Мы лежали так же, как заснули. Как ложки.

Ночью через угловую комнату пронесся прохладный ветерок, и кто-то из нас с Хуаной натянул тонкую простыню, шелковистую, сероватую и почти прозрачную после тысячи стирок, но чистую. Вернее, чистой она была вчера.

Становилось жарко. Я проснулся так рано от звуков машин, грохота крышек мусорных контейнеров, просто от непривычного ощущения прикосновения к другому телу при каждом движении, при каждом вдохе. Кровать была тесной.

Жара стояла влажная, и я подумал, что, может быть, станет немного прохладнее, если я высвобожусь из-под простыни. Хуана спала. Она не пошевелилась, когда я мед ленно и осторожно стянул с нас простыню и бросил ее, скомкав, в ноги.

Мой член начал твердеть. Так случалось каждое утро в этот час.

С этим ничего нельзя было поделать сию секунду, поэтому я отодвинулся на несколько сантиметров и посмотрел на Хуану. Это не помогло.

Матрас был настолько жестким, что ее левое бедро утопало в нем не более чем на полдюйма. Зато позвоночник изогнулся, немного искривился и напоминал коричневый сильный стебель. На нижнем конце стебля находилась самая красивая в мире, самая совершенная и сочная груша.

Я никогда не думал, что со спины Хуана окажется еще красивее, чем спереди. Но это факт. Если уж на то пошло, то я почти не видел Хуану обнаженной при свете дня — и никогда вот так, спящей, не отдающей себе отчета в том, как она выглядит. Хуана считала свой зад слишком большим и поэтому, скинув шорты и трусы, старалась как можно быстрее забраться под простыню. Как будто они могли что-то скрыть. Он не был слишком большим.

Ее комната была маленькой и простой, но поскольку располагалась она в углу дома на первом этаже и имела три окна без стекол, затянутых сеткой от комаров и зелеными жалюзи, в ней было довольно светло и уютно. В комнате с каменным полом находились старый шкаф и железная кровать с плотным жестким матрасом, старый растрескавшийся офисный стул, обтянутый кожей, и узкий письменный стол, за которым Хуана готовила домашние задания. И не только: опираясь одной стороной на стол, а другой на стену, на нем балансировало потрескавшееся зеркало. У этого зеркала Хуана наводила красоту. Внезапно у меня появилось острое желание побыть невидимым в этой комнате, чтобы посмотреть, как она это делает. Она использовала мало косметики — немного черного на глаза, немного красного на губы и под скулы. Больше ей и не надо, к тому же косметику трудно достать. Хуане приходилось исхитряться, чтобы пользоваться ею как можно дольше.

Одно из окон, то, что выходило на садовые ворота, было широко распахнуто. Скоро внутрь налетят насекомые. Именно через это окно я и забрался к ней, и мы забыли его закрыть. Я никогда раньше не бывал в доме Хуаны. В доме Хуаны и ее сестры. В доме, где жила семья Хуаны. Ее отец спал на втором этаже, тоже с открытым окном, поэтому мы старались не шуметь. Где спала сестра, я не знал. Скоро мне предстояло выскользнуть обратно тем же путем, каким я попал к ней.

Сделай же что-нибудь, придурок, сказал мой член, который в то время имел дурную привычку разговаривать со мной.

Что, например?

Трахни ее.

Ладно, но, может, пусть она сначала проснется?

Как раз от этого она и проснется, сказал член и рассмеялся.

Эта мысль была немного непристойной, но раз уж она появилась, от нее было невозможно избавиться. Хуана спала. Лица ее между подушкой и волосами было не видно. Иногда раздавалось тихое и очень милое похрапывание. И здесь, в серых утренних сумерках, прямо передо мной лежала самая соблазнительная в мире груша, слегка покачиваясь в такт ее дыханию.

В то время я был молодым и не очень опытным в таких вопросах. Можно ли войти в нее — до конца — так, чтобы она не проснулась? Не разозлится ли она? Хотя сегодня ночью она не злилась. Как раз наоборот. Все было так понятно. Интересно, мой член хоть немного отдохнул с тех пор, как я влез в окно?.. Сколько же времени назад? Семь часов? Восемь?

Она лежала посередине кровати. Спящая и оттого немного эгоистичная, просто прелестная Хуана. Я был вынужден опираться копчиком прямо на острый край кровати, чтобы иметь возможность рассматривать Хуану, не прикасаясь к ней, а теперь я снова лег ближе к середине кровати, ближе к Хуане, вплотную к Хуане. Она не подвинулась. Ее кожа стала прохладной и бесконечно мягкой. Я положил руку в маленькое углубление под выпуклостью бедра. Здесь хватило места как раз для ладони. Теперь я снова почувствовал слабый аромат ее духов, нанесенных так же экономно, как и косметика. Немного старомодный аромат. Сколько лет могло быть этому флакону духов? Может быть, это духи ее матери? И еще я ощутил чуть кисловатый запах тела Хуаны.

Я перестал скромничать, потому что мой прибор нацелился на нее, а ее, похоже, это не волновало. Я не стал тереться о ее тело, хотя именно этого мне хотелось больше всего, я просто лежал и впитывал в себя тепло, истекавшее из ее лона на мой самый чувствительный орган. Я отодвинулся на несколько миллиметров, поставив небольшой термогеографический эксперимент, и по-прежнему чувствовал исходившее от нее тепло. Невероятно. Какая она теплая там, внизу.

Под таким углом было невозможно реализовать задуманное мною. Я должен был заставить ее поднять колени на довольно приличную высоту, да так, чтобы она не забеспокоилась и не изменила позу. Поэтому я опустился ниже и лег так, что мои колени попали ровно в ее подколенные впадины. Подталкивая медленно и легко, но в то же время уверенно, я поднял ее колени на необходимую высоту, и теперь она лежала именно так, как я хотел. И она все еще спала.

По улице проехало несколько машин. Неужели уже так поздно?

Беспокоиться по этому поводу не было времени. Сегодня Хуана никуда не спешила. Иначе я не был бы здесь.

Я устремился прямо между ее бедрами, к, скажем так, маленькой засохшей завязи груши. И немного надавил. Нервные окончания передали мне ощущение от прикосновения к щетинистым волоскам. Вот оно. Так оно, по крайней мере, было… сегодня ночью. Хуана никогда не позволяла мне рассматривать ее прелести, только иногда удавалось бросить быстрый взгляд, и мы еще были не настолько хорошо знакомы, чтобы я осмелился просить ее о таком. Стыдилась ли она этого так же, как и своего зада? Я не очень много знал о женщинах.

Прошлой осенью я проходил добровольную рабочую практику в мастерской, производившей детали для машин. После некоторого времени, проведенного за подметанием пола и выполнением других идиотских поручений, мне разрешили встать за токарный станок. На самом деле весь смысл практики заключался в том, чтобы в трудную минуту каждый, будь то мягкотелый интеллигент или кто другой, смог пойти работать на производство. Я не стал токарем-виртуозом, но и не покалечился (это сделали другие), однако осознал, с какой бесконечной осторожностью надо обтачивать кусок стали сотнями оборотов в секунду, когда необходимо убрать полмиллиметра стали здесь, четверть там и десятую часть тут.

Сейчас все происходило точно так же.

Продвигаясь десятки секунд осторожно, немного вверх, немного вниз, вспотев от нечеловеческой концентрации, необходимой для этого, я наконец получил награду в виде неожиданно появившейся удивительно теплой и скользкой влаги. Ну и дела, малышка Хуана, ты такая влажная? Уже? Или еще? Теперь-то она должна была проснуться. Перед тем как приподняться на локте, чтобы проверить это, я завоевал еще два-три миллиметра, необходимые для того, чтобы прочнее обосноваться в ней, чтобы не выскользнуть, если совершу неосторожное движение.

Она лежала совершенно спокойно и, судя по дыханию, все еще спала.

И, несмотря на тесноту, все это походило на игру. Я снова обтачивал сталь. Я считал: раздватричетырепятьшестьсемьвосемьдевятьдесять — еще один миллиметр, раздватричетырепятьшестьсемьвосемьдевятьдесять — еще один. Ой, уже два! И так далее.

Медленнее ни один мужчина не брал ни одну женщину. Хуана стала еще более влажной. Совершенно очевидно, что она себя не контролировала. Я начал размышлять о том, что стану делать, если она проснется, и, собственно говоря, решил, что просто воткну весь член до конца, так, чтобы все споры отложились на потом. Но лучше всего — лучше всего я постараюсь сделать все так, чтобы Хуана не проснулась, а потом попробую разбудить ее поцелуем. Непременно в шею.

— Рауль? Что это ты делаешь?

Она не спала. Я настолько опешил, что забыл весь свой план и просто лежал, а головка моего члена оставалась в ней. С другой стороны, Хуана ничего не предпринимала для того, чтобы высвободиться. И голос ее был немного сиплым.

— Я? О… Ничего, — сказал я и сразу понял, насколько по-идиотски прозвучали мои слова.

— Говоришь, ничего, свинья? Ты засунул в меня свой член, вот что ты сделал.

Она рассмеялась. Бóльшая часть смеха утонула в подушке. Смех вызвал легкое сжатие там, внизу. Это хорошо.

Ты не должна смеяться, думал я. Ты должна возбудиться.

— Тебе не нравится?

Она не пошевелилась. Нет, впрочем, может, чуть-чуть, самую малость повернулась.

— Рауль? — произнесла она в подушку. — Фу ты, у меня такая большая задница. Не смотри на нее.

— Я преклоняюсь перед твоей задницей, — ответил я. — Кстати, она совсем не большая. Она такая милая.

— Ты врешь, — сказала Хуана. — Мужчины всегда врут, когда хотят что-нибудь получить.

А потом она сделала то, благодаря чему я всегда буду ее помнить. Каждый раз, когда я думаю о Хуане, я вспоминаю именно это ее движение, эти слова. Она подняла руки, оставаясь неподвижной, собрала тяжелые темные волосы на затылке, завязала узлом, словно пыталась разбудить себя, потягивая за волосы до тех пор, пока это не начало причинять боль и кожа на лбу не натянулась.

— И когда же ты собираешься войти в меня до конца? — спросила Хуана и плотно прижалась ко мне задом, так что я оказался внутри нее.

Я чуть не кончил в ту же минуту, так это было неожиданно и прекрасно.

— Ну вот, не так уж я и возбуждена, — сказала Хуана так, будто ставила диагноз, а не разговаривала со мной.

Тяжелый грузовик прогрохотал по 19-й улице. Нет, грохотало сильнее, чем грузовик. Я услышал голоса, возбужденные молодые мужские голоса, и понял, что, должно быть, по улице движется колонна. Военная колонна. На второй или третьей машине кто-то кричал в мегафон что-то непонятное людям, спавшим в домах по обе стороны улицы. Мегафон был испорчен, и из него доносился только треск. Я разобрал слово «Ангола», и казалось совершенно невероятным, что я вообще что-то расслышал, потому что мы с Хуаной занимались сексом. В спокойном, но уверенном темпе мы исполняли скользящую генитальную румбу, сочиненную Хуаной. Она продолжала держать волосы обеими руками, как будто боялась умереть от пота, выступившего на шее.

Кроме того, сейчас ей в шею уткнулось мое лицо. Я скользил по ней носом, языком, чем попало, как собака. Я хотел впитать запах и вкус ее кожи и волос. Наконец Хуана отпустила свои волосы, полностью накрывшие меня, и фыркнула.

— Глупый, глупый Рауль, — сказала она. — Ты даже не догадываешься, что сделал. Теперь ты должен трахать меня час за часом. Когда я просыпаюсь вот так, мне целый день будет мало. Ой, ой. Так хорошо. Не будешь ли ты так добр… не смотреть на мою попку?

Я был так добр. Если бы я бросил на нее хотя бы мимолетный взгляд, я бы кончил со скоростью ракеты. Я коснулся ее правой груди, понял, что этого тоже не вынесу, но когда отнял руку, Хуана сказала громко и четко: «Нет!», и мне не оставалось ничего другого, как оставить руку там, где она была.

На улице все стихло. В доме тоже было тихо. Хуана же, наоборот, больше не была тихой. Теперь я знал ее настолько хорошо, в том числе физиологически, настолько хорошо познакомился с нею за эту ночь и две предыдущие недели, что понимал: торопиться не надо. Когда Хуана первый раз содрогнулась вместе со мной — мы занимались сексом в первый раз, — я почти испугался, настолько мощными были ощущения. С тех пор я всегда приходил в восторг от того, как она выстраивала этот процесс. Я говорю «она», потому что, когда это происходило с Хуаной, она всем руководила сама и гордилась этим.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, когда я дойду, — сказала она и повернула ко мне лицо. Я смотрел на ее губы, зубы; это было почти так же фатально, как смотреть на ее попку. Ее дыхание стало тяжелым. — Обещаешь? Поцеловать меня, когда я буду кончать?

— Да, — ответил я.

Тогда Хуана оторвала уголок простыни, на которой мы лежали, тоже сероватой и шелковистой, засунула тряпку между зубами и крепко сжала. Она делала так и раньше. Она увеличила темп, и я поддерживал его как мог. Через кляп я слышал звуки, почти гневные, похожие на те, что мог бы издавать похотливый бык. Она и пахла сейчас так же.

Я не услышал, как открылась дверь, но услышал голос, высокий, музыкальный и веселый:

— Хуана, ты идешь завтракать?

Я моментально окаменел, но Хуана сделала еще два резких движения, выплюнула кляп и простонала:

— Миранда!.. не могла бы!.. ты!.. свалить!.. отсюда!.. немедленно!

Хуане было нелегко разговаривать, потому что именно в этот момент у нее наступил оргазм. Все ее тело содрогалось в конвульсиях. Она не могла остановиться.

— О, извини! — сказал голос, а потом раздался короткий испуганный смешок.

Когда Миранда закрывала за собой дверь, я рефлекторно повернулся и успел ее увидеть, как Орфей увидел Эвридику, как Давид увидел Вирсавию: и этот взгляд оказался таким же фатальным. Хуана! Миранда! Они были пугающе похожи. Но не одинаковы. Потому что было во взгляде, в смехе Миранды что-то почти насмешливое, чего, я уверен, не было у Хуаны.

— Еще немного… чуть-чуть, — вздохнула Хуана, по-прежнему вздрагивая. — Не переставай. Сейчас так хорошо.

Я сделал так, как она приказала. У меня же самого ничего не выходило. Это от шока.

Хуана наконец успокоилась и рассмеялась.

— Чертова Миранда! Это так похоже на нее! Она стояла за дверью и подслушивала, ты понял? Пусть Миранда убирается и живет своей жизнью. Нет от нее никакого покоя.

— Ты никогда не говорила, что вы близнецы, — сказал я, и это были первые произнесенные мною после большого перерыва слова.

— Это Миранда близнец. А я — оригинал.

— Конечно, — ответил я.

Хуана повернулась ко мне и легла на спину. Кстати, спереди она все-таки красивее. Груди мягко стекли к подмышкам. Она улыбнулась, мило, тепло, призывно, а глаза ее стали узкими щелками с несколькими комочками дорогой туши на ресницах. Ее лоб блестел от пота.

— Ты, конечно, понимаешь, Рауль, что твое присутствие здесь уже не секрет? Миранда разболтает. Так что тебе придется позавтракать с папой. Как тебе приготовить яйца?

Казалось, я ел яйцо целую вечность назад. Не говоря уже о двух яйцах, о которых, кажется, спросила Хуана. Я моментально почувствовал голод, к тому же до смерти боялся «папу». Но я уже почти чувствовал запах яиц. И жареного бекона.

— Я бы съел глазунью, — сказал я.

— И гренки?

— Да, спасибо. — Я наклонился и поцеловал ее.

— Ты, сволочь, обещал поцеловать меня тогда. Почему ты этого не сделал?

— Потому что… — Я взглянул на нее. Неужели она говорит серьезно? — Потому что вошла твоя сестра.

— Ну и что? Если ты хочешь завтракать, — сказала Хуана, — тебе придется еще раз меня трахнуть. Ты что, думаешь, я не вижу, что он все еще твердый? Но теперь давай спереди. Мы должны сделать это быстро-быстро. Я думаю, так будет приятнее всего. Видишь, как я возбудилась?

От застенчивости Хуаны не осталось и следа. Она раздвинула ноги и провела указательным пальцем по влажным розовым губам. Таким красивым — словно вход в сталактитовую пещеру, мягкие формы в застывшем розовом камне. Мягкий, теплый, влажный камень. Когда Хуана вынула палец, от его кончика протянулась длинная тягучая нить слизи. Мы оба завороженно смотрели на нее, пока она не оборвалась.

— Видишь? — снова спросила Хуана и улыбнулась. — Давай, поторопись.

Как это началось? С поэтического конкурса, конечно. Моего первого.

У меня все начинается со слов. Со слов и с моего голоса. Во всяком случае, Хуана говорила, что с голоса. Но в то время я не осознавал заключенной в словах силы. Я считал их беспомощными, а голос слабым и тихим; и больше всего беспокоился о том, смогу ли вообще говорить. Точнее, я был совершенно уверен, что не смогу.

На 23-й улице в районе Ведадо, около авеню К, находится старый розовый двухэтажный дом, выстроенная когда-то одним сахарным бароном городская вилла. Время сахарного рабства миновало, и теперь зданием распоряжался Революционный литературный коллектив Ведадо, который входил в состав СПДИК, Союза писателей и деятелей искусств Кубы. Достойные писатели имели возможность жить в этом доме. Ходило немало историй о том, как именно достойные жили во флигелях на втором этаже, о диких вакханалиях и антисоциальном поведении до рассвета, о тихо выскальзывающих из здания недостойных женщинах. У этого дома была своя атмосфера. На первом этаже находилась редакция литературного журнала «Идиома», куда я отдал четыре или пять стихотворений. Все вернулись обратно, два — в сопровождении добрых советов. Я не последовал этим советам и принес с собой в кармане те же самые стихи без изменений.

В большом и почти заросшем дворе под огромными лиловыми и белыми бугенвиллеями были развешаны разноцветные лампочки и расставлены простые стулья и столы. В углу сада из деревянных столов был собран покосившийся бар. За барной стойкой стоял Рафаэль, который совершенно случайно являлся также редактором литературного журнала. Он торговал сигаретами, пивом и ромом.

Естественно, я пришел слишком рано. И один. Кто-то ведь должен приходить первым на подобные мероприятия; логично, что кто-то должен быть первым, но почему именно я? Пустой двор, за барной стойкой Рафаэль, который не помнил меня по предыдущим визитам, потребность выпить чего-нибудь, напряженные, трепещущие нервы. У меня были деньги на пиво.

— Да расслабься, народ придет. Народ всегда приходит, — сказал Рафаэль, подавая мне первую кружку.

Я сказал, что буду участвовать.

— Будет кому послушать, как ты опозоришься. Дай взглянуть на твои тексты.

Ни за что. К тому же он уже видел их раньше. Я читал стихи маме, которая очень разволновалась и попросила меня быть осторожным; я читал кошке, которая повернулась ко мне задом, не проявив совершенно никакого интереса, и удалилась через несколько строф; я читал зеркалу, которое тоже выглядело совершенно равнодушным и категорически отказалось смотреть мне в глаза.

Публика пришла. К тому времени, когда я выпил половину второй кружки пива, которое понемногу начинало производить желаемый эффект: я сидел и смотрел на бугенвиллеи и разноцветные лампочки, и вдруг все начало казаться таким красивым и мирным и совершенно не таящим в себе угрозы, — она стала собираться. Сначала появилась парочка, уселась в углу и начала перешептываться, потом громкая компания мужчин под предводительством поэта Луиса Риберо. Они расселись вокруг бутылки рома. Вот здесь, подумалось мне, я уже проиграл. Риберо побеждал всегда, когда выступал. Я слышал его раньше и считал надутым посредственным поэтом. А вот судьи этого не замечали.

Потом пришли еще люди. Зрители, нервные поэты, сжимавшие листки бумаги в потных руках, самоуверенные поэты, помнившие все наизусть, их возлюбленные, безгранично преданные и недосягаемые. Никого знакомого. Возможно, это и к лучшему.

Когда я взял третью кружку пива, я уже так дрожал, что едва мог удержать ее в руках, а сад заполнила публика, и кто-то занял мой стул. Я остался стоять у бара, а Рафаэль рассказывал, кто есть кто. Вон там, говорил он, указывая на двух седовласых мужчин у стола, сидят издатели. Они судят. Тогда я и почувствовал первый приступ тошноты, но мне удалось подавить его.

Потом я обошел двор по кругу, осторожно проскользнул вдоль колоннады, спрятанной в зарослях, немного послушал разговоры, поучился быть невидимым, потому что чувствовал, что в дальнейшем мне это пригодится. Примерно в это время весь поэтический сад начал кружиться, так что центробежная сила прижала меня к его краю. А потом я внезапно почувствовал сильный приступ тошноты и направился в пустой уголок. Я что, действительно ничего не ел? Из меня выливалось одно пиво, разбавленное какой-то ужасной кислотой.

— Аааааай! — произнес насмешливый женский голос. — Смотри под ноги, будь так добр. Ты испачкал мне туфли.

Это было правдой. Я посмотрел на туфли незнакомки: на матовой черной коже блестела моя желудочная слизь.

— Сможешь ли ты меня простить? — спросил я. Когда мои ноги перестали дрожать, я опустился на колени и, не обращая внимания на то, что стою в собственной блевотине, достал грязный носовой платок и вытер носки ее туфель. Я пока не осмеливался посмотреть ей в лицо. Сейчас были важны туфли. Я, не скупясь, начистил туфли своим желудочным соком. Красивые, но немного потрескавшиеся туфли.

— Все, достаточно, — сказала она. И я попробовал подняться.

Когда я в первый раз увидел лицо Хуаны, у нее было четыре глаза, два рта, расположенных один под другим, и невероятно длинный нос. При таких обстоятельствах было трудно определить, красивая она или нет, но я подумал, что она должна быть красивой, и так думаю до сих пор. Видел ли я одновременно Хуану и Миранду, как при двойной экспозиции? Но когда оба рта раскрылись, чтобы заговорить, они шевелились синхронно. Рты были мягкими и нежными и очень медленно слились в один. Хуана была leche con una gota de café, как мы говорим: молоко с капелькой кофе.

— Ты пьян или просто нервничаешь? — спросила она.

— У меня что-нибудь осталось на одежде? — было первым, что я смог произнести.

— Нет, но осталось на подбородке. Дай-ка мне это, — сказала она и потянулась к моему носовому платку. Она вытерла мне лицо, то ли нежно, то ли снисходительно, как мать утирает испачкавшегося ребенка. От платка воняло кислятиной.

— Большое спасибо. Я буду читать стихи, — выговорил я.

— Ты что, большой поэт? — спросила она. — Скажи да, скажи, что я вытираю блевотину с губ великого поэта. Тогда мне будет о чем рассказать.

— Я самый ничтожный и напуганный поэт в мире, — ответил я довольно честно.

— Ну все равно есть о чем рассказать, — улыбнулась она.

— Ты интересуешься поэзией? — спросил я, желая продолжить разговор. Это было лучше, чем альтернатива — тошнота и нервозность.

— Может быть, — сказала она и засмеялась. — Я интересуюсь людьми. Больше, чем поэзией, думается мне. И я живу здесь поблизости.

Висенте уже нет в живых. Я думал о том, что если кто и должен унаследовать эту фотографию, то ни у кого нет на нее больше прав, чем у меня. Но я не могу спросить об этом. Кого мне спрашивать?

Две маленькие девочки сидят на скамейке на террасе. Фотограф усадил их туда и расправил одинаковые белые платьица, точные уменьшенные копии американских бальных платьев эпохи Элвиса. Из-под платьев торчат пухлые ножки, они обуты в маленькие светлые туфли, которые выглядят совершенно новыми. Гольфы у обеих уже сползли. Им по три года.

Глядя на эту фотографию, слышишь музыку и смех, разлитые в воздухе, теперь уже почти растворившиеся в дымке памяти. Каждый день около двух часов солнечный лучик освещал эту фотографию, стоявшую в прихожей, отчего карточка со временем выцвела. Но я помню ее четкой и ясной, и я всегда думал, что фотографу удалось установить отличный контакт с девочками. Они такие живые. Мы видим молочные зубы и глаза с длинными ресницами, сузившиеся от смеха. Та, что справа, душит своими короткими пальчиками игрушечного кролика с длинными ушами из ворсистого материала. У обеих в волосах по банту; они завязаны не симметрично, так что у девочки слева бант закреплен с левой стороны, а у девочки справа — с правой. Возможно, это их день рождения.

Моего лучшего друга звали Армандо, и он был на два года меня старше. Мы были знакомы со школы, и жил он всего в нескольких кварталах от меня. После завершения учебы в школе и службы в армии Армандо играл на контрабасе в оркестре, у которого было довольно много заказов. В основном они работали на танцах в районах Ведадо и Серро. В этой среде шла жестокая конкуренция между музыкантами, поэтому, по всей видимости, Армандо и его оркестр отличались от других. Но для Армандо музыка была делом второстепенным; как говорил он сам и отмечали другие, настоящим его увлечением были женщины.

На первый взгляд это могло показаться невероятным. Армандо был высоким, но, по-моему, не безумно красивым: сутулым и немного странноватым. Он смотрел так, словно таращился на вас или был близоруким. Тем не менее я постоянно видел его с новыми девушками, с теми, кого сам великий mujerero[11] называл вершиной айсберга. Время от времени Армандо рассказывал небылицы о том, как его любовницы регулярно сталкивались или едва не столкнулись друг с другом, как исключительно его находчивость или острый язык спасали от катастрофы. В общем и целом его жизнь казалась довольно утомительной.

Но именно женщины, доверительно поведал мне Армандо, сподвигли его к выбору контрабаса. Потому что секс-символ группы — это всегда басист, говорил он и объяснял это так:

— На контрабасе играть легко. Если у тебя нормальное чувство ритма и ты хоть немного трезв, ошибиться почти невозможно. Так что в то время, как все остальные играют и демонстрируют недюжинный талант, у басиста есть время разглядеть девчонок в зале. К концу концерта я уже выбрал ту, с которой познакомлюсь после него. Мы уже и так долго обменивались взглядами.

Я часто советовался с Армандо в вопросах любви. Он был самым опытным из всех моих знакомых и, соответственно, знал о женщинах больше других. Я уважал его мудрость. Несмотря на то что половина из его рассказов наверняка была просто бахвальством.

Однажды поздним вечером мы сидели с ним за кружкой пива в баре под названием «Эль Асул» недалеко от проспекта Линеа. Мы расположились спиной к стене, на которой был нарисован Дядя Сэм с полосками и звездами на шляпе, получивший кулаком под зад от кубинского народа. «Мы не боимся вас, империалисты!» Я рассказывал о Хуане.

Первое, что захотел узнать Армандо:

— А какая это из сестер Эррера?

— Ты их знаешь? — спросил я.

— Только по слухам. Они однояйцевые близнецы, так ведь? И обе весьма артистичны, как я слышал.

— Речь идет о Хуане, — сказал я.

— Ага. Вообще-то я больше слышал о второй. Как же ее?.. Ну и как у тебя с ней продвигается? Друг мой Рауль… ты влюблен в нее? В Хуану?

— А что это значит? — спросил я, задумчиво глотнув из своей бутылки «Кристалла». — Что на самом деле означает быть влюбленным? Как это можно знать?

Армандо смотрел на меня, улыбаясь, его взгляд стал еще более близоруким. Он держал сигариллу длинными пальцами басиста со светлыми мозолистыми кончиками, покачивая ею немного театрально. Ее огонек плясал, как светлячок в темноте, разлившейся за маленьким светлым пятном бара. Прохладный морской бриз уносил, кружа, облака пара из уличного ларька прямо позади нас, торговавшего горячей едой, оттуда, где старая жесткая курица ворочалась в прогорклом шипящем кукурузном масле, пытаясь стать pollo frito[12].

— Раз ты об этом спрашиваешь, смею предположить, что ты не влюблен, — заключил Армандо. — Но все равно можно прекрасно проводить время с этой женщиной. Может быть, позднее ты влюбишься в нее без памяти.

Я не знал, что ответить, и сказал об этом.

— Хуана — замечательная девушка, — добавил я, почувствовав укол совести, оттого что предаю ее подобным образом.

И вот тогда Армандо рассказал мне о Трех вопросах. Может быть, нелегко представить, как двадцативосьмилетний мужчина учит двадцатишестилетнего жизненной мудрости, но мудрость Армандо казалась старше его самого.

— Вопрос первый: испытываешь ли ты чувство гордости, когда тебя видят с ней?

Я задумался. Он улыбнулся мне, глядя поверх горлышка пивной бутылки. Конечно, мы с Хуаной нечасто выходим куда-нибудь вместе, но…

— Да, да. Конечно. Я испытываю чувство гордости, когда меня видят с ней.

— Хорошо, — сказал Армандо. Он загнул второй палец. — Вопрос второй: хотел бы ты, чтобы она стала матерью твоих детей?

Я рассмеялся.

— Не слишком ли это поспешный вопрос, друг мой? Я знаком с ней… всего несколько недель?

Но у Армандо по-прежнему были загнуты два пальца, и он поводил кистью, будто мои возражения представлялись ему всего лишь назойливыми ночными насекомыми.

— Гипотетически! Ты должен постараться представить ее в этой роли.

— О’кей, гипотетически, — сказал я и замолчал.

Ответ на этот вопрос был спрятан гораздо глубже, чем на первый. Я представил Хуану с усталыми глазами и обвисшими грудями, старухой с растрепанными волосами — наверняка вспомнив о своей собственной матери, — и это мне не понравилось. Но вопрос был не совсем об этом. И я подумал о нежности Хуаны, о теплой улыбке, никогда не исчезающей надолго, о том, как ей нравится рассказывать. Я представил двух, нет, трех малышей, сидящих у ее ног или забравшихся в супружескую постель в ленивый полдень, большеглазых и любопытных, таких защищенных, которые были наполовину Хуаной и наполовину мной. Эта картина мне понравилась. И я ответил:

— Да. Да, я почти уверен. Почему бы и нет?

— Интересно, — прокомментировал Армандо. Затем он загнул третий палец и сказал: — Остался всего один вопрос: заставляет ли она твое сердце биться чаще?

Заставляет ли она мое сердце биться чаще? Обдумывание ответа на этот вопрос потребовало больше всего времени. Вне всякого сомнения, мое сердце выскакивало из груди прошлой ночью, когда… Но он ведь говорил не об этом? Что я чувствовал по отношению к Хуане, когда мы были вдалеке друг от друга? Я понял, что с радостью думаю о том, что увижу ее снова, даже с большой радостью, и я в восторге от того, что мы договорились встретиться уже завтра днем, но… я был по-прежнему спокоен. Я ощущал сладкую дрожь эротического предвкушения, без сомнения. Но у меня не сосало под ложечкой, не было даже никакой пустоты в груди, словно на месте, где должно было быть мое сердце, образовалась огромная зияющая дыра; я не боялся лишиться рассудка, если не встречусь с ней в условленное время в условленном месте. Я вздохнул от этих мыслей, потому что мне действительно нравилась Хуана, но в этот самый момент я осознал, что влюбленным, вопиюще и катастрофически влюбленным, я не был.

— Может, и нет, — признал я наконец.

— Ну и ладно. Хотя два из трех — не так уж плохо. У меня бывали отношения с худшей подоплекой, — сказал Армандо, опытный mujerero. — Наслаждайся, сколько сможешь.

Наш обмен мнениями и Три вопроса все еще звучали в моей голове на следующий день, когда я лежал в постели Хуаны в ее пустом доме. После того как отец Хуаны оставил меня в покое в то утро, мы начали встречаться у нее — там, где жил я, было слишком тесно. Пока я, лежа на спине, размышлял о том, как же это неудачно, что я в нее не влюблен, Хуана развлекалась с моим прибором. Иногда она позволяла ему скользнуть в рот, чавкала и причмокивала, будто бы ей дали настоящее лакомство. У Хуаны была менструация, то, что моя мама называла «больным животом», и то, что дочь врача не считала нужным называть завуалированным именем. В это время у нее пропадало желание к половым сношениям, хотя, по ее же словам, это было совершенно безопасно. Но заботливая девушка тем не менее понимала, что мое желание не зависит от фаз луны, что оно так же сильно, как обычно, и ее несомненной обязанностью является щедро и охотно его удовлетворить.

