5

День катится чередом‚ подступая к полудню. Лёва спит возле лавочки‚ голову уронив на грудь‚ а жена его Броня сидит у закрытого окна и вздыхает безостановочно‚ который уж год подряд‚ вздохами сожаления‚ безответной жалобы‚ умудренной печали‚ – можно позавидовать такому постоянству‚ можно‚ конечно‚ и пожалеть. Вздохи просачиваются наружу через оконные щели‚ наполняют мир надувной резиновой игрушкой‚ но где-то травит неприметно через булавочный прокол‚ где-то непременно травит: крапивой зарастают могилы‚ бурьяном глушится память‚ вздохи растворяются без остатка в необогретых запредельных пространствах‚ легким инеем оседают на почве; со стороны кажется‚ что вздох – это уже не вздох‚ а обычный выдох – надобность организма. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Для кого выдох‚ а для кого и вздох. Не вздохнешь – сердце разорвется воздушным шариком. Который ненароком взлетел в поднебесье. Внутри у которого нестерпимое давление‚ а вокруг бездушная пустота. "Крехцн‚ – шутил по поводу Лёва Блюм‚ когда было еще желание пошутить. – Ты у меня мадам Крехцн". "Крехцн" – в переводе на общее понимание – означает долгое "ох". Но может означать и иное.

Видит Броня‚ как ковыляет по мостовой крючком гнутая старуха на гнутых от старости ногах. Затертая кофта обвисает на плечах. Пузырятся панталоны до колен – голубые‚ в розовый цветочек‚ с драными кружевами понизу. Ноги перевиты вздутыми венами‚ глаза под опавшими веками глядят в землю‚ тяжеленные сумки оттягивают руки. Броня знает эту старуху‚ ее всякий знает: ходит по городу‚ ночует в подъездах. Бродяжка. Бездомница. Вещунья и драчливица‚ не признающая родства. Останавливает на улице прохожих‚ говорит треснувшим голосом: "Меня похитили. И просят за это выкуп". – "Велик ли выкуп?" – любопытствуют. "Два шекеля". Одни лезут в карман за деньгами‚ другие шарахаются в испуге‚ третьи веселятся: "Два шекеля? За такую умненькую‚ хорошенькую старушку? Это же даром!" Старуха входит в лавку‚ берет булку с баночкой простокваши‚ садится на стул рядом с Лёвой. Причмокивает с натугой‚ разжевывая тугую мякоть‚ потряхивает баночкой‚ высасывая содержимое‚ но Лёва ничего не слышит. Лёва спит. Покончив с едой‚ старуха задрёмывает. Ее руки держатся за сумки. Ее голова склоняется Лёве на плечо: она тоже спит.

А в квартире у Авивы звонит телефон. Умная машина отвечает доверительно грудным волнующим голосом‚ приберегаемым для заветного случая: "Сообщите всё‚ что у вас на душе‚ и я непременно откликнусь". Авива родилась и выросла в кибуце‚ работала в коровнике‚ и ходил рядом Йоси‚ большой‚ косматый‚ с буграми мужской силы‚ пропахший землей‚ навозом и травами. Он поднимал ее без усилий и вертел‚ укладывая на солому. Он брал ее без излишних игр‚ как бык берет себе подобную‚ и Авива обмякала от неизбывной бездумной мощи. Он завершал своё и отправлялся неспешно по очередным делам‚ оставляя Авиву в пустоте желаний возле теплых‚ шумно вздыхающих созданий. Потом они сговорились‚ ушли в обнимку в город‚ полный неучтенных соблазнов и недостижимых красоток‚ среди которых затерялась деревенская Авива. А когда обжилась‚ наконец‚ и свыклась‚ Йоси не оказалось рядом‚ Йоси ушел молча‚ без слов‚ – он всё делал молча‚ в коровнике и в доме‚ на соломе и в постели. Авива надумала отравиться‚ приготовила ядовитое зелье‚ но пасмурно в горах в декабре‚ знобко в доме‚ знобко на душе – решила прежде обогреться. Свернулась калачиком‚ всласть наплакавшись. Задремала под пуховым одеялом. Провела в тепле ночь‚ заспав плохое. А наутро солнышко проглянуло над горами: "Здравствуй‚ Авива!" – и полегчало. Через годы рассказала про то папе с мамой‚ и папа укорил неприметно: "Придешь на небо по собственной дурости‚ постучишь в ворота: здравствуйте‚ вот она я. А они в ответ: тебя кто звал? Нельзя так‚ Авива. Ты же культурная женщина. Ты разве приходишь в гости незваной? Иди назад‚ жди приглашения..." А Ривка‚ лучшая ее подруга‚ призналась: "От меня тоже ушел друг. Я тоже хотела отравиться. Весь день думала об этом‚ а к вечеру закрутилась и забыла". Авиве звонят теперь женатые ловеласы‚ чтобы насытить вожделение‚ но она не поддаётся на уговоры. Авиве звонят одинокие мужчины в поисках тепла‚ наговаривают с напором записывающей машине: "Я по объявлению. Меня интересуете вы‚ ваша внешность и ваша профессия. Давайте повидаемся‚ чтобы взглянуть друг на друга и уточнить намерения". Авива отправляется на встречу и смирно сидит на скамейке‚ уложив руки на коленях. Мужчина‚ наконец‚ появляется‚ очень даже неплохой мужчина‚ способный подарить отраду очень даже неплохой женщине‚ смехом наполнить ее уста‚ но Авива не решается завести разговор‚ и он топчется вокруг той скамейки‚ с нетерпением крутит головой‚ а потом уходит‚ проборматывая ругательства‚ даже не догадываясь‚ что эта полная‚ солидная женщина могла напечатать такое объявление: "Одинокая. Образованная. Интересная. Сто шестьдесят пять‚ тридцать плюс. С чувством юмора и романтическими наклонностями. Намерения серьезные".

Бродит возле дома старик с томлением во взоре‚ неприметно взглядывает на вывеску: "Цви Сасон‚ врач-геронтолог". Геронтолог Сасон разгадал секрет скорого старения: выпадающие на пенсию‚ как выпадающие в осадок. Они чахнут и угасают‚ злятся и ворчат на нынешних‚ желая покомандовать напоследок‚ дать ценный совет‚ ибо не всякий подходит к могиле с обильной жатвой‚ в покое и довольстве души – от разумной работы и приметных жизненных возвышений. Пришел клиент с телефоном‚ сказал в разъяснение: "Вдруг позвонят‚ попросят помощи..." – "У вас?" – "У меня‚ конечно у меня‚ почему бы и нет? Вот‚ например: "Что нужно сделать для того‚ чтобы..." Я много думал над этим вопросом. Я думал‚ а никто не спрашивает". – "Им не надо"‚ – сказал Сасон. "Мне надо‚ – сказал клиент. – И я отвечу. Я обязательно отвечу. Что нужно сделать для того‚ чтобы... Алло! Алло!" – "Вам позвонят‚ – пообещал геронтолог Сасон. – И попросят помощи". Он приходил на прием. Ему звонили. С ним советовались: "Что нужно сделать для того‚ чтобы..." Он отвечал: кратко‚ разумно‚ убедительно. И молодел на глазах.

Выходит из подъезда Ципора: один ребенок в коляске‚ другой цепляется за подол. Ципора округлилась после родов‚ загрубели черты лица‚ проявилась уверенность – не в себе‚ нет – в налаженной семейной жизни. Первым родился Алон‚ и Ципора кормит его грудью по сей день – по неопытности жалостливого сердца. Алону три года‚ но он с удовольствием сосет маму‚ отпихивая младшую свою сестричку; Алон лезет к Ципоре за пазуху на улице‚ в гостях‚ в автобусе: "Дай сисю!" – отогнать невозможно. Поехали они в Эйлат‚ вышли на пляж‚ а там – сплошные сиси‚ без прикрытия. Увидел‚ с воплем помчался по берегу: "Дай сисю!.." Догнали и оттащили. Со вторым ребенком Ципора не повторяет ошибок‚ а с третьим будет совсем просто. Вот только Ицик разделается с заказами‚ и они полетят в Турцию‚ чартерным рейсом‚ со скидкой‚ без детей и телефона‚ и там‚ в отеле (а отель войдет в стоимость билета)‚ после ужина с вином (а ужин войдет в стоимость отеля)‚ они вернутся в свой номер и без помех сделают еще одного ребенка. Пусть это будет мальчик: нервный Ицик желает мальчика. Пусть будет девочка: Ципора на всё согласна‚ мягкогрудая и щедробёдрая‚ назначенная к неспешному зачатию и умелому опростанию. Но это‚ конечно‚ мечты; ребенка они опять сотворят мимоходом‚ в промежутке между телефонными звонками‚ ибо нервный Ицик никуда не поедет‚ ни в Турцию‚ ни в Грецию. Стоит отлучиться на пару дней‚ и упустил возможность‚ и перехватили сделку – мечту жизни‚ а безумный Шмулик‚ друг-конкурент‚ владелец прибыльного дела "Куплю всех и продам всех"‚ в который уж раз жмурится от удовольствия и пристраивает к дому новый этаж‚ обкладывая мрамором изнутри и снаружи. Шмулик не платит налоги‚ ни единого шекеля‚ и платить не собирается. "Они мне еще должны"‚ – уверяет безумный Шмулик‚ имея в виду банки‚ министерства‚ налоговое управление с таможней‚ службу социального страхования‚ муниципальный совет‚ электрическую компанию‚ почту и телефон‚ соседей ближних и соседей отдаленных‚ а также народ Израиля поодиночке и в совокупности‚ разбросанный по континентам и проживающий на этой земле. А нервный Ицик с утра до ночи гоняется за увилистой удачей‚ чтобы ухватить за хвост‚ но достаются ему малые перышки. И привкус во рту‚ вечный привкус на языке‚ будто лизнул клемму у батарейки. Ицик не застал те батарейки‚ Ицик не лизал их клеммы‚ а привкус устоялся надолго‚ кисловато-горький привкус неудачи. "Ицик‚ – говаривал дед‚ праведный Менаше. – Радуйся‚ но не смейся. Заботься‚ но не грусти. Про всё‚ что ни случается‚ нужно сказать: и это к лучшему".

В квартире у Нюмы покряхтывает кресло и поскрипывает перо. Нюма Трахтенберг на работе‚ а за столом сидит Боря Кугель‚ водит пером по бумаге, мучаясь невысказанным словом: плохо написать также трудно, как и написать хорошо. Стол привезен оттуда: за ним так удобно сидеть. Кресло оттуда. И книги. Портрет над столом‚ голова к голове: папа Моисей с мамой Цилей‚ возле престарелой бабушки Муси‚ которая готовила форшмак‚ гефилте-кишке‚ струдель и цукер-леках‚ а также освященную традицией фаршированную рыбу‚ предмет неутомимых насмешек здешних лицедеев: эти ашкеназы – ха-ха! – едят скользкую‚ холодную‚ сладковатую рыбу под скользкой‚ холодной‚ краснобурой дрожалкой – ихса! Стоит на столе новенький компьютер‚ но Боря им не пользуется. "Я из другого века‚ – говорит Кугель. – Мне многое не по времени. Компьютер не для меня. Факс не для меня. Об интернете и говорить нечего". Боря макает перо в чернильницу, вписывает добавления в "Лексикон современных понятий": "безразмерная индивидуальность"‚ "приватизированное Я"‚ "человекоподобная жизнь" с "быстрорастворимой грустью"‚ "обезжиренные чувства" с "грубошерстной нежностью"‚ и наконец – "горячие ласки холодного копчения". Боря укладывает листы в папку‚ почесывает лоб‚ шею‚ живот – признак нескрываемого удовольствия‚ мурлычет под нос от полноты чувств: "Мы на лодочке катались: Сырдарья‚ Амударья..." На папке написано категорически: "Уничтожить после моей смерти! Но можно не уничтожать". На стене висит самодельный плакат‚ на котором выведено тушью: "Всякий человек содержит в себе всю Вселенную". Это написал Нюма‚ выяснив в подробностях у надежного человека. Нюма Трахтенберг тоже содержит в себе Вселенную‚ но этого как-то не ощущает в одиночестве существования. Однажды в тоске он заявился на стариковский сбор‚ где бурлил и пыхтел‚ дребезжал и подскакивал крышкой на закипающем чайнике шумный активист-общественник‚ что провел прежнюю блаженную жизнь посреди отчетов-заседаний‚ прений-одобрений‚ которые напридумало человечество поколениями буйных бездельников. "Экологически чистая душа идиота"‚ – определил бы по "Лексикону" Боря Кугель. "Гройсе гурништ"‚ – определила бы бабушка Муся‚ что в переводе с полузабытого означает "большое ничтожество"‚ однако "большое" здесь неприменимо‚ "большое" предполагает удаль‚ широту‚ размах‚ чего нельзя ожидать от ничтожества; точнее ему подходит – "неуёмное". И под указку неуёмного активиста пожилые и очень пожилые пришельцы выводили нестройными голосами: "Возьмемся за руки‚ друзья‚ чтоб не пропасть поодиночке..." Глаза отпахнутые. Глаза сощуренные. Доверчивые и подозрительные. Мудрые‚ усталые и больные. Растерянные. Изумленные. Затененные болью и страданием. Открывшиеся напоследок и закрывающиеся навсегда. "Молитесь за старость свою‚ – говаривала бабушка Муся. – Чтобы глаза видели‚ ноги ходили‚ рот пищу принимал". По окончании пения активист возгласил: "Намечается мероприятие. Для одиноких выходцев"‚ и Нюма эти замечательные слова забрал себе. "Биньямин"‚ – окликают его на работе. Мимоходом. Просто так. Но Биньямин – он же любимец Всевышнего. В уделе Биньямина располагался Храм и жертвенник Храма. Колено Биньямина превозмогало силы зла и отвращало пагубные повеления. "Я не Биньямин‚ – отвечает он. – До Биньямина надо еще дожить. Я Нюма‚ одинокий выходец".

На крыше‚ спиной привалившись к бойлеру‚ сидит зачарованный свидетель в согласии с собственными помыслами‚ глядя вдаль невидящими глазами. Что поднимается к нему из пустыни? Возвышение из пустыни. Разъединение из пустыни. Истребление и смерть. Видения‚ превышающие понимание. Потери и утраты в оцепенении духа. Пророчество – оно тоже из пустыни. Знамения с чудесами‚ о которых не рассказать. А из окна повторяется в неисчислимый раз‚ с невозможной надеждой на удачу: "Сообщите всё‚ что у вас на душе‚ и я непременно откликнусь..."

5

Лёва Блюм едет пока что дальше. Лёва пересаживается на другой автобус‚ водитель которого видит мир в клеточку‚ через металлическую сетку для защиты от камней. Лёва снова сидит у окна‚ с любопытством оглядывает окрестности‚ существовавшие в те времена‚ когда он убегал в ужасе от гонителей‚ прятался за завалами соломы‚ дремал на стуле возле лавочки. Арабская деревня лепится на возвышении неприметными кубообразными домиками‚ будто обгоревшими на жестоком солнцепеке. Деревья по сторонам дороги обвисают пыльными ветвями в ожидании влаги‚ которая нескоро прольется. Громадины валунов громоздятся с непамятных веков‚ а за ними прячутся по ночам недруги Лёвиного сына в перекале ненависти. Днем на дороге спокойно. Днем недруги отсыпаются после долгой засады‚ и разве что шалун на обочине кинет ненароком камень‚ который снесет на скорости полчерепа. Но ненависть остаётся‚ затаившись поблизости‚ она сгущается до липучей ощутимости‚ что угнетает и принижает Лёву‚ ибо нет в нем ответной ненависти, нет скорлупы‚ за которой можно отсидеться. "Вселенская любовь? – говорит Давид‚ Лёвин сын. – Напополам с гуманизмом? В это можно играть в Америке: до ближайшего врага – океан. В это можно играть в Люксембурге и Сан-Марино: кругом диетические нравы". Возможно‚ он прав‚ Давид Мендл Борух. Ему отвечают: "Океаном не отгородиться. Нравы так скоро не поменять. Без любви и мы озвереем". Они тоже правы. Но спор не закончен. Спору‚ очевидно‚ не будет конца. "Крик расслабляет‚ – уверяет Давид. – На крике долго не продержаться. В молчании и упорстве наша крепость. Людей – детей! – следует готовить к долгому марафону‚ а всякие "вот-вот"‚ "тут же"‚ "сегодня к вечеру" расслабляют‚ нацеливая на стометровку". Так ему кажется. "Детей надо готовить к миру"‚ – так кажется им.

Остановка. Феллах под навесом ожидает иной автобус‚ который свернет с основной дороги и за пару минут доставит в загадочный мир‚ недоступный Лёве Блюму‚ где не спасёт‚ возможно‚ и сетка на переднем стекле. Лицо у феллаха – иссохшее за жизнь‚ спёкшейся землей под ногами. Руки его – шишковатые‚ стволом масличного дерева. Глаза прикрыты неспешными веками – от солнца‚ на которое он всласть нагляделся. Феллах смотрит на Лёву‚ Лёва смотрит на него. "Что ты здесь делаешь?" – взглядом спрашивает феллах. "Я здесь живу"‚ – взглядом отвечает Лёва. "Здесь живу я‚ а ты поезжай туда‚ откуда приехал. Там твое место". – "Там я уже был‚ – отвечает Лёва. – Там меня убивали". – "А здесь ты убиваешь меня". – "Я убиваю тебя‚ потому что ты убиваешь меня". – "Я старый‚ – взглядом отвечает феллах. – Я никого не трогаю". – "Я тоже старый. И мне нужен покой". – "Но почему здесь? Мир такой просторный". – "Это моё место. Здесь я живу‚ и это так". – "Так‚ да не так. Здесь живу я‚ а ты уезжай туда‚ где родился". – "Там я уже был‚ – повторяет Лёва. – Там меня убивали". Автобус трогается. Разговор прекращается.

Лёва приезжает в поселение‚ идет в иешиву: "Позовите моего сына". – "Кто твой сын?" – "Давид Мендл Борух". Давид на уроке. Давид разбирает с учениками непростой вопрос о жертвоприношениях в Храме‚ и Лёва терпеливо ожидает у входа. Храм опустится с Небес с приходом Мессии‚ жертвоприношения понадобятся; нет вопроса более важного для изучения‚ а потому Давида не беспокоят‚ Давид разъясняет словами мудреца: "Невозможно найти причину того‚ что в одном случае приносят в жертву ягненка‚ а в другом случае овцу. Когда вы спрашиваете‚ почему следует выбрать ягненка‚ а не овцу‚ тот же вопрос можно задать‚ если бы предписывалось принести в жертву овцу‚ а не ягненка. Это верно и в отношении того‚ почему следует взять семь ягнят‚ а не восемь; если бы их было восемь‚ вы бы поинтересовались‚ почему их не десять или пятнадцать. Какое-либо количество непременно следует избрать‚ и потому не следует спрашивать‚ отчего выбрана эта возможность‚ а не иная. Мудрецы недаром учили: польза некоторых заповедей заключается в их общем смысле‚ а не в изучении частностей. Знайте это тоже". Урок заканчивается. Давид выходит из здания.

