Разбрызгивая лужи, машина свернула на размытую проселочную дорогу. Ровное гудение мощного мотора сливалось с унылым шелестом дождя. По скользкой, глинистой дороге машина шла так же быстро, как по шоссе. Хотя впереди был крутой поворот, Трэверс не сбавлял скорость; он любил быструю езду, а в такую погоду и в столь поздний час на этой пустынной дороге опасаться было нечего. Неожиданно на самом повороте свет фар выхватил из серой дождевой мглы чью-то фигуру. Трэверс круто вывернул руль, машину резко бросило в сторону, развернуло, и, проехав юзом несколько метров, она остановилась на краю оврага. Рванув дверцу, Трэверс выскочил наружу. Из-за пелены дождя не было видно, куда исчез человек, которого удар машины сбросил с дороги.

— Вы живы? — крикнул Трэверс, наугад спускаясь по откосу.

— Да, — как-то нерешительно, словно говоривший был не вполне уверен в этом, отозвался дрожащий юношеский голос.

— Что с вами? — спросил Трэверс, наклоняясь к пострадавшему.

— Ногу больно…

— Я могу отвезти вас в больницу, но до города при такой погоде ехать больше часа. До моего дома гораздо ближе, и врач там есть. Будет лучше, если я отвезу вас к себе. Или вы хотите в город?

— Нет, — торопливо ответил юноша. — Не хочу.

— Никак не предполагал, что ночью кто-нибудь может идти по этой дороге, — сказал Трэверс, пристально всматриваясь вперед и объезжая неровности, чтобы толчки не причинили боли пострадавшему. Он сделал паузу, ожидая, что его пассажир объяснит, как оказался ночью в таком пустынном месте, но тот промолчал. — Осталось совсем немного, — вновь заговорил Трэверс. — Как вы?

— Ничего.

Вскоре машина плавно свернула на аллею, обсаженную высокими деревьями. Впереди виднелась темная громада дома.

— Разбудите доктора Уэйна и попросите прийти сюда, — приказал Трэверс вышедшему навстречу лакею.

Впервые он разглядел своего гостя в доме, когда тот, щурясь от яркого света, опустился на диван. Это был юноша не старше восемнадцати лет, среднего роста, худощавый, в поношенной одежде, к тому же насквозь мокрой. Пряди влажных светлых волос падали на лоб, лицо было испачкано землей и кровью из ссадин; из-под старых, стоптанных ботинок на полу растекались грязные лужицы.

— Потерпите, сейчас придет доктор, — сказал Трэверс.

Юноша на мгновение поднял на него глаза, оказавшиеся ярко-голубыми, затем вновь уставился на лужи возле своих ног.

Через несколько минут дверь открылась, и в комнату быстро вошел маленький полный человечек в круглых очках. Осмотрев пациента, доктор Уэйн весело сказал:

— Пустяки, молодой человек, сущие пустяки. Сначала займемся вашей ногой. Лежите спокойно. Гордон! — позвал он Трэверса. — Ему надо немедленно переодеться, иначе он схватит воспаление легких. Он же вымок до нитки.

— Я уже послал Джона за одеждой.

Доктор кивнул и принялся накладывать повязку, приговаривая:

— Все будет хорошо, сейчас вы ляжете спать, и все будет хорошо. С вашей ногой ничего страшного, всего лишь растяжение связок.

— Откуда он взялся? — спросил доктор у Трэверса, когда они вышли из комнаты.

— Я сбил его машиной.

— Сколько раз я предупреждал вас, что вы обязательно когда-нибудь попадете в аварию, — укоризненно сказал доктор. — Ни за что не сяду в машину, когда вы за рулем. Вам еще повезло, что вы не задавили его насмерть. И ему тоже, разумеется.

— У него ничего серьезного?

— Нет, только растяжение связок голеностопного сустава, ушибы и царапины. И еще огромный кровоподтек на бедре, как я понимаю, от удара машины. Удар был не сильный, он пострадал в основном при падении. Надеюсь, теперь вы станете осторожнее. Какая разница, приехать десятью минутами раньше или позже? Бессмысленная спешка! — Внимательно взглянув на Трэверса, доктор уже другим тоном спросил: — Вам дать чего-нибудь? Успокаивающего или снотворного? На вас лица нет.

— Нет, спасибо, не надо. Я и правда чуть не задавил его, он появился так неожиданно… На самом повороте! Это было как в кошмарном сне. Пустая дорога, и вдруг перед самой машиной — человеческая фигура.

— Я все-таки принесу вас снотворное.

— Не надо.

— Вас не переспоришь, — сердито сказал доктор и поправил свои круглые очки. — Спокойной ночи.

Доктор Уэйн появился в этом доме четверть века назад. Он был тридцатипятилетним преуспевающим врачом с прекрасной репутацией и большими надеждами на будущее, когда внезапная смерть одного из его пациентов показалась настолько странной, что доктора заподозрили в убийстве. Дело получило широкую огласку, падкие на сенсацию газетчики изобразили его расчетливым и хладнокровным убийцей, и, хотя в конце следствия выяснилось, что смерть наступила из-за оплошности медсестры, доктор Уэйн так и не оправился после этого испытания. Махнув рукой на карьеру, он оставил больницу и стал искать работу в каком-нибудь тихом местечке, где бы его никто не знал. Услышав, что сэру Чарльзу Трэверсу требуется домашний врач, Уэйн предложил свои услуги, произвел благоприятное впечатление и переехал в этот дом. Из-за уединенного образа жизни сэра Чарльза доктор Уэйн быстро стал для него гораздо большим, чем лечащий врач. Добродушный и покладистый, доктор был приятным собеседником для Трэверса-старшего и искренне привязался к Трэверсу-младшему, четырехлетнему Гордону, для которого, собственно, он и был приглашен: хотя мальчик рос здоровым, один внезапный обморок сильно напугал его отца, опасавшегося, что сын унаследовал больное сердце матери, и сэр Чарльз решил, что в доме необходимо иметь постоянного врача. Когда стало ясно, что эти опасения совершенно необоснованы, доктор уже настолько прижился в доме, что сэру Трэверсу и в голову не пришло отказаться от его услуг. Незаметно доктор Уэйн сделался как бы членом семьи и так свыкся с домом и его обитателями, что ему было трудно представить себя в другом месте. К тому же с рождением второго сына Трэверса, Джека, появился пациент, действительно нуждавшийся в его заботах, да и сам Трэверс с годами начал жаловаться то на печень, то на желудок. Когда Чарльз Трэверс умер и Гордон, в тот год закончивший Кембридж, вернулся домой, доктор сказал ему, что состояние здоровья Джека внушает серьезные опасения. Гордон сделал все возможное, но медицина оказалась бессильной. После смерти Джека дальнейшее пребывание доктора в доме Трэверса стало ничем не оправданным. Это мало беспокоило доктора Уэйна в материальном отношении — к тому времени он накопил достаточно, чтобы безбедно жить, не занимаясь практикой, однако необходимость под старость менять привычный жизненный уклад весьма огорчала его. Когда он сообщил Гордону о своем намерении покинуть его дом, тот стал уговаривать его отказаться от этой затеи. В итоге вопрос решился ко взаимному удовлетворению, и доктор об отъезде больше не заикался.

Через неделю доктор Уэйн уехал встречать племянницу Алису Рамбюр, дочь своей покойной сестры, вышедшей замуж за француза. Алиса была девушка самостоятельная. После смерти родителей она продала свой дом и переехала сначала в Париж, а затем в Гавр. В последнем письме Алиса сообщила, что собирается выйти замуж за некоего месье Брюа, о подробностях обещала написать позднее, однако вместо этого известила, что приезжает в Англию, и просила встретить ее. Трэверс любезно предложил доктору привезти племянницу сюда, если это ее устроит. Доктор Уэйн был обеспокоен состоянием Джека Картмела, жаловавшегося на головокружение и боль в ноге, но, тщательно обследовав его перед отъездом, пришел к выводу, что ничего страшного нет, главное — не тревожить поврежденный сустав.

На столе возле дивана, где Джек располагался днем, лежало несколько книг, на ярких обложках которых были изображены заснеженные горные пики, пальмы, караваны верблюдов в пустыне, бурные водопады.

— Вы любите читать про путешествия? — спросил Трэверс.

— Люблю. Когда хорошо написано, кажется, что я сам везде побывал.

В руках у Джека была раскрытая книга, которую он читал перед приходом Трэверса, большая, толстая, с цветными иллюстрациями и довольно потрепанная.

— Вам она нравится? — спросил Трэверс, беря ее у Джека и медленно проводя ладонью по корешку. Это была любимая книга его брата, увлекавшегося описанием путешествий; даже перед смертью в бреду он говорил о каких-то экзотических странах, в которых в действительности никогда не был; очевидно, его расстроенное воображение питалось красочными картинками книги.

— Здесь много иллюстраций. С ними легче представить то, про что написано, — сказал Джек. — В тропиках на самом деле так красиво или это только в книжке?

— Не знаю, я не был в тропиках.

— А в горах? — Джек взял положенную Трэверсом книгу, полистал ее, нашел нужное место. — Вот в таких?

Высокие обрывистые скалы выглядели неприступными. Палец Джека упирался в самую высокую вершину.

— Бывал… У гор особая красота. Даже в самых мрачных скалах есть нечто притягательное. По фотографиям этого не почувствовать.

Джек вздохнул и закрыл книгу. Выглядел он значительно лучше, чем в первый день, хотя лицо сохраняло болезненную бледность.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил Трэверс, обратив на это внимание. — Может, вызвать врача из города?

— Нет-нет, не надо, — быстро сказал юноша. — Мне уже лучше.

Ночью Трэверс внезапно проснулся. У него было ощущение, будто что-то разбудило его, но что? Он прислушался — все было тихо. Полежав неподвижно минут десять, Трэверс повернулся, устраиваясь поудобнее, и в этот момент его слух уловил слабый шум. Он доносился из-за стены, оттуда, где вот уже четыре года царила мертвая тишина. Четыре года назад в этой комнате долго и мучительно умирал Джек Трэверс; после его смерти никто не входил туда. Этого не могло быть, но ошибиться он тоже не мог: его тонкий слух уловил легкие, быстрые шаги. Отбросив одеяло, он встал и вышел в коридор. Дверь соседней комнаты была заперта. Трэверс еще раз потянул за ручку, постоял немного, потом вернулся к себе, зажег свет, открыл ящик маленького столика, достал старинную шкатулку и откинул крышку: на дне, покрытом тонким слоем пыли, тускло блеснул ключ. Было совершенно очевидно, что к нему давно не прикасались.

— Что за чушь, — произнес он, ставя шкатулку на место. — Бред какой-то.

Задвинув ящик, он насторожился — нет, ничего. Или все же кто-то быстро пробежал от двери запертой комнаты дальше по коридору? Трэверс снова выглянул в коридор: никого. Он уселся на постель. Положим, некто находился в комнате и заперся изнутри, когда он дергал дверь, а затем поспешно убежал. Но кто и зачем? Чем больше Трэверс думал, тем все это выглядело бессмысленнее и нелепее. В итоге он пришел к выводу, что никакого шума на самом деле не было, и лег спать.

Поведение Алисы начинало всерьез беспокоить доктора Уэйна. Почему она не едет или, на худой конец, не сообщит, что раздумала ехать? Разговаривая по телефону с Трэверсом, он, вопреки добродушному нраву, без устали бранил Лондон, лондонские гостиницы и в особенности причуды своей племянницы, а Трэверс зачитывал ему очередную телеграмму Алисы, где она опять сообщала, что еще немного задержится. Сколько еще ждать ее, да и приедет ли она вообще? В глубине души доктор недоумевал, что племяннице понадобилось в Англии и зачем она просила ее встретить. Двадцатитрехлетняя Алиса Рамбюр была не из тех, кто нуждается в опеке, и настойчивая просьба встретить ее и непонятное промедление все сильнее тревожили доктора Уэйна. Одновременно он все больше сердился на племянницу за эти глупые телеграммы. Разве нельзя сообщить толком, в чем дело? Наконец в один из дней он увидел ее изящную фигурку среди пассажиров прибывшего в Лондон парохода. Алиса была утомленной и бледной и сразу спросила, успеют ли они сегодня сесть на поезд.

— Можно успеть, если заехать в гостиницу за моими вещами, а оттуда сразу на вокзал. Но к чему такая спешка?

Однако Алиса уже останавливала такси. Опомнился и отдышался доктор только в поезде, в который они влетели в последнюю минуту.

— Объясни мне: зачем мы несемся как сумасшедшие или как преступники, за которыми по пятам гонится полиция? — воинственно вопросил он. — Почему я, прождав тебя черт знает сколько, должен теперь бежать сломя голову, будто мне не шестьдесят лет, а двадцать? Что все это значит, хотел бы я знать?

Сейчас Алиса казалась еще бледнее, чем на причале.

— Просто я не люблю ночевать в гостинице. Извини, что причиняю тебе столько хлопот.

— Ну хорошо. А твой жених, месье… месье… прости, забыл его фамилию.

— Незачем вспоминать. Мы расстались, насовсем. Как говорится, не сошлись характерами.

«Ясно, — подумал доктор, — она рассорилась с ним перед отъездом, оттого и задержалась. Выясняли отношения».

— У тебя здесь какие-нибудь дела?

— Нет, просто хочу пожить здесь месяц-другой, посмотреть Англию…

— Надеюсь, вначале ты все-таки поживешь у меня.

— А владелец дома? Ты как-то писал, что гости у него бывают очень редко. Может, он будет недоволен моим приездом?

— Нет, сэр Трэверс вовсе не такой нелюдимый, как ты вообразила. Немного замкнут, но не более.

До дома они добрались к ужину. Сославшись на плохое самочувствие после дороги, Алиса от еды отказалась и удалилась в отведенную ей комнату.

К ужину пришел мистер Харт, местный священник, старый приятель доктора. Джон Харт появился в этих краях лет на пять раньше Уэйна. Ходили слухи, что попал он сюда из-за любовной истории, поговаривали и о внебрачном ребенке. Какова бы ни была причина, карьера его резко оборвалась, завершившись местом сельского священника; впоследствии, когда разговоры уже поутихли, стало известно, что отец лишил его наследства, оставив свое довольно значительное состояние дальнему родственнику. Это дало толчок новой волне сплетен, но постепенно и она стихла: невозмутимое молчание Харта и безупречность поведения были плохой пищей для досужих домыслов. С доктором его сблизила определенная общность судьбы: оба потерпели крах в начала карьеры. Харт получил прекрасное образование, и Сэр Чарльз, найдя его интересным собеседником, неоднократно приглашал к себе, так что вскоре тот сделался в замке своим человеком. Деятельность сельского священника во многом зависела от столь состоятельного человека, владевшего окрестными земельными угодьями, как Трэверс, однако, невзирая на эту зависимость, Джон Харт никогда не подлаживался к сэру Чарльзу, чем завоевал его уважение. После его смерти Харт наведывался в замок из-за доктора, вечерняя партия в карты у обоих уже вошла в привычку, хотя назвать их близкими друзьями было бы ошибкой. Харт принадлежал к людям, которых уважают, но мало кто любит. Была ли его сдержанность и некоторая душевная холодность следствием погубивших карьеру обстоятельств или природным свойством натуры, судить трудно. Что касается нужд прихода, то иметь дело с Гордоном Траверсом было намного легче, чем с его отцом: в отличие от сэра Чарльза Гордон не проявлял интереса к деятельности священника, но вместе с тем никогда не отказывал в деньгах на благотворительные цели, хотя сам ни разу не принял участия в подобных мероприятиях.

