Мой религиозный путь начался далеко от Москвы, в Средней Азии. В 1964 году я поверил в Бога. В 1969 году впервые приехал в Москву в отпуск. К тому времени я закончил Каратауский Горно–строительный техникум по специальности «Промышленное и гражданское строительство», прочитал несколько раз Библию и даже имел опыт столкновений с безбожной властью. В церкви я работал с молодежью и собирался продолжать это служение по возвращении из поездки.

Конец 60–х, 70–е — противоречивое время, его часто сегодня называют «эпохой застоя». У власти находился сначала еще полный сил, но постепенно начинающий дряхлеть Брежнев. Он и руководители идеологических отделов ЦК КПСС и КГБ определяли степень всех свобод в России, включая и религиозную. С другой стороны, именно в правление Брежнева была подписана Хельсинкская декларация, содержавшая обязательства по защите прав человека. Однако для верующих людей это было время реакции, жесткого преследования, которое то усиливалось, то несколько ослабевало.

В Москву я приехал по совету отца. Он давно предлагал мне съездить на родину — в Брянскую область. Деревня Писаревка, где жили мои родственники, произвела на меня гнетущее впечатление: российские деревни оказались намного беднее среднеазиатских аулов. В Москву я вернулся с легкой душой.

У меня в кармане находился только один адрес – семейства Синицы, Алексея и Анны и их детей Петра и Нины, живших в ближайшем Подмосковье. Так, налегке, со своим чемоданчиком, полный волнующих и неопределенных ожиданий, я добрался до Балашихи, где меня и приютили эти славные, совершенно незнакомые мне на тот момент люди. Я и по сей день очень им благодарен за участие, и иногда с грустью вспоминаю, что вероятно еще недостаточно отблагодарил эту первую семью, приветившую меня на новом месте.

Надо ли говорить, что на девятнадцатилетнего молодого человека из провинции Москва производила завораживающее впечатление. Вот уж поистине, «не насытится око зрением»! Мне не хватало часов в сутках, все хотелось увидеть, везде побывать. На тот момент, еще не успев хорошенько ни с кем подружиться, я предпринимал свои москвоведческие вылазки в основном самостоятельно. Иногда они дарили мне бесценные уроки, те, что вспоминаются и по прошествии многих лет.

Помню, я несколько раз пытался пройти в мавзолей Ленина. Но очереди, длиной в несколько километров, мою решимость быстро рассеивали, хотя времени свободного тогда еще хватало. Однажды я шел по Красной площади и увидел делегацию из Украины, увешанных кинокамерами и фотоаппаратами людей, напоминавших журналистов. Я решил, что со своим фотоаппаратом легко сойду за участника делегации. Мы прошли прямо к входу, без очереди. Журналисты перед входом сложили свои кинокамеры и вошли внутрь Мавзолея. Я же свой фотоаппарат спрятал под пиджак, и чтобы он не выглядывал, оттопырил карманы. Когда я вошел внутрь, ко мне бодрым шагом приблизился солдат. Мысленно я уже попрощался с фотоаппаратом «Киев», подарком отца. «Вынь руки из карманов», — только и сказал страж могильного порядка мне. Я видел, как напряженно всматривалась в меня охрана, стоявшая на каждом повороте. Они заметили мой фотоаппарат, но не стали поднимать из‑за него шум. Решили, видимо: ну что может сделать молодой провинциал? Какую диверсию провести? На бомбиста я был совсем не похож. Сам же я, весь взмокший от волнения, не слишком хорошо рассмотрел вождя мирового пролетариата. Правда после выхода из усыпальницы меня еще долго окрыляло воспоминание о том, как легко мне удалось пройти в Мавзолей и даже пронести с собой фотоаппарат.

С большим интересом я продолжал самостоятельно исследовать Москву. Кремль, музеи, столичное многолюдство, метро, интересные встречи — все привлекало мое внимание, будило воображение, пробуждало мечты. Москва захлестнула меня своим ритмом, впечатления менялись как в калейдоскопе, и я как‑то незаметно для самого себя стал забывать те места, где вырос; молодежь, которой собирался посвятить свою жизнь. Я твердо решил остаться здесь, и уволился с прежней работы. Старшая сестра прислала мне трудовую книжку, и я стал искать работу в столице.

Москва в любое время представляет собой трудный экзамен для молодого человека, и далеко не все приезжие, думаю я, смогут в ней закрепиться. Чтобы почувствовать себя здесь своим, нужно недюжинное терпение, умение приспособиться к человеческому равнодушию, к многолюдству, в котором как в морской глубине: можно легко затеряться, но можно и совсем пропасть. Здесь на тебя никто не обращает внимания, ты вроде бы никому не нужен. Выдержать одиночество в многолюдстве – самая трудная задача для любого молодого человека, особенно с периферии.

Правда, не чувствовать себя одиноким мне помогали мои новые знакомые. Петя Синица оказался младше меня на несколько лет, и я очень скоро с ним подружился. Он ввел меня в московскую молодежную христианскую среду того времени, сосредоточенную в основном вокруг единственной и потому самой большой в СССР баптистской церкви в Маловузовском переулке.

1988 год. Квартира Петра Абрашкина, Рязанов Петр снимает очередное заседание редакции газеты.

Моя группа называлась «джамбульцы». Группу Николая Епишина в церкви называли «брянские». В его группу входили Вадим Батуров, Сергей Золотаревский (сегодня первый пастор Первой московской баптистской церкви), Николай Корнилов, Николай Балашов.

Был момент, когда несколько человек из группы ушло в православную церковь. Но все вернулись, кроме Николая Балашова, сегодня он заместитель председателя Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата.

Наша группа в одном из традиционных походов в летний период. На фоне палаток.

Поездки по городам и весям были основным служением молодежи того периода. В своей церкви в служении мы участвовать практически не могли: лишь к середине 80–х у нас появилась возможность проводить молодежные собрания внутри церковного здания. Деятельность Центральной московской баптистской церкви была заорганизованной и, по сути, мало изменилась и до сего дня. Проповедовали одни и те же люди из числа специально избранных, а также, гости занимающие руководящие должности. Пел хор. Позже был создан и второй хор, который выступал в основном только по праздникам.

Одной из важных тем церковной жизни в 70–е годы было взаимоотношение верующих и власти. 5 управление КГБ занималось многими вопросам, в том числе и связанными с религией. В этом отделе был большой чин — Михаил Михайлович Овчинников. Чаще всего он общался со мной. На связи с верующими от лица Овчинникова также находился молодой человек высокого роста по имени Юрий Александрович, и еще Сергей Николаевич (до недавнего времени он крутится в христианских кругах, его видели в компании Зверева, работавшего в Союзе баптистов в иностранном отделе). С нерегистрированными, или инициативниками, работать было сложно, поэтому многие работники спецслужб предпочитали устанавливать контакты с регистрированными, а через них потом с нерегистрированными.

Познакомился я с работниками КГБ в первый год своего пребывания в Москве. У отца Петра Синицы была сестра Надежда, которая жила на юге России. Оригинальная, надо сказать, личность, она занималась взаимодействием церкви и органов власти. Надежда почему‑то обратила на меня внимание и предложила вместе с ней заняться вопросами урегулирования взаимоотношений с органами власти с нерегистрированным союзом баптистов. Эта тема была в то время очень модной. Урегулирования хотели и в КГБ, и во ВСЕХБ, сопротивлялся только Совет церквей. Для самой Надежды это была какая‑то навязчивая идея. Сейчас уже не помню точно, на каких условиях, но мы в 1970 году пошли в комитет госбезопасности на Лубянку на прием. Пошли во внеурочное время, чуть ли ни ночью. Помню, как нас слушал какой‑то работник, кивал, и, прослушав, предложил прийти в рабочее время. После этого мы ходили на прием еще несколько раз. Нас всякий раз очень внимательно выслушивали. Для них было странно, что верующие первыми проявили инициативу и пришли без вызова.

Система вербовки 5–го управления КГБ свое дело делала — она сеяла подозрительность в среде самих верующих. Вывести на чистую воду стукача считалось для многих верующим делом чести. Хотя вряд ли можно было говорить о существовании своего рода «контр–разведки», или «службы собственной церковной безопасности». Это и в голову в то время не приходило, но подозрительность сохранялась и превращалась во что‑то вроде неотъемлемой характеристики верующего, говорящего туманно, какими‑то фигурами речи, междометиями.

Установить отношения с руководством церкви, мне кажется, желал каждый член нашей центральной церкви. Часто под дверями руководителей церкви выстраивались очереди: люди хотели купить Библии для себя, для родственников. И особенно после церковных съездов руководство подписывало такие разрешения, а особо шустрые верующие заходили к начальникам по несколько раз. Право подписи было у председателя союза, у казначея союза, у Генерального секретаря — Бычкова.

Первый руководитель, которого я застал, был Карев Александр Васильевич. Побеседовать с Каревым мне лично удалось всего пару раз. Один раз я спросил у него, что он думает о молитве молодежи на балконе. Он живо заинтересовался: спросил как громко молится молодежь, говорит ли на языках. Беседа ничем не закончилась, потому что на балконе ничего предосудительного не происходило. В целом же, Карев был в церкви очень уважаемым человеком и был в церкви на особом положении. Корифей, человек–легенда! Одна сестра перепечатывала его проповеди на печатной машинке и бесплатно распространяла среди верующих. Обычно после окончания проповеди конспекты забирали сотрудники Совета баптистов, приближенные к органам безопасности. Уходил он из зала через особую дверь под кафедрой, через улицу шел в канцелярию. Это была привилегия немногих, их таким образом в церкви как бы охраняли. Ходили слухи, что его охраняют органы госбезопасности. В любом случае, некоторая удаленность от простых людей помогала превращению Карева в легендарную личность.

На магнитофон проповеди в то время записывали редко. Я видел, как некоторые братья в неудобных позах записывали на тяжелые магнитофоны происходящее на служении. Возможно у кого‑то и сегодня в домашней коллекции хранится запись с голосом Александра Васильевича Карева.

Почти все дети руководителей были неверующими. Ну может быть за исключением Мицкевича. Александр Васильевич Карев этим исключением не стал. Возможно, эта та неизбежная плата за работу на руководящих должностях в то время.

Алексей Михайлович Бычков появился в руководстве в начале 70–х, сразу после смерти Карева. Он был назначен на должность генерального секретаря ВСЕХБ. До этого он работал на производстве и внутри церкви известен не был. Скорее всего его назначение стало результатом кропотливой работы Совета по делам религии. В своей книге воспоминаний он не пишет об этом, и о предыстории его назначения мы, скорее всего, никогда не узнаем, и эта тайна умрет вместе с ним. На одном из первых собраний после смерти Карева он был представлен, после чего стал появляться на кафедре и даже начал проповедовать в Центральной церкви. Проповедовал он не хуже других, хотя чувствовалось, что у него не было богословского образования, как, например, у Жидкова или Ткаченко. Молодежь в то время была довольно активной и не была встроена в церковные структуры, поэтому Бычкову, скорее всего, вменили в обязанность обуздать молодежные порывы. На мой взгляд, он поначалу не пытался искать контакт с молодыми верующими и начал контактировать с нами гораздо позже, когда с этой частью прихожан уже нельзя было не считаться. Однако вся жизнь Центральной баптистской церкви того времени проходила под влиянием или при участии генерального секретаря Бычкова.

В армию я пошел верующим. Когда пришел домой из военкомата, мой брат увидел в моем личном деле слово «баптист». Его это возмутило, и он на этом слове расписался, так что слова «баптист» не стало видно.

Год службы прошел, и я начал говорить с сослуживцами о Христе, — к тому времени я уже был сержантом. Некоторые не сразу даже поверили, что я — верующий. Но вечерами у нас стали проходить диспуты. Второй сержант в моем отделении, хотя и не был верующим, но во время диспутов часто меня поддерживал. Два года прошли, я и приехал домой. Похоронил отца. После этого, в 1966 году, приехал в Москву.

Я знал про Центральную баптистскую церковь в Маловузовском переулке, ее посещал мой брат. Это была единственная протестантская церковь в Москве: туда ходили и пятидесятники, и субботники (адвентисты), и менониты, и методисты, и евангельские христиане, и баптисты. У каждой конфессии было свое руководство, свои домашние группы. Но единственной зарегистрированной церковью была баптистская церковь в Маловузовском переулке. Во вторник, четверг и воскресенье в церкви представители разных конфессий слышали единую проповедь. А когда расходились по домашним группам, то могли там говорить о своих деноминационных отличиях. Между баптистами и евангельскими верующими разницы почти никакой не было. Вероучение было у них одно и то же, отличия касались второстепенных вопросов. Жидков, Орлов, Карев были евангельскими христианами, Галяев, Клименко — баптистами, Шатров был «единственник» от пятидесятников.

Собрания проходили во вторник, четверг, в воскресенье — три собрания. Проповедникам было где проповедовать. Но проповедовали чаще всего евангельские верующие и баптисты. Мне лично нравились проповеди Карева, Жидкова, Кригера, Татарченко. В течение служения проповедовало обычно несколько человек. Дело тут не в качестве проповеди, просто такова была традиция баптистского и евангельского братства. В России не было традиции пасторской проповеди, она появилась в 90–е и не прижилась даже на сегодняшний день.

Сама Москва меня не слишком прельщала. Мне нравилась здесь церковь: много людей, есть молодежь, открыто проходят собрания. На съезды, пленумы приезжали старшие пресвитеры со всего СССР, звучали интересные проповеди. Это все меня увлекало. Сама же жизнь города мне не особо нравилась. В метро спустишься и едешь, города практически поначалу я и не знал. Разве только Красную площадь. Позже, когда начал ездить за рулем, понял, что Москва — интересный город.

Через год после моего приезда, в 1967 году, в церкви началось движение молодежи. Молодежный групп, когда я приехал, еще не было, была только группа подростков — человек 15. Я же был постарше, вернулся из армии. Армия в глазах молодежи того времени давала некоторые преимущества. Если человек возвращался из армии христианином, он считался полноценным зрелым человеком. Они и физически был крепче, и духовно — на него можно было положиться. Развиваться поначалу руководство церкви нам не давало. На них давили из государственных органов, призывали руководство навести в церкви порядок. Мы же, молодые верующие, после служения любили оставаться в церкви: общались, молились вместе. Нам это делать не очень‑то разрешали. Поначалу разговаривали с нами, потом стали просто выгонять из здания церкви. Запомнился за этим занятием помощник Жидкова — Савельев. И мы садились на речной трмвайчик и уплывали на Ленинские горы. Там служение продолжалось, там же начались покаяния. Бывало еще по дороге идем до места собрания, а люди молятся молитвой покаяния. Так покаялся Саша Лемещенко. Подошел ко мне и говорит: «Хочу покаяться» (в будущем он станет пастором в поселке Салтыковка). И прямо на тротуаре он стал молиться, мы его окружили от посторонних взглядов. Потом, когда началось уже бурное молодежное движение, милиция начала нас регулярно преследовать. Дважды нас задерживали. Один раз окружили с овчарками. Нас было уже около 60 человек к тому времени. Молодежь, видя облаву, кинулась в лес. Петр Абрашкин как крикнет: «Бараны, не в лес, а к дороге!» Так было легче скрыться от милиции.

В 1969 году я встретился с Александром Трофимовичем Семченко. Изначально я увидел в нем человека твердого и посвященного — настоящего христианина. Его привлекли как кларнетиста к служению в струнном оркестре, возглавляемом Анатолием Сазоновым. До женитьбы я снимал вместе с ним комнату в Столешниковом переулке. Частым гостем в той квартире был внук Льва Николаевича Толстого, Сергей Сергеевич. Я с ним много общался. Задал ему как‑то вопрос: «Как же так, вы сами — христианин, а дедушка ваш… Говорят, что перед смертью он сказал: «Ухожу и не знаю, к какому богу». Он ответил, что Лев Николаевич был нормальным человеком и до конца жизни искал Бога. Верования внука Толстого отличались оригинальностью: он говорил, например, что ад — это временное положение человека. Помучается человек, и Бог его оттуда выведет.

Молодежное служение выстраивалось в то время довольно стихийно. Молодежь всегда собирается вокруг лидера. Мы выезжали в поездки по Москве и за ее пределы. Помню, на октябрьские праздники (там неделя была выходных) поехали в Курскую и Брянскую области. Посетили Железногорск, Дмитриев, мой родной поселок Прогресс. С нами был струнный оркестр. До поездки я пришел к Михаилу Яковлевичу Жидкову, а он и спрашивает: «Как это вы поедете?! С оркестром! Меня же сразу вызовут в КГБ». Я отвечают ему, что все уже спланировано. Он понял, что уговорить нас не сможет, и дал еще денег на дорогу. Начальство, конечно, не поощряло нашу активность, но все‑таки мирилось с ней. Открыто старались с нами не воевать. Симпатизировали молодежи Кригер, Колесников, Клименко. У меня из руководящих братьев был контакт практически со всеми, может быть за исключением Моторина.

 В 1983 после ухода из пресвитеров Михаила Яковлевича Жидкова в Москву из Одессы переехал Василий Ефимович Логвиненко, который занял должность пресвитера Центральной баптистской церкви. (Центральная Община евангельских христиан–баптистов). В 1985 году на очередном съезде ВСЕХБ он был избран Председателем Союза баптистов и прослужил на этом посту до февраля 1990 года. После избрания нового главы ВСЕХБ пастор Логвиненко остался в России и вплоть до октября 1993 года трудился в качестве Председателя Союза евангельских христиан–баптистов России.

Василий Ефимович сменил на посту председателя А. Е. Клименко. Молодежным лидерам центральной церкви он казался человеком новой формации, лидером, о котором можно было только мечтать. Логвиненко еще до своего приезда был наслышан о работе молодежи в Москве, о постоянных конфликтах с местным церковным руководством, о том, что у молодежи есть определенные возможности для служения, в том числе и финансовые. Он встретился с молодежным активом сразу после вступления в должность пресвитера Центральной церкви.

Мы доставляли определенные хлопоты церковному руководству, и потому руководители союза и церкви с нами считались. На тот момент власти государственные нас гоняли за двухдневные походы, которые мы регулярно устраивали летом: выходили в лес, разбивали палатки, проводили служения, молились, пели песни. К нашему удивлению, на первой встрече пресвитер Логвиненко попросил нас не проводить очередной летний поход. Надо сказать, что вся подготовка к нему уже была проведена. Нам пришлось бы затратить много усилий, чтобы поход не состоялся. Мы отказали Логвиненко в его просьбе, и в поход все равно пошли. Ему это, разумеется, не понравилось, и этот отказ стал началом наших трений.

Я уже говорил, что КГБ всегда старался скомпрометировать молодежных руководителей. Сотрудники органов не всегда выбирали в качестве потенциальных помощников руководителей: они выбирали тех, кто шел на контакт. Так они распространяли информацию о том, что руководители молодежи: в частности, я, Николай Епишин, уже состоят в числе осведомителей, что не могло не усиливать атмосферу общего недоверия в среде верующих. Мне трудно объяснить в деталях, как непосредственно вбрасывалась эта ложная информация. Логически размышляя, это вряд ли было на руку тем же органам: зачем им своих осведомителей обнаруживать! Но их логика могла быть иной.

Когда Логвиненко был еще пресвитером, молодежная активность в центральной церкви практически была сведена к нулю. Меня самого посадили в тюрьму в 1984 году. В то время также посадили и Александра Комара (Ермолюка), Василия Палия, печатавшего религиозную литературу. (Во времена Андропова численность заключенных удвоилось: людям могли дать год тюрьмы за исправление цифры в больничном или в трудовой книжке). Вышел я еще при Логвиненко, когда он уже занимал должность председателя ВСЕХБ. Можно с уверенностью сказать, что первый период работы Логвиненко на своем посту запомнился именно снижением молодежной активности, что было сделано безусловно в угоду государственным властям. Это были времена Андропова, когда во внутренней политике последовал мощный откат к сталинским принципам. Но навести порядок в разболтанной стране ему уже было не суждено. Правда, на короткое время гонение на Совет церквей и молодежное движение усилилось. Часть молодежи согласилась с тем, что заниматься молодежной работой не надо, часть же молодежи ушла в церкви Совета церквей.

Сегодня мои воспоминания о первых годах Логвиненко кажутся одним сплошным черным пятном. Но это мое частное восприятие: для кого‑то из молодежи это была пора любви и возвышенных чувств, у кого‑то были иные обстоятельства. Говорю лишь о себе.

Вернемся к Логвиненко. Он был хорошим проповедником и многим нравился в этом качестве. После Карева таких проповедников у нас не было. Василий Ефимович прибыл в Москву из Одессы, оттуда привез подкупающую украинскую непосредственность. В Москве проповедовали в те времена иначе. Сужу по тому, что доходило до меня, пока я сидел свои три года в тюрьме. Отношение к нему в церкви было хорошее. До его приезда в Москву я бывал у него в гостях, рассказывал о нашей работе, о том, что мы стараемся влиять на выбор пресвитеров. Он в наших негласных списках числился как благонадежный руководитель, симпатизирующий молодежи. На съезде мы одобрили его кандидатуру как председателя ВСЕХБ. Однако мы видимо в чем‑то ошибались на его счет.

После Логвиненко Григорий Иванович Комендант стал председателем ВСЕХБ. Комендант, не проработав свой срок в связи с развалом СССР и перешел в образованную к тому времени Евразийскую федерацию союзов ЕХБ. Там он проработал два года. ВСЕХБ еще сохранялся на тот момент, но и Российский союз ЕХБ занимал все более прочные позиции. Надо отдать должное Логвиненко: он, занимая должность председателя уже Российского союза ЕХБ, практически построил здание Российского союза на Варшавском шоссе, используя финансовую помощь с Запада, в основном Южно–баптистской конвенции. Комендант в то время в течение двух лет руководил Евразийской федерацией союзов ЕХБ. Логвиненко же, закончив постройку баптистского центра Российского союза ЕХБ, в нем же и остался. И пробыл в этой должности два срока, то есть восемь лет.

После распада СССР ВСЕХБ прекратил существование, будучи преобразованным в Федерацию баптистских союзов бывших стран СССР. Евразийская федерация союзов ЕХБ и по сей день существует. В нее входят все или почти все союзы ЕХБ бывших стран СССР. Так вот в момент появления этой федерации Комендант возглавил ее и проработал на этом посту два года. Поняв всю бесперспективность этой работы, Комендант уехал обратно в Киев, оставив вместо себя скорее технического сотрудника — Юрия Апатова, появившегося буквально из неоткуда. Вообще все в то время ломалось, менялось. Появлялись новые люди. РС ЕХБ возглавил Логвиненко. Правда, построив здание РС ЕХБ, он уехал в Одессу.

Отношения Логвиненко и Коменданта еще в России не сложились. На Украине Логвиненко востребован не был, я бы даже сказал, что он оказался в опале у нового украинского руководства — руководителя Украинского союза ЕХБ все того же Георгия Ивановича Коменданта. Знаю, что у семейства Логвиненко были некоторые проблемы в этой связи. Он жаловался мне об этом лично.

Он приезжал несколько раз в Москву, где мы виделись. Я к тому времени уже был значительным бизнесменом и купил ему некоторые подарки для дома, для семьи. Логвиненко проникся ко мне особыми чувствами. Не знаю, понимал ли он свою роль в сведении на нет молодежной активности в годы своего руководства. Я не задал этого вопроса, так как наступили новые времена. Я работал в издательстве «Протестант», был очень занят. Открылись неограниченные возможности, о которых мы еще несколько лет назад только мечтали. И все‑таки я встречал Логвиненко как человека, много сделавшего для протестантов СССР, и оказавшегося в одночасье выкинутым на обочину, невоспринятого у себя на Украине.

Вскоре он умер. Мы расстались с ним дружески, правда, не прояснив некоторые вопросы. Может быть на том свете мы с ним встретимся и порассуждаем о том, что он считал правильно в своем труде, о его роли в судьбе баптистов СССР. Думаю, что сегодня в его актив можно занести проповеди. А вот выстроить внешние отношения ему не удалось. Ну а разгон молодежного служения — эти лавры, наверное, сотрудники ГБ вряд ли отдадут кому‑то еще, хотя Лавриненко приложил к этому процессу и свою руку.

Григорий Иванович Комендант стал председателем ВСЕХБ после Логвиненко.

Сам он прибыл в Москву из Киева. Я вернулся к тому времени из тюрьмы и активно выступал против поддержки этой кандидатуры на съезде. Он в наших кругах проходил по разряду неблагонадежных. На то были причины. Он учился за границей. Это уже было поводом усомниться в его безупречности как кандидата на такую высокую должность. Мы простили учебу за границей только Кригеру. Он молодежи симпатизировал. Кроме того, на Коменданта приходило много компромата. Среди прочего было, например, свидетельство таксиста, подвозившего Коменданта, когда тот якобы был пьян. Мы готовились выложить весь этот компромат на съезде. Собрался молодежный актив, были на встрече и наши руководители. С нами был также Андрей Бондаренко из Прибалтики. Он несмотря на молодой возраст был делегатом съезда. Нам, московской молодежи, приходилось на съездах довольствоваться лишь статусом добровольных помощников. Мы ожидали от завтрашнего дня на съезде жаркой дискуссии. Но случилось непредвиденное. Вечером мне кто‑то позвонил и сказал, что со мной хочет встретиться жена Коменданта. Несколько человек пошли на эту встречу, включая меня. Жена Григория Ивановича, милая, любезная женщина, сделала нам предложение, от которого мы не смогли отказаться. Она сказала, что знает, что мы выступим против ее мужа, что у нас есть на него компромат. Она сказала, что по просьбе Григория Ивановича, уполномочена предложить нам сделку: мы никогда не будем говорить ничего порочащего Григория Ивановича, а он, в свою очередь, не будет мешать молодежной работе, а будет только всячески нам помогать. Предложение показалось нам весьма интересным. Я собрал братьев — всех, кроме уехавшего куда‑то Андрея Бондаренко. Мы решили принять предложение жены Коменданта.

Утром начался съезд, но Андрей Бондаренко опоздал, и мы не смогли его предупредить о своем решении. Поэтому, как только объявили прения, он вышел и взял быка за рога — вылил весь ушат помоев на Коменданта. Но — о, ужас! — его никто не поддержал, ведь мы накануне договорились. Он решил, что мы его предали. Бедного Андрея чуть не выгнали со съезда. Комендант требовал лишить Бондаренко мандата, на что старший пресвитер из Прибалтики сказал: «Это не твой мандат, это мой мандат! Это я его дал Андрею». Но все обошлось, мы знали, что это недоразумение, и Андрея мы отстоим. Мы потом ему все объяснили, но он еще долго на нас дулся.

Несколько слов я хотел бы сказать о руководителях ВСЕХБ, занимавших второстепенные роли. Сергей Трофимович Тимченко (1902–1971) — член ВСЕХБ, занимал должность заместителя председателя ВСЕХБ. Происходил из православной семьи из местечка Лоховицы Полтавской губернии. Нес пасторское служение в Полтавской общине, потом в городе Ромны Сумской области, в Артемовске, Алма–Ате. В 1952 году он с семьей перебрался в Москву. Был неплохим проповедником и служил этим даром в Московской церкви с 1963 года. Но я запомнил его по «освоению третьего и четвертого этажей». По профессии он был инженером–строителем. Центральная баптистская церковь довольно долгое время искала возможность приобрести жилые квартиры в соседнем подъезде церковного здания в Маловузовском переулке. Постепенно мы заняли первый этаж, потом — второй. Мы выкупали эти квартиры, предварительно договаривались с жильцами об условиях выкупа. В 1969, когда я приехал в Москву, в том подъезде еще жили люди. Сперва приходилось получать разрешение в Совете по делам религий. Получив его, уже надо было договариваться с жителями. При мне уже был освобожден третий этаж и делался ремонт: сносились перегородки, обшивались деревом стены. На третьем этаже появился зал в том виде, в каком оно сохранился и сегодня. Появились кабинеты. Один из них принадлежал Вениамину Леонтьевичу Федичкину. В одном из кабинетов потом находились Заочные Библейские курсы (ЗБК). Там же сидел «молодой» Мицкевич — Вальтер Артурович, отец Петра Мицкевича. Там же находился кабинет руководителя хора Ткаченко. После освоения третьего этажа наступила очередь четвертого — несколько ступенек вверх, пространство чердака. Церковь в то время насчитывала до пяти тысяч прихожан, и ей нужны были новые площади. Служения проходили во вторник, в четверг, в субботу, в воскресенье. До сих пор по субботам в этом помещении собирается церковь адвентистов, состоящая практически полностью из бывших баптистов. У меня была знакомая старушка, жившая на Пушкинской. Я в молодости часто ее посещал. Она рассказывала, как пришла в собрание по ошибке в среду. Села, смотрит вокруг — незнакомые лица. Старушки ей улыбаются: «Что, день перепутала?» «Да», — говорит моя старушка. «Ладно, оставайся, — говорят ей. — Все равно все одно и то же». Особых различий в проповеди не было. Тогда разные общины жили мирно. В последнее время только появились друг к другу имущественные претензии. В те времена, помню, у них был неплохой хор, по субботам иногда мы видели их руководство. В целом, о тех временах остались добрые впечатления, о вполне мирном существовании. По численности адвентистов было значительно меньше. Когда‑то у них был свой союз. Но из‑за непрекращающихся контактов с иностранцами и постоянных жалоб на притеснения этот союз в конце концов был разогнан. Осталась только Центральная церковь адвентистов седьмого дня, которая существовала все годы и была неформальным центром адвентизма в Советском союзе. О других адвентистских церквях мы тогда ничего не знали. Как бы то ни было, но им тоже отдали несколько комнат на третьем этаже.

Вернемся к фигуре Тимченко. Он назначил своего старого знакомого, ныне покойного, тоже строителя, — Черных Ивана Федоровича — руководить этой работой. Иван Федорович собрал нас, молодежь. По вечерам мы приходили туда и делали какую‑то черновую работу. Иван Федорович получал в кассе деньги, покупал нам бутерброды. Никаких других вариантов участия в жизни церкви у нас не было.

Хотелось бы также вспомнить Артура Иосифовича Мицкевича (1901–1988), дедушку Петра Мицкевича. Он работал заместителем генерального секретаря ВСЕХБ и его казначеем. Родом он был из города Ковно (Каунас) в Литве, семья была баптистской. В юном возрасте обратился ко Христу, крещение по вере принял в 1918 году. Был председателем вятского отдела ВСЕХБ, старшим пресвитером по Нижегородской, Вятской, Пермской областям и Удмуртской АССР. Был осужден на три года в 1934 году и провел в тюрьме три года. В 1942 году опять был осужден — на 10 лет, был отправлен в Барнаул. В 1966 году был переведен в Москву в качестве заместителя генерального секретаря ВСЕХБ. С 1974 года трудился казначеем ВСЕХБ. Участвовал в организации Заочных Библейских курсов. Избирался в исполком Всемирного союза баптистов. Он был неплохим проповедником, его можно было послушать. Как к казначею, к нему в кабинет стояли очереди. Он выдавал деньги за сделанные работы, а также у него была возможность выделить для покупки Библию или песенник. Для этого писалось заявление, и он его визировал.

Он взял на работу «молодого» Мицкевича — Вальтера. Я помню его начинающим служителем. Он, кажется, работал в отделе писем. Письма приходили со всего СССР. Не знаю, какого они были содержания, но работал с ними целый отдел. Вскоре он уехал на учебу в семинарию. Отъезд на учебу заграницу для молодежи церкви означал, что человек — соглашатель и неблагонадежен. Потом он вернулся и продолжил работу в Союзе баптистов. Он был старшим пресвитером ряда областей. Честно говоря, в чем состояла его работа было не очень понятно. Его семья, жена, сын Петя, дочь Марина жили в Салтыковке, чуть ли не на одной улице с Жидковым. В сознании рядовых членов церкви это был удел небожителей — жить в Салтыковке, в своем доме. С семьей Вальтера Артуровича мы познакомились ближе на различных мероприятиях. Сам «молодой» Мицкевич прошел определенный путь служения в Союзе баптистов. Не могу сказать ничего предосудительного о его служении, нас всегда связывали добрые отношения. Его дети влились в группу, которой руководил я. Ко мне они относились хорошо. Помню, во время первого уголовного дела, которое против меня возбудили: за спевку, на улице Широкой, Вальтер Мицкевич ходил в прокуратуру и там сказал какие‑то добрые слова обо мне. Следователь учел их, то, что церковь зарегистрирована, то, что официально издается журнал «Братский вестник», а значит разрешено воспитание молодого поколения верующих. Дело было закрыто.

Следующий раз я столкнулся с Вальтером Мицкевичем в начале 1986 года. Меня, заключенного, перевели в Тамбовскую область. Там я мог выходить из так называемой спецкомендатуры на волю и посещать церковь евангельских христиан–баптистов в городе Моршанске. Старшим пресвитером Тамбовской области как раз и был Вальтер Артурович Мицкевич. Он управлял делами своей области из Москвы. Власти, конечно, тщательно контролировали мои церковные посещения и участие в собраниях. Из‑за ряда неприятностей, вызванными моей активностью, меня перевели из Моршанска в город Уварово, где, кроме престарелой сестры во Христе, баптистской общины не было. В Моршанске около года жила и училась в школе некоторое время Аня, моя третья дочь. Но властям это не нравилось. Меня перевели, а дочь осталась. Прошли годы, мне однажды позвонил Вальтер Артурович и попросил о встрече. Он во время разговора извинился за свое поведение, пока я находился в Моршанске. Я не сразу понял, о чем шла речь. Тем не менее я с благодарностью воспринял этот жест. Мы до сих пор иногда видимся, он встречает меня улыбкой.

Артур Иосифович тоже питал ко мне добрые чувства. Я несколько раз бывал у них дома. Я бы не сказал, что он активно защищал молодежь. Правда, отличие от других руководителей ВСЕХБ состояло в том, что вся династия была верующей. Я ничего не знаю о семье Сергея Трофимовича Тимченко.

Еще хотелось бы вспомнить о Леониде Федоровиче Ткаченко, регенте хора Московской церкви. Его отец Ф. Г. Ткаченко трудился в 20–е годы XX века еще в доме молитвы на Сретенке в Москве. Леонид Федорович Ткаченко переехал в Москву из Одессы в 1955 году. В 1986 году с его участием вышел альбом с записями ведущих хоров церквей евангельских христиан–баптистов. В альбом вошли две пластинки с произведениями классической духовной музыки и современных композиторов на русском, украинском, латышском и эстонском языках.

Он жил в другой части Москвы — по киевскому направлению. Я бывал у него дома несколько раз. В жизни церкви он занимал весьма заметное место. Кроме того, он входил в число четырех человек, отчисленных из английской семинарии. Решение об их учебе принималось на уровне Совета по делам религии. В группу вошли Вениамин Леонтьевич Федичкин, и еще двое братьев. Не помню точно их имен. Отец нашей христианской писательница Галины Красненковой. И еще четвертый. Но по возвращении были приняты меры. Были наказания. Правда, были и голоса в защиту. Был в то время в нашем братстве такой человек — Брайцев. Он сказал: «Ну что вы, братья, в Евангелии же есть притча про не плодную смоковницу. Ее надо обвести ручьем, обложить навозом.. Тогда можно говорить о плоде.». На что один из четырех отчисленных ответил: «Не знаю, как там с плодами, но навозом вы меня обложили здорово…». Эта фраза стала чем‑то вроде афоризма. Красненков после всех этих событий вышел из церкви, и так в нее уже не вернулся. Я просил его дочь, Галину, написать об этом. Она начала писать, но, насколько я знаю, не закончила. Как бы то ни было, но это событие еще долго жило в умах тех, кто не доверял руководству Московской церкви и ВСЕХБ. Ткаченко попал в число тех, кому мы не очень доверяли, наши интересы он никогда не отстаивал. Будучи председателем церковного совета, он часто попрекал молодежь и даже преследовал. Но был Ткаченко человеком талантливым, одаренным хорошим голосом. С этим именем связан был еще один длительный конфликт. Его мы так и называли — «дело Ткаченко». Солистка хора созналась, что он ею увлекался. Мы написали заявление руководству церкви и потребовали его отлучения. Была создана комиссия, ее возглавлял, по–моему, Чернопятов, пресвитер по Тульской области. Мы его недолюбливали. Его проповеди были слишком вкрадчивы. Он почитал начальство сверх всякой меры. Чернопятов возглавил эту комиссию, чтобы обелить Ткаченко. Его поставили на замечание на один год, и на это время отстранили от служения. Был громкий скандал. Думаю, многие хористы до сего дня ненавидят меня за то, что я тогда выступил против их регента. «С кем не бывает», — говорили многие из них. Это нас повергало в шок. Дело Ткаченко оставило след: он в прежней силе уже не восстановился. Его защищал и Жидков. Мы спрашивали его об этом. Почему он так поступал. Он отвечал словами Священного Писания: «Друг любит во всякое время». Для меня этот ответ стал образцом искренности и правильного отношения к дружбе. Василий Прокопьевич Федичкин, отец Саши Федичкина, тоже был членом этой комиссии. Они все прослушали ленту с признательными показаниями. Ее добыл Александр Батылин, знаменитый персонаж, о котором тоже надо будет сказать в отдельном рассказе. Помню, что Ткаченко доучивался в гамбургской семинарии. Часто приезжал в СССР с какой‑то женщиной, сотрудницей этой семинарии. Она играла но рояле, а Ткаченко пел на немецком. Посторонним были непонятны эти отношения. О жене Ткаченко особых воспоминаний не осталось. Дети у них, кажется, были. Но были ли они верующими, я сказать не могу. Мои воспоминания некоторые историки могут принять в штыки, но на то они и воспоминания. Если были слухи о чем‑то, я так и говорю.

После Ткаченко эстафету на посту председателя церковного совета принял Виталий Куликов. Он был мудрее, чем Ткаченко, вел себя с молодежью. Я его запомнил как человека длинного комплимента. Он при встрече говорил длинные витиеватые комплимента. Я их терпеть не мог, они мне казались неискренними. Он вел себя по–новому: был мастером компромисса, предпочитал договариваться. Он был правой рукой Бычкова. Его кабинет был напротив кабинета Бычкова, и своего рода сторожевым постом. Он занимался исключительно «Братским вестником». В то время он не был еще известным проповедником. Он преподавал на Библейских курсах. Я не могу ничего сказать о его заступничестве за молодежь. Он был все равно по другую сторону баррикад. Позже он работал ректором Семинарии евангельских христиан. На этом поприще они опять служили вместе с Бычковым. Я был у него несколько раз дома. Дети у него были, но тоже, кажется, неверующие. В. Г. Куликов — последний председатель церковного совета, исполоргана ВСЕХБ, который к радости многих почил наконец в бозе.

Следует вспомнить и о других знаменитостях того времени. Помню одного дьякона Московской церкви — Василия Савельева. Он был последовательным борцом с молодежью, которое, с его точки зрения, конечно, вредила нормальной жизни церкви. Ни одну его высоко пафосную проповедь я не запомнил по содержанию. Он запомнился еще и тем, что всегда старался нас прогнать с молитвы после служения. Молодежь после собрания обычно забивалась на какой‑нибудь балкон и сразу после собрания начиналась длинная — на час–полтора — молитва. Горячая, искренняя. Многие руководители церкви ничего с этим сделать не могли: не станешь же тянуть за руку молящегося. Оглядываясь назад, я понимаю, что молитва становилась инструментом противления против руководителей, что, наверное, само по себе предосудительно. Мы становились на колени — чтобы труднее было нас стащить с балкона. Потоптавшись вокруг нас, дьяконы и другие люди, следящие за порядком в церкви, уходили. Но однажды Петя Синица, про которого я уже рассказывал, сцепился с Савельевым. Их поединок закончился тем, что они оба кубарем скатились по балконной лестнице — по–моему, до первого поворота. Был скандал. Петра Синицу хотели за этот конфликт отлучить. Только это вспоминается мне в связи с Савельевым. Хотя говорят, что в прошлом он был знаменит.

Запомнился мне Владимир Федорович Брайцев. Он тоже был активным и верным «служакой». Правда, после перестройки он сильно изменился. Был служителем в некоторых подмосковных церквях. Иногда в разговоре они любил рассказать о наших добрых взаимоотношениях. Чего никогда не было. По свидетельству одной сестры, именно он якобы отбирал у Карева конспекты проповедей, когда тот спускался с кафедры в Московской церкви. Он был завхозом в Московской церкви. О нем ходили разные толки, в основном отрицательные.

Я уже упоминал Вениамина Леонтьевича Федичкина. Он изменился к молодежи после того, как Евгений Гончаренко женился на его дочери. Его дети были членами молодежной группы. Он заигрывал с Советом по делам религии. Ответственным чиновникам этого органа очень нравилось, когда число церквей за год уменьшалось и это отражали отчеты. И вот дошло до момента, когда по логике сокращения в областях церквей уже вроде бы быть не должно, а они были. Разгорелся скандал. Данные о сокращении подавали уполномоченные по областям. Вениамин Леонтьевич отвечал за несколько областей. Получилось, что он в угоду власти сократил на бумаге слишком много церквей. Пересокращался! Но это все на уровне слушков. Хотя непосредственно не касалось молодежного служения. Но мы его считали человеком по ту сторону баррикад.

Мы не говорили о Михаиле Яковлевиче — «молодом» Жидкове. Он нес служение пресвитера Центральной московской церкви. По должности он всегда соприкасался с нами. Жидков замечал молодых, в том числе и меня. Он помог мне финансово накануне свадьбы. Он пожертвовал 350 рублей. Но постепенно молодежь отдалялась от него. Давления Совета по делам религии возрастало. Жидков старался наладить отношения с непокорными молодежными лидерами: со мной, с Епишиными. Пригласил нас к себе домой. Нас принимала его жена, Лидия Ильинична, ныне здравствующая. Михаил Яковлевич все равно оставался для нас представителем власти, желающий урезонить и успокоить молодежь своей церкви. Он закончил учебу в Англии и отличался особым методом проповеди что многим молодым людям нравилось. Но общение с ним давалось непросто. Мы наступали, отстаивали свои права: в частности, об избрании дополнительных дьяконов. В мое время в церкви был пресвитер и всего три дьякона. Для такой большой церкви — 5 тысяч членов — этого было мало. Этот аргумент никто не мог оспорить. Власти дали в итоге согласие на избрание дополнительных дьяконов. Появился сначала один, потом второй, а потом — как прорвало. Договорились избрать целую группу дьяконов — чуть ли не двенадцать человек. Мы протолкнули свои кандидатуры: Алексея Кузнецова, Ивана Кораблева, Алексея Громова. Руководство церкви предложило своих шесть кандидатур, которые нас однозначно не устраивали. Но мы пошли на этот компромисс, так как избранный дьякон становился членом руководства. За всех проголосовали единогласно. После собрания ко мне подошел Жидков и говорит: «Все замечательно, но как‑то скучно». До этого у нас были жаркие баталии и обсуждения.

Помню первое членское собрание. После служения я вышел под кафедру и сказал: «Братья и сестры, сейчас будет членское собрание». Старушки и другие члены церкви послушно садятся. Михаил Яковлевич опять выбегает на кафедру и говорит: «Нет–нет, братья–сестры, собрание закончено. Расходитесь».

Я выскакиваю под кафедру: «Нет–нет, сейчас будет членское собрание. Кто хочет, тот пусть останется». Народ в основном остался. Ко мне спустился Михаил Яковлевич и мы, как могли, обсудили повестку дня. Так путем открытого неповиновения мы пробивали свои права. После этого членские собрания стали проводиться регулярно, и на них решались самые важные вопросы.

После приезда Евгения Гончаренко в церкви был образован третий молодежный хор. Два уже было. Первым руководил Ткаченко, вторым хором руководил Валерий Никифорович Крошкин, он оставил добрую память о себе в Московской церкви. Он занимался ремонтом органа, звуковым сопровождением в церкви. У него был свой кабинет, полный аппаратуры. Мы иногда к нему приходили во время служения. Отношениями с ним молодежь дорожила. Я сам играл во втором хоре на кларнете и пел. Самая активная молодежь потом перешла в третий хор. Гончаренко поставил условие: его хористы подчиняются только ему как регенту и никакому другому музыкальному служителю. Третий хор, чисто молодежный, просуществовал довольно долго. Пел он нечасто, в основном по праздникам. Но был очень популярен. Это и заслуга Жидкова в том числе.

Мы старались найти слабые стороны и в нем, чтобы поставить другого, более лояльного молодежи, пастора церкви. Многие знали, что Жидков грешил привязанностью к алкоголю. На людях он никогда это не проявлял. В Салтыковке, где он жил, люди знали про этот грех. Позже, когда он уже перестал был пастором, верующие предали его публичному осуждению. Наши усилия все‑таки привели к его отставке. Перед самой Перестройкой мы смогли заменить его на Логвиненко. Но, как я уже говорил, новый пастор сумел свести на нет всякую молодежную активность. Жидков говорил нам, что мы еще увидим нового пастора на деле. И он оказался прав. При всех плюсах и минусах его время, в которое Жидков был пастором, вспоминается как очень интересное. Позже Жидков руководил распределением гуманитарной помощи.

Незадолго до смерти мы с Епишиным посетили его дома. Вспомнили прошлое, выразили сожаление о том, что наши отношения были не столь дружескими, как хотелось бы.

Тюремное преследование 60–70х никогда не прекращалось. Касалось оно в основном Совета церквей, того что называлось «незарегистрированным братством» или «инициативниками». Поскольку мы дружили со всеми, включая все руководство, то их преследование касалось и нас. Мы приобретали определенный опыт. Встречали некоторых братьев из тюрьмы. Видели, как делает это молодежь. Цветы, специальное богослужение, воспоминания о пережитом, благодарности Богу за возвращение… И новые узы, которые не заставляли долго ждать, ведь вернувшиеся из тюрьмы не собирались менять свою жизнь и отойти от служения. Как правило, это был образец стойкости и последовательности. Я хорошо помню несколько сроков Петра Васильевича Румачика, ныне здравствующего, и вернувшегося опять в незарегистрированную церковь из автономной церкви.

Образцом несгибаемости служил Редин Анатолий Сергеевич, живший в Рязани, и многие другие братья. Я уже упоминал, как молодежь проходила процесс освящения, практиковавшийся среди верующих Совета церквей. Анатолий Сергеевич был в свое время единственным известным нам служителем, не боявшимся молиться за одержимых и безнадежно больных. К нему «не зарастала народная тропа», его многодетная семья из‑за этого страдала, поскольку изо всех краев нашей необъятной Родины к нему ехали нуждающиеся, и он никому из них не отказывал в молитве за исцеление, в том числе и за одержимых, что само по себе довольно страшное зрелище. Он был поместным служителем Рязанской церкви. Он был замечен руководством Совета церквей, и его избрали на какую‑то ответственную должность — что‑то вроде благовестника. После этого он стал ездить по другим городам вместе с другими руководителями (с П. В. Румачиком и М. И. Хоревым). Они молились над молодежью втроем. Я запомнил это обстоятельство. Участие в молитве руководства Совета церквей вызвало негативную реакцию среди руководства нашей церкви, тем более среди внешних, которые испугались того, что наша молодежь может примкнуть к молодежи из нерегистрированных церквей.

Хочется сказать несколько слов об исповедании, которое практиковал Редин. Он долго беседовал с каждым из верующих, иногда по два часа и более, если был особо трудный случай. Он досконально расспрашивал о личной жизни семьи или отдельного молодого человека или сестрички. Он пытался докопаться до сути духовной проблемы. Вопросы касались в основном интимной жизни, предохранения — всего, что было запретной темой и практически не обсуждалось в наших кругах. Такие разговоры у многих поначалу вызывали культурный шок. Но человек раскрывался, находились проблемные точки, которые, как правило, и были источником болезни или неправильных отношений с Богом. Потом следовала молитва. И если человек просил об исцелении от болезни, то молились и об этом.

Анатолий Сергеевич считал, что главное — не исцеление тела, а исцеление души. А уж как решит Бог с телом человека — другая проблема. Это мне запомнилось на всю жизнь как образец правильного служения в протестантской среде.

Служение Редина было поддержано руководством Совета церквей. Правда, они осторожно относились к его практике экзорцизма. Они не обладали теми же способностями что Редин. Помню собрания с их участием в Брянске, когда присутствовало несколько одержимых: кто‑то бился в конвульсиях, кто‑то кричал. Видя эти проявления бесовского духа, верующие с особым рвением молились. И сила Божья как никогда мощно проявлялась на таких собраниях. Одержимость проявляется там, где сила Божья. Редин молился сам, с группой братьев. Действие Бога было наблюдать очень интересно, но и страшно. Мы, молодые, чему‑то научились и потом практиковали в своей жизни.

Редина арестовывали несколько раз. После очередной отсидки он не вернулся в Совет церквей, а зарегистрировал отдельную автономную церковь и стал собираться с братьями и сестрами отдельно. Мне это показалось странным. Я уже тогда догадывался о проблемах, царящих в Совете церквей. Были там серьезные разногласия, и решение Редина было продиктовано и этим, а не только страхом очередного ареста. Тем не менее регистрация автономных церквей, вышедших из Совета церквей, началась повсеместно. Само движение автономных церквей началось, скорее всего, с Иосифа Бондаренко в Риге. Потом началось движение автономной церкви в Киеве под руководством Величко. С Иосифом Бондаренко я довольно долго дружил и хорошо его знал.

Таким образом наша молодежь прикасалась к узам и гонениям. Мы старались поддерживать и узников: собирали для них теплые вещи, и оставшихся на свободе служителей Совета церквей: закупали бумагу для издательства «Христианин». Но узы как таковые нас обходили стороной. Впервые опасность отправиться в тюрьму возникла, когда мы уже печатали большое количество литературы: в основном песенники и другую вспомогательную литературу. Печатать Библию у нас возможности не было. Конечно, ищейки КГБ не могли пройти мимо такой деятельности.

Первым был арестован Василий Палий, который как раз и печатал сборники. Не знаю где и как — качество было еще то. Однажды к нему нагрянули с обыском, нашли большое количество еще не вывезенной литературы и посадили. Это была первая посадка среди наших. Это были уже 80–е годы, самое начало. Палий не назвал ни одного имени. У него был адвокат, выбранный им, а не данный государством. Он получил два года, которые не досидел и вскоре вышел. (Это был не первый его срок, до этого он отсидел 10 лет). Он из Молдавии переехал в Москву, женился на женщине старше себя, оставив первую жену и детей. Он объяснил свой поступок тем, что она не сохранила ему верность во время его тюремного заключения. Но Бог ему судья. Он сам уже умер, а его вторая жена живет в Подмосковье.

Вслед за Палием с обыском пришли к Александру Комару в квартиру. Думаю, что вычислили путем подслушивания телефонных разговоров. Палий имел неосторожность поговорить с Александром по телефону. У Комара при обыске нашли определенное число нераспространенной литературы. Он тоже был арестован. Он тоже был стоек и не выдал никого. Его родители трудно переносили заключение сына. Кроме него, у них еще была дочь Нина.

Из всей тройки, причастных к нелегальному изданию книг, на свободе остался только я. Год–полтора я еще был на свободе. Дальше началось самое интересное. Родители сидевших были очень удивлены тому факту, что руководитель подпольного издательства на свободе, а их дети сидят. Начались закулисные разговоры, намеки, которые никого не привели бы в восторг, я — не исключение. Уже закрадывалась мысль: посадили бы что ли и меня, чтобы не выглядеть предателем. Но несмотря на не снижающуюся активность меня не сажали. Но дождался и я. Однажды мне позвонил мой «опекун» из органов госбезопасности, Сергей Николаевич, и сказал: «Можешь собираться, у нас есть на тебя материал». Мне же всегда казалось, что такого материала было предостаточно и посадить меня можно было и раньше. Тут же позвонил мне мой знакомый, которого я когда‑то попросил напечатать 300 библейских словарей Нюстрема. Он распечатал, мы эти словари переплели и распространили: что‑то продали, что‑то раздали. 300 словарей — это по весу примерной тонна готовой продукции. Отксерокопированные страницы надо было сложить, сшить и переплести — что было делом весьма трудоемким. К этому была привлечена практически вся моя группа. Под пение молодежных песен они складывали эти листочки один к одному, брошюруя их в книжечки. Из книжечек составлялся том, который мы распространяли между частными переплетчиками. Так получались готовые книги, совсем не похожие на оригинал. Но это были хорошо читаемые ксерокопии. Копировальная техника к тому времени уже имелась в некоторых институтах. С одним оператором множительной техники мы заключили сделку. Но через некоторое время его вычислили. Он пришел ко мне и сказал: «Саша, прости меня. Я не герой, я тебе сдал. Мне сказали, что либо я сам сяду, либо дам показания на заказчика». Они знали, что заказчик — я. Против меня было возбуждено уголовное дело, которое называлось «Изготовление и хранение литературы в больших количествах с целью извлечения прибыли с применением наемного труда». Обвинение звучало так — «занятие запрещенным промыслом». Запрещения мы не видели, но статья звучала так. Адвокат никак не мог взять в толк, почему сажают заказчика, а не исполнителя. Судьи и следователи над такой наивностью смеялись. Но одна судья, выслушав доводы адвоката, тоже не поняла, почему сажают заказчика и отправила дело на доследование — к нашей общей радости. Дело вели следователи из Брежневской прокуратуры (район Москвы на Юго–Западе). Не знаю, почему дело оказалось там — я жил совсем в другой районе — в Дзержинском. Сотрудники госбезопасности написали протест на решение судьи. Дело передали другому судье. Он был более понятливый и из четырех возможных лет мне дали три года. Учли, что я — отец пятерых детей, жена ходила беременная шестым. Со всех мест работы были хорошие отзывы. Но дело было сделано, на оглашение приговора 24 января в 1984 я пришел в теплых вещах : телогрейке, в сапогах, с 10 кг провианта, готовый к отсидке — трем годам общего режима. Милиционер отвел меня в направлении, котором я еще ранее не ходил. Заперли в каморке–одиночке. Я сел и начал про себя молиться: «Господи, вот и начались мои тюремные приключения, мои университеты, которые мне нужно пройти». Но об этом в следующий раз.

Прошло двадцать девять лет с того времени, как я получил тюремный срок. Как‑то за все эти годы не удавалось написать воспоминания о моих тюремных путешествиях, но вот сейчас, наверное, пришло время. Определенное число моих противников старается всеми способами опять отправить меня «дальней дорогой» в казенный дом. Возможно, получится что- то подобное роману «30 лет спустя».

Итак: после оглашения приговора, а мне дали три года общего режима, подошёл милиционер и повел меня в камеру. Нужно сказать, что в каждом суде есть особая камера для людей, которых осудили. Я уже был одет соответствующим образом: теплое белье, теплые вещи, рюкзак с неприкосновенным запасом продуктов. Хотя, это даже не рюкзак был, а котомка на двух завязочках. Все что в ней было, в скором времени мне очень пригодилось. «Вот и начались мои тюремные университеты», подумал я и помолился кратко: «Господи дай сил, перенести то, что перенесли до меня уже многие». На душе было спокойно, поскольку мотив обвинения был явно связан с моими религиозными убеждениями. Обвинение звучало так: изготовление и распространение религиозной литературы в больших количествах, с целью получения прибыли с применением наемного труда. А дело было так: я попросил своего знакомого, который заведовал отделом множительной техники в одном из институтов, сделать 300 копий Библейского словаря Эрика Нюстрема. В то время это была очень редкая книга, впущенная в Канаде, и многие христиане мечтали иметь ее в своей библиотеке. 300 экземпляров книги, напечатанной на ксероксе — это в общей сложности около тонны готовой продукции, если учесть, что одна такая книга весила больше трех килограммов. Вывозил я эту тонну книг в разных чемоданах, пачках, сумках и это был длительный процесс: отпечатать, вывести, собрать страницы, переплести. На все это ушло около года времени и усилия всей нашей молодежной группы, участники которой все это вспоминают и сегодня. Мы с большим воодушевлением занимались тогда подпольным изданием религиозной литературы. Все 300 словарей Нюстрема были распространены разными способами и на сегодняшний день, к сожалению, не сохранилось ни одного экземпляра. Я не помню сейчас, сколько я заплатил за изготовление этих копий, но это где‑то 10 руб. за один экземпляр и в результате получается 3000 руб. – совсем не маленькая по тем временам сумма. Вот за это мне и пришлось сидеть. До меня были осуждены Ермолюк Александр и Василий Палий, которые так же были к этому делу причастны и мне не стыдно было присоединиться к моим братьям. Кроме того, возникли разные слухи, относительно всего этого: двоих посадили, а меня нет. Начались разговоры, косые взгляды и свой тюремный срок я встретил с облегчением. «Я не предатель!» — хотелось мне сказать всем недругам, но к сожалению мой тюремный срок никак не повлиял на их мнение. Кто хотел считать меня предателем, тот даже сейчас меня таковым считает и разубедить таких людей не возможно.

Прошел час или два и подъехал «воронок», который объезжает суды в конце дня и собирает всех арестованных первый раз. Я не помню, чтобы со мной ехали те, которые уже сидели под следствием, были только арестованные в первый раз. Мы общались, знакомились, я вытащил из котомки колбасу и раздал присутствующим. Как мне потом рассказывали те кто провожал меня кричали : «С Богом!», бросали цветы, но мы в это время жевали колбасу и ничего не слышали. Когда мы объехали все суды, в «воронок» набилось человек двадцать и в конце концов мы подъехали к воротам Бутырской тюрьмы. Кстати, недалеко от Бутырки я и работал тогда – это было рядом с метро Новослободская. Там был мой кабинет, где я передал все свои дела новому начальнику участка, который обслуживал системы тепло–водоснабжения Свердловского района, где и была эта знаменитая тюрьма. Правда осудили меня в Брежневском районе, это в Черемушках. Не знаю, почему туда попало мое дело, но это тоже любопытная история. Судья прочитав мое дело, сказала: «Тут что‑то перепутано. Судить нужно того, кто украл бумагу, сделал незаконные ксерокопии и получил за это деньги, а не того, кто заплатил за это.» И она вернула дело на дополнительное расследование. Следователи не согласились с заключением судьи и подали протест в прокуратуру. Прокурор удовлетворил ходатайство следствия и направил дело в другой суд. Так мое дело оказалось в суде Брежневского района, где послушный судья не стал спорить со следователями КГБ и проштамповал обвинительное заключение, по которому мне и дали три года общего режима.

Все это прокручивалось у меня в голове и будущее, конечно страшило, поскольку все предстояло впервые. Запомнил двух пассажиров «воронка», которые были в галстуках. Мне это показалось странным и я спросил у одного из них:

— А что, разве в тюрьме разрешают носить галстуки?

— Да нет, мне и в голову не пришло, что мне дадут год общего режима.

— А за что?

— Я подделал больничный лист. Три дня приписал и вот год получил.

Я спросил у другого соседа в галстуке:

— А тебе за что срок дали?

— Подделал трудовую книжку. Одну палочку добавил. Приписал десять дней.

Этих людей обвинили в подделке документов и дали реальные сроки, они конечно этого не ожидали и были шокированы. Но это было время Ю. В. Андропова, когда устраивали облавы в кинотеатрах и магазинах в рабочее время. Так дряхлеющий генсек пытался навести порядок в разболтанной стране. Количество заключенных во времена Андропова, как известно, удвоилось.

Итак, мы въехали во двор Бутырской тюрьмы. Нас привели в специальное отделение, которое называлось: “сборка”. И началась неторопливая процедура вхождения в тюремный быт.

Прибыли мы на тюремный двор часов в десять вечера. Я был уверен, что нас сразу определят в камеры, но я ошибся. Только несколько человек, которые под предварительным следствием уже были сразу отправились по своим камерам. Нас вновь прибывших заперли в специальный бокс и началось томительное ожидание. Оказывается, процедура приема новичков – это не быстрая процедура и сотрудники тюрьмы не торопились ее начинать, а дождались окончания своей смены – двенадцати ночи. А мы ждали: кто‑то прислонился к стене, кто‑то сидел, кто‑то стоял предаваясь тягостным мыслям и воспоминаниям. Где‑то в первом часу нас начали «приходовать». «Прием начался»: стандартные вопросы, фотографии в анфас и в профиль, «игра на пианино» — получение отпечатков пальцев. Мажут пальцы краской и на специальных бланках в нужное место эти отпечатки необходимо поставить. Потом раздевание и медицинский осмотр. «Снимай трусы!» — говорит немолодая уже женщина. Посмотрев все интимные места заключает: «Болезней нет». Кто‑то стал жаловаться на свои разного рода болезни, на что было сказано: «Все болезни остались на свободе, а здесь вы все здоровы». С этим никто почти не спорил. Тюремная аптека того времени была очень проста: какую‑то белую таблетку разламывали пополам и говорили: вот одна половина от желудка, а вторая от головы и смотри не перепутай. После всей этой нудной процедуры, которая не спешно продолжалась до утра, меня отправили в камеру. Камеры делились: для тех, кто был под следствием и для тех, кто осужден первый раз и будут ожидать кассации. Кассация – это жалоба на приговор и дальнейшее рассмотрение этого приговора судом высшей инстанции. В то время оправданий судом высшей инстанции обычно не выносилось, как впрочем и сейчас. И вот этот период рассмотрения жалобы, который продолжался месяц, а иногда два месяца, заключенный находился в камере ожидая решения своей участи, а после этого начинались длинные дороги этапа. Я тоже написал кассацию и примерно два месяца ждал решения, после чего был отправлен на пересылку. А пока я был помещен в камеру 121, где было человек пятьдесят–шестьдесят. Это была комната квадратная примерно шесть на шесть метров и там рядами стояли двухэтажные нары. Когда я вошел в камеру, то уже все проснулись. Был сыгран подъем и заключенные были посчитаны. Ко мне подошли двое: «Кто ты?» Ответил: «Я баптист». «А Румачика знаешь?» «Петра Васильевича?» Здесь картинка сложилась. Если бы я просто сказал знаю, то расспросы бы продолжились. Но я назвал имя и отчество. «Это хороший человек», — сказал старший по камере, указывая на меня. «Ему место у окна, подвиньтесь». Так я сразу попал в привилегированные и было приятно, что баптисты до меня протоптали хорошую дорогу в тюрьмах Советского Союза. Сокамерники стали меня расспрашивать о моей вере и эти беседы не кажется прекращались потом все время. Так я включился в тюремно–образовательную программу, которая потом мне очень пригодилась в жизни. Старший по камере, зная, что я здесь первый раз, рассказал мне правила, которые необходимо было соблюдать. Например, очень важно, когда кто‑то сидит за столом и ест, не ходить в это время в туалет. Все находилось в одной камере и если люди едят, а ты сел на толчок, тут же раздаются злобные голоса: «Гаси парашу!» В камере нет сливного бачка, а есть кран на трубе, через который постоянно течет вода и когда человек сидит на параше, то вода шумит. «Гаси парашу» это значит — выключи кран. Рядом находился умывальник и кран с холодной и горячей водой. Горячую воду подавали утром и вечером, примерно на час. Чай нам давали в виде заварки – какая‑то темная жидкость была, а горячую воду добавляли уже сами. Рацион был скудный: 400 грамм хлеба на день и три кусочка сахара. Утром давали какую‑то кашу и разливали заварку в кружки. В обед был суп и что‑то на второе, а вечером опять каша. Вот весь рацион. Когда открывался «волчок» — маленькое окошко на двери камеры, то все заключенные выстраивались со своими мисками. Подали пищу и дальше каждый устраивался кто где смог. За столом мест конечно не хватало и кто‑то устраивался у стены или на полу. Дозволялись в камере игры – шахматы, домино. В карты нельзя было играть, но карты были в каждой камере. По середине в камере был проход от окна до двери – это было шесть метров. Движение по этому проходу не прекращалось, люди постоянно шли гуськом друг за другом. Была тюремная библиотека и заключенные могли читать книги. Я в камере перечитал Л. Н. Толстого. Его роман «Воскресенье» поразил меня описанием тюрьмы того периода и подумалось о том, как много общего между тем временем и нынешним и практически ничего не менялось в России с тех времен. Естественно, никакой религиозной литературы не разрешалось. И никакой переписки не было, до того времени, пока не утвердили приговор. Заключенным разрешалась одна вещевая передача и одна продуктовая, не более пяти килограмм. Спал я на матрасе и это было не просто: нужно было извернуться и как‑то найти место между кочками. Выдали мне одеяло, две простыни, майку, трусы – это то, что положено заключенному и то, что менялось один раз в неделю после посещения бани. Подъем был в шесть утра. Включалось радио, которое потом работало до отбоя. Через время заключенные выстраивались в две шеренги и был пересчет. Как правило все совпадало. Бежать из тюрьмы никому не удавалось. Говорят, что из этой тюрьмы бежал знаменитый революционер Ф. Э. Дзержинский. Вот и мне довелось ходить по тем дорогам, по которым ходил Дзержинский и многие заключенные, в различные периоды российской истории. Так начались мои тюремные скитания, которые закончились ровно три года спустя. Я отсидел как говорят: от звонка до звонка, без всяких скидок и амнистий, хотя за этот период амнистий было несколько.

Большинство из тех, кто сидел со мной в камере, были воры. В основном это люди, которые залезали в чужие квартиры через форточки или вышибали двери. Некоторые из них прониклись уважением ко мне, как к человеку верующему и служителю и им хотелось выглядеть достойно передо мной. Часто они говорили, что грабят богатых, а потом жертвуют бедным. Было интересно слушать их исповеди. Запомнил одного молодого человека, который убеждал меня, что выполняет некую важную общественную роль по перераспределению материальных благ. Хвастался он так же своей стойкостью и несгибаемостью. Есть одна знаменитая лестница на Петровке. Особенно упрямых, тех, кто не хотел сотрудничать, подводили к ней, затем резко и неожиданно следовал удар в живот. Человек сгибался, а его в это время его толкали и он кубарем летел в низ. Обычно, даже самым несговорчивым, хватало одного прогона. Этот человек убеждал меня, что он три раза кубарем летел вниз, но своих подельников не сдал. Но однажды он рассказал, что два месяца следил за одной квартирой и люди выходившие оттуда казались ему богато одетыми. Наконец, улучив подходящий момент вскрыл эту квартиру. И здесь удивлению вора не было предела: он увидел ободранную мебель, грязные полы и множество пустых бутылок. Он с досады все перевернул, раскидал бутылки и ушел. А я слушая его рассказ, подумал: «да, не такой уж ты и Робин Гуд».

Однажды в нашу камеру привели трех кришнаитов. Это были русские ребята. Я их встречал еще на воле. Естественно, по своим религиозным убеждениям они были вегетарианцы и не ели пищу, которую подавали нам, так как кашу обычно заправляли каким‑то животным жиром. Вот и получалось, что и на ужин и на обед молодые люди делили на троих одно яблоко. Они были очень худые и изможденные, так, что было жалко смотреть, но поделиться с ними было нечем. Я шепнул своим товарищам, чтобы брали их порции. Получалось три дополнительных миски каши на камеру. Это было не много, но все равно приятно. Долгие часы мы беседовали с кришнаитами. Они убеждали, что как христиане находят удовольствие в произнесении и прославлении имени своего Бога, так и они и что разница между учением Кришны и христианством не такая уж и большая. Времени было предостаточно и я близко познакомился с этими людьми и постарался вникнуть в их учение. Мне и сегодня жалко их. Как потом узнал, все они от своих убеждений отказались. Человек не наделенный силой Духа Святого не мог отстоять свою веру среди гонений и преследований.

Позднее уже на этапе в Тамбовской тюрьме я встретил немало интересных людей, которые просидели много лет. Один был из Воронежа, уже пожилой человек, который ходил с палочкой. Он просил меня передать весточку его маме. Я как только смог, сделал это. Это был человек многое повидавший. Он отбывал срок в Архангельских лагерях и там встречал людей, которые сидели еще при Сталине, так называемые “четвертаки”. Рассказанные им истории я помню и сейчас. Например, про одного нашего офицера, который попал в план к фашистам. Поскольку он знал язык, то его определили работать в немецкий дом и хозяйка, а она была вдова, влюбилась в него. Скоро они стали мужем и женой. Закончилась война и часть Берлина, где он работал, отошла к СССР. Было время у всех желающих покинуть советскую зону и эта семья переносила вещи. Они смогли забрать все свои вещи из советской зоны и когда шли уже последний раз, то его опознали бывшие однополчане и арестовали. Его жена писала письма в разные инстанции и скорее всего, этого человека отпустили бы, но не дождавшись этого, он с другими заключенными “завалил” двух охранников и ушел в побег. Их нашли и вернули в лагерь, где дали срок а через время расстреляли.

Еще одна история была про поляка, который был болен пироманией. Он желал только одного – развести костер. За ним смотрели очень внимательно, так как он все подряд поджигал. Родные из Польши ходатайствовали о его освобождении и добились своего. Его освободили и родственница из Польши приехала забрать его из лагеря. Ей в помощь дали конвоира, чтобы следить за этим человеком и предотвратить возможные поджоги, кстати, конвоир и рассказывал потом эту историю. Но в поезде пироман устроил один за другим два пожара в купе. Затем, в первый же день по приезду, он сжег дом своей родственницы и после этого был помещен в лечебницу. В камере такие истории с большим интересом слушали все. Я же часто рассказывал о своей вере, о христианстве, а однажды меня спросили:

— А почему ты не молишься вслух?

— Да я вас стесняюсь.

— Ну, нам же это интересно посмотреть, как ты это делаешь.

После этого разговора, я стал молиться вслух в камере.

Коротая время, мы все искали какого‑то развлечения. Были особые “фирменные” моменты. Например, заходит в камеру кто‑то новенький и начинается стандартный развод: ему говорят, что скоро придет машина и можно будет съездить на вещевой рынок для обмена вещей. Человек обычно проявляет интерес и тут в игру включается вся камера: в наматрасник складывают вещи, а новичок старательно записывает, что нужно, например, обменять джинсы на двое тапочек и др. Когда все собрано, новичка просят постучать в дверь и спросить охранников: “где же машина”? Охранники так же изнывают от безделья и с удовольствием включаются в эту игру. Говорят: “жди, скоро будет машина”. Иногда выводят его с вещами и гоняют по отстойникам (есть в тюрьме маленькие камеры, где может поместится только один человек в положении стоя). Потом, конечно, говорят: “ну нет машины сегодня”. Для всех, и для заключенных и для охранников, веселье на целый день. А новичок обычно на второй или на третий раз понимает, что его разыграли. Были и “нестандартные “случаи. Один заключенный, сговорился с охранниками, собрал целый мешок вещей, а затем его перевели в другую камеру. Этого “умника” потом много дней “вылавливали”, чтобы с ним расквитаться. Так он наказал камеру за оригинальный розыгрыш.