"Что случилось‚ папа?" – удивляется он. "Ничего не случилось"‚ – в глазах у Лёвы встревоженная радость. Сын ведет его в дом‚ усаживает за стол. Сын молчит и отец молчит: это их сближает. "Ты здоров?" – не спрашивая‚ спрашивает Давид. "Слава Богу"‚ – не отвечая‚ отвечает Лёва. "Ты здоров‚ – сказал врач‚ выписывая из больницы после ранения. – Но ты не познаешь свою жену. Детей не выведешь на свет". Лёва вернулся домой‚ к Броне‚ с потухшим взглядом виноватых глаз‚ и поставил в комнате вторую кровать. Вся жизнь была отложена на "потом"‚ на "после ранения"‚ но ранение залечили‚ "потом" не наступило‚ а тихая девушка Броня обратилась в женщину‚ в яркую‚ приметную женщину с разлетевшимися на стороны хмельными глазами. Когда она наклонялась‚ грудь‚ казалось‚ переламывала ее пополам. Когда шла по улице‚ неудержимо падая вперед‚ грудь‚ казалось‚ тянула ее за собой‚ и мужчины провожали Броню внимательным взглядом. Земля заселялась вокруг и почва утучнялась; цвела Броня манящей красотой‚ но недра ее не орошались и не давали произрастаний. Они лежали по углам комнаты‚ разделенные считаными метрами‚ скрипели кроватью‚ как скрипят зубами‚ а ночи волочились жутким проклятием‚ принося к рассвету недолгое избавление: встать‚ улыбнуться‚ смыть томление под душем‚ бодро начать день‚ концом которого станет ночь‚ шорохи и скрипы по соседству. Броня молила словами праматери: "Дай мне детей! А если нет – мертва я..." Изливала душу в тиши‚ словом неслышимым: "Глаза мои – родники слез. Опадает цвет. Не проклевывается завязь..." Плакала и умоляла в сердце своем: "За что мне чрево бесплодное и груди иссохшие? Нет жизни для меня‚ ибо бездетный приравнен к мертвому..." Голос Брони не звучал в ночи‚ но слышимость была отличной‚ без помех-наведений‚ и ее услышали. "Это чудо‚ – сказал врач. – Такого не бывает". Затвердели и отворились протоки у Лёвы‚ приняло и отворилось чрево у Брони; ангела призвал Всевышний – с повелением о зачатии‚ имя которому Лайла: "В эту ночь завязался плод из семени Лёвы Блюма. Пойди и обереги саженец‚ дабы сотворился образ во тьме утробы‚ внешностью похожий на отца". Через положенные сроки возликовала Броня – лицо ее было радостным: "Вот‚ ребенок родился у нас‚ отличный от прочих детей! Снял с меня Господь позор мой. Стану кормить его‚ пока не выкормлю‚ отнятие от груди отпраздную..." Броня катала коляску с лобастым улыбчивым человеком – посреди улицы‚ поперек прохожих‚ возглашала в молчаливой гордости: "Женщины‚ хватит уже рожать! Достаточно. Вот оно‚ совершенство из совершенств‚ и лучшего не надо!" Ребенка назвали Давид. Давид Мендл Борух.

Перерыв заканчивается. Давид уходит на урок‚ а Лёва пьет чай и оглядывает комнату. Автомат на шкафу. Портрет бородатого раввина. Книги на полках – разномастными корешками. Дом утишает Лёву чистотой и незагруженностью комнат‚ где скудость уживается с отсутствием излишков. Хана утешает Лёву – мягкими очертаниями‚ плавностью движений‚ приятной округлостью‚ которая ее молодит. В кроватке лежит младенец. Круглоглазый и выпуклолобый. С несмелой улыбкой и восторженным изумлением в глазах. Он сам высмотрел себе родителей среди великого множества землян‚ но была очередь‚ к Хане с Давидом стояла очередь: всякому хотелось появиться на свет у этих родителей; очередь продвигалась неспешно‚ и он с беспокойством следил‚ как души сходили в мир‚ воплощались в детях Ханы и Давида‚ – а годы шли‚ неминуемое надвигалось‚ Хана приближалась неумолимо к исходу материнства‚ и он волновался‚ он беспокоился – не успеть! – но вот‚ но вдруг‚ в сорок восемь Ханиных лет появился на свет‚ там‚ где желал‚ у родителей‚ которые могли не достаться‚ – восторг в глазах‚ изумление‚ радость проливными потоками: это проглядывает в ребенке душа‚ которая прячется у взрослых в глубинах тайников‚ себя не выказывая. Лёва допивает чай‚ отправляется в обратный путь. Хана его провожает. У автобусной остановки громоздится могучий ствол‚ кроной перекрывая небо‚ и Лёва останавливается в размышлении. "В Польше это куст‚ – говорит он. – С мой рост. А здесь – дерево". Хана глядит на него. Косынка на голове. Синь в глазах. Синь в небесах. Хана опять беременна. "Ему здесь хорошо‚ – говорит. – Потому и дерево". Хане тоже хорошо. Как тому дереву‚ которое в других краях куст. С этим ощущением Лёва уезжает‚ но несмотря на пересадку и долгий путь‚ довозит ощущение до дома‚ не расплескав по дороге‚ – даже пассажиры с ним не заговаривают‚ чтобы не отвлекать умиротворенного человека.

К вечеру забулькают в кастрюле лапша с фасолью‚ пустят парок по квартире запахом незабытого детства. Лёва Блюм усядется на диване после дня волнений‚ возьмет в руки альбом‚ в котором разместился Давид Мендл Борух с первых своих часов. В конце альбома‚ куда не всякий и заглянет‚ затаилось прошлое – шрамом в душе и шрамом на памяти‚ что непрошеным является на белые листы с окраины невидного польского городка‚ прямым ходом из глубин глинистого оврага с проступившими болотными водами. Мама Двора. И папа Мендл. Фаня. Срулик. Голда с Гитой. Крохотный‚ несмышленый Мойше. Нежные черты лица‚ синева под глазами‚ тень озабоченности или печали‚ – трудно определить возраст у того‚ кто часто недоедал. В руке у Голды старенький учебник‚ который папа Мендл переплетал для детей‚ чтобы не входить в излишние расходы. Книгу можно переплести заново. Фаню не переплетешь. Голду с Гитой. Крохотного Мойше. Проглянет на пустом листе и младший брат Срулик‚ милый озорник‚ любимец бабушек-дедушек‚ улыбнется застенчиво на всеобщее любование. Всю жизнь Срулик носил чужие обноски‚ а на бармицву сложились родственники‚ купили картуз и новое пальто‚ шарф – тоже новый. Сколько ему оставалось жить? Сколько – носить эти одежды? Брат Срулик: и радость‚ и гордость‚ и смущение на его лице... "Как ты живешь? – спросит назавтра слабоумный переросток‚ получая сосучку на палочке. – Насыщенно или не очень? Я живу насыщенно..."

На крыше‚ спиной привалившись к бойлеру‚ сидит зачарованный свидетель‚ высматривая с высоты слепыми своими глазами в постижении иных неведений. С востока изливается на него свет. С запада нисходит холод‚ зной с ливнями. С юга подступают дожди и благословенная роса. Тьма опускается с севера‚ вредоносные силы‚ несчастья и наказания. Сидит в терпеливом ожидании зачарованный свидетель‚ ждет наступления конечных дней‚ дней трепета и упрека‚ когда пробьются воды в песках‚ иссохшая земля станет озером‚ пустыня – по обещанию – зацветет и обратится в сад Божий. Сказала пустыня: "Все блага мира обещаны мне. Нет растений в пустыне‚ но растения будут. Нет тропы натоптанной‚ но тропа будет. Будущее пустыни – стать поселением. Будущее поселения – стать пустыней..."