Если честно, я был слегка шокирован и, поглядывая на то, что она делает там, внизу, на голову с копной непослушных темных волос, ходившую вверх-вниз, иногда на ее мягкие губы, обхватывавшие мой эрегированный член, воспринимал это как нечто нереальное. Я не был подготовлен к тому, что молодые женщины делают такое — во всяком случае, не добропорядочные дочери врачей. Вряд ли этому научил ее отец, и вряд ли он поощрял ее к тому, чтобы она сосала мужской пенис, скорее это входило в понятие, называемое им «рабской моралью».

«Наслаждайся, сколько сможешь», — сказал Армандо. Конечно, я наслаждался происходящим, как в тот день, так и много раз позже. В том, чтобы быть любовником Хуаны, было что-то шикарное, я чувствовал себя избранным и привилегированным. Она дарила наслаждение так же естественно, как и брала. Какое-то время казалось, что мы были на одной волне, настроены на один эротический радиоканал. Случайное прикосновение, если, например, мой локоть касался ее, когда мы входили в дверь, могло породить вулканический взрыв вожделения, который нелегко было погасить. А иногда, когда погасить его было совершенно невозможно, мы бросались в постель и я заключал ее в объятия, издавая тяжелые утробные стоны. Хуану было нетрудно уговорить, но, честно говоря, я не припоминаю, чтобы кто-нибудь из нас уговаривал другого.

В то время как она играючи выполняла свои обязанности, Хуане захотелось поведать мне одну историю. В ней рассказывалось о подруге и ее вероломном возлюбленном, и все это до ужаса напоминало о том, что поверял мне Армандо. Может быть, мужчина, о котором говорила Хуана, был Армандо? Мне не удавалось сосредоточиться на ее рассказе.

— И знаешь, что этот бандит сказал Элене? — спросила она и подняла голову, чтобы я мог увидеть ее улыбку. Все это время она продолжала работать рукой, и это получалось у нее почти так же хорошо, как и у меня самого. — Да, он спал с ее лучшей подругой, но только для того, чтобы утешить. Она для него абсолютно ничего не значила. А когда Элена спросила, почему ее надо утешать семь-восемь раз в месяц, знаешь, что он ответил? «Да, понимаешь, она ведь была очень несчастна».

Я попытался рассмеяться, не зная, правильная ли это реакция, но Хуана хохотала громче меня. Потом ей захотелось поговорить о совершенно других вещах.

— Посмотри на него. — Она подняла мой пенис вертикально, чтобы я мог хорошо его видеть. — Он очень красивый. Они далеко не всегда бывают красивыми, но твой мне кажется просто прекрасным. Ты думаешь, я несу чушь?

— Да, — ответил я. И сумел удержаться от желания спросить, а сколько же их она видела.

— Да, но тогда посмотри хорошенько, — сказала Хуана. — Он такой прямой и стройный, как бамбук, а на ощупь он бархатистый, как шерстка кролика. Знаешь, чего я хочу? Я хочу нарисовать его. Но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты поскорее кончил мне в рот. У тебя там наверняка уже много скопилось. Правда ведь? Правда скопилось, Рауль?

— Во всяком случае, у меня нет подруги, которую надо утешать, — проговорил я.

— Тебе же лучше, — ответила она. — Скажи, что у тебя никого нет, кроме меня, и я снова возьму его в рот. И буду делать это так часто, как ты захочешь. Но я не хочу ощущать на нем вкус чужой помады. Обещаешь?

— У меня нет других женщин, — сказал я.

— Ты меня радуешь. Тогда… расскажи, что ты чувствуешь.

Я снова почувствовал жар ее рта, услышал какие-то странные звуки, и постепенно эти звуки начали напоминать песню. Мелодия казалась очень знакомой, может, это был старый шлягер, но слов, конечно, невозможно было разобрать. Казалось, что ритмическая вибрация рождается в глубине ее глотки и плывет к губам, передавая дрожь моему телу. Потом я заметил, что Хуана начала смеяться, радуясь собственной находке. Она закашлялась и хотела откинуться, но я уже не мог сдерживаться и кончил куда попало, фонтан брызнул ей на лицо и волосы и — к моему полному ужасу — в правый глаз.

— Извини, — сказал я.

Хуана пару раз кашлянула и расхохоталась. Она вытерла лицо простыней, заползла на меня, легла, скрестив руки на моей груди, и улыбнулась. Она посмотрела мне в глаза.

— Хорошо? — спросила она.

Я улыбнулся ей в ответ. И подумал: ну теперь-то я должен почувствовать себя влюбленным?

Однажды вечером мы с Хуаной пошли на танцы. Чтобы развеять старинный миф о кубинцах, скажу сразу: мы не прирожденные танцоры, во всяком случае не каждый из нас. Я умею выдерживать ритм и танцевать более или менее нормально. А если до этого мне удастся выпить как следует, то я даже начинаю получать от танцев удовольствие.

Конец семидесятых годов был временем больших танцевальных праздников в Гаване. Оркестры ожесточенно соревновались между собой, а публика не желала тратить деньги понапрасну. Мероприятия длились порой по десять-двенадцать часов. Если оркестр хотел запомниться публике, приходилось постараться. И музыканты не сдавались, они играли до тех пор, пока не был исполнен весь репертуар и публика не начинала молить о пощаде. Тогда не имело никакого значения, что зарплату оркестрантам платило государство, ими двигали другие побуждения.

Вечер был теплым и безветренным. Хуана надела черно-розово-зеленое в цветочек платье до колен, которое мне очень нравилось. Я думаю, что ей было позволено разок одолжить туфли у сестры. Во всяком случае, я никогда раньше не видел на ней этих туфель: блестящих, красных, лаковых, с ремешком вокруг лодыжки, на довольно высоких каблуках. Помню, что в тот вечер Хуана была красивой и сексуальной. Было так жарко и влажно, что платье прилипло к ее спине и бедрам еще до того, как мы дошли до танцплощадки, расположенной в большом прямоугольном дворе между 5-й улицей и проспектом. Мы пристроились к длинной очереди и целовались, стоя в ней. Перед тем как заплатить наши четыре песо и попасть внутрь, Хуана перегнулась через забор в соседний двор и сорвала белую орхидею. «Народная собственность», — прошептала она. Она заткнула цветок за ухо, и ее наряд стал совершенным.

Вопрос номер один: испытываешь ли ты чувство гордости, когда тебя видят вместе с ней? Несомненно, да.

Шел двадцатый год нашего летоисчисления. Время на Кубе уже давно бродило по иным тропам, чем во всем мире. Внешний мир значил для нас все меньше и меньше.

В Ватикане неожиданно умер Папа Иоанн Павел I, пробыв понтификом всего тридцать четыре дня. Начались споры о том, был ли он отравлен. Его сменил польский антикоммунист Кароль Войтыла, который взял имя Иоанн Павел II. Бывший премьер-министр Италии Альдо Моро был похищен террористами из группировки «Красные бригады», полтора месяца его продержали в плену, а потом убили. В Гайане девятьсот двенадцать членов секты «Народный храм» умерли после того, как наставник Джим Джонс приказал им выпить фруктовый пунш, в который была добавлена синильная кислота. Сам наставник застрелился. Египетский лидер Анвар Садат и израильский премьер Менахем Бегин подписали мирный договор в Кемп-Дэвиде в США, за что оба в тот же год были награждены Нобелевской премией мира. Фильм вуди Аллена «Энни Холл» с Дайан Китон в главной роли завоевал четыре «Оскара». Исаак Зингер получил Нобелевскую премию по литературе. Песня «Night Fever» («Ночная лихорадка») группы «Bee Gees» стала самым продаваемым синглом года. Луиза Браун, первый ребенок из пробирки, родилась в больнице Лондона. Американские ученые произвели синтетический человеческий инсулин, воспроизведя гены при помощи энзимов. Внешний мир.

Мы жили на другой планете. Если в новостях и рассказывали о ситуации в мире, то представляли официальную кубинскую точку зрения на происходящее: так же выглядит мир, если смотреть на него, перевернув бинокль. В наших новостях сообщали о повышении производственных показателей — семь миллионов тонн сахара в 1978 году, — о количестве мест в новых школах, о количестве врачей, получивших высшее образование, о количестве тонн произведенного цемента, о количестве киловатт-часов электричества. Или же говорили о войнах на Африканском континенте — в Анголе, Мозамбике, Эфиопии.

Кое-что в большом мире имело значение и для нас, например политическая оттепель. Джимми Картер, президент США, был человеком более мягким, чем фанатичные антикоммунисты Кеннеди, Джонсон и Никсон, и Америка взяла курс, который, как мы думали, приведет к нормализации отношений. Наш остров стал открываться для туристов. В воздухе запахло оптимизмом. Государство стало более лояльным к критике, чем раньше. Оптимизм делал государство настолько щедрым, что оно признавало свои ошибки.

Случайность и симметрия. Как и представления Хуаны о матери, мои воспоминания об отце складываются из каких-то полумифических рассказов и одной лживой фотографии. Лживой, но ложь на ней другая, чем на фотографии Клары.

Сначала эта фотография висела в прихожей маленькой квартирки в Сьенфуэгосе, где я жил вместе с мамой. Потом она украшала стену в еще меньшем по размеру жилище — его с натяжкой можно было назвать квартирой, просто большая комната с кухней в нише и удобствами, которые мы делили с соседями, — полученном нами после переезда в Гавану.

Фотография была сделана со вспышкой вечером на улице. На ней изображены мама и папа либо до, либо сразу после похода в кино, за год до моего рождения. В 1951 году. Я думаю, их снял фотограф, который устроился у выхода из кинотеатра в ожидании влюбленных парочек, чтобы заработать на чьем-то мимолетном счастье. Он дал им свою визитку, и кто-то пришел к фотографу и выкупил снимок — скорее всего, мама.

Понятно, что это субботний вечер, потому что они нарядно одеты. Мама в белом платье, а отец в темном костюме с широкими до комичности брюками, белой рубашке и галстуке. Она улыбается и выглядит счастливой, а вот он — нет. У папы на лице виноватая смущенная улыбка, словно его поймали за недостойным занятием. Но он обнимает маму за талию, показывая, что все-таки она — его собственность. В те времена женщины были собственностью мужчины, так меня учили. Он был высоким, мой отец. Выше, чем я. У него тоже были голубые глаза, чего не видно на фотографии, — в моем родном городе у многих такие; говорят, это наследие французских колонистов, которые появились в Сьенфуэгосе после того, как Наполеон продал Луизиану США в 1803 году. Я не унаследовал голубых глаз. Отца звали Алехандро Эскалера, и эта фамилия стала моей. А Раулем меня назвали в честь деда со стороны матери; он умер, когда мне было восемь лет.

Когда они познакомились, моя мама, Лидия Мария Домингес, работала медсестрой в госпитале Сьенфуэгоса. Алехандро занимал хорошую административную должность в экспортном отделе на цементном заводе. Почему он так и не женился на Лидии — неясно, но со временем до меня дошли слухи, что у него были и другие женщины. Кое-кто утверждал, что он был женат и его семья жила в Санкти-Спиритусе. Этим меня иногда дразнили в детстве, но мама говорила, что все это неправда и не надо обращать внимания на людскую болтовню. Я, конечно, часто гадал, не из-за этого ли на фотографии у отца такое виноватое и смущенное выражение лица и беспокойство в голубых глазах.

У меня остались смутные воспоминания об отце, и не все из них приятные. Его образ всегда представляется мне расплывчатым, нечетким. Призрак, а не человек. Насколько я помню, Алехандро всегда появлялся поздней ночью и говорил громким голосом. Это мои первые более или менее конкретные воспоминания. Мама наряжалась, ожидая его. Когда он приходил, меня выставляли из комнаты, где я спал в кровати с мамой, и отправляли на железную кровать в гостевой, где обычно спала тетя Селена, когда приезжала к нам в гости. Что-то в этой комнате меня пугало: то ли решетка на окне, выходившем на задний двор, то ли само окно, расположенное так высоко, что мне приходилось вставать на кровать, чтобы выглянуть в него. А потом я слышал громкий мужской голос. Слышал, как открывают бутылки. Я лежал и слушал, о чем они говорили, как мама просила денег, а отец все обещал и извинялся, а потом раздавались такие звуки, словно он делал ей больно. Но это, конечно, было не опасно, потому что когда я один раз зашел посмотреть, что там происходит, мама прокричала, чтобы я немедленно шел обратно в постель, а потом они оба рассмеялись.

Иногда отец приносил с собой всякие вещи. Однажды, я помню, он вошел в мою комнату так поздно, что мне уже полагалось спать. Я лежал с закрытыми глазами и долго ощущал на себе его взгляд. Перед тем как закрыть за собой дверь, он положил в ногах моей кровати деревянную игрушечную машинку. «Поздравляю с днем рождения», — прошептал он, хотя после дня моего рождения уже минуло несколько недель. Алехандро сказал Лидии: «Какой он красивый. Наверняка не мой» — и засмеялся. Я выждал еще несколько минут, прежде чем осмелился выползти из кровати и забрать машинку. В темноте она казалась черной, но на следующее утро оказалась красной.

Революция победила, когда мне было шесть лет, в мою первую школьную зиму. Мы с мамой были бедными, и, как все бедные, мы ей обрадовались. Теперь все будет по-другому. Бедность должна быть уничтожена — это задача номер один.

Папа ушел от нас сразу после el triunfo[20]. Насколько мне известно, никаких драматических расставаний у них не было, он просто перестал приходить, а мама начала его проклинать. Но когда я спрашивал, где он и чем занимается, она становилась очень серьезной и говорила, что это тайна. Алехандро выполнял секретную работу для правительства, и очень важно, чтобы мы никогда это не обсуждали. Я рисовал себе разнообразные картины — что он сражается против подстрекателей в деревнях, что его внедрили в контрреволюционные круги, что, может быть, он сидит в тюрьме в чужой стране. У нас, тех, кто был детьми в те годы, была богатая фантазия. Постепенно во мне росла гордость за отца, который занимался такими секретными делами, о которых нельзя даже говорить. Это было значительно приятнее, чем думать, что он ушел потому, что мы с мамой ему не нравились. Перед друзьями я хвастался, но осторожно. Я поклялся не разглашать тайну, к тому же не знал других подробностей, кроме тех, что сочинил сам. Научившись писать, я написал ему несколько писем с вопросами. Мама уносила их с собой и отправляла по почте, но ответа не приходило.

У меня остались отрывочные и неполные воспоминания о Сьенфуэгосе. Это был серый промышленный город с пыльными улицами. В дождливые дни они превращались в реки грязи. Город ютился вокруг порта и промышленных предприятий: фабрика по производству искусственных удобрений, цементный завод, нефтеперерабатывающие заводы и целлюлозный комбинат. Я помню вонь вареной целлюлозы и полусгнивших креветок. Над городом всегда стоял плотный черный туман, поднимавшийся от нефтеперерабатывающих заводов, который оставлял тонкий слой черной копоти на выстиранном мамой белье. Но я помню и сверкающую голубую воду в заливе к югу от города, и ощущения от купания в жидком хрустале.

По-прежнему стояла жара. Хуана попросила меня позировать — не для эскиза, как это бывало много раз, а для картины. Она натянула большой холст высотой в мой рост. Я часто скучал, позируя для нее, но не сегодня: было так приятно стоять обнаженным и ощущать слабое дуновение ветерка из окна: я мог с чистой совестью ничего не делать, не двигаться и даже не думать. Бытует мнение, что совершенно невозможно ни о чем не думать. Мой опыт говорит другое. У меня это прекрасно получается, хотя и не подолгу.

Хуана писала картину в одних трусиках и топике без рукавов оливкового цвета с пятнами краски. Она пребывала в хорошем настроении, щебетала и пела, время от времени приносила мне попить, снова щебетала и рассказывала, какой же я терпеливый и красивый.

— Мне придется спрятать эту картину, когда ее вернут из школы, иначе я никогда не смогу оставить тебя в покое.

Я не был так уверен в успехе. Прошло довольно много времени с того мгновения, как я украдкой взглянул на ее произведение, но обилие красной акриловой краски на руках Хуаны свидетельствовало о том, что у нее получится экспрессионистский портрет. На самом деле я не красный. Она вытерла пот тряпкой, не взглянув на нее, поэтому на лбу у Хуаны тоже красовалось большое красное пятно.

Мы работали над ее экзаменационным заданием. У нее было ателье, которое она делила с другими студентами института, но там я отказался позировать. Что, по мнению Хуаны, было глупо с моей стороны — я мог бы стать наиболее часто портретируемым человеком в Гаване после Хосе Марти и Че. Но я был просто-напросто слишком скромным. Так что вместо этого мы работали у нее дома.

В позе, которую она выбрала, было неудобно находиться подолгу. Как и в любой другой позе. Я должен был стоять вплотную к стене, правая нога перекрещивается с левой, и опираться локтем правой руки на стену. Правая рука лежала у меня на шее, а что делать с левой рукой, Хуана еще не решила. Какое-то время она считала, что я должен держать книгу, будто декламируя, но теперь, по всей видимости, отказалась от этой идеи. Особенно я уставал, когда Хуана просила напрячь ту или иную мышцу, которую она в тот момент выписывала; то есть я должен был стоять, как напряженный греческий метатель дисков, и читать или делать непонятно что.

— Еще вот так… Рауль? Плечо будет намного красивее… да, вот так, да! Можешь постоять так немножко?

— Почему ты не хочешь нарисовать меня таким, какой я есть? — спросил я. — Я не атлет. Это будет выглядеть глупо.

— Еще какой атлет! Получится замечательно. Еще несколько минуточек, и нам по-любому придется закончить. Скоро свет уйдет.

Она энергично поработала еще какое-то время, а потом отложила краски и убрала мольберт в угол, перевернув его. Мне, естественно, увидеть картину не удастся.

— Какой ты молодец, — сказала Хуана.

— Мы закончили?

— Только на сегодня! Думаю, если ты попозируешь мне еще два раза, будет достаточно. Кстати, у тебя эрекция.

Я смутился и посмотрел вниз.

— Нет.

— Ах нет? А как же это, по-твоему, называется?

— Так он выглядит, — сказал я.

— Не всегда. Уж я-то знаю, я же тебя рисую. Я эксперт. Дай потрогать.

Она подошла и потрогала. Потрогала основательно, потом отпустила и засмеялась. Немного красной краски с ее пальцев осталось на мне.

— Ну, что я говорила?

— Теперь да.

— Ты возбуждаешься, когда позируешь, — сказала Хуана. — Думаю, тебе все-таки надо было позировать мне в школе. Только представь себе всех этих девчонок.

Все закончилось в постели, естественно. Хуана была мокрой от пота, и для того, чтобы с меня тоже потекло, достаточно было всего нескольких движений. Наверное, в тот день было градусов тридцать пять. Я не испытывал особого возбуждения, но мне было двадцать шесть лет, и я реагировал как должно. Хуана не могла заметить отсутствие интереса с моей стороны. Через какое-то время она уже была на другом свете, она снова и снова кричала, чтобы я брал ее сильнее, я повиновался, пока мы не ударились друг о друга так, что капли пота разлетелись в разные стороны; я мог их видеть, капли дождя отскакивают от капота автомобиля точно так же. Потом я почувствовал, что скоро кончу, и попытался выйти из нее.

— Подожди, не кончай, придурок! — закричала Хуана и сцепила ноги за моей спиной, так что я не мог вырваться из ее захвата. Она кончила, и я кончил, и я лежал на ней и тяжело дышал. Мы долго лежали так и молчали. Наконец Хуана произнесла:

— Ух ты.

Я поцеловал ее за ушком, приподнял голову и улыбнулся.

— И ты — ух, — откликнулся я.

Она засмеялась.

— Нет, я имею в виду ух ты, дело плохо. Думаю, теперь я могу забеременеть. Извини, я не подумала об этом. Я, можно сказать, немного увлеклась.

— Что?

— Да, наверное, глупо было не подумать об этом именно сейчас.

Мы с Хуаной никогда не предохранялись. Современные средства достать было невозможно. Презервативы существовали, но такого плохого качества, что от них не было никакого проку. Часто на пенисе после извлечения из женского тела оставалось одно резиновое колечко. Некоторые называли кубинские презервативы «пионерами», потому что при их использовании появление детей было гарантировано. Хуана внимательно следила за своим циклом и полагала, что прекрасно знает, когда нам следует быть осторожными. Я полагался на нее и не вел подсчетов.

— Рауль, ты не сердишься? — спросила она.

Я сел в кровати.

— Нет, конечно нет. Ведь не обязательно что-то будет? Я имею в виду — жаль, если тебе придется…

Хуана положила голову мне на руку и заглянула в глаза. На лбу у нее по-прежнему красовалось алое пятно.

— Если мне что?

— Я имею в виду, если тебе придется пойти и избавиться от него.

Вместо предохранения у нас существовал аборт. В то время, когда аборты не приветствовались практически во всех европейских демократических странах, на Кубе они были обыденным явлением. Хирургическое вмешательство было бесплатным, его проводили практически повсеместно, и по этому поводу не возникало почти никаких вопросов. Количество абортов на Кубе было самым большим в мире.

— Но, Рауль… А если действительно что-то будет… Что, если я не захочу от него избавляться? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что сказала. Разве мы не можем… завести ребенка и пожениться? Разве это не хорошая идея?

Я не знал, что ответить. С одним, по крайней мере, было не поспорить: Хуана заставила мое сердце биться чаще. Намного чаще. Но разве от этого оно должно забиться сильнее?

Прошло несколько дней, прежде чем мы вернулись к этому вопросу. Я так и не принял никакого решения, она чувствовала, что я не мог ничего сказать, и поэтому избегала разговоров на эту тему.

Может быть, Хуана боялась, что я огорчу ее. Мы ждали, начнется ли у нее менструация.

Не спешите осуждать мою нерешительность. Меня всегда возмущает, когда человек возлагает на «общество» вину за свою моральную несостоятельность, но именно к защите такого рода я хочу воззвать. Тогда было другое время. Любовь должна пройти испытательный срок — эта концепция стала новой даже для нашего поколения. Никто не имел четкого представления о том, сколько этот испытательный срок должен длиться и какие «испытания» нужно пройти. Мы просто знали, что чувства нуждаются в проверке.

Руководители революции не изобрели никакой сексуальной морали для нашего времени. Развитие было направлено на более трудные задачи: обеспечить продовольствием, сохранить, а лучше увеличить промышленное производство, защитить родину от империалистов. Я помню неясный и неудовлетворительный ответ — думаю, это были слова Фридриха Энгельса, — из наших учебников: С этим мы разберемся когда вырастет новое поколение, поколение мужчин, никогда не знавших необходимости пользоваться экономическими или другими социальными рычагами, чтобы получить женщину, и поколение женщин, которым не надо отдаваться мужчинам по другим причинам, нежели по любви.

Они говорили о нас? Видимо, да.

Революция создала условия, которые способствовали формированию новой и более непринужденной сексуальной морали. Сначала женщины были освобождены от воинской обязанности — несмотря ни на что, мы были латиноамериканцами, — но молодых женщин поощряли добровольно вступать в ряды народной милиции, где представители обоих полов работали бок о бок. Наиважнейшим мотором кубинской сексуальной революции были рабочие бригады. Сотни тысяч молодых людей добровольно записались или были направлены «добровольцами» на сельскохозяйственные работы — сбор фруктов и табачных листьев, а самые «добровольные» — на рубку сахарного тростника. Новая сексуальная мораль родилась в лагерях рабочих бригад. Потные молодые тела находили друг друга в бархатном мраке под фруктовыми деревьями, между стеблями сахарного тростника, в палатках. Других развлечений было не так уж много.

Одним из последствий стал решительный разрыв с моралью, царившей в обществе со времен конкистадоров: женская девственность уже не ценилась так высоко, как раньше, и она не играла никакой роли при заключении брака. После своего пятнадцатилетия девушка довольно скоро становилась «взрослой» и в этом отношении. А многие не дожидались и этого возраста. Присутствовала ли в картине каждый раз «настоящая любовь», я не берусь судить.

Почти все иностранцы, которых я встречал, рано или поздно спрашивали меня, правда ли, что гаванские сигары должны скручиваться на бедре девственницы. Обычно я отвечаю: «Детский труд на Кубе запрещен».

Поскольку мне удалось заработать на своем выступлении, на следующий день я пригласил сестер Эррера на пляж. Из центра города мы наняли частника на одной из старых американских машин. Мы радовались, проносясь мимо молодежи, стоявшей в очереди на автобус или демонстрировавшей нам la botella, «бутылочку», международный жест, означающий, что человек с удовольствием поехал бы на машине, но у него нет денег. Я сидел спереди рядом с шофером, а девушки сзади. Мы решили, что так нам будет удобнее всего, поэтому попутчиков не брали. К такому стилю жизни легко привыкнуть.

Помню, мы пели. День располагал к этому: солнечные лучи отражались от хромированных деталей старого «шевроле», ветер играл темными волосами девушек на заднем сиденье, в машине пахло потом и искусственной кожей, а снаружи — черным выхлопом от идущей впереди машины. Даже шофер пел. Пропагандистские плакаты вдоль дороги как могли старались напомнить нам, что мы вели дуэль не на жизнь, а на смерть с американскими империалистами, но этого мы сейчас не ощущали. Мы ощущали только, как прекрасна жизнь.

В те времена пляж Плая-дель-Эсте еще не был отдан долларовым туристам и толпам торговцев, паразитирующих на них. Тогда доллар еще не был в обращении на Кубе, он появится только в следующем году, когда вернутся первые эмигранты и откроются первые государственные валютные магазины.

Пляж Плая-дель-Эсте, гаванская Ривьера, представляет собой девятикилометровую полосу великолепного белого атлантического песка. Флоридский пролив довольно неспокойный по сравнению с Карибским морем, омывающим южное побережье Кубы, и волны в нем могут быть очень сильными. В такие дни они выплескиваются на набережную Малекон, гаванский морской променад, и предлагают бесплатный душ и мойку машин. Тогда купаться на Плая-дель-Эсте опасно. На другой стороне дороги с начала 1970-х годов на советские деньги возводился гигантский отель. Планировалось, что в этом районе будет курорт для социалистических братских народов. Однако строительные работы продвигались черепашьими темпами, и весь комплекс так и стоял незаконченным, огромными бесконечными бетонными руинами — один из первых замеченных нами признаков того, что могущественное Советское государство не было таким непогрешимым, как нам говорили.

Вдоль всего пляжа располагались маленькие гостиницы и бунгало, рассчитанные на обычных людей. Ночь в них стоила всего несколько песо, но чтобы поселиться, необходимо было представить ходатайство из государственной организации. Молодоженов принимали охотно. Немало гаванцев провели свой медовый месяц на Плая-дель-Эсте: роскошь, в те времена доступная всем. Еще отдыхающим нравилось брать с собой зеленые военные палатки (почти у всех были такие) и ставить их на пляже. Позднее государство решило, что красивые пляжи нужны, чтобы зарабатывать доллары, и изгнало с них обычных людей. С 1980 года правительство стало организовывать «народные лагеря», campismos populares, новые места отдыха для кубинцев. Они находились в менее привлекательных местах, обычно в болотистых районах с тучами комаров, куда невозможно заманить туристов. Основной идеей было утверждение, что общение с туристами не приносит нам пользы. Оно может повредить нашему революционному самосознанию.

Но в 1978 году пляжи все еще принадлежали народу. Если человеку удавалось взять выходной и приехать на собственной машине, то там можно было прекрасно провести время. Семьи брали с собой корзины с едой, но холодное пиво и лимонад, фрукты и сэндвичи можно было купить на месте. Барахтаться в волнах разрешалось бесплатно.

У Хуаны и Миранды были купальники. У меня никогда ничего подобного не было. Я довольствовался обрезанными зелеными солдатскими брюками. Купальники у девочек были одинаковые, черные. После того как они переоделись, искупались и намочили волосы, разницу между ними заметить стало практически невозможно. Когда они стояли рядом, а солнце светило им в спину, они казались раздвоившимся кадром.

Сам я не спешил лезть в воду, мне нравилось лежать и нежиться на солнышке. Дул легкий ветерок, охлаждавший тело, и казалось, что удушливая жаркая влажность гаванских улиц осталась в лихорадочном потном сне. Я прогулялся метров двести до кафе и купил три бутылки лимонада, который непочтительные гурманы называли «куло-колой», то есть социалистическим вариантом типичного напитка гринго. В нем почти не было газа, но он хотя бы был холодным.

Мы долго лежали на солнце бок о бок, я посередине, и девочки рассказывали истории из своего детства. Все они без исключения были о глупости одной из них, и ни одна история не заканчивалась без протестов: «Что за бред! Это ведь ты… Да ты все неправильно помнишь! Лучше послушай…» Это было занимательно. Одна история свидетельствовала о том, что у Хуаны была говорящая кукла. В один прекрасный день она перестала разговаривать, но поскольку у девочек был трудный возраст, они решили, что куклу необходимо прооперировать. Сестры подошли к вопросу не по-любительски: сходили в отцовский кабинет и взяли скальпели, марлевые повязки и шприцы, сделали и общий наркоз, и местную анестезию. Вскрыв грудную клетку и вынув маленький динамик, на который надо было нажать, чтобы кукла что-нибудь сказала (и в котором сломался механизм), они онемели от ужаса. Миранда считала, что они вынули из груди куклино сердце. Но она слышала, что если закопать сердце под розовым кустом в лунную ночь и подождать три дня, то кукла оживет. Так они и сделали, но еще до истечения трех дней обе испугались, что кукла могла разозлиться на них и отомстить. Ни одна из них не решалась спать в комнате с куклой, перенесшей операцию на сердце, поэтому то, что от нее осталось, они тоже зарыли в саду и в конце концов забыли где.

Миранда считала, что это Хуана была суеверной. Их воспоминания были похожи на зеркальные отражения, и ни одна не хотела признавать свою неправоту.

Потом мы купались все втроем, а потом лежали и дремали на берегу. В тот день на пляже было мало людей, и ни с кем из них мы не общались. Мне казалось, будто мы — Хуана, Миранда и я — жили внутри шара, непроницаемого шара из солнца и моря, игр и смеха, в полной идиллии. Некоторое время я лежал и думал о «Робинзоне Крузо», этом «циничном учебнике империалистического мышления», как характеризовали роман в школе. Нас учили сочувствовать эксплуатируемому Пятнице. Но в глубине души я всегда восхищался находчивым и несгибаемым Робинзоном. Я фантазировал, будто Хуана, Миранда и я потерпели кораблекрушение у необитаемого острова. Обе стали моими женами, и мне предстояло коротать дни, отдыхая на пляже, мастеря орудия труда и рыболовные снасти и выдумывая истории для того, чтобы рассказывать по вечерам у костра.

Позже днем мы увидели, как к нам направляется странный человек, чем-то напоминающий Робинзона. Это был мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, с длинными спутанными волосами, убранными под выцветший берет, украшенный красной звездой. У него была седая борода, зубы цвета красного дерева и обветренное лицо, свидетельствовавшее о том, что большую часть жизни он проводит под открытым небом. Его одежда была выгоревшей и изодранной, брюки подвязаны красным пионерским галстуком, а в каждой руке он держал по небольшому потертому кожаному чемодану, как будто был в отпуске и берег хорошую одежду для более официального случая.

— Думаю, он попытается нам что-нибудь продать, — сказала Хуана, когда стало понятно, что человек держит курс прямо на нас. Миранда купалась.

Незнакомец представился: его звали Густаво, он был родом из города Ольгина. Густаво хотел пожать нам руки.

— Вы что, молодожены? — спросил он. — В это время года здесь кроме молодоженов почти никто и не бывает.

— В таком случае мы нарушили закон, — сказал я.

В то же мгновение из волн появилась Миранда, которая заинтересовалась тем, что у нас происходит. Густаво понял, что нас трое, и, естественно, заметил, что Хуана и Миранда были близнецами. Он рассмеялся:

— Ну ничего себе, две такие красивые девушки? И ты женился на обеих? Вот счастливчик. А хотите посмотреть, что я могу вам предложить?

Он сел на корточки и открыл один из чемоданов. Там находились кустарные украшения и безделушки, изготовленные из подручных материалов: красивых ракушек, отполированного до блеска дерева, а некоторые из промышленной стали (маленьких шестеренок, деталек и тому подобного). Густаво был бродягой, но бродягой рукастым. Он имел маленькую мастерскую и владел многими техниками.

То, чем он занимался, было не совсем законным. После «революционного наступления» в 1968 году, когда десятки тысяч маленьких компаний были вынуждены закрыться, все виды частной торговли были запрещены. Однажды ночью исчезла женщина, которая продавала замороженный фруктовый сок на углу нашей улицы. Она стала представлять угрозу для революции. Риторический вопрос Фиделя звучал так: «Мы хотим построить социализм или киоски для продажи сосисок?», и Густаво наверняка был из тех, кто не понял этого вопроса. Я выступил с парой комментариев на эту тему, пока разглядывал его коллекцию.

— Э, — сказал Густаво. — Меня здесь терпят. Я уже говорил, что обычно продаю свои вещи молодоженам. Они хотят что-нибудь увезти с собой, маленький сувенир из свадебного путешествия. В этом им нельзя отказать. Нельзя отказать тем, кто только что поженился. Я зарабатываю на несколько бутылок пива и еду, и менты меня не трогают. Они считают, что я немного не в себе. Вам что-нибудь понравилось?

Мне понравилось, и девочки тоже заинтересовались. Вещицы казались красивыми и оригинальными. Качественная бижутерия. У меня появилось желание что-нибудь купить, и внезапно я поймал себя на мысли о том, что такого я никогда раньше не делал — не покупал вещей, которые были всего лишь украшениями, у которых не было полезного назначения. Миранда примеряла колье, изготовленное из дерева и полированных латунных пластин, возможно, от маленького металлофона. Хуана рассматривала пару сережек. Маленькое зеркальце из сумочки Хуаны переходило из рук в руки.

— Сколько ты берешь за свои вещицы? — спросил я.

Он приложил длинный коричневый указательный палец к потрескавшимся губам:

— Не при дамах, — сказал он.

Сначала я не понял, о чем это он. Что за любопытная идея: мужчины, коммерческие партнеры, будут принимать решения без женщин. Может, так всегда и было, может, так и должно быть во вселенной ненужных вещей? Поэтому я просто улыбнулся и развел руками.

— У меня нет твердых цен, — сказал Густаво. — Но я уверен, что мы договоримся.

— Не могли бы вы выбрать себе по вещице? — предложил я Хуане и Миранде.

— Уверен? — спросила Миранда. Она сняла ожерелье и собиралась примерить другое.

— Уверен, — сказал я. — Но только по одной.

— А я думаю, что нам не надо ничего у него покупать, — внезапно заявила Хуана. Она сидела на песке с сережками из маленьких раковин моллюсков каури и деревянных жемчужин в руке и выглядела совершенно несчастной.

— Вообще-то они на вас хорошо смотрелись, барышня, — сказал Густаво.

— Нет, не смотрелись, — ответила Хуана.

— Хуана, почему ты всегда так поступаешь? — спросила сестра. — Ты что, не понимаешь, что обижаешь Рауля? Если он хочет что-нибудь тебе купить, ты должна предоставить ему такую возможность.

— Послушайте, — предложил Густаво, который начал беспокоиться о своей сделке. — Поскольку у молодого человека много дополнительных расходов, связанных с необходимостью развлекать двух красивых женщин, я сделаю вам хорошую скидку. Скажем так, семейную.

— У меня есть деньги, — сказал я.

— Но это запрещено, — заявила Хуана. Она выглядела еще несчастнее, чем раньше.

— Ну хватит уже, Хуана, — одернула ее Миранда. — Я возьму это, — решила она и показала на украшение с латунными пластинами, которое примеряла первым.

— У вас хороший вкус, — заметил Густаво. — Это одна из моих лучших вещей.

— Хуана? — спросил я и посмотрел на нее.

— Ну ладно, — сказала она и добавила обиженным голосом: — Ну и какая же вещь здесь следующая по красоте?

На дальнейшее больно было смотреть. Хуана, чуть не плача, долго выбирала украшение. Каждый раз, когда она примеряла что-то новое, она бросала на меня оскорбленные взгляды, ожидая одобрения с моей стороны. Когда она в конце концов выбрала колье, я совершенно машинально произнес: «Да, вот это тебе очень идет!» Я рассчитался с Густаво. Тот пожелал нам хорошего дня и двинулся дальше со своими чемоданами. Сразу после этого Миранда сказала, что хочет прогуляться в одиночестве вдоль пляжа, и попросила разрешения надеть мою зеленую рубашку. Мы с Хуаной лежали рядом в полном молчании.

— Чего ты такая кислая? — спросил я, когда посчитал. что молчание затянулось.

— Ничего, — сказала она.

— Неужели дело в украшениях? Хотел бы я, чтобы этот парень нам не встретился.

Она еще немного полежала молча.

— У тебя не очень получается вести себя так, чтобы я чувствовала себя особенной.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Почему Миранда тоже что-то получила? Ведь это я твоя девушка. Ты что, забыл?

— Извини, если я что-то сделал не так. Просто хотел подарить что-нибудь вам обеим.

— Да, но почему? Почему Миранда вообще с нами? Ненавижу делиться с ней. Совсем как в детстве: тогда мы всегда получали все абсолютно одинаковое, чтобы Миранда не завидовала и не упрямилась. Я думала, с этим покончено.

— Наверное, сейчас уже поздно отнимать у нее украшение, — сказал я.

— Рауль, ты не понимаешь, что я хочу сказать. Я говорю о тебе. Ты — как два разных человека. Почему ты больше не радуешься, когда мы остаемся вдвоем? Всегда Миранда, Миранда. Если ты улыбаешься, то только в присутствии Миранды. Может быть, ты хочешь быть с ней? Над этим ты не задумывался?

— Нет.

— Нет? Ты над этим не задумывался?

— Нет, никогда.

— Тебе кажется, что Миранда приятнее меня?

— Перестань, — сказал я.

— Тебе кажется, что она красивее?

Я сел и посмотрел на нее. Ее взгляд был устремлен мимо меня на какую-то точку в небе. Я долго сидел так. Да, хотелось мне сказать. Ты совсем не красавица, когда дуешься, как сейчас. Но этого я сказать не мог. Поэтому я произнес:

— Нет, она не лучше тебя. И не хуже. На самом деле вы очень похожи.

— Вот видишь? У тебя не очень получается вести себя так, чтобы я чувствовала себя особенной, — повторила Хуана.

— Прости, — ответил я и опустился обратно на песок, на серо-зеленое застиранное полотенце. Я лежал молча, уставившись на небо. Потом встал и пошел к воде, не спросив Хуану, хочет ли она искупаться, бросился в воду и стал решительно грести от берега. Пока плыл, я попробовал взглянуть на все, что происходит, со стороны. В чем, собственно, дело? Откуда взялось презрение, которое я периодически испытывал к Хуане? Липкие руки. Если ты когда-нибудь делил спелый сочный фрукт манго с любимым человеком в жаркий день, а после этого взял его за руку, ты поймешь, о чем я. Липкие руки — это неприятно, такого прикосновения хочется избежать.

Так я воспринимал любовь Хуаны. И чем ближе и крепче она пыталась меня привлечь, чем яснее выражала свои потребности, тем сильнее мне хотелось отвернуться от нее.

Я оказался довольно далеко от места, где мы лежали. Я плескался в волнах, оглядываясь назад в поисках какого-либо ориентира, и вдруг заметил Миранду, идущую по пляжу. Зеленая рубашка была похожа на флаг. Сначала я хотел ее окликнуть, но потом передумал и просто лежал на воде и смотрел ей вслед. Миранда шла босиком по песку быстрыми энергичными шагами. Ее волосы и рубашка развевались на ветру. Миранда казалась такой свободной. Интересно, о чем она думала? Потом я вспомнил, что на ней моя рубашка, а кроме того, колье, которое она получила от меня. Когда она спросила, можно ли ей надеть мою рубашку, я был раздражен. А сейчас вдруг испытал чувство гордости.

«Тебе кажется, что Миранда красивее меня?» — спросила Хуана. Да, фактически мне так казалось. И от этого я чувствовал себя отчаянно виноватым. Я вышел из воды и тоже пошел по берегу. Миранду я уже потерял из виду.

— Рауль, ты ведь не злишься на меня? — спросила Хуана, когда я наконец вернулся и уселся рядом с ней.

— Разумеется, я не злюсь. — сказал я. — Кстати, я говорил, что ты очень красивая в этом ожерелье?

Она пощупала свое украшение и улыбнулась:

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. А куда делась Миранда?

— Пошла искать туалет. Мы скоро поедем домой?

Пол в доме сестер был из сероватого камня с трехцветной мозаикой с кубическим рисунком в стиле ар-деко, бесконечно повторяющимся во всем коридоре. Я помню ощущения от прикосновения босыми ногами к этому полу, днем прохладному, за исключением тех мест, на которые попадали прямые лучи солнца, сильно нагревавшие камень, ночью холодному. Когда я лежал и ждал, пока уснет Хуана, у меня вспотели ноги, и теперь они прилипали к полу.

Шлеп-шлеп, говорили мои ноги, шагая по коридору в комнату Миранды. В полной темноте я ударился коленом о низкий столик и громко вскрикнул от боли. Я стоял за дверью, пытаясь восстановить дыхание и размышляя, хватит ли у меня духу постучать. Конечно, я мог развернуться и пойти к Хуане. Но в таком случае мне никогда не обрести покоя. Я всегда буду думать о том, зачем Миранда меня позвала. И я постучал в дверь, осторожно, три раза.

— Да?

Она ответила очень быстро. Миранда совсем не казалась сонной. Я открыл дверь и вошел.

Чего я ожидал? Что Миранда будет лежать голой в кровати, дрожа от нетерпения, готовая принять меня? Может быть, и ожидал. Во всяком случае, когда я лежал в кровати и ждал, пока уснет Хуана, мои фантазии были именно об этом. Но Миранда сидела полностью одетая на плетеном стуле у окна и курила. Я почти никогда не видел ее курящей. Лампа на ночном столике давала слабый свет. Из окна была видна большая жирная желтая луна.

Конечно, я смутился. Миранда не могла прочитать моих мыслей. Или же могла? Конечно, она не могла не почувствовать, какое впечатление на меня произвела просьба посетить ее под покровом ночи. Я совершенно уверен в том, что она сделала это обдуманно и к тому же наслаждалась моим смятением.

— Я ударил колено в коридоре, — вымолвил я.

— Да ну?

Похоже, это ничуть не заинтересовало ее.

— Я считаю, что тебе пора узнать, что происходит в этом доме, — сказала Миранда.

— Да? О чем это ты?

Я сел на кровать, потому что она заняла единственный стул в этой комнате.

— Я о том, что, поскольку ты проводишь здесь так много времени и почти что стал членом семьи, с нашей стороны нечестно продолжать врать тебе.

Миранда на мгновение повернулась ко мне. Пролетело подхваченное сквозняком облако дыма. На мне были только брюки, сверху же ничего, и я чувствовал себя голым. Но ее взгляд скользил по чему угодно, но только не по моему полуобнаженному телу. Она снова посмотрела в окно.

— Откровенно говоря, я не понимаю, о чем ты, — сказал я.

— Что Хуана рассказывала тебе о нашей матери?

— Она рассказывала не так много. Хуана показывала мне фотографию, говорила, как познакомились ваши родители и что Клара была певицей, и так далее. Я, кстати, считаю, что она пела великолепно, я уже говорил это?

— И что мама умерла в больнице, когда мы родились? Это она тоже рассказывала?

Я кивнул, обратив внимание на то, что Миранда говорила «мама». Хуана обычно называла ее «Клара».

— Да, рассказывала.

— Конечно, — сказала Миранда. Некоторое время она сидела молча. Потом поднялась и встала спиной к окну. — Ты даже не догадываешься, что такое жить с этим изо дня в день.

— Может, и догадываюсь. Мой отец тоже умер.

— Я знаю. Он погиб в заливе Свиней, так ведь? Ты часто об этом думаешь?

— Наверное, каждый день.

— Ну что же. А если бы ты вдруг осознал, что все, что тебе рассказывали, ложь? Как бы ты справился с этим?

Я пожал плечами. Никогда не задумывался над этим. Зачем кому-то врать мне? Переходи к делу, помню, подумал я. И она перешла:

— Мама не умерла. Она уехала. Всего через несколько недель после нашего рождения.

— Не может быть, — сказал я. — Как говорит Хуана…

— Да. Я потратила много лет, чтобы расставить все по своим местам.

— Но кажется, Хуана верит в то, что говорит.

— Да, или хочет верить в это. Как можно учуять ложь? Сейчас слушай внимательно. Ты помнишь, чтобы Хуана говорила: «Клара спела на собственной свадьбе, но после этого не исполнила ни единого куплета»?

Я задумался.

— Да, — сказал я. — Припоминаю, что Хуана как раз так и говорила.

— Абсолютно то же самое говорит папа. Они произносят эту фразу всякий раз, как речь заходит о маме. Вот так и можно учуять ложь. Когда ты понимаешь, что это заученные слова. Не согласен?

— Но зачем им врать?

— Хм, разве это не очевидно? Это позор. Папа так много вложил в нее, был с нею и в горе, и в радости. Он вынудил ее бросить петь, а когда оказалось, что это делает ее несчастной, позаботился о том, чтобы она как можно скорее забеременела. Папа от души радовался, когда выяснилось, что ожидаются близнецы. Двое! Она займется детьми и забудет о выступлениях или многолетних турне. Понимаешь? Но он ее плохо знал. Я не в курсе всех подробностей, но уверена, что она уехала. В США.

— По словам Хуаны, существовал врач, хороший знакомый твоего отца, который принимал роды.

— Доктор Морейра, — подтвердила Миранда.

— Да. Ты не пыталась найти его?

— Я пыталась. В той больнице не было никакого доктора Морейры. Никто его не помнит. Больничные журналы, естественно, исчезли. Это же было до революции. Многое сгинуло в хаосе.

— А что на это говорит твой отец?

— Ты в своем уме? С Хуаной и то невозможно поговорить об этом, а уж с ним я и не пыталась. Можешь себе представить, как унизительна была для него вся эта ситуация? Настолько унизительна, что он врет о случившемся больше двадцати лет. Это, естественно, говорит о том, что папа был ужасно ревнивым. Он до смерти боялся, что мама сделает карьеру, вкусит более интересной жизни, чем та, которую он мог ей предложить, встретит другого… Даже сегодня для него невыносима мысль о том, что она живет другой жизнью в другом месте, возможно, с другим мужчиной. Ему легче думать, что она умерла. И Хуане тоже легче так думать. Она отказывается обсуждать это. Она говорит, что я, по всей вероятности, сошла с ума.

Миранда прикурила новую сигарету и снова опустилась на плетеный стул. Она казалась несчастной.

— Как давно ты это знаешь?

— Недавно. То есть я убедилась в этом не так давно. Теперь я уверена, несмотря на то что не знаю подробностей. Но я сама все выясню.

— Как?

— Поеду в США и найду ее. Как же еще?

— В США поехать не так-то просто.

— У меня получится. И я спрошу ее, как она могла так поступить. Как она могла от нас уехать. Был ли отец на самом деле так невыносим, что ей пришлось бросить двух грудных детей? Или это нас она не смогла полюбить? Ты понимаешь, что я должна это выяснить?

Я кивнул.

— Удачи, — сказал я.

— Можешь не рассказывать Хуане о нашем разговоре. Это необязательно. Ты мне веришь?

Вопрос не был неожиданным. И все же мой ответ удивил даже меня самого. Меня убедили боль в ее взгляде и голосе. Хуана рассказывала свою историю совсем по-другому, как сказку.

— Я верю тебе.

— Прекрасно. Я очень рада.

— Но почему ты хотела, чтобы я об этом знал?

Совершенно неожиданно Миранда разразилась коротким и горьким смешком.

— Ты в семье. Я вижу тебя изо дня в день. Мне было бы не так одиноко, если бы мы оба знали… С Хуаной бесполезно говорить об этом. Боюсь, ее не очень волнует действительность. Она занята самой собой. Ты ее любишь? — спросила она быстро и жестко, и этого вопроса я боялся. И хотя я прекрасно ее слышал, я переспросил:

— Что ты сказала?

— Ты меня слышал. Ты ее любишь?

— Не знаю, — ответил я.

— Во всяком случае, ты честен. Никогда не могла понять, что мужчины находят в Хуане. Но мы сестры, поэтому не надейся на мою объективность. Им нравится спать с ней. Но что потом, когда новизна исчезает?

Я почувствовал себя страшно неловко.

— Бедняга, — сказала Миранда. — Что за ахинею я несу? Забудь. Возвращайся к Хуане.

— Она спит. Не думаю, что мне удастся быстро заснуть.

— Тогда посиди здесь и поговори со мной. Я тоже не сплю по ночам. Во всяком случае, когда стоит такая жара, как сейчас. Принесешь воды?

Я принес воды и после этого просидел в комнате Миранды больше часа. Когда я прокрался от нее обратно к Хуане, мне казалось, что мы поговорили обо всем на свете и с ней было так просто — особенно в сравнении с Хуаной. Мы, к примеру, беседовали о политике. С Хуаной обсуждать политику совершенно бесполезно, я заранее знал все, что она скажет.

Я спросил у Миранды про фотографию Че, висевшую у нее над кроватью. Миранда рассмеялась и рассказала о том, как в детстве встретилась с Че. Ей было семь или восемь лет. Че приехал к ним в школу и рассказал, что им надлежит усиленно учиться, чтобы построить революцию. Встреча длилась недолго, пять-десять минут. И она влюбилась? Нет, ничего достойного упоминания, сказала она. Если бы она была на несколько лет постарше, тогда… может быть. Но как она ни старалась, не могла вспомнить о Че ничего, кроме того что он был мужчиной средних лет с жидкой бороденкой. А фотографию много лет спустя ей подарил друг.

Версия Хуаны звучала по-другому. Тогда сестры учились в одном классе, и, по словам Хуаны, Че на той встрече был «необычайно привлекательным». Кажется, она даже утверждала, что этот день изменил ее жизнь.

Миранда относилась к Че скептически. Она считала, что в политике он был катастрофой. И что катастрофа стала, так сказать, бесконечной в тот миг, когда он умер. Че был слишком радикальным для мирного времени. Поскольку он умер молодым и не пережил очевидного политического поражения, его теории оказались вроде долота, увязшего в камне. Фиделю приходилось их учитывать. Че был нужен Фиделю в качестве мученика, но было невозможно поддерживать жизнь в нем как в мученике и одновременно похоронить его как мыслителя. Заветной мечтой Че была идея о «новом человеке». Если каждый индивид будет бескорыстно трудиться для революции и для пользы народа, то весь народ избавится от мещанского менталитета и разовьет социалистические образ мышления и душу. Поэтому глупо и вредно — может быть, даже контрреволюционно — сулить материальные блага за увеличение промышленного производства. После смерти Че Фидель сделал большой и губительный шаг в направлении создания «нового человека» — человека, который будет «подобен Че». Именно тогда началось «революционное наступление». Надо положить конец материальным вознаграждениям и личному обогащению. То, что революция останется победоносной, — достаточная награда. Но людям этого было мало, и роста промышленного производства не происходило. Наоборот, начался спад. И ответственность за это во многом лежала на Че.

Все это сказала Миранда. Так зачем же она повесила его портрет на стенку? Она ответила, что считает его симпатичным.

Хуана проснулась, когда я вернулся в ее комнату.

— Ты где был? — спросила она сквозь сон.

Я объяснил, что не мог заснуть и выходил посидеть в саду.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Армандо. — Другая сестра?

— Миранда, — сказал я.

— Ты совершенно безнадежен. И что же говорит на это первая сестра?

— Хуана. Она еще не высказывалась по этому поводу.

— Она еще не высказывалась или она просто-напросто не в курсе?

— Скорее второе, — признал я.

— Невероятно, — сказал Армандо. — Совершенно невероятно.

Мы сидели на крыльце его дома, стояло красивое и суетное утро. Стайка школьников в синих галстуках прошествовала мимо нас, переговариваясь пронзительными голосами, две собаки лаяли друг на друга через улицу. Позади распахнулась входная дверь, и нам с Армандо пришлось посторониться, чтобы уступить дорогу соседке, спускавшейся вниз. Ей наверняка было лет сорок, но она ураганом пронеслась мимо нас: гибкий стан, длинные темные вьющиеся волосы, большая грудь и круглая упругая попка в черных брюках. Женщина повернулась, показала целый ряд белых зубов и послала воздушный поцелуй Армандо: «Доброе утро, amor[35]».

— Amor? — спросил я, когда соседка исчезла из виду, убежав к автобусной остановке.

— Да. Ты что, думаешь, я хожу по воду за речку?

— Она тебе в матери годится.

— Не стоит сбрасывать со счетов женщин, которым за сорок, — сказал Армандо. — Она работает в авиакомпании «Кубана де Авиасьон» и замужем за офицером, которого не бывает дома три недели в месяц. В это время она чувствует себя одинокой. У замужних женщин масса преимуществ. У них есть квартира, опыт, и они не заставят тебя каждые две минуты повторять, что ты их любишь. Вместо этого они встают и готовят тебе завтрак.

— Ты сочиняешь, — сказал я.

— Да что ты говоришь? — сказал Армандо и триумфально помахал своей связкой ключей. Он показал мне ключ, который выглядел немного новее остальных и блестел чуть ярче.

— Вообще-то я хотел спросить, — сказал я, — не мог бы ты одолжить мне немного денег?

— Сейчас плохие времена, братишка.

Он ощупал карман своих брюк, похлопал по нему, будто чтобы утешить себя, но не вывернул карман, чтобы продемонстрировать мне свою нищету. Это навело меня на мысль, что в нем, вполне вероятно, лежали деньги. У Армандо всегда водились деньги.

— Я смогу скоро вернуть долг. Получу деньги за рукопись, как только сдам ее.

— Да, я слышал. Поздравляю, — сказал Армандо. — Расскажи, зачем тебе потребовались деньги, и тогда посмотрим, может, и добудем пару песо. Думаю, денежки польются рекой, когда ты станешь известным поэтом и будешь разъезжать, покуривая сигары, в лимузине «ЗИЛ» вместе с Фиделем.

— Я не могу рассказать, зачем мне деньги. Это связано с Мирандой. Ты знаешь, как это бывает.

— Вы решили сбежать? Ничего глупее не слышал.

— Я не знаю. Она была такой загадочной. Но я не могу рисковать и явиться на встречу с ней без единого сентаво.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал Армандо. Прагматик с ключом от квартиры соседки. Теперь он покопался в кармане, достал несколько свернутых купюр и положил их мне в карман рубашки. Армандо проделал это с таким видом, будто пересчитывать деньги было верхом мелочности.

— Спасибо, друг, — сказал я.

— В следующий раз ты сделаешь то же для меня. А теперь рассказывай. Что случилось?

— Армандо, это любовь. Сердце забилось чаще.

Рыбой и гостями пахнет три дня, говорит пословица. Невозможно сказать, что свинья, наша уважаемая соседка, думала о запахах из нашей спальни, но еще до истечения трех дней она должна была понять, что у нее появились конкуренты. В самой основе аромата наших тел тоже присутствует запах рыбы или, скорее, неопределенный запах первобытного моря, густого супа из минералов, протеинов и энзимов, источников всей жизни на планете. Я не был уверен, какой сейчас день, но, поцеловав Миранду в ухо, там, в самой его глубине, я почувствовал характерный тяжелый запах ее пола, даров моря, цитруса и шафрана. Как он там оказался? Чтобы ответить на этот вопрос, надо было вернуться на несколько шагов назад — где путешествовали пальцы, где были мои губы и мой подбородок, где находились ее пальцы и рот и где текли соки наших тел… Мы были словно путешественники на плоту, готовые отчалить от берега на узкой кровати и пуститься в далекие странствия. Становилось трудно определить, где кончалось одно тело и начиналось другое. Что было неудивительно, раз уж мы проводили каждый час как бодрствования, так и сна, тесно переплетясь или склеившись тем или иным образом — Миранде ужасно не нравилось, когда мы были «вдали друг от друга», как она это называла. В идеале она спала бы с моим пенисом в себе. А когда так не выходило, она хотела спать, как минимум зажав его в руке. Так что да, гостями пахло, и со временем этот запах стал таким очевидным, что мы держались на хорошо просчитанном расстоянии от наших хозяев.

Ситуация осложнялась тем, что душ не работал. Сколько бы я его ни теребил и ни дергал, мне так и не удавалось извлечь из него ничего, кроме жуткого утробного бульканья. Звуки, издаваемые душем, напоминали о свинье. Только один раз водопровод ответил на мои молитвы и усилия, выплюнув нечто дурно пахнущее, цветом и консистенцией напоминающее моторное масло, но мыть этим голову я не испытывал никакого желания. За ужином мы обсудили проблему с Ларой и ее мужем. Они объяснили, что надо сделать, чтобы душ заработал, но когда подошло время мыться, ни я, ни Миранда не смогли вспомнить, в чем была хитрость, а будить хозяев было уже поздно. Приходилось таскать из кухни ведра воды. Мы мылись при свете стеариновых свечей, установленных в блюдце. Это был сосредоточенный ритуал, напоминавший театр теней: игра света в каплях воды и мокрая кожа.

Мужа Лары звали Рикардо, он был настолько же молчалив, насколько она болтлива, и из-за этого казался мудрым человеком, хотя, вполне вероятно, и не был таким. Он не навязывал своего общества, хотя ему нравилось, что в доме находился мужчина, с которым можно вместе помолчать, желательно за бутылочкой холодного пивка. Их дочь школьного возраста, которую мы почти не видели, звали Луиса. У свиньи имени не было, возможно, потому, что семья не хотела привязываться к несчастной, которую в любом случае предстояло забить.

Мы с Мирандой с большой радостью позаботились бы об умерщвлении свиньи и, если пришлось бы, убили бы ее собственными руками. Животное действовало нам на нервы. Ее крики мешали нашему короткому сну. А больше всего она орала, когда мы садились под апельсиновыми деревьями в саду. Свинья думала, что сейчас ее будут кормить, и начинала жалобно вопить голосом одного из измученных созданий ада. Держать свинью в личном хозяйстве было незаконно, и не только в городах. Это обстоятельство легко могло повлечь страшные последствия для Лары и Рикардо, особенно принимая во внимание, что оба они состояли членами партии. Но, как они говорили с несгибаемой логикой, присущей инстинкту выживания: «Все так делают».

Когда мы с Мирандой на несколько минут покидали нашу комнату, нас всегда слегка шокировал диссонанс между запахами, доносившимися из нее, и душком из свиного загона. Но мы вскоре привыкли к этому, и потом, не так уж и часто мы выходили.

Неприлично, невежливо и для большинства почти немыслимо приехать в гости к людям, которых ты на самом деле не знаешь (Миранда и ее кузина никогда не были особенно близки), и запереться в спальне на неопределенное время. Чтобы проводить почти двадцать часов в сутки вместе в постели, нам надо было запастись хорошей стратегией. Вот как все происходило.

Мы вставали одновременно с семьей или немного позже, так, чтобы можно было позавтракать вместе с хозяевами. За завтраком мы обсуждали, чем намеревались заняться днем, и с удовольствием выслушивали советы Лары и Рикардо о том, что нам стоит посмотреть. Потом, как только они уходили на работу и в школу, мы снова ныряли в постель. Рикардо одолжил мне иллюстрированную книгу об истории и достопримечательностях Тринидада, и ритуальное зазубривание глав из нее происходило в спальне. За ужином мы рассказывали о том, что якобы посетили Национальный музей борьбы с бандитизмом (то есть с контрреволюционными партизанами с Эскамбрая), и даже могли описать часть экспонатов, например сбитый самолет U2, гордость музея. Особую пользу нам приносили познания Миранды об архитектурных стилях и строительстве: поскольку эти темы не интересовали ни Лару, ни ее мужа, мы могли восторгаться тем или иным домом, которого в глаза не видели, до тех пор, пока они не начинали умолять нас сменить тему. Миранде удавалось разыгрывать небольшие представления: она рассказывала о ярких впечатлениях, интересных встречах и забавных эпизодах, иногда настолько невероятных, что мне приходилось прикусывать губу, чтобы не разразиться хохотом и не выдать наш обман. Не знаю, верили ли всему этому Лара и Рикардо, но они были достаточно вежливыми, чтобы ничего не говорить.

Поскольку у нас была напряженная туристическая программа, никто не удивлялся, когда мы удалялись прилечь на часок-другой перед ужином. Так мы и поступали. Часто мы «спали» до самого ужина и выходили в облаке наших особых запахов, чтобы поесть вместе с семьей. Они настаивали, чтобы мы питались с ними, и мы с Мирандой отдали Ларе часть наших денег, на продукты. Мы некоторое время проводили с семьей, смотрели телевизор, а потом Миранда удалялась, сказавшись уставшей. Рикардо предлагал выпить пивка или еще чего-нибудь, и мы с ним сидели, не разговаривая, если не принимать во внимание обмен суждениями по поводу игр бейсбольной лиги. Если Миранде казалось, что она ждет слишком долго, она меня звала. Тогда я улыбался Рикардо и пожимал плечами, словно напоминая, насколько трудно и ответственно быть молодым и влюбленным, и всего через несколько секунд я уже лежал, обняв ее.

Иногда для разнообразия после ужина мы шли на прогулку. Тогда мы могли побыть вдвоем, не испытывая угрызений совести. Тринидад вечером был очень красив. Казалось, что ты качаешься, словно опьяненный, ступая по круглым неровным булыжникам мостовых, а воздух был теплым и нежным, сдобренным запахом гибискуса.

Так прошла неделя.

Ожидал ли я, что Хуана и Миранда будут больше похожи? Я имею в виду в сексуальном отношении? Может, и нет, но я был не готов к тому, что они оказались настолько разными. У Хуаны был безудержный шумный экстаз и пунктуальные оргазмы. У Миранды — ничего подобного. Ее желание было не меньше, а может, и больше. Аппетит Миранды нельзя было утолить за несколько часов, вероятно, потому, что он никогда не находил физического удовлетворения. Она никогда не уставала любить, но иногда ей надоедало, а мне эти паузы были необходимы. По словам Миранды, она ни с одним мужчиной не испытывала оргазма. Поначалу я думал, что это моя вина, что я что-то делал не так, что был недостаточно выносливым, недостаточно техничным, недостаточно большим, не мог ее возбудить до нужного состояния… Нет, так было всегда, что бы девушка двадцати трех лет ни подразумевала под словом «всегда». Она просила не принимать это близко к сердцу. Иногда она была очень близка к экстазу, я и чувствовал, и слышал это, и Миранда давала понять, что испытывала фантастические ощущения, но наступлению оргазма всегда что-то мешало. По ее словам, она не отчаивалась. Скорее, это было загадкой, головоломкой, требовавшей решения, и ей удалось убедить меня, что мне несказанно повезло быть допущенным к решению головоломки. Миранда прекрасно знала, что организм Хуаны функционировал иначе, сестра рассказывала об этом, и, кроме того, она слышала «мычание» Хуаны, как она это называла. Когда та была со мной. Иногда это было настоящей пыткой, призналась она. Не потому, что она чувствовала себя ущербной по сравнению с Хуаной. Но потому, что та была со мной, а Миранда полагала, что имеет на меня больше прав. Она считала сексуальность сестры животной и вульгарной: много шуму, мало толку. «Уж не знаю, как ты мог выносить такие звуки», — говорила она. Возможно, потому что это она тоже считала животным, Миранда не любила брать в рот. И наоборот: после того как я проводил достаточное количество часов между ее ног в надежде, что небо обрушится на нас, она признавала, что не испытала ничего особенного. Ей это казалось просто-напросто пошлым.

Миранда могла достичь оргазма самостоятельно. Она занималась этим лет с одиннадцати. Странно, но это никогда не казалось ей сексуальным. Это было просто зудом, который можно было успокоить, и она никогда не связывала с этим никаких сексуальных фантазий. Зато связывала чувство стыда, и поэтому мне не позволялось при этом присутствовать. Однажды, когда мы были в Тринидаде, Миранда занималась самоудовлетворением, думая, что я сплю. Ее ритмичные движения были настолько слабыми, что я вполне мог не заметить их. Сначала я подумал, что ей снится неспокойный сон. Я почувствовал сильное напряжение мышц ее ног, а потом их расслабление. Она тихо выдохнула, и все закончилось. «Рауль?» — прошептала она, чтобы проверить, действительно ли я сплю. Я ничего не сказал, улыбнулся про себя в темноте и почувствовал, как она прижалась ко мне. Через несколько секунд она заснула.

