня везете? — орала Вера, когда четверо могучих полицейских подняли ее с кровати.

— В милую тихую комнатку, где вы нам расскажете, где ваш убийца-муж.

— В аду, я надеюсь. Там ему самое место. — Вера примолкла, а потом добавила: — Должен быть в постели. Я его там оставила.

— Живым или мертвым, миссис Ушли?

— Он был бы мертвым, если б я его добила. Живым, конечно, идиот! Что вы вообще творите? Арестуете меня — а мой душка сынок, может, валяется где-нибудь в канаве или того хуже?

Тут Вера опять зарыдала и забилась головой о стену камеры, пока через час не впала в ступор.

— С ней сердечный приступ может приключиться, если вы и дальше будете так же, предупреждаю, — сказал врач, сопровождавший Веру в участок.

— Ей же лучше, — отрезал начальник, вообще одобрявший повешение. — Я тут торчу всю ночь и ни одного прямого ответа от этой дуры получить не могу. Ума не приложу, что замышляет ее муженек.

— Вероятно, убрался от нее куда подальше. Я бы на его месте так и сделал. Вообразите, каково это — жить с такой женой, — сказал старший инспектор.

— Лучше не буду. Вы, конечно, в банке все проверили. Если не считать бардака, никаких денег не пропало?

Старший инспектор покачал головой:

— Ни цента. Что бы там у этого пройдохи ни было в планах, он порядочный.

— Порты проверяли? — спросил врач.

— Конечно. Он не пересекал Ла-Манш, это точно. В любом случае, он, похоже, не любит путешествовать и уж точно не полетел бы на самолете. Говорят, боится летать — страх высоты у него.

Старший инспектор проглядел свои записи:

— Она говорит, что он ей сделал предложение на вершине Бичи-Хед. Довольно странное место для человека со страхом высоты.

— Для самоубийства лучше не придумаешь, а через двадцать лет с такой женщиной это было бы самое логичное.

— Это правда. Итак, если она и впрямь не слишком завирается, он сделал ей предложение на вершине 529-футовой скалы, с которой люди обычно сигают, чтобы разбиться насмерть. И вот этот парень якобы боится высоты. Быть того не может. Кто-то тут врет. Либо тот, либо другая, либо оба. Я думаю — она. Вся эта чушь — «его трое». Можно, конечно, интерпретировать это как «Ева Трои», но эта парочка, очевидно, не в античных отношениях. Ладно, мы отвлеклись от главного: где сейчас миссис Понтсон и этот парень.

Начальник участка язвительно рассмеялся:

— Я так думаю — в мясорубке. Понтсон недаром так эту зверскую скотобойню выстроил. У него были злодейские цели — с самого начала. А не просто помогать местным мелким фермерам.

— Присоединяюсь, — сказал старший инспектор. — Он, конечно, сколотил денег на впаривании подержанных машин. Или угнанных. Но понять не могу, почему мы до сих пор не разобрались, что он на самом деле замышлял.

— Да потому что со своей стоянки мерзавец угнанные машины не продавал. И самолично их не угонял, я уверен. На него работали воры, а он потом проворачивал легальные сделки. Угнанные машины, разумеется, были оформлены на подставных лиц, и так называемый «владелец» получал часть прибыли. И куда меньше самого Понтсона, будьте уверены. — Начальник участка обратился к врачу: — Только не подумайте, будто мы не пытались прижать этого козла раньше, — пытались, да вот скользкий он. Но, слава богу, теперь мы его поймали.

— Конечно, «Аль-Каида» могла нанять его много лет назад и вложить в него денег, — добавил старший инспектор.

— Хотелось бы знать, что задумал муж этой женщины, — сказал врач, которого весь этот разговор не только увлек, но и не дал ему заснуть. — Мне тоже интересно, зачем он пытался убить своего сына. Похоже, он такой же псих, как и она.

В эту минуту в комнату вошел следователь, не слышавший предыдущего разговора.

— Мы нашли оружие в доме Ушли, сэр. Судя по следам крови, им кто-то кого-то убил, это точно. — И он извлек на свет пластиковый пакет с разделочным ножом.

— Что ж, миссис Ушли хотя бы отчасти говорит правду, — произнес начальник участка. Потом глянул на врача и сказал: — Я, кстати, с вами согласен. Просто вот думаю, где он, этот психопат — ее муж.

Хорэса обуревала сходная растерянность. Он пересек столько границ и купил столько карт на языках, которыми не владел, что не имел ни малейшего понятия, где находится.

Из Германии он перебрался в Польшу, потом, через горы, в Словению, и далее, через Чехию и Австрию, в Триест, где и потерялся. Из Италии он направился к Франции, всегда останавливаясь под чужими именами в самых скромных гостиницах. Несколько раз, старательно держась подальше от главных трасс, оказывался в такой глуши, где и отелей-то не было, а значит, частенько приходилось спать под открытым небом. Более того, бывало, что спать не удавалось совсем: ему казалось, что его окружают крупные звери, — или, по меньшей мере, он мог такое вообразить, что, в общем, то же самое.

В конце концов, став совершенно неотличим от бродяги (как же он пожалел, что не взял с собой побольше одежды и электробритву с европейской вилкой), он пересек границу Франции. К этому времени он махнул рукой на бритье и отпустил бороду.

Единственным утешением была мысль о полной невозможности его выследить. Но и ее оказалось недостаточно, когда, прошагав много дней по неким территориям, которые, по его соображениям, были вроде бы итальянскими, Хорэс уперся в широкую реку. Плавать он не умел, а о возвращении по собственным следам не могло быть и речи; пришлось протопать несколько миль до ближайшего моста. Однако радость его была недолгой: мост охранялся полицейским.

Риск общения с полицией в планы Хорэса не входил, и поэтому он решил ждать на берегу, пока полицейский, который, судя по всему, отслеживал машины, превышающие скорость, а также разгонял пробки на узком мосту, не отвлечется. Хорэс прождал не меньше часа, пока на мосту не образовалась особенно тугая пробка в два больших грузовика, и тут только он рванул по мосту мимо них.

Оказавшись в безопасности на другом берегу, на самом деле — все еще во Франции, Хорэс двинулся дальше. Как-то утром, красноглазый и уставший, он дождался и наконец запрыгнул в автобус с испанскими номерами. Усевшись, завел разговор с соседом — и с облегчением обнаружил, что тот довольно сносно говорит по-английски.

— Далеко ли направляетесь? — спросил сосед после того, как они друг другу представились.

— Понятия не имею, — признался Хорэс. — Но хотел бы знать, на каком языке люди тут разговаривают. Вроде бы по-испански, но какой-то он не такой.

— Мы в Каталонии, и говорят тут по-каталонски. Это смесь французского с испанским, а иногда местные толкуют на кастильском или мадридском. Конечно, у каждой провинции свой выговор, и от этого их еще труднее понять. Под Франко никому нельзя было говорить по-каталонски, но, конечно, дома все разговаривали. Чистокровные испанцы, кстати, ни слова на нем не разберут.

Хорэс окончательно запутался, предпочел не продолжать эту малопонятную беседу и до конца поездки изображал, что спит.

Между тем его сосед знал, что говорит. Они действительно ехали по Каталонии, и даже Хорэс умудрился опознать специфическую архитектуру Барселоны. Когда они до нее добрались, Хорэс принял решение. Насмотревшись на пейзажи и наслушавшись от соседа — до того, как начать симулировать сон, — какие каталонцы мирные, он подумал, что, может, тут неплохое место для отдыха от путешествия. Он мог бы взять напрокат машину и поездить по округе, если только в прокате сгодится его паспорт. А если не сгодится, то он уже привык к поездам, автобусам и пешему перемещению.

Хорэс вселился в первую попавшуюся гостиницу рядом с автобусной остановкой, на которой сошел, купил новые ботинки и еще одну карту и путеводитель на английском и весь день просидел в номере, планируя экскурсию по достопримечательностям.

Еще в вестибюле гостиницы ему попался под руку номер «Дейли телеграф», и Хорэс, не видавший английских газет со дня своего отбытия с родины, очень обрадовался, не найдя никаких упоминаний о полицейском розыске и вообще ничего, связанного с преступлением, которого он в любом случае не совершал. Но, что еще лучше с точки зрения Хорэса, на передовице красовался репортаж о том, что при загадочных обстоятельствах обрушился коттедж мистера Альберта Понтсона, а его хозяин арестован. Хорэс, увы, не догадывался, что читает не последний номер «Дейли телеграф». Будь у него издание посвежее или вечерний выпуск, он бы увидел совсем другие заголовки.

Хорэс понятия не имел, что накануне в двенадцати городах по всей Англии были обнаружены бомбы «Аль-Каиды», но, к счастью, их вовремя нашли и обезвредили. Никакой ущерб причинен не был.

Тем не менее вся страна переполошилась из-за террористов — к полному удовольствию начальника участка, которому предстояло объяснить в мельчайших подробностях, что за чертовщина происходит у него в Эссексфорде.

— Обыкновенная пошлая домашняя ссора с исчезновением жены и семнадцатилетнего ребенка, — сообщил он начальству. — А также обрушение дома, построенного тяп-ляп. Арестованный — угонщик автомобилей, параноик. Мы уже обыскали руины на предмет взрывчатых веществ или документов, которые указывали бы на создание в этом доме бомб, но ничего не нашли. Да и кроме того, наш субъект — алкоголик, настолько далекий от религиозного фанатизма, насколько это вообще возможно. Проверьте его досье, если мне не верите.

Отвадив таким образом антитеррористическое подразделение, он отправился допрашивать Альберта Понтсона и — с куда меньшим желанием — Веру Ушли. Из нее вытрясти хоть что-то осмысленное оказалось так же трудно, как и раньше.

— Я вам говорила тысячу раз, что оставила его в постели. Спросите моего брата Аля, он вам подтвердит.

— Он говорит, что ваш муж собирался порезать вашего сына Эсмонда на кусочки и растворить их в азотной кислоте в пятидесятигаллонной бочке на заднем дворе вашего дома. Что вы на это скажете?

Вера потеряла весь дар речи, целиком. Она осела в полуобморочном состоянии на банкетку, и тут начальник участка понял, что перегнул палку. Он поднялся и вышел из комнаты. Нашел сержанта и велел разобраться с этой чертовой теткой, которая сводит его с ума.

— Только не говори ей ничего о том, что ее сын пропал и считается убитым, когда она очухается.

— Показать ей нож, сэр? — спросил сержант, доставая пластиковый мешок с орудием преступления.

Начальник участка схватился за голову обеими руками.

— Господи боже мой, это не разделочный нож. Это стамеска, и она вся в крови.

Сержант глянул на пакет и попытался быстро придумать, что сказать.

— Наверное, если кому-то надо порубить труп на куски, чтоб засунуть в бочку с азотной кислотой, стамеска подойдет не хуже ножа. Даже лучше, по-моему, в том смысле, что…

— Нет в тебе никакого смысла. Говорю тебе, это не тот разделочный нож, который мне показали, и если ты этим дома режешь хлеб, то к концу он зачерствеет до кирпича.

Сержант поспешно удалился и вернулся с разделочным ножом. Начальник участка уставился на него в ярости.

— Где на нем кровь, так ее растак? — грозно спросил он.

— Инспектор сказал, что мазать его кровью негигиенично. Он им хочет дома пользоваться, думал, вы не заметите…

Начальник участка почувствовал, что с него хватит.

— Марш к ней, посмотри, очухалась или нет.

Сам он отправился в камеру к Альберту, но обнаружил, что Альберт Понтсон не собирается отвечать ни на какие вопросы, пока ему не сменят адвоката.

— Я понятия не имею, где Белинда и этот чертов малолетка. Знаю одно: они куда-то девались. И ничего больше не скажу, пока вы не дадите мне нормального адвоката. И не надо мне втюхивать про крышу, отдавившую ноги двоим копам. Не было ничего такого. Поэтому я и хочу, чтобы у меня был мой собственный адвокат, а пока можете спрашивать сколько угодно — я ни слова без него не скажу.

Начальник участка сдался. Настрой Понтсона почти убедил его в том, что эта сволочь и впрямь не знает, куда делись его жена и Эсмонд Ушли. Хуже того, Альберт предупредил старшего инспектора, что манипуляции с воротами могут обрушить фасад здания, — и не врал. Слава богу, ему никто не поверил. Сильнее всего смущало, зачем вообще было превращать дом в пуленепробиваемую крепость.

Но по дороге домой начальника участка озарило: несчастный, возможно, страдает крайней формой мании преследования. Вот почему у него бронированный дом. И если сумасшествие в этой семье генетическое, вполне вероятно, из-за этого его сестра думает, будто ее муж пытался убить их сына. С другой стороны, нельзя не учесть скотобойню. Она, в общем, тоже не в пользу здравого рассудка, но как-то уж слишком пугает.

А может, он разыгрывает психа, чтобы скрыть тот факт, что он и жулик, и террорист? Но следователи, облазившие дом на четвереньках вдоль и поперек, ничего, кроме дырок от пуль вокруг дверного замка в кухне, не обнаружили — даже молекулы взрывчатки.

Начальник тяжко вздохнул и развернул машину обратно к участку.

— Соберите всех следователей, работающих по этому делу, через двадцать минут, — приказал он дежурному сержанту.

Размышляя над отсутствием каких бы то ни было улик причастности Понтсона к терроризму, начальник вдруг подумал, что, может, этот придурок и впрямь, по его словам, оказался заперт в собственном доме. Когда следователи собрались, у него для них остался один вопрос:

— Кто-нибудь из вас нашел ключи от дверей того дома?

Никто ключей не находил.

— Еще вопрос: почему не работало электричество?

— Кто-то разломал распределительный щиток, — сообщил сержант. — Вот прямо разбил. Поэтому он и просил, чтобы его выпустили.

— И вы мне это говорите только сейчас? — вскипел начальник участка. — Чего еще я не знаю? Или вы лучше сохраните остальное в тайне? — поинтересовался он саркастически. — А еще я бы страшно желал узнать, куда подевались все эти трое? Ну-ка, сосредоточьтесь и не расслабляйтесь, пока не разрешу.

— Трое? — спросил старший инспектор. — Вы хотели сказать «двое»? Миссис Понтсон и молодой Ушли?

— Нет, трое. Вы забыли о мистере Хорэсе Ушли. Он один совершил хоть какое-то реальное насилие — если верить этой психованной, а я уже начинаю смотреть на вещи ее глазами. Давайте представим, что он действительно убил сына? Например, решил, будто миссис Понтсон видела это, и ее тоже пришлось убрать.

— Тогда где же трупы?

— Да не о них пока речь. Найдем Ушли — все у него выясним, даже если мне придется ломать ему пальцы. И вот это я и хочу знать — где этот Ушли.

— Может быть, на том свете?

— Может быть где угодно, — ответил начальник участка горестно.

Он уже пришел к заключению, что вся эта семья, скорее всего, — невменяемая, включая сынка, живого или мертвого. И если все и дальше будет продолжаться в том же духе, он сам скоро к ним присоединится.

В ту ночь начальник участка не мог уснуть — думал о деле, которое на себя взял. Поначалу он считал, что дело мелкое и просто даст ему возможность арестовать Альберта Понтсона, который много лет мозолил ему глаза, но прижать его за что-нибудь серьезное никак не получалось. Однако теперь все обернулось иначе.

С другой стороны, этот бронированный коттедж и вероятное убийство троих повышало шансы пришить Понтсону кое-что покрупнее. Уверенности в том, что это Понтсон всех убил, не было, но они же куда-то делись. Бессонная ночь ползла к рассвету, а начальник участка все больше убеждался и, конечно, надеялся, что в скотобойне самообслуживания убивали далеко не только коров и свиней. Криминалисты признали, что человеческой крови в помещении было обнаружено недостаточно для однозначных выводов, но они предполагают, что людей здесь могли душить. Мрачные надежды инспектора с течением ночи упрочивались. Почему, к примеру, в помещении ни разу не убирались, а кровь просто засыхала на полу и уже стала тверже бетона? Наверняка Понтсон таким способом сообщал своим врагам, что ни перед чем не остановится.

Против этой гипотезы выступала контрулика: ни одного убийства с пролитием крови в этом помещении не происходило, и даже начальник участка был вынужден признать, что считать причиной смерти удушение — довольно большая натяжка.

А стрельба в доме? Может, действительно Понтсон просто пытался выбраться из запертого коттеджа, как он сам и заявил?

Мгновение спустя начальнику пришлось вернуться к унылому заключению: у него на руках — всего лишь дело о трех пропавших без вести. Более того, его могут привлечь к ответственности за обрушение дома. Вот найти бы Хорэса Ушли — и был бы ему приличный шанс на повышение.

Он уснул ближе к четырем утра — за два часа до подъема и новой встречи со всем этим адским кошмаром.

Хорэсу на побережье к югу от Барселоны было чудесно. Он нашел отличную гостиницу и снял номер окнами на пляж, плотно обжитый загорающими. К изумлению Хорэса, многие женщины валялись на пляже, облаченные в купальники настолько откровенные, что заочно он бы не поверил, будто такие могут существовать в природе.