5

Нюма Трахтенберг пребывает в недоумении‚ которое не скрывает от Бори. Куда подевалась Броня Блюм‚ что вздыхала у окна на первом этаже? Где Лёва‚ ее муж‚ что дремал на стуле‚ голову уронив на грудь? Лавочка закрыта. На лавочке висит замок. Строгий переросток топчется у двери в тупом размышлении. "Как ты живешь? – спрашивает по привычке‚ в капризах больного разума. – Насыщенно или не очень?.."‚ но никто не наполняет корзину продуктами‚ не дарит ему сосучку на палочке. Жильцы бегают к конкуренту Шимони‚ умножая его доходы‚ а Нюма Трахтенберг углядывает мимоходом: катят кровать по больничным коридорам‚ Лёва шагает рядом‚ опустив голову. Теперь про Броню всё ясно‚ неясно только – когда отпустят домой. Броню выхаживают после полостной операции‚ Лёва неотлучно находится при ней‚ день целый сидит возле кровати‚ словно перед лавочкой. Он молчит‚ она молчит. Она вздыхает и он вздыхает. От радости до печали путь короток. От печали к радости – не переждать.

Напротив Брони возвышается на груде подушек грузная арабская женщина. Седина в волосах. Достоинство во взоре. Кислородная маска на лице. Родственники – их много – навещают больную: дочери с мужьями‚ сыновья с женами‚ братья с сестрами‚ вся почти что деревня. Они являются из иного мира‚ который до глаз закутан в покрывало – не распознать‚ не вычислить; в том мире имеются свои больницы‚ а здесь они платят‚ и платят немало: "Для мамы ничего не жалко". Лежит у окна молчаливая женщина-подросток с тонкой шейкой‚ цыплячьей грудкой‚ с короткой рубленой прической и лицом стареющего мальчика. Ее никто не навещает‚ да и она‚ похоже‚ никого не ждет. Записывает порой в блокнот‚ нервно‚ порывисто. Садится на кровати, ноги подтянув к груди, легонько постанывает‚ запрятав голову в колени. Лёва мучается ее муками‚ а потому идет к сестре за помощью. Та говорит‚ занимаясь привычным делом: "Нет ей спасения". Четвертой в палате старуха-бродяжка‚ знакомая всему городу. Пару раз в году ей хочется‚ чтобы за ней поухаживали. Выбирает место полюднее‚ заваливается на бок‚ – ее забирают в больницу‚ обследуют‚ что-то непременно находят‚ и она блаженствует неделю в чистых простынях. Бродяжку моют по утрам. Кормят. Подпитывают витаминами. Но сумки стоят под кроватью‚ сумки с немудреным добром; однажды она встанет с постели: "Достаточно того‚ что я жива"‚ – снова уйдет на улицу.

Привозят каталку с лекарствами‚ заглядывают врачи: занавеску у входа задергивают‚ посетители выходят из палаты‚ Лёва выходит тоже. Стоят вдоль стенок‚ чтобы не мешаться в проходе‚ и арабы стоят‚ вся почти что деревня‚ родственники той больной‚ что возвышается на груде подушек. Разговоры в коридоре‚ привычные разговоры посетителей‚ которых сближает тревога: как прошла ночь‚ у кого что болит‚ когда будут выписывать. Настороженность остается за стенами больницы. Нож остается за стенами. Смертник‚ обвешанный взрывчаткой. Непонимание с ненавистью. Арабы озабочены состоянием матери. Лёва озабочен состоянием Брони. Без благополучия тела нет благополучия души. Без благополучия души – к чему тогда тело?

Сын Давид привозит свою команду. Они входят по двое‚ смирные и притихшие‚ встают возле бабушки‚ проговаривая благословение‚ самому маленькому подсказывают: "Пусть Всевышний сжалится над тобой..."; отговорив‚ пятятся затем к двери‚ на смену появляются другие‚ – Броня их считает‚ загибая пальцы. Сын Давид‚ отличный от прочих детей‚ склоняется к изголовью: "Мама‚ – говорит Давид. – Наказание – это скрытое благословение". Броня слушает сына‚ не вникая в смысл сказанного. Броне хорошо от звука его голоса‚ даже не тянет шов‚ который обычно беспокоит. Давид увозит свою команду. По той самой дороге‚ где затаился недруг в перекале ненависти. Сказал бы ему недруг: "Земля мала‚ чтобы вместить нас двоих". Сказал бы Давид: "Я принимаю твой довод". Сказал бы недруг: "Детям моим – эта земля". Сказал бы ему Давид: "У меня тоже дети". Сказал бы глядящий извне: "Имеются и иные мнения". Извне – он и есть извне. Скоро роды у Ханы‚ жены Давида‚ скоро свадьба у Сарры‚ его дочери‚ – пора Броне домой.

Давид уже доехал до дома‚ а Лёва всё еще остается на посту‚ Лёва затекает на стуле от долгого сидения и выходит в коридор‚ где окна во всю стену‚ лифты‚ телефоны в закутке‚ скамьи возле них. Разговоры больных на перекуре. Откровения напоследок‚ тихие жалобы‚ разъедающая печаль‚ – Лёва слышит‚ не слушая: "Один отец способен прокормить пятерых сыновей. Пятеро сыновей прокормят ли одного отца?.." Событие в палате‚ событие чрезвычайное: к женщине-подростку приходит посетитель в блузе – кокетливый берет набекрень‚ приносит розы‚ охапку роз‚ целует руку нежно и ласково. Лицо ее проясняется‚ радость на нем и смущение: Господи‚ как она молода! Они задергивают занавеску‚ чтобы побыть наедине; оттуда доносятся голоса‚ словно сливаются бурливые ручейки‚ оттуда доносится смех‚ – Боже‚ они читают стихи! Броня не слушает. Арабская женщина не понимает. У старухи-бродяжки подозрительно дрожит губа. Голос женский за занавеской‚ высокий‚ ломкий‚ срывающийся от волнения: "Кто Ты‚ говорящий во мне? И если не умолить мне Того‚ Который на Небесах‚ умолю ли Того‚ Который во мне?.."