Заключенные в разных камерах общались друг с другом. Стекол на окнах не было. Их сразу разбивали и острые кусочки стекла использовали для различных целей. В камере ведь нет ничего острого. Через окно, перекрикивая радио, заключенные сообщали друг другу информацию. Наиболее смелые гоняли “коней”: это когда, вытащив резинку из трусов и приделав к катушке, запускаешь на противоположный конец двора стрелу из обычного веника, который обычно присутствует в камере. Стрела увлекает за собой нитку и таким образом делается дорога, по которой гоняют “коней” т. е. записки из камеры в камеру. Они называются “малявы”. Так тюрьма между собой общается несмотря на строжайший запрет. Жизнь тюрьмы неспешная и размеренна. Когда камера уходит на прогулку, заходит группа охранников и начинается обыск. Когда заключенные возвращаются – все их вещи перерыты. У меня, на всякий случай, в телогрейке было зашито пятьдесят рублей (две бумажки по двадцать пять рублей). Это был мой неприкосновенный запас и я провез его через все тюрьмы и сотни самых тщательных обысков. Была со мной и Библия, которую я так же смог сохранить в тюрьме.

В камере завязалось много контактов, которые сохранились и в последствии на воле. Много лет спустя, я как‑то обратил внимание на то, что в моей организации «Теплотехник» работают около тридцати человек, с которыми я сидел в тюрьме. Они прониклись ко мне расположением, как к своему будущему начальнику, зная, что я не подведу и смогу помочь. Я ведь на то время уже был начальником систем тепло водоснабжения района. После освобождения эти люди потянулись ко мне в поисках работы. Не со всеми из них сложились добрые отношения, но несколько человек из них стали верующими и остались верующими. Как‑то ко мне приехал проповедник, один из моих знакомых из США. Он рассказывал, что ехал в такси из аэропорта Шереметьево и разговорился с водителем. Рассказал ему о своем служении, а водитель говорит что знает одного баптиста по фамилии Семченко с которым сидел в тюрьме. Этот водитель стал верующим человеком, но правда на тот момент перестал ходить в церковь. Любые убеждения легко сохраняются, когда мы остаемся в группе взаимодействия с единомышленниками, а если человек один, то он к сожалению может легко потерять свои убеждения. Нам пример положительного на оставления на земле своих последователей дал только Иисус Христос, ибо после его вознесения ученики начали вести активную деятельность, правда был послан Утешитель – Дух Святой. Мы только подобие и не можем наделять людей, которых мы встречаем на своем пути силою Духа Святого и поэтому бывает, что люди, которым мы проповедуем и которые принимают Истину, потом от нее отступают, не имея общения с верующими людьми и Господом.

Два моих первых месяца в тюремной камере пролетели незаметно. И вот была названа моя фамилия: «Семченко! На выход, с вещами!» Такая команда в тюрьме и пугающая и одновременно, долгожданная. Это значит, что рассмотрена кассационная жалоба и она, как обычно, оставлена без удовлетворения. Итак, приговор вступил в силу и мне предстояли долгие дороги по этапу. Собравшись и попрощавшись, а нас было несколько человек, для кого прозвучала команда: «С вещами, на выход!», мы сели в воронок и нас повезли на Краснопресненскою пересылку, где формировались этапы заключенных.

Нужно сказать, что я попросил администрацию Бутырской тюрьмы, где сидел, оставить меня в отряде рабочих, которые обслуживают тюрьму, но увы, мне отказали, сказав: «вас тут многие знают, еще по воле, и нам будет трудно вас охранять, а поэтому мы предпочитаем от вас избавиться». Я старался, на всякий случай, подружиться с тюрьмой, работал в системе теплоснабжения Свердловского района города Москвы, понимая, что рано или поздно там окажусь, но увы, это сослужило мне не самую добрую службу.

Я поехал на пересылку. Было холодно. Это был март месяц. Нас привезли в пересылочную камеру, стекол и даже рамы в оконном проеме не было. В камере было не на много теплее, чем на улице. Ночью я спал в ватных штанах, в шапке ушанке и телогрейке, укрывшись матрасом сверху, но согреться и уснуть было невозможно. Кто провел ночь на морозе в пятнадцать градусов, тот меня понимает. Утром нас стали вызывать и размещать по камерам. Меня поместили в камеру 514, которую выводили ночью на работу. Это могла быть расчистка снега или разгрузка продуктов. Каждую ночь приезжала машина – «хлебовозка» и мы разгружали поддоны с хлебом. Интересно, что между поддонами обычно мы находили от 10 до 20 батонов белого хлеба. Сердобольные женщины работавшие на хлебозаводе, знали, что машина пойдет в тюрьму и пытались помочь заключенным, засовывая, между поддонами с черным хлебом, батоны белого. Нам разгружавшим машину, всегда доставалось по батону белого хлеба и это была определенная награда за ночную работу. Там я узнал, что из этой камеры, тех у кого небольшой срок и общий режим, могут оставить работать в отряде по обслуживанию тюрьмы. Это особая категория людей и среди них самый большой отряд – это те, которые раздавали похлебку, так называемые «баландеры» (от слова «баланда»). Заключенные их не любили и доехать благополучно по этапу для «баландера» было проблематично. Их знали в лицо в камерах и обычно возникали конфликты с ними при раздаче пищи. К другим категориям заключенных, работающих в отрядах обслуги, отношение было более ровным и мне казалось нормальным остаться в таком отряде. У моей жены только что родился шестой ребенок и я не представлял, как она с двумя малыми детьми сможет посещать меня, если отправят куда‑то, и поэтому приложил все усилия, чтобы остаться в тюрьме в Москве. Я написал заявление и, о чудо, меня оставили. Случилось это в очередной отпуск нашего «кума» — оперативного работника, который как бы осуществляет функции КГБ среди МВД. «Кум» бы не оставил меня, ведь к верующим людям было особое отношение, но его не было, а моя статья не вызвала подозрения у начальника отряда – три года общего режима, человек с образованием. Так меня перевели в отряд, который обслуживал тюрьму. Прошел месяц, вышедший из отпуска «кум» потребовал дела заключенных, оставленных на «рабочке» и мое дело оказалось перед ним. Он пришел в ярость, но вышел уже приказ подписанный начальником тюрьмы, о переводе меня в отряд и что‑то менять было поздно, кроме того однажды, в беседе со своим отрядным я спросил: «почему нет горячей воды, а белье нам выдают мокрое после бани, это чтобы мы скорее умерли?» Он ответил, что нет. Здесь необходимо сделать отступление. Отношения между заключенными и администрацией всегда были враждебные. «Мент поганый!» — это самое безобидное, что звучало в адрес наших охранников, а они в свою очередь, не церемонились в обращении с заключенными. Работник тюрьмы не имеет права пожать заключенному руку. Это строжайше запрещено процессуальным кодексом, ибо заключенный усечен в правах. Один заключенный рассказывал, как они три раза разгружали ящики со стеклом и все три раза уронили эти ящики и сделали это с удовольствием. Я читал где то, как заключенный ко дню открытия 22 съезда КПСС, нанес на ухо наколку: «подарок 22 съезду КПСС». За это он был наказан и отсидел 15 суток в штрафном изоляторе, а в день открытия съезда он отрезал себе ухо и бросил в «кормушку». Заключенный в тюрьме очень бесправен и единственное, что он может сделать – это пописать в свой суп, чтобы потом его съесть, поскольку другой альтернативы навредить тюремщикам нет. Мне казалось, что администрация только и думает, как нас уничтожить. Но это было не так.

Я спросил: «Что с водой?» и ответ удивил меня: «Да поломано, а сделать некому. Какие‑то проблемы с водонапорной башней». Я сказал: «Отведи меня туда, я в этом разбираюсь». Одного взгляда было достаточно, чтобы понять в чем проблема. Два мощных насоса гоняли воду по, так называемому, малому кольцу, а о обратные клапаны не работали. Расходовалась электроэнергия, а воды становилось все меньше. Я сказал: «Закройте эту задвижку, а вот эту откройте. Насосы выключите совсем». В результате, везде появилась вода, а на меня стали смотреть, как на какого‑то волшебника. За это мне разрешили первую внеочередную передачу продуктов объемом в пять килограммов. Все это случилось в период отпуска «кума» и когда потом он требовал отправить меня на этап, начальник хозяйственного управления и начальник тюрьмы вступились за меня. Меня определили в столярную мастерскую, где я и проработал полтора года, одновременно присматривая за внутренней котельной. В тюрьме были проблемы с запчастями для котельной и я звонил своим знакомым в Москве и просил привести задвижки, насосы и разное другое. Так я впервые подошел к телефону и позвонил на волю. Чувство было такое, словно ты звонишь на Марс, какому‑то марсианину. Весть о том, что Семченко может звонить по телефону сыграла со мной не самую хорошую шутку. Меня называли предателем и чекистом. Кто же еще мог, с точки зрения заключенных, звонить по телефону на волю. Мои же друзья привозили разные необходимые запчасти для тюремного хозяйства и какие‑то вещи и продукты передавали мне. Так потянулись тюремные дни, размеренные и однообразные.

Не могу не рассказать об одной интересной встрече на Краснопресненской пересылке. Я знал, еще будучи на воле, что под судом находятся некоторые из совета церквей «отделенных баптистов» и среди них был Вениамин Наприенко с которым мы были знакомы. Помню, как то Михаил Хорев, один из руководителей совета церквей, ныне покойный, привел Вениамина ко мне и сказал: «Этот человек будет для связи между нами и тобою». Вениамин выполнял функции связного – передавал письма, сообщения, ведь встретится далеко не всегда было возможно. И вот я услышал, что он арестован, находится в тюрьме и не может миновать пересылку. А однажды узнал, что его привезли и поместили в камеру. В это время я ремонтировал полы у руководителя отряда какого‑то корпуса в тюрьме. Было несколько корпусов: особый режим, усиленный режим, общий режим, женские корпуса и в каждом из был свой «отрядный». Ремонтируя полы, я спросил у «отрядного»: нельзя ли моего знакомого Вениамина Наприенко оставить здесь в «подрабочке» и поручился за него. Условия содержания для тех, кто был в «подрабочке» были легче. Этой просьбе предшествовало то, «отрядный» оценил сделанную мною работу и предложил в награду пачку сигарет. Я отказался, так как не курю. Он же спросил: «А что я могу для тебя сделать?» «Да вот есть у меня знакомый, если сможете ему помочь, то это и будет награда для меня.» Так я получил Вениамина Наприенко за пачку сигарет, о чем он вряд ли знает. Отрядный посмотрел дело Наприенко. Статья у него была 190 «прим». Статья 190 уголовного кодекса – это «недонесение о преступлении», а статья 190 «прим» – это «распространение заведомо ложных сведений о ситуации в СССР». По этой статье судили тех, кто печатал и распространял бюллетени «Вестник совета родственников узников», чем и занимался совет отделенных церквей баптистов, а это считалось клеветой на советский строй. Вениамина, возможно, задержали с партией этих бюллетеней. «Отрядный» на слово «прим» не обратил внимание и перевел Ноприенко в «подрабочку». Это было в отсутствие «кума», который следил, чтобы верующим не было никаких послаблений. Хотя мы были в разных камерах, через некоторое время мы встретились с Вениамином, обнялись. Он мне дал теплый свитер, а я ему дал фрукты, которые у меня тогда были. Начались наши долгие беседы и разговоры «о том, о сем». В совете церквей специально учили тому, как нужно вести себя в тюрьме. Например, запрещалось иметь контакты с руководством тюрьмы, принимать от них подарки. Считалось необходимым немедленно рассказывать сокамерникам о попытках вербовки со стороны администрации и др. Это было необходимо, чтобы избежать ошибок и достойно пройти через тюрьму. Вениамин твердо и прямолинейно следовал этому учению.

Людям, которые сидели в камере «подрабочке» разрешали писать письма. Нам, в рабочем отряде было можно писать письма сколько угодно, а в «подрабочке» это было как исключение. Конечно, все письма прочитывались и некоторые из них «цензуру» не проходили и возвращались обратно. Читал наши письма один человек. Я понимая все это, старался осторожно касаться религиозной тематики, постепенно приучая к ней своего «цензора», хотя несколько писем мне все же вернулось. Я не возмущался и не спорил и старался в письмах касаться бытовых вопросов а в заключении всегда на память приводил несколько текстов Священного Писания. Постепенно, мой «цензор», а это была женщина, привыкла к моим письмам и убедилась, что в них нет ничего крамольного, нет закодированных сообщений и др. Она стала доверять и однажды я получил от своих друзей целую, переписанную от руки книгу Екклесиаста. Это был увесистый пакет, но она была уверена, что это текст Библии и ничего противозаконного там нет.

Когда мы беседовали с Вениамином, я рассказывал ему все это и убеждал последовать моему примеру. Вениамин не соглашался, он ссылался на то, СССР подписана конвенция о защите прав человека и теперь для верующих заключенных должна быть гарантирована возможность писать о своей вере в письмах на волю и даже иметь в камере Библию. Он хотел действовать прямо и жестко. Убедить его в обратном было не возможно. Я говорил ему о том, его необдуманные действия могут поставить под удар и всех его сокамерников – могут вообще запретить переписку, например. Так и случилось впоследствии. Закрыли переписку всей камере и у Вениамина были серьезные проблемы из за этого. Мы общались где‑то полтора месяца и однажды я узнал от работающих в бане, что в смирительной рубашке привели Вениамина, обрили наголо и отправили по этапу в Забайкалье. Не получилось ничего хорошего от нашего общения. Вениамин стал считать, что я сотрудничаю с органами госбезопасности, ведь я смог отставить его на более легких работах в “подрабочке”. В последствии до меня доходили слухи о том, что он писал письма на волю в которых распространял обо мне “худую молву”. Мы были разными людьми. Вениамин старался в тюрьме поддерживать ту позицию, которая свойственна «блатным» и ворам, а мне это было не нужно. Я конфликтов с администрацией не искал. Эта наша встреча наложила свой негативный отпечаток на мои дальнейшие отношения с советом отделенных церквей баптистов. Сейчас Вениамин Наприенко пастор одной из церквей в Москве. Мы хотели встретится с ним, но к сожалению встреча так и не состоялась. Я для себя понял, что главное для верующих – это не наши убеждения, а наши взаимоотношения. Если нет правильных чувств друг ко другу, то мы, оказавшись в тюрьме, всю тюремную зону поделим на бараки и скажем, что тут находятся правильные баптисты, а вот тут не правильные, а вот тут совсем не правильные пятидесятники и др. Это будет «беспредел», как поется в одной песне.

В отряде, где я работал было порядка 120 человек. В своей камере я старался быть в дружбе со всеми, а с некоторыми из других камер были сложные отношения, особенно с молодыми “баландерами”. С теми кто раздавал пищу, вообще часто возникали конфликты у заключенных, но их же и чаще других отправляли на этап, так как охранники ловили на незаконных деяниях – передать записку, достать сигареты и др. Конечно, при раздаче пищи всегда присутствовал дежурный охранник, но при этом передать что‑либо в камеру обычно не составляло труда.

Хотя камеры изолированы а режим в тюрьме жесткий, но заключенные обычно знают про все что происходит и знают все про свое начальство. Мы, например, знали, что начальник тюрьмы крутил роман со своей секретаршей. Была в тюрьме камера, где находились несколько художников, которые оформляли стенды, «красный уголок». Однажды начальник тюрьмы принес художникам японскую картинку с изображением голой женщины и попросил пририсовать туда голову своей секретарши. Такой подарок он хотел сделать своей возлюбленной. Вряд ли кто‑то знал об этом из администрации, но заключенные знали все. С одним из художников по имени Рафик, у меня сложились хорошие отношения и по сей день. Он работал у меня в компании “Теплотехник” и в издательстве “Протестант”. Очень талантливый и самобытный человек.

Помню, что хорошие взаимоотношения у меня сложились с нарядчиком. Каждому заключенному утром выписывался наряд на работу и делал это специальный человек. Распорядок дня в тюрьме был прост. Утром подъем под громкие звуки гимна СССР. В семь утра завтрак, а без четверти восемь построение и строем шли в специальную зону тюрьмы – “хозяйственный двор”, где каждый работал на отведенном участке. Покинуть свой участок заключенный не мог, так как автоматчики с вышек обязаны были без предупреждения стрелять по заключенному, который один идет по территории тюрьмы. Не скажу, что это строго соблюдалось, особенно на территории “хоздвора”. Случалось, что офицеру было лень идти с заключенным и он посылал его одного, и тогда заключенный слышал брань и угрозы часового: “Застрелю…”.

В тюрьме все очень жестко регламентировано, например, инструмент. Столярный инструмент – это почти оружие и у каждого из нас был чемоданчик с описью инструмента, а на каждом инструменте был нарезан номер. Приходя на работу, мы открывали свои ящики с инструментом, охранник проверял наличие, а когда заканчивали работу, то опять все тщательно проверялось. Унести с собой что‑либо в жилую зону тюрьмы было невозможно. Тюремщики активно пользовались услугами столярки. Нам, конечно, было запрещено выполнять их личные заказы, но отказать было невозможно. Таких заказов было много. В мою работу входило так же посещение камер, остекление окон, ремонт рам, замена досок выбитых трудолюбивыми заключенными и разное другое. Несколько раз выводили меня в городские камеры теплоснабжения. Это отдельная история. Идет заключенный, а впереди двое с автоматами, сзади охранник с автоматом и обязательно охранник с собакой. Так выводили заключенных за пределы тюрьмы, чтобы, например, почистить что‑то или починить. Очень дорогое это было удовольствие для бюджета СССР. Я не думаю, что и сейчас что‑либо изменилось.

Сидел со мной один очень интересный человек – тренер по водному поло. В пьяном состоянии он сбил насмерть человека. Несмотря на свои заслуги, а он руководил сборной СССР, его осудили на несколько лет общего режима. Мы подружились. Человек он был добрый и много рассказывал о тех странах, где ему удалось побывать. Сидели со мной самые разные заключенные. В моей бригаде был пожилой человек, сидевший за то, что ударил своего начальника по голове деревянным молотком – киянкой. Начальнику нравилось издеваться над ним и постоянно изводить придирками. И вот в один из дней, получил начальник киянкой по голове. Был в бригаде тот, кто сел за драку. С этим человеком отношения не сложились и он потом, уже на воле пытался преследовать меня, но вскоре умер от передозировки наркотиков.

Очень однообразный быт в тюрьме. Подъем, работа, съем на обед, продолжение работы, вечером пара часов свободного времени и отбой. В субботу в тюрьме рабочий день, правда на один час короче. В выходной- воскресенье были свидания, можно было спать, читать или заниматься спортом. На улице были примитивные спортивные снаряды.

Запомнилась мне группа жителей Подмосковья, которые сумели похитить большое количество краски для позолоты. Это была особая краска: она использовалась для росписи посуды и в ней было растворено большое количество золота. У этого преступления интересная предыстория: какой‑то ученый защитил диссертацию, что золото, которое химически растворено в этой краске невозможно извлечь обратно никакими способами. Наверное, именно по этой причине, краска не особенно сильно охранялась. Похитив большое количество этой краски, эти люди стали думать, а что дальше с ней делать и тут сработала смекалка: если пропитать этой краской обыкновенную паклю и бросить в топку, то при сгорании золото падает мелкими каплями в частоте четыре девятки. Это было просто, как и все гениальное. Итак они превратили краску в золото, а затем нашли помещение и договорились с умельцами, которые сделали для них необходимое оборудование для производства золотых царских червонцев. Штамповали червонцы с изображением царя Николая и продавали их и коллекционерам и просто тем, кто хотел хранить свои сбережения в золоте. Царские червонцы, обычно ни у кого, в том числе и у правоохранительных органов вопросов не вызывали: всегда можно было сказать, что это бабушкино наследство. Так некоторое время продолжалось, но всё‑таки их арестовали. Арестовали главаря этой группы и нашли у него очень большое количество золота. В советское время за подобные преступления была высшая мера наказания и его приговорили к высшей мере. Он же постоянно оттягивал исполнение приговора тем, что сдавал кого‑то из своих подельников. Пока шло следствие и выяснение обстоятельств, он получал отсрочку, а потом сдавал другого подельника. Конечно этого человека ненавидели те, кто сел из за него и в тюрьме с ним всякое могло случиться, но его охраняли. Более подробно описывать мое пребывание в Краснопресненской тюрьме не стоит, ибо ничего особенно интересного не было.

Время тянулось медленно. Два года, две зимы, две осени, две весны и два лета, все‑таки прошли и подошло время рассмотрения возможности условно–досрочного освобождения. И суд заменил мне пребывание в тюрьме на условно–досрочное освобождение (УДО) с отбыванием дальнейшего наказания в Тамбовской области. Я стал готовиться к этапу. Российский этап мало чем отличается от этапов описанных в литературе дореволюционного периода. Разница только в том, что теперь не пешком идут, а перемещаются в так называемых «столыпинских вагонах». Внешне вагон ничем не отличается от других, только видно, что на каждом окне этого вагона есть решетка и прохаживаются солдаты. С обратной стороны вагона, купе не имеет окон совсем. Готовясь к этапу, я получил свои вещи в которых я был на воле и которые хранились на складе. На зоне свои вещи носить нельзя. Выдают одежду: определённого цвета костюм, специального покроя телогрейка, рубашка, майка и трусы – все это служебное и выдается на складе. На груди бирка на которой указаны твой отряд, статья и срок на который ты осужден. Я, кстати, сохранил эту бирку на память. Личные вещи всех осужденных хранятся на складе до тех пор, пока не придет время их вернуть, в связи с освобождением или заменой наказания на УДО. Неторопливые сборы, погрузка и под вечер мы поехали на вокзал. Мы понимали, что так как едем в сторону Тамбова, то нас привезут на Павелецкий вокзал. Где‑то там есть платформа, на которую нас высадят и мы бегом побежим в вагон. Замедление при этом недопустимо: сразу получишь удар прикладом, а если бежишь последним, то пинка в зад. Строгий конвой не шутит: шаг в лево или шаг в право, а так же прыжок вверх – считается побегом и конвоир стреляет без предупреждения. Итак: началась посадка в вагон. Я уже имел некий опыт и бежал в середине, чтобы не получить удар прикладом и не получить печать сапогом. Разместились по купе. Это стандартное купе вагона, где с одной стороны были решетки, а с другой не было окна. Обычные три полки, но на верху они перекрываются полностью, на втором ярусе то же перекрываются полностью, ну а кто не поместился на верх, размещаются плотно внизу, по сути – друг у друга на коленях. В нашем купе был двадцать один заключенный. Как мы туда поместились? Это читателю я объяснить не смогу – это может понять только человек, который сам ехал в таком вагоне. Лязгнули двери и начался наш путь до города Тамбова. Мы ехали месяц. Я раньше не мог представить, что это будет так медленно. Однако, заключенные перемещаются только из тюрьмы в тюрьму и их нельзя оставить ночевать в вагоне, например. Поэтому все этапы идут из тюрьмы в тюрьму. В этих тюрьмах есть пересыльные камеры для таких заключенных, где они могут переночевать. В СССР был закон, чтобы под накануне государственных праздников заключенных не перевозили. Это была своеобразная страховка – ну, мало ли что может случиться. Мы выехали двадцатого апреля и были уверены, что до мая мы гарантировано приедем. Но мы ошиблись. В первой же тюрьме, в которой мы остановились, мы застряли на все майские праздники, аж до десятого мая. Нас выгрузили с вагона в Рязани и здесь все перепутались – вместе оказались самые разные заключенные: здесь был и общий режим, и усиленный, и особый, и те которые ехали с крытой тюрьмы. Начался дележ и обмен вещами. Нам объяснили: «Вы едете почти на волю и поэтому, вам не нужны теплые вещи или что‑то хорошее, что у вас есть. Отдайте тем, кто едет на зону». Я бы не сказал, что кого‑то били или отбирали вещи. Все отдавали свое добровольно–принудительно. Я тоже отдал, то что у меня было и освободился от всего «ненужного». Грустное впечатление у меня осталось от этой поездки и от камеры, где нас разместили. Там оказались «петухи» всех сословий, люди «опущенные», которые сразу приступили к своей работе по обслуживанию всей камеры. Кормили нас в пересылке очень скудно – это была буквально одна ложка каши и две ложки борща в обед. Все, что я нажил за два года в тюрьме, в виде жировых клеток, за эти дни у меня улетучилось. Наконец все майские праздники прошли и вновь выкрикнули мою фамилию, и прозвучала фраза: «на выход с вещами», и мы поехали до следующей тюрьмы в городе Мичуринске. В тюрьме Мичуринска мне понравилось. Нас накормили вкусным борщом. Вкусная пища в той тюрьме осталась в памяти до сего дня. Затем была очередная поездка и нас высадили в городе Тамбове. В Тамбове нас высаживали днем. Помню роту солдат внутренних войск и примерно двадцать собак, злобно рычащих и без намордников. Нас положили на землю, лицом в низ, при этом руки были за головой. Обратил внимание, как старательно и с опаской люди обходили нас, лежащих на земле. У некоторых в глазах был страх. Я, одним глазом поглядывая на проходящих, говорил про себя: «люди, я хороший человек и вы зря меня боитесь!» Увы, моих мыслей никто не услышал. Нас погрузили в воронок и повезли в Тамбовскую тюрьму. Тамбовская тюрьма так же удивила хорошим питанием. Мы пробыли там несколько дней. Следующей остановкой был город Моршанск. Это был конечный пункт моего назначения. Опять ночевка в тюрьме, в томительном ожидании нового и ранее неизвестного. Говорили, что это будет «почти воля». На следующий день, ближе к обеду пришли конвоиры и стали тщательно сверять наши документы. Папки личных дел всегда путешествуют вместе с заключенными, как его неотъемлемая часть, но по другую сторону решетки. Потом нас повезли в спец комендатуру, и о чудо, уже без собак и автоматов. Там разместили нас в комнатах и меня подселили к одному молодому человеку. К моему глубокому удивлению, на окнах не было решеток, а дверь была не стальная и ключ от комнаты был у меня в кармане. Я разорвал подкладку на своей телогрейке, где у меня еще с воли было зашито две бумажки по двадцать пять рублей. Это тогда были солидные деньги. С деньгами в кармане, как солидный человек, я пошел в город. Все мне казалось там необыкновенно красивым, хотя это была глухая окраина. Я первым делом, поехал на вокзал, где есть кафе. В то время кафе были не на каждой улице. Приехав на вокзал, заказал себе сразу три обеда. Съесть я их не смог. После этого начал знакомиться с городом, где мне предстояло досиживать свой срок. У меня уже был адрес верующих в этом городе и несколько дней спустя я постучался в калитку дома, где жило славное семейство Клейменовых. Эти люди радушно встретили меня и оказали помощь, отношения с ними я сохранил до сих пор. Первое богослужение в Моршанске было для меня большим праздником. Я выделялся, среди других на богослужении, коротко стриженной головой. За несколько недель до этапа разрешалось отращивать волосы, но все равно это был очень короткий ежик. Верующие смотрели на человека из тюрьмы с уважением, тем более, что знали — он сидел за свои христианские убеждения. С радостью влился я в церковную жизнь, изголодавшись по служению. Был на всех мероприятиях церкви, на которых только можно было быть. Мне дали велосипед, чтобы я мог путешествовать по городу, но к десяти вечера я должен был отметится у коменданта и быть на вечерней проверке. Так началась моя жизнь на «химии».