Мне удавалось воспринимать это спокойно, не приставать к ней, не давить на нее, но то, что мы называли головоломкой, превратилось в итоге в навязчивую идею. Поиск того, как я могу довести Миранду до высочайшей точки экстаза, превратился для меня в поиск Святого Грааля. Поначалу это дело не казалось мне безнадежным, отчаяние пришло позже, когда я уверился в том, что потеряю ее. Сперва это была исследовательская экспедиция, путешествие в глубину ее темной и влажной женственности. Там, внутри, находилось то, что подобно истокам Нила. Если я проявлю достаточно настойчивости, я найду их. И что это было за путешествие!

Естественно, помимо секса, у нас были и другие занятия. Или у нас были и другие занятия во время секса, все зависит от того, что считать половым актом. Я имею в виду, что то время, когда ты лежишь, прижавшись к обнаженному телу своей любовницы, когда вы рассеянно поглаживаете друг друга, когда глаза восхищенно следят за движениями, которые проделывают пальцы, когда поцелуй ставит точку, запятую или вопросительный знак в диалоге или когда ты просто лежишь и сосредоточенно думаешь о том, какие еще наслаждения можешь подарить своему партнеру и себе самому — я имею в виду, что все это и есть секс и что только моралисты и хвастуны проводят дальнейшую классификацию. Мы с Мирандой узнавали друг друга. Мы расписывали друг другу свою жизнь, приукрашивая ее и выдавая свой обман, лгали и преувеличивали в одно мгновение, а в следующее рассказы вали такие болезненные и интимные подробности, что ни одно живое существо раньше о них не слышало. Миранде было очень интересно узнать историю моего сексуального дебюта, который состоялся, когда мне было шестнадцать, в Год героических партизан. И я рассказал о Селии де Солер. Она была на год старше меня, имела огромный бюст и горящие глаза и считалась роковой женщиной нашего квартала. Я видел Селию во снах, и не я один: девушка пленила нас, подростков, и мы со стоном произносили ее имя во время мастурбации. Ну и Селия прознала об этом, наверное, от своего младшего брата, с которым я был знаком, и однажды осталась со мной наедине. Если я разденусь, ты сможешь это сделать? Конечно смогу. За кого она меня принимает? И вот мы стояли как-то днем в сарае в нашем дворе, я со спущенными до колена штанами, а Селия де Солер совершенно голая. У меня пересохло во рту, и я был объят таким ужасом, что не мог подрочить перед ней. У меня не встал. Вместо этого я начал заикаться, чего за мной раньше не водилось. Потом Селия предложила: может быть, нам лучше просто потрахаться, — и у меня встал как раз для того, чтобы дважды промахнуться мимо цели (у нее не хватило ловкости помочь мне) и кончить ей на бедро, бормоча извинения. После этого Селия обычно обращалась ко мне: «Ра-ра-ра-ра-уль!», и, судя по ее смешку, все подруги были в курсе почему. Только спустя два года я снова смог вступить в отношения с девушкой.

— Я найду Селию де Солер и убью ее, — сказала Миранда, и мне показалась, что она говорит серьезно.

С самого начала у нас с Мирандой была склонность к втыканию друг в друга иголок, к поиску болезненных точек ревности. Во всяком случае, мои она всегда находила, правда с моей добровольной помощью. Я всегда удивлялся, почему влюбленным это так хорошо удается, почему нам до смерти хочется услышать вещи, без которых мы бы прекрасно обошлись, с каким рвением мы вызываем картины, которые позже станут мучить нас днем и ночью, бодрствующих и спящих. Хуана немного рассказывала мне о любовных приключениях своей сестры, а теперь мне хотелось знать все подробности. Профессор архитектуры существовал, и у них с Мирандой были отношения. Они почти не занимались сексом, сказала она. И не потому, что она не хотела. Но он был женат, и ему было нелегко вырваться. Он ухаживал за ней, баловал ее. Это было интересно, потому что роман был незаконным и тайным и начался, потому что ей стало любопытно, что собой представляют мужчины в возрасте. С тех пор она предпочитала мужчин намного старше себя. Но когда я спросил, помог ли ей роман улучшить оценки, она рассмеялась. Совсем наоборот, сказала Миранда. После того как они стали встречаться, все, что она делала, было для него недостаточно хорошо. А когда она разорвала отношения в неразумный с тактической точки зрения момент перед концом семестра, он завалил ее на экзамене. Миранде пришлось пригрозить тем, что она пойдет к декану и расскажет об их связи, чтобы спасти свою курсовую.

Русский — Петр — тоже существовал. Как и целый ряд других мужчин, он был старше ее. Миранда не ленилась. С шестнадцати лет она редко бывала одна. Часто она встречалась с несколькими любовниками или друзьями одновременно. Они были всех возрастов, всех цветов и размеров. После того как она перечислила их, у меня появилось два противоречивых чувства. Одно из них — гордость, что она все-таки выбрала меня, несмотря на то что ее лес был полон деревьев. Другое — ощущение, что мне суждено стать «одним из многих», что Миранда будет постоянно стремиться дальше, что ею руководило нечто неопределенное и пугающее. Нет, все не так, сказала Миранда. Теперь все иначе. Мне казалось, что я всегда была влюблена, сказала она, но теперь я поняла, что никогда не была влюблена.

Кому не понравится, когда ему скажут, что он уникальный? И кто не думал, что, с тех пор как первобытные обезьяны спустились с дерева, никто никогда не любил друг друга так, как мы, именно сейчас, именно здесь? Мы с Мирандой были в этом убеждены. То, что произошло между нами, было чудом. Если за это надо было заплатить несколькими бессонными минутами, проведенными в размышлениях о бывших любовниках и давно высохших телесных соках, то цена была не особенно высока.

Конечно, все происходило не так уж просто. Мое возрождение было болезненным и долгим: миллиметр за миллиметром. Сдержанная и терпеливая Миранда даже не представляла, насколько хорошей акушеркой она была.

Нас многому научили, но забыли научить сомневаться. Кубинцы моего поколения почти не умеют сомневаться. Правды, которые нам вдолбили, были «научно доказаны». Не так-то просто найти аргументы против доказанного «научно», особенно когда наука тяжело доступна и расплывчата. Таким образом: научно доказано и является исторической необходимостью замена капиталистического общества. Промышленные рабочие — или крестьяне в нашем случае — с помощью революции получат контроль над средствами производства. Революционное правительство, состоящее из представителей народа, поведет нацию через труды и опасности к справедливому и бесклассовому обществу, точнее, к коммунизму. Все это мы знали наизусть. Это было почти банальностью. Просто как дважды два.

Разумеется, я был коммунистом. А кем же еще?

И вот когда зародилось сомнение, показалось, что зеркало треснуло. Я сам себя не узнавал. Действительность разбилась на осколки. Все перевернулось с ног на голову. Черное стало белым. Белое стало черным. Верх стал низом, а ночь — днем.

Выучить наизусть — это не то же, что понять. Поскольку я никогда не был великим толкователем теории марксизма-ленинизма, я никогда не был ее умным критиком. Возрождение — это дело личное, оно связано с простыми личными вопросами. Самыми важными из них были такие. Что же за человек был мой отец? Что он считал белым, а что черным? Почему поступил так, как поступил? Почему покинул Кубу в момент победы… а потом вернулся вместе с бандой контрреволюционных разбойников, принял участие в трагической, обреченной на неудачу попытке интервенции, был застрелен, как собака, и не осталось даже могилы, на которую победители могли бы как минимум пописать? Как он мог стать предателем?

— Ответ очевиден, — сказала Миранда. — Он сделал это, потому что любил свою страну.

Мы сидели в хвосте автобуса по дороге в Гавану и тихо разговаривали.

— Как ты можешь быть так в этом уверена? Ты никогда с ним не встречалась. Ты не знаешь, что за человек он был.

— Я знаю, что ты за человек, — сказала Миранда. — Не думаю, что твой отец так уж сильно от тебя отличался.

— Ты считаешь его патриотом? Я даже не уверен, являюсь ли сам патриотом. Сейчас, когда я обращаюсь к тому уголку сердца, где, как я знаю, находится любовь к родине, я ощущаю пустоту.

— И знаешь почему? Потому что нас учили, что патриотизм — это любовь к Фиделю. Возможно, мое сердце меньше твоего, но мне сложно найти в нем место для целого Фиделя, в солдатских сапогах, с сигарой и всем таким прочим. Не получается.

— Да, но теперь ты говоришь, что патриотизм — это ненависть к Фиделю. Ты сама себе противоречишь.

— Я так сказала? Не думаю, что я настолько категорична. Интересное слово — патриотизм. Слово, за которое люди могут умереть. Вот в чем ошибка пропаганды, как мне кажется. Они хотят, чтобы мы поверили, что в «Бригаде 2506» были только сынки богатых родителей и негодяи. Наверняка такие тоже были, так же как они были и в «Движении 26 июля[39]». Но люди не станут рисковать жизнью за табачную фабрику или цементный завод. Люди рискуют жизнью за идею. Отдающие приказы вполне могут бороться за сохранность своей собственности, но только те, кто сражается добровольно. Этого недостаточно. А настоящие негодяи никогда не рискуют жизнью ради чего бы то ни было.

Автобус подскочил на огромных ямах Национального шоссе, и головы сидящих впереди комично подпрыгнули над подголовниками кресел. Приближалась полночь, и большинство пассажиров спало. Мужчина на сиденье перед нами громко застонал. Мы с Мирандой пили маленькими экономными глотками воду из бутылки и разговаривали.

— Знаешь что, Миранда? — сказал я. — Когда я в юности думал о своем отце, то всегда вспоминал Хосе Марти. Я представлял себе, что это папа сидел на белом коне во время битвы у Дос-Риос, что в него угодила пуля и он погиб.

— Почему бы тебе не продолжать так думать? — сказала Миранда и тихо захихикала.

— Что?

— Ну разве нет исторических параллелей? Между безнадежной высадкой Хосе Марти и Плая-Хирон? Весь этот патетический героизм. Снова, и снова, и снова.

— В «Бригаде 2506» были американские марионетки, — сказал я. — Это не одно и то же.

— Не думаю, что они так относились к этой операции. Вспомни Фиделя — разве он сделал не то же самое? С восемьюдесятью двумя людьми в лодке, которая затонула! Это было еще безумнее.

— Ну… они же победили.

— Да, они победили. Но разве их мотивы становятся от этого менее пафосными? Это форма безумия преследует Кубу. И я думаю, твой отец стал одной из ее жертв. Таковы вы, патетические романтические мужчины.

— Патетические? Элемент безумия, с этим я соглашусь. А вот насчет «патетические» — не знаю. Не в этой связи.

— Рауль, можешь пообещать мне: что бы ни произошло, ты никогда не вторгнешься на Кубу? Ни в одиночку, ни вместе с бандой других поэтов и мечтателей, которые не знают, где у ружья зад, а где перед?

Я захихикал.

— Не уверен, что могу дать тебе такое обещание. Мы такие, какие есть. Это гордое наследие Марти.

— Я тебе руки выкручу.

— Ш-ш-ш, не так громко, — сказал я. — Ты разбудишь людей.

Но Миранда схватила меня за руку и завела ее мне за спину. Ну и сильной же она была! Я был вынужден дать обещание.

— А кстати, как тебе нравится то, как Фидель конфисковал твоего ненаглядного Хосе Марти? Нашего Хосе Марти? Мне кажется, это самая большая наглость. Все говорят о Марти как об «архитекторе революции» и тому подобное.

— Точно, — сказал я. — Марти же ясно говорил, что отвергает марксизм.

Это было головной болью для всех, за исключением самых преданных партийцев. С первого мгновения Фидель называл Хосе Марти «нашим апостолом», «архитектором революции» и никогда не упускал возможности выдать слова Марти за свои. Но это не могло изменить фактов: прежде всего Марти был националистом, но не марксистом. А во-вторых, он был глубоко религиозным человеком, возможно предтечей латиноамериканских «теологов освобождения». После смерти Марти на его ночном столике нашли как Библию, так и масонскую литературу. Поэтому использовать его имя с выгодой для марксизма и атеизма было непросто.

Но историю пишут победители, разве не так?

И когда кубинских школьников спрашивают, с какой целью штурмовали казармы Монкада, многие отвечают: для того, чтобы освободить Хосе Марти из плена. Если кто-то станет утверждать, что памятник Марти на площади Революции был воздвигнут режимом Батисты, детишки, без сомнения, донесут на него руководителю ближайшего КЗР как на человека, распространяющего контрреволюционную ложь. Но это тем не менее правда, и ирония заключалась в том, что огромный обелиск памятника Марти является копией рекламной колонны виски «Шенли» со Всемирной выставки в Нью-Йорке 1939 года.

Диктатор использует поэтов вместо ковриков у двери. Прошло немало времени, прежде чем я осознал, что тот Марти, которого я научился любить, не был попугаем Фиделя. И еще больше времени прошло, прежде чем я понял, что тот Марти, которого я научился любить, — тот, который говорил о свободе, достоинстве, справедливости и ненависти к тирании, — мог бы обратиться и к моему отцу и воспламенить его сердце. Я не исключал этого. Когда зеркало разбилось и ты не узнаешь в нем собственного лица, ничего исключать нельзя. Даже того, что те, кого нас учили ненавидеть, — предатели, классовые враги, контрреволюционеры, бесхребетные gusanos из «Бригады 2506» — высадились на берег в своей зеленой форме в апреле 1961-го с самыми известными словами Марти на устах: Yo soy un hombre sincero / De donde crece la palma[40].

Я должен был поговорить с мамой. Но пока не понимал, как мне все это ей преподнести, и не осмеливался.

Мы прожили в доме Лопеса Серрано пару месяцев, и вот я уже держал в руках свою первую книгу. Тогда я не знал, что, увидев свое творение опубликованным, писатель первым делом бросается изучать страницы книги в поисках опечаток. Я испытывал чистую, искреннюю, невинную радость.

Я видел гораздо более эффектные книги, ясное дело. Бумага была тонкой, серой и дешевой, обложка — из такой же бумаги, но чуть более толстой и чуть более белой, и очень скоро я обнаружил, что красные буквы на зеленом фоне — новомодное оформление — читаются с трудом. При всем уважении, типографскую работу я бы сделал лучше. Текст редко где был напечатан строго горизонтально, и почти на каждой странице были пятна, которые свидетельствовали о том, что офсетные пластины не очищались как надо. Такие пятна были в каждом из 2500 экземпляров тиража.

Но я не мог сердиться, держа в руках книгу «Paso Doble[44]. Стихи Рауля Эскалеры». На задней обложке были напечатаны слова Хуана Эстебана Карлоса, в которой он называл меня «живым молодым голосом» и описывал мой язык как «песню, корнями уходящую в кубинскую музыкальность».

— Ты горд? — спросила Миранда.

Лишний вопрос.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что в ней могло бы быть больше стихов обо мне, — сказала она.

Могло. Я пообещал исправиться в следующий раз. Но все случилось так быстро. Одно из центральных стихотворений, «Потный лоб и прохладный», было о Хуане и Миранде. Лирической героиней была Хуана. Как и в «Горечи первой встречи», которое стало одним из самых популярных моих произведений. Миранда ничего не имела против них, скорее наоборот, но я понял, что она хотела сказать. Я работал над этим.

Книга стала ключом ко многим вещам. Во-первых, она принесла мне членство в СПДИК, Союзе писателей и деятелей искусств Кубы. Будучи членом СПДИК, можно было в принципе стать поэтом на государственном обеспечении. Но членство в СПДИК, как многие до меня убедились на собственном опыте, не гарантировало публикаций. Быть пригретым — это многоступенчатый процесс, и не все в нем зависело от художественной одаренности. Самыми обласканными были те авторы, услугами которых пользовался партийный аппарат; те, кому выпадала честь писать сценарии праздников и хвалебные стихи, время от времени украшавшие первую страницу газеты «Гранма» или «Хувентуд ребельде»; те, кто стоял на подиуме рядом с Фиделем и читал стихи на площади Революции первого мая; те, кому было разрешено ездить за границу, — элита кубинской литературы. От них, естественно, требовалась прямолинейная политическая правоверность, и из соображений безопасности членов их семей оставляли на Кубе.

Разумеется, и речи не было о том, чтобы заработки поэта были больше заработков промышленного рабочего или солдата. Подразумевалось, что писателю оказали честь, избавив от тяжелого физического труда, исключая отдельные обязательные выезды в разные бригады, где деятелям искусств обычно поручалась легкая, почти символическая работа. Если же случалось так, что книги писателя продавались за границей — к чему многие в то время относились слишком категорично, — государство забирало твердую валюту себе. Но существовала неофициальная система вознаграждений. Те, кто был пригрет больше других, вращались среди партийной верхушки и жили, как она. Они питались в ресторанах с белыми скатертями, пили шампанское «Корбель», курили сигары экспортного качества и носили одежду из магазинов, обслуживающих партийную элиту. По прошествии нескольких лет их голоса едва ли было возможно отличить от голосов партийного руководства.

Общество утвердившихся писателей — членов СПДИК часто собиралось в кафе под названием «Голубой фламинго», расположенном недалеко от нашего дома в Ведадо. Для нас, молодых, это место не было особо привлекательным. Когда я пришел во «Фламинго» в первый раз, он напомнил мне притон спекулянтов. Разговоры велись чаще не о художественных проблемах и литературе, а о том, как кто-то достал тот или иной дефицитный товар. Когда я случайно вступил в беседу с одним из наших наиболее известных романистов, человеком необычайно тщеславным, недавно номинированным на известную французскую премию, оказалось, что больше всего ему хотелось, чтобы я похвалил его новые швейцарские часы.

Появились рецензии. Мне повезло, что Эстебан Карлос поместил слова восхищения на обложке книги, потому что именно ими воспользовалась партийная пресса. Так я и там, и сям стал именоваться «живым молодым голосом», певшим «с настоящей кубинской музыкальностью». «Абсолютно все прочитали рецензию в „Гранма“», — рассказал мне Рафаэль, но это была шутка: в ту неделю партийную газету каждый день распродавали до последнего экземпляра, потому что в магазинах внезапно пропала туалетная бумага. Где-то в глубине души я надеялся, что люди все равно немного почитывают газету, перед тем как ею подтереться.

Но появились и негативные отзывы. В газете «Ла Гасета де Куба» написали, что молодой писатель «политически незрел», и в качестве примера привели «бессмысленную эстетизацию» военных действий в стихотворении «Плая-Ларга».

Совершенно очевидно, что растет поколение художников, которые воспринимают революцию как нечто само собой разумеющееся — писали в газете. — Ловишь себя на том что в произведениях отсутствуют выводы, что идеологический анализ недостаточно глубок.

Другими словами: желательно, чтобы с большей ясностью было написано, кто хороший, а кто плохой. Как в стихах Луиса Риберо, например.

Я рассмеялся. Знали бы они, насколько правы.

Но негативные отзывы были не очень весомыми. Через несколько недель после выхода книги я был номинирован на премию для литературных дебютантов. Не на саму премию Хосе Марти, но на ее младшую сестру, достаточно престижную. То, что меня не наградили, было уже не так важно.

Перспективы были многообещающими, но надо рассуждать трезво. Обдумав ситуацию, я решил остаться работать в типографии. Там было спокойно, я часто бывал один, и эта работа прекрасно мне подходила. Никто не стал бы копаться в моем личном деле, чтобы прийти к выводу, что мне надо «потрудиться на благо общества», как это происходило с другими деятелями искусства в их не самые продуктивные периоды.

Но, возможно, самым главным было то, что, будучи членом СПДИК, я мог подать заявление о предоставлении жилплощади. Союз пользовался авторитетом у жилищных комитетов на местах. Многие небезосновательно опасались заполучить в соседи поэтов или художников, но, с другой стороны, деятели искусства придавали району статус. Мы устали от дома Лопеса Серрано, от проживания в такой близости от Хулии и семьи Вальдес, от глухой бабушки и неожиданных криков, от которых кисло молоко. Когда я пришел на прием к секретарю союза, то получил совет жениться как можно скорее. Тогда будет сложнее ответить на мое заявление отказом.

Брак на Кубе в 1970-е годы был не более модным, чем в США или Западной Европе, а может, и менее, потому что формально он был лишен религиозного содержания. Но государство считало заключение брака желательным и поэтому поощряло его всеми возможными социальными способами. «Пряник» материализма, идеологически немыслимый в рабочей жизни, был хорош для стимулирования желательного развития жизни личной. Одним из поощрений было то, что после официального обручения выписывался papelito, документ, позволявший совершить покупки в Тьенда-де-лос-Новиос (магазине для помолвленных). Там за пол цены можно было купить домашнюю утварь, а зачастую и вещи, которые не достать в обычных магазинах. Можно было купить два комплекта постельного белья, два полотенца, электрический вентилятор, чашки, стаканы и столовые приборы, две прикроватные тумбочки, посуду и принадлежности для уборки. Потом выписывался другой papelito, на этот раз в продовольственный магазин, где приобретались сэндвичи, торты, пиво и крепкий алкоголь для свадебного праздника. И наконец, новобрачным предоставлялись две бесплатные ночи в гостинице во время медового месяца. Женился человек в первый раз или в пятый, шестой, не имело никакого значения: все это было одинаково для всех. Говорили, что некоторые женились только для получения дополнительных льгот, делили приобретенные товары и разводились после приятно проведенных выходных.

Сватовство бывает более романтичным.

Но я подготовился. Во-первых, я отправился к кондитеру и изложил ему суть дела. То, что мне до смерти хотелось жениться, не его проблема, сообщил он мне. Он ничего не мог предложить. Но в магазин совершенно случайно вошла супруга кондитера, и как раз в тот самый момент, когда я достал свой козырь: сборник стихов, на котором собирался сделать дарственную надпись. Несчастный был обруган за мелочность и бессердечность, и — бам! — из мрака подсобного помещения возникли два пирожных со взбитыми сливками. Наверняка они собирались съесть их сами. Густой маслянистый розовый крем стекал по краям пирожных. Потом я прошел мимо парка «Коппелия» и украл несколько лилий, которые в кустах упаковал в газету.

Миранда вернулась домой раньше меня.

— Я держу в руках свое кровоточащее сердце, — начал я торжественно.

— Как жаль, — сказала она. — А я была уверена, что это коробка с пирожными.

Пирожные были ее слабостью. Нельзя сказать, что я их не любил, но моя любовь к сладкому не шла ни в какое сравнение с ее.

Я начал сначала:

— Я собирался предложить…

— Ты хочешь сказать, что я должна что-то сделать, чтобы получить пирожное?

— Да, или чтобы получить квартиру.

Я открыл коробку. Мы уселись на кровать в нашей комнате, и я распаковал начавшие увядать лилии и положил их на подушку.

— Какие красивые, — сказала она.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Вопрос!

— Какой еще вопрос?

— Если я соглашусь на что-нибудь подобное, я хочу оба пирожных. Считаю, что это справедливо. Только подумай, чем я жертвую.

Миранда уже слизывала крем с пальцев.

— И чем же ты жертвуешь? — спросил я.

— Ну… например, я могла бы выйти замуж за богатого иностранца, который увез бы меня отсюда.

— Но ты откажешься от такой перспективы, если получишь и мое пирожное?

— Да, — сказала она.

— Хорошо. Но тогда это будет навсегда. А не до тех пор, пока не появится кто-нибудь получше.

— Навсегда. — Миранда кивнула. — Я очень хочу быть твоей навсегда.

Я сидел и смотрел, как ест моя невеста. Когда первое пирожное исчезло, она бросила на меня короткий, дразнящий взгляд и набросилась на второе.

— По-моему, я объелась, — сказала Миранда. Она погрузила два пальца в крем и нарисовала им вертикальную линию от верхней губы к шее. — Хочешь немного?

Гавана — женщина, дарящая опасные поцелуи. Гавана-Вьеха, прекрасный и брутальный старый город, когда-то возвели в форме женских губ, сложенных для поцелуя. Западная городская стена похожа на ложбинку в середине пухлой верхней губы. Разумеется, это было сделано из стратегических соображений. На современных картах губы расположены вертикально, но старинные карты часто были сориентированы с востока на запад. Наверняка кто-то заметил это и по меньшей мере повеселился: город и вход в порт задуманы как поцелуй, подаренный мужчинам из-за океана.

Моя Гавана-Вьеха была поцелуем и сладким, и отравленным. Здесь царила великая красота и великая боль. Мы с Мирандой не могли оказаться в другом месте.

Энрике же, напротив, полагал, что Гавана-Вьеха напоминает обнаженную головку пениса, довольно расслабленного пениса, ствол которого находится в Ведадо, а los cojones[51] — в Луйяно и Сантос-Суаресе. Я, как и Фрейд, думаю, что тот, кто захочет, увидит фаллические символы во всем. Я видел губы, сложенные для поцелуя.

Еще до el triunfo самые старые кварталы Гаваны остро нуждались в реставрации. У революции на это не было средств. Жилье распределялось между людьми, и те уж должны были справляться с трудностями сами. «Сами» — это проблематичное для социализма понятие. Другими словами, здания рушились. Причем в прямом смысле: это называлось derrumbe[52], и когда раздавался крик «Derrumbe!», то надо было бежать как можно быстрее и дальше. Целая семья погибла, когда дом наискосок от нашего деррумбернулся. Властям показалось подозрительным, что вся семья находилась дома в рабочее время — в два часа дня. Погибшие были сочтены прогульщиками, трагедия приобрела контрреволюционный оттенок, и ей не придали значения.

Миранда рассказывала, что в 1950-х годах существовал план Хосе Луиса Серта, Ле Корбюзье испаноязычного мира, по сносу всего старого города и возведения на его месте современных благоустроенных кварталов. Серт предлагал также построить искусственный остров напротив набережной Малекон и разместить на нем казино и отели для американцев. На самом деле это была прекрасная мысль, считала Миранда, — дать им свой маленький островок, и тогда они, может быть, оставили бы в покое наш. Сегодня запрещено сносить даже сарай, потому что вся Гавана-Вьеха занесена в список культурного наследия ЮНЕСКО. Но даже ООН не может препятствовать обветшанию домов.

— Вот ты специалист. Скажи, почему все наши дома разваливаются? — спросил я как-то Миранду.

— Я не знаю. Многие нарушают несущие конструкции, когда хотят расширить комнаты или прорубить новые двери. Некоторые дома халтурно построены, а какие-то просто очень старые. Говорят, что небольшое землетрясение, баллов в пять по шкале Рихтера или около того, разрушит больше половины домов в этом городе.

Нашему дому было двести лет. Квартира располагалась на улице Калье-Муралья, за площадью Сан-Игнасио, совсем недалеко от площади Пласа-Вьеха, которая когда-то была центром города. В свое время на ней располагался невольничий рынок. В 1930-х годах под площадью разместили первый в Гаване многоэтажный гараж.

У нас было две комнаты на третьем этаже. Когда мы писали заявление, Миранда соврала, что беременна. Умно, но рискованно. Если бы этот факт стали проверять, нам пришлось бы откуда-то брать ребенка, ведь в противном случае мы могли лишиться жилья.

Туалет и ванная находились в совместном пользовании с соседями по этажу, супругами Пиньейро. Они были неплохими людьми, но им не очень нравилось поднимать на наш этаж ведро с водой, необходимой для смыва унитаза. Это всегда делал я. Канализационной системе в старом городе четыреста лет, и она до сих пор функционирует, а вот с водоснабжением дело обстояло хуже. Иногда удавалось урвать в кране воды для быстрого душа, но, как правило, мне приходилось носить ее ведрами. За время нашего проживания там я стал сильным.

В других домах были более серьезные проблемы с поддержанием чистоты. Через пару недель после обрушения дома напротив и после того, как с развалин растащили все пригодные для использования материалы, я шел мимо и услышал окрик: «Oye! Осторожно!» Из окна дома вылетел полиэтиленовый мешок, который приземлился в груде руин. Полагаю, не обязательно рассказывать, что в нем было. Кое-кто называл это «летучим туалетом».

Отец Миранды не задумываясь сказал бы, что за люди делают подобные вещи: черные.

Я сам не «белый», но достаточно светлый для того, чтобы на меня бросали многозначительные взгляды, говоря о «тех». В США достаточно капли черной крови, чтобы человека назвали черным, но на Кубе это не имеет смысла: других там просто нет. Вместо этого говорят о степени смешения «кофе» с «молоком». Mulatos — это «кофе с молоком» или «молоко с кофе». Бывает также «молоко с каплей кофе» или, наоборот, «кофе с каплей молока». Когда же при всем желании в «кофе» не удается обнаружить ни капли «молока», человека называют «черным», «очень черным» или еще negro azul, иссиня-черным. Негров разделяют по волосам; negra de pelo (негритянка с прямыми волосами) считается красивее, чем negra de pasos (с «изюминками», или курчавыми волосами). На конце шкалы находятся negro azul y trompudo de pasas (иссиня-черные, толстогубые и курчавые). Светлый и желательно светловолосый человек называется blanco, а человек со светлой кожей и темными волосами и/или темными глазами — это blanquito (слегка белый).

Расизм на Кубе был официально отменен, но в большинстве парадных старого города по субботам можно было почувствовать запах химических составов, с помощью которых модницы выпрямляли волосы. Эта микстура из щелока и другого дерьма заставляла кровоточить кожу головы.

Лично я считаю, что это у белых есть разные интересные оттенки кожи, от синюшных и серых до поросячьи розовых и пурпурных. До пурпурного цвета, естественно, надо допиться.

А вот коричневый это коричневый, как ни крути.

Гавана-Вьеха изначально не была черным районом. Теперь половину ее населения составляли черные всех перечисленных категорий. Это более высокий процент, чем в Ведадо, например. И это было заметно. Люди здесь жили беднее даже по кубинским меркам. Процветало воровство. Было больше шума и больше насилия, случались убийства. Как часто — сказать невозможно, потому что о преступности никогда не писали в газетах. Официально ее не существовало.

Наши соседи казались честными людьми, да у нас, за исключением коллекции обуви Миранды, и не было ничего такого, что можно украсть. Но они были необъяснимо шумными. Шум был таким же постоянным и вездесущим, как и запах вареной капусты. (Я точно не знаю, как это происходит, но наверняка это закон природы — социалистическое общество рано или поздно начинает пахнуть вареной капустой, независимо от того, находится оно в тропиках или в Восточной Европе.) Я думал, что привык к шуму еще в детстве, но теперь мне казалось, что мои ранние годы прошли за стенами монастыря. Улица Калье-Муралья кишела созданиями, которые ничего кроме шума не производили. Дети орали, собаки лаяли, но, в отличие от других мест, взрослым удавалось их заглушить.

У жильцов в квартире над нами брак дошел до завершающей стадии: когда оба были дома, вой и рев раздавались до глубокой ночи. Она подозревала его в неверности и собиралась убить, он отвечал той же монетой.

Ниже этажом все было наоборот. Пара в нижней квартире жила в полной идиллии. Мужчина обычно пел оперные арии чистым, хорошо поставленным голосом, и как только у них появлялась свободная минутка, они занимались сексом. На всю катушку. Она стонала так громко, что мы иногда просыпались. Иногда они нас вдохновляли, и мы следовали их примеру, но если между нами с Мирандой что-то не ладилось, слушать их было сплошной пыткой. Читать или писать было немыслимо. Оставалось только дождаться короткого стона — он всегда стонал только один раз, — который свидетельствовал, что семяизвержение состоялось и представление на этот раз закончилось. За этим стоном, как правило, от партнерши раздавалось: «Нет! Нет!», и у меня иной раз появлялось искушение подойти к окну и изо всех сил заорать: «Да! Да!»

Как-то вечером, когда мужчина в квартире этажом выше выкрикнул в последний раз «чертова шлюха!» своей жене, внизу началась обычная возня. И чтобы усилить наслаждение, женщина начала просить мужчину называть ее «моя шлюшка».

— Знаешь, мне кажется неплохой идеей познакомить эти две парочки, — сказала Миранда. Мы долго и весело смеялись.