В нескольких сотнях метров от берега, за пределами купальной зоны, болтались в ряд бакены, а за ними стояли на якоре яхты, моторки и катера.

Хорэс сидел на балконе и счастливо глазел по сторонам. Ему более чем хватало вида из окна: лежать на людном пляже не хотелось, а плавать он не умел. Из комнаты доносился негромкий шум пылесоса — горничная убирала номер и застилала его кровать.

Ранее, после прекрасного завтрака в столовой, где ему достался столик у окна, управляющий гостиницей, говоривший на хорошем английском, поинтересовался, не желает ли Хорэс английскую газету. Хорэс согласился, но выразил удивление доступностью английской прессы в Испании.

— В Каталонию, сеньор, — любезно ответил управляющий, — летом их доставляют каждый день. Зимой приходится выходить за ними в город. Это недалеко, но в январе мы закрыты, у официантов отпуска. Газетный киоск — на плазе, там вы сможете ее приобрести.

Хорэс поблагодарил его и понаблюдал, как управляющий подошел к другому столику и заговорил с гостями по-каталонски, а потом — на чистейшем испанском с парой, которая, очевидно, ничего не поняла и на хорошем английском ответила, что они — из Финляндии.

Управляющий спросил, что бы они предпочли на завтрак. Но Хорэс уже потерял интерес к их разговору и вышел на набережную. Нашел газетный киоск и купил там «Дейли телеграф», а для разнообразия — и «Дейли мейл».

Вернувшись в гостиницу, он поднялся к себе и уселся на балконе, не притрагиваясь к газетам. Его внимание привлек белый круизный лайнер на горизонте, и Хорэс пожалел, что не воспользовался столь удобным способом побега, а предпринял эту жуткую поездку в Латвию, потом странствовал по Европе — и все из-за того, что начал путь в Лондонских доках из опасения, что большие морские порты могут находиться под наблюдением и там его опознают. Так или иначе, размышлял он, на круизном лайнере тоже есть шанс столкнуться с кем-нибудь из клиентов банка. Нет, все-таки тот грузовой пароход был самым безопасным — хоть и самым неудобным — способом убраться в Европу.

Теперь Хорэсу лишь предстояло полностью сменить внешность. Он уже отпустил усы и бороду, и ему они шли. Как нельзя лучше соответствовали снимку в том паспорте, который он купил в Зальцбурге.

Наконец Хорэс открыл газеты и внимательно их прочитал: искал упоминание о беглом управляющем банком из Кройдона или того хуже — собственную фотографию. К его великому облегчению, ничего такого в газетах не оказалось. Он вновь принялся разглядывать тела, возлежавшие перед ним на песке, — и захотел опять быть юным.

Чувства Эсмонда были строго противоположны отцовским: он наконец ощутил себя взрослым. Ему страшно нравилось учиться у Старого Сэмюэла, как вести хозяйство, с ним обращались, как со взрослым, и поручали взрослые дела. Ему очень полюбились свиньи и поросята — они рыли землю между огородом рядом с домом и высокой каменной стеной с аркой и мощными железными воротами, через которые он и Старый Сэмюэл выгнали старый «форд-кавалер» к стволу заброшенной шахты. Еще там был навес для дойки и дорога за низкой каменной изгородью, что вела по полям вдаль, к травянистым склонам. Эсмонд — или Джо Щупс, как его все тут упорно называли, — обожал загонять коров в доильник, как обожал все, что ему велели делать.

Он по-прежнему не имел ни малейшего понятия, где он, но его это уже не заботило. Впервые в жизни его не тетешкала мать и от души не презирал отец. Для полноты освобождения от раздвоенности и неуверенности в себе, которыми Эсмонд мучился всю жизнь, фамилия Ушли сгинула навсегда и осталась только ушлость. Лежа в постели в ту ночь, юноша обдумал будущее и понял, что именно будет делать.

В Эссексфорде начальник участка впадал в отчаяние. Новый криминалист, присланный из Министерства внутренних дел, оказался высокомерен и нисколько не помог делу, хотя сумел идентифицировать ДНК Эсмонда на ковре — в том месте, где, по словам Альберта, тот упал, — а также доказал родство Эсмонда с миссис Ушли, взяв на анализ кровь из руки матери Эсмонда.

— Положим, теперь мы знаем наверняка, что они — мать и сын, но на ковре недостаточно крови, чтобы подтвердить предположение об убийстве. Там по всему дому стеклянное крошево. Он мог споткнуться о бутылку. Там были все эти битые бутылки, когда вы в итоге выломали дверь?

— Да, — ответил начальник участка ядовито, ибо ему не понравился упор криминалиста на слово «выломали». — Вы же не думаете, что мои люди сперва совершили налет на винную лавку и нарезались? Они не настолько тупые.

Криминалист покачал головой, но свои соображения оставил при себе. У него и в лучшие времена было предельно низкое мнение о коллегах в мундирах, а ребята из Эссексфорда, притащившие бульдозер лишь для того, чтобы оторвать дверь гаража и таким способом проникнуть в дом, были случаем худшим из всех, с какими ему приходилось иметь дело.

— Надо ли мне еще на что-нибудь взглянуть? — спросил он, направляясь к машине и делая в уме пометку предложить министерству не тратить в следующий раз его время впустую.

Начальник уцепился за вопрос. Он все еще хотел отыграться на криминалисте за его спесь.

— Я бы попросил вас осмотреть еще одно помещение, — сказал он и повел эксперта на скотобойню. Указатель «БЕЙ И ЕШЬ СВОИХ» он приказал убрать с шоссе, но тот, который был прибит к деревянной стене здания, оставил. Он знал, криминалисты друг с другом ничего не обсуждают, и собирался показать этому спецу, что у этой скотины Понтсона — наклонности убийцы, а также объяснить, зачем понадобился бульдозер, чтобы вломиться к нему в дом. Это ему удалось.

— Господи боже мой, да этот человек прямо-таки садист, — пробормотал криминалист, прочтя объявление на скотобойне.

— Поглядите на пол внутри и скажите что-нибудь новенькое, — пригласил начальник участка. — Там завались образцов крови.

Он подождал у порога. «Вот тебе, самодовольный ублюдок, развлечение надолго», — подумал он и невзначай намеренно опрокинул ведро с водой на бетонный пол, где засохла кровь. Когда криминалист вернулся с прогулки по зданию, весь пол рядом с дверью смотрелся так, будто и впрямь залит свежей кровью. Эксперт добавил в эту лужу немного своей — поскользнулся на жиже и ударился головой о бетон. Попытавшись встать, упал еще дважды и дал волю чувствам в чрезвычайно нецензурных выражениях.

— Пойду поищу пластырь, — сказал начальник участка и поспешно ретировался в коттедж.

— Вызывайте «скорую» заодно, у меня, кажется, сотрясение мозга! — прокричал ему вслед криминалист и улегся поудобнее на травку под транспарантом «СКОТОБОЙНЯ „СДЕЛАЙ САМ“». Он начал понимать, насколько точно это название.

Меж тем Веру выпустили из участка и вернули в больницу, разместили в одиночной звукоизолированной палате, и к беседам с ней приступил психиатр, которому эта пациентка показалась невероятно трудной для анализа.

Неудивительно: Вера все последние дни пребывала в жутком стрессе, который усугубляла растущая в ней убежденность, что ее душка мальчик убит. Она вновь стала общаться на отвратительном языке паршивых романов, многие годы владевших ее умом. В результате на вопрос психиатра, был ли ее брак счастливым, ответила, что ее душка муж был милейшим человеком на свете. Мозгоправ сверился с записями предыдущих допросов. Там Вера обвиняла Хорэса в попытке убийства ее душки сына Эсмонда разделочным ножом (слово «душка» психиатр уже успел возненавидеть), и психиатр совершенно не понимал, с чем связана такая перемена отношения. Еще более путая его, Вера заявила, что до вступления в брак они с женихом танцевали до рассвета, а потом занялись любовью под луной на прибрежных скалах.

Психиатр совершил большую оплошность, переспросив, имеет ли она в виду секс.

— Вы отвратительное существо! — завопила Вера на незадачливого мозгоправа. — Я вам сказала, мы занялись любовью, и именно это имела в виду, а не «секс», а ваш вопрос касается совершенно иных отвратительных материй.

Психиатр попытался извиниться, но Вера заявила, что более не готова ни слушать его, ни отвечать на какие бы то ни было идиотские вопросы. Через полчаса он прекратил борьбу с ее молчанкой и предоставил ей рыдать, подобно героиням, от которых возлюбленные мужчины в распахнутых навстречу рассвету сорочках умчались вдаль на черных скакунах.