За ужином собрались все обитатели дома, кроме Алисы. Присутствие за столом Джека доктором было воспринято как нечто вполне естественное; мистер Харт увидел его впервые, и Джек ощутил на себе пристальный взгляд его темных, проницательных глаз. Очевидно, кое-что Харт о нем уже слышал — после ужина он подошел к Траверсу и торжественно, произнес:

— Сэр, вы сделали доброе дело!

Трэверс ответил крайне сухо — в данном случае его не интересовало чужое мнение, однако Харт продолжал говорить и отметил, что Джек производит очень приятное впечатление.

Прошло почти две недели со дня приезда Алисы. Все это время она либо сидела у себя в комнате с книгой, либо гуляла в парке и лишь однажды уезжала на целый день, чтобы пройтись по магазинам. Ее поведение мало согласовывалось с намерением посмотреть Англию; даже в доме она стремилась к одиночеству.

В воскресенье Алиса с утра ушла гулять в сопровождении Кейна. Барнет отправился в город покупать новые увеличительные стекла, необходимые для работы над старыми рукописями, — на днях он уронил свой ящик с лупами так неудачно, что все разбилось. С ним уехал и Джек, он ездил в город каждое воскресенье и возвращался, как правило, вечером. Настроение у него после этих поездок всегда портилось.

— Похоже, Картмел весь день смотрит самые скучные кинофильмы, — ехидно сказал как-то Кейн. — Оттого у него потом такая кислая мина.

Когда Алиса с Кейном поднялись на холм, откуда были видны ворота, через них проехала серая машина.

— Kтo это приезжал? — спросила потом Алиса у доктора.

— Какой-то француз, хотел купить бриллиантовую диадему «Венец королевы». Сэр Трэверс, конечно, отказался продавать.

Алиса изменилась в лице.

— Неужели опять? — прошептала она.

— Что ты говоришь? — не расслышал доктор.

— Ничего, — ответила Алиса и поспешно ушла.

К ужину вернулся Барнет, усталый, но довольный, осторожно неся под мышкой громоздкую коробку с новыми лупами; следом за ним явился и Джек. За ужином говорил один Барнет. Кейн затеял было легкую болтовню с Алисой, но та отвечала односложно и неохотно. Зато мистер Барнет не обращал ни малейшего внимания на то, слушают ли его, и с увлечением рассказывал о своих сегодняшних приобретениях и о том, какие мелкие детали он теперь сможет увидеть. Говорить ему никто не мешал, но никто и не слушал, только доктор иногда вставлял фразы типа «Неужели?» или «Не может быть!»

После ужина доктору пришла в голову удачная, как он полагал, мысль: он попросил Траверса показать Алисе бриллиантовую диадему. Трэверс вынул из кармана ключ — утром он по просьбе приезжавшего француза, сославшегося на мистера Дженовера, показал ему диадему и потом, заперев сейф, машинально сунул ключ в карман — и протянул его дворецкому.

— Принесите из сейфа черный футляр, он лежит в самом низу.

Когда дворецкий удалился, Алиса спросила:

— Вы доверяете ключ от сейфа с драгоценностями прислуге?

— Уилсон служит здесь тридцать лет, и у меня нет причин не доверять ему, — ответил Трэверс.

Алиса отрывисто рассмеялась.

— Эта вещь дорого стоит? — спросил у доктора Джек с внезапно пробудившимся интересом.

— Сам я в драгоценностях не разбираюсь, но слышал, что диадема очень дорогая, — сказал доктор Уэйн.

Минут через пятнадцать появился сконфуженный, красный дворецкий.

— Простите, сэр, — обратился он к Трэверсу, — я уронил ключ на лестнице, и он куда-то закатился. Пожалуйста, подождите немного, сейчас мы его отыщем.

И дворецкий исчез с удивительным для его дородной фигуры проворством. Прошло полчаса, а ключ все не находился.

— Пойду взгляну, где Уилсон его выронил, — сказал Кейн. — Наверное, он ищет не там, где надо.

К нему присоединились Алиса и Джек. Безрезультатные поиски продолжались еще около получаса, после чего были отложены до утра. Утром ключ нашелся сразу, его обнаружила убиравшая коридор горничная. Накануне поиски велись в основном на лестнице и под ней, куда, как предполагалось, ключ мог скатиться, верхний же коридор осмотрели один раз, бегло, поскольку дворецкий полагал, что уронил ключ на лестнице.

Когда Трэверс открыл футляр, вокруг него собрались все, включая священника, с которым доктор намеревался посетить фермера Бартона; тому было необходимо лечь в больницу, но Бартон упорно отказывался, и доктор надеялся с помощью священника уговорить упрямца.

То, что диадема стоит очень дорого, было ясно даже человеку, плохо разбирающемуся в драгоценных камнях. На фоне черного бархата бриллианты переливались всеми цветами радуги.

— Старинная вещь? — оживившись, спросил Барнет.

— Неужели вас интересуют не только старинные книги, но и старинные украшения? — пошутил доктор.

— Италия, семнадцатый век, — ответил Трэверс.

— «Венец королевы», «Венец королевы», — бормотал Барнет. — Ну да, точно, «Венец королевы». Эта вещь упоминается в исторических хрониках. Сейчас, подождите. Как же там написано… А, вот, вспомнил: она послужила причиной гибели двух родов. Каждый из них стремился завладеть диадемой до тех пор, пока они полностью не истребили друг друга.

— Мрачная история, — заметил доктор. — Утешает только то, что она закончилась три века назад и мы можем спать спокойно, — оптимистически продолжил он. — Нам, по крайней мере, не надо опасаться, что темной ночью отряд рыцарей, размахивая мечами, ворвется в замок, чтобы похитить сокровище и прекрасных дам.

— Сколько стоит эта диадема? — повторил Джек свой вчерашний вопрос.

— Я не оценивал ее, но это, безусловно, самая дорогая вещь из коллекции моего деда, — ответил Трэверс.

Джек, закусив губу, отошел к окну.

Через день к Трэверсу приехал доктор Бэрридж. Джеральд Бэрридж был хирургом и владел небольшой, прекрасно оборудованной клиникой, расположенной в пригороде, примерно посередине между городом и замком Трэверса. Живя близко друг от друга, Трэверс и Бэрридж познакомились тем не менее в Альпах, куда их привело увлечение альпинизмом. Во время бури они отстали от группы и добирались до лагеря вдвоем. Трэверс трудно сходился с людьми, но Бэрридж ему понравился, и он с удовольствием поддерживал это знакомство. Наиболее характерной чертой Джеральда Бэрриджа была невозмутимость и способность сохранять спокойствие при самых критических обстоятельствах; помимо этого он отличался редкой наблюдательностью и умением определять скрытые мотивы человеческих поступков: если бы он не стал хирургом, из него получился бы прекрасный психиатр.

На лестнице у подъезда кто-то стоял. Бэрридж прищурился — солнце слепило его. Еще минута езды, и по русым волосам он узнал Кейна. Секретарь сэра Гордона всегда прекрасно одевался, а сейчас в его облике, была даже некоторая щеголеватость. В руке он держал большую желтую розу, только что срезанную в оранжерее.

— Это вы меня встречаете с цветами? — улыбнулся Бэрридж.

Кейн засмеялся.

— Должен вас разочаровать, мистер Бэрридж, не вас. У нас гостит дама, молодая и красивая, и я намерен преподнести розу ей.

— Какое непостоянство! А что сказала бы леди Хильда?

Хильда Холдернесс была младшей дочерью сэра Саймона Холдернесса, в чьем доме Кейн последний год появлялся настолько часто, насколько позволяли его секретарские обязанности, и причина этих посещений ни для кого не была тайной.

— Хильда уехала в Италию до конца месяца, сказал Кейн, и на его красивом лице отразилось искреннее огорчение, но oн тотчас снова заулыбался. — Меня вероломно бросили, и я могу ухаживать за кем хочу… до конца месяца. Сэр Трэверс у себя, — добавил он, — а доктор с мисс Алисой — это его племянница — пошли в парк, но обещали скоро вернуться.

В аллее показались доктор с молодой женщиной. Бэрридж подождал их, и они вместе вошли в дом. Дворецкий сообщил, что сэр Гордон недавно ушел на конюшню вместе с Джеком.

— Кто это — Джек? — спросил Бэрридж у Кейна.

— Уилсон говорит про Картмела, его здесь все называют просто Джек, — пояснил Кейн. — Он помогает мистеру Барнету в библиотеке.

— Неужели Барнет добровольно впустил постороннего в свое святилище?

— Картмела взял сэр Трэверс. — Кейн замялся, потом добавил: — Видите ли, мистер Бэрридж, по словам доктора Уэйна, Картмел очень похож на покойного брата сэра Трэверса.

— А вам его присутствие, похоже, не нравится? — спросил Бэрридж, пригладив свою аккуратно подстриженную короткую каштановую бородку.

— Меня это не касается, — сдержанно ответил Кейн. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы обсуждать поступки человека, у которого находится на службе.

Когда Трэверс вошел в холл, сопровождавший его белокурый юноша, заметив гостя, отступил в сторону. Разговор с Кейном пробудил у Бэрриджа любопытство, однако он не мог оценить степень сходства Картмела с покойным Джеком Трэверсом: как и Кейн, он познакомился с Гордоном Трэверсом уже после смерти его брата. Во внешности Картмела Бэрридж не обнаружил ничего отталкивающего, что объясняло бы антипатию Кейна, наоборот, Джек показался ему симпатичным. Впрочем, вскоре внимание Бэрриджа переключилось на Алису. Неровность ее поведения и нервозность бросались в глаза. Приняв от Кейна цветок, она весело поблагодарила его, но вскоре отошла от остальных, хмурясь и словно не замечая ничего вокруг.

— Джеральд, мы бессильны развеселить мисс Алису, попробуйте вы, — сказал Трэверс.

Бэрридж предложил ей прогуляться по парку. Сначала они ходили вдвоем, и он рассказывал ей всякие забавные случаи из своей практики, потом к ним присоединились Трэверс с Кейном. Они посидели вчетвером в открытом павильоне, затем Бэрриджа позвали к телефону, и Алиса вместе с ним пошла к дому. Вскоре после их ухода Трэверс направился в сторону конюшни, и Кейн остался один.

Войдя в конюшню, Трэверс обнаружил, что стойло Халлы пусто, а оба конюха на месте.

— Кто на ней уехал? Кейн?

— Нет, сэр, Халлу взял мистер Картмел.

— Вы дали ему сесть на эту бешеную тварь?! Он же не умеет ездить!

— Сэр, он сам ее выбрал, — ответил конюх. — Я ему говорил, что кобыла с норовом.

Трэверс вскочил на рослого вороного жеребца.

— Куда он поехал? — спросил он сквозь зубы, вырывая поводья из рук конюха.

— К озеру, сэр, по розовой аллее.

От сильного удара хлыстом не привыкший к подобному обращению жеребец встал на дыбы. Трэверс ударил снова — захрапев, конь стрелой помчался по аллее.

— Красиво скачет, — сказал подошедший вместе с Кейном Бэрридж, любуясь распластавшейся в стремительном беге лошадью.

— Сэр Трэверс догоняет мистера Картмела, который уехал на Халле, — пояснил перепуганный конюх.

— На Халле? — крикнул Кейн. — Какой идиот дал ему Халлу?!

Он одним прыжком взлетел в седло приготовленной для него лошади (все они собирались на верховую прогулку) и помчался за уже исчезнувшим в конце аллеи Трэ-версом. Бэрридж держался в седле значительно хуже и, решив, что такие гонки не для него, остался на месте.

— Почему они всполошились из-за того, что Картмел сел на Халлу?

— Халла очень капризна, сэр, иногда начинает беситься ни с того ни с сего. Я предупредил мистера Картмела, но он уперся и все тут. На вид-то Халла смирная. И красивая, серая в яблоках, наверное, этим она ему и приглянулась. Не мог же я не дать ему лошадь, — оправдывался конюх.

Бэрридж вышагивал взад-вперед возле конюшни. Вынужденное бездействие тяготило его, и он уже решил было поехать тоже, когда на аллее наконец показался всадник на вороном коне. Жеребец тяжело поводил боками. Трэверс как-то неловко соскочил на землю, бросил поводья подбежавшему конюху и поморщился.

— Эта тварь задела мне руку копытом, — сказал он Бэрриджу.

— А Джек?

— Отделался легким испугом и синяками. Если вы рассчитывали заполучить кого-нибудь из нас себе в пациенты, вас ждет разочарование, — пошутил Трэверс. — Нам вполне хватит помощи мистера Уэйна.

Джек вставал, как правило, перед самым завтраком, поэтому его присутствие в дальнем конце ведущей к подъезду аллеи в половине восьмого утра было явлением необычным. Уже с полчаса он упорно кружил на одном месте. Издали заметив едущего на велосипеде почтальона, он сделал вид, будто возвращается с прогулки.

— Вы везете почту? — спросил он, когда велосипедист поравнялся с ним. — Давайте мне, я как раз иду домой и отнесу.

Завладев тем, что являлось целью его прогулки, Джек свернул под сень огромных вязов, обогнул замок и поднялся к себе через боковой вход по крутой винтовой лестнице, которой мало кто пользовался. Запершись изнутри, он начал просматривать почту. Газеты он сразу отложил в сторону, его интересовали письма. Адресованные Траверсу он тоже отложил, Барнету и мисс Рамбюр писем не было, доктору пришло письмо от какого-то медицинского общества, и один конверт был адресован Кейну Хелману.

— Из Америки, — вслух сказал Джек. — Не то… хотя… И это…

Он взял письмо доктора, аккуратно вскрыл его, прочитал и, досадливо хмурясь, засунул обратно, затем бросил взгляд на часы и с сожалением посмотрел на письмо Кейна: на него уже не хватало времени. Почту всегда привозили не позже восьми, и задержка могла вызвать подозрение у принимавшего почту дворецкого. Прячась в тени деревьев, Джек бегом вернулся обратно на то место, где встретил почтальона, и оттуда, не торопясь, по середине аллеи двинулся к подъезду.