Меня не покидала озабоченность тем, что, когда мы занимались любовью, Миранда никогда не издавала таких стонов. Она не была тихой как мышка, но и не бесчинствовала. Я продолжал искать ключ к экстазу Миранды. Иногда, когда мы лежали в темноте и слушали соседей, я думал, что, должно быть, ту девчонку заставляет так громко орать огромный негритянский член. Ее парень был azul и trompudo, и этого было достаточно. Интересно, не думала ли Миранда о том же. Было ли ей любопытно, что чувствуешь, заполучив такое между ног? Или она это знала?

Мне приснился нехороший сон про Миранду. Снилось, что я должен был забрать ее из какого-то бара, но не из «Дос Эрманос» (хотя все-таки похожего), где она встречалась с однокурсниками. Я шел пешком и поэтому успевал только к закрытию. Посетители выходили из заведения, и несколько человек остановились на улице. Они разговаривали и смеялись. Среди них я заметил Миранду. Она стояла под уличным фонарем и была единственной, кого я видел отчетливо. Остальные были просто темными фигурами. Ее друзей я не разглядел. На ней был свитер с длинными рукавами, которого я у нее раньше не видел, бежевый с бордовыми поперечными полосками. Подойдя ближе, я заметил, что она сильно пьяна. Взгляд ее был затуманен, и она едва стояла на своих высоких каблуках. Я увидел кое-что еще: одна из темных фигур, высокий мужчина, стоял позади нее, а рука его покоилась на ее правой груди под свитером. Я приблизился, и он убрал руку, коротко и резко хохотнув. Не помню, чтобы у него было лицо.

«Миранда, не пора ли нам домой?» — спросил я пересохшими губами.

Нечеткий мужчина позади нее сказал что-то о вечеринке где-то неподалеку.

«Только не порти все, Рауль, — сказала Миранда тяжелым тихим голосом. — Почему ты всегда все портишь?»

В этот миг я проснулся. Миранда лежала рядом со мной на простыне.

— Мне приснился сон, — прошептал я ей.

— Мне тоже, дружок, — сказала она и провалилась обратно в свои сновидения прежде, чем я успел ей что-то ответить. Я лежал и размышлял о том, напоминало ли что-нибудь в ее сне мой. Я ждал, что она бессознательно скажет что-нибудь, способное внести ясность в этот вопрос. А потом я задумался над тем, почему ее сосок затвердел и стал таким горячим.

Можете говорить все что угодно, но это был выдающийся бросок.

Стоя в дверях спальни, я бросил полупустую пивную бутылку через всю комнату. Я попал в лоб Луису Риберо на три сантиметра выше правого глаза. Бутылка не разбилась, но все услышали звук «бамс», когда она достигла цели. Луис заорал, но сознания не потерял.

Миранда сидела рядом с ним, как всегда, и слушала, широко раскрыв глаза, что Луис собирался ей поведать. Естественно, именно поэтому я и бросил бутылку. Внезапно понял, что больше не могу. Внезапно мне захотелось выразить все, что я думаю об этом спектакле, а что может быть более красноречивым, чем полупустая бутылка?

Наступил 1980-й, год Второго конгресса, десятилетие крушения иллюзий. Миранда была на четвертом месяце. Этого еще никто не замечал, но все наши знакомые знали. В том числе и бесконечно преданный ей Риберо, у которого, я надеялся, по этой причине хватит такта держаться от нее на расстоянии. Ничего подобного. В каком-то смысле он стал вести себя даже хуже, чем раньше.

В квартире было полно народу. Люди сидели вдоль стен, на подоконниках, на кровати. Табачный дым окутывал их желто-серым туманом, повсюду стояли бутылки. Здесь были Пабло, Эрнан и Энрике (Кико зааплодировал, когда бутылка достигла цели, а Эрнан только расстроенно покачал головой) и даже Вивиана. Это было наказание за то, что нам обманом удалось отхватить двухкомнатную квартиру: когда в «Дос Эрманос» становилось слишком жарко, компания все чаще стала перебираться к нам домой, поскольку у нас было много места. Обычно эти сборища проходили спокойнее, чем сегодня. Мы встречались, чтобы выпить кофе или пива и поговорить. В основном о политике. Наш дом стал вторым, менее заметным пристанищем «фиолетовой бригады». Разумеется, это произошло с моего согласия, Миранда немного подумала, но потом тоже согласилась. Но мне кажется, она была рада, что мы теперь не так часто оставались по вечерам наедине. Меня беспокоило, что она довольно много пила. Мы не так уж много знали о медицинских аспектах, но что-то мне говорило, что пьяной беременная быть не должна. Не тот случай.

Перед броском я стоял в дверях и разговаривал с Вивианой. Не помню, о чем мы говорили, зато помню, что мой взгляд каждые две секунды возвращался к дивану, где Миранда и Луис флиртовали друг с другом. Каждый раз, когда я слышал ее смех, в меня словно вонзался нож. Миранда теперь почти не смеялась.

— А сейчас, — обратился я к Вивиане, — сейчас ты увидишь, как мужчина защищает то, что он любит.

Бамс!

— Потрясающе, — кисло сказала Вивиана.

Потом я вышел в коридор поплакать, потому что в квартире было слишком много людей.

Мне удалось побыть одному всего несколько минут. Гости поняли, что праздник окончен, и стали уходить, извинялись — извинялись за что, за мое поведение? — и прощались. Всех охватил паралич.

Они не могли вымолвить ни слова, пока не дошли до входных дверей. Единственным, кто проявил сочувствие, был Пабло.

— Я тебя прекрасно понимаю, — сказал он. — Я бы сделал то же самое.

Но куда подевался Луис Риберо? Он что, так перепугался, что боялся пройти мимо меня и спустился через окно? Может, он еще не добрался до земли и я могу послать ему вдогонку последний привет — стул или еще что-нибудь?

Больше никого не должно было остаться, вычислил я и вернулся в квартиру, зашел в спальню и увидел такое, чего мне видеть не стоило. Луис первым заметил меня, натянул испачканные штаны цвета хаки, в которых всегда ходил, и выскользнул из помещения. Я был в таком шоке, что не схватил его. Иначе один из нас не дожил бы до утра.

— Ах вот ты где, придурок, — сказала Миранда. — Тебе должно быть стыдно. Так поступать нельзя.

Когда я вошел, она стояла на коленях, сильно раскачиваясь.

— Не знаю, можно ли говорить о стыде с тобой. — Я уселся на нашу узкую, продавленную супружескую кровать. На полу стояла бутылка с остатками пива на донышке, и я допил все залпом, не задумываясь о том, кто пил из нее раньше.

— Луис — мой друг, — сказала она. — Ты не имеешь права так вести себя с моими друзьями.

— Он не твой друг. Луис никому не друг, насколько я знаю. Он просто парень, который хочет переспать с тобой.

— Может, и так, но я не собираюсь с ним спать. Я люблю тебя.

— Да что ты? — На моих глазах снова выступили слезы. — А чему я только что был свидетелем?

— Ничему особенному. Рауль, послушай меня.

— Прекрати держать меня за дурака, — сказал я. — Язык твоего тела говорит мне, что ты его хочешь. Весь вечер я это читал. Ты все еще возбуждена. Разве нет? Тогда дай проверить.

Я протянул к ней руки. Она пришла в ярость.

— Не смей ко мне прикасаться! Ты что, не понимаешь, что можешь все испортить, Рауль?

— Но ты же утверждаешь, что любишь меня. Тогда докажи. Займись со мной любовью здесь и сейчас! Все уже ушли.

— Перестань, Рауль.

— Я разрешаю тебе думать, будто я — это Луис. Мне все равно. Я просто хочу проверить. Расскажи, что ты чувствовала, когда трогала его член? Он большой? Он пульсировал?

— Ты несешь чушь, Рауль. Иди и проспись.

— Я видел тебя! Не забывай.

— Могу я объяснить, что именно ты видел? Хотя нет… ты уже решил для себя, что это было. Тебе это доставляет радость. Я не собираюсь ничего доказывать. Ты видел то, что видел. Все.

— У меня для тебя плохие новости, — сказал я.

— Конечно. Ты сам и есть плохая новость, — ответила она.

— Не я. Твой любовник, необычайно одаренный Луис Риберо. Он работает на Госбезопасность.

— Нет.

— Ты уверена? Никаких сомнений? Понимаешь, на нас кто-то стучит. У Хуана Эстебана Карлоса имеется огромное досье на меня. Откуда оно взялось? Я все больше убеждаюсь в том, что это Луис. Он внедренный агент.

— Ты сошел с ума, Рауль.

— Посмотрим. Во всяком случае, я стал более осторожным в его присутствии. Но ты приглашаешь его в наш дом. И хуже того: ты вступаешь с ним в отношения прямо у меня под носом.

— Да, разумеется, Рауль. Знаешь, что я думаю? Я думаю, это ты испытываешь влечение к Луису. Ты мечтаешь о любовном треугольнике с его участием, ты вынашиваешь какую-то больную гомосексуальную фантазию. Пожалуйста, не втягивай меня в это.

— Ну хватит. Пойду пройдусь, — сказал я и надел ботинки. Было полчетвертого утра.

— И не торопись возвращаться, — бросила Миранда.

— Почему?

— Потому что я буду спать. Наш ребенок требует, чтобы я спала.

— Тогда спокойной ночи, — сказал я и ушел.

Я бродил по набережным до самого рассвета.

С каждым шагом я все меньше гордился своим поступком, все больше раскаивался и дошел до того, что единственное, чего мне хотелось, это приползти обратно к Миранде и молить ее о прощении. Я больше не думал о Луисе Риберо, он был устранен. Если Миранда хочет с ним общаться, ей придется от меня уйти. Я ясно дал ей это понять. Почему же я никак не мог успокоиться? Потому что намного больше боялся Миранды, чем его. Мне пришла в голову мысль: а вдруг внедренным агентом была она? Нет, это просто смешно.

Чаек становилось все больше и больше, их крики — это чистый, неприкрытый голод и страх. Бог знает, что они собираются съесть. Печальная участь — быть портовой чайкой в Гаване.

И я приполз обратно и смиренно забрался в ее кровать. Она плохо спала. Я плакал, и она немного всплакнула, и под конец я улегся лицом к стене, а она гладила меня по волосам. Скоро мне надо было идти на работу, но можно было не спешить.

— Я скажу тебе это всего один-единственный раз, так что слушай внимательно, — прошептала Миранда. — На штаны Луиса пролилось пиво. По твоей милости, как ты понимаешь. Я взяла влажную тряпку и попыталась вытереть самые большие пятна. Я посчитала, что должна это сделать после того, что ты натворил. Я знаю, что ты мог подумать другое, и сожалею об этом. Но ты понимаешь, что ранишь меня каждый раз, когда делаешь такие выводы?

— А можно узнать, о чем вы все время разговариваете? — спросил я.

— Мы разговариваем о любви по большей части. Не о твоей и моей. Луис сохнет по одной женщине из Матансаса. Ситуация безнадежная, она наверняка выйдет замуж за другого, но он пишет ей каждый день и считает, что должен опробовать все свои сочинения на мне. Луис полностью мне доверяет. Кажется, кроме этих писем он ничего не пишет.

— Ну и как они?

— Неплохи. Он может писать с юмором. Я бы растаяла, если бы мне написали такое. Но если бы ты был чуть меньше сосредоточен на себе, на своих обидах и несчастьях, ты мог бы просто спросить. Почему это так сложно?

— Что говорил Луис, пока меня не было?

— Он говорил, что у него на лбу вскочит здоровенная шишка и что завтра он будет выглядеть как недоделанный черт. Но он по-прежнему восхищается тобой. Я говорила ему, что уйду от тебя, а он сказал, что не стоит этого делать.

— Ты действительно это сказала?

— Я ужасно разозлилась, Рауль. Сейчас я немного успокоилась. Но мне бы не хотелось еще когда-нибудь говорить такое.

Миранда была справедливой. Она предупредила меня. Но поверил ли я ей? Когда кому-то врут — каждый день, систематически, бесцеремонно, — последствия не заставят себя ждать. Ложь приближается к тебе сначала в воображении, а потом наяву.

В каком-то смысле мы оба были правы. Во время осады перуанского посольства умер один человек, пожилая женщина, но в то же время там родился ребенок, так что счет сравнялся.

На следующий день ранним утром революция нанесла ответный удар. В посольский квартал въехали двенадцать русских военных машин с солдатами: войска специального назначения. Они ничего не делали, просто показались, но и этого было достаточно. Два офицера вышли из джипа и приблизились к решетке. Все замерло. Неужели сейчас начнется штурм посольства? Но солдаты уехали, а им на смену прибыли одетые в штатское сотрудники Управления госбезопасности, обычная полиция и члены КЗР района Мирамар. Они взяли квартал в железное кольцо, пройти через которое можно было, только предъявив специальный пропуск. «Охрана» посольства была возобновлена. Вскоре подъехали грузовики с установленными на крыше громкоговорителями, и до смерти напутанные люди за оградой посольства были задавлены речами пропагандистского содержания — они транслировались круглые сутки.

Передовицы в газете «Гранма» становились все более гневными, в них Перу обвиняли в защите обыкновенных преступников — наркоманов, игроманов и гомосексуалистов. Что же, в случае с Энрике это соответствовало действительности, он был единственным из наших знакомых по ту сторону ограды. Громкоговорители кричали: «Сволочи! Идите домой, идите домой!» Одновременно власти уверяли, что всем находящимся за воротами посольства будет предоставлено разрешение на выезд и поэтому призывали спокойно разойтись. Рядом стояли автобусы, готовые развезти людей по домам. Дело в том, что иностранные телекомпании снимали упорство и отчаяние одиннадцати тысяч кубинцев, детей революции, и для Фиделя это становилось настоящей головной болью.

Через неделю после той драматической Страстной пятницы Энрике спокойно вошел в «Дос Эрманос» и поинтересовался, не сжалится ли над ним кто-нибудь и не купит ли ему пива. Он выглядел ужасно. Его костюм больше не был черным.

— Я принял предложение, — рассказывал он. — Я просто-напросто не выдержал. Мы утопали в моче и говне, да и есть было нечего.

До нас доходили слухи, говорил я, что власти предоставили питание всем находившимся на территории посольства.

— Ну да. Это было изощренное издевательство. Они привозили тысячу пайков на десять тысяч человек, а когда люди начинали драться за еду, они это снимали. Чтобы все увидели, что мы за звери. Я и сам чуть не начал сомневаться. А когда сдался и вышел из посольства, мне пришлось пройти сквозь строй из почти двух сотен хороших кубинцев, которые ругались, плевались и били меня палками. Полицейские наблюдали за этим и ухмылялись. Дьявол.

— Так ты его получил? Разрешение на выезд?

— Наверняка получу. Теперь я официально неугодное лицо.

— Так просто?

— Называй как хочешь, но уж просто это точно не было.

— Я почти ничего не понимаю. Ты хочешь сказать, что они вознаградят людей… за то, что те учинили?

— Идет большая весенняя уборка. Во всяком случае, ходят слухи. Ты тоже можешь успеть. Правда, они не любят отпускать художников и писателей. Не распространяйся на эту тему.

— А что мне тогда говорить?

— Хорошо идет гомосексуализм. Никогда не думал, что власти доставят мне столько радости по этому поводу, но они определенно хотят избавиться от нас, гомиков.

— А Миранда? Не просто будет выдать ее за лесбиянку в нынешнем положении.

— Проститутка. Проститутка-наркоманка лучше всего, залетевшая от чертова агента ЦРУ.

Кико рассмеялся коротким циничным смешком.

— У меня не получится, Кико.

— Это твоя жизнь, — ответил он.

Наступило время встать на путь исправления. Я отдалился от своих проблематичных в политическом отношении друзей и отказался от всех проектов, которые могли вызвать скандал. Только сделал это слишком поздно. Я никак не мог остановить те механизмы, которые уже были запущены. Например, дело де Маркоса.

О деле Орландо де Маркоса много говорили летом 1980-го. Я не был знаком с де Маркосом лично, но читал его статьи, в которых он критиковал поведение властей во время посольского кризиса и исхода из Мариэля. Поначалу их публиковали, кроме прочего, в газете «Хувентуд ребельде». Что интересно: де Маркос не был обычным критиком системы, дружественно настроенным по отношению к США. Напротив, он был ярым коммунистом. Он считал, что государство слишком легко позволило антисоциальным элементам бежать с острова и кризис был разрешен так неумело, что это нанесло вред международному авторитету государства.

Но когда де Маркос стал воспроизводить беседы, состоявшиеся между кубинскими партийными лидерами — в том числе самим Фиделем Кастро — и экстремистски настроенными представителями эмигрантских кругов Майами, это было уже чересчур. Ведь речь шла о gusanos с тремя звездами на погонах, такими как Наполеон Вилабоа, ветеран «Бригады 2506», который сидел в кубинской тюрьме с момента неудавшейся попытки интервенции. Почему, вопрошал де Маркос, властям потребовалось вести беседы с такими личностями? Разве это не было предательством революционных идеалов?

Конечно, это не напечатали. Но Орландо де Маркос умудрился опубликовать свою версию событий за границей, для начала — в мексиканском журнале новостей. И когда об этом стали говорить в Гаване, его арестовали, обвинили в шпионаже и, кроме того, в преступлении, предусмотренном статьей 115 Уголовного кодекса: «Распространение ложной информации с целью нанести ущерб миру во всем мире», и в срочном порядке за закрытыми дверьми приговорили к десяти годам тюрьмы.

В конце лета я был среди тех, кто подписал воззвание, выражающее протест против того, как обошлись с Орландо де Маркосом, и содержащее требование его немедленного освобождения. Воззвание подписало уже несколько сотен человек, поэтому я считал, что ничем не рискую. Не могли же они арестовать всех нас сразу.

Люди вроде меня, сами не подозревая, были участниками бюрократической игры, больше всего напоминающей «Бинго». Управление государственной безопасности вступало в игру только после того, как было собрано пухлое досье на человека. Вполне возможно, что каждая графа анкеты была заполнена — скажем, объект Эскалера сначала отличился тем-то и тем-то (например, рыбным шоу на заседании СПДИК), затем вызвал то-то и то-то (жалобу на нарушение порядка от председателя КЗР Тибурон), был замечен в связях с таким-то и таким-то (диссидентом Энрике Валермосой, например), а потом еще и подписал это воззвание… и вот кто-то кричит: «Бинго!» На ковер объекта Эскалеру.

Они пришли в штатском и забрали меня прямо из типографии. Это случилось вечером в среду через восемь-десять дней после наших злосчастных именин. Еще до того, как они показали свои удостоверения, я понял, кто они. Чако тоже это понял. Он уже был пьян и заверил их, что такого хорошего и добросовестного ассистента, как я, у него никогда не было, к тому же я был отличным коммунистом, и он будет жаловаться на самый верх, если меня посмеют у него отобрать. Его заверили, что ничего подобного не произойдет.

Эти двое назвались агентом Наварро и агентом Ибанесом. Управление государственной безопасности. Да, есть несколько вопросов, которые они хотят мне задать. Не трудно ли мне проехать с ними в отдел? Наварро был маленьким, толстеньким и преувеличенно дружелюбным. Говорил в основном он. Ибанес был моложе его, худым, тихим и сухим бюрократом. У него была привычка щелкать языком, что выводило меня из себя. Этот щелчок мог значить «да что вы?», «ах вот как» или «я понимаю». Мы сели в «Ладу»: Наварро за руль, а щелкающий Ибанес рядом со мной на заднее сиденье. Мы поехали не на Вилла-Мариста, а по направлению к Ведадо, к офисному зданию у подножия Университетского холма. Я спросил, можно ли сообщить Миранде, где я, но они сказали, что в этом нет необходимости.

Я не боялся. Если только самую малость. Но что могло у них на меня быть?

Мы всегда преувеличиваем, представляя себе подобные учреждения. Фантазия рисует их как монолитные безжалостные машины. Если бы меня попросили вынести мгновенное суждение, я бы сказал, что Управление государственной безопасности организовано так же неэффективно и плохо, как и все остальные общественные учреждения. Это не означало, что оно было безобидным, скорее наоборот: я прекрасно знал, какими чрезвычайными полномочиями оно обладало. Как только мы прибыли, Наварро накричал на секретаршу за то, что та куда-то засунула бумаги, которые ему были срочно нужны, а я сидел и ждал. Ибанес ушел заниматься другими делами. В какой-то момент мне показалось, что обо мне забыли, и стало интересно, заметит ли кто-нибудь, если я поднимусь и уйду. Я сидел в приемной комнате, выкрашенной в зеленый цвет, где стояло четыре или пять стульев. Люди входили и выходили, секретарши улыбались. По радио играла танцевальная музыка, и время от времени девушки скользили по коридору, пританцовывая и весело смеясь. Я понял, что это не арест.

Потом за мной пришел Наварро и отвел в комнату, тоже выкрашенную в зеленый цвет. Ибанес сидел за столом и копался в бумагах, имевших, как я понял, отношение ко мне.

— Вы догадываетесь, почему мы захотели побеседовать с вами? — спросил Наварро.

— Нет, честно говоря, — ответил я.

Ибанес щелкнул языком. Все замолчали, и Наварро прикурил сигарету. Он протянул руку, и Ибанес вложил в нее бумагу с машинописным текстом. Большую часть заданных мне вопросов он зачитывал с этого листа, и мне было очень интересно, кто их сочинил. Очевидно, не сам Наварро, потому что читал он с запинками.

— Четвертого августа сего года вы среди прочих подписали воззвание в поддержку шпиона и предателя Орландо де Маркоса. Почему вы это сделали?

Ибанес достал ручку и блокнот и приготовился записывать мои ответы. Я задумался, чтобы сформулировать свое мнение как можно четче и яснее.

— Я не верю, что он шпион и предатель. С моей точки зрения, де Маркос — патриот, поднявший вопрос, ответ на который очень важен для нашей нации. И я подписал это воззвание, потому что считаю ошибкой то, что его заставили замолчать.

Ибанес записывал. Он поднял глаза и спросил:

— А тот факт, что де Маркос не просто был осужден за эти преступления, но и признался в их совершении, не изменил вашего мнения о нем?

— Это произошло на закрытом судебном заседании, — сказал я. — Не так-то легко поверить в признание, которое общественность не имела возможности услышать. Я не исключаю, что могу ошибаться, но буду отстаивать свое право на мирный протест.

Ибанес щелкнул языком и стал записывать. Потом он кивнул Наварро, который зачитал следующий вопрос:

— Двадцатого августа сего года было получено письменное заявление от госпожи Элины Тибурон, которая утверждает, что является председателем Комитета защиты революции квартала, в котором вы постоянно проживаете на улице Калье-Муралья. Это так?

— Да, так, это она.

Наварро протянул руку, и Ибанес вложил в нее другой листок.

— В заявлении говорится, что она пришла утихомирить шумное сборище после многочисленных жалоб от соседей.

— Не знаю уж, насколько они были многочисленными, — сказал я. — Мы праздновали именины моей маленькой дочки. Может, немного пошумели.

— Госпожа Тибурон утверждает, что подобное продолжается на протяжении нескольких месяцев. Сколько же у вас дочерей, Эскалера?

Постепенно мне пришлось пересмотреть первое впечатление о Наварро. Он не был ни тупым, как мне показалось на первый взгляд, ни доброжелательным. Внезапно мне пришло в голову, что я уже видел такое во сне: низко висящая лампа, резкий свет, слова, пронзающие сигаретный дым.

— Одна. Но Тибурон пожаловалась в первый раз.

— Нет, если верить этому документу. Тибурон утверждает, что неоднократно предупреждала вас, но вы проигнорировали ее слова.

— Это не так.

— Она что, врет?

— К сожалению, да, — сказал я.

Теперь я начал понимать, что приводило Миранду в такую ярость. Мы создали систему, которая давала политический карт-бланш вечно недовольным и мстительным соседкам. Это просто кошмар.

Ибанес несколько раз прищелкнул языком. Он снова начал писать.

— Когда госпожа Тибурон поднялась к вам, чтобы утихомирить шумное сборище, то, по ее словам, вы стали выкрикивать личные оскорбления в ее адрес и контрреволюционные лозунги, — сказал Наварро. — Это правда?

— Я? Я ничего не кричал.

— Может быть, она снова врет? — тихо спросил Ибанес.

— У нас здесь записаны все слова. — Наварро показал на свои бумаги.

— Очень любопытно, что это были за контрреволюционные лозунги, — поинтересовался я.

Наварро зачитал, что прозвучало довольно комично: «Я какаю на тебя, Фидель Кастро. Мне насрать на тебя и твое фашистское государство».

Я открыл рот. Эти слова я слышал и раньше, но в другой связи, и я не помнил где. Во всяком случае, они были произнесены не в моей квартире.

— Ничего подобного я не говорил, — сказал я.

— Может быть, госпожа Тибурон что-то путает? Может быть, это произнесли не вы, а кто-нибудь другой?

— А это наказуемо? — спросил я.

— Ну что же, тогда перейдем к следующему вопросу, — продолжил Наварро. — Правда ли, что тунеядец-гомосексуалист и так называемый художник Энрике Валермоса находился в вашей квартире в указанное время?

— Это правда.

Сейчас было не время обсуждать их представления о Кико.

— Наркоман-гомосексуалист и так называемый писатель Эрнан Абреу тоже там был?

— Да, был.

— А подстрекатель, дезертир и так называемый художник Пабло Ариса? Может быть, он тоже присутствовал?

— Да, он находился в моей квартире. А Пабло что, дезертир? — спросил я.

— Здесь вопросы задаем мы, — пробурчал Ибанес.

— Ну и окружение у вас, Эскалера, — прокомментировал Наварро. — А вы общаетесь с осужденным предателем и шпионом Орландо де Маркосом? Спрашиваю, так сказать, для симметрии.

— Нет. Я с ним никогда не встречался.

— А теперь мы хотели бы знать… — сказал Наварро. — Если вы не оскорбляли госпожу Тибурон и не выкрикивали контрреволюционных лозунгов, кто из перечисленных антисоциальных элементов это сделал?

— Никто ничего не кричал, — проговорил я.

— Все это снова выдумала госпожа Тибурон?

— Естественно.

— Вообще-то мы рассчитывали на ваше сотрудничество, — сказал Ибанес.

— Скажите, в моей квартире происходило что-либо наказуемое? — спросил я еще раз.

— Посмотрим, — сказал Наварро. — Нас интересует общий рисунок, так сказать. А правда ли, что вы однажды… дайте-ка посмотрю… — Он стал рыться в папке. — …да, вот оно… что двадцать четвертого января сего года в своей квартире на улице Калье-Муралья вы напали на поэта Луиса Риберо с разбитой бутылкой и ему, по словам свидетелей, пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь?

— Так называемого поэта, — добавил я.

Разве у меня не было на это права? Луис Риберо был внедренным агентом. К тому же я подозрительно давно его не видел.

— Прошу прощения?

— Вы забыли сказать «так называемого».

— Здесь этого не написано, — сказал Наварро.

— Это Риберо рассказал? Чушь.

— Такого не было?

— Все было не так, как рассказал Риберо. Я действительно бросил в него бутылкой, но она не разбилась.

— А почему вы это сделали?

— Потому что этот идиот клеился к моей жене, — объяснил я.

Наварро ухмыльнулся. Он вычеркнул пару строк в своей бумажке, довольный тем, что хотя бы в одном случае я продемонстрировал здоровое и нормальное поведение.

— Тогда остается только прояснить вот что, — произнес он. Документ, который протянул Ибанес, я уже видел. Это было наше с Мирандой заявление о предоставлении жилплощади. — При подаче этого заявления вы сообщили, что ждете с женой ребенка через пять месяцев, и поэтому вам выделили квартиру на трех человек. Но ваша дочь Ирис родилась, если верить свидетельству о рождении, только в июне этого года. Это означает, что вы солгали, заполняя заявление. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в том, что это довольно серьезно.

Я слегка расслабился. Его материалы становились все более малозначительными. Списком моих грехов нечего было гордиться. Такой сценарий мы с Мирандой репетировали много раз.

— Миранда потеряла ребенка, — сказал я. — Это случилось во время нашего отпуска в Тринидаде.

— А почему вы об этом не сообщили? — спросил Наварро. — Вы были обязаны сообщить.

— Не думаю, что в подобной ситуации первым делом заботятся о том, чтобы сообщить властям. Для нее это было огромным потрясением. К счастью, Миранда вскоре снова забеременела. Поэтому мы полагали, что не совершили ничего страшного.

— «Вскоре» — это смотря как считать. К заявлению о предоставлении жилплощади не была приложена справка от врача о первой, возможно прерванной, беременности. Это тоже не по правилам.

— Я приношу искренние извинения. Кстати, мы очень довольны нашей квартирой, — добавил я.

Они переглянулись. Ибанес ничего не записывал во время обсуждения последнего вопроса. Смошенничали мы или плохо разобрались в бумагах, это была не их проблема. Ибанес хлопнул в ладоши. Мы закончили.

Почти.

— Итак… вернемся к важным вопросам, — сказал Наварро. — Кто из ваших гостей двадцатого августа оскорбил госпожу Тибурон и выкрикивал контрреволюционные лозунги? Нам нужно имя. И для вас же лучше, если это будет не ваше имя.

— Никто, — ответил я.

— Вы отказываетесь сотрудничать?

— Никто ничего не кричал.

— Рауль… — произнес Наварро. Он в первый раз назвал меня по имени. — …У нас есть полномочия задержать вас здесь. Просто назовите имя, и покончим с этим.

Кико. Я мог сдать им Кико и просто уйти. Они сделали мне предупреждение, в котором я, по их мнению, нуждался, перечислив факты, намекавшие на то, что мне стоило вести себя осторожнее. А я и так уже стал осторожнее. Но Кико… я не любил его. Никогда не любил. Если бы речь шла о Пабло или об Эрнане, сомнений бы не было — я бы никогда не донес ни на кого из них. Но Кико?

Они уже знали это. Неизвестный бюрократ, который написал вопросы для Наварро, знал это. Поэтому я должен был решить, забить ли последний гвоздь в гроб Кико. Все-таки это было плевое дело. То есть плевое для кого угодно, кроме Кико. У них уже накопилось достаточно материалов на него. Если бы я сказал сейчас правильные слова, я бы его уже никогда не увидел.

И я отказался.

— Жаль. — Наварро посмотрел на часы. — Сегодня вечером мы рано закончим, — сказал он Ибанесу, который сложил бумаги обратно в папку и обвязал ее резинкой. Он отпустил резинку, и она громко щелкнула. Это напомнило мне однажды услышанную историю об одном гаванском судебном следователе. Он решал, отложить дело или направить в суд, в зависимости от того, нравилось ли ему, как щелкает резинка, которой он обвязывал папки.

— Теперь я могу идти? — спросил я.

Наварро поднялся, медленно и меланхолично покачивая головой:

— Я сожалею.

Поднялся переполох, само собой разумеется. Миранда считала, что я обманул ее. Ну да, у нас была книга, и она ей нравилась, но… я не делал карьеры, в моей libreta не появилось золотой звездочки, у меня не было привилегий, ничего. Только дело в Управлении государственной безопасности, грозящий мне статус не-человека и четыреста экземпляров книги, из-за которой я мог оказаться в колонии минимум до тех пор, пока моя дочь не научится читать и писать.

Я спросил ее, как, по ее мнению, я должен был поступить.

Она не могла ответить. Но мы решили, что книги в любом случае надо спрятать. Я перенес их домой, по паре дюжин за раз. В спальне мы обнаружили отодвигающуюся панель, за которой оказалось достаточно места для складирования книг.

Когда у Миранды прошел шок, она начала мыслить практично. Мне надо было вывезти несколько экземпляров с Кубы контрабандой, считала она. Мы обдумали это: университет был подходящим местом, ведь там можно встретить иностранных студентов или исследователей, которые, как я полагал, могли заинтересоваться моей книгой. Я дал Миранде несколько экземпляров «Instrucciones[65]» для этих целей и попросил ее действовать тактично и осторожно. Это ей показалось смешным — после всего, что случилось, мне ли учить ее осторожности?