— Черт бы меня побрал, но я ничего из нее вытянуть не могу, — сообщил психиатр начальнику участка. — У нее, похоже, фиксация на романах Барбары Картленд. Хотя сам я ни одной такой книжонки не читал.

— Вам не кажется, что она просто морочит вам голову?

— Я уже не знаю, что мне кажется. Она сказала, что ее душка муж — милейший человек на свете.

— Это строго обратно тому, что она заявляла нам. Она обвиняла его в попытке убийства их сына разделочным ножом.

— Я в курсе. Просмотрел ее предыдущие заявления, и они во всем противоречат тем, что она изволила сообщить мне, а поговорили мы очень коротко. По-моему, она либо клиническая лгунья, либо обитает в выдуманном мире, и я не уверен, что могу хоть чем-то помочь в ее деле.

Начальник участка вздохнул. Он все еще не пришел в себя после бессонной ночи, не говоря уже о несчастном случае с криминалистом в скотобойне.

— Как вы думаете, она шизофреник или психотик? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил психиатр, — но если это как-то поможет, скажу, что она с приветом и ее необходимо перевести в клинику.

Начальник участка улыбнулся:

— Мне большего и не надо. Спасибо вам большущее. Мне и без чокнутой тетки забот хватает.

В тот же вечер Веру, накачанную транквилизаторами, перевезли на «скорой» в клинику в Саффолке.

Первые несколько дней в гостинице Хорэс проторчал на балконе с видом на пляж, вперив взгляд за красные бакены — туда, где стояли яхты всех мастей. Бакены болтались в паре сотен метров от берега, и Хорэс понял: это для того, чтобы люди могли безопасно загорать и купаться. Стоял август, и на пляже было очень тесно. Но, как ни удивительно, никто не ругался — в отличие от английских морских курортов. Тут, может, кто и бурчал, но поскольку Хорэс не понимал ни слова по-каталонски или по-испански, от этих дрязг он оказался счастливо избавлен.

Кроме того, мужчины, время от времени прогуливавшиеся по песку, демонстрируя мускулатуру, интересовали его куда меньше женщин. Возлежа на балконе под навесом, не видимый никому, он разглядывал их практически обнаженные тела в бинокль, который приобрел в соседнем промышленном городке. В некоторых случаях даже «практически» казалось преувеличением. Женщины лежали на животе и надевали купальники, только когда шли купаться. Хорэс Ушли, чей единственный — слава богу, краткий — опыт секса был связан с Верой и их браком, вдруг устыдился собственного припадка похоти. Вот так конфуз для него, мужчины, осознанно подавлявшего любые сексуальные позывы, дабы не распускать свою отвратительную жену. Да и вырос он в семье, где все хоть сколько-нибудь эротическое находилось под строгим запретом. Отец вколотил в него накрепко: единственная цель жизни — зарабатывать и распределять деньги, а также держать похоть в ежовых рукавицах. «Я с этим справился, — повторял он. — В отличие от моего распутного двоюродного братца. Даже отец желал ему смерти при рождении».

Но теперь-то Хорэс убрался из Англии и мог пялиться на самых шикарных женщин в мире, и его естественные желания, которые он так долго подавлял, заявили о себе. Он, мужчина в расцвете лет, захотел оказаться в постели с нагой женщиной и заняться с ней самой страстной любовью. Хорэс не собирался тратить время на раздумья, что это такое — страстная любовь; он просто будет делать все, что придет его телу на ум. Задачка состояла в том, как найти женщину, которая предложит ему потерзать ей груди и поцеловать всюду, особенно в самые неожиданные и, вероятно, негигиеничные места.

Должна же быть на этом пляже хоть одна нимфоманка. Но как ее обнаружить? Вряд ли уместно ходить по пляжу и выспрашивать у каждой, что ему приглянется. Может, она, эта нимфоманка, замужем, а разъяренных супругов и угроз размозжить ему голову Хорэсу хотелось меньше всего. Он все же спустился в бар, заказал чистого виски и продолжил размышлять над поставленной задачей. У него за спиной сидела симпатичная женщина — и как-то странно на него смотрела. Сперва поздоровалась с ним кратким «bon dia» и вроде как обрадовалась, когда он ответил по-английски.

— Мне показалось, что вы inglese, судя по одежде, — сказала она, подсев поближе. — Кроме того, вы заказали скотч. Местные редко пьют виски.

— Угостить вас?

— С удовольствием. Таким же, как у вас.

— Это «Гленморанджи», очень крепкий, — предупредил он.

— Я так и подумала. У вас хороший вкус. Нет ничего лучше. Не выношу джин, даже «Голубой сапфир». Мой покойный муж пил сухой мартини с этим джином, а я всегда предпочитала виски. Вы женаты?

— Был, но теперь свободен. Слава богу.

— Стерва?

— Можно сказать и так. Она… неважно, впрочем. Будем считать, что жить с ней было кошмарно.

— Мой муж тоже был животное. Ужасно со мной обращался. Меня, кстати, зовут Элси, а вас?

— Берт. Вы в этой гостинице остановились?

— Летом я сдаю дом и живу в гостинице.

Возникла пауза. Элси оглядела бар. Никого, кроме них, здесь не было.

— Если подниметесь ко мне в номер, я вам покажу, что эта сволочь со мной творила. — Она распахнула ворот блузки, и Хорэсу открылась крупная грудь.

— Какой этаж? — спросил он.

— Я на самом верху, в глубине.

— Тогда пойдемте ко мне. Всего на один этаж поднимемся, и вид лучше. И у меня есть еще одна бутылка.

В лифте Элси, к удивлению Хорэса, прижалась к нему, хотя рядом никого не было. Они вошли в номер, и Хорэс удивился еще сильнее: она заперла дверь на замок. А через секунду уже стащила блузку и расстегнула лифчик. Он вытаращился на нее и потянулся за «Гленморанджи». Элси остановила его.

— Это все после, — сказала она.

Он сел на кровать. Виски уже действовал.

— В каком смысле «после»? — проговорил он. — После чего?

— После того, чего мы оба так хотим. Ты же не думаешь, будто я не понимаю, как это действует — если каждый день глазеть в бинокль на полуголых девушек и пускать слюни? Да-да, не у тебя одного тут бинокль. Я проследила за тобой, когда ты купил свой, и завела себе еще мощнее.

Она рассмеялась.

— А откуда ты подглядывала? Я тебя не видел.

— Естественно. Смотри, видишь вон тот красный зонтик? Я в нем прорезала дырку и каждый день смотрела в нее, а ноги прикрывала полотенцем — чтоб не обгореть.

Хорэс уставился на нее еще пристальнее. Она лежала на постели в одних трусиках.

— Почему ты выбрала меня? — спросил он.

Она улыбнулась:

— Потому что ты — сама невинность, мой дорогой. Потому что ты — очень английская невинность, да еще и застенчив. Я уверена в одном: ты меня не обидишь. Хватит с меня садизма. А теперь давай-ка раздевайся, займемся любовью.

Хорэс отправился в ванную, наскоро принял душ и выбрался оттуда свежим и розовым. Они стиснули друг друга в объятиях, Элси нежно взяла его за мошонку, и Хорэса настиг первый за много лет достославный оргазм. Он скатился с Элси и тут же понял, что влюбился. Когда они спустились к роскошному обеду, он почувствовал себя еще счастливее от одной мысли, что теперь познал страстную любовь и что номер Элси — совсем рядом.

В Щупс-холле Эсмонд тоже был весьма счастлив — и занят обеспечением дальнейшего продолжения этого счастья. Вся его предыдущая жизнь блекла по сравнению с настоящей. У него в голове не укладывалось, как он мог быть той скучной тенью, что не знала ничего лучше, нежели таиться по углам да подражать этому слабаку-папаше, банковскому управляющему.

Правда, его по-прежнему смущала необходимость женитьбы на тете Белинде. Он совсем не был уверен, что желает этого; более того, никак не мог взять в толк, зачем это и как вообще возможно.

Хоть Белинда и утверждала, что развелась с дядей Альбертом, Эсмонд был уверен, что они все еще женаты. Да и была она гораздо старше его — ближе к сорока или даже аж сорок, — а он всегда думал, что женится на сверстнице, а не на женщине, которая ему в матери годится.

Белинда сказала, что их поженят в маленькой часовне у розария. Эсмонд заходил туда несколько раз — часовня оказалась вполне милой, с тремя витражами над алтарем, очень неплохое место для женитьбы. Но вот могила внутри его несколько смущала. Она была длиннее тех, что ему доводилось видеть в церквах, и надгробие с одного конца просело на несколько дюймов. Странное дело, но в Щупс-холле все такое… И тем не менее Белинда и дядя Альберт по-прежнему женаты. Если б они развелись, мать точно бы рассказала, в этом Эсмонд не сомневался.

А раз они женаты, Белинда замышляет двубрачие — а это преступление. Эсмонда посвятил в это знание отец, когда несколько лет назад разгадывал кроссворд в «Таймс». Он попробовал вписать слово «бигамия» — оказалось коротковато, а «двоеженство» — слишком длинно. Двубрачие подошло.

— А что такое «двабрачие», пап?

— Пишется «дву-», а не «два-», мой мальчик, и если б оно не было преступлением, я бы давно так жил — лишь бы смыться от… Ладно, неважно. Иди займись чем-нибудь. Жизнь с твоей матерью и так тяжела, не хватало мне еще, чтоб ты тут ошивался.

С другой стороны, Эсмонду совсем не хотелось домой. Ему нравилось в Щупс-холле — и жить, и работать на тысячах акров земель вокруг. Он чувствовал себя властелином угодий, как ему, Джо Щупсу, и полагалось. Он не сомневался ни на секунду, что новое имя таит в себе уйму преимуществ, но все не мог понять, каких именно. И разумеется, надо сделать все для того, чтобы ни Белинда, ни эта старая карга Мёртл не помешали его планам.

Но главное — он не желал возвращаться в Кройдон, и уж тем более — в Эссексфорд, к удушающей материной слезливости и злобному психу-отцу.

Валяясь на боку у поросячьей кормушки, Эсмонд вновь и вновь обращался мыслями к бигамии. Если Джо Щупс женится на Белинде, может он засадить ее в тюрьму за двоемужие? А если еще крепче задуматься — и за похищение его самого? Он, в конце концов, не просил его привозить на эти пустоши. Он был совершенно пьян — да попросту без сознания.

Чем больше Эсмонд обо всем этом думал, тем больше ему нравилась обретенная им власть и сам его план. Он женится и, когда все будет исполнено, посадит Белинду за решетку. Его невиновность и ее преступление подкрепит еще и то, что она угнала машину и настояла на том, чтобы спрятать ее с концами. Мёртл выступила сообщницей — приказала Эсмонду и Старому Сэмюэлу осуществить злой умысел.

С уверенностью в себе, какой он никогда прежде не чувствовал, Эсмонд подобрался к стенам сада и прокрался незамеченным к кухонным окнам, где можно подслушивать любые разговоры.

В последние несколько дней в усадьбу прибыло немало мужчин и женщин с кучами багажа; Старый Сэмюэл распределял его по спальням. Никто из вновь прибывших не уделял Эсмонду никакого внимания, однако всякий раз, когда Эсмонд появлялся в кухне, разгоряченный спор, который шел между гостями и Белиндой с Мёртл, внезапно прекращался. Все смотрели на него с плохо скрываемым раздражением, покуда ему не становилось совсем уж неловко и он не уходил прочь.

Под окном Эсмонд наконец понял, что за споры ведут взрослые. Оказалось, Белинда настаивала на своем праве наследования Щупс-холла после Мёртл и на статусе матриарха семьи Щупсов, но остальные родственники — особенно женщины — протестовали.

Обстановка явно накалялась, и Эсмонд уже не мог разобрать, кто что говорит: все визжали. Но, судя по звукам, Белинда одерживала верх.

— Я бы не стала сюда возвращаться, если б мне даже приплатили, — орала какая-то безымянная Щупс. — От этого захолустья нидокуда не доедешь, и тут нет центрального отопления.

— Именно, — негодовала другая. — Стоило мне подумать, что придется прозябать в этой дыре, так сразу выскочила замуж за первого встречного из бара «Горшечники», как только сошла на юге с поезда. Надо быть не в своем уме, чтобы даже предположить, будто я тут собираюсь поселиться.

— Но дом должен принадлежать мне! — верещала третья. — Я провела здесь все детство и обожала это место. Ему просто нужно немного любви и заботы, ему нужна хозяйка, мать, которая за ним приглядит.

— В таком случае, — сказала Белинда ядовито, — может, погостишь немного и станешь подружкой на моей свадьбе с Джо? Свадьба в пятницу.

Эсмонд ойкнул так громко, что почти себя выдал. В пятницу! Господи, еще неделя не кончится, а он уже будет женатым человеком.

По счастью, его не услышали: разнообразные дамы Щупс, хлопая дверями, покидали Щупс-холл навсегда.

Белинда торжествовала. Она пошла искать Старого Сэмюэла, чтобы тот разведал, где тут приход у ближайшего преподобного Щупса. Хоть тогда и ляпнула про пятницу сгоряча, теперь ей подумалось: чего тянуть?

— Преподобный Щупс? — переспросил Сэмюэл, сильно удивившись. — Это ж Теодор, но я не уверен, есть ли у него вообще приход. Была церковь в деревне где-то по Корбейтской дороге, но в годах он уже преклонных, и где теперь, я не знаю. Можно спросить на почте.

Белинда улыбнулась. Если преподобный стар, оно очень кстати. Возможно, она сумеет убедить его, что помолвлены они давно и ничего странного в возрастной разнице между женихом и невестой нет.

В психиатрической больнице Вера по-прежнему пребывала в изолированной палате — ради других пациентов, дабы оградить их от истерических воплей. Туда же пригласили консилиум психиатров для приватного осмотра. Но врачи быстро растеряли все иллюзии. Никакой нужды в приватности, секретности — да и задавании вопросов — не оказалось. Четверо мозгоправов по отдельности навестили Веру, сделали каждый свои выводы самостоятельно и поделились коллективным диагнозом с начальником полицейского участка.

— Эта женщина абсолютно ненормальная, — сказали они в один голос.

— Я так и думал. Можете как-то объяснить причину? Что именно свело ее с ума? Она зрелая женщина, вела хозяйство, воспитывала сына. И вдруг у нее съезжает крыша — да еще как! Вы не подозреваете, что она пристрастилась к наркотикам или чему-нибудь в этом духе?

— Можно сказать одно: она страдает чудовищными галлюцинациями и все время паникует. Совершенно убеждена, что ее муж убил их сына.

— Мы попытались найти мистера Ушли, но его и след простыл, — сказал начальник участка. — И если кто-то здесь убит, я думаю, это как раз он. Мистер Ушли, в конце концов, был уважаемым управляющим банком — вплоть до дня исчезновения, а в банке никаких денег не пропало.

Психиатры единогласно порекомендовали оставить миссис Ушли в клинике до конца ее дней.

— А не могли бы вы взглянуть на ее брата, Альберта Понтсона, раз уж вы здесь? — спросил начальник участка. — Мне кажется, он тоже с приветом. Конечно, жулик каких мало, но, похоже, у него мания преследования. Приезжайте к его дому, когда закончите с ним, — сами убедитесь.

Консилиум осмотрел руины крепости Понтсонов, а также скотобойню самообслуживания и согласился с выводами начальника участка. Альберт, несомненно, разделит судьбу сестры — в другой клинике, само собой.

У себя в номере в Каталонии Хорэс Ушли получал полное удовольствие. За последние несколько часов он столько раз занимался любовью, сколько не поспел за всю жизнь в законном браке, и так устал, что уже не способен был ни на какой оргазм, но эрекция не спадала, и он ласкал ягодицы своей возлюбленной и целовал ее груди сколько влезет.

Наконец он — неохотно — отвлекся от услад, и они с Элси спустились в столовую. Обед удался на славу — после всех радостей любви Хорэс невероятно проголодался. Он заглотил целую тарелку иберийской ветчины, следом — здоровенную свиную котлету, двойное мороженое и три чашки кофе. С чувством приятной сытости Хорэс и Элси вернулись в спальню. Хорэс разделся и собрался было запрыгнуть в постель с мыслью, что он наконец в раю, — но с чудовищным грохотом рухнул на пол. Элси вскочила и присела рядом, поискала пульс. К ее ужасу, ни на запястье, ни на шее пульс не прощупывался. Хорэс Ушли был мертв.

Десять минут спустя Элси уже оделась, проверила, нет ли кого в коридоре, и заторопилась к себе в номер, но тут осознала, что ложе их жутко смято и явно укажет на причину сердечного приступа. Постель смотрелась так, будто на ней до смерти занимались любовью — в точности как Хорэс и Элси. За обедом их видели вместе очень многие, и она явно окажется под подозрением.

Элси заперла дверь, повернув защелку через носовой платок, и привела в порядок постель, после чего вернулась к Хорэсу. Вот бы втащить его обратно на кровать, желательно в одежде — так будет гораздо безопаснее для нее. С учетом крайне обильного обеда его смерть может выглядеть вполне естественно.

Но попытка сунуть Хорэса в штаны и рубашку успехом не увенчалась. Он был слишком тяжел. Умаявшись, она присела на стул перевести дух, и только тут до нее стал доходить весь ужас этой смерти.

Однако печаль ее несколько отошла на задний план, когда Элси заметила портфель Хорэса, который он купил в Барселоне и, очевидно, прятал под шкафом. Она выволокла его и обнаружила, что он не заперт. Любопытство одержало верх, Элси открыла портфель и исследовала его содержимое.

Оказалось, что единственный объект, хранившийся в портфеле, — большой коричневый конверт с кучей предметов, которые на ощупь походили на мягкие блокноты. Элси отцепила скрепки и вытряхнула все из конверта на пол. Как она и предполагала, блокноты оказались паспортами. Их было немало, и среди них затесались еще и водительские права.

Элси открывала паспорта по очереди, вглядывалась в фотографии и фамилии. Своего покойного возлюбленного она опознала по водительскому удостоверению — его звали Хорэс Ушли, только на фото он был без бороды. Человек в бороде был австрийцем по имени Ханс Босманн, и через полгода от этого паспорта уже не будет проку — срок действия истекал.

Но почему Хорэс назвался Бертом и зачем ему все эти очевидно подложные паспорта? Элси была дама разумная, а потому никаких британских газет, напечатанных в Испании, не читала, даже «Таймс» и «Телеграф», ибо нисколько не интересовалась политикой. Она просматривала лишь «Ла Вангардию» и «Эль Паис», которые писали почти исключительно об Испании и местных делах. Но тем не менее фамилия Ушли показалась ей до странного знакомой, и теперь она почти отчетливо припоминала, что слышала ее в разговорах английских отдыхающих: те обсуждали какую-то «тайну Ушли». Может, хозяин прав имел какое-то отношение к этой самой тайне.

На миг Элси решила было оставить этот документ рядом с телом, но затем передумала. Как бы то ни было, Берт — или Хорэс, как ей стало теперь известно, — оказался за долгое время первым мужчиной, кто так прекрасно удовлетворил ее сексуально. Она отперла дверь и метнулась к себе в номер, забрав удостоверение с собой. Паспорта оставила.

Хорэс Ушли не пожелал называть своего имени при жизни. После смерти его желание продолжило сбываться.

Совет Старого Сэмюэла Белинде — обратиться в деревенский приход близ Корбейта и найти там священника, который сможет и захочет поженить их с Эсмондом, — не пропал втуне. От преподобного Теодора Щупса не осталось и следа — поговаривали, он куда-то перебрался и был так стар, что, может, и покинул юдоль земных скорбей. Но к счастью, его место уже занял новый священнослужитель — и он явно поверил Белинде, когда та рассказала ему все о предстоящих брачных делах.

Правда, пришлось вложить порядком денег в реставрацию деревенской церкви, которая так нуждалась в починке. И понесла Белинда эти расходы с готовностью. В отсутствие Теодора она опасалась, что притащить священника в Щупс-холл окажется непросто, но преподобный Хорстон, будучи в округе человеком новым, согласился с радостью.

Еще Белинда подобрала Эсмонду отличный костюм. Когда-то его носил один молодой Щупс, которого призвали на фронт. По слухам, он ушел в армию по собственной воле — лишь бы подальше от скуки Щупс-холла, но, по тем же слухам, беднягу разорвало на куски под Эль-Аламейном, а это вряд ли входило в его планы счастливого побега. Белинде пришлось купить Эсмонду новую пару ботинок и обручальное кольцо, но в данных обстоятельствах расходы ее нимало не тяготили.

Среди прочих приготовлений к свадьбе Белинда взялась натаскивать жениха по ритуальной части. К ее изумлению, все шло невероятно гладко. Эсмонда вдруг совсем перестала смущать перспектива их брака. Напротив, ему, похоже, страшно нравилась ее затея.

«Это оттого, что я ему кажусь привлекательной и молодой. Какой же он чудесный мальчишка, — искренне заблуждалась она. — Похоже, его устраивает даже называться мистером Щупсом». Себя она именовала по фамилии дальней родственницы, но вскоре уже станет миссис Щупс и примет власть над Щупс-холлом и всеми землями.

На следующее утро Эсмонд встал ни свет ни заря и отправился потолковать со Старым Сэмюэлом, который ему нравился и вызывал доверие. Они встретились у домика Сэмюэла за стеной на вершине холма — он из Щупс-холла не просматривался.

— У меня к тебе вопрос, — сказал Эсмонд и присел рядом с хозяином на траву.

— Валяй. Спрашивай.

— Отчего тебя зовут Старым? Ты же не старый совсем.

Сэмюэл покачал головой и прикурил старинную трубку.

— А ты наблюдательный малец, как я погляжу. Это точно, — сказал он и ухмыльнулся, но напоминать Эсмонду, что тот его уже это спрашивал при первой встрече, да и потом почти каждый день, не стал. Сэмюэл думал, что у парня какой-то дефект мозга — иначе с чего бы ему тут столько времени болтаться? С другой стороны, Эсмонд ему начал нравиться и тоже вызывал доверие, и он объяснил ему еще раз, как и Белинде, что на самом деле его зовут Джереми и что ему всего лишь за тридцать.

— Хороший ты парень, Джо, — завершил свои объяснения Старый Сэмюэл. — Таких ребят, как ты, мало осталось. Старуха Мёртл может теперь помирать спокойно, коли имение в Белиндиных руках. Пусть теперь Белинда беспокоится о продолжении женской линии.

— Поэтому мы и женимся?

— По мне, так да, — сказал Старый Сэмюэл. — Помяни мое слово: твоя будущая жена — симпатяга, чего не скажешь о женщинах Щупс. Но все равно — я за тобой пригляжу. Никогда не знаешь, что у них в голове, у Щупсов этих. Она, может, всего разок-то тебя и попользует, как говорится.

Эсмонд улыбнулся:

— Думаю, со мной все будет хорошо. У меня есть кое-какие планы, и если все получится, то у нас обоих. Мы с тобой отличная команда, Старый Сэмюэл. И я бы отныне хотел звать тебя Юный Джереми, если тебе все равно.

Сэмюэл улыбнулся в ответ и протянул Эсмонду руку.

— Конечно. Только чтоб старая хозяйка не слыхала. Ты настоящий друг, Джо, и я хорошенько пригляжу, чтобы все было путем, — сказал он. — Я тебя не подведу.

Эсмонд перебрался через стену с самого дальнего от дома Сэмюэла края поля и рванул вниз по склону, чтоб его не видно было из Щупс-холла, — поразмышлять о новой дружбе. Если вдуматься — своей первой в жизни дружбе, пусть даже пока он не мог называть Юного Джереми его подлинным именем на публике. Все это изменится, но сначала нужно стать полноправным хозяином имения Щупсов.

Довольно скоро он услышал, как его кличет Белинда, и побежал к дому — но так, чтобы его по-прежнему не было видно из кухни. Тихонько забрался по лестнице в спальню и прикинулся, что только-только облачается. И тут вошла Белинда.

— Как спалось? — спросила она.

— Превосходно. Мне снился чудесный сон — о тебе. О том, как мы будем жить, когда поженимся.

Белинда была очарована. Ну какой все-таки милый мальчик.

— Всего два дня осталось, — сказала она и поцеловала его, после чего спустилась в кухню приготовить ему завтрак.

Эсмонд улыбнулся ей вслед. Ей и невдомек. Он ждет не дождется, когда же пролетят эти два дня.

После завтрака он отправился вдоль железнодорожной колеи до самого поворота, за которым вновь оказался за пределами видимости из Щупс-холла. Он уселся на солнышке и прокрутил в голове еще разок все то, что собирался сказать Белинде после того, как они поженятся. И сколько еще ему придется потерпеть, прежде чем он произнесет свои угрозы. Он решил, что нужно выждать неделю — пусть Белинда уверится, что она и впрямь владычица имения. И вот тогда он нанесет удар. Скажет ей, что, если не предоставит ему полный контроль над всем, он предаст ее суду за двоемужие. И за похищение человека. А также, возможно, и за то, что отравила его выпивкой.