Проживание в городе Моршанск оставило добрые воспоминания. Община была небольшая — человек семьдесят. Запомнил хитроватый взгляд местного дирижера и председателя церковного совета. С ним отношения как‑то не очень сложились. Вскоре, услышав, что я в общине, нас посетил старший пресвитер по Тамбовской области Мицкевич Вальтер Артурович. Наверное, он переживал о том, какое влияние я окажу на общину. Это был 1988 год, время было еще советское и только только начиналась перестройка. На меня обратило внимание местное КГБ, которое конечно не пришло в восторг от появления активного человека в среде верующих. Большинство же верующих отнеслось ко мне доброжелательно. Вспоминаю сестру Татьяну, которая оказала мне всяческое человеколюбие и предоставляла мне комнату, где я мог отдохнуть или с кем‑то встретится. Вскоре приехала ко мне моя жена. Наконец‑то мы увиделись, как говорят – близко. В тюрьме личных свиданий нет. Мы виделись с женой раз в месяц в течении получаса как правило разговаривая по телефону. Иногда была возможность посидеть вместе в одной комнате, но всегда это было при открытых дверях. Можно было обнять и поцеловать свою любимую, но увы, это все на что может рассчитывать заключенный. По случаю приезда жены мне разрешили ночевать не в комендатуре. Для этого я написал специальное заявление, где изложил свою просьбу и указал адрес места, где я буду ночевать. Через время супруга привезла ко мне Аню, мою третью дочь. Она жила у сестры Татьяны и это скрашивало мои будни. Анечке тогда было семь лет и она училась в первом классе, а я каждый день мог ее видеть. Конечно она то же была рада. Но вскоре начались проблемы. Дочку мою отчислили из школы и отправили в Москву. Я возмутился, но мне сказали, что и меня отправляют из Моршанска в другое место. Вероятно, местное КГБ сочло за благо убрать меня из общины. Сейчас я знаю, что к этому приложил руку В. А. Мицкевич. Прошло много лет и он пришел ко мне с извинениями. Он говорил, что его хотят избрать пастором в общине города Балашиха и он должен покаяться передо мной. Он говорил, что тогда он себя повел не правильно в отношении меня и раскаивается сейчас и просит прощения. Мы вместе помолились и закрыли этот вопрос. Потом я узнал, что регент и председатель церковного совета в общине Моршанска так же сыграл определенную роль в этом деле. Эти люди не хотели, чтобы я оставался там. Не хотели постороннего влияния в общине. Ну что же, как пастор с многолетним опытом, я понимаю чего они опасались. Мало кому из пасторов нужен авторитетный человек в его общине, даже приехавший на какой‑то небольшой срок. А вдруг он захочет остаться? А вдруг он захочет занять чье‑то место? Вот и выслали меня из Моршанска, к большому разочарованию местных верующих. Для меня же, человека жившего в Москве, пребывание в этой общине было хорошим опытом. Я смог увидеть и узнать, как живет церковь в глубинке. Итак, прожив полгода в городе Моршанск, я был отправлен в город Уварово. Это самая окраина Тамбовской области и попал я на химический завод, где выпускали серную кислоту. Работал я правда, не на самом заводе, а строил дороги в Уварово. Бортовые камни, а они были длинной по три метра, мы поднимали вдвоем и специальными клещами устанавливали их. Клали асфальт и укатывали его. Заливали бетон. Там я впервые увидел, как строятся дороги в России и, нужно сказать, что качество работы было не самым лучшим. В Уварово церкви не было. Вероятно поэтому меня туда и отправили. Там жила одна сестра и мне дали в Моршанске ее адрес. Кроме личных свидетельств, работы и посещения этой сестры, других занятий в Уварово не было. Много лет спустя ко мне приехали братья пятидесятники и рассказали, что они создали в городе Уварово общину. Есть сейчас община в этом городе. Братья хотели, чтобы я помог финансово в строительстве молитвенного дома там, но к сожалению это не получилось. Не получилось и у меня посетить вновь Уварово. Прошло уже 29 лет со времени моего освобождения и соответственно с того времени, когда я был там последний раз. Но, все таки я хочу туда съездить еще раз. Уварово в то время было чище и современнее, чем Моршанск и впечатления об этом городе остались самые приятные. И с администрацией и с заключенными у меня сложились тогда хорошие отношения. Помню моего соседа, который постоянно плел рыбацкие сети. Он сидел на кровати и плел сеть, потом реализовывал ее. Этот человек сидел за воровство и очень хотел завязать с этим, но не знал как это сделать. Он был родом из Тамбова и там остались его друзья, но туда ему ехать не хотелось. Он боялся, что опять начнутся пьянки и друзья втянут его в очередную историю. Хотел он поехать а Афганистан и воевать там. В то время СССР вел войну в Афганистане. Для меня было удивительно, что человек мечтает попасть на чужую войну и, возможно умереть там. Каждый человек, оказавшийся в заключении искал выход для себя и планировал свою жизнь в дальнейшем. Я, имея достаточно свободного времени, занялся учебой. Закончил курсы водителя и получил права категории В. Пытался там залечить свои многочисленные болячки, но не особенно успешно, ведь это место – окраина центральной России. В Уварово я находился до самого освобождения. Там меня посетили несколько раз сотрудники госбезопасности из Москвы. Последний раз это было за пол года до освобождения. Помню, что это было летом. Приехали двое ребят и пытались меня вербовать. Я спросил, а что именно необходимо мне написать и что это за подписка такая о сотрудничестве с органами госбезопасности. Они ответили, что никакой подписки нет, а просто я должен написать нечто вроде доноса на кого‑то и подписаться специальным именем. Я отказался от сотрудничества. Эти ребята уехали сильно озлобленными на меня и наобещали мне множество неприятностей, поскольку я был осужден по статье 176 часть 2 – занятие незаконным промыслом, а вторая моя статья 70 часть 2 – это антисоветская агитация и пропаганда и эта статья не была расследована окончательно на стадии следствия, как бы ее отложили на потом. Мне сказали, что к этой статье могут вернуться и мне добавят к сроку еще четыре года. Через неделю после отъезда чекистов мне позвонили из прокуратуры. Я понял, что мною опять начали заниматься. Обычно прокурор закрывает опять в тюрьму или отправляют этапом на так называемую “раскрутку” – дополнительное расследование. Я был к этому готов, хотя конечно очень расстроился, ведь срок я свой практически уже отбыл. Меня вызвали в прокуратуру и к моему удивлению прокурор начал спрашивать о том, все ли меня устраивает в общежитии, созданы ли необходимые условия для жизни и работы, не обижает ли кто меня? Оказывается обо мне заботился мой друг из Швеции. Он направил соответствующий запрос и дал информацию о том, что в СССР нарушаются права заключенных, при этом называя мое имя. Меня попросили написать о том, что у меня нет претензий к администрации, что мои права не нарушаются, а так же попросили описать свой быт. Это мое описание должно было отправиться в Швецию, как доказательство того, что живется мне неплохо и все домыслы о нарушении прав человека в СССР – ложь. После этого меня отпустили, что мне то же показалось очень странным. Странности на этом не заканчивались. По телевизору, а у нас в комнате был маленький черно- белый телевизор, показывали резко меняющуюся политическую картину того периода. Пришел к власти Михаил Горбачев и началась знаменитая перестройка, которая к моему удивлению продолжалась. Мое удивление не имело границ, когда 24 января 1987 года мне выдали на руки паспорт. Заключенным обычно паспорт на руки не выдавали и заключенный должен был жить за 101 километром от Москвы. Когда я вернулся домой и пошел в паспортный стол, то и здесь произошло чудо – меня прописали в городе Москва. Разум отказывался понимать все это. Это была перестройка со всеми ее новшествами. Жизнь в стране менялась самым кардинальным образом.

Пришло долгожданное 24 января 1987 года — день моего освобождения. Утром я пришел в спец часть, где хранились мои документы. К огромному удивлению, мне выдали мой старый паспорт. Он дожидался меня долгих три года. В паспорте был проставлен штамп : «выписан в связи с арестом». Вообще, история с паспортом у заключенного такая: кроме штампа «выписан в связи с арестом» после освобождения и приезда на место жительства появляется еще один штамп: «прописан в связи с освобождением, справка №…». По сути эти штампы – «волчий билет» для любого гражданина, когда‑то отбывавшего наказание. Обычно, старались такой паспорт потерять, а в замен получить новый. Для меня же штамп в паспорте был гордостью, а где я буду прописан, я еще не знал. Отдали мне так же и другие, изъятые при аресте, документы. Держа паспорт в руке, я спросил о том, куда же я теперь могу ехать. Мне ответили, что если раньше я жил в Москве, то сейчас могу ехать туда и выписали соответствующее направление. У меня стало «сносить крышу», ведь все заключенные обычно получали направление в какой‑то далекий город за 101 километром от Москвы. Итак: недолгие сборы, прощание с друзьями и в путь. От Уварово до Тамбова на автобусе и затем поездом до Москвы. В Москве меня встречали самые близкие: жена, дети. Младшей дочке Оленьке исполнилось три года и она меня не помнила. Мама ей говорит: «Оленька – это твой папа!», а она отвернулась, спряталась за маму и отвечает: «Нет – это дядя!». У меня из глаз слезы так и брызнули. Я тогда вспомнил далекую встречу в 1947 году, когда мой отец вернулся после десятилетнего заключения и увидел девочку подростка – мою старшую сестру, которая выросла без него и у него были определенные проблемы в налаживании взаимоотношений с дочерью. Ребенку увы, все равно, по какой причине нет папы: по причине ли ареста или по причине развода. Вот, в моей семье эта история повторилась. Правда мы быстро нашли общий язык с дочерью и баловал я ее все оставшуюся жизнь, что наверное не послужило ей ко благу. Мне кажется, что она выросла несколько избалованной. Сама она говорит, что ей бывало давали подзатыльники дома, но зато папа ее никогда не наказывал. Приехал я в свою квартиру на улице Маломосковской и показалось, что ничего не изменилось за это время. Правда, дети повзрослели и стали задумчивее что ли. Не прошло заключение без последствий. Нужно сказать, что многие помогали моей семье. Это была самого разного рода помощь от братьев и сестер. Петр Рязанов, мой друг, пожалуй сделал больше всех. В каком‑то смысле он заменил моим детям отца и был опорой и поддержкой для моей жены и ее сестры Веры на которых легла нагрузка – заботится о шести детях, из которых двое были совсем маленькими, а мой сын был инвалидом. Болезнь сына, всегда была проблемой для нашей семьи. Я много молился о нем. Сначала молился, чтобы Господь исцелил его, потом стал молиться о том, чтобы Господь забрал его, если не хочет исцелить. Он прожил двадцать пять лет и жена моя все это время сидела у его постели. Она, помню говорила тем, кто возвращался из заключения: «Что ваши сроки, я отсидела у постели больного ребенка четвертак». Окунувшись в семейную суету, я занялся в том числе и своим трудоустройством. Остались связи на прежнем месте работы и еще до освобождения я договорился о том, где буду работать. Меня взяли начальником участка по обслуживанию систем тепло водоснабжения. Пошел я в отделение милиции и на мое удивление меня прописали в Москве. Вскоре стали происходить еще большие чудеса. Второго февраля 1987 года вышло известное постановление подписанное М. С. Горбачевым об амнистии всем политическим заключенным. Я не досидел до амнистии, но могу сказать, что свой срок я отбыл «от звонка до звонка». Вскоре вернулись мои старые друзья Глеб Якунин и многие другие, осужденные за так называемую противоправную деятельность. Приехал мой друг Янис Рожкалнс из Риги, который был ярым борцом с компартией СССР, как с режимом оккупантов Латвии. Янис пообещал доехать до своего дома в той одежде, в которой он освободился. Это была тюремная роба, а у него был особый режим и особая одежда: полосатая фуфайка, в которой он и шел от станции метро Щербаковская (сегодня станция Алексеевская) до моего дома. Четыре раза его останавливали, но он предъявлял справку об освобождении по амнистии и его отпускали. Добравшись до моего дома, он переночевал у меня. Мы говорили с ним о многом и вспоминали наших общих знакомых. Я уговорил его переодеться, чтобы не пугать окружающих. Но когда он поехал на поезде в Ригу, то опять надел свою тюремную одежду. Так он и доехал до Риги, а там его встречали как настоящего национального героя. Помню, что Янис вскоре переехал в Германию, где я один раз посетил его. Для меня было удивительно, что он уехал из уже свободной Латвии. Некоторое время мы общались с Янисом, а потом это общение прекратилось. Вернулись из мест заключения и члены Совета церквей. Все мы поражены теми новыми возможностями, которые открывались. То, о чем могли только мечтать в самых наших смелых мечтах, стало реальностью. Вскоре был избран первый состав Верховного совета СССР, в который вошли многие бывшие заключенные и в том числе Глеб Якунин. Помню, что я был частым гостем в его кабинете в Белом доме и мы вспоминали о прожитых в неволе днях. Однажды я спросил его: “Глеб неужели мы простим все это коммунистам?” “Нет! Они нам за все заплатят!” – очень эмоционально отвечал возмущенный Якунин. Я тогда видел его неким львом, который готов вцепиться в глотку коммунистического режима. Большой радостью для меня тогда стало возвращение к служению. Я вернулся в свою церковь Евангельских христиан баптистов на Маловузовском переулке. Меня встретили хорошо и без всяких проволочек приняли в число членов церкви. Пастором тогда был Лагвиненко, который дослуживал последний срок в качестве президента ВСЕХБ. В новых условиях актив церкви на Маловузовском искал возможности для создания новых общин в Москве и области. Пасторское служение было мечтой многих активных братьев. Вскоре мы вместе с Епишиным занялись открытием новой церкви в поселке Нимчиновка, куда и направили всю нашу энергию. Для проведения богослужений там был куплен небольшой дом – “развалюшка”. Большое количество гостей иностранцев сфотографировало этот дом и мы стали получать помощь. К нашей активности в служении вскоре добавился и “сановитый вид”, который не утрачен мною и до настоящего времени. Я стал восстанавливать взаимоотношения со своими друзьями, которые были потеряны. Здесь сыграли роль страхи, доносы, предательство и разное другое. Но плохое забывается быстро и отношения стали налаживаться. Мы стали думать о дальнейшем служении. Так пришла идея создать газету “Протестант”. Это название придумал Шалатовский. И вот, в сентябре 1988 года был выпущен первый номер газеты, который был разослан в каждую церковь. Списки адресов церквей мы смогли раздобыть и разослали несколько тысяч газет. Конечно, у нас был страх и казалось, что за издание и рассылку газеты нас арестуют и посадят в тюрьму. Но ничего не случилось, а газета “Протестант” стала подобна разорвавшейся бомбе. Протестанское общество разделилось: консерваторы стали нас ругать, но при этом многие братья и сестры увидели в нас некий передовой отряд освободителей. Дело же было сделано: газета буквально взорвала протестанское сообщество и начала свое победное шествие.