Характер книги был таков, что мне не стоило рассчитывать на широкое признание. Моя слава носила другой характер и казалась мне нереальной. Сначала я раздал несколько экземпляров ближайшим друзьям. У Пабло был приятель, имевший неофициальную сеть распространения запрещенной иностранной литературы. Фидель обычно говорил, что на Кубе нет запрещенных книг, есть только книги, покупать которые у бедной Кубы нет денег. И то, и другое было ложью. Многие литературные произведения были запрещены, классический пример тому — книга Джорджа Оруэлла о Товарище Наполеоне[66]. Даже я читал ее. Всегда находились люди, которые хвастались тем, что прочитали все книги из списка запрещенных, а приятель Пабло был тем, кто эти книги доставал. Я так никогда и не узнал его имени, и в этом был свой смысл. Для начала он взял у меня тридцать экземпляров. Сколько ему брать за книгу? Забавно — об этом я даже не думал. Мне пришлось признать, что, как и считал Пабло, я стал в некотором смысле капиталистом. Я контролировал средства производства. Я назначил цену в несколько песо. Слишком мало, сказал Пабло. Я должен брать как минимум столько же, сколько стоит официальный мусор. Так и решили. К «официальному мусору» относилась и моя первая книга.

Приятель Пабло вышел на связь через пару недель и попросил еще двадцать экземпляров. Потом еще пятьдесят. После чего он спросил — по-прежнему через Пабло, — каков был тираж. «Это значит, я могу повысить цену?» — спросил я у Пабло. Естественно, сказал он. Интересно быть капиталистом. Но я не поднял цену и никогда не думал о выпуске еще одного тиража, несмотря на то что спрос был велик.

Как только моя книга стала расходиться, я лег на дно. Пабло пригласил нас на вернисаж в помещениях Объединения художников имени Франка Пайса, где он собирался выставить несколько новых работ, в том числе большое полотно «Дева с площади Пласа-Вьеха», на котором была изображена Миранда. «Ты можешь что-нибудь прочитать?» — спросил он. Нам было не с кем оставить Ирис, поэтому мы решили, что пойду я, а Миранда посмотрит на полотно позднее, если вообще захочет.

Картина была хороша. Миранда превратилась в папиню-mulata с угольно-черными волосами. Губы ее стали толще, чем на самом деле, а глаза подобны черным бездонным колодцам. Лицо спокойное, взгляд направлен внутрь себя, что было нехарактерно для нее, но чем-то напоминало взгляд святой Анны с картины Леонардо. Тем не менее я легко узнал Миранду. Все «трансмутации» Пабло имели гораздо меньшее значение, чем ее женственность, и я испытал немалую гордость, когда Пабло взял слово и представил меня как супруга Мадонны, Иосифа Обручника современной кубинской поэзии. (Самого себя он считал Святым Духом, как мне показалось.) Я прочитал три стихотворения, в том числе про сахарный тростник, сорвав бурные аплодисменты примерно сорока присутствовавших.

После этого начали происходить примечательные вещи. Люди подходили ко мне один за другим и шепотом сообщали, что читали мою новую книгу. Похоже было, что ее прочитали почти все собравшиеся. Конечно, они принадлежали к маленькому и нерепрезентативному кругу, но тем не менее… Кто-то купил ее, но большинство одолжили у знакомых, которые, в свою очередь, одолжили ее у других знакомых… Книга ходила странными путями. Я и раньше встречался с читателями, как с довольными, так и со склочными, но сейчас все было по-другому. В воздухе витал запах succés de scandale[67]. Поскольку книга «Instrucciones» распространялась нелегально, о ней говорили все, и каждый считал, что просто обязан ее прочитать. К сожалению, мало кто замечал, какая она красивая. Но, может быть, красивая книга незаметна, и только некрасивые вызывают всеобщий интерес. Все это внимание и пьянило, и пугало: рано или поздно книга дойдет до людей, которые увидят в ней только плохое. Какой-то парень спросил совсем тихо, где я издал ее, — он подумывал над тем, чтобы напечатать свою, — но я ответил, пусть это останется моей тайной. Этого не знал даже Пабло, хотя, наверное, он догадался.

Низкопробное спиртное лилось рекой, и когда я напился до такой степени, что решил уйти, пока не отличился другим, и менее удачным образом, передо мной возникла личность, которую я не ожидал встретить. Луис Риберо. Он только что пришел.

Я нажрался не до такой степени, чтобы начать прилюдно осыпать его обвинениями. Вместо этого я смерил его ледяным взглядом и прошел мимо, не говоря ни слова. Но Луис схватил меня и затащил в угол.

— Что тебе надо? — поинтересовался я.

— Принести тебе чего-нибудь выпить? — спросил Луис.

Я отказался.

— Я хочу извиниться за то, что произошло в нашу последнюю встречу, — сказал он.

— Если уж соблюдать этикет, то это я должен извиниться, — ответил я. — Теперь я могу идти?

— Рауль, ты должен достать мне экземпляр «Instrucciones», — попросил он. — Люди только и говорят о твоей книге. Я обязан ее прочитать.

— Не понимаю, о чем ты.

— Твой сборник. Разве он не так называется?

— Я не издавал никаких сборников. После «Paso Doble», который, я думаю, ты уже читал.

Он посмотрел мне в глаза, пытаясь понять, не шучу ли я. Потом он рассмеялся. Хохотал долго и от души.

— Рауль, не думаешь же ты, что снова ошибся во мне?

— Почему я должен в тебе ошибаться?

— Боже мой… до меня доходили слухи. Говорят, что я стукач Госбезопасности. Это ведь не ты их распускаешь?

— Где ты об этом слышал?

Он задумался.

— От Кико. Он был пьян в стельку, обругал меня и обвинил во всех своих бедах. Сначала я думал, что это пьяный бред, но потом понял, что дело не так просто. Это неправда, Рауль. Я, без сомнения, жалкий поэт и жалкий человек, но я не провокатор. Этого ты на меня не можешь повесить.

Не знаю уж почему, но внезапно я поверил ему. Может быть, потому, что он говорил со мной так прямо.

— Кто-то стучит, Луис. Я был в Госбезопасности, и у меня есть этому доказательства. Я был уверен, что это ты.

— Из-за Миранды, — сказал он. Это не было вопросом.

— Да, а что мне было думать?

— Послушай меня. Не стану утверждать, что меня не привлекает Миранда. Боже мой, да кто же не завидует тебе из-за нее? Но я никогда, ни единой секунды не думал, что у меня есть шанс увести ее у тебя. Это ни разу не приходило мне в голову. Какой ей прок от меня? Мне нравится с ней разговаривать. Больше мы ничего не делали.

— Когда ты разговаривал с ней в последний раз? — спросил я.

— В последний раз я разговаривал с ней, когда ты запустил мне в голову бутылкой. Вполне возможно, я этого заслуживал. Но не потому, что я — стукач.

— Я склонен верить тебе, — признался я.

— Приятно слышать. Кстати, у меня есть для тебя новости.

— Что за новости? Хорошие или плохие?

— Не знаю. Мою рукопись приняли к изданию. Думаю, она выйдет весной.

— Хуан Эстебан Карлос?

— Точно.

— В общем, когда ты понял, что не можешь увести у меня женщину, ты увел моего издателя?

Луис усмехнулся.

— Я не спрашивал, что произошло между тобой и Хуаном. Разве это имеет какое-нибудь значение? Нет никаких шансов на то, что мою книгу будут обсуждать так же, как твою. Легальные издания в этом году не в моде.

— Все равно поздравляю, — сказал я.

— Спасибо.

— Только запомни: когда ты наконец напишешь что-нибудь стоящее, не показывай это Карлосу. Он натравит на тебя чертов комитет.

Однажды январским вечером я пришел домой и увидел Миранду с Луисом Риберо. Они сидели тихо как мышки, и на мгновение мне даже показалось, что я помешал им, но тут был другой случай. Луис принес плохие известия.

Наступил 1981 год. По истечении трех недель нового года Рональд Рейган принял присягу и стал сороковым президентом США. Через несколько минут после завершения церемонии иранцы отпустили пятьдесят двух заложников, которые более четырехсот дней просидели в американском посольстве в Тегеране. Нельзя сказать, чтобы мы на Кубе отнеслись к этому без определенной доли восхищения. Более эффектно унизить Джимми Картера в последний раз — он уже давным-давно проиграл предвыборную гонку — не смог бы даже Фидель Кастро.

Фидель должен был быть счастлив, получив в соперники Рейгана. Рейган был хладнокровным воином и суровым человеком старой закалки. Все снова стало четким и ясным. Отношения между Кубой и враждебным соседом сделались настолько символическими, что если бы появилась тенденция к сближению, то все наши завоевания оказались бы в опасности. К чему привела картеровская оттепель? Только к смятению и исходу из Мариэля. Рейган же был одним из нас, он говорил на языке, понятном людям: черное против белого, Советский Союз — «империя зла», а Куба — западный форпост империи.

Кубинцы снова начали готовиться к вторжению. Охрана побережья и воздушного пространства была усилена. Вся страна пребывала в полной боевой готовности. Самой важной задачей более чем ста тысяч человек было выслеживание вражеских самолетов или десантных лодок и собирание слухов. Дорогостоящим вражеским агентурным сетям, спутникам-шпионам и электронным пеленгаторам мы могли противопоставить миллионы глаз и ушей кубинских братьев и сестер. Во внутренней политике ужесточился контроль. Нам прежде всего требовалось единение. Политические диссиденты подвергались преследованию. У правительства имелись свои аргументы для объяснения необходимых ограничений: когда надо было уменьшить, к примеру, количество стирального порошка, выдаваемого по карточкам, правительство сваливало вину на сурового человека в Белом доме, его жестокую блокаду и предстоящее в скором времени вторжение. В судьбоносный для нации час мы все должны были принести личные жертвы. Родина или смерть!

Империалисты так и не осмелились напасть на остров Свободы. Отчасти потому, что межконтинентальные ракеты Леонида Брежнева СС-18 прикрывали нас: страх перед ядерным апокалипсисом служил ангелом-хранителем Кубы, как несущий смерть взгляд Ошун. К тому же у США были дела в других частях света. Сандинистская революция в Никарагуа, прошедшая при серьезной активной поддержке Кубы, казалось, могла распространиться на другие страны Центральной Америки, прежде всего на Сальвадор. На этой арене идеологический поединок можно было вести чужими руками и без риска военных потерь или крупных военных действий. Рейган бесился, потому что считал, что Картер «сдал» Никарагуа коммунизму, а для того чтобы этого не происходило впредь, США втайне вооружали контрреволюционные силы, контрас, безжалостно орудовавшие в регионе. С кубинской стороны в конфликте участвовали только «советники», всего около двух с половиной тысяч человек. Вести войны с помощью советников и подставных лиц мы научились у Советского Союза. Это метод не Че Гевары, а, скорее, империалистов. Кроме всего прочего, это было дешевле, чем посылать семьдесят тысяч чернокожих солдат блуждать по ангольским джунглям.

Вас когда-нибудь били? Я имею в виду по-настоящему? Когда я в одиннадцать лет приехал из Сьенфуэгоса в Гавану, у меня в классе появился мучитель. Такие бывают даже при социализме. На протяжении шести или семи недель он каждое утро поджидал меня у школьных ворот, чтобы побить. Он был заправским хулиганом, а я — приезжим: вот такие незамысловатые у нас сложились отношения. Когда он стал взрослым, то спился и закончил свои дни в сточной канаве. Поэтическая справедливость, как, я слышал, говорили об этом. Но тело быстро забывает. Я до сих пор помню вкус крови из носа, это единственное, что осталось в памяти. А вот что невозможно стереть из памяти, так это ожидание избиения. То, что происходит у тебя в голове, когда ты ждешь удара. Я никогда не думал, что банальные физические ощущения могут быть такими сильными.

В первую ночь, проведенную мной на Вилла-Мариста, в штаб-квартире Управления государственной безопасности, меня избили впервые во взрослой жизни. Их было четверо. Первый удар резиновой дубинкой пришелся по шее, и он был неописуемо болезненным. Мне было так больно, что я чуть не потерял сознание. Но когда бьют профессионалы, то вторым ударом они всегда приводят тебя в чувство. Они знают все об онемении, которое охватывает тело после нанесения первых побоев, знают, что надо повысить интенсивность ударов и покрывать ими разные части тела, так, чтобы боль не притуплялась.

Настоящую боль почкам, например, можно нанести многочисленными легкими ударами, а не тремя-четырьмя сильными. Если удары по почкам будут слишком сильными, то они могут лопнуть, и тогда клиент погибнет. Но к этому мучители не стремятся.

Когда клиенту предстоит предстать перед судом, его строжайше запрещено бить по лицу. Позиции защиты могут укрепиться, стоит адвокату только показать на синяк на лице или сломанный нос, и это несмотря на то, что защитники во всех отношениях некомпетентны и ненадежны. Но большая часть человеческого тела, к счастью или нет, располагается ниже шеи. Места для нанесения побоев достаточно. Твои руки скованы наручниками за спиной, и ты не можешь защитить мягкие части тела.

Для моих мучителей особенный интерес определенно представляла область живота. Удары по ребрам сыпались градом, я получил пару раз по яйцам и один раз дубинкой по бедру, да так сильно, что у меня образовался огромный синяк и я несколько дней хромал. А по животу они били снова и снова. То немногое, что находилось в моем желудке — пиво, вода и чуть-чуть риса с жареными бананами, — вышло немедленно, но они продолжали бить и пинать меня в живот до тех пор, пока я не обделался. Мочевой пузырь я уже давным-давно опорожнил в штаны.

Почему меня били, я не совсем понимал. Я не оказывал сопротивления при аресте, а послушно сел в машину. Когда Наварро и Ибанес передали меня охранникам Вилла-Мариста, я их не провоцировал и не задавал наглых вопросов. Может быть, они решили избить меня за то, что я испортил спокойную субботнюю партию в домино? А может, наказывали за преступления, в которых меня не обвиняли и за которые не осудили? Или же просто из ненависти — ненависти и презрения к человеку, который не демонстрировал абсолютную покорность? В таком случае парадокс выглядел просто гротескно: само это государство возникло благодаря непокорности.

Когда я лежал там, поскуливая, грязный со всех сторон, они начали издеваться надо мной, угрожая новыми наказаниями. То, что я услышал, было смешным, но это был список моих грехов: я получал деньги от ЦРУ за антисоциалистическую пропаганду, я был гомосексуалистом, наркоманом и вором, я измывался над Фиделем и глумился над революцией. За эти преступления меня надо было ударить электрошоком и изнасиловать дубинкой в задницу, причем сделать это предстояло тем, кто не побрезгует прикоснуться к моему грязному контрреволюционному телу. Они рассказывали о холодных и жарких камерах, особенному развлечению в этих стенах. Смысл заключался в том, чтобы пересаживать заключенного из камеры, где температура держалась на уровне нуля, в камеру с температурой плюс сорок, туда-сюда, что гарантированно развязывало язык самым строптивым шпионам или саботажникам. Самому мне не удалось испытать на себе этот аттракцион, но я поверил их словам. Я слышал и о камерах, где пленников обдавали горячим паром. На официальном уровне провозглашается, что на Кубе нет пыток, которые считаются чудовищным варварством, распространенным в капиталистических странах и при их лакейских режимах. Самым ярким и жестоким примером служило правление Батисты до 1959 года. А если в какой-то камере слишком жарко или слишком холодно… так система кондиционирования могла сломаться или забастовать. Чего же еще ожидать в стране, страдающей от жестких экономических санкций?

Вилла-Мариста находится в пригороде 10 Октября к югу от центра Гаваны. Когда-то здесь располагалась католическая монастырская школа, принадлежавшая ордену Святой Марии. Она была национализирована сразу после el triunfo. Управление государственной безопасности, подразделение Министерства внутренних дел, переехало сюда в 1961 году. Дюжина синих бетонных зданий окружена сторожевыми вышками и высокими стенами с колючей проволокой, а перед воротами стоит металлическая скульптура высотой несколько метров. Она изображает автомат Калашникова, АК-47, символ кулака, которым социалистическое государство бьет по отеческим наставлениям. Или символ большого советского присутствия в этом учреждении — здесь кишмя кишело «советниками», и в коридорах можно было запросто услышать разговоры на русском языке.

Обычно арестованных держат на Вилла-Мариста недолго. Как только человек сознается и будет составлено обвинительное заключение, его переводят в другое заведение. Чаще всего пребывание на Вилла-Мариста длится четверо-пятеро суток, и в течение этого периода близкие не могут получить подтверждение того, что человек находится в Управлении, в предварительном заключении. Короткое пребывание на Вилла-Мариста является мягкой формой «исчезновения», что облегчает возможность жестокого обращения с пленниками и применение пыток. У «Международной амнистии» имеются сведения, что узников совести чаще всего подвергают физическому воздействию в течение первых двадцати четырех часов после ареста. Это такая превентивная мера, поскольку если близкие узнают, где содержатся заключенные, то потребуют немедленной встречи с ними.

На следующий день меня снова избили, после того как я несколько часов проспал или провалялся в полукоматозном состоянии в одиночной камере с дыркой в полу для всего того, что я, к сожалению, вывалил на свою одежду. Но уже тогда я заметил, что спонтанная радость и веселье у моих мучителей прошли. Всегда легче бить того, кого не знаешь. Теперь я знал их и поздоровался, когда они вошли в камеру. Я почти не сопротивлялся, не провоцировал их словами, просто попытался сжать зубы и вести себя по-мужски. Им было скучно. Чтобы сеанс не был окончательно испорчен, они стянули с меня серые тюремные штаны и положили животом на стол. Тогда один из них начал пихать свою дубинку в мой задний проход. Это было ужасно больно, и я громко заорал — может, как раз вовремя, чтобы избежать того, чего боялся больше всего: удара, который мог послать всю дубинку в мои внутренности и порвать их. Они были довольны, смачно хохотали и заставили меня сказать, что это было приятно. Ну да. Вам ведь тоже было приятно?

Дело было в воскресенье. Скоро охранники должны были смениться. Мои новые друзья вернутся домой, к семьям, съедят воскресный обед и расскажут, как бились за революцию. Я заполз в свою камеру, полежал немного и осторожно ощупал прямую кишку в поисках крови. Крови было мало, и она скоро остановилась. Я лежал и размышлял о мучителях — разве они не были в чем-то проститутками, когда доходило до дела? Отвратительная и непристойная профессия, но одновременно подразумевающая большую степень интимности: существовала близость, ритуал, который был пародией на акт любви. Несмотря на то что я был как в тумане, я начал подумывать о том, чтобы что-нибудь написать.

Охранники вечерней смены были недружелюбными и суровыми, но они меня не били. На обед я получил капустный суп, но большую часть порции выблевал.

В понедельник был рабочий день. Меня, избитого и измученного, отвели на допрос, и я почти обрадовался, снова увидев Наварро и Ибанеса. Они сидели вместе со своим начальником, женщиной по фамилии Кантильо, носящей звание майора. Это она формулировала вопросы, она являлась мозгом операции, направленной против меня. На ней была военная рубашка защитного цвета и синяя мини-юбка. Этот наряд напомнил мне о госпоже Обрегон, сотруднице дворца бракосочетаний, которая поженила нас с Мирандой. Синьоре Кантильо было лет сорок пять, и она выглядела сексуально. Ее форменная юбка была расстегнута настолько, что в подобном месте, где круглые сутки можно услышать крики боли заблудших душ, это казалось непристойным. Если я буду хорошим мальчиком и во всем сознаюсь, расстегнет ли она еще одну пуговичку, а может, даже две?

Это был не обычный допрос. Как мне сказали, мои преступления уже были детально описаны. Доказательств хватало. Они долго готовились и работали изо всех сил все выходные.

Возможно, мне и не нужен был врач, но я попросил, чтобы он меня осмотрел, и пожаловался на жестокое обращение. На несколько мгновений воцарилась неприятная тишина, и майор Кантильо велела показать записи дежурного журнала. Ибанес принес его и зачитал: «Возникли проблемы, когда заключенного необходимо было перевести из одной камеры в другую, чтобы сделать уборку. Заключенный воспротивился, набросился с кулаками на дверь, упал на пол и т. д.». И насадил жопу на резиновую дубинку? — подумал я, но по какой-то причине решил не доводить до сведения госпожи майора именно это. (Еще удивительно было услышать слово «уборка». Я не очень большой эксперт в таких вопросах, но могу предположить, что пол и стены в моей камере были вымазаны испражнениями, присохшими к ним приблизительно в 1975 году.)

Они пообещали отвести меня к врачу, и мы перешли к более важным темам. Майор Кантильо говорила спокойно и по-деловому. Следствие еще не закончилось, но к настоящему времени меня уже можно было осудить по пяти или шести статьям Уголовного кодекса. Некоторые из моих предполагаемых преступлений были уникальными для кубинской системы правосудия и, вероятно, требовали более детального изучения. Это, например, обвинение по статье 144 о desacato (неуважительном отношении): вербальные или письменные угрозы, клевета или издевательства над представителями власти. За это предусматривалось наказание в виде лишения свободы на срок от трех месяцев до года, с возможностью увеличить срок заключения до одного-трех лет, если высказывания касались главы государства (Фиделя Кастро) или высших государственных деятелей. Или по статье 103 о propaganda enemiga (вражеской пропаганде): изготовление, распространение или хранение пропагандистских материалов, целью которых является нанесение ущерба общественному порядку, социалистическому государству или международной солидарности. За это полагалось от одного до восьми лет. Статья 207 определяла asociación para delinquir (сговор с целью совершения преступления): если три или более человека собрались вместе для создания общественных беспорядков или проведения антисоциальных действий, это наказывалось заключением под стражу на срок от трех месяцев до одного года. И наконец, статьи 72–90, определяющие peligrosidad (опасное поведение). Лиц, имевших «особую склонность» к совершению преступлений, можно было приговорить к заключению сроком до четырех лет в превентивных целях до совершения ими преступления. Это касалось, например, лиц, которые, по мнению властей, вели себя «антисоциалистически» или просто «антисоциально». У Джорджа Оруэлла это называется «мыслепреступлением».

Кажется, что доказать все это без благословения вышестоящих юридических властей довольно сложно. Но такое возможно. Права человека на Кубе подчинены краткосрочным и долгосрочным задачам государства. Это определяется статьей 62 Конституции 1976 года: «Никакие гражданские свободы не могут входить в противоречие с установленным данной Конституцией или в противоречие с задачами социалистического государства, или в противоречие с решением кубинского народа построить социализм и коммунизм». Фидель популярно разъяснил: «Внутри революции — все. Вне революции — ничего».

В добавление ко всему, сказала майор Кантильо, они собирались осудить меня за кражу государственной и народной собственности, а также за то, что я обогатился незаконным способом. Я также нарушил закон, предоставив неверную информацию с целью получить квартиру большей площади.

При желании я мог, учитывая собственные интересы и интересы других (в первую очередь Миранды и Ирис), подписать заявление, которое они подготовили. Она протянула мне стопку бумаг и ручку и попросила внимательно все прочитать. Я сказал, что слишком утомлен морально и физически, чтобы читать это здесь и сейчас, но готов взять документы с собой в камеру и изучить их там. Она забрала у меня бумаги. Я запротестовал, но майор Кантильо сказала, что я смогу снова их увидеть, когда захочу сотрудничать.

Потом она спросила, есть ли у меня вопросы. У меня были вопросы. Я поинтересовался, когда смогу поговорить с адвокатом.

Что-то случилось. Я понял это, когда Фелипе внезапно перевели из моей камеры. Его собирались послать в другую тюрьму. Мы делили с ним эту вонючую тесную нору полтора года, и единственное, что он сумел сказать, когда нашему сожительству пришел конец, это «О’кей». Мне необычайно повезло с Фелипе.

Новый сокамерник был совершенно другим. Его звали Оливеро, он чуть ли не с порога заявил, что «политический», и собрался затеять со мной дискуссию. Похоже, агент. Дружба с Эрнаном научила меня многому: я не позволю обмануть себя еще раз.

Если наблюдать за мной стало так важно, что они решили поместить агента в одну камеру со мной, значит, на воле разворачивались серьезные события. Я отправил три длинных письма через соратников Мутулы, и одной из целей наблюдения было, конечно, выяснить, как я это сделал.

От неграмотного Фелипе я никогда не скрывал, чем занимаюсь. В начале, когда регулярные переводы меня в изолятор должны были скрыть обыски в камере, они не находили ничего, кроме незаконченных любовных посланий. Наверное, со временем им надоело. Писчую бумагу достать было непросто, но можно. Ее покупали на тюремной бирже. К тому же я полюбил толстые политические трактаты, которые нам рекомендовали читать: Маркс, Энгельс, Ленин, Че и так далее. Они были напечатаны на тонкой бумаге, а в самом конце этих книг часто имелись пустые страницы для заметок. Я просто глотал политическую литературу. Каждый раз книги возвращались в библиотеку на несколько граммов легче.

Теперь все усложнилось. Но какое-то время я мог не беспокоиться. Письма были отосланы. Я описал судебный процесс, обрисовал условия в «Агуас-Кларас», и теперь оставалось только ждать, когда мои записки начнут приносить пользу. Было очевидно, что это уже произошло.

Было и еще одно изменение: программа перевоспитания стала более интенсивной. Теперь я занимался ежедневно. Как заявляют власти, целью системы исправительных учреждений является реабилитация и дальнейшее образование заключенных. Политическое перевоспитание обязательно для всех, а вот интенсивность его варьируется. Некоторым удается вообще избежать занятий, согласившись на тяжелую работу, но мне этого никогда не предлагали. С этих пор перевоспитание началось по полной. Правда, все, что нам вдалбливали, я уже учил в школе.

За политическое перевоспитание отвечал подполковник Очоа. Очоа владел секретом, как из самого безнадежного сырья сделать яростного социалиста: все дело в громкости. И вот он орал нам, а мы должны были проорать ему в ответ: «Да здравствует Фидель!», «Социализм или смерть!», «Родина или смерть!», «Пока мы едины, мы непобедимы!». И снова, и снова, и снова. Двадцать раз, тридцать раз… он отбивал ритм указкой по столу и никогда не уставал. Пока мы стояли по стойке «смирно» и орали лозунги, подполковник ходил между рядами и высматривал отлынивающих.

У перевоспитания была и теоретическая часть. Нас разделили на учебные группы для изучения речей Фиделя Кастро и лекций на политические темы, после чего мы сдавали экзамены. На них проверяли знание дат революционных событий или биографии и произведений Хосе Марти. (Я, естественно, хорошо знал все это, а также про историю Плая-Хирон, о которой тоже часто спрашивали.) Поскольку все заключенные должны были пройти программу перевоспитания, а половина из них была обыкновенными негодяями, светила науки не принимали участия в ее разработке. Некоторые вопросы были вообще по математике. По какой-то неведомой причине мне запомнился такой: «Для увеличения производства молочных продуктов революция стала стимулировать увеличение поголовья коз в горных районах на юго-востоке острова. Если одна коза даст шесть литров молока в день, сколько литров дадут четыре козы?»

Вообще-то интересно, куда деваются эти молочные продукты. В последний раз я ел масло во время нашего с Мирандой свадебного путешествия. Сыр тоже встречался нечасто.

— Тем, кто добьется успехов в изучении материалов, увеличат порции еды, — сообщил подполковник Очоа на одном из занятий, когда мы отвечали совсем уж плохо. На самом деле это неправда. Насколько я знал, в моих проверочных работах не было ни единой ошибки, но мои порции не увеличивались. И все это выкрикивание лозунгов стало действовать мне на нервы. Промывание мозгов. Я просыпался среди ночи от собственного крика: «Родина или смерть!»

Мой друг Мутула, который считался «строптивым» и поэтому перевоспитывался так же интенсивно, как и я, полагал, что мы должны восстать. Я уже немного говорил по-английски, так что время от времени мы перебрасывались парой фраз на языке врага.

— Да пошел этот крик на хрен, — сказал он. — В соответствии со Сводом принципов защиты всех лиц, лишенных свободы, принятым ООН, это пытка. К тому же, когда тебя заставляют повторять государственную пропаганду, это является посягательством на твои права политического заключенного.

Мутула уже сидел раньше, поэтому знал свои права. Так что же нам делать?

— Я предлагаю голодать, пока нас не избавят от занятий, — сказал он.

До сих пор я был образцовым заключенным. И тем не менее никто не спешил похвалить или наградить меня за это, так зачем же соблюдать правила? Я согласился. Мы поговорили с другими и завербовали еще несколько человек. В тот вечер я вернулся и рассказал своему сокамернику Оливеро, что мы объявили голодовку в знак протеста против занятий по перевоспитанию. Он будет участвовать? С моей стороны это было чистым садизмом. Конечно, Оливеро выразил энтузиазм. Он присоединяется. Вместе с ним нас стало шестеро. Мы стали «плантадос», как в старину уважительно называли несгибаемых политических узников.

Отказаться от полусгнившей картошки, риса и миски caldo loco[73], как мы называли неопределимый суп, было не слишком большой жертвой. Сначала я просто пришел в удивительное возбуждение, а в голове появилась легкость, почти эйфория. Мутула говорил, что чувствует то же самое, что от отсутствия еды он становится выше. Через некоторое время эйфория закончилась, и я стал замечать, что слабею. Я часто задыхался и испытывал головокружение. И вопрос с занятиями решился сам собой: мы не могли стоять на ногах и уж тем более кричать, поэтому нас освободили от учебы, но так и не дали никаких гарантий того, что это надолго. Поэтому мы продолжили акцию. Мой сокамерник изо всех сил притворялся голодным и обессилевшим, это было патетично. Я совсем перестал с ним разговаривать.

Когда Мутула в очередной раз обменялся корреспонденцией с тайным почтальоном, я получил то письмо, которого так долго ждал. Или почти то. Первое, что выпало из конверта, была фотография Ирис. Неужели она уже такая большая? На карточке была изображена девочка двух с половиной лет, нарядившаяся перед съемкой в короткое платьице и украсившая голову бантом. Она была прекрасна. Ирис сидела на скамейке и болтала ногами. Могло показаться, что это та же скамейка на террасе в саду, на которой сфотографировали двойняшек в 1958-м. Я не мог не заметить, насколько Ирис стала похожа на мать — или на обеих сестер. Я часто представлял себе, что Хуана и Миранда каждая сама по себе были половинками, а одним целым становились только тогда, когда были вместе. А теперь мне казалось, что их сплавом стала Ирис. Я был обессилевшим, отупевшим и оцепенелым, но когда увидел фотографию моей дочери-красавицы, что-то во мне взорвалось.

И это было только начало. Письмо, лежавшее вместе с фотографией, написала Хуана. Она выражала большое и трогательное беспокойство обо мне и уверяла, что Ирис живет замечательно. Ирис живет сейчас с ними, то есть с Хуаной и ее отцом. Я правильно прочитал?

Да, потому что чуть ниже было написано: Миранда покинула Кубу. Хуана не знала всех подробностей, только что пять человек добыли моторную лодку и из маленького порта Кохимар взяли курс на Кайо-Уэсо. Это произошло однажды ночью девять месяцев назад. Миранда была одной из них. Кто были четверо остальных, Хуана не знала. Еще была какая-то проблема с драгоценностями. Как я понял, Хуана пыталась сказать, что Миранда взяла драгоценности, принадлежавшие их матери, — я уже слышал о них раньше, когда мы с Мирандой все еще обсуждали возможность бегства с Кубы, — и продала, чтобы заплатить за место в лодке. Неизвестно, добрались ли они в целости и сохранности, но Хуана знала, что кубинская береговая охрана их не арестовала. Между строк этого письма легко читалось, что Хуана считала свою сестру малодушной предательницей. Но она упомянула и пару смягчающих обстоятельств: после моего ареста Миранду постоянно мучили полиция и Госбезопасность. Она потеряла место в университете и не могла найти себе другого занятия. Иными словами, в побеге Миранды был виноват я. Но этого Хуана, естественно, не написала.

Она закончила письмо, сообщив, что хотела бы приехать повидать меня и взять с собой Ирис, но сделать это было очень непросто. Чтобы добраться до Ольгина, ей надо было за два или три месяца купить билет на поезд, а поезда были настолько переполнены и ходили настолько нерегулярно, что она все равно не могла быть уверена, что доберется к запланированному времени. И это надо было подгадать к назначенному дню свидания со мной, о котором тоже надлежало договариваться заранее с тюремным начальством… а потом еще проблема с тем, чтобы найти питание для маленького ребенка, которого предстояло проволочь через весь остров. «Целуем тебя обе», — написала Хуана.

Естественно, у меня возникло много вопросов. Почему Миранда оставила Ирис? Когда я смотрел на фотографию девочки, я не мог этого понять. Из чего сделана эта женщина? Неужели Миранда уехала, не попытавшись связаться со мной, или она послала письмо, которое до меня так и не дошло?