Эсмонд не сомневался, что Белинда подчинится. А ну как нет? Вдруг озлобится и станет опасна. Эту вероятность тоже нужно учитывать. Что ж, тогда он сбежит, и пусть она мается над запиской, в которой он ей сообщит, что пошел заявлять в полицию. Точно, так и надо сделать — если ее не проймут его угрозы. Но Эсмонд все равно не мог всерьез допустить, что Белинда может озлиться. В конце концов, она спасла его от этой скотины дяди Альберта, от жуткого отца, от навязчивой матери, и он, конечно, был ей за это признателен.

Эсмонд лежал на солнце и раздумывал, что поделывают сейчас родители. Особого дела ему до них не было. Он отказался от прошлого и устремлял помыслы в будущее — будущее первого Щупса, который станет главой семьи и владельцем имения.

Перспективы открывались захватывающие и дерзкие. Но сначала надо пожениться. Как только они с Белиндой вступят в брак, он заставит ее делать все, как ему угодно.

Через пару часов Эсмонд взобрался по насыпи на холм, густо заросший соснами. Здесь он никогда прежде не был. Интересно, когда посадили эти деревья? Эсмонд прошел еще немного вперед и вдруг наткнулся на широкую прогалину, окруженную каменной стеной. К его изумлению, то оказалось кладбище. Он перелез внутрь и вгляделся в надгробия. Здесь покоились почти все женщины, владевшие Щупс-холлом многие века. Эсмонда посетила мысль: если его план сработает, он тоже рано или поздно окажется здесь, и мысль эта ничуть его не покоробила. Напротив — восхитила. Кладбище заросло полевыми цветами и травами: сюда явно давно не наведывались. Эсмонд задумался, почему тот человек, что похоронен в часовне в длинной могиле, лежит там, а не здесь, со всеми остальными. Тут так красиво, такие виды кругом, и никто не шастает.

Эсмонд глянул на часы: пришло время обеда. Он перебрался за стену и заторопился по роще назад. Через двадцать минут он уже был в кухне. К его удивлению, посреди старого соснового стола высился роскошный свадебный торт. Белинда улыбнулась.

— Я решила, что все устроим как полагается, — сказала она. — Я его заказала вчера и уже съездила за ним в Уэксэм, пока тебя не было. Завтра — пятница.

— Боже милостивый, какой же я рассеянный. Я отчего-то решил, что сегодня среда. Какая красота, — сказал Эсмонд. — Итак, завтра мы станем мистер и миссис Щупс.

— Именно, дорогой, — сказала она и поцеловала его с большим пылом, чем раньше. — Давай-ка поешь. У нас будет шикарный медовый месяц.

— Медовый месяц? И куда мы поедем?

— Никуда, любовь моя, прямо здесь и справим его. Щупсы никуда не уезжали из имения, когда женились. Таковы традиции, и мы их поддержим.

— А, разумеется, — сказал Эсмонд, собиравшийся сделать строго обратное. После обеда он пошел к себе и написал записку о том, что собирается в полицию, — на тот случай, если супруга будет плохо себя вести, когда он станет главой Щупс-холла. Положил записку в конверт, намазал кромку суперклеем и отправился вместе с конвертом искать Старого Сэмюэла. И еще он хотел попросить Юного Джереми быть его свидетелем на завтрашней свадьбе.

Обыскав всю округу, Эсмонд нашел его в часовне и страшно удивился: Старый Сэмюэл пытался поднять домкратом кованую могильную плиту, вделанную в пол. На восемнадцать дюймов плита уже отстала от пола, и Сэмюэл набивал в образовавшийся просвет камни с насыпи узкоколейки.

— Ты глянь, — сказал он. — Я так и знал, что с этим надгробием что-то не то.

Эсмонд поглядел вниз и увидел ноги скелета, а рядом — лопату.

— «Не то» — это не то слово, — пробормотал он. — Он даже не в гробу. И почему он вообще похоронен здесь, а не на кладбище, где все остальные Щупсы? Как думаешь, он был кем-то особенным?

— Может, и был, хотя зачем его сверху накрыли таким куском железа — ума не приложу.

— Наверно чтоб не вылез, — сказал Эсмонд.

— А может, попросил его тут спрятать, чтоб женщины Щупс до него не добрались, — осклабился Старый Сэмюэл.

Эсмонд не был уверен, что понял шутку, но продолжил:

— В общем, Юный Джереми, я пришел просить тебя быть моим свидетелем на свадьбе.

— Буду. Лучше уж ты, чем я. Не женился бы на Щупс, будь она хоть писаной красавицей. И называй меня Старым Сэмюэлом, когда женщины рядом, иначе несдобровать тебе.

— За меня не волнуйся. Я ж тебе говорил — у меня есть план.

— Ага, у этого малого тоже планы были, видать, — сказал Старый Сэмюэл, ухмыляясь и тыкая пальцем в могилу. Он спустил домкрат, плита улеглась на свое место. — Вот что. Приберусь-ка я тут поскорее к завтрему, иначе следом придется себе могилу копать.

Наутро прибыл гонец от преподобного Хорстона: на сегодня намечено шесть свадеб, и к мистеру Щупсу и мисс Пэрри он поспеет не раньше девяти, а то и позже. Он пространно извинялся за такую заминку.

— Сплошное расстройство, — сказал Эсмонд, когда спустился в кухню облаченным в костюм и новые ботинки, но его тетя-невеста не согласилась:

— После шести свадеб он будет такой уставший, что нашу не запомнит вообще. Все к лучшему.

— Не понимаю, с чего бы.

— Потому что он будет торопиться и не станет задавать лишних вопросов о нашем вероисповедании — англиканской ли мы церкви или атеисты. Такого вот. Ну, то есть, ты-то сам знаешь, крестили тебя или нет?

— Господи, да нет, конечно. Я бы все равно не запомнил. Сама-то помнишь, что с тобой было, когда ты только родилась? Если да, у тебя великолепная память. В общем, пойду прогуляюсь.

— Вечно ты прогуливаешься, — прокомментировала Белинда. — Почему, интересно?

— Потому что мне тут нравится. Обожаю природу и сельскую жизнь. Я много гулял с отцом по лесам в Кроэм-Хёрст — пока он не стал алкоголиком, не свихнулся и не попытался меня заколоть. Там была очень крутая каменистая тропа с холма Брейкнек, мне нравилось по ней скатываться. Отцу тоже нравилось, как я по ней скатывался. — Эсмонд замолчал, завороженный воспоминаниями о прошлом, которое было теперь так далеко, а потом добавил: — В общем, мне надо больше физической нагрузки. Я умру от скуки, если буду торчать весь день в доме.

— Ну и погуляй тогда. Я не желаю тебе смерти от скуки. Я бы сама с тобой прогулялась, но у меня масса дел по дому.

Эсмонд ушел, страшно обрадовавшись, что Белинда осталась дома. Он прошагал через луг к изгороди и сосновой роще, но, как только исчез из поля зрения невесты, поспешил к домику Джереми. Его друг и сообщник (так он теперь считал) сидел на крыльце и попивал чай, облаченный в парадный твид.

— Похоже, свадьба до девяти вечера не состоится, — сообщил Эсмонд. — Священник женит сегодня шесть пар. Извини.

— Да ничего страшного. Я как раз закончил убираться в часовне и даже плиту натер, — сказал Джереми. — На ней странная штука написана. Ни в жисть не угадаешь.

— Как звали этого скелета?

Джереми помотал головой:

— Мимо. Нет там ничьего имени. Пробуй еще разок.

Теперь Эсмонд помотал головой:

— Понятия не имею. Так что же?

— Сказать?

— Ну конечно. Не томи.

— Изволь. Там написано: «Тот, кто меня из могилы подымет, пусть его адское пламя не минет. Кто потревожит мой вечный сон, смерти спокойной будет лишен. Ад настигнет всех чужих. Руки прочь от земель моих». Лихие угрозы, верно?

— Очень странно. А почему мы вчера этой надписи не заметили, когда ты плиту подымал? — спросил Эсмонд.

— Потому что ее не чистили бог знает сколько веков. Я извел прорву политуры, покуда до надписи добрался.

— Ну дела, — сказал Эсмонд и немедленно выкинул это из головы.

В тот вечер Эсмонд ожидал церемонии в Щупс-холле при полном параде. Белинда представила свою свидетельницу — ветхую старушку, должно быть служанку или няню у Щупсов. Мёртл прислала из своей комнаты записку, что ей нездоровится и на церемонию она не явится, а больше никого из родни в дом не приглашали.

Они сели в гостиной и проболтали до приезда преподобного Хорстона — порядком уставшего, как и предсказывала Белинда, но управившегося вовремя, к девяти. Ему явно полегчало, когда он выяснил, что гостей не ожидается.

— В таком случае можем приступить к церемонии, — сказал он.