К ночи Лёва уезжает домой. Дома у Лёвы пусто. Не пахнет цимесом‚ рубленой селедкой с луком‚ кнейдлах в курином бульоне – пахнет застарелой пылью. Лёва лежит без сна‚ глядя в потолок‚ шелестит сухими губами‚ словно пожухлой листвой на ноябрьском ветру, – в матраце выемка‚ промятая Броней за долгую совместную жизнь. По ночам выходят на волю вредоносные силы‚ изливаясь из вместилища мрака: не преградить и не отворотить. По ночам вырываются на свободу демоны разрушения Аф и Хемая‚ гнев и ярость‚ и голос плача возносится к Небесам‚ чтобы отвратить пагубные повеления: "Господи‚ велико наше горе! Ярость обступила нас!.." У Лёвы слипаются глаза‚ а за далью далей затаились Павко с Аленой‚ выводят нестойкими буквами на тетрадном листе в клеточку: "Сказано было про времена подобные (Исайя‚ глава 26‚ стих 20): "Ступай‚ народ мой‚ войди в покои свои‚ закрой двери свои за собой..‚ пока не пройдет гнев..." Мы рады‚ дорогой Лёва‚ что в годину бедствия наши покои стали твоими покоями‚ наши двери – твои двери..." Лёва спит‚ умаявшись за день. Во снах мучают его чужие лица‚ во снах у Лёвы затаился феллах‚ которого он углядел из автобусного окна. Лёва говорит: "Гнев был силен и долог – не переждать; земля не покрывала убитых..." Феллах отвечает: "Всякому – свой гнев‚ свои жертвы". Возможно‚ он прав. У каждого своя память. Свои слезы и свой восторг. Одни станут веселиться по радостному для них поводу‚ а другие будут горевать в тот же день‚ отмеченный черной рамкой в их календаре. И наоборот: эти станут веселиться в свой день‚ а те будут плакать. "Я тебя понимаю‚ – говорит Лёва. – На свете существуют две правды: твоя и моя". Лёва тоже прав. "Я не принимаю твою правду"‚ – говорит феллах. "Я не принимаю твою".

Под утро Лёва возвращается в больницу. Входит в палату и взглядывает на Броню. Броня взглядывает на него. Садится рядом. Молчит. Она молчит тоже. Впереди долгий день‚ и Броня задрёмывает. Во сне Броня видит девочку прежних времен. Лицо закутано. Плечи поджаты. Пальто с чужого плеча. Тощенькая‚ приникшая к земле‚ глазом косит на огромных‚ должно быть‚ сильных людей в ожидании толчка‚ пинка‚ удара сапогом. Во сне слышится окрик – подавляя‚ подчиняя‚ распластывая и пробуждая. "Это я‚ – говорит Броня: сон ее устрашил. – Такой была я..." Росла Броня у мамы Зельды‚ вскипало по соседству многолюдство – двоюродное с троюродным‚ дети и дети у тех детей‚ но пришли завоеватели‚ высокая раса‚ и не осталось никого. Хотя нет‚ маме Зельде повезло: она умерла раньше‚ до их прихода‚ смертью перехитрив врага. (Скажут с раздражением Броне: "Хватит уже этих снов!" Скажут с раздражением Лёве: "Вы больны‚ Лёвы с Бронями‚ вы пришиблены той бедой и вечно ее поминаете‚ на всех перекрестках". Скажут на это Лёва с Броней: "Мы не больные. Мы опытные. Нас уже уничтожали в том веке. И с нас достаточно".)

Приносят обед. Броня ест мало‚ Лёва подъедает до крошечки. Еще бы посолить и поперчить‚ но у Брони бессолевой стол. После еды Броня опять спит‚ во сне незнакомое у нее лицо. По нему пробегают тени‚ неуловимые смены выражений‚ частые‚ почти мгновенные‚ и одно вдруг задерживается‚ обиженное‚ страдальчески несчастное‚ а потом и оно улетает‚ растворяясь без остатка в сонной торжественности. Дремлет арабская женщина с кислородной маской на лице. Постанывает женщина-подросток‚ одержимая мучениями. Старуха-бродяжка неотрывно глядит в потолок. Броню будят и снова везут на проверку. В кровати на колесах. По коридору‚ в лифте‚ опять по коридору. Лёва шагает рядом‚ как приколотый‚ сидит затем возле двери‚ разглядывает узор на плиточном полу. Что продлевает дни человека? У всякого свой резон. Что подъедает силы?.. Броню выкатывают из кабинета. Врач доволен ее состоянием‚ Лёва доволен тоже. Сказали наконец болезни: "Не пора ли покинуть Броню?" Сказали наконец мучения: "Пора нам выходить".

Появляется конкурент Шимони. Он стар и грузен. Ноги не несут его‚ руки не поспевают за глазами‚ легкие не допросятся воздуха. Ему бы сидеть в лавочке‚ пользуясь отсутствием Лёвы и зарабатывая за двоих‚ – Мордехай Шимони проехал через весь город‚ двумя автобусами с пересадкой‚ уподобившись Тому‚ Который навестил страдающего Авраама. Шимони говорит: "Пусть Всевышний сжалится над тобой..."‚ усаживается возле кровати: стул под ним охает‚ проседая. Шимони молчит. Лёва молчит. Броня молчит тоже. Наступает время молитвы: ашкеназ Блюм и сефард Шимони идут в синагогу‚ впервые в одну и ту же. Лёва читает: "Да пошлет Он с Небес полное и скорейшее исцеление..." Шимони подхватывает: "Исцеление души‚ исцеление тела‚ ныне‚ немедля‚ в ближайшее время..." Лёва Блюм и Мордехай Шимони возвращаются в палату. Врачи требует‚ чтобы Броня ходила – не залеживалась; Лёва и Мордехай выводят ее в коридор. Первые нетвердые шаги после операции. Халат до пола. Косынка на голове. Каталка с инфузией для подачи лекарства. Все смотрят на Броню. Поздравляют. Каждому известно: до царя Хизкиягу никто не выздоравливал от смертельного заболевания. Хизкиягу попросил Всевышнего: "Пусть опасно больной раскается и вернется к Тебе. А Ты дай за это исцеление". – "Договорились‚ – сказал Всевышний. – Начнем с тебя". Хизкиягу болел‚ долго и тяжко‚ затем выздоровел. Броня выздоравливает тоже.

5

После долгого молчаливого покачивания‚ когда нечего рассчитывать на откровения‚ горбун говорит:

– Пустыня – это не пространственное понятие‚ но состояние души‚ которая в заточении пожелала стать обретенной. Пустыня – это география воображения для возвращения туда‚ откуда изгнаны. Где прежде был Эден‚ там ныне Сдом‚ соль и сера; откуда вытекали Прат и Гихон‚ Пишон и Хидекель‚ там ныне пески проклятия‚ прибежища хищников с беглецами.

Вновь замолкает. И вновь нет надежды на откровение.

– В пустыне можно сделаться ничьим‚ ибо она ничья: не затоптана‚ не запятнана‚ очищена от телесных желаний. В пустыне можно раскрыться для умножения премудрости‚ которая вольется в порожний сосуд‚ незамутненный остатками прежних возлияний‚ пиршеств чужих умов‚ темных иносказаний‚ мнимых верований‚ пагубных мнений. В пустыне можно увидеть себя со стороны‚ смиренно распахнувшись для советов и наставлений; в пустыне стоит уподобиться пустыне – на барханах‚ в безмолвии песков‚ отринув духовные наслаждения и телесные радости‚ осознавая малость свою и ничтожность – залогом будущего познания.

– Браво! – восторгается Боря‚ и караван аплодирует без звука.

Торчит зонт посреди пустыни. Под зонтом – стул. Сидит на стуле балалаечник-виртуоз‚ нехотя перебирает струны‚ извлекая из инструмента тягостную меланхолию‚ а на земле стоит коробка для подношений. Поиграет – кинет себе монетку. Поиграет – еще кинет.

– Вот те раз! – удивляется Нюма. – Этого человека я встречал на площади.

– Он и есть на площади‚ – разъясняет горбун. – Однако там его нет. В город надо взойти‚ но кому это под силу?

Постояли. Послушали печального виртуоза.

– Нюма‚ – говорит Боря с высоты верблюда. – Это оно. Та самая мелодия! Но у Соломона Кугеля выходило веселее.

Балалаечник смотрит на них без интереса. Он музыкант‚ у него свое осмысление.

– Не так‚ – возмущается Боря. – Это звучит не так! Его надо к Сасону. Чтобы привил вкус к жизни.

– Он был у Сасона‚ – отвечает горбун. – Кто из нас не был?

Еще постояли. Еще послушали. "Чего же ты мне пупсики крутил?.." Куда звал‚ завлекал‚ обольщал-заманивал? Зачем говорил‚ что жизнь на подходе – восторг-объедение? Кто родился затейником‚ тому им и оставаться. Ублажать этих взбесившихся на отдыхе идиотов‚ налетающих на морское побережье волна за волной; натерпеться‚ выслушивая игривые завлекания‚ наглядеться всласть на мало прикрытые телеса‚ потряхивание жировыми валиками на танцплощадке‚ на их двенадцатидневный гудёж с рыганием и непременным рассолом для опохмелки‚ который подают на завтрак.

– Пошли с нами‚ – зовут его. – Путь далёк. Время дорого. Верблюды выносливы.

Балалаечник в недоумении поднимает бровь. Балалаечник не отвечает‚ не желая выслушивать досадительные речи‚ и идти с ними не желает‚ выглядывая на горизонте обещанное облако‚ которое перенесет без усилий в благословенные края – со стулом‚ зонтом и балалайкой. Без облака не стоит начинать столь рискованное предприятие‚ бить ноги – свои и верблюжьи. И не крутите пупсики затейнику приморского дома отдыха...

– С другой стороны‚ – говорит Кугель. – Его тоже можно понять.

Можно‚ конечно‚ можно! Идет караван по пустыне. По земле жаждущей и иссохшей‚ по бесплодности могильной тьмы‚ где воды горькие‚ травы соленые‚ бедствия напополам с опасениями. Облака Славы не окружают их‚ ибо прошло время доброй воли Небес‚ когда сверху изливалось милосердие. Столпы огненные не клубятся впереди‚ чтобы указывать путь‚ не вылетают искры из ковчега‚ поражавшие врага в засаде‚ змея под ногой‚ ехидну со скорпионом‚ ибо нет у них ковчега. Не выпадает для них роса – искристой скатертью‚ обращая пустыню в стол подношений‚ не опускается на скатерть манна небесная‚ круглыми аппетитными караваями – сейчас из печи. Морской ветер не приносит вожделенных перепелов для утоления желаний плоти; не передвигается с ними колодец – скалой с пчелиными сотами‚ из которых сочится влага; не развеваются знамена из шелка с вышитыми на них пометами – лев‚ бык‚ орел‚ растение дудаим‚ чтобы возвысить суетливую толпу до подобия небесного воинства. Не трубят серебряные трубы‚ призывая в дорогу‚ дабы прошли в смятении через духовные испытания‚ поднялись от земли Гошен к вратам премудрости‚ души закалили до бесстрашия. И не копают они могилы‚ ночи не проводят в них‚ чтобы выяснить поутру: кого хоронить‚ а кому идти дальше; и если на поколение пустыни законы природы не распространялись‚ даже червь в могиле их не глодал‚ людей этого поколения черви поедают при жизни.

– Кстати о могилах‚ – скажет прозорливый Нисан. – Через тысячи лет от сотворения теперешний мир будет уничтожен по Высшему повелению и создан заново. Имеется такое мнение.

Помолчат. Впитают слова знающего человека. Поинтересуются озабоченно‚ желая завершить неотложное:

– Сколько же нам осталось?

– Живите‚ – дозволит Нисан. – Дышите. Имеется и иное мнение.

5

Была девочка. Девочка как девочка: ах‚ Соня‚ Соня! Не чересчур ученая‚ не чересчур мудреная‚ редким наукам не обученная. Она не смотрелась в этом мире‚ всё свое обаяние являя в мире ином‚ где пребывала от рождения. На людях проявлялось нечто неприметное‚ бочком и по стеночке; в ином мире это было блистающее и покоряющее‚ – в мире‚ в котором всё иначе. Можно‚ конечно‚ притвориться‚ что и ты не от мира сего‚ можно на самом деле быть таковым‚ но с Соней не встретиться‚ не перехлестнуться взглядами‚ ибо существуют‚ как минимум‚ два мира не от мира сего. Возможно‚ их значительно больше. У Сони было немало поклонников – не пробиться‚ которые угадывали скрытые ее достоинства и утомляли себя напрасно‚ надеясь проникнуть туда‚ где она блистала. Их письма она выкидывала‚ не читая; не слушая‚ опускала трубку телефона под вопли незадачливого кавалера. Боря написал вязью на листе наждачной бумаги‚ густой тушью по шершавости: "Снизойдите. Одно лишь свидание!" Наждачная бумага ее поразила. Соня пришла в назначенное место‚ и Боря сказал: "Вы записаны в книгу. В красную книгу моей души. Как прелестный вымирающий вид. Таких осталось немного: чудо сокрытое‚ одна-две на весь мир. Я вас охраню и размножу". Со свидания Соня пошла домой – решать трудную задачу. Соня понимала: выйти за Борю – это не просто. Быть замужем за этим мужчиной – тяжкая работа до конца дней. Но Кугель стоил того.

Она пришла к Боре домой – тоненькая‚ с косичками‚ сарафанчик выше колен – и всполошила родителей. "Боря‚ – сказал Соломон Кугель. – Деточка уже ходит в школу? Тебя же посадят‚ Боря. За растление малолетних!" На свадьбу Боря подарил невесте камень-оникс с камнем-яхонтом‚ которые наделяют обаянием и делают привлекательной в глазах мужа. У них была буйная свадьба‚ во время которой соседи по дому дважды ломились в дверь‚ трижды вызывали милицию‚ и заполночь Боря прогнал гостей. Началось первое узнавание. Робко открывающаяся дверь в тот мир‚ в котором всё иначе. Стыдливо недоверчивый шаг наружу. Пугающее падение в бездны с восторженным взлетом под облака. Первая боль с первым облегчением. Проснулся: спит тихо‚ его голубка. "Нас интересуют ваши тридцать‚ – сказал без звука. – И сорок. И пятьдесят ваших лет". Поцеловал‚ лестницу перекинул через окно – и в бега. Он был веселый непоседа‚ Боря Кугель‚ и когда казалось‚ что теряет эту замечательную способность‚ – лестницу через окно и в путь. "Почему в окно‚ Боря? – изумлялись друзья. – Ну почему не в дверь?" – "Начинаем новую жизнь". Он не желал поддаваться никому – Соне‚ жизни‚ самому себе‚ а потому перепрыгивал с места на место‚ чтобы не упустить себя. "Господи! – говаривала жена его Соня. – С кем годы прожиты?.." Мужа следует выбирать на вырост, но за Борей было не угнаться. Раздельщик рыбы на сейнере. Зимовщик на полярной станции. Бурильщик нефти в глубинных болотах. Охотник промысловой артели: дробинкой в глаз‚ чтобы не портить шкуру. Возвращался на время‚ ходил с портфельчиком в школу – и снова в бега.

Когда Боря ушел через окно‚ взволновались разом Сонины подруги‚ прикладывая к себе подобную невозможность‚ ибо бурлили вокруг страсти‚ случались измены с разводами‚ что заставляло сплачиваться и дрожать‚ ожидая беды. У Сони были подруги‚ с которыми она не откровенничала: откровения утянули бы их в иной мир‚ где другим нечего делать. У Сони были неустроенные подруги‚ очень чувствительные на обиды‚ которые они перебирали на досуге‚ подпитывая угасающие чувства. Они никогда и никому не звонили первыми‚ ее подруги: у обидчивого хорошая память. Даже от покойника они бы потребовали‚ чтобы прежде позвонил он – выслушать их соболезнования. "Мы вас вычеркнули‚ – говорили они‚ обидчиво поджав губы. – Из списков приятелей. Позвоните – впишем обратно". Боря взбаламутил их покой – такой дикий‚ такой невозможный‚ и Сонины подруги дружно его возненавидели. "Соня‚ – потребовали они. – Немедленно разведись!" – "Погожу еще‚ – отвечала Соня. – Мне нравится ждать. Ожидание не хуже встречи". Он приезжал. Она говорила: "Хочу еще одного". Боря не прекословил: "Тебе лишь бы плодиться. Хоть почкованием‚ хоть как..." – "Ты же обещал‚ Кугель: охраню и размножу".

Боря пропадал в бегах‚ возвращаясь на побывку‚ лез в окно по водосточной трубе‚ клал Соне под подушку камень-самоцвет‚ кедровую шишку‚ беличью шкурку‚ будил поцелуем: "Пошто жена опечалена?.." Он убегал от нее восемь раз. И восемь раз женился‚ возвращаясь. Приходили гости‚ кричали "Горько!"‚ снова вручали подарки‚ которые раз от раза становились скромнее. Первую половину побывки была гулянка: Кугель здоровался с друзьями-приятелями. Вторая половина посвящалась расставанию: Кугель прощался с теми‚ с кем только что здоровался. Соня не спала‚ не ела‚ лишь стояла на кухне и пластала хлеб до мозолей на руках‚ пластала колбасу‚ варила картошку в мундирах и без‚ откупоривала бутылки с банками; Боря уезжал – впадала в спячку на месяц. "Соня‚ – возмущались подруги. – Как ты его выносишь?" Соня была тихая и упрямая. Соня отвечала негромко: "У меня терпения – не перебрать". Но и она не выдержала. "Вот что‚ – пригрозила Соня. – Еще убежишь‚ я тебе изменю". – "С кем?" – "Да хоть с кем". Он убежал. Она изменила. "И как?" – спросил по возвращении. "Ты лучше‚ – сказала Соня и некрасиво заплакала. – Ну почему ты лучше?.." – "Я не виноват". – "Ты! Ты виноват! Один ты!.. Неделю потом отмывалась! – И в постели‚ плотно-плотно‚ в переплете рук с ногами‚ горловым‚ изнутри‚ всхлипом: – Господи! Вот радость..."

У Бори Кугеля мало фотографий Сони. Очень мало. Боря ненавидит это занятие – прихватывать мгновения и пространства‚ заключать в снимки‚ а снимки в альбомы‚ словно бабочек на булавках. В прошлой своей жизни Кугель сам был бабочкой и к булавкам относится враждебно. Что из того‚ что теперь он тощий‚ голенастый‚ с выпирающими на стороны коленками? Бывали дни – и Боря порхал. С земли с завистью задирали головы: "Ах‚ окрас! Ох‚ пыльца!.." – "Пыльца... – суматошилась Соня. – Не сбей мне пыльцу!" Бабочка Кугель хохотала в ответ‚ кувыркаясь с Соней над примятыми травами‚ посреди сосен со смолистыми натеками‚ раскидывая на стороны излишние Сонины одежды. Бабочка Соня дрожала от ужаса‚ ибо привыкла порхать в ином мире‚ куда другим нет доступа‚ а в этом мире стеснялась без одежд – на виду у птиц и насекомых. Боря просил: "Войди в комнату‚ полную незнакомых людей‚ поздоровайся с каждым легко и непринужденно. Имей мужество поздороваться!" Боря предлагал: "Убежим вместе. В разные стороны. Побродим. Повидаем мир. Встретимся случайно: то-то весело!" Но Соня не пожелала. Ей было неуютно в меняющемся мире‚ который чужел на глазах‚ и убегать она не собиралась. Ей было покойно в доме‚ где она постоянно вязала свитера‚ распускала и снова вязала‚ добиваясь совершенства узора. "Соня‚ у тебя уже есть свитер. Зачем еще?" – "Пусть будет". – "Соня‚ ау! Где ты?" А она нигде. Она в ином мире‚ расцветая в уединении. "Голубка моя‚ – уговаривал Боря. – Плод сладчайший! Дерево раскрыто в цветении. Ромашки на рассвете. Речные струи‚ готовые принять. Открытость не обнаженность‚ Соня". Думала. Колебалась. "В другой‚ может‚ раз..." – "Я ее люблю!" – хохотал Боря‚ а ночью уходил в бега по веревочной лестнице. Так оно интереснее.

Подступал к Боре соблазн: лестницу за окно – и в путь. Подступала к Боре болезнь: лестницу наружу – и по коням. Поступала смерть – в далеком приисковом поселке. Боря лежал лицом к стене‚ говорил через силу: "Не дождетесь у меня..." Боря Кугель – злостный оптимист. А в коридоре грохот. Смерть зацепилась за веревочку‚ которую Боря заблаговременно протянул. Рухнула. Костями загремела и косой наточенной. "Пропади ты пропадом! – возопила в сердцах. – С тобой связываться..." Боря сел на диване. Захохотал. У Бори Кугеля рот до ушей: "Живем‚ мужики! Живем живьем!" Лестницу за окно – и в галоп... "Ты переживешь тех‚ кого любишь"‚ – в молодости наворожила цыганка. Разве он любил тогда? Всё дожидалось впереди.