Теперь не имеет значения, умру ли я голодной смертью в «Агуас-Кларас», помню, подумалось мне. Акция буксовала. Тюремное начальство не предпринимало никаких попыток накормить нас силой, нас не наблюдал врач, хотя было ясно, что это нам необходимо.

Через восемнадцать дней после начала голодовки я заявил, что прекращаю пить воду. Это в буквальном смысле переполнило чашу терпения надзирателей. Я не пил всего сутки, а потом они начали действовать. Вечером двое из них вошли в камеру, от них разило алкоголем. Первое, что они сделали, это сорвали со стены фотографию Ирис, которую я приклеил жвачкой над своими нарами, и порвали ее на мелкие клочки. Потом меня отволокли в изолятор, где я не был уже несколько месяцев. Я стал настораживающе легким, меньше пятидесяти килограммов. Может, именно поэтому я не убился, когда они спустили меня с лестницы головой вперед.

— Сейчас ты будешь пить, свинья! — заорал один из надзирателей. Пока один раскрывал мне рот и засовывал между зубами конец резиновой дубинки, второй расстегнул ширинку, достал свой член и попытался попасть струей мне в рот. Мужик наверняка хорошо попил, потому что я чуть не захлебнулся. Я плевал, булькал, харкал, глотал и пытался дышать. Когда он закончил, вся моя синяя роба промокла насквозь. Потом он саданул меня в пах. Они захлопнули дверь и оставили меня в одиночестве. Когда наступила тишина, откуда-то выползла крыса и начала лакать мочу из лужи.

На следующий день я узнал, что наши занятия будут продолжены «для нашего же блага», но нас освободят от выкрикивания революционных лозунгов.

Апрель 1987 года: одно представление. Первое, самое большое и последнее. Вечер в театре лжи.

Театр Карла Маркса оказался слишком велик. Поэтому мое унижение должно было состояться в маленьком и уютном кафе-театре имени Брехта на 13-й улице в Ведадо. Конечно, можно поспорить с тем, уютно ли там будет, учитывая, что мое выступление станут передавать по радио и телевидению.

Я видел шоу на американском телевидении, где ревнивый или обманутый муж ругает или даже лупит свою жену (или наоборот). Следуя удивительным нормам морали, слова, которые они бросают в лицо друг другу, заменяют бесконечными электронными «бииип!», а побои демонстрируются во всей красе. Когда я впервые узнал, что бывают такие телевизионные программы, жестокость и унижение, наполняющие их, ошеломили меня. Еще больше удивляло время выхода таких передач — их показывают днем, когда у экранов собираются домохозяйки, школьники или безработные.

Не лучше дело обстояло с развлекательными передачами и на кубинском телевидении. На Кубе существовало два телевизионных канала, вещавших с раннего утра. Когда выступал Фидель, его речи транслировали по обоим каналам. В остальном между ними существовало что-то вроде конкуренции — один канал специализировался на педагогических и научно-популярных передачах, а второй передавал мультфильмы, мексиканские telenovelas[79] (кубинские тоже существовали, но они были хуже) и на удивление много американских кинофильмов, как правило, старые ленты морализаторского содержания. Кубинское телевидение, кроме того, регулярно показывает кулинарные шоу — злобное оскорбление телезрителей.

По развлекательному каналу транслировали также признания, этакий кубинский вклад в международную индустрию развлечений, носящий специфический социалистический характер. Корнями это явление уходит в дотелевизионную эпоху, к пресловутым Московским процессам. Это понятие включает в себя все унизительное и бесчеловечное, существовавшее в сталинском советском государстве, или все, чему кубинский социализм решил противостоять. Целью Московских процессов было придать законное обоснование сталинским чисткам. Поэтому на обвиняемых оказывалось давление — может быть, их даже пытали, — чтобы получить совершенно абсурдные признания, на основании которых их приговаривали к смерти. Большинство — за соучастие в убийстве Сергея Кирова, ленинградского партийного секретаря, совершить которое, по мнению некоторых историков, дал приказ сам Сталин.

Но у этих процессов была и другая цель, а именно запугать население. У революции так много врагов, они такие злобные, такие хитрые, такие коварные… разве странно, что нам пришлось немного ограничить свободу, что обыватель должен принести небольшие жертвы, когда нам предстоит борьба с подобным явлением? И хотя в 1987 году у Фиделя Кастро не осталось на Кубе настоящих врагов, личные жертвы и ограничения свободы никуда не делись. Поэтому режиму требовались очистительные ритуалы. Домохозяйки ненавидели грязь, карточную систему, энтропию, и этой ненависти был нужен выход.

Ритуал, в котором я согласился участвовать, должен был закончиться не смертельным приговором и не драконовским тюремным сроком: я уже его отбыл. Нет, цель была совершенно противоположной. Исцеление молитвой. Ты, человек, ослепленный пропагандой ненависти и ложью, совершивший подлые преступления (добавьте столько деталей, чтобы сидящий на диване содрогнулся), — брось костыли и иди! Даже для такого человека есть надежда. Перевоспитание эффективно на все сто процентов. Мудрость революции, ее терпение и всепрощение не знают границ.

Я запретил Хуане показывать эту передачу Ирис, и еще я попросил постараться, чтобы отец тоже не видел ее. Последнее было не так просто, потому что после того, как Висенте заболел, большую часть времени он проводил перед телевизором.

Подполковник Кармен Кантильо была одета в штатское, она принарядилась и приехала за мной на «Ладе». У нее сегодня был праздник. В ушах — золотые серьги, на лице — чуть больше косметики, чем обычно. Она была в белой блузке с рюшами и белых туфлях. Я тоже приоделся, одолжив один из поношенных, но когда-то очень элегантных светлых костюмов Висенте. На моем худом теле этот костюм болтался, как на героях телесериала «Полиция Майами: отдел нравов». Я оделся так по совету Кармен. Все-таки ты будешь выступать по телевидению, сказала она.

Подполковник разрумянилась, а я, скорее всего, был бледен, как свежепобеленный забор. Я впервые осознал, что на этих щеках горел истинный огонь революции. Кармен верила в нее. Жалкий контрреволюционный поэт возродится и станет hombre nuevo, о котором мечтал Че Гевара, а ей предстояло принять роды. Исцеление молитвой возможно — сила, исходящая от Фиделя, способна на все. Брось костыли и иди! Наконец я увидел ее в истинном свете: белая женщина из низших слоев среднего класса (понятие, утратившее свой смысл, но тем не менее). Ни для одной другой социальной группы революция не сделала так много. И она благодарила — не слепой лояльностью, как я подумал вначале, а слепой верой.

Стул и небольшой стол на сцене освещались одиноким прожектором. Он создавал строго очерченный круг света, в луче его витали клубы сигаретного дыма. Казалось, это холодный луч прожектора со сторожевой вышки ищет сбежавшего заключенного, который пытается ночью скрыться в джунглях. Я уселся перед небольшим лесом микрофонов. В зале было довольно много народу: журналисты, фотографы, коллеги и чиновники из СПДИК. Даже иностранцы. Одна телевизионная камера. Я пытался разглядеть в темноте знакомые лица. Вот сидит Луис Риберо… Разумно, Луис! Как ты собираешься снова взобраться на вершину? И Хуана пришла — это я знал заранее. Рядом с ней сидел Пабло. Они перешептывались. Кто сбрил тебе вторую половину усов, Пабло? На Пабло моей ненависти не хватало. Но что бы сказала Хуана, если бы узнала, что единственное, о чем я думал, — я ни в коем случае не должен облевать белые туфли Кармен Кантильо?

Она встала рядом со мной и прошептала:

— Готов?

Я достал свою измятую и исчирканную исправлениями рукопись и кивнул. Кармен произнесла короткую вступительную речь. Она не гордилась бы больше, даже если бы объявляла о своей помолвке с Фиделем.

Я начал выступление таким голосом, который, должно быть, напугал не только меня самого:

— Меня зовут Рауль Эскалера. Я родился 10 апреля 1952 года в Сьенфуэгосе, столице провинции Сьенфуэгос. Моего отца звали Алехандро Эмилио Эскалера, он родился в 1928 году тоже в Сьенфуэгосе…

Многие полагают, что Майами — это родной брат Гаваны на материке. Но близкое расположение и наличие большой и шумной кубинской диаспоры не означает общности судеб. Между ними нет сходства. Майами продолжает развиваться как курорт, как солнечный провинциальный город, управляемый торговцами недвижимостью и гангстерами, как место для богатых пенсионеров, место без культуры, без истории, без признаков великолепия.

Родной брат Гаваны — это Нью-Йорк. Именно Нью-Йорк около двухсот лет назад отобрал у Гаваны роль важнейшего порта Северной Америки, а позже стал и столицей континента. В 1820-1830-х годах Нью-Йорк обошел Гавану по числу жителей, но не по великолепию. Так и должно было произойти, потому что испанцы, правившие тогда нами, проспали время, когда великие европейские державы начали индустриальную революцию. Гавана так и не была индустриализирована и тем самым приговорена к погружению в забытье.

Когда-то эти города были непримиримыми соперниками, но сегодня Нью-Йорк и Гавана стоят, как две состарившиеся женщины, у которых скорее найдется повод для смеха, чем для соперничества. Все сваты все равно уже давно умерли. «Но я всегда была красивее!» — может сказать Гавана, и у нее есть на это право, раз уж мы знаем, что она каждый вечер засыпает в слезах.

У одного из южных входов в нью-йоркский Центральный парк стоит памятник Хосе Марти. То, что я никогда не слышал об этом памятнике, многое говорит о моем поколении и нашем отношении к США. Я был в шоке. Однажды холодным зимним вечером я гулял по парку и внезапно оказался прямо перед ним. Я сразу же догадался, что это памятник Хосе Марти.

Увидев Марти в Центральном парке, я понял, что Нью-Йорк — это мой дом. Памятник был подарком жителям Нью-Йорка от кубинского правительства. Его установили в 1959 году, когда уже не так просто было разобраться, какое именно правительство его подарило. Спор о том, кому принадлежал Марти — Кастро или эмигрантам, — отложил открытие памятника до 1965 года.

В меньшем по размеру гаванском Центральном парке тоже установлен памятник Марти. Белый и величественный. Марти одет слишком тепло для Гаваны, в хороший костюм и пальто, и это сразу бросается в глаза. Может быть, он в Нью-Йорке? Поэт и полемист поднял правую руку, очевидно, для того, чтобы высказать какой-то аргумент.

Памятник Марти в Нью-Йорке черный и полный драматизма. Это бронзовая статуя всадника. Вдвое большая по размеру, она представляет Марти в тот миг, когда он гибнет во время битвы у Дос-Риос в мае 1895 года. Конь встал на дыбы. Герой революции хмурит лоб (от боли? от покорности судьбе?) и вот-вот упадет с коня. Правая его рука прижата к груди, куда попала испанская пуля. Через мгновение он умрет. Это одна из немногих конных статуй в мире, демонстрирующих поражение, а не триумф. На постаменте написано: «Апостол Кубинской революции, вождь американских народов, защитник человеческого достоинства».

Лицо статуи не похоже на лицо моего отца, как мне думалось в детстве. Вместо этого, поскольку я потерял половину волос и перед отъездом с Кубы отпустил почти комичную клочковатую бороду, оно было похоже на меня.

Я живу на Вашингтонских холмах почти на краю Манхэттена. Моя квартира располагается на четвертом этаже шестиэтажного кирпичного дома на углу 178-й улицы и Бродвея. Слово «Бродвей» у многих туристов вызывает ассоциации со вспышками фотокамер и блеском гламурных театральных премьер, но Бродвей длинный. Я живу не в светской его части. Из моих окон видно самое уродливое здание в мире — бетонный колосс, в котором находится автовокзал, связанный с мостом Вашингтона. Я слышу шум дорожного движения по скоростной дороге из Квинса в Нью-Джерси, пересекающей Манхэттен, круглые сутки. Основная часть автострады проходит под землей, куда она ныряет под комплексом «Бридж-апартментс», состоящим из четырех тридцатиэтажных коммунальных жилых зданий, которые окрестные шутники называют «The Third World Trade Center[83]», поскольку там торгуют наркотиками. Автовокзал магнитом притягивает бездомных и наркоманов.

Моя квартира состоит из двух маленьких комнат и кухонного уголка, которым я почти не пользуюсь. Дешевле питаться в кафе. Через три квартала к югу на Бродвее находятся кафе и ресторан под названием «Малекон», открытые, как здесь принято, двадцать четыре часа в сутки. Естественно, я стал завсегдатаем этого места, огромного шумного заведения, где подают гамбургеры, барбекю и блюда доминиканской кухни. Там варят прекрасный кофе, но не кубинский, конечно. В сезон на большом экране с помощью проектора там показывают бейсбольные матчи. В «Малеконе» я встретил много других кубинцев: название заведения магнитом притягивает моих одиноких соотечественников.

Вашингтонские холмы — это оживленный район. Мне здесь нравится. Он латинский с любой точки зрения. Вдоль Сент-Николас-авеню, уходящей прямо в сердце Гарлема, пахнет цыпленком-гриль и только что приготовленными churros[84] с корицей. Из магазинов и ресторанов доносятся ритмы сальсы. В витринах магазинов стоят манекены с тугими попками и нагло выпяченными сосками, одетые в минималистические узкие наряды mamacita[85], в которых в жаркую погоду ходят абсолютно все, вне зависимости от возраста и фигуры. Совсем как в Гаване. (Но манекены в Гаване бело-фарфорового цвета и совсем тощие — сделано в Советском Союзе.) Большинство живущих здесь — доминиканцы и экономические беженцы из разных мест, но в чужой стране такие различия не играют большой роли. Все они карибцы-латиноамериканцы, и мы говорим на одном языке. Для англосаксонского господствующего класса «латинос» он и есть «латинос», вне зависимости от того, является ли он союзником в борьбе против мирового коммунизма — к каковым себя относят кубинские изгнанники — или незаконным мексиканским мигрантом, моющим посуду в кафе. Мы здесь принадлежим к новой расе, открытой полицией: когда кто-то из нас подвергается аресту, исчезает или погибает, то его называют hispanic[86]. Нас считают грязными неграмотными преступниками. Лучше нас не злить. Меня часто останавливает и обыскивает полиция, хотя по моей одежде кто угодно скажет, что я не торгую крэком. Иногда, наверное, может показаться, что я его покупаю.

Соврал ли я Ирис в то наше последнее воскресенье на пляже Плая-дель-Эсте? Нет, не намеренно. Я по разным причинам не мог остаться в Мексике.

Я прибыл солидно. К моменту выхода из самолета мои брюки еще не высохли. Но несмотря на то, что от меня разило мочой, сотрудники авиакомпании «Мексикана» были вежливы и дружелюбны. Они подали мне лучший за многие годы обед. Это потом я узнал, что еда в самолетах считается хуже собачьего корма. Попробуйте сказать такое человеку, который провел шесть лет в кубинской тюрьме.

Когда мы приземлились, я совершенно растерялся. Аэропорт был гигантским лабиринтом, и казалось, что и вся Мексика такая же. Но разве это не бедная страна? В общем, я рассудил, что мне надо оставаться Томасом Гутиерресом до прохождения паспортного контроля, поэтому самым разумным было двигаться в потоке других пассажиров. Офицер за стойкой выглядел по меньшей мере так же жутко, как и тот, который провожал меня в Гаване. Я читал, что они коррумпированы, но мне было нечего предложить ему. Поэтому я избрал своей стратегией говорить как можно меньше и улыбаться как можно больше.

Я прошел контроль, и на меня тут же набросилась пара сотен горячих мексиканских таксистов с криками: «Такси?» У меня не было денег на такси. У меня не было ничего, кроме той одежды, что на мне, и никуда не годного барахла в чемодане. Не было даже зубной щетки. По плану, который я тщательно разрабатывал в течение последних трех дней, я должен был как можно скорее обратиться к соответствующим властям за политическим убежищем. Возможно, «соответствующие власти» располагались в здании аэропорта, но этот вариант мне не нравился — ведь им было бы так легко просто посадить меня на ближайший самолет и отправить на Кубу, избавив себя от лишней бумажной работы.

К счастью, я выше ростом, чем мексиканцы. В противном случае я вряд ли увидел бы человека, стоявшего с книгой в руке позади наседавших таксистов. Он что, хотел продать ее? Но человек был одет в водительскую форму. Когда я остался практически в одиночестве в зале прилета, я приблизился к нему и взглянул на обложку. На ней крупными красными буквами было написано: «Instrucciones».

— Простите, это моя книга, — обратился я к шоферу.

— Значит, я жду вас. Машина за углом.

Он извинился и отошел позвонить. Потом он вернулся и взял мой чемодан. Я испугался. Моя рукопись!

— Кстати, поздравляю, — сказал он. — Не все были уверены, что вы справитесь.

Все казалось новым и фантастическим в тот первый день в чужой капиталистической стране. Машина была класса люкс, даже верхушка партийного руководства позавидовала бы такой. Когда я спросил, можно ли открыть окно и подышать свежим воздухом, шофер нажал на какую-то кнопочку, и из крошечных вентиляционных отверстий подул холодный ветерок. Воздухом Мехико лучше не дышать, сообщил он. Достаточно только посмотреть на серо-желтое облако над нами. Если считать вместе с пригородами, то это самый большой город в мире — двадцать миллионов жителей. По этим пригородам — серым, пыльным, убогим — мы ехали не меньше сорока минут. Как будто кто-то взял самые нищие кубинские деревни, положил их в копировальную машину и запустил ее в бешеном темпе, а результаты расположил вплотную друг к другу на бесконечной равнине. Значит, вот как живут мексиканцы? А потом мы увидели сам город и появились рекламные щиты: «Пейте пиво „Дос Экис“!», «Покупайте Volkswagen!», «Читайте „Кьен“ — все о телезвездах!», «Ешьте чипсы „Твист-Ит“ со вкусом сыра оаксака!» Сигналы другой цивилизации, расположенной в десятках световых лет от нас.

— Хотите холодного пива? — спросил шофер.

— А у вас есть «Дос Экис»?

Образцовый студент капитализма! У него было другое пиво, но все равно вкус его был сказочным.

Машина остановилась в фешенебельном районе Сона-Роса у гостиницы «Мария Кристина» с полом из полированного бежевого мрамора. Он был таким чистым, что с него можно было есть. Медь в холле была начищена до блеска — может быть, ее чистили сегодня! Меня встретили, как короля. И они были…

— Рауль?

Я не узнал его голоса. И лица не узнал. И он моего тоже. Мы встречались всего один раз, поздним вечером в Гаване восемь лет назад, и еще виделись недолго на следующий день. Если кому-нибудь понадобятся доказательства огромной силы печатного слова, то ими может служить наша встреча с Рубеном Элисондо, произошедшая при таких обстоятельствах.

После того как я оставил в номере свой чемодан — опять эта почти неприятная чистота, — он пригласил меня поужинать. Конечно, я сильно напился, да к тому же от обилия чужой острой еды у меня прихватило живот. Но в тот момент это не играло абсолютно никакой роли.

Количество произнесенных мною благодарностей невозможно сосчитать. Мои благодетели (Педро Карденас, редактор «Пренса Тлателолко», присоединился к нам после ужина) вынуждены были объяснить мне происходящее. Все было организовано на мои деньги. Что, простите? Да, я понял правильно. Я заработал деньги на «Instrucciones» и к тому же получил хороший гонорар от «Эксельсиора» за тюремный дневник. Если бы «Тлателолко» выплатило его Кубе, власти просто конфисковали бы деньги. Куба, кстати, потребовала выплаты этих средств, но не получила ответа. Вместо этого издательство положило деньги в банк. Счет был открыт в долларах США чтобы мексиканская инфляция не сожрала все заработанное мной. Так, во всяком случае, мои денежки росли. Когда Рубен услышал, что меня выпустили на свободу — мое признание и унижение в Гаване достигло и мексиканской прессы, — он встретился с руководством издательства и предложил использовать деньги для организации моего выезда с Кубы. Директор издательства отказался участвовать в потенциально политически опасном предприятии, но Рубен пригрозил, что уйдет из «Тлателолко», забрав весь свой престиж. Что касается деталей, то лучше, чтобы о них знало как можно меньше людей. Особенно представителей властей.

Может, это касалось и меня? Рубен объяснил так:

— Когда кубинские власти поняли, что посредником являюсь я, меня объявили нежелательной персоной. Так что я не имел никакой возможности встретиться с тобою лично. У нас не было политической поддержки на высоком уровне, чтобы потребовать у Кубы отпустить тебя. Но американские доллары могут сделать в Гаване довольно много. Я сам выяснил, что ты сидишь в Ведадо и составляешь кроссворды, а потом уже за дело взялись гангстеры. Учитывая то, что Куба провозглашает, будто на острове нет преступности, размах преступной сети в стране сильно впечатляет.

— Я заметил. А существует ли настоящий Томас Гутиеррес?

— Кто его знает. Кто-то же должен был пройти паспортный контроль, чтобы его внесли в списки иммиграционных властей. Думаю, он выехал на лодке. Или по другому паспорту.

Безусловно, деньги еще не кончились. Я смогу прожить в Мехико еще несколько месяцев, если устроюсь поскромнее. Потом они спросили, пишу ли я что-нибудь, и я начал рассказывать о «Круге» — это рабочее название моей песни об аде. Карденас очень заинтересовался. В случае публикации денег мне могло хватить на более долгий срок. Теперь мне надо было как можно скорее попросить политического убежища.

Я попросил. Но еще до того, как мое заявление рассмотрели, решил покинуть Мексику. Тому было несколько причин. Деньги стали подходить к концу, настали времена экономического спада, и иностранцу нелегко было найти работу. Если я собирался двигаться дальше, надо было что-то предпринять прежде, чем я останусь без гроша в кармане. Климат Мехико был вреден для моего здоровья. Сухой, пыльный воздух и ужасное загрязнение на высоте две с половиной тысячи метров над уровнем моря вызвали сильную реакцию. Возможно, какую-то разновидность астмы. И несмотря на то что Мексика большая и в ней есть разные климатические зоны, меня манили большие города. Как обычно.

И вот что важнее всего: я начал бояться. Мексика была в хороших отношениях с Кубой. Мексика в основе своей — удивительное государство: коррумпированная клептократия, где бразды правления находятся в руках у капитала, где не угрозы, а взятки определяют, что будут писать газеты, и где все овеяно квазисоциалистической революционной риторикой. Она у них в крови, как говорится. Как у Фиделя. Когда Организация американских государств (ОАГ) в 1961 году под давлением США разорвала дипломатические отношения с Кубой, лишь одно государство подало голос против — Мексика. Когда США начали торговый бойкот, мексиканцы ответили договором о свободной торговле. Куба нужна была Мексике прежде всего для того, чтобы показать свою независимость от северного соседа.

Поэтому агенты Кастро могли довольно свободно действовать в Мехико. Вскоре после того, как я подал заявление о предоставлении политического убежища — о чем наверняка было доложено прямо в Гавану, — я начал замечать странные вещи. Напротив комнаты, что я снимал неподалеку от парка Линкольна, стояли «нищие» и приглядывали за моим домом. Через пару недель я уже знал в лицо все смены. По словам моего квартирного хозяина, к нему постоянно приходили какие-то люди и спрашивали меня, не называя своих имен. Однажды по дороге в издательство я заметил за собой слежку. Мой преследователь держался на приличном расстоянии, но солнечный луч, на какой-то миг озаривший улицу, отразился от объектива фотокамеры, выдав его.

Паранойя — это элитарный спорт. Но в Мехико я не чувствовал себя в безопасности. Именно здесь пятьдесят лет назад в голову Льву Троцкому вонзился сталинский ледоруб — не говоря уже обо всех остальных обстоятельствах. К тому же за границей велось устранение врагов Кастро, а в этом городе невозможно спрятаться.

Какое у меня осталось самое яркое впечатление о Мехико? В первые ночи я не мог спать. Я часто выходил на улицу погулять в самые опасные часы. Однажды ранним утром в пять часов я брел по шестиполосному бульвару Реформы. Я увидел, что на широкой, засаженной растениями центральной части бульвара началось движение, там кишмя кишело людьми. Я подумал, что это поднимаются алкоголики, чтобы успеть к открытию ближайшей pulqueria[87]. О черт, как же, наверное, холодно спать на улице. Но там были семьи… мужчины, женщины, дети. Они убирали картонные коробки и соломенные мешки, на которых спали, варили кофе на костре из хвороста, умывались грязной водой из пластмассовой бутылки. Скоро им на работу: обливать грязью из тех же пластмассовых бутылок лобовые стекла автомобилей, ждущих зеленого света, и выклянчивать несколько песо за то, чтобы эту грязь смыть.

Подобного я никогда раньше не видел.

Это были индейцы. На Кубе истребили индейцев в XVI веке, но здесь еще жили потомки ацтеков и майя. Наследники унижений и поражений.

Куда же тогда податься? Куда выезжают сами мексиканцы в поисках лучшей жизни, до пятисот тысяч человек ежегодно?

Конечно, в США. Естественно, я поехал в Майами. Там меня мгновенно признают беженцем: если возникнут какие-то сомнения по поводу моих документов, в Майами нетрудно будет найти кубинцев, которые смогут удостоверить мою личность.

Основной принцип предоставления политического убежища кубинцам в США называется «правилом мокрых и сухих ног». Это означает, что если кубинец поставил свою ногу на американскую землю, он не может быть выслан на родину. Если же его поймают в открытом море, могут отправить в третьи страны или, в особых случаях, обратно на Кубу. В годы между исходом из Мариэля и «особым периодом[88]» бежали немногие. И тогда на «влажность ног» обращали не очень большое внимание. Мне было легче: я купил билет из Мехико в Майами по фальшивому мексиканскому паспорту, а перед выходом из самолета достал свои скомканные кубинские документы и предъявил их для контроля. Я провел несколько дней в интеграционном лагере. Это были семечки. К тому же там я познакомился с уже обжившимися кубинскими эмигрантами, которые могли помочь мне с жильем, работой и так далее.

Закрепиться в Майами было сложнее. Я работал в пекарне, а по вечерам бродил в поисках единомышленников. Центр кубинской диаспоры в Майами располагается на 8-й улице (Калье-Очо). Ядро ее составляют пожилые озлобленные мужчины. Многие из них бежали в 1959 или 1960 году. Уже почти тридцать лет назад. Они стали похожи на старых палестинцев в лагерях беженцев в Ливане и Иордании, которые сидят на крылечках своих домов и перебирают связки ключей, не отперших ни одну дверь с 1948 года. Когда они не давали выход своей ярости в адрес Фиделя Кастро и молодого поколения, которому жилось так хорошо, что они перестали злиться на Фиделя, они сидели и пили, играли в домино и рассказывали истории с черным юмором про Фиделя.

Я совершенно никого не знал в Майами. Сам же я был немного известен благодаря тюремному заключению и широко растиражированному «признанию». На Калье-Очо встречались люди, убежденные в том, что я искренне верил в каждое слово своего «признания», в крайнем случае, в некоторые его части, и это было неприятно. Но диаспора изгнанников — один миллион двести тысяч кубинцев — была расколота на множество фракций, поэтому кто-нибудь всегда был готов раскрыть тебе свои объятия. Во многие фракции были внедрены агенты ФБР и ЦРУ (и, надо полагать, Управления государственной безопасности).

Среди «крутых» группировок выделялась одна, которая называла себя «Альфа-66». Целью ее было сбросить режим Кастро с помощью военной силы. Они пригласили меня выступить с лекцией в основном из-за того, что мой отец был одним из погибших участников «Бригады 2506». Несколько основателей «Альфы-66» были ветеранами Плая-Хирон. «Расскажи, как ты гордишься своим отцом, — предложили они, — …и чуть-чуть поменьше поэзии».

Я постарался использовать чуть-чуть поменьше поэзии, но выбрал несколько самых сочных, на мой взгляд, строф из «Круга» — он все еще был незакончен, — и последующее обсуждение было довольно интересным. У мужчины лет шестидесяти, выписанного из психиатрической больницы «Масорра» с политическим диагнозом, случился нервный срыв, и он разрыдался. Я считал, что это адекватная реакция, но многие горячие головы были со мной не согласны. Этот парень был впечатлительным алкашом… кроме того, как же мы расправимся с Кастро, если в нашем распоряжении люди, которые не могут перенести тридцати пяти сеансов электрошока, не лишившись половины воспоминаний? Поднятию боевого духа не способствовало и то, что сюда явился я, молодой парень, и стал… хныкать.

Они были ненормальными, вся компания. Я начал понимать, что прошло уже слишком много времени, что la causa[89] для многих из них прокисла и превратилась в сочившийся яд, парализующий ум и здравомыслие. Я мог прекрасно понять их ненависть, но те, кто утверждает, что месть — это блюдо, которое подают холодным, должны побывать в Майами. В их мести не было ничего холодного или вкусного. Например, в среде изгнанников существовало табу на осуждение режима контрас в Никарагуа. Если контрас изнасиловали и убили во время пикника группу монахинь, значит, те… да «наверняка были фанатичными коммунистками».

Их лозунгом было: «Tres días![90]». Это означало, что, когда Кастро будет свергнут, изгнанники получат три дня на убийства.

Головы они будут насаживать на палки. Трупы лакеев режима и его пособников сложат штабелями. Их было страшно слушать. Некоторые не могли ждать так долго. Они по ночам отправлялись на Кубу на маленьких моторных лодках и закладывали бомбы в универмагах и детских садах. Они были именно теми, кем их всегда считал Фидель.

У молодых были другие идеалы. За неимением живой кубинской мечты они претворяли в жизнь мечту американскую. Те, кто считал, что делать уроки и получать образование слишком утомительно, подражали Тони Монтане, герою фильма «Лицо со шрамом». Его выпускают из кубинской тюрьмы, и он во время исхода из Мариэля перебирается в Ки-Уэст. Он выстраивает кокаиновую империю и заканчивает дни, отстреливаясь из автомата в своем дворце в Майами — дворце, который как две капли воды похож на виллы в Ведадо, построенные в 1930-х годах в стиле ар-деко. Видеокопии «Лица со шрамом» пользуются большим спросом в Гаване, как я слышал.

Худшие проявления кубинского machismo[91] были широко представлены в Майами. Наверное, не удивительно, что нас не любили. Я слышал, как на улице мне вслед летели расистские замечания.

В Майами есть маленькие издательства, принадлежащие кубинцам, но они не интересовались тем, что я предлагал: надеюсь, нечто большее, чем ненависть и конфронтацию. Литература была неинтересна и невыгодна. Лирика: забудь об этом. Марти, конечно, является примером для всех, и вся кубинская поэзия уже написана раз и навсегда. Зачем надо что-то еще, когда есть «Белая роза»? Не хочу ли я сказать, что пишу такие же хорошие стихи?

Искал ли я Миранду? Не слишком усердно. Постепенно, когда я стал отходить от политики и несуществующей духовной жизни, я начал слоняться по барам, где, естественно, спрашивал, не помнит ли кто Миранду. Идиотизм, конечно, что у меня не было ее фотографии… но боже мой, у меня же была фотография Хуаны! На одной она изображена одна, а на другой вместе с Ирис. Последнее было моим самым дорогим сокровищем. Не многие замечали разницу между Хуаной и Мирандой, во всяком случае на фотографии.

Однажды у меня появилась зацепка. Бармен, кто же еще.

— Да, я ее помню. Красивая девушка, — сказал он. — Мне кажется, она жила двумя этажами ниже меня на авеню K.

А помнил ли он что-нибудь о ней?

— Да нет… она была спокойной, как мне показалось. Хорошо одевалась. Не интересовалась политикой. И в церковь не часто ходила.

Немногие из нашего поколения ходили в церковь.

— А ты помнишь… — я затаил дыхание, — …был ли у нее кто-нибудь? Был ли мужчина?

— Нет…

Не густо. Но все-таки след. Я вошел во вкус. Когда устроюсь поосновательнее, попробую отыскать ее в Чикаго.

В Майами я прожил три месяца. Климат там прекрасный, но Флорида — однообразная и скучная. Будто специально созданная для инвалидных колясок и тележек для гольфа. То, что Майами называют Маленькой Гаваной, не означает, что город по красоте может конкурировать с оригиналом.

