1.0 — Сканирование, распознавание, создание файла и обработка иллюстраций — Igorek67, вычитка — миррима; 1.1 — выделение рассказа, замена ID — Isais.
Вдова Дэккет жила в небольшой деревушке штата Нью-Джерси, милях в десяти от морского побережья. В этой деревушке она родилась, здесь вышла замуж и похоронила своего мужа и здесь же надеялась быть похороненной, хотя с этим она не спешила: она была еще молода — высокая, худая женщина, в полном расцвете сил, физических и духовных.
Она вставала в шесть утра, готовила завтрак, накрывала на стол, мыла посуду после завтрака, доила корову, била масло, убирала комнаты, стирала, гладила, копалась в огороде около дома, ухаживала за цветами в палисаднике, вязала и шила после обеда, а после вечернего чая шла к кому-нибудь из соседей или приглашала к себе. Когда совсем темнело, она зажигала лампу в гостиной и с часик читала, и если то была одна из книг Мэри Вилкинс, то она тут же выражала свои сомнения касательно правдивости изображения действующих лиц.
Эти сомнения она выражала Дорке Нетворти — маленькой, пухлой женщине с серьезным лицом, которая уже много лет жила вместе со вдовой, постепенно сделавшись ее преданной «последовательницей». Что делала вдова, то делала и Дорка — конечно, не так хорошо, как вдова: сердце подсказывало ей, что этого она никогда не достигнет, хотя и старалась изо всех сил. Она вставала в пять минут седьмого и помогала вдове готовить завтрак, есть его, мыть посуду, работать в огороде, шить, вязать, ходить в гости и принимать у себя гостей и напрягала все свое внимание, чтобы не заснуть, когда вдова вечером читала вслух.
Такое течение их жизни нарушалось редко. Одно из таких редких событий произошло как-то летним днем, когда миссис Дэккет и Дорка сидели на крыльце своего дома и ждали, когда часы пробьют пять, чтобы заняться приготовлением чая. Но ровно без четверти пять вдали на улице показалась тележка, запряженная одной лошадью; в тележке сидело четверо мужчин. Дорка первая увидела тележку и тотчас бросила вязанье.
— Господи боже мой! — воскликнула она. — Что это за люди? Сразу видно, что нездешние, — они даже не знают, где им остановиться. Сначала повернули на одну сторону улицы, потом — на другую.
Вдова пристально посмотрела на дорогу.
— Гм! — сказала она. — Это, видно, моряки. Я их сразу узнаю. Моряки всегда правят лошадьми так, как они привыкли управлять судном. Они поворачивают то в одну сторону, то в другую.
— Мистер Дэккет не любил моря? — в трехсотый раз спросила Дорка.
— Нет, не любил, — ответила вдова примерно в двести пятидесятый раз. Бывали случаи, когда она не находила нужным отвечать, считая этот вопрос лишним. — Он ненавидел море и утонул в нем, доверившись моряку, чего я никогда не делала и не сделаю. Но они как будто едут прямо сюда?
— Как пить дать! — сказала Дорка.
Она не ошиблась.
Тележка остановилась перед домом миссис Дэккет. Женщины застыли, положив руки на колени и глядя на мужчину, правившего лошадью.
Это был пожилой мужчина с седеющими волосами и такой же бородой, которая развевалась при легком бризе.
— Здесь живет вдова Дэккет? — спросил он громким, грубым голосом.
— Да, это я, — отвечала вдова и, положив вязанье на скамейку, направилась к воротам.
Дорка, в свою очередь, положила вязанье и тоже прошла к воротам.
— Мне сказали, — начал пожилой мужчина, — что дом вдовы Дэккет — единственное место, где могут покормить. Мы моряки, держим путь с залива до Коппертауна. Это еще около восьми миль отсюда, а мы уже изрядно проголодались.
— Ну, вы попали туда, куда надо, — сказала вдова. — Я могу покормить, когда есть продовольствие в доме и все под рукой.
— А как у вас сегодня? — спросил моряк.
— Сегодня есть все, — отвечала вдова. — Привяжите лошадь и заходите в дом. Вот только лошади нет ничего.
— Неважно. У нас есть с собой кое-что…
Женщины отправились на кухню и тотчас принялись за приготовление обеда, который сулил им доллар наличными.
Моряки, все пожилые, вылезли из тележки.
Они достали ящик поломанных морских галет и поставили его перед лошадью, и та с большим усердием принялась за еду.
После того как моряки вымыли лицо и руки у насоса на заднем дворе и вытерли их двумя полотенцами, принесенными Доркой, они вошли в столовую и уселись за стол. Миссис Дэккет заняла место в одном конце стола с достоинством, свойственным хозяйке дома, а Дорка — в другом конце, с достоинством, свойственным верной «последовательнице» хозяйки. Прислуживать не приходилось — все яства и напитки стояли на столе.
Когда все четыре моряка наелись до отвала, старший из них, капитан Бэрд, отодвинул назад стул, и тотчас отодвинули свои стулья и остальные.
— Сударыня, — сказал капитан Бэрд, — мы покушали вдоволь и весьма вам благодарны, но наша лошаденка еще не успела отдохнуть, а нам ехать еще целых восемь миль, и потому, если вы и эта славная дама не будете возражать, мы не прочь бы провести полчасика вон на той веранде и покурить. Я смотрел на эту веранду, когда входил в дом, и думал, как хорошо было бы посидеть здесь и выкурить трубку!
— Тут уже не раз раскуривали трубки, — сказала вдова, вставая, — можно и еще раз. В доме я курить не позволяю, но на веранде сколько вашей душе угодно.
Итак, четыре капитана вышли на веранду, двое из них уселись на скамейке по одну сторону двери, двое — по другую, и тотчас все четверо задымили трубками.
— Будем убирать со стола и мыть посуду или подождем, пока уедут? — спросила Дорка.
— Подождем, пока уедут, — сказала вдова. — А сейчас мы можем немного с ними поболтать. Когда моряк зажигает трубку, он всегда рад поболтать, но когда он ест, ты не вытянешь из него и слова.
Не считая нужным спрашивать разрешения, так как она была хозяйка дома, вдова Дэккет принесла стул и поставила его в коридоре около двери, а Дорка принесла другой и села рядом с ней.
— Вы все — моряки с залива? — спросила миссис Дэккет, и этим начался разговор; спустя несколько минут он достиг той точки, когда капитан Бэрд счел нужным заметить, что много необычайных приключений случается с моряками, много такого, чего людям, живущим на суше, и во сне не приснится.
— Можете припомнить хоть одно из таких приключений? — спросила вдова, и Дорка тут же сложила руки в ожидании.
При этом вопросе каждый из моряков вынул трубку изо рта и потупил глаза. — Приключений на море пришлось нам испытать немало, — сказал капитан Бэрд. — Об одном из таких приключений я могу рассказать.
— Очень хотелось бы послушать, — сказала вдова.
— Со мной и моими товарищами еще не случалось ничего такого, чего нельзя было бы назвать правдой, — сказал капитан Бэрд. — Сначала я расскажу о том, что случилось со мной. Как-то раз я плыл на китобойном судне, как вдруг на нас налетел громадный кашалот. Как разъяренный бык, ударил он головой о корму и пробил ее насквозь. Голова и туловище наполовину вошли в корпус судна. Трюм почти целиком был загроможден пустыми бочками, и когда эти бочки кашалот превратил в щепы, для него оказалось вполне достаточно места. Сначала мы думали, что наше судно минут через пять наполнится водой и пойдет ко дну и уже приготовились спускать шлюпки, но оказалось, что шлюпки нам совсем не нужны: как только вода поступала в трюм, кашалот ее выпивал и через два дыхала сверху, на голове, фонтаном выпускал ее. И так как над головой у него был открытый люк, то вся вода попадала обратно в море; кашалот работал так день и ночь, откачивая воду, пока мы не бросили якорь у острова Тринидад. И надо сказать, что кашалот помог нам намного быстрее пройти длинный путь, — он все время работал своим мощным хвостом, который, находясь в воде, действовал наподобие винта. Надо полагать, что подобной штуки никогда не случалось ни с одним китобойным судном, — закончил свой рассказ капитан Бэрд.
— Я тоже думаю, что этого ни с кем еще не случалось, — сказала вдова.
Капитан Бэрд посмотрел на капитана Сандерсона. Тот вынул трубку изо рта и сказал, что за все время своих кругосветных путешествий ему никогда не приходилось видеть ничего настолько необычайного, как то, что случилось с одним громадным пароходом, на котором он находился. Пароход этот в густом тумане наскочил на остров. Все на борту думали, что пароход разбился, но у этого парохода были двойные винты, и он шел с такой быстротой, что опрокинул остров вверх дном и проплыл над ним.
— Теперь мне часто приходится слушать, что моряки, плавающие в этих широтах, видят корни деревьев и подвальные этажи домов.
Капитан Сандерсон снова сунул трубку в рот, а капитан Бэррис вынул свою изо рта.
— Однажды я плыл на судне, груженном обелисками, — начал он. — Судно это совершало регулярные рейсы между Египтом и Нью-Йорком. На борту находился громадный обелиск. Обелиски обычно перевозят так: в корме судна пробивают дыру и в нее всовывают обелиск, тупым концом вперед. Обелиск, который мы везли, протянулся почти во всю длину судна, от кормы до носа. Мы уже дней десять находились в плавании, шли при сильном встречном норд-осте, машины работали полным ходом, как вдруг впереди показались буруны. Капитан сразу понял, что мы можем сесть на мель. Если бы на борту не было обелиска, мы, конечно, могли бы проскочить через мель, но судно наше слишком глубоко сидело в море.
Через какие-нибудь пятьдесят пять секунд мы должны были потерпеть кораблекрушение. Но капитан не растерялся: он приказал дать полный ход, и мы врезались в землю. Судно остановилось так внезапно, толчок был так силен, что обелиск бросило вперед, он проскочил через дыру в носу и упал в море. Как только обелиск свалился в воду, пароход стал настолько легким, что всплыл над подводными камнями, и мы легко прошли через мель. Когда пароход врезался в землю, от толчка один матрос свалился в воду. Заметив, что недостает одного человека, мы вернулись назад и быстро нашли его. Дело было так. Когда обелиск свалился в море, его нижний конец, толстый и тяжелый, сразу опустился на дно. Коснувшись дна, он принял стоячее положение, на пять с половиной футов выдаваясь над водой. Свалившийся за борт матрос поплыл на обелиск.
Это был длинный красивый обелиск, египтяне глубоко вырезали на нем свои иероглифы, и матрос легко цеплялся за них руками и ногами, и когда мы подъехали к матросу, чтобы снять его, он сидел высоко на остром конце обелиска. Конечно, можно пожалеть, что обелиск остался в море, и надо полагать, он стоит там до сих пор, — я что-то не слыхал, чтобы компания пыталась поднять его.
Капитан Бэррис сунул в рот свою трубку и взглянул на капитана Дженкинсона, который вынул трубку и начал:
— Мой рассказ будет про акулу. Мы проходили мимо берегов Ньюфаундленда, время было летнее — в июле, но в море было много льда, и мы попали в самую гущу айсбергов. Невдалеке от нашего судна мы заметили один айсберг, который показался нам таким интересным, что капитан и три матроса подплыли к нему в шлюпке, чтобы получше рассмотреть. Лед был настолько чистый и прозрачный, что можно было видеть насквозь. Прямо посредине этой ледяной глыбы, не больше как в трех футах от линии воды была видна крепко замурованная во льду огромная страшная акула, футов четырнадцати в длину — настоящий пожиратель людей. «Черт возьми! — сказал капитан. — Первый раз в жизни вижу такие чудеса. Непременно надо достать эту акулу!» Тут один из матросов говорит, что ему показалось, будто акула моргнула глазом, но капитан не поверил ему и ответил, что акула эта сама как кусок льда и моргать ни в коем случае не может. Видите ли, капитан этот был неглупый человек, и он знал, что киты — теплокровные животные, они замерзают, если их замуровать в лед, но он забыл, что акула не кит и что она животное с холодной кровью, как лягушка. И бывали случаи, когда лягушка, замурованная в скале, оставалась живой тысячи лет, как бы ни было холодно, и когда скалу разбивали, из нее выпрыгивала лягушка. Но, как я уже сказал, капитан забыл, что акула — животное с холодной кровью Вы, сударыни, как женщины и хозяйки, прекрасно знаете, что если взять иголку и загонять ее в кусок льда, то лед расколется. У капитана была с собой иголка для шитья парусов, и он начал загонять ее в лед, туда, где была акула, и ледяная глыба раскололась. И как только лед треснул, капитан понял, что матрос был прав: акула только взмахнула хвостом и быстрее молнии скрылась в море.
— Вот небось обрадовалась! — воскликнула Дорка, забыв о предыдущем рассказе (настолько сильно она была увлечена).
— Да, — сказал капитан Дженкинсон, — акула-то обрадовалась, да капитану пришлось горько. Акула эта, может быть, голодала уже тысячу лет, и, конечно, она сразу проглотила капитана.
— И правда, с вами, моряками, случается немало удивительных приключений. Самое удивительное в них то, что все они правдивы, — сказала вдова.
— Да, — подтвердила Дорка, — это самое удивительное!
— Но вы вряд ли могли бы подумать, — продолжала вдова Дэккет, переводя взгляд с одной скамейки, на которой сидели моряки, на другую, — что я тоже могу рассказать о приключении на море. И, если хотите, я расскажу.
Капитан Бэрд посмотрел на нее с некоторым удивлением.
— Было бы желательно послушать вас, сударыня, — сказал он. — С удовольствием послушаем.
— Да, да! — сказал капитан Бэррис, а остальные подтвердили это дружным кивком.
— Дело было давно, — начала миссис Дэккет, — когда я еще жила на берегу залива. Мужа моего в ту пору не было дома. Однажды утром моя золовка, которая жила на другом берегу залива, передала мне с одним парнем, проезжавшим мимо моего дома верхом на лошади, просьбу одолжить ей немного керосину для лампы. Эту лампу она всегда ставила на окно, когда ее муж уходил в море ловить рыбу. Она обещала вернуть мне керосин, как только достанет. Парень должен был заехать ко мне на обратном пути, чтобы отвезти керосин золовке, но он так и не заехал, а может быть, совсем и не возвращался назад. Часов в пять вечера я уже начала беспокоиться — я хорошо знала, что если у моей золовки не будет к вечеру керосина для лампы, то к полуночи у нее может не быть мужа. И я сказала себе: «Я во что бы то ни стало должна доставить ей керосин». Конечно, я не знала, что может случиться, но выход был только один: сесть в лодку и отвезти керосин золовке. Обойти по суше залив было невозможно — не хватало времени. Но беда в том, что я так же умела управлять лодкой, как вы, моряки, умеете крахмалить белье. Однако размышлять долго не приходилось. Я налила в жестянку галлон керосину, чтобы ей хватило надолго, пошла на берег залива, отвязала лодку, поставила в нее жестянку, села сама и оттолкнулась от берега. Когда я уже находилась примерно в четверти мили от берега…
— Сударыня, — прервал ее капитан Бэрд, — вам пришлось грести или у вас была парусная лодка?
Вдова с минуту смотрела на капитана.
— Нет, — сказала она. — Я не гребла. Я забыла захватить из дому весла. Да они мне были и не к чему — я не умела грести, и если бы лодка была с парусом, то я тоже не знала бы, что с ним делать. Я просто пользовалась рулем, и лодка шла прекрасно. С рулем я знакома с детства и знаю, как им править. Взявшись за ручку руля, я просто вертела ее из стороны в сторону, и лодка быстро двигалась вперед, и я, знаете…
— Сударыня! — воскликнул капитан Бэрд, и все его товарищи вынули трубки изо рта.
— Да, вот таким способом я плыла в лодке, — продолжала вдова, не останавливаясь ни на минуту. — Большие пароходы двигаются с помощью винта, а я заставила таким же способом работать руль, и все шло как нельзя лучше. Но когда я уже была в четверти мили от берега, внезапно разыгрался страшный шторм. Где-то над морем пронесся тайфун или циклон, и в залив катились волны вышиной с дом; они ударялись о берег и откатывались назад, в море. Встречая по пути новые волны, катившиеся из моря, они с невероятной силой и грохотом сталкивались и разбивались одна о другую. Лодчонку мою носило по волнам, как пушинку ветром; когда она носом налетала на волну, корма повисала в воздухе, и тогда руль вертелся и жужжал, как сепаратор без молока. Гремел гром, сверкала молния, и три морские чайки, напуганные так, что глаза у них вылезали на лоб, спустились на лодку и уселись на ней, забыв в эту страшную минуту даже о том, что человек — их заклятый враг. В кармане у меня было несколько сухариков — я прихватила их на случай, если мне захочется перекусить, когда буду плыть, — и я раскрошила эти сухарики и покормила несчастных птиц. Потом я стала обдумывать, что мне делать дальше, так как положение становилось хуже с каждой минутой, — мою лодчонку так швыряло, кружило и бросало то на один бок, то на другой, то вперед, то назад, что уже давно была бы в воде, если бы не держалась изо всех сил за руль. И тут я вспомнила о жестянке с керосином, но уже, собираясь вытащить пробку, вдруг почувствовала угрызения совести: «Неужели я вылью этот керосин в море и этим погублю мужа моей золовки?» Но потом я утешила себя тем, что весь керосин ей сегодня не потребуется, а на другой день она, быть может, достанет, и вылила примерно стакан керосина в море. Если бы вы, моряки, только видели, какое необыкновенное действие оказал этот керосин! В три секунды — и не больше как в пять — вода вокруг моей лодки, площадью примерно с хороший двор, стала гладкой как стол, прозрачной как стекло и настолько соблазнительной на вид, что три чайки тотчас выпрыгнули из лодки и начали плавать вокруг, чистить свои перышки и глядеться в прозрачные глубины, хотя должна сказать, что одна из них сильно поморщилась, когда окунула клюв в воду и отведала керосину. Теперь я могла спокойно посидеть в лодке и отдохнуть посреди бушующего моря. Это казалось каким-то чудом: вокруг меня ревели и вздымались волны выше крыши вот этого дома; их верхушки, сталкиваясь, закрывали хмурое небо, которое раздирали беспрерывные вспышки молнии, а гром грохотал так, что заглушал рев моря. И не только над головой и вокруг меня творилось такое, что страшно было посмотреть, но и подо мной не лучше. В лодке была дыра шириной в ладонь как раз у меня под ногами, и сквозь эту дыру я смотрела на дно и видела там…
— Сударыня! — воскликнул капитан Бэрд, и его рука, державшая трубку, упала на колени, и тотчас руки остальных трех моряков, державшие трубки, упали на колени.
— Конечно, вам это может показаться странным, — продолжала вдова, — но я знаю, что в прозрачной воде можно видеть все!
А вода подо мной была прозрачная, и дыра была настолько велика, что я могла все видеть, и прямо подо мной плавали акулы, и рыба-меч, и другие морские чудовища, которых я раньше никогда не видела. Всех их, конечно, загнал в залив разыгравшийся шторм. При мысли о том, что эти чудовища могут опрокинуть лодку и я попаду к ним в пасть, кровь стыла в моих жилах, я невольно начала вертеть рулем и в ту же минуту врезалась в стену бушующего моря, вздымавшегося надо мной. Меня сразу ослепило и оглушило, но я, недолго думая, опять вынула пробку из жестянки, и — можете ли поверить? — снова вокруг меня образовался гладкий, прозрачный пруд. Я спокойно сидела в лодке, тяжело дыша и обмахивая лицо соломенной шляпой, так как изрядно нагрелась. Потом я подумала о том, сколько времени мне потребуется, чтобы сделать длинную цепь таких прудов, пока я доберусь до берега, и хватит ли у меня для этого керосину. Если вылитый в море стакан керосина делает гладкой площадь с этот двор, то для того чтобы сделать гладкими две мили, отделявшие меня от берега, мне нужна была не одна жестянка. И какой смысл плыть на другой берег, если я явлюсь к золовке без керосина? Пока я так размышляла, случилось несчастье. Я забыла заткнуть пробкой жестянку: она опрокинулась, и когда я бросилась к ней, керосин уже вытек до последней капли. Его впитали опилки, которыми было усыпано дно лодки. Сердце мое упало. Глядя вокруг безумным взглядом, как это бывает с людьми, когда они чем-нибудь огорошены, я заметила, что гладкое пространство становится все меньше и меньше, так как керосин постепенно улетучивался. Первый гладкий пруд, который я оставила позади, скрылся уже под высокими волнами, и страшная бушующая пучина постепенно замыкалась вокруг меня. Бросив в отчаянии взгляд вокруг, я случайно увидела дыру у себя под ногами, и сразу на сердце у меня отлегло; под лодкой было совершенно тихо и спокойно, а песок казался таким же гладким и твердым, как на берегу. В голове у меня внезапно мелькнула мысль, что морское дно послужит мне единственным выходом из того ужасного положения. Я решила наполнить жестянку воздухом, спуститься с ней на дно и по дну бежать к берегу. Когда мне не будет хватать воздуха под водой, я хвачу его из жестянки и побегу дальше, потом опять хвачу воздуху — и опять побегу, и так все время, пока не выберусь на берег. Конечно, под водой плавали акулы и другие морские чудовища, но сейчас все они были напуганы насмерть и, наверное, забыли хоть на время, что человек их заклятый враг. Как бы то ни было, но я решила, что лучше выбраться на берег по тихому, спокойному дну, чем сидеть в лодке и ждать, пока тебя поглотят бушующие волны. Я надула полную жестянку воздуху, закупорила ее пробкой, потом оторвала несколько досок со дна лодки, чтобы можно было пролезть в дыру, — и вы, моряки, не должны так уж надо мной смеяться, когда я это говорю: вы знаете, что водолазный колокол совсем без дна, а между тем вода никогда в него не проникает. И когда я увидела, что уже можно пролезть в дыру, я взяла под мышку жестянку и уже хотела было нырнуть под лодку, как вдруг на песчаном дне разглядела страшную черепаху. Должна вам сказать, что акула, рыба-меч и морской змей могут испугаться и забыть о своем заклятом враге, но я никогда не могу поверить, чтобы серая черепаха, величиной с телегу, с длинной черной шеей и желтыми мешками по обе стороны пасти могла что-нибудь забыть. Скорей я полезу в ванну с живыми раками, чем в воду, где сидит черепаха. Нечего было и думать об этом, и я сразу отказалась от своего плана и больше уже не смотрела в дыру на дне лодки.
— И что же вы сделали, сударыня? — спросил капитан Бэрд, смотревший на нее с каменным лицом.
— Я вспомнила об электричестве, — сказала вдова Дэккет. — И, пожалуйста, не смотрите на меня так, как будто вы удивлены. Да, я воспользовалась электричеством. Когда я была еще молодой девушкой и навещала своих друзей, живших в городе, мы часто забавлялись тем, что терли подошвы о ковер, пока не заряжались электричеством. Достаточно было поднести палец к газовому рожку в комнате, и газ тотчас вспыхивал. И вот я подумала, что, поскольку я могла заряжать себя электричеством, чтобы зажечь газ, то можно сделать это и сейчас, и я немедленно принялась за работу. Я встала на одно из сидений, которое было совсем сухое, и с такой силой и быстротой начала тереть по нему ногами, что скоро мои ноги стали как огонь, и я начала заряжаться электричеством. Почувствовав, наконец, что я заряжена с ног до головы, я прыгнула в воду, и быстро доплыла до берега. Потонуть я никак не могла — я ведь была насквозь заряжена электричеством.
Капитан Бэрд тяжело вздохнул и встал. Вслед за ним встали и его товарищи.
— Сударыня, — сказал капитан Бэрд, — сколько вам следует за ужин и за прочее удовольствие?
— Ужин — двадцать пять центов с человека, — сказала вдова Дэккет, — а прочее удовольствие бесплатно.
Тотчас каждый моряк полез в карман, достал серебряную монету в двадцать пять центов и протянул вдове. Затем, пожелав спокойной ночи, все четверо направились к воротам.
— Садитесь впереди, капитан Дженкинсон, — сказал капитан Бэрд, — а вы, капитан Бэррис, напротив него сзади. Вы можете занять место на носу, капитан Сандерсон, и править парусами. А я сяду сзади.
Когда все было готово, пожилые моряки один за другим взобрались на телегу и уже намеревались взять курс на Коппертаун.
И вдруг капитан Дженкинсон попросил задержаться на минуту, спустился на землю и направился к крыльцу, где стояли вдова и Дорка.
— Сударыня, — сказал он, — я вернулся, чтобы спросить вас, что сталось с мужем вашей золовки, которая не могла выставить свет в окне?
— Шторм выбросил его лодку на берег с нашей стороны, — сказала вдова. — Утром он зашел ко мне, и я рассказала ему о своем приключении. Но когда он в моей лодке отправился домой и рассказал об этом жене, то она тотчас уложила вещи в чемодан и уехала на Запад, бросив его. Так ему и надо!
— Благодарю вас, сударыня! — сказал капитан Дженкинсон и, выйдя за ворота, взобрался на телегу.
Лошадь тронула, и телега загромыхала по дороге на Коппертаун.
Когда моряки скрылись из виду, вдова Дэккет, все еще стоявшая на пороге, повернулась к Дорке.
— Подумать только! — воскликнула она с негодованием. — Нести такую чушь в моем собственном доме! И это после того, как я открыла для них банку персиков, которую берегла для гостей!
— Да, в вашем собственном доме! — воскликнула Дорка. — И ни одного персика не осталось в банке!
Подбросив четыре монеты на ладони, вдова сунула их в карман.
— Но, во всяком случае, Дорка, — сказала она, — мы смело можем теперь сказать, что отплатили им той же монетой. Теперь спокойно займемся мытьем посуды!
— Да, — сказала Дорка, — мы им отплатили их же монетой!