Все поднялись, прошли через двор вслед за парой в часовню, где Старый Сэмюэл зажег несметно свечей. Солнце садилось, но витражи часовни были так хороши, что даже усталый пастор впечатлился. Эсмонд представил Старого Сэмюэла как своего свидетеля, и преподобный Хорстон совершил таинство бракосочетания на диво споро и без всяких неудобных вопросов. Белинда оказалась права: священнику хотелось как можно скорее добраться до дома и лечь спать. Она дала ему несколько сотен фунтов — гораздо больше, чем он рассчитывал, — и пастор уехал восвояси премного довольный.

После его отбытия Старый Сэмюэл открыл бутылку отличного шампанского и выпил за молодоженов, а через час миссис и мистер Щупс расположились на громадной двуспальной кровати в дальнем углу дома, откуда шум их любовных игр не был бы слышен. Наконец, притомившись, они заснули.

Прошла целая неделя, прежде чем Эсмонд собрался с духом и решил, что, невзирая на отличное поведение жены, план надо привести в действие. Он репетировал свой разговор с Белиндой перед поросятами и страшно нервничал, но тут появился Джереми и позвал его к себе в домик.

— Я тебе не преподнес свадебный подарок, — сказал он Эсмонду, когда они пришли в хижину.

— Да ну что ты, не надо ничего, правда.

— Нет, надо, Джо. Ты мой первый настоящий друг с того дня, как я прибыл в Щупс-холл и превратился из Юного Джереми в Старого Сэмюэла. — Тут он погрустнел, но потом опять улыбнулся. — Видишь вон мешок, просмоленный, в углу? Это мой тебе подарок. Давай, открой, посмотри.

Эсмонд замялся:

— Я серьезно. Ты мне ничего не должен дарить. У меня все есть. Ну, то есть, все будет, если мой план сработает.

— Я настаиваю, Джо. Ты мой лучший друг. Мы с тобой руки друг другу пожали, не забыл?

— Конечно, я помню. Я всегда буду тебе другом.

— Ну вот тогда и прими подарок. Ради меня.

— Ну раз уж ты настаиваешь.

Эсмонд подошел к мешку и с трудом размотал медный провод, которым была перехвачена горловина. Мешок наконец открылся — и из него вывалилось и раскатилось по полу несколько монет. Эсмонд уставился на них в полном изумлении. Он никогда таких не видывал. Подобрал одну, рассмотрел. Золотой соверен. Никаких сомнений не осталось — да и мешок оказался чудовищно тяжелым.

— Тут же целое состояние. Где ты это нашел? — еле смог выговорить он.

— Состояние и есть. Я смекаю, несколько миллионов. А где нашел… Угадаешь?

Эсмонд попытался. Наконец покачал головой.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что под той плитой, которую ты полировал? — спросил он, плюхаясь на стул.

— Точно.

Эсмонд вытаращился на него:

— Она же тяжеленная. Ты бы один не поднял.

— Я приладил к трактору лебедку, намотал на барабан здоровущую цепь к нему и дернул за край плиты, покуда вы с миссис Щупс развлекались ночью после свадьбы.

— Но кто-то же должен был услышать, — сказал Эсмонд.

— Смеешься, что ли? От вас столько шуму было! Да и часовня все-таки в стороне от дома. В общем, дальше все было проще. Подвинул нашего костяного дружочка в сторону и щупал под ним железным прутом, пока тот во что-то не уперся. Я копал-копал и выкопал этот мешок. Всю ночь провозился, устал вусмерть. Спал потом почти сутки.

— Неудивительно. Но как же ты его сюда дотащил? Он тонну весит.

— На тракторе. Привязал к нему тачку.

Эсмонд смотрел на Джереми молча — и постепенно изумление в нем переросло в восхищение.

Джереми нарушил тишину:

— Что ж, ты теперь богатый человек. Делай что хочешь, покупай что хочешь, езжай куда хочешь. Можешь…

— Чепуха! — завопил Эсмонд. — Я знаю, что буду делать. Вернее, что мы будем делать. Поделим пополам. Ты нашел все это, я бы и за миллион лет не дотумкал, а вот как тебе это удалось, мне даже и близко в голову не приходит.

Джереми рассмеялся:

— А ты вспомни те дурацкие стишки. Я сразу понял, что под плитой не просто скелет с лопатой, — хотя, конечно, не предполагал, что там клад золотых соверенов.

— Которые мы делим пополам — как дань нашей честной дружбе. А сейчас пойду-ка я в дом. Мне есть что сказать молодой жене.

Эсмонд наткнулся на Белинду в саду — она ставила огромный букет красных роз в вазу.

— Как же здесь красиво, правда? — спросила она. — Я так любила эти места, когда была маленькой. Мы приезжали сюда летом, а сейчас здесь еще лучше, раз рядом нет этого жуткого Альберта и его ужасного коттеджа. Ты не представляешь, как меня все это бесило.

— Представляю, — ответил Эсмонд, теперь уже действительно представляя, насколько унылой может быть жизнь с его дядей. Но что еще тревожнее: от одной лишь мысли о том, что Белинду мог обнимать какой-то другой мужчина, ему сделалось нехорошо. Что с ним вообще такое? — Ты больше никогда туда не вернешься, Белинда, — начал он, суровея лицом. — Ты останешься здесь и будешь делать, черт побери, все, как я скажу. Отныне и вовек. Я долго думал и понял, что мне нравится эта мирная сельская жизнь, и я собираюсь остаться здесь, работать на земле, но не потерплю никаких снотворных таблеток и указаний, что и как мне делать. Мне нужна нормальная жена: чтоб хорошенько ухаживала за мной, иначе я тебе устрою. И вот еще что: Старого Сэмюэла теперь так никто звать не будет. Его не так зовут. Он теперь у нас Джереми — Юный Джереми, пока молод, а состарится — будем звать его Старым Джереми. И кроме того, Старый Сэмюэл — в смысле, Юный Джереми — не будет больше на нас батрачить, потому мы с ним теперь партнеры. Он тут нашел кое-какие деньги, и мы решили, что будем разводить быков и развивать хозяйство. Ты к этому никакого касательства не имеешь, хотя можешь, конечно, подкармливать поросят, если захочешь… И, и…

— Ну, ты у нас главный, любовь моя. Ты и решай.

Эсмонд изумленно уставился на Белинду:

— Но ты же сама сказала на днях, что нам следует придерживаться традиции, а сейчас…

— Какой смысл следовать древней и явно варварской традиции? Мы равны. Проще некуда. Будет у нас девочка — пускай следует традиции, если пожелает, но я, знаешь, надеюсь на мальчика.

И с этими словами она понесла вазу в дом.

Имеется в виду поэма Джона Китса (1795–1821) «Вечер перед Св. Агнессой» (1819). Считается одной из самых красивых английских поэм XIX в., повлиявших на дальнейшее развитие английской литературы. — Здесь и далее примеч. перев.

«Лорна Дун. Эксмурский роман» (1869) — исторический любовный роман Ричарда Доддриджа Блэкмора (1825–1900), одного из самых известных английских новеллистов второй половины XIX в.

Имеется в виду роман Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863) «История Генри Эсмонда» (1852).

Бернард Хауэлл Лич (1887–1979) — британский художник по керамике, педагог. Считается «отцом британской ручной керамики».

Мф., 26:11.

«Олд Вик» — лондонский театр, построен в 1818 г. С 1914 г. на его сцене ставят пьесы Уильяма Шекспира.

Уильям Шекспир. «Макбет». Акт V, сцена I. Пер. В. Рапопорта.

В доме № 10 на Риллингтон-плейс, Лондон, проживал серийный убийца Дж. Р. Х. Кристи (1899–1953), убил у себя дома не менее восьми женщин.

«Poggenpohl Möbelwerke» — немецкая фабрика, специализирующаяся на дорогой дизайнерской кухонной мебели, основана в 1892 г. в Херфорде, Германия.

Песнь из поэмы Альфреда лорда Теннисона «Принцесса» (1847), пер. Г. Кружкова.

Медвежонок Руперт — персонаж одноименного британского детского комикса, созданного художницей Мэри Туртел (1874–1948) в 1920 г.

Департамент таможенных пошлин и акцизных сборов — структурное подразделение британского правительства (до 2005 г.), отвечало за сбор налогов на добавленную стоимость и других косвенных налогов.

Одна из самых известных перестрелок в истории освоения Дикого Запада, произошедшая 26 октября 1881 г. под Тумстоуном, Аризона, между бандой «Ковбоев» и блюстителями закона братьями Эрп и их союзниками.

Блэкхит — периферийный район Восточного Лондона.