Наконец весной 1989 года я приехал в Нью-Йорк. Я решился на такой прыжок, потому что встретил одного парня, барабанщика, который тоже хотел выбраться из Майами. Вместе мы могли оплачивать небольшую квартиру. Сначала мы жили в каморке на четвертом этаже в Ист-Виллидж, где как раз хватало места для двух мужчин, нескольких книг и ударной установки. Я хотел писать, а Роберто надо было репетировать, чтобы найти место в каком-нибудь элитном танцевальном оркестре. Это не было жильем моей мечты. Соседи ненавидели нас так люто, что вываливали мусор на наш порог.

Я начал с самой низкооплачиваемой работы. Я никогда не боялся трудиться. Сначала я мыл посуду в итальянском ресторане в Уэст-Виллидж, а потом получил повышение и был переведен в зал ресторана. Мой английский, который я почти не практиковал в Майами, надо было немного облагородить. Не знаю, засыпал ли Мутула Ойеволе каждую ночь с мыслями о наших уроках английского. Я понимал то, чему он меня учил, буквально. Но не всегда было удобно называть людей motherfucker[92], особенно женщин. По мере знакомства с нью-йоркскими евреями я узнал, что им не нравится, когда их называют kikes[93]. А слово на букву «н»[94], которым он называл практически всех, кого знал (всегда «н»-такой и «н»-сякой), произносить было просто опасно для жизни. При неудачном стечении обстоятельств, за «н» могли убить. По-испански же это совершенно нормальное слово.

К счастью, я знал хотя бы это, когда впервые отправился в Гарлем, в первую среду мая, чтобы ждать своего товарища из «Агуас-Кларас». Бар был великолепным — «Ленокс-лаунж» напоминает «Эль Флориду» в Гаване, пивнушку Хемингуэя и его эпигонов. Несмотря на то что постоянные посетители бросали косые взгляды на сидящего в одиночестве greaseball[95] (на протяжении трех часов я был единственным, кто не отреагировал бы на слово на «н»), в баре было оживленно, и я не ощущал никакой угрозы. Напитки тоже были хорошими, но слишком дорогими.

В конце концов я разговорился с официанткой, которая рассказала мне, что на концерте по случаю открытия этого бара пел Билли Холидей. Это было интересно, ведь прошло уже несколько лет с тех пор, как я сидел за столом в гостиной в одном из домов в Ведадо, не имея понятия, кто такой Фрэнк Синатра. Потом официантка очень вежливо спросила, что я здесь делаю. Я рассказал ей свою историю. Имя Мутулы ни о чем ей не говорило — никто из сотрудников не работал там так долго, — но она пообещала поспрашивать о моем друге. Я вернулся. В течение года я пропустил только две встречи, о которых мы договаривались с Мутулой. А он пропустил двенадцать.

Я был бедным, но первое лето в Нью-Йорке показалось мне великолепным, несмотря на то что город находится много севернее Гаваны и здесь более жаркий и влажный климат. Мне больше всего нравилось время около часа-двух ночи, когда город взрывался молодостью, энергией и невообразимым этническим и социальным многообразием. Я мог часами бродить и просто разглядывать людей, слушать их разговоры, вдыхать запахи, слушать музыкальные отрывки. Помню, что удивился, когда кто-то мне сказал, что 1989-й был годом упадка. Как же тогда этот город переживает подъем?

Самым сильным впечатлением от капитализма для меня всегда была еда. Когда меня охватывали сомнения по поводу того, улучшилась ли моя жизнь, достаточно было зайти в нормальный супермаркет — у меня по соседству располагался «Фейруэй» с отличным выбором товаров — и просто постоять и посмотреть. В такие моменты я иногда плакал. И я мог себе позволить, в рамках разумного, все это купить. Хороший бифштекс. Кусочек настоящего пармезана. Поднос только что приготовленных суши: я думаю, что человек должен быть кубинцем, человеком из страны, где государство конфисковало все частные рыбачьи суда, где товары идут от производителя до потребителя как минимум четыре дня, чтобы понять, какое же чудо — суши. На Кубе само понятие суши немыслимо. Я наслаждался даже запахом мусора, выставлявшегося в мешках у дверей ресторанов после закрытия, который собирали в пять утра. То, что выбрасывали в Нью-Йорке, было более аппетитным чем то, что можно купить на Кубе.

Впечатлений от еды было даже слишком много. Однажды вечером я сидел в ресторане в шикарной части Виллидж и ел за счет потенциального издателя после чтения стихов в одном книжном магазине.

— Что вы будете заказывать? — спросил (потенциальный) издатель.

Бог его знает. Я мог выбрать перепелов с синими тортильями и картофелем, фаршированным устрицами. Я мог съесть дичь в йогуртовом соусе с папоротником и жюльеном из манго. Копченая утиная грудка с цикорием и кленовым сиропом тоже была в меню. А как насчет колбасок из гребешков и лосося-гриль в малиновом уксусе с соусом гуакамоле?

Я понятия не имел, что все это такое, за исключением лосося-гриль.

А еще были закуски, десерты, если в вас еще лезло, винная карта, похожая на телефонный справочник… Внезапно у меня появилось острое желание съесть НСО. Вы не знаете, что такое НСО? Это сокращение от Неопределенный Съедобный Объект. Это продукт серого цвета на основе сои, который время от времени вписывают в libreta в графу «мясо». Мне, пожалуйста, с малиновым уксусом и гуакамоле. Мне захотелось кубинского хлеба, который пекут из смешанной муки такого плохого качества, что хлеб становится черствым, как только остывает. Что угодно, только не эти снобистские мультиэтнические ребусы, систематическое унижение нас, сбежавших от варварства, но продолжающих носить это варварство в себе…

В тот вечер я впервые читал по-английски. Одна аргентинская дама, с которой я познакомился в поэтическом обществе (в тот год я ходил на все бесплатные мероприятия), сделала пробный перевод некоторых моих стихов, и потенциальный издатель, Хуан Эспозито Грин, который владел испанским, задумался об издании двуязычного сборника. Он выбрал «немного» из «Круга», отдельные стихи из «Instrucciones» и лучшие вещи из «Paso Doble». Я не обольщался. Он не хотел включать в сборник политические стихи. Насколько мне было известно, таких озлобленных кубинских поэтов в изгнании по тринадцати на дюжину дают. У меня имелось свое собственное суждение на эту тему: когда написанное слово становится свободным, оно девальвируется. Это наверняка как-то связано с законом спроса и предложения, которого я так и не смог постичь.

Аргентинская дама, госпожа Чибас, тоже присутствовала на этой встрече, а также один слушатель, которого мы выбрали во время моего выступления. Это он, после того как я прочел четыре стихотворения, громко спросил:

— А у вас есть стихи о чем-нибудь, помимо этой ненависти?

Я считал, что да, есть, но мне было интересно его мнение. Он оказался приятным и умным человеком, его звали Дэвид Фридман, ему было около пятидесяти лет. Фридман принадлежал к тому типу людей, о котором я только читал: настоящий нью-йоркский либерал, интересующийся лирикой и выписывающий «Нью-Йорк таймс».

— Вы должны понять, — говорил Фридман, — что в этом городе, в среде так называемой интеллигенции, которую я попытаюсь разоблачить одним из первых, многие верят в Фиделя Кастро.

— Очень интересно, — сказал я. — А почему они это делают?

— Потому что мы, родившиеся во время войны и выросшие во время холодной войны, хотели найти альтернативу. Альтернативу агрессивной и безжалостной геополитике США. А Куба стала необычайно важным символом того, что этой политике можно что-то противопоставить.

Он рассказывал о вещах, о которых я не знал. В начале 1960-х годов в США существовала возникшая в Нью-Йорке организация под названием Fair Play for Cuba Committee[96]. В нее в основном входили североамериканские коммунисты, но не только. В поддержке Че и Фиделя крылись истоки главных феноменов американской общественной жизни, таких как антивоенное движение, волнения хиппи, противостояние Вьетнамской войне… Все началось с этого.

Выступать за Кубу, а вернее, за справедливость в отношении Кубы являлось знаком принадлежности к аристократии контркультуры, — говорил Фридман. — Это определяло отношение человека к целому ряду других проблем: к правам черных, к правам женщин, к правам американских коренных народов и так далее. Все это началось с Кубы в 1959-м.

— Правильно ли я вас понял? — уточнил я. — Когда я рассказываю о том, как это было, простите, как это есть, когда я рассказываю, что Фидель — это жестокий диктатор, а Куба — ад на земле, я тем самым перечеркиваю все, во что вы верили в молодости, и не только вы, но множество других людей?

— ДА! — сказал он. — Именно это я и имею в виду.

— А что если вы ошибались?

Грин вмешался:

— Рауль, все не могли ошибаться. Целое поколение образованной молодежи не могло ошибаться. Только не самое многообещающее молодое поколение в истории.

— Нет, — утверждал Фридман. — И даже если Фидель пошел по пути, который не вяжется со стандартами сегодняшнего дня, — я говорю о правах человека и тому подобном, у нас ведь по-прежнему есть Че… Че — это яркий пример идеализма и международной солидарности, которой нам так остро сегодня не хватает.

— Че? — воскликнул я. — Да Че был в десять раз безумнее Мао Цзэдуна! Если бы Че не погиб, то все кубинцы попали бы в сумасшедший дом. Если бы на земле вообще остались кубинцы. Че утверждал, что революция настолько непогрешима, что суд над контрреволюционерами — это просто потеря времени. Шлепнуть их, да и все дела.

Госпожа Чибас промолчала.

— Вот видите, почему этот диалог так непрост, — сказал Грин.

— Не знаю, насколько он непрост, — возразил я. — Полгода назад я встречался с организацией под названием «Альфа-66» в Майами. Один из их девизов: «Три дня!» Вы знаете об этом?

— Нет… — ответили мужчины хором.

— Это означает, что, когда Кастро падет, у них будет три дня на то, чтобы убивать. Они считают, что нужно три дня для того, чтобы очистить Кубу от коммунистической чумы так, чтобы она больше никогда не вернулась.

— Мы сейчас говорим о ненормальных экстремистах… — сказал Фридман.

— Да, — согласился я. — Об экстремистах, уж это точно. Но они — кубинцы. Или были ими. Они не учились в Колумбийском университете и не ели колбаски из гребешков, когда Кастро украл их собственность, уничтожил компании, выстроенные несколькими поколениями их семей, изнасиловал их дочерей…

— Куба и до революции была несправедливым и коррумпированным обществом! — заявил Дэвид Фридман.

— А теперь стала справедливой и свободной от коррупции?

— Рауль, речь идет о надежде! Надежде для третьего мира. Надежде на справедливость. Надежде на то, что власть военной промышленности и интернациональных корпораций не поработит все народы земли.

Я вертел в руках изысканную маленькую брошюру, которую мне только что дал официант, почти неслышно произнеся «простите».

— Надежде на то, что у вас в желудке останется место для фиников в карамели с анисовым сорбетом, козьим сыром и мятным медом? — спросил я. — Чертов коммунист.

— Рауль! — в телефоне раздался голос барабанщика Роберто.

Был ноябрь. Я переехал на Вашингтонские холмы и получил работу в книжном магазине в районе Морнингсайд. Магазин специализировался на латиноамериканской литературе, и там я последовательно отказывался выставлять книги Габриэля Гарсиа Маркеса. Теперь мы редко общались с Роберто.

— Рауль, немедленно включи телевизор!

— Какой канал?

— Я думаю, любой.

Я включил. Там показывали Европу. Было темно — здесь все еще стоял день, — а люди были одеты по-зимнему. Они носили камни.

— Боже мой, Рауль… Ты только посмотри, что творится. Все кончилось.

Люди трудились в приподнятом настроении. Они разбирали камни. Три дня, подумал я.

На протяжении последующих недель напряжение нарастало. Восточный блок в Европе исчез — казалось, что его вообще никогда не существовало. Мы могли порадоваться за венгров, но своя рубашка ближе к телу. А что делал Фидель? Внезапно его речи стали весомыми.

16 ноября, через неделю после падения Стены, Фидель говорил о том, как хорошо он научился готовить рис с бобами, когда сидел в тюрьме на острове Исла-дес-Писнес. 2 декабря он произнес речь о кубинских больницах и высокой детской смертности в Вашингтоне, округ Колумбия.

7 декабря в речи, транслировавшейся из Гаваны по радио и телевидению, Фидель говорил о кризисе в Восточной Европе: Эти страны повернулись спиной к международной солидарности и борьбе против империализма. Вместо этого там обосновался капитализм. Систематическое низвержение социалистических ценностей… так называемые реформы капиталистической направленности… империализм приглашает социалистические государства Восточной Европы принять участие в массовом грабеже[97].

Услышали ли мы слова «важные и необходимые реформы»? Нет, не услышали. Задолго до Рождества — понятия, не имеющего значения для социализма, — направление развития было обозначено. На этой дистанции Куба осталась в одиночестве.

25 декабря румыны казнили Николае Чаушеску и его жену. Никто не тронул и волоса на голове Фиделя. Его благословили на геополитическую изоляцию и полный государственный контроль над средствами массовой информации. Большинство кубинцев не знало, что происходит в мире.

Еще до окончания 1989 года простые кубинцы ощутили последствия этих событий. Начал пропадать бензин, и товары перестали доходить до потребителей. Миллиардные субсидии из Советского Союза быстро уменьшались. Кто-то сказал «рыночная цена», и полмира стало кричать: «Рыночная цена».

В начале 1990 года я начал посылать на Кубу деньги. У меня их было немного, и я знал, что режим украдет семьдесят пять процентов из отосланного (никто на Кубе не говорил «рыночная цена» про иностранную валюту), но я боялся, что моя дочь будет голодать. И Хуана с Висенте. Впервые в жизни или, возможно, впервые с тех пор, как Ирис была младенцем, я взял на себя груз ответственности. И я этим гордился.

Но в 1991-м стало еще хуже, в 1992-м — хуже, чем в 1990-м и 1991-м, вместе взятых, а в 1993-м…

…Куба оставалась на дистанции в одиночестве. Periodo especial[98]. Кончился бензин? No problemo[99] — Фидель моментально направил в Китай две тысячи врачей, получил в обмен на них велосипеды и провозгласил Год велосипеда. Кончились продукты? Год воздуха и любви. Кончилось электричество? Год замечательного рассказчика. Кончился стиральный порошок? Год естественности. Кончилось спиртное? Год трезвости. Впрочем, последнее вычеркните. Такого не произойдет. Не должно произойти.

В первую майскую среду 1990 года я, как обычно, пошел в бар «Ленокс-лаунж», сел на ближайший ко входу диван напротив музыкального аппарата, который, когда работала моя знакомая официантка, всегда играл фанк. В тот день он исполнял «Sexual Healing[100]» Марвина Гэя. Гэя застрелил собственный отец, когда я сидел в психушке.

Я больше не ждал встречи с Мутулой, как мне кажется. Или я просто был нетерпелив? Может быть, он ждал меня и точно так же ругал? Я уже не помнил, какой он получил срок.

Песня «Sexual Healing» еще не доиграла, когда ко мне подошла женщина. Она не была постоянной посетительницей бара. Она бы определенно пережила слово на «н», но ее белки были слишком яркими, мимика — слишком живой, язык — слишком розовым, а тело — слишком гибким.

— Это случайно не ты ждешь Лероя?

— Лероя? — переспросил я.

— Да… ты кого-нибудь ждешь? Ты ведь приходишь сюда каждый месяц?

Она говорила со мной, как с ребенком, отчетливо произнося слова.

— Я не идиот, я всего лишь иностранец, — указал я.

Она засмеялась.

— Прости, — сказала она. — Ты ждешь Мутулу-Шмутулу или не знаю, как уж он там себя называет? Ты его друг из кубинской тюрьмы?

— Да! — обрадовался я. — Ты знаешь что-нибудь о нем?

— Джойс. — Она протянула мне руку. — Я младшая сестра Лероя… Мутулы.

— Рауль Эскалера. Это официантка тебя разыскала?

— Официантка… нет. Лерой умер. Он рассказал одному другу о вашей дурацкой договоренности, и я подумала, что мне надо прийти сюда и сказать, чтобы ты его больше не ждал.

— Он умер? Откуда ты узнала? От чего он умер?

— Я не умею читать по-испански. Но, по словам моего соседа, в письме написано «гибель при попытке к бегству».

— Джойс, обычно это означает, что его замучили до смерти. Затащили в подвал и избивали до тех пор, пока сердце не остановилось. Он был не так молод.

— Что ты такое говоришь? Неужели это произошло на Кубе? Я считала кубинцев приличными людьми.

— Don’t get me started[101]. — Произнося эту идиому, я испытал определенную гордость.

— Да нет, Рауль. Get started[102]. Расскажи о моем брате и тюрьме, в которой вы сидели. Понимаешь, я совсем не знала Лероя. Я на двадцать лет моложе его.

— Манго, имбирь, мартини, — сказал я.

— О’кей.

Мы просидели до закрытия «Ленокс-лаунж». Потом поехали дальше, в центр, на такси. Потом поехали домой, взяв одно такси на двоих. На улице Риверсайд-драйв машина круто повернула, и Джойс оказалась в моих объятиях: до сих пор у нас были только прикосновения типа сейчас-твоя-очередь-немного-меня-послушать. А теперь мы стали целоваться.

Джойс была зубным врачом, а мне как раз он и был нужен. Она была настолько же «черной», насколько я был «белым». Она переносила слово на «н». Через секунду она дала мне пощечину и обозвала «чертов дего» и «wetback[103]». Но когда ее кожа касалась моей, это было так восхитительно, что я позволил лексикону ее мертвого брата вырваться наружу.

С тех пор, как я спал с женщиной, которая не была одной из сестер Эррера, прошло двенадцать лет.

Вы верите в чудеса? Или в случайности вроде возникновения разумной жизни на шаре для боулинга, летящем в бесконечном вакууме?

Смотрите: в Нью-Йорк-Сити живет двенадцать миллионов человек. (Случайность: столько же, сколько на Кубе.) Полтора миллиона живет на Манхэттене. В дневное время здесь находится как минимум в три раза больше людей, то есть четыре с половиной миллиона. Скажем, что в то время я знал в этом городе двадцать человек.

Как велики шансы на то, что моя знакомая, которая живет в Нью-Йорке, но я об этом не знаю, пройдет мимо окна закусочной, где я ем блины с яблоками и кукурузным сиропом и с беконом, скажем, часов в десять утра? И, чтобы еще уменьшить вероятность, — знакомая, на которой я был женат?

Это была Миранда. Ситуация была настолько нереальной, что в первые пять-шесть секунд я пытался вспомнить, в какой телевизионной программе ее видел.

Разве Миранда жила не в Чикаго? Я искал ее, но не смог найти под известным мне именем.

Когда до меня дошло, что эта особая телепрограмма называлась «Рауль Эскалера — это твоя жизнь!», Миранда уже открыла машину, припаркованную у тротуара, и села в нее. Я бросился к стеклянной двери, разбрызгав кукурузный сироп, и успел увидеть, как машина — «шевроле-каприз», универсал — тронулась с места и проехала на зеленый свет перекресток 9-й авеню и 57-й улицы. Возвращаясь к вероятности: я находился там, где никогда раньше не бывал и куда не планировал возвращаться. Я выбежал поздно и не успел разглядеть номерной знак ее автомобиля.

Но я умный. Или я глуп не настолько, чтобы это заметили другие. Первое, о чем я подумал, увидев, как машина Миранды несется по перекрестку, так это о том, что у ньюйоркцев нет машин. Доставшееся ей парковочное место — перед окном закусочной, где я завтракал, — не так просто найти. Следовательно, она живет не на Манхэттене, не в Бронксе и не в Бруклине.

Нью-Джерси.

«Шеви-каприз», универсал — это Нью-Джерси.

Я сделал несколько телефонных звонков — я больше не боялся телефонов — и задал несколько вопросов. Через два часа у меня был номер телефона. Миранда Эррера-Новак жила недалеко от Нью-Брансуика в Нью-Джерси. Новак. Об этом я забыл.

— Хэлло? — ответили мне по-английски.

— Миранда, это я, — ответил я по-испански.

— Я кладу трубку, creep[104], — сказала она.

— Ты не узнаешь, кто это?

На другом конце замолчали. Надолго. Я бередил старые раны.

— Рауль?!

— Рауль.

— Ты где?

— Я здесь. На Манхэттене, — ответил я.

— О боже. Что ты там делаешь?

— Я здесь живу.

— Где именно на Манхэттене?

— Высоко, — сказал я. — Нет, даже еще выше. А что, это имеет значение?

Теперь я слышал ее дыхание. Я немного подождал, а потом спросил:

— Я могу приехать повидать тебя?

— Да. О, да, — ответила Миранда. — Приезжай.

— У меня нет машины, — сказал я. — Объясни, как добраться на поезде.

— От станции пешком идти совсем недалеко…

Нью-Брансуик, Нью-Джерси. Туда надо ехать на электричке с вокзала Пенн-стейшн. Нью-Брансуик, Нью-Джерси — это то место, которое могут выбрать американской столицей пиццы. Нью-Брансуик, Нью-Джерси — это то место, где живет господин Люк Новак со своей сравнительно молодой женой, собакой, двумя машинами и без детей.

Идти от станции пешком было далеко. Но мне была нужна такая прогулка. Все дома, мимо которых я шел, были безнадежно пропорциональными, как почти все готовые дома в США. Они сконструированы для узких участков, и фасад, выходящий на улицу, очень мал. И когда такой дом стоит отдельно — как это часто можно увидеть в Нью-Брансуике, — он становится похожим на книгу, которую забыли убрать на полку. Я подолгу стоял, разглядывая самые уродливые из них. Я не видел этих домов. Я смотрел сквозь них и видел Ведадо.

Дом Миранды располагался за высоким забором. Звонок издавал звук, который напоминал джингл. Но он почти утонул в грохоте биения моего сердца.

Ворота раскрылись, и я увидел единственную женщину, которую когда-либо любил. Подумала ли она о том же в этот момент?

Мы изучали друг друга. Миранда стала старше. Но иначе, чем Хуана. Миранда стала… ну, более сухой, только так я могу это определить. Ей было тридцать пять. Выражение ее лица стало более жестким. Проще говоря, она стала взрослой. Взрослее, чем я.

— Рауль, я почти не узнаю тебя, — сказала Миранда.

— А ты все такая же, — соврал я.

Миранда больше не была похожа на кубинку. Она сделала стрижку, а у ее синего платья были толстые подплечники. Она нарядилась. Нарядилась, как жительница пригорода: много косметики и лака для волос.

— Куда подевались твои волосы? — спросила Миранда.

— Я растолстел. Здесь слишком хорошая еда.

— Не сильно. Но ты поседел.

— Я сбрил усы. Усы никому не нравились.

Кроме Хуаны, подумал я.

— Рада, что не увидела усов, — сказала Миранда.

Мы попытались поцеловать друг друга в щечку. Это был странный маневр, когда два человека целуют воздух около лиц друг друга: нос дотрагивался до уха, что-то вроде этого.

— Покажешь мне, как ты живешь? — спросил я.

— Да, конечно.

Прямо за воротами стоял ее «шевроле-каприз», рядом с ним было ровно столько места, чтобы можно было припарковать машину Новака и открыть общие ворота. Бассейн. Настоящая американская мечта.

Дом был не таким большим. И не таким ухоженным, как мне показалось на первый взгляд.

Было начало октября. На лужайке стали появляться желтые сломанные травинки. Перед бассейном стояли пластиковые стулья, посеревшие и слегка облезшие. Бассейн был заполнен наполовину, в воде плавали опавшие листья и водоросли. В него не хотелось нырнуть.

— Первое, что мы сделаем, это прочистим бассейн, выкачаем воду и заново забетонируем, — сказала Миранда. Она уже начала экскурсию. — Вот здесь, видишь, мы строим нормальную уличную кухню с грилем. Гриль можно будет готовить как на газу, так и на дровах.

— Только посмотрите! — сказал я и указал на бетономешалку, стоявшую около стены дома. Я засмеялся: — Ты помнишь бетономешалку?

— А что смешного в бетономешалке? — спросила Миранда.

— Дом в Тринидаде. Дом Лары. Бетономешалка… и свинья? Ты помнишь?

— Конечно, я помню Тринидад. Хочешь чашечку кофе?

— Да, спасибо, — сказал я.

— Посиди здесь.

Она скрылась за стеклянной дверью в кухню, а я уселся на один из пластиковых стульев и уставился на зеленоватую воду бассейна. Многое в этом доме и в ней самой, как мне показалось, взывало: «Спаси меня!»

Тривиально. Куда подевались те неистовые чувства, что я копил год за годом в ожидании этого мгновения? Конечно… они там. На полу в темном подвале, пахнущем мочой. Это ведь там осталась моя любовь?

Миранда вышла на улицу с подносом, на котором стояли крошечные чашечки кофе.

— Это ямайский кофе, — сказала она. — Лучший кофе из тех, что можно купить в этих краях. Я положила тебе немного сахара.

— Спасибо, Миранда.

Я сидел и мешал кофе. Попробовал и помешал еще. Вмешал в него слова.

— Ты нашла свою мать?

Миранда удовлетворенно улыбнулась.

— Я пыталась. Здесь, в США, я не нашла ее следов. Но это не означает, что ее нет в живых, если ты понимаешь, о чем я. Она могла переехать в Европу. В 1955 году было возможно почти все.

Ну конечно, подумал я. «Лола Перес — румба-сенсация из Гаваны». Теперь на Монмартре. Теперь в Буэнос-Айресе. Теперь забыта. Или все-таки скончалась в родах на Кубе?

— А что вы собираетесь сделать в доме? — спросил я.

— Я оборудую себе офис. Удобно, когда есть место, где можно сидеть и рисовать. Ты знаешь, что я так и не стала дипломированным архитектором? У меня нет денег для того, чтобы продолжить учебу в США. Но я работала чертежником. Тогда и познакомилась с Новаком.

Одно письмо за шесть лет.

— Новак — это то же самое, что Люк? — предположил я.

— Ты произносишь это так, словно имя рифмуется со словом «говнюк», — заметила она. — Ты не можешь представить меня рядом с другим мужчиной. Даже спустя столько лет.

— Нет, лучше не представлять. У вас и дети есть?

— Нет, Рауль. У меня только один ребенок. Как она поживает?

— Ирис очень красива, Миранда. Ирис — это то, о чем ты и я могли только мечтать. Но на Кубе сейчас непросто. Скоро они начнут голодать, а может, уже начали. Я посылаю им деньги так часто, как только могу. Тебе тоже стоит это делать.

Где-то поблизости залаяла собака. На участке.

— Мы сейчас ломаем стену между гостиной и кухней на первом этаже. Там будет открытое пространство, — сказала Миранда.

— Кстати об Ирис?

— Ты со своим двойным… да, двойным смыслом. Открытое пространство. Да, так же как и в случае с Ирис. Ты попробуешь перевезти ее сюда или мне этим заняться?

— А что говорит Новак?

Снова залаяла собака. Совсем как свинья в Тринидаде.

— Заткнись, Триш! — закричала Миранда.

Появилась Триш. Белая, мохнатая, большая, ненавидящая людей. Наверное, немного похожа на Новака, гадал я. Эта собака принадлежала не Миранде. Триш была недовольна — мной?

Где-то зазвонил телефон. Миранда чертыхнулась:

— Черт, только не сейчас…

Она ушла в глубь террасы, нашла беспроводной телефон и начала разговаривать по-английски.

Триш лаяла. Что случилось с этой сучкой?

Миранда в телефон:

— Почему я должна все делать?

Кофе был хорош. С Ямайки. Ближе не подобраться.

Миранда сказала:

— Люк, то, что ты говоришь, — это идиотство. Тебе тоже надо взять себя в руки. Он не пробудет здесь долго.

Триш лаяла.

— Миранда, думаю, мне пора. — Я поставил кофейную чашку.

— Я тебе перезвоню, — сказала она. — Что случилось, Рауль?

— В твоей жизни не хватает поэзии, — заметил я. — И убей эту суку. Это мой совет.

— Мне хватило поэзии в жизни. И поэтов тоже. Но не уходи. Я хочу поговорить об Ирис. Я думаю, мы должны попытаться вывезти ее оттуда. А как ты выбрался?

— Миранда, я не знаю. С Ирис все очень непросто. Хуана воспитала ее. По большому счету Хуана и есть ее мать. Я мог сделать для нее больше, и меня мучает совесть при мысли о том, что сделала для нее Хуана, не получив даже благодарности. Ни от тебя, ни от меня.

— Не стоит мучиться, Рауль.

Снова залаяла Триш и зазвонил телефон. В унисон. Миранда взяла трубку и швырнула ее на пожелтевшую лужайку. Собаку она не тронула.

— Что ты такое говоришь? — спросил я.

— Я говорю, что ты не должен испытывать мук совести из-за Хуаны. Я перестала это делать после того, как узнала, что она сотворила.

— А что она сотворила?

— Ты знаешь, Рауль. Подумай.

— Ничего не приходит в голову, — сказал я.

— Хуана сдала тебя органам Государственной безопасности. Это она рассказала о книгах. Ты никогда не задумывался, откуда они узнали, где именно искать? Это Хуана просветила их.

Я заглянул в бассейн и увидел на дне слизь. У меня закружилась голова, а к горлу подступила тошнота.

— Я не верю в это, Миранда.

— Но я знаю, что это правда. А почему она это сделала? По тем же причинам, почему белочка прячет в дупле орешки. Хуана мыслит так же. Она хотела приберечь тебя для последующего употребления. До тех пор, пока ты не созреешь, так сказать.

— Я пошел, — сказал я.

— Или же она думала: «Хорошо, в таком случае он не достанется ни одной из нас».

— Думаю, мне лучше уйти.

— Тебя подвезти?

Я покачал головой:

— Всего хорошего, дорогая.

За мной закрылись ворота, и я пошел к железнодорожной станции Брансуик. У меня не было расписания поездов, но они наверняка ходят часто. Я все еще слышал собачий лай. Триш.

Когда спустя больше четверти часа я увидел станцию, я почувствовал движение воздуха, а потом услышал и звук. «Шевроле-каприз».

Миранда заехала на тротуар и опустила стекло:

— Я могла бы отвезти тебя, Рауль.

Я посмотрел на нее и улыбнулся. Но ей хотелось еще пообщаться со мной.

— Рассказать тебе кое-что? Я решила вернуться. Чтобы забрать Ирис. Поехали со мной, Рауль.

— Миранда, ты знаешь, что я не могу этого сделать. Меня арестуют до того, как я получу багаж. А ты уверена, что это безопасно для тебя — или что тебе удастся забрать ее с собой?

— Если не удастся, я останусь там. Все это не может длиться бесконечно. Фидель не будет жить вечно.

— А как ты собираешься поступить с Новаком?

— Ты совершенно прав: в моей жизни не хватает поэзии. У меня были замужества и поинтереснее.

Тогда я рассмеялся.

— Миранда, я думаю, тебе самое место на Кубе. Там кишмя кишит поэтами. Несколько месяцев назад я прочитал, что Луис Риберо получил премию Хосе Марти. Если ты поторопишься, может оказаться, что он все еще свободен.

Быстрый взгляд: на сотую долю секунды на лице Миранды проступила прежняя ярость.

— Прощай, Рауль.

И потом Вррууууум! — машина завелась, зашумела, тронулась и исчезла за поворотом.

Электричка подошла через семь-восемь минут. До вокзала Пенн-стейшн ехать было в общей сложности сорок минут. Если я позвоню с вокзала, то смогу встретиться с Джойс уже через час. Если я хочу именно этого.

В купе было пусто, но уже на следующей станции появились попутчики. Пригородная молодежь — хуже не придумаешь. Две девушки и один парень, лет двадцати — двадцати двух, уселись прямо напротив меня. Совершенно обычная молодежь из Нью-Джерси: джинсы, кроссовки, начесы. Начесы и золото в ушах.

Но что-то в них было: например, радость. Они много смеялись, особенно девушки. И интерес: было понятно, что игра еще не окончена, что парень не решил, на какой из этих девушек он остановит свой выбор. Так и должно быть. Я видел, как улыбка становилась оружием, шарм — властью. И следующий раунд. Парень сказал: «Успокойтесь, девочки». Но он совсем не это имел в виду.

Как в театре, когда рабочие сцены ошибаются и внезапно солнечный закат на пляже появляется в важной интерьерной сцене, так и тут наступил солнечный закат на пляже. Солнечный закат на пляже Плая-дель-Эсте. Я услышал голос Хуаны: «Ну и какая же вещь здесь следующая по красоте?»