— Вот почта, мистер Уилсон. Я гулял и встретил почтальона. — Дворецкий казался Джеку человеком не очень сообразительным, но на всякий случай он решил направить его мысли в другую сторону, а заодно кое-что выяснить. — Посмотрите, какая здесь интересная марка, — он показал письмо Кейна, отлично зная, что марки — давнее увлечение почтенного дворецкого. — Она серийная?

Уилсон взял письмо с поразительным для его дородной фигуры проворством.

— Нет, не серия, а жаль. Хотя марка интересная… Надо будет обязательно напомнить мистеру Хелману, чтобы он дал мне конверт, — озабоченно пробормотал он.

Все обитатели дома отдавали ему пустые конверты, и добытые таким способом марки составляли основную часть его коллекции.

— У вас много американских марок? — невинно спросил Джек.

— Мало, всего двадцать восемь.

— Это все от писем мистера Хелмана?

— Нет, он письма из Америки редко получает. У него там отец, но он ему раз в год пишет. Правда, в последнее время стал писать чаще, но все равно мало, — с откровенным сожалением сказал Уилсон. В душе он явно осуждал Кейна и его отца за отсутствие регулярной переписки, которая способствовала бы пополнению его коллекции.

— А-а, отец, — протянул, Джек, теряя интерес.

Уилсон пошел к лестнице на второй этаж. Джек рассеянно смотрел на его спину, пока тот поднимался, и вдруг в его голубых глазах появился страх.

«А почему бы и нет? — подумал Джек. — Откуда мне знать… Не такой он и медлительный, вон как письмо схватил!»

Пока Кейн отсутствовал, ему трижды звонили. И все три раза к телефону подходил Барнет — один аппарат стоял у секретаря, второй — в библиотеке.

— Что он зря трезвонит, только отрывает людей от дела, — сердито ворчал мистер Барнет. — Разве можно работать в такой обстановке? Я ему еще вчера сказал, что мистер Хелман вернется не раньше субботы. Сегодня только пятница, а он уже третий раз звонит.

— Может, это разные люди.

— Нет, один и тот же, я узнал его голос.

Этот голос Джек очень хотел услышать сам.

В субботу Кейн еще не вернулся. Трэверс, Алиса и доктор на рассвете уехали охотиться.

Помогая Барнету, Джек был очень невнимателен и путал все, что попадало ему в руки. Когда же он уронил ящик с карточками, и они все вывалились и рассыпались по полу, мистер Барнет потерял терпение.

— Вы мне сегодня больше не нужны. Идите и не мешайте, все равно толку от вас столько же, как от вашего никчемного пуделя.

В другое время подобное замечание огорчило бы Джека, но сегодня ему только это и надо было. Итак, Барнет сидит в библиотеке и, судя по всему, намеревается пробыть там еще долго, если не считать его, то второй этаж пуст, горничные уже закончили уборку. Выяснив, чем занимается дворецкий, и убедившись, что тот поглощен делами внизу и вряд ли в ближайшее время поднимется на второй этаж, Джек переступил порог комнаты доктора Уэйна. Первым делом он занялся столом. Выдвигая ящики, торопливо просматривал их содержимое и старался класть все обратно в прежнем порядке. Потом он открыл и осмотрел шкафчик с лекарствами и инструментами. Шкаф с одеждой отнял больше времени, он обшарил все карманы, но результат опять был неудовлетворительным. Проведя в комнатах доктора в общей сложности минут тридцать, Джек приоткрыл дверь, выскользнул в коридор, спустился вниз и проверил, как там Уилсон, а затем приступил к комнатам Алисы. Тут ему пришлось повозиться подольше; хотя здесь не было письменного стола, зато было множество всяких мелких предметов женского обихода. В обращении с ними Джек проявлял максимум осторожности: Алиса казалась наблюдательнее доктора, а он вовсе не хотел, чтобы она заметила, что кто-то рылся в ее вещах. Расправившись со шкафом, он вытащил большой чемодан, запертый на ключ. Чтобы открыть замок, Джеку понадобилось не больше минуты. Шарфики, белье, свитер… Вдруг его пальцы нащупали что-то твердое. Он приподнял стопку белья — на дне чемодана тускло блеснул вороненый ствол револьвера. Джек с недоумением уставился на него. Он весьма смутно представлял, что именно хочет найти, и сейчас тщетно старался понять, решает ли эта находка тот мучительный вопрос, который встал перед ним после прошлого воскресенья. Подозрения его против Алисы усилились, но не настолько, чтобы он перестал подозревать остальных.

Он потоптался возле двери Барнета, но войти не решился: его комната была совсем рядом с библиотекой. Джек испытывал страх, однако более сильное чувство заставило его продолжить свое дело. Обшарив спальню Кейна, он приступил к столу и дернул дверцу — стол оказался запертым на ключ. Обычный замок не был для Джека серьезным препятствием, но тут он услышал шум подъезжающей машины. Прячась за шторами, он выглянул в окно: у подъезда стояла машина Кейна. Быстро осмотревшись — не осталось ли следов его пребывания? — Джек выскочил в коридор и уселся на подоконник напротив библиотеки, приняв скучающий вид. Минуты через две мимо прошел Кейн, не обратив на него никакого внимания и даже не ответив на его «здравствуйте». Джек решил, что тетка Кейна умерла и поэтому он выглядит таким мрачным и сосредоточенным. Когда секретарь скрылся из виду, Джек пошел к себе и ничком бросился на диван. То, что он сделал, потребовало от него крайнего напряжения; после воскресенья он боялся всех обитателей дома, кроме Трэверса.

Охота из-за присутствия Алисы превратилась в развлекательную прогулку, и охотники вернулись без трофеев. Впрочем, доктор был плохим стрелком и редко попадал в цель, а Трэверс предпочитал охотиться на крупных африканских зверей и охоту в Англии не воспринимал всерьез.

Во второй половине дня Джек зашел к доктору.

— Мистер Уэйн, дайте мне, пожалуйста, что-нибудь от головной боли, — попросил он.

— У вас болит голова? В каком месте?

— Затылок, — наобум ответил Джек.

— Пожалуй, вам надо было подольше полежать, — озабоченно сказал доктор. — Вы, когда упали в воскресенье, головой не ударились?

— Нет. У меня совсем немного болит. — Избранный для визита предлог начал казаться Джеку неудачным.

— Сейчас я вам дам что-нибудь подходящее, — сказал доктор, открывая шкафчик.

— Вы много дичи настреляли? — воспользовавшись паузой, спросил Джек.

— Совсем ничего, но погуляли прекрасно.

— А мисс Алиса умеет стрелять?

— Только теоретически. Она в городе выросла, какая там охота.

— Ей, наверное, здесь скучновато.

— Напротив, ей тут нравится. Вначале она хотела поездить по Англии, а теперь совсем забыла об этом.

Джек насторожился.

— Путешествовать всегда интересно, — сказал он, побуждая доктора продолжить эту тему.

— Когда как, — философски ответил доктор Уэйн. У него была своя точка зрения на то, почему его племянница так долго живет в замке, и он колебался лишь в одном: Трэверс или Кейн? — Вот, Джек держите. Одну таблетку примите сейчас, а если не пройдет, на ночь еще одну.

В надежде услышать что-либо про Алису Джек собрался пожаловаться еще на какое-нибудь недомогание, но тут к доктору пришел священник, и он удалился, рассудив, что присутствие постороннего помешает направить разговор в нужное русло.

В ночь на понедельник шел сильный дождь, прекратившийся лишь на рассвете. Утро было ветреным и холодным.

Первым в доме встал, как обычно, дворецкий Уилсон. Отперев центральный и правый боковой вход, он поднялся на второй этаж, чтобы открыть засов левой боковой двери, от которой винтовая лестница спускалась прямо в парк. Проходя по коридору, дворецкий заметил, что дверь кабинета Трэверса слегка приоткрыта. Он подошел, чтобы закрыть ее, но от сквозняка дверь распахнулась еще шире — и взору Уилсона открылась картина полнейшего беспорядка. Бумаги с письменного стола были сброшены на пол, посреди комнаты валялись грязный серый мешок и отмычка, а на вделанном в стену сейфе виднелись глубокие царапины. Однако дверца сейфа была закрыта. Дворецкий кинулся будить Трэверса. Вскоре обнаружилось, что в оранжерее выбиты стекла, а пол усыпан землей из разбитых горшков вперемешку с поломанными цветами.

Меньше чем через четверть часа после этого в холл вошел полицейский инспектор. Его встретил дворецкий.

— Инспектор Кроуз, — представился полицейский. — Мне необходимо поговорить с сэром Трэверсом.

— Как, вы уже приехали?! — воскликнул Уилсон, не сообразив, что, даже если Трэверс сразу же вызвал полицию, они все равно не могли приехать так быстро. — Сейчас я доложу сэру Трэверсу. До сейфа, кроме него, никто не дотрагивался, в оранжерее тоже все как было, — добавил он, стремясь показать, что тоже кое-что понимает в этом деле.

Худое лицо инспектора с глубоко посаженными серыми глазами выразило живейший интерес.

— Расскажите-ка, что у вас тут произошло.

— Значит, попытка ограбления, — изрек он, когда Уилсон окончил свой рассказ. — Это меняет дело… Доложите обо мне сэру Трэверсу.

Трэверс сам спустился в нижний холл.

— Чем обязан? — спросил он, окинув инспектора быстрым, внимательным взглядом. — Я не вызывал полицию.

— Инспектор Кроуз. Я пришел сюда в связи с другим делом, но ваш дворецкий сообщил, что в доме произошла кража.

— Не совсем так, инспектор. Сейф пытались открыть, но не открыли, таким образом кража не состоялась.

— С вашего разрешения я хотел бы осмотреть сейф.

— Пожалуйста, пойдемте, это на втором этаже. Вы говорили, что пришли сюда по другому делу, — сказал Трэверс, когда они поднимались по лестнице. — Могу я узнать, по какому?

— Местный священник ночью обнаружил неподалеку от своего дома труп мужчины. При опросе окрестных фермеров один из них заявил, что вчера утром видел, как вы говорили с человеком, похожим на убитого. Он видел это мельком и сам как следует его не разглядел.

По лицу Трэверса было трудно определить, какое впечатление произвело на него это сообщение.

— Когда я утром, примерно часов в восемь, ехал верхом, ко мне действительно подошел какой-то мужчина и спросил, как пройти к шоссе. Я объяснил, однако не знаю, тот ли это человек, который вас интересует. Если надо, я готов пойти взглянуть на него. Как его убили?

— Ударили по голове чем-то тяжелым и проломили череп.

Они подошли к кабинету Трэверса. Бегло осмотрев сейф, инспектор сказал, что пришлет своих помощников для детального осмотра, и направился в оранжерею. Затем, распорядившись ничего не трогать, он попросил Трэверса поехать с ним к священнику.

Показания Трэверса не укладывались в созданную инспектором Кроузом схему.

— На кого он был похож?

— Я не разглядел его, коридор там делает поворот, и он сразу скрылся. Было темно, я включил свет только в своей спальне. К тому же у меня тогда не было оснований интересоваться, кто, кроме меня самого, вышел в коридор.

— Чьи комнаты расположены между винтовой лестницей и библиотекой?

— У самой лестницы — Картмела, потом моего секретаря, потом мои. Дальше, за поворотом, библиотека и комната мистера Барнета.

— А мистер Уэйн и его племянница?

— Они живут в другой части дома, справа от центральной лестницы. Там же находятся комнаты для гостей, где ночевали мистер Бэрридж и мистер Трентон.

— Но если человек, которого вы видели, и есть тот, кто ломал сейф, то почему вы ничего не слышали?

— Между моей спальней и кабинетом еще две комнаты. И к тому же собака производила много шума, скулила и царапалась в дверь.

Круг подозреваемых сузился. Высокого роста были Кейн, Барнет, адвокат и дворецкий, который слышал разговор о диадеме. Доктор Уэйн отпадал, Бэрридж тоже: маленький доктор еще мог назвать коренастого Бэрриджа высоким, но Трэверс, который был выше его на полголовы, — нет. Однако если один из четверых скажет, что проходил ночью по коридору, и объяснит это вполне безобидной причиной, показания Трэверса потеряют всякое значение.

Инспектор начал с Картмела. Джек был явно испуган, у него даже голос прерывался, хотя он изо всех сил старался взять себя в руки. Однако это ничего не доказывало: он уже знал о смерти отца. Сообщил ему об этом Трэверс, чем весьма раздосадовал инспектора. Джек сказал, что всю ночь крепко спал, в коридор не выходил и ничего не слышал, а на вопрос, когда последний раз видел отца, ответил, что месяца три назад встретил его в городе, но прошел мимо.

Кейн сообщил, что в коридор ночью не выходил; то же самое сказал и дворецкий. Мистера Барнета инспектор отыскал в библиотеке. Барнет сидел за рабочим столом и преспокойно занимался подклеиванием обветшавшей рукописи. Вторжение в его святилище постороннего в лице инспектора Кроуза было воспринято им как обычно, то есть с недовольством, которое он даже не считал нужным скрывать. После первых же фраз выяснилось, что мистер Барнет пребывает в полном неведении. Встав пораньше, он сразу направился в библиотеку и безвылазно просидел здесь все это время; когда в начале одиннадцатого его взор упал на часы, он удивился, почему его не позвали к завтраку, решил, что часы не в порядке, и тут же забыл об этом — подобные мелочи были недостойны его внимания. Появление полиции было расценено им как досадная помеха в работе, и он отвечал на вопросы инспектора Кроуза очень рассеянно, а то и просто невпопад, с сожалением поглядывая на рукопись, от которой его оторвали. Однако потом, сделав над собой усилие, он временно покинул свой книжный мир, и, прервав на полуслове начатую фразу, спросил, что же, собственно говоря, случилось, чем немало озадачил инспектора. Инспектор посмотрел на Трэверса, взглядом спрашивая, нормален ли его собеседник.

— Мистер Барнет несколько рассеян, — сказал Трэверс. — Мистер Барнет, ведь вам уже сказали, что этой ночью кто-то пытался открыть мой сейф.

Барнет отсутствующим взором уставился в одну точку, и было совершенно непонятно, что занимает его мысли; то ли события многовековой давности, о которых повествовала отложенная рукопись, то ли неудавшееся ограбление, о котором он только что услышал. Но вдруг он просиял и воскликнул:

— Я знаю, кто грабитель! Да-да, знаю! Я давно замечаю, что у него преступные наклонности.

— О ком вы говорите?

— О мистере Хелмане, конечно. Сейчас я вам все расскажу. В субботу я, как обычно, был здесь и хотел позвонить мистеру Эйнджелу и проконсультироваться относительно одного места из греческой рукописи. Я два раза поднимал трубку, но телефон был занят, мистер Хелман говорил с кем-то со своего аппарата. Оба раза я слышал только голос самого мистера Хелмана, так что, с кем он говорил, я не знаю, к его словам я тоже не прислушивался. Мне надоело стоять у телефона и ждать, пока он кончит, и я подошел к шкафу с рукописями. Когда я его открыл, один свиток упал и закатился за шкаф. Видите ли, между шкафом и стеной есть промежуток. Я протиснулся туда, и в это время вошел мистер Хелман. Он огляделся, но меня не заметил, потому что я был за шкафом, и направился к телефону. Я слышал его разговор: речь шла о деньгах, которые ему было необходимо срочно достать. Он сказал, что не хватает всего четырех тысяч, но ему эти деньги взять негде. Потом он помолчал, послушал, что ему говорят, и сказал: «Хорошо, раз другого выхода нет, я постараюсь. Мне очень не хочется идти на это, но раз так… Завтра или послезавтра все решится». Теперь ясно, что он задумал!

— Кому он звонил? Он назвал какое-нибудь имя? — спросил инспектор.

— Нет. Когда там сняли трубку, он сказал: «Вас беспокоит Кейн Хелман».

— Мистер Барнет, зачем вы подслушивали его разговор? — спросил Трэверс.

— Его разговоры меня не интересовали, но он так оглядывался, когда вошел… Я хотел посмотреть, что он будет делать в библиотеке, думая, что его никто не видит, — без всякого смущения пояснил Барнет.

— Сэр Трэверс, я должен допросить вашего секретаря, — заявил инспектор Кроуз.

— Я бы хотел при этом присутствовать. Вы не возражаете?

— Пожалуйста, но попрошу вас больше не вмешиваться. Вы совершенно напрасно информировали Джека Картмела об убийстве его отца.

— Я не подумал… Сожалею, что так получилось.

Вскоре после того, как инспектор и Трэверс покинули библиотеку, туда вошел Джек. Мистер Барнет встретил его лучезарной улыбкой и торжествующе сказал:

— Я разоблачил преступника! Недаром я всегда считал, что мистер Хелман закончит свои дни за решеткой! Я все слышал и вывел его на чистую воду. — И он повторил свой рассказ, упиваясь собственной проницательностью и не замечая, что Джек слушает его с нарастающим ужасом.

Тем временем инспектор Кроуз допытывался у Кейна, кому он звонил в субботу. Кейн сказал, что звонил адвокату Трентону, чтобы уточнить, когда он приедет, однако, когда инспектор стал интересоваться следующим разговором, готовность Кейна отвечать на его вопросы заметно поубавилась. Он заявил, что звонил по своим личным делам, и давать дальнейшие объяснения отказался. На вопрос, почему он, позвонив мистеру Трентону из своей комнаты, затем пошел к аппарату, стоящему в библиотеке, Кейн нехотя ответил, что, когда он говорил с адвокатом, ему показалось, будто кто-то слушал, воспользовавшись вторым аппаратом.

— И вы пошли в библиотеку, чтобы быть уверенным, что ваш разговор никто не услышит? Почему это вас так волновало?

— А вам было бы приятно, если б ваши разговоры слушал посторонний? — огрызнулся Кейн.

— Вы звонили женщине? — спросил инспектор Кроуз.

Трэверс понял, что он заманивает Кейна в ловушку, подсовывая ему объяснение, и напряженно ждал ответа.

— Да, — ответил Кейн.

— Назвать ее имя вы, конечно, откажетесь?

— Разумеется. С какой стати я буду посвящать вас в свои дела? — агрессивно сказал Кейн. Вопросы инспектора его раздражали, но опасности он пока не чувствовал, так как не допускал и мысли, что его разговор кто-то слышал.

— Вам все же придется посвятить меня в эти ваши дела, — тоже резко сказал инспектор Кроуз. — Вам было необходимо раздобыть четыре тысячи, и вы сказали, что завтра или послезавтра все решится. Эти деньги вы собирались взять в сейфе, так?

Кейн был настолько потрясен его словами, что даже не пытался как-либо замаскировать свою растерянность.

— Откуда вы узнали? — вырвалось у него, и его щеки залила краска то ли стыда, то ли смущения.

— В библиотеке в это время находился мистер Барнет. Он слышал весь ваш разговор, так что лгать не советую.

— Книжный червяк, — сквозь зубы пробормотал Кейн, затем лицо его приняло замкнутое и мрачное выражение и он угрюмо произнес: — Думайте, что хотите, ничего объяснять я не собираюсь. Скажу одно: к сейфу я не прикасался.

— Вас ждут большие неприятности, — сказал инспектор.

Секретарь упрямо сжал губы.

Подождите, — вмешался Трэверс. — Кейн, ваше поведение неразумно. Вы ведете себя так, будто специально стараетесь навлечь на себя подозрения. Послушайтесь моего совета: скажите правду!

Кейн ответил хмурым взглядом.

— Что я, по-вашему, должен объяснять? Да, мне нужны деньги. Если я скажу, зачем они мне нужны, от этого ничего не изменится.

— Предоставьте судить об этом мне, — заметил инспектор.

— Не упрямьтесь, Кейн, — уговаривал его Трэверс. — Я понимаю, неприятно посвящать посторонних в сугубо личные дела, однако раз уж так получилось, что мистер Барнет слышал ваш разговор, объясните, о чем шла речь. Вы же умный человек и должны сознавать, что таким поведением сами себе вредите.

Кейн слушал, опустив глаза, лицо его горело. Когда Трэверс кончил, он уже взял себя в руки и понял, что надо подчиниться обстоятельствам. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и казался совсем чужим.

— Я звонил поверенному моего отца мистеру Блейку. Разговор шел о четырех тысячах, которых не хватало для того, чтобы он смог рассчитаться с кредиторами.

— Каким образом вы намеревались достать эти деньги? — спросил инспектор Кроуз.

Кейн исподлобья посмотрел на Трэверса, затем перевел взгляд на инспектора и, пересилив себя, сказал:

— Я собирался попросить их в долг у сэра Трэверса.

— Почему вы сказали, что все решится завтра или послезавтра?

— Я хотел сделать это после того, как отсюда уедет мистер Трентон. Мне было бы неприятно, если б он тоже узнал. Вам нужны координаты мистера Блейка?

Он вырвал листок из записной книжки, написал на нем адрес и телефон и, с размаху положив его на стол перед инспектором, молча вышел.

Объяснения Кейна не внесли никакой ясности. Он признался, что нуждается в деньгах, и вполне вероятно, что вместо того, чтобы просить в долг, решился взять их сам. Возможно, на диадему он не покушался и хотел взять только деньги. События могли развиваться следующим образом: пытаясь открыть сейф, Кейн услышал, как Трэверс вышел в коридор и пошел к лестнице. Испугавшись, он бросился бежать к библиотеке, так как путь в его собственную комнату был отрезан. А мешок и разбитая оранжерея — камуфляж, призванный внушить мысль, будто орудовал грабитель с улицы. Однако, что произошло дальше, оставалось неясным. Был ли взломщик сейфа одновременно и убийцей? Связь между Кейном и такой личностью, как Картмел-старший, выглядела весьма сомнительной. Кейну сообщник был не нужен.

Итак, у инспектора Кроуза было уже двое подозреваемых: Кейн Хелман и Джек Картмел. Показания остальных обитателей дома не добавили ничего нового. Доктор Уэйн сказал, что потрясен случившимся и понятия не имеет, кто мог это сделать, но совершенно ясно, что это кто-то посторонний: все живущие в доме — порядочные люди, и никто из них на воровство не способен. Сообщение инспектора об убийстве отца Джека Картмела и о том, что это был за человек, ошеломило маленького доктора. Он беспомощно заморгал, поправил очки и слабым голосом сказал, что Джек очень милый мальчик и несправедливо из-за отца подозревать и его самого. Когда же инспектор заявил, что Джек отнюдь не такая невинная овечка, доктор Уэйн совсем расстроился. Алиса Рамбюр сообщила и того меньше: накануне вечером она пожаловалась дяде на бессонницу, приняла снотворное и крепко спала до самого утра.

Инспектор Кроуз не видел, как, выйдя от него, Алиса в полном изнеможении от усилий, которые ей пришлось прилагать, чтобы сохранять внешнее спокойствие, прислонилась к стене, едва не падая в обморок. Доктор Уэйн, поддерживая Алису под руку, торопливо увел ее к себе.

Вновь осматривая дом, инспектор обратил внимание на то, что одна комната между винтовой лестницей и библиотекой заперта на ключ. Это была единственная запертая комната, и он поинтересовался, что там находится. Трэверс сказал, что эта комната его умершего брата и ею давно не пользуются. Инспектор попросил открыть ее, Трэверс воспротивился, однако инспектор настаивал, и он был вынужден уступить. Сходив к себе за ключом, Трэверс открыл дверь и, пораженный, застыл на пороге: на покрытом толстым слоем пыли полу отчетливо виднелась цепочка следов к окну и обратно. Инспектор Кроуз видел, что это открытие произвело на хозяина дома впечатление гораздо более сильное, чем попытка ограбления и убийство.

Убийство Картмела-старшего ставило инспектора Кроуза в тупик. Кем бы ни был вор, смерть Картмела оставалась совершенно непонятной. Он прикидывал и так и эдак, обдумывая даже совершенно фантастические версии вроде той, что Картмел, убежав из дома Трэверса, в темноте напугал священника и тот его ударил. Однако экспертиза подтвердила предварительное заключение, что удар был нанесен человеком высокого роста и большой физической силы — щуплый священник ни в коей мере не соответствовал этим характеристикам. Кто же убийца? Инспектор Кроуз долго ломал голову, прежде чем перед ним забрезжила дикая, на первый взгляд, догадка. Лишь один человек мог связать воедино ограбление и убийство, которое, однако, в таком случае нельзя было считать настоящим убийством, а скорее случайностью. Этим человеком был сэр Трэверс. Когда он, разбуженный собакой, вышел из спальни, что-то, возможно полоска света под дверью, привлекло его внимание, и он пошел к своему кабинету. Картмелы услышали его шаги. Будь на их месте люди более смелые и решительные, они дали бы ему войти и постарались убить, Картмелы же струсили, выскочили в коридор и бросились бежать. Джек хорошо знал дом и кинулся к оранжерее, поскольку Трэверс отрезал их от винтовой лестницы. Что же сделал в такой ситуации Трэверс? В отличие от Картмелов он — человек храбрый и решительный — погнался за ними. Возможно, он заскочил в кабинет и взял из ящика стола револьвер, иначе преследование в одиночку двух преступников, которые к тому же могли иметь оружие, было бы с его стороны совсем уж безрассудным. Картмелы выбрались из дома и помчались прочь. У большого вяза возле дома священника он догнал их. Известно, что Трэверс прекрасный спортсмен, а значит, человек очень сильный. Джек Картмел вообще, не в счет, вряд ли он пытался вмешаться в драку. Впрочем, настоящей драки, судя по телу убитого, не было, Трэверс сразу ударил Картмела-старшего по голове либо рукояткой револьвера, либо попавшимся под руку камнем. Вряд ли он стремился его убить, однако, разгоряченный погоней, ударил очень сильно. Хотя при подобных обстоятельствах это не грозило ему серьезными неприятностями, он предпочел избежать огласки и договорился с насмерть перепуганным Джеком, как все скрыть; одного из них и видел священник. Оба они вернулись в замок и кто-то из них, скорее сам Трэверс, уничтожил следы в оранжерее, чтобы нельзя было определить, сколько человек там пробежало. Недаром оранжерея выглядит так странно: множество разбитых цветочных горшков и, несмотря на рассыпанную всюду землю, ни одного отпечатка обуви. А следы на улице смыл дождь. Отпечатки пальцев на сейфе, кроме отпечатков самого Трэверса, разумеется, тоже отсутствовали. Затем Трэверс, опасаясь, что, если Джека Картмела арестуют, он не выдержит и расскажет, как все было, выдумал, что якобы видел в коридоре какого-то высокого человека, которого на самом деле и в помине не было.

Когда инспектор Кроуз изложил свои соображения начальству, то в ответ услышал недвусмысленное приказание выбросить эту чушь из головы. Вскоре дело было прекращено вовсе. Кроузу удалось выяснить, что нить тянется в высокие сферы, и он сделал вывод, что Трэверс пустил в ход свои связи, чтобы замять нежелательное расследование.

Хотя полиция в замке больше не появлялась, обстановка оставалась напряженной. Обычно вежливый и приветливый Кейн сделался угрюмым и раздражительным, а на мистера Барнета он смотрел так, будто собирался ближайшей ночью задушить его. Доктор Уэйн походил на человека, с минуты на минуту ожидающего трагического известия, и его не очень остроумных, но добродушных шуток было совершенно не слышно. Алиса тоже держалась скованно и настороженно. Один Барнет вел себя как ни в чем не бывало, не испытывая никакой неловкости перед Кейном. Хуже всех приходилось Джеку. Хотя показания Траверса отводили от него подозрения в краже, теперь его прошлое было всем известно, и ему казалось, что все смотрят на него с осуждением и презрением. Когда он брал в руки ценную книгу, во взгляде Барнета ему читалось: «А не собрался ли ты ее стащить?» К тому же сами показания Трэверса были для Джека загадкой еще большей, чем для инспектора Кроуза; он дорого дал бы, чтобы узнать, когда в его комнате появился пудель, которого он утром обнаружил мирно спящим в углу возле окна. Сильнее всего его угнетало молчание Трэверса, который после того как сообщил Картмелу о смерти отца, ни разу прямо не обратился к нему. Джек что угодно предпочел бы этому молчанию, однако у него не хватало смелости нарушить его первым. Однажды он все-таки предпринял робкую попытку заговорить с Трэверсом, но тот ответил так сухо и холодно, что Джек смешался.

Встречаясь друг с другом в столовой, все, похоже, старались побыстрее покончить с едой и разойтись; каждый предпочел бы есть у себя, за исключением, пожалуй, Барнета. Словно соблюдая безмолвный уговор, о случившемся никто не заговаривал, только Барнет однажды вдруг ни с того ни с сего заявил, что нынешняя полиция — люди весьма деликатные и знают границы, все эти ужасы насчет обысков, когда разрезают переплеты книг, — сплошные выдумки; страшно подумать, что было бы, окажись это правдой!

Однажды вечером Бэрридж с Трэверсом расположились в кабинете. Бэрридж сказал:

— Теперь понятно, почему Джек испугался, когда у мисс Алисы якобы пропал браслет. Мы не знали о его прошлом, но сам-то он знал и поэтому испугался, что в краже заподозрят его. С точки зрения психологий заблуждение вполне объяснимое. А помните заметки, которые читал мистер Трентон? В одной из них сообщалось, что грабители проникли в дом, разбив оранжерею. Не странно ли, что в вашем доме тоже разбивают именно оранжерею? Чтобы добраться оттуда до вашего кабинета, надо пробежать через весь дом. Гораздо проще выбить какое-нибудь окно на первом этаже.

Трэверс в ответ лишь пожал плечами. Кроме странных действий преступника или преступников, в этом доме имелась еще одна неясная деталь: Кейн, находившийся в весьма прохладных отношениях с отцом, старался любым способом избавить его от банкротства.

Несмотря на печальные последствия, нашелся человек, который заявил, что доволен случившимся. Этим человеком был адвокат Трентон, а доволен он был потому, что Трэверс сдал диадему в банк.

Как-то днем к доктору Уэйну зашел священник. Он принес книги, которые брал в библиотеке две недели назад.

— Мистер Барнет упоминал о редком издании Библии начала прошлого века. Как вы думаете, удобно будет, если я возьму ее домой на несколько дней? — спросил, он доктора. — Я мог бы посмотреть и здесь, но мистер Барнет… Вы же знаете, он будет стоять за спиной и с нетерпением ждать, когда я закончу. Признаться, меня это раздражает.

— Конечно, возьмите домой, здесь вы никакого удовольствия не получите. Мистер Барнет вообще был бы рад запереть библиотеку на замок и ничего никому не давать. Когда он появился, я первое время побаивался при нем заходить туда, — смущенно улыбнувшись, сознался маленький доктор.

По дороге к библиотеке разговор между доктором Уэйном и священником зашел о таинственном незнакомце, которого Трэверс видел в коридоре.

— По правде говоря, меня удивляет утверждение Гордона, будто человек был высоким, — сказал доктор. — Помню, как-то раз я отправился в библиотеку ночью. У меня была бессонница, а под рукой ничего интересного почитать не нашлось. Я сначала прошел мимо выключателя, но потом вернулся — в этом коридоре ночью без света ничего не видно, потому что деревья подступают к самым окнам. Заметить, что кто-то есть, еще можно, но определить, высокий он или низкий…

— Наверное, сэр Трэверс оставил открытой дверь своей спальни, а там горел свет, — продолжал священник.

Доктор Уэйн с сомнением покачал головой.

В библиотеке было душновато, и Джек, пока не было Барнета, устроил сквозняк, открыв окна и дверь. Услышав слова доктора, он погрузился в тягостные размышления и вскоре ушел к себе.

На следующий день утром Барнет пришел в библиотеку, собираясь поработать над рукописями. Открыв ящик с увеличительными стеклами, он увидел аккуратно заклеенный конверт без адреса. Барнет повертел его в руках и после некоторого раздумья вскрыл. Внутри лежал сложенный вдвое лист бумаги. Посередине листа на машинке было напечатано:

«Мистер Барнет, мне известно, что вы пытались похитить «Венец королевы». Мне нужны пятьсот фунтов, а вам — мое молчание. Приходите завтра в восемь часов вечера к старой башне. Деньги возьмите с собой.»

Барнет огляделся — в библиотеке никого больше не было. Он вложил листок обратно в конверт и сунул его в карман.

После поспешного, напоминающего бегство отъезда Алисы по вечерам к доктору Уэйну стал, как прежде, наведываться священник. Всегда отличавшийся прямолинейностью и твердостью суждений, он оказался единственным человеком, который после неудавшегося ограбления и загадочного убийства Картмела-старшего напрямик заговорил с Трэверсом о Джеке Картмеле. Мистер Харт порицал тех, кто готов взвалить на человека нераскрытое преступление на том лишь основании, что прошлое его не безупречно, и противопоставил этому поведение самого Трэверса. Трэверс вежливо слушал его рассуждения, однако было заметно, что эта тема ему неприятна; он ответил ничего не значащей фразой и перевел разговор на другое. Все они — доктор, Кейн, Барнет, священник и Трэверс — в это время были в бильярдной. Вошел Джек и сказал, что сэра Трэверса просят к телефону.

Разговор был коротким, ему сообщили, что расследование закончено и дело закрыто. Положив трубку, Трэверс с минуту барабанил пальцами по столику, затем круто повернулся и быстрым шагом направился обратно в бильярдную, где вместе со всеми остался и Джек. Войдя туда, он бесстрастным тоном сказал:

— Мистер Картмел, я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Будьте любезны сегодня собраться, завтра мой шофер отвезет вас в город.

Эти слова прозвучали как пощечина. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, Джек молча вышел. Остальные вскоре направились в столовую ужинать. Доктор, пропустив вперед священника с Кейном и Барнета, задержался в дверях, поджидая шедшего последним Трэверса.

— Гордон, зачем вы с ним так?

— Это мое дело, доктор. И поверьте, я сделал далеко не худшее из того, на что имел полное право.

Джек в столовую не пришел. Доктор послал за ним лакея — Трэверс нахмурился, но промолчал. В это время ему снова позвонили, и он вышел, а остальные, еще не успев сесть за стол, разбрелись по залу. Доктор обнаружил, что стоящий возле окна в большой кадке огромный кактус, доводивший до отчаяния садовника, кажется, собрался зацвести, и подозвал Кейна, с которым ежегодно заключал пари. С присущим ему оптимизмом доктор каждый раз заявлял, что в этот год кактус обязательно зацветет, а Кейн из духа противоречия утверждал, что нет. Тем временем Барнет уселся на первый подвернувшийся стул (им оказался стул доктора, слева от места Джека) и раскрыл принесенное в кармане миниатюрное издание, однако вскоре рассматривавший висевшую на стене картину священник спросил его мнение относительно одной детали, и ему пришлось подойти. Затем священник направился к столу и взял оставленную Барнетом возле прибора Джека книжечку, но, взглянув на обложку, положил ее и присоединился к доктору с Кейном. Доктор с жаром доказывал, что появившиеся на кактусе наросты, несомненно, являются бутонами, а Кейн, скептически глядя на предмет их разногласия, говорил, что лично он в этом сильно сомневается. Барнет задержался возле картины, потом вернулся к столу и стал шарить по нему, передвигая тарелки и графины, в поисках своей книжечки, которую священник положил вместо стола на стул; наконец он нашел ее, сел на свое место и углубился в чтение. Между тем мистер Харт остудил радость доктора Уэйна, сказав, что, как ему кажется, время цветения кактуса уже миновало. Доктор с этим не согласился, и они заспорили. Оставив их, Кейн подошел к столу и начал наводить на нем порядок.

Вернулся Трэверс. Одновременно с ним вошел Джек и, стараясь ни на кого не смотреть, уселся на свое место между доктором и Кейном. За весь ужин он почти ничего не ел, и только, уступив настойчивым увещеваниям доктора Уэйна, выпил немного сладкого фруктового коктейля, который подавали специально для него — среди собравшихся он был единственным любителем таких напитков.

Вскоре после ужина священник ушел. Кейн поднялся к себе, Трэверс с доктором задержались на первом этаже, затем тоже разошлись по своим комнатам.

Джек сидел на подоконнике напротив комнат Трэверса и, когда тот показался в коридоре, сделал несколько шагов навстречу; возле его ног вертелся пудель.

— Сэр, я хотел попросить вас: возьмите себе Рика, — потупившись, сказал Джек. — Он не будет вам мешать…

— Хорошо, оставьте собаку здесь, — сухо ответил Трэверс.

Когда Джек отвернулся и направился к себе, в глазах Трэверса мелькнуло выражение жалости, однако он тотчас нахмурился и плотно сжал губы.

— Рик, иди сюда, — позвал он, взявшись за ручку двери, но пудель, вильнув хвостом в знак того, что слышал, упорно продолжал скрестись в дверь Джека, которую тот закрыл перед его носом. — Рик, Рик! — Снова позвал Трэверс.

Пудель подбежал и, встав на задние лапы, ткнулся холодным носом в протянутую ладонь, но в открытую дверь не пошел, а снова подбежал к комнате Джека. Трэверс предпринял еще одну попытку зазвать собаку к себе, но ничего не добился и ушел. Пудель сел около двери своего хозяина и начал жалобно скулить. Джек не выдержал и впустил его. Радостно взвизгнув, Рик стремительно влетел в комнату, обнюхал все углы, словно проверяя, не произошло ли что-нибудь в его отсутствие, и улегся у ног хозяина.

— Глупый ты, — грустно сказал Джек. — Шел бы куда зовут, все равно завтра меня здесь не будет.

Он долго гладил своего мохнатого друга, потом начал укладываться. Пока Джек ходил по комнате, Рик следовал за ним по пятам, а когда хозяин уселся на разобранную постель, лег рядом на полу. Джек погладил его по голове и вдруг ничком бросился на постель, уткнувшись лицом в подушку; плечи его судорожно вздрагивали.

По-настоящему лыжный сезон еще не начался, и отель в горах был наполовину пуст. Кроме Трэверса и его спутников здесь проживали пожилая супружеская пара из Англии, швед лет тридцати пяти, красивая молодая итальянка и двое приехавших вместе французов. Итальянка оказалась прекрасной лыжницей и пропадала в горах целыми днями. Французы были не прочь сопровождать ее, но ей больше приглянулся белокурый швед, с которым она уезжала сразу после завтрака. Французы, Луи Гюэ и Люсьен Демарль, тоже вставали рано. Позже всех поднималась супружеская чета — Элизабет и Джон Нокс. Спешить им было некуда, так как катались они плохо и часами топтались на площадке возле отеля. Обнаружив, что Джек стоит на лыжах еще хуже, они обрадовались, что теперь занимают уже не последнее место, и взяли над ним шефство. Им нравилось учить его, и мистер Нокс ничуть не смущался, если, показывая Джеку какой-нибудь прием, грузно падал в снег. Зачем эта пара приехала в горы, было совершенно непонятно, но супруги выглядели вполне довольными.

Несмотря на совместные лыжные прогулки, в поведении Кейна временами проскальзывала затаенная враждебность по отношению к Трэверсу. Иногда секретарь держался настолько вызывающе, что только безупречная выдержка сэра Гордона мешала разразиться скандалу.

Кроме супружеской пары и Джека, остальные обычно катались на лыжах и после обеда, Джек же, одевшись потеплее, устраивался на открытой плоской площадке наверху отеля и рисовал. Но пальцы быстро мерзли; тогда он надевал перчатки и просто любовался горами, а потом возвращался в номер и рисовал там или читал. Трэверс попытался дать ему несколько теоретических уроков катания на лыжах, но без особого успеха. Когда он обратился к практическим занятиям, то за час довел юношу до полнейшего изнеможения. Джек заявил, что незачем напрасно тратить на него время, ему вполне хватит площадки возле отеля, и с облегчением перевел дух, когда Трэверс оставил его в покое. Он тотчас вернулся в отель и рухнул в первое попавшееся кресло.

— Что, устали? — спросил хозяин отеля Эмилио Маненте, видевший через окно мучения Джека. Он владел отелем двенадцать лет и сносно говорил на английском, немецком и французском. Джек кивнул. — Синьор Трэверс взялся за вас слишком круто. Сам-то он прекрасный лыжник, приятно смотреть, как он ездит, одни повороты чего стоят.

— Повороты — это ужас, — сказал Джек.

Синьор Маненте рассмеялся. Отдышавшись, Джек поднялся на второй этаж в свой номер. Приняв ванну, он решил полчасика полежать и крепко заснул, хотя было еще утро. Так его и застал Трэверс.

— Джек, проснитесь, — он легко прикоснулся к его плечу, но Джек, что-то невнятно пробормотав сквозь сон, только глубже залез под одеяло. Однако Трэверс продолжал тормошить его, и Джек проснулся. — Довольно спать, пора обедать. Синьор Маненте говорит, что я вас совсем замучил. Надо было сказать, что вы устали.

— Я не устал, — соврал Джек. — Так, самую малость. — Он сел, потирая слипающиеся глаза.

— Можно? — спросил Трэверс, протягивая руку к лежавшей на журнальном столике папке с рисунками.

Джек ответил: «Пожалуйста» — и стал одеваться.

— Подарите синьору Маненте этот рисунок, он будет в восторге, — сказал Трэверс, разглядывая портрет хозяина отеля, которого Джек изобразил за стойкой бара. Он взял следующий лист и рассмеялся. — А это что такое? — Там тоже был нарисован Маненте, но в ковбойской шляпе и размахивающий лассо, сидя верхом на скачущей лошади.

— Забавно. Синьор Маненте — ковбой. У вас богатое воображение, Джек!

В папке было и несколько горных пейзажей, но они получились неважно, зато портреты обладали несомненным сходством и поразили Трэверса выразительностью. Джек изобразил всех постояльцев отеля, а итальянке пририсовал пышную прическу из локонов, хотя в действительности она была коротко подстрижена. Следующий рисунок Трэверс задержал в руках. Мягкая шляпа с широкими полями, низко надвинутая на лоб, плотно сжатые губы и прищуренные глаза, ниже — рука с револьвером. Кейн. Сходства здесь, как показалось Трэверсу, было меньше, чем в остальных портретах, так как лицу с чертами Кейна было придано жесткое выражение, совсем ему не свойственное.

— Почему вы нарисовали его таким? И с пистолетом? — спросил Трэверс.

— Так получилось, — неопределенно ответил Джек.

Он мог объяснить, почему изобразил итальянку с другой прической (так она казалась ему красивее), но что касается Кейна… Он придал лицу секретаря выражение холодной жестокости, словно примеряя на него маску — или наоборот, срывая ее? — чтобы посмотреть, насколько, она тому подходит.

Вечером Кейну позвонили. Он как раз вошел в холл, и Маненте замахал ему рукой, держа в другой телефонную трубку. У Трэверса заело крепление, и он возился с лыжами снаружи возле входа. Холл был пуст, а Маненте, когда Кейн взял трубку, ушел в кладовку у заднего выхода. Через минуту вошел справившийся с креплением Трэверс и, поставив лыжи у стены, подошел к стойке бара. Стойка была длинной, Трэверс и Кейн находились в противоположных концах, и Трэверсу вряд ли было слышно, что тот говорит, однако Кейн, оглянувшись через плечо, положил трубку возле аппарата.

— Синьор Маненте! — Услышав, что его зовут, Маненте вышел из кладовки. — Переключите аппарат на мой номер. — И Кейн быстро взбежал по лестнице на второй этаж.

Весь вечер он пробыл у себя и попросил подать ужин в номер.

Когда Трэверс вошел, Кейн, сдерживая волнение, официальным тоном сказал:

— Сэр Трэверс, из-за меня вы рисковали жизнью. Я не понимаю, зачем вы это сделали, потому что вы, конечно, считаете, что это я пытался обокрасть вас.

— Почему вы решили, что я подозреваю вас? — изумился Трэверс.

— Но это же очевидно! — воскликнул Кейн. — Ночью вы видели высокого человека. Среди присутствовавших при разговоре о диадеме высоких людей было четверо: я, адвокат, Барнет и дворецкий. Подозревать адвоката бессмысленно, он давно уговаривал вас отправить диадему в банк. Уилсон тоже мало подходит на роль грабителя, у него для этого и ума, и решительности маловато. Остаются я и Барнет. Я признавался, что мне срочно нужны деньги, и еще этот телефонный разговор. Конечно, из двух подозреваемых вы выбрали меня!

— Вас я никогда не подозревал, — сказал Трэверс. — Я знаю, кто пытался взломать сейф.

— Знаете?! Так вам известно, что украсть диадему хотел Барнет?

Кейн и Трэверс уставились друг на друга с одинаковым удивлением.

— Барнет? Он-то здесь при чем? А, понимаю! Вы решили, что раз сами непричастны к краже, то значит, преступник — мистер Барнет. Кейн, вы заблуждаетесь. Дело в том, что я вообще не видел высокого человека. Украсть диадему пытался Джек. Вместе со своим отцом.

И Трэверс повторил то, о чем раньше рассказал Бэрриджу.

— Тогда я не понимаю… — На бледном лице Кейна отразилось недоумение. — Решив, что вор — Барнет, я попытался получить доказательства этого и напечатал на машинке записку, которую затем подбросил ему. Я написал, что мне все известно, и потребовал пятьсот фунтов за молчание. Встреча была назначена на восемь вечера у старой башни.

Представив, с каким видом Барнет читал это послание, Трэверс рассмеялся.

— Вы зря смеетесь, сэр, — взволнованно произнес Кейн. — Зря, потому что он пошел на назначенную встречу.

— Что вы хотите этим сказать?

— А то, что невиновный человек, получив подобное письмо, повел бы себя иначе — показал бы его другим с возмущением или со смехом. Такой, как Барнет, скорее с возмущением. Или он просто разорвал бы его и выбросил, потому что принял бы это за розыгрыш. Теперь представьте, что письмо получает преступник. Разумеется, он молчит о нем и идет на встречу, поскольку боится разоблачения.

— По-моему, все это чушь. Как он мог взламывать сейф, когда его пытались открыть Картмелы?

— Но вы же этого не видели! Вы заметили только, что Джека нет в его комнате. Он мог выйти по причине, не имеющей никакого отношения к краже.

— Но он лгал, утверждая, будто всю ночь спал!

— Ну и что? Когда появилась полиция, он испугался, что всплывет прошлое и его заподозрят в первую очередь, и со страху стал отпираться от всего подряд, даже от того, что ночью выходил из своей комнаты.

— Кейн, вы совершенно сбили меня с толку! А как же тогда убийство Картмела-старшего?

— Не знаю, но ведь вы тоже не в состоянии объяснить это. Версия о третьем соучастнике бездоказательна, с таким же успехом его мог убить и Барнет.

— Зачем?

— Возможно, тот что-то заметил, и Барнет убрал опасного свидетеля. Или другой вариант. Мне начинает казаться, что труп Картмела и разбитая оранжерея — звенья одной цепи, с помощью которой преступник хотел создать видимость того, что ограбление совершил посторонний. По-моему, дело было так. Барнет давно задумал украсть диадему и ждал подходящего момента. Возле замка он случайно встречает Картмела-старшего и узнает, что тот отец Джека. Такая сомнительная личность, да еще его сын живет в доме — это же настоящая находка! Под каким-то предлогом Барнет поздно вечером заманивает его к большому вязу и убивает. Потом бьет стекла в оранжерее, после чего пытается открыть сейф, но здесь его постигает неудача. Он книжный маньяк и вполне вероятно, что деньги были ему нужны на книги. Накупить редкостей или что-нибудь в этом роде…

— Какого числа вы подбросили ему свое послание?

— Одиннадцатого, в пятницу, а встречу назначил на двенадцатое.

— В субботу, двенадцатого, у меня из стола пропал револьвер.

У Кейна буквально перехватило дыхание, лицо раскраснелось, глаза блестели то ли от возбуждения, то ли от высокой температуры.

— Барнет взял ваш револьвер, чтобы убить автора письма! — воскликнул он. — А я еще подумал, не спрятаться ли возле старой башни! Он бы меня там прикончил, если бы заметил.

Трэверс скептически хмыкнул, но потом задумчиво сказал:

— Между прочим, в воскресенье я обнаружил револьвер на месте, но в обойме не хватало одного патрона.

Теперь лицо Кейна стало белым, с пятнами лихорадочного румянца на щеках. Трэверс потрогал его лоб.

— Вы по-настоящему заболели. Вам надо уснуть.

— Неужели вы думаете, что я способен сейчас спать? Вам, сэр, трудно меня понять. Вы никогда не испытывали такого чувства, а для меня время после ограбления превратилось в сплошной кошмар. Я постоянно ждал, что кто-нибудь открыто назовет меня вором.

— Поэтому вы и собрались уйти?

— Да, я больше не мог жить в такой обстановке. И еще я боялся оставаться в одном доме с Барнетом, чувствуя, что способен убить его. Когда я думал о том, что он же и передал мой телефонный разговор, меня просто трясло от бешенства. Однако, в кого же он стрелял? Увидел кого-то возле старой башни и пристрелил, приняв за автора письма?

— Глупости, никого же не убили.

— Вы в этом уверены? — зловеще спросил Кейн. — Он мог спрятать труп.

— Кейн, опомнитесь? Какой труп? В наших краях никто не пропадал, иначе мы услышали бы об этом.

Кейн пожал плечами.

— Есть люди, которых не будут искать. К примеру, тот же Картмел. Если бы его тело хорошенько спрятали, о нем никто и не вспомнил бы.

— Слишком много случайных совпадений, — возразил Трэверс. — Получается, что никому не известный человек оказался возле башни именно в то время, на которое вы назначили свидание. У меня такое ощущение, будто вы сами бредите и меня за собой увлекаете. До разговора с вами я был твердо убежден, что похитить диадему пытался Джек.

— Спросите его об этом прямо. Мне кажется, он что-то знает и кого-то боится. Если тогда ночью он видел Барнета и тот запугал его и заставил молчать, то и яд он выпил не по своей воле. Мистер Барнет пытался отравить опасного свидетеля.

— Одно из двух, — сказал Трэверс, подводя итог. — Или диадему пытался украсть Джек, а затем сам сделал попытку отравиться, или за диадемой охотился Барнет, и тогда Джеку яд подсыпали.

— Я помню ужин, после которого ему стало плохо. Вас позвали к телефону, и мы разбрелись по столовой. Доктор Уэйн показывал мне кактус, а Барнет сидел за столом. Знаете, он сидел не на своем месте, а на месте доктора, рядом со стулом Джека! И он зачем-то передвинул все на столе, в том числе и графин с фруктовым коктейлем, который пьет один Джек. Я это точно помню! Графин оказался возле моего прибора, и я потом поставил его на место.

Как только Трэверс со своими спутниками вернулся в Англию, к нему приехал адвокат Трентон. Начало разговора между ним, Кейном и Трэверсом протекало весьма бурно. Дело секретаря сэра Гордона изрядно потрепало Трентону нервы, и он отвел душу, ругая его и клянясь впредь ни за что не браться за подобные поручения. Когда Трэверс попытался вмешаться, адвокат заявил, что, вместо того чтобы защищать Кейна, он лучше бы подумал о себе.

— Мной вы тоже недовольны? — иронически осведомился Трэверс. — Я ведь сдал диадему в банк. Что еще я, по-вашему, должен сделать?

Адвокат негодующе воззрился на него, дав временную передышку предыдущей жертве, и тоном судьи, изобличающего преступника, изрек:

— Завещание. Где ваше завещание, сэр?

Трэверс призывно посмотрел на Кейна, но тот еще не оправился от доставшегося на его долю, поэтому Трэверс безнадежно вздохнул и приготовился самостоятельно отражать атаку. Трентон был прекрасным адвокатом, но когда клиенты пренебрегали его советами и вели себя, с его точки зрения, недопустимо, это приводило его в ярость.

Наконец он выпустил пары и деловито сообщил об итогах: благодаря его усилиям и деньгам Трэверса Кейну уже не грозили никакие неприятности.

Разбирая полученную за время его отсутствия корреспонденцию, Трэверс обнаружил письмо от Алисы.

«Сэр Трэверс, я должна извиниться перед вами за свой внезапный отъезд и объяснить, почему я так поступила.

Полгода назад я познакомилась с неким Арманом Брюа. Он часто бывал у меня, и я даже дала ему ключ от квартиры. Однажды он пришел чем-то сильно озабоченный и предупредил, что завтра уезжает за границу месяца на два, а то и больше. В тот вечер он никуда не хотел идти, и мы решили поужинать дома. Арман сказал, что хочет пирожных, и попросил меня сходить в кондитерскую напротив; сам он жаловался на боль в колене, говорил, что накануне поскользнулся и сильно ушибся. Через два дня после его отъезда я стала наводить порядок в квартире. Квартиру мне сдала женщина, которая переехала в пригород к сестре. Переезжая, она сложила ненужные ей старые вещи в большую кладовку и показала мне ее: кладовка была завалена всяким хламом, в том числе коробками из-под шляп и обуви. Как-то Арман открыл ту дверь, и я сказала ему, что там валяется всякое старье и я этой кладовкой не пользуюсь.

Однажды мне понадобилась коробка, чтобы сложить туда кое-какие хозяйственные мелочи, и я решила взять одну из тех, что лежали в кладовке. Коробки были свалены как попало и, когда я вытащила одну из них, рухнули. Выходя оттуда, я почувствовала, как под каблуком что-то хрустнуло, — случайно я наступила на одну коробку, завязанную веревкой. Я испугалась, что сломала какую-то вещь хозяйки квартиры, и развязала веревку, чтобы посмотреть, что произошло. Там лежали драгоценности. Мой дед был ювелиром, и я достаточно хорошо разбираюсь в драгоценных камнях, чтобы отличить настоящие от подделок. Драгоценности были настоящими! Это меня потрясло: среди хлама — украшения на десятки тысяч фунтов. Мне сразу стало ясно, что их оставила не хозяйка. Я заподозрила Армана, так как, кроме него, у меня никто не бывал. Очевидно, драгоценности были краденые, и, сочтя мою квартиру надежным тайником, он, пока я ходила в кондитерскую, спрятал их в кладовке. Я растерялась и не знала, что делать. Вскоре в газетах появилось сообщение о банде, занимавшейся кражей драгоценностей, и, к моему ужасу, там упоминался Арман Брюа. Я боялась полиции — вдруг они не поверят, что я ничего не знала? — но еще больше того, что кто-нибудь из тех явится ко мне и потребует драгоценности. Наверное, я поступила глупо, но я отнесла коробку с драгоценностями на почту и отправила ее в полицию, а сама покинула квартиру, сняла комнату в другом районе и решила побыстрее уехать за границу.

Скоро я обнаружила, что за мной следят. Пока я отсутствовала, мою комнату обыскали и переворошили все вещи. Очевидно, кто-то наведался в брошенную квартиру, обнаружил, что драгоценностей нет, и решил, что они у меня. На улице какой-то мужчина вырвал у меня сумочку. Я решила поехать к дяде, но боялась, что бандиты подумают, будто я взяла драгоценности с собой, и в дороге убьют меня. Что только я ни делала, чтобы ускользнуть от слежки! Когда в Лондоне я сходила с парохода, мне почудилось, будто в толпе мелькнуло лицо Армана. Не знаю, было ли это на самом деле или мне померещилось, но я впала в отчаяние. У меня есть старый друг, который преподает в Оксфорде. Сказав, что хочу пройтись по магазинам, я поехала к нему, чтобы посоветоваться, что делать. По некоторым причинам личного характера разговора у нас не получилось, зато я тайком взяла у него револьвер. Потом я немного успокоилась, но когда дядя сказал, что к вам приезжал какой-то француз по поводу бриллиантовой диадемы, я совсем потеряла голову. Дальше стало еще хуже. Когда ваш адвокат читал заметку, где фигурировал Брюа, мне хотелось провалиться сквозь землю. А когда все легли спать, ко мне пришел дядя: он вспомнил фамилию моего жениха, о котором я писала ему прежде. Я рассказала всю правду, и он заявил, что надо немедленно обратиться в полицию. Однако на следующий день, когда в вашем доме произошла попытка ограбления, он сказал, что теперь не знает, стоит ли обращаться в полицию: а вдруг меня заподозрят в причастности к этой краже? Мы решили подождать, пока найдут преступника, но его так и не нашли. Мне начало казаться, что все, в том числе и вы, подозревают меня. Сейчас я понимаю, что виной этому были мои расстроенные нервы, но тогда я больше не могла сдерживаться. Я покинула ваш дом и снова поехала к своему другу, чтобы вернуть револьвер. Мой друг зоолог, он предложил мне вместе с ним принять участие в экспедиции, и я уезжаю в Новую Зеландию.

Это письмо я пишу уже с парохода. В сегодняшней газете напечатано сообщение о суде над попавшимися членами банды и упоминается, что украденные при последнем ограблении драгоценности находятся в руках полиции, — я больше не представляю для них интереса. Надеюсь, мне удастся забыть этот кошмар. Пожалуйста, извините меня за то, что я причинила вам неудобства.

Рик радостно запрыгал вокруг хозяина, не подозревая, что совсем недавно тот мысленно уже распрощался с ним. Сняв пальто, Джек уселся в кресло и погладил курчавую голову пуделя, но вскоре забыл о собаке, погрузившись в свои мысли.

«Что он от меня потребует потом? Почему спрашивал, как относится ко мне сэр Трэверс? Ему-то что до этого? Неужели он рассчитывает через меня выманивать у него деньги? Вряд ли… Много он таким способом не получит, а мелочиться не будет. В чем же дело? Раньше все было ясно, а теперь я ничего не понимаю. Какие у него планы? Он задумал что-то ужасное… Надо уходить отсюда, но куда я денусь? Он меня убьет. А может, он оставит меня в покое? — подумал Джек со слабой надеждой. — Убедится, чтo теперь пользы от меня никакой, и оставит в покое, а сам уедет отсюда. Куда-нибудь очень далеко, и я никогда его больше не увижу», — мечтал он, но в глубине души сознавал несбыточность своих надежд. Он слишком хорошо знал, с кем имеет дело.

Зима в замке проходила тихо и спокойно. Барнет уговорил Трэверса приобрести на аукционе две рукописи времен раннего христианства и теперь упивался ими. Погода была ветреная и холодная; Барнет, и прежде считавший прогулки бессмысленной тратой времени, все дни проводил в библиотеке. Доктор Уэйн тоже редко выходил из дома, предпочитая прогулкам на пронизывающем ветру тишину и уют своих комнат, а вечерами — беседы со священником, который заходил к нему почти каждый день. Очевидно, в это ненастное, холодное время одинокому священнику было неуютно в своем доме. Фырканье его старой машины по вечерам стало до того привычным звуком, что, если он задерживался, доктор то и дело подходил к окну на втором этаже, а дворецкий — на первом.

Вопреки обыкновению, Трэверс решил провести оставшуюся часть зимы в Англии. На Рождество он подарил Джеку дорогие швейцарские часы, которые тот боялся потерять или разбить, и продолжал носить старые до тех пор, пока Трэверс не спросил, чем ему не нравится подарок. Кроме часов Трэверс несколько раз покупал ему кое-что из одежды; сам Джек был к вещам равнодушен, и ему не приходило в голову приобрести то, без чего, по его мнению, можно было обойтись. Получая подарки, Джек всегда терялся, не зная, что сказать кроме тривиального «спасибо». Если бы об этих покупках узнал Кейн, то был бы очень удивлен. Он прекрасно знал, что Трэверс терпеть не может магазины, и если требовалось что-то купить, он обычно поручал это ему. Кейн удивился бы еще больше, если б увидел, как Трэверс бегает между вязами, играя с пуделем вместе с Джеком, — всего полгода назад это было совершенно немыслимо. Вечерами Трэверс иногда играл с Джеком в шахматы. Игроками оба были плохими. Джек с увлечением отдавался игре и искренне радовался, когда побеждал; Трэверс играл спокойно и был равнодушен к результату, но когда его взгляд падал на Джека, ерзающего от нетерпения в ожидании хода противника, в глубине его глаз возникало выражение, казалось, навсегда забытое со смертью брата, а в уголках губ появлялась мягкая улыбка.

Запертой комнаты в замке больше не существовало: после того как инспектор Кроуз вынудил Трэверса открыть ее, он не стал закрывать ее снова.

Доктор Уэйн, дворецкий, Барнет и священник по-прежнему занимали мысли Джека; Кейном он интересовался теперь гораздо меньше. После последней встречи в пустом доме, куда его вызвали телефонным звонком, Джек перестал опасаться, что его отравят, и вновь стал есть свои любимые блюда и пить сладкий фруктовый коктейль. Однако вопрос: «Кто из этих четверых?»— волновал его острее, чем раньше, потому что теперь он участвовал в игре, смысла которой не понимал, и оттого тревожился еще сильнее. Его действия постороннему показались бы весьма предосудительными. Джек старался любыми правдами и неправдами узнать какой-нибудь факт, который помог бы ему выбрать из четверых подозреваемых одного. Он подслушивал разговоры доктора, который стоял в списке на первом месте, и священника, следил за Барнетом, свел знакомство с молоденькой и чрезвычайно болтливой горничной и обиняками выведывал у нее подробности о дворецком Уилсоне. Хуже обстояло дело со священником — он жил в собственном доме, и относительно него возможности Джека были очень ограничены.

В начале февраля после долгого перерыва к ним заехал Бэрридж. Разговаривая с Джеком, он спросил, есть ли у него новые рисунки.

Джек днем зачитался интересной книгой и не успел выполнить поручение, данное ему Барнетом. Поэтому, принеся Бэрриджу папку с рисунками, он отправился в библиотеку.

— Взгляните, Гордон! — воскликнул Бэрридж, протягивая Трэверсу лежавший в самом низу лист. На нем было изображено лицо молодого мужчины с четко очерченными скулами, твердым, выступающим вперед подбородком и плотно сжатыми тонкими губами.

— Волевое лицо, но в нем есть что-то неприятное, даже отталкивающее, — заметил Трэверс. — Малосимпатичная личность.

— Человек очень решительный и очень жестокий, — сказал Бэрридж, внимательно вглядываясь в возвращенный Трэверсом рисунок. — Тонкие губы и этот подбородок…

— Дайте-ка мне еще посмотреть, — попросил Трэверс. — Странно… У меня такое ощущение, будто я его уже видел. — Он задумчиво повертел лист. — Нет, не знаю. Запоминающаяся внешность, если б видел, то узнал бы. А все же странно…

— Рисунок говорит еще об одном. — Бэрридж серьезно взглянул на Трэверса. — Джек этого человека ненавидит.

— Вы сгущаете краски, хотя оригинал действительно вряд ли способен вызвать симпатию. Мало ли кого Джек рисует, иногда людей, совсем ему незнакомых. Впрочем, можно спросить у него, кто это. — Трэверс позвонил и велел лакею позвать Джека, а когда тот вошел в комнату, сказал: — Джек, мистера Бэрриджа заинтересовало это лицо. — Он указал на рисунок, и у Джека вырвался невнятный возглас. — Кого вы тут изобразили? Это ваш знакомый?

— Нет, сэр. Просто человек из толпы. Я мельком видел его в городе.

Однако у Бэрриджа после ответа Джека окрепла уверенность в обратном: для виденного мельком человека из толпы рисунок был слишком выразителен. На следующий день Трэверс, которого не покидало смутное ощущение того, что в нарисованном лице было что-то знакомое, попросил Джека показать рисунок еще раз, чтобы проверить свое впечатление, но Джек сказал, что разорвал его как неудачный.

Вечером Джек не вернулся. Шел сильный дождь, и Трэверс решил, что он остался ночевать в гостинице. Однако Джек не появился и в понедельник, и Трэверс забеспокоился: если бы его задержали в городе непредвиденные обстоятельства, он мог бы позвонить, но телефон безмолвствовал. После полудня Трэверс подумал о несчастном случае и поручил Кейну обзвонить городские больницы. Выяснилось, что в больницу святой Марии вчера вечером в бессознательном состоянии был доставлен молодой человек, по описанию похожий на Джека. Его нашли на западной окраине возле одного из пустых домов, предназначенных на слом. Сознание он потерял от удара по голове, в больнице пришел в себя, но продолжает молчать, поэтому его фамилия неизвестна.

Когда Трэверс вошел в палату, глаза Джека обратились к двери, но затем он снова отвернулся к стене и не произнес ни слова. Врач сообщил Трэверсу, что так он ведет себя все время после того, как пришел в сознание, хотя состояние его не настолько тяжелое: скорее, это вызвано причинами психологического характера, очевидно, он сильно испугался, когда на него напали. Так как опасности для жизни нет, дня через три его можно будет забрать домой.

И врач, и больница, переполненная из-за случившейся два дня назад на шоссе катастрофы, Трэверсу не понравились, и он тут же по телефону договорился с доктором Бэрриджем поместить Джека в его клинику.

— Гордон, поезжайте домой, — через три часа говорил ему Бэрридж в своем кабинете. — Я приставил к нему самую опытную медсестру, хотя, на мой взгляд, он в таком уходе не нуждается. Череп у него цел, сотрясения мозга тоже нет, а от синяков еще никто не умирал.

— Но почему он молчит?

— По глазам видно, что он понимает, когда к нему обращаются. Он может говорить, но не хочет. Лучше сейчас не настаивать и оставить его в покое. Поезжайте, а вечером я вам позвоню.

— А если сюда явится полиция, чтобы расспросить его? Они считают, что на него напал грабитель.

— Я скажу, что его пока нельзя беспокоить. Он все равно ничего им не скажет. А почему они решили, что его ограбили?

— При нем не оказалось денег, кроме мелочи.

Два дня Джек продолжал молчать. На третий день Бэрридж сообщил ему, что снова пришли из полиции, и он неожиданно сказал, что готов ответить на вопросы. В присутствии врача он заявил, что шел по улице и никого не видел, потом услышал сзади шаги, обернулся, но заметить ничего не успел, потому что его ударили по голове и он сразу потерял сознание. На вопрос, были ли у него с собой деньги, Джек ответил: «Да, были, шестнадцать фунтов». Полицейский был удовлетворен — версия об ограблении подтвердилась.

После его ухода Бэрридж спросил Джека, зачем он отправился в тот район. Юноша ответил, что просто гулял и шел куда глаза глядят. По тому, как он это сказал, Бэрридж понял, что другого ответа не добьется, но не поверил ни единому его слову. Во-первых, он сильно сомневался, что Джек случайно забрел на улицу с пустыми домами. Во-вторых, кроме раны на голове на его теле были следы, доказывающие, что его ударили не один, а несколько раз. Мало вероятно, что грабитель, оглушив свою жертву ударом по голове, стал бить ее еще, уже в бессознательном состоянии. И, в-третьих, странным было поведение Джека, его непонятное молчание. Однако Бэрридж воздержался от дальнейших расспросов, так как Джек, державшийся при полицейском внешне спокойно, потом разнервничался, сказал, что у него болит голова, и попросил оставить его одного. На четвертый день Бэрридж разрешил Трэверсу перевезти его домой. За те дни, которые он провел в больнице, Джек лишь однажды заговорил по собственной инициативе: он спросил Бэрриджа, приезжал ли к Трэверсу адвокат Трентон. Бэрридж слышал, что Трентон был в отъезде; похоже, это сообщение произвело на Джека положительное впечатление.

В замке Джек окончательно пришел в себя, но свою комнату покидал редко, ссылаясь на плохое самочувствие.

— Вы совсем захандрили, Джек, — как-то вечером сказал ему Трэверс. — Пойдемте, я вас выведу на прогулку вместе с Риком.

Джек вымученно улыбнулся.

В парке было мокро от дождя и растаявшего снега. Темные аллеи вились словно черные траурные ленты; тоскливо кричала одинокая птица. Джек поежился.

— Вы замерзли? — спросил Трэверс. — Тогда пойдемте обратно.

— Нет, мне не холодно, — тихо ответил Джек. — Погуляйте со мной еще немного.

Они бродили довольно долго, и эта прогулка почему-то начала беспокоить Трэверса. Джек молчал, а когда Трэверс попытался втянуть его в разговор, отвечал односложно, будто мысли его были заняты совсем другим. Несколько раз Трэверс замечал на себе его тоскливый взгляд.

Когда они вернулись, смеркалось. После сырости и холода в доме было особенно тепло и уютно.

— Посидите с нами, Джек, — сказал Трэверс, и юноша послушно уселся в кресло в том углу гостиной, где было меньше света.

Доктор, Кейн и священник обсуждали английские поезда. Разговор начал священник, сказав, что вскоре ему на день-два надо будет съездить в Лондон по делам прихода. Доктор тут же заявил, что он ему не завидует, поскольку ехать в поезде, особенно ночью, просто ужасно. Когда Кейн заметил, что английские поезда не так уж плохи, доктор стал с жаром отстаивать свою точку зрения, но ему помешал Барнет, появившийся в холле с гигантским фолиантом под мышкой.

— Вот книга, которой вы интересовались, мистер Харт, — сказал он, бесцеремонно встав между священником и доктором. — Она очень тяжелая, и, если вы хотите прочитать отдельные страницы, не стоит брать ее с собой. Я хорошо в ней ориентируюсь и помогу вам найти любое место.

Секретарь сердито посмотрел на вклинившегося Барнета и отошел: безупречно корректного Кейна раздражали такие манеры. Священник, Барнет, а вместе с ними и доктор занялись книгой, а Кейн заговорил с Трэверсом. Джек безучастно сидел в стороне, занятый своими мыслями. Барнет вступил в спор со священником по поводу каких-то действий церкви, относящихся к восемнадцатому веку, и говорил все громче и громче; мистер Харт не повышал тона, но, судя по выражению лица, речь Барнета сильно задевала его.

— Ваша самоуверенность равна вашему невежеству в этом вопросе, — сказал священник с не свойственной ему резкостью; он хорошо владел собой и умел сдерживаться, однако сейчас безапелляционные рассуждения собеседника вызвали у него сильное раздражение. Барнет в свою очередь высказался столь же резко. Решив прекратить спор, грозивший перейти в открытую перепалку, священник ничего не ответил, но на его скулах проступили желваки, тонкие губы плотно сжались, словно с трудом удерживая готовую вырваться гневную отповедь.

Джек сдавленно вскрикнул. Взоры всех присутствующих обратились к нему.

— Там, за окном… кто-то есть, — пробормотал Джек, избегая встречаться взглядом со священником.

Кейн подошел к окну и распахнул его.

— Вам померещилось, здесь никого нет. С чего вы взяли, что там кто-то был?

— За стеклом что-то мелькнуло…

— Какая-нибудь птица и ничего больше, — заявил доктор. — Снаружи до окна восемь футов.

— Значит, я ошибся, — ответил Джек, страстно желая, чтобы все перестали на него смотреть; он физически ощущал на себе пристальный взгляд священника, и этот взгляд жег его как раскаленное железо.

Когда Барнет возобновил прерванный спор, Джек решил, что священник теперь смотрит на своего собеседника, и украдкой бросил на него быстрый взгляд. Однако, к его ужасу, глаза Джона Харта были устремлены на него. Взгляды их скрестились. Хотя это длилось одно мгновение, Джеку показалось, что тот обо всем догадался. Продолжая разговаривать с Барнетом, священник неотрывно смотрел на юношу и мгновенно охладел к теме, только что столь сильно интересовавшей его. Прежде чем беседа закончилась, Джек встал со своего места и направился к лестнице на второй этаж. Мысль, что священник может обратиться к нему, повергала его в трепет, он был не в силах скрывать владевшие им чувства.

Войдя в свою комнату, он оставил дверь приоткрытой и застыл возле нее, прислушиваясь. Через полчаса в коридоре со стороны центральной лестницы раздались шаги. Джек рывком захлопнул дверь и защелкнул замок. Тяжелые, грузные шаги приближались, затем стали удаляться. Дворецкий, сообразил он, перевел дух и снова приоткрыл дверь. Еще через полчаса он услышал, как по лестнице поднимаются сразу несколько человек. «Вдруг он останется здесь ночевать?»— подумал Джек, похолодев. Лестница была ему не видна, но он слышал, как кто-то пошел по ней направо, туда, где жил доктор. Доктор Уэйн или кто-то другой? Комнаты для гостей были там же. Джек метнулся к окну. Нет, священник садился в свою машину.

Через два часа в доме все стихло. Джек, одетый в куртку, бесшумно выскользнул в коридор. Густой мрак скрывал его, однако в темноте мог затаиться и кто-то другой. Джек невольно шагнул назад и нащупал ручку двери, но потом усилием воли заставил себя остановиться. Больше всего в эту минуту ему хотелось вернуться в свою комнату и закрыть дверь на замок, но что дальше? Ему надо было уходить отсюда. Представив путь через глухо шумящий за окном старый парк, где за каждым стволом мог притаиться человек, он содрогнулся. Необходимо было что-то предпринять, чтобы обрести уверенность в себе. Крадучись, он двинулся направо, миновал комнаты Кейна, спальню Трэверса и толкнул дверь его кабинета. Потянув средний ящик стола, где хранился револьвер, Джек убедился, что ящик закрыт на ключ — после известных событий Трэверс стал запирать его. Ступая на цыпочках, Джек вернулся к себе, открыл шкаф и извлек из-под стопки рубашек отмычку. Замок стола он открыл по-прежнему в темноте. Нащупав холодный металл револьвера, Джек сунул его в карман куртки и торопливо вышел, даже не задвинув назад ящик, — его уже не заботило, когда обнаружится пропажа.

Он осторожно выбрался через окно первого этажа и, тщательно закрыв его, двинулся к конюшне. Замок гаража не был для него серьезной преградой, но водить машину он не умел. В конюшне его ждало непредвиденное препятствие: едва он начал медленно приоткрывать тяжелые двери, как услышал сонное бормотание спавшего внутри конюха. Джек замер, затаив дыхание. Поворочавшись, конюх затих. Джек не знал, что один из работников ночует при лошадях. Это нарушило его план: незаметно вывести лошадь оказалось невозможно, а идти пешком — далеко и жутко. Ему казалось, что один из тех, кого он до смерти боялся, обязательно бродит где-нибудь поблизости. Аллеи парка выглядели зловеще, то и дело мерещилось, что из-за ствола протягивается рука, чтобы схватить его. Прижимаясь к стене конюшни, он стоял в полной растерянности. Вдруг откуда-то со стороны донеслось тихое ржание. Джек метнулся прочь, решив, что едет кто-то чужой, но потом догадался: Халла. Последнее время кобылу держали в отдельной пристройке, поскольку она вела себя очень беспокойно и тревожила других лошадей. Джек вошел внутрь. Халла, выгибая шею, потянулась к нему, но Джек, хорошо знакомый с ее нравом, с опаской отступил назад. Однако выбора у него не было, и, помедлив, он приблизился к лошади и погладил ее по шее. Халла довольно фыркнула. «Может, и не сбросит, — с надеждой подумал Джек, — не всегда же она брыкается». Он пожалел, что не захватил сахара, погладил ее еще и надел уздечку.

Ночные прогулки Халле были в новинку, она тревожно всхрапывала, вскидывала голову и шарахалась от кустов, сгибающихся при сильных порывах ветра. Свернув с дороги, Джек направил лошадь напрямик к шоссе. На открытом пространстве кобыла успокоилась, но вскоре с крупной размашистой рыси перешла на галоп и помчалась что было сил. С ходу перемахнув через канаву, она вылетела на шоссе, и Джек с трудом повернул ее в нужном направлении. Быстротой Халла уступала только вороному жеребцу Трэверса. Все силы Джека были направлены на то, чтобы удержаться в седле, и он с ужасом думал, что будет, если навстречу из-за очередного поворота появится машина. Джек плохо представлял, сколько прошло времени, все его тело одеревенело от напряжения. Халла не слушалась поводьев, и у него не хватало сил справиться с ней. Наконец лошадь сама перешла на рысь, а через милю встала и, помахивая хвостом, повернула голову назад, кося глазом на всадника.

Не чувствуя своего тела, Джек неловко сполз вниз. Сделав несколько шагов на негнущихся ногах, он был вынужден сесть на обочину. Рубашка на нем была вся мокрая от пота, и на пронизывающем ветру ему вскоре стало холодно, несмотря на теплую куртку. Он заставил себя подняться, осмотрелся: слева от шоссе светились окна большого трехэтажного здания. Джек не мог точно определить, в каком месте он находится, но ему казалось, что клиника Бэрриджа должна быть поблизости. Ориентируясь на свет окон, он двинулся вперед, беря чуть правее, где, как ему казалось, стоял дом доктора. Скользя и падая, Джек пробирался напрямик — искать в темноте дорогу было занятием безнадежным. Халла шла за ним следом, и он слышал над ухом ее горячее дыхание. Джек предпочел бы от нее избавиться (она шла вплотную к нему), и он, скользя по влажной глинистой земле, боялся попасть к ней под копыта, но как только он потянулся к поводьям, чтобы привязать ее к дереву, лошадь, всхрапнув, отпрянула в сторону. Почувствовав приступ дурноты, Джек был вынужден на несколько минут опуститься на землю, однако свет, падавший из окон, придал ему сил.

От больницы до дома хирурга было совсем близко. Бэрридж проснулся от звона разбитого стекла. Послышался чей-то слабый голос. Он открыл окно и выглянул.

— Кто здесь?

— Откройте, пожалуйста…

Бэрридж буквально втащил совершенно обессилевшего Джека в дом.

— Извините, что разбил стекло, — пробормотал Джек. — Я подошел с другой стороны и боялся, что потеряю сознание раньше, чем доберусь до двери.

Включив свет, Бэрридж посмотрел на ночного гостя: одежда Джека была в грязи, руки испачканы мокрой землей, на ладонях виднелись глубокие царапины.

— Что случилось?

— Мне надо вам все рассказать… Только очень голова болит и все качается.

— Немедленно раздевайтесь, — велел Бэрридж. — Как вы сюда попали?

— На лошади. Я не умею водить машину.

Бэрридж нахмурился — хотя рана на голове у Джека зажила, езда верхом была явно преждевременной. Онемевшими пальцами Джек с трудом расстегнул куртку. Бэрридж пощупал его рубашку.

— Да вы весь мокрый! Снимайте все, я сейчас принесу сухое. Ванная вон там.

Бэрридж заставил его раздеться и закутал в теплый, длинный халат. Мокрую одежду он собрал в охапку, а когда взялся за куртку, Джек сказал: «Подождите» — и вытащил из кармана револьвер. Бэрридж внимательно посмотрел на оружие, затем перевел взгляд на осунувшееся лицо Джека, который в широком халате выглядел особенно измученным и беспомощным, и сказал:

— Я вас слушаю.

Джек невольно медлил, оттягивая момент, когда его собственные слова воздвигнут между ним и людьми, хорошим отношением которых он дорожил, стену отчуждения и презрения. Однако ради этого он сюда и явился…

— Все началось год назад, — сидя на диване, отрывисто заговорил он, не глядя на Бэрриджа. — Меня выгнали из магазина, где я работал. Из кассы исчезло шестьдесят фунтов, и хозяин подумал, что это я их украл. Этих денег я не брал, но в полиции тоже решили, что это моих рук дело. У меня уже были неприятности с полицией. — Джек поднял глаза и вызывающим тоном сказал: — Один раз я украл бумажник. — Он сделал паузу, ожидая, что скажет по этому поводу Бэрридж, но врач молчал. — Значит, вы уже знаете… Этот инспектор сразу выложил, что я собой представляю. Как только услышал мою фамилию, так сразу налепил на меня этикетку: карманник и вор. Просто и ясно.

— Вы преувеличиваете, — мягко заметил Бэрридж.

— Так оно и было, я же знаю. — В голосе Джека зазвучало ожесточение. — Меня выгнали из магазина и сказали, что я еще дешево отделался. Другой постоянной работы я не нашел. Иногда попадался какой-нибудь случайный заработок, но прожить на это было невозможно. Деньги кончились, а хозяйка комнаты грозилась меня выселить. Я был согласен на любую работу и вообще на что угодно. Мог бы и украсть, только очень боялся тюрьмы. Настоящим вором я не стал только потому, что боялся попасться. Однажды на улице ко мне подошел мужчина. Как его зовут на самом деле, я не знаю, мне он сказал, что его фамилия Тесбери. Он сделал мне странное предложение: пообещал заплатить пятьсот фунтов, если мне удастся попасть в один дом. Когда он объяснил, каким образом я должен это сделать, я испугался и отказался. Он ушел, а вечером хозяйка заявила, чтобы я или заплатил ей все, что должен, или убирался. Ждать она согласилась только до конца недели. Через два дня Тесбери пришел снова, и я согласился. Мы с ним отрепетировали, как это будет. Я стоял на дороге, а он вел машину. Потом мы наблюдали за дорогой, смотрели, как едет сэр Трэверс. Я снова струсил, потому что он всегда ехал очень быстро. Тесбери сказал, что другого способа попасть в дом нет, прислуга там не требуется. Я почувствовал, что, если откажусь, так просто он меня уже не отпустит. Он страшный человек. Вы видели его лицо на рисунке, помните? Вы еще спросили, кто это, а я ответил что случайный прохожий. Тесбери сказал, что я очень похож на умершего брата сэра Трэверса и что это сходство поможет мне остаться в его доме. Он описал вкусы и привычки Джека Трэверса и велел мне поступать так же. Это было подло, но я так боялся попасть под машину, что ни о чем другом вначале даже не думал. Все прошло по плану. Я понимал, что Тесбери хочет что-то украсть из дома сэра Трэверса. Прямо он этого не говорил, я догадался сам, он не тот человек, которому можно задавать вопросы. Я выполнял все его указания, даже про картины сказал сэру Трэверсу, что мне нравятся те две, которые нравились его брату. Вы считаете меня подонком?

— Будет лучше, если вы расскажете мне все до конца, — сказал Бэрридж, уклонившись от прямого ответа.

— Я расскажу, мне теперь все равно… После этих картин сэр Трэверс почему-то повел себя со мной очень холодно. Я решил, что совершил какой-то промах, но не понимал, какой. Мне взбрело в голову посмотреть на комнату человека, которому я старался подражать. Нога у меня давно прошла, хотя я притворялся, будто сильно хромаю. Тесбери научил меня пользоваться отмычкой, и ночью я открыл дверь запертой комнаты. Она была рядом со спальней сэра Трэверса, и он проснулся. Услышав, как он встает, я бросился к двери, закрыл ее изнутри и погасил свет. Сэр Трэверс подергал дверь и ушел к себе, а я убежал. Позже он предложил мне остаться в его доме, и я остался. С Тесбери я встречался по воскресеньям в городе. Он велел мне сделать слепок с ключа от сейфа, но при этом не торопиться и действовать наверняка. Потом я узнал, что представляет собой эта диадема… Я не хотел красть ее, но Тесбери… Я его жутко боялся, и у меня не хватало духу отказаться. Он меня не торопил, сказал, что безопаснее похитить диадему, когда сэр Трэверс зимой уедет кататься на лыжах. Тогда пропажа обнаружилась бы нескоро. Тесбери наверняка рассчитывал за это время скрыться, а на меня ему было наплевать. Когда я свалился с лошади и сэр Трэверс спас меня, я твердо решил не брать диадему и придумал, что надо сделать. Уйти из дома сам я из-за Тесбери боялся, поэтому стал вести себя так, чтобы меня выгнали. Я хамил всем подряд, особенно сэру Трэверсу в расчете, что он меня выставит. Тесбери я сказал бы, что меня рассчитали, потому что мистер Барнет отказался от моих услуг. Но когда я в воскресенье встретился с ним в городе, оказалось, что ему известно о всех моих выходках. Он был в ярости и избил меня. Хорошо еще, он не догадался, что я делал это специально. После этого мне стало ясно, что в доме у него есть сообщник. Он-то и сообщал ему обо всем, что там происходит! С тех пор я все думал, кто это, даже рылся в их вещах, но все без толку. Правда, в чемодане мисс Алисы я нашел револьвер, но ведь убивать Тесбери не собирался. Теперь про ограбление. Приехал адвокат и стал убеждать сэра Трэверса сдать диадему в банк. Если бы сделали так, то Тесбери остался бы с носом. Однако сэр Трэверс не собирался отдавать диадему. Поэтому надо было придумать что-нибудь такое, чтобы он все-таки увез ее из дома. Ночью я поцарапал сейф и положил на видное место отмычку и мешок, который взял в кладовке. Потом разбил оранжерею, чтобы все думали, будто влез грабитель с улицы. Мистер Трентон как раз читал заметку про такое ограбление.

«Так вот в чем загвоздка! — подумал Бэрридж. — По-настоящему вообще никто не пытался украсть диадему».

— Я очень боялся, что полицейские все равно заподозрят меня, — продолжил Джек, — но что мне было делать? Тесбери я боялся еще больше. Еще я думал, что, может, сэр Трэверс не станет обращаться в полицию, раз диадема осталась на месте. Что произошло с моим отцом, я не знаю. Последний раз я видел его до того, как попал в дом сэра Трэверса. Его смерть все запутала. Инспектор сразу вцепился в меня, он решил, что мы вдвоем пытались взломать сейф. Я здорово струсил и совсем потерял голову. Потом я вообще перестал что-либо понимать. Сэр Трэверс сказал, будто видел какого-то высокого человека. Но кого же? Ведь я был в его кабинете один.

— Это я могу объяснить, — сказал Бэрридж. — Впуская к вам ночью пуделя, сэр Гордон видел, что вас не было в комнате, и поэтому решил, что вы вместе с отцом пытались похитить диадему. Про высокого человека он сказал, чтобы отвести от вас подозрение и спасти от тюрьмы, так как считал, что вас заставил отец.

— Я чувствовал, что он подозревает меня… Самое ужасное началось, когда мистер Барнет рассказал о телефонном разговоре мистера Хелмана. Если бы его арестовали, мне пришлось бы во всем признаться. Тогда мне уж точно была бы крышка. Полицейские не поверили бы, что я не собирался красть диадему по-настоящему, и засадили бы в тюрьму. А если бы и поверили, то меня убил бы Тесбери. Когда все это кончилось, сэр Трэверс сказал, что больше не нуждается в моих услугах. Ясно, он считал меня вором. Конечно, лучшего я и не заслуживал…

Ужинать я не пошел, но за мной послали лакея. Я ничего не ел, лишь выпил немного сладкого фруктового коктейля. Его всегда пил только я. Наверное, он был отравлен. Сообщник Тесбери решил от меня избавиться, чтобы я уже не мог их выдать. Я подозревал доктора Уэйна. Это он послал за мной лакея, и он уговаривал выпить побольше. И яд ему легко достать или самому приготовить, ведь он врач. Все лекарства, которые он мне давал, я выбрасывал. Когда сэр Трэверс взял меня в Альпы, мне пришлось сознаться ему, что это я взламывал сейф. Он почему-то начал подозревать кого-то другого… Я очень боялся, что мое признание дойдет до Тесбери и тогда он меня прикончит. А так он считал, что это был или посторонний, или мистер Хелман. По-моему, он больше на мистера Хелмана думал. Временами я начинал надеяться, что он оставит меня в покое. Я ведь его не выдал, а диадема хранилась в банке. Но когда мы приехали обратно, кто-то подбросил мне записку. В ней мне было велено прийти в воскресенье на старое место, в пустой дом. Я и пойти боялся, и не пойти тоже боялся. Я вообще трус, — с горечью сказал Джек, — только и думал, как бы он меня не прикончил. Сначала я не пошел, но он позвонил по телефону, и я сдался. Он ничего мне не сделал, сказал, чтобы я продолжал жить у сэра Трэверса и все. В первый момент я обрадовался, но потом понял, что за этим что-то кроется. Тесбери придумал что-то новое. И я догадался! Догадался, когда они заговорили о завещании. Сэру Трэверсу давно следовало вышвырнуть меня вон, но он очень хорошо ко мне относился, и Тесбери думал, что, составляя завещание, он мне что-нибудь оставит. Он ведь очень богат, а близких родственников у него нет. Тесбери рассчитывал на значительную сумму. Такое завещание было бы для сэра Трэверса смертным приговором! Они убили бы его! — выкрикнул Джек, стиснув пальцы с такой силой, что из свежих ссадин выступила кровь. — Убили бы из-за меня! Когда я это понял… В общем, я сам впутался в эту историю и выпутываться тоже должен был сам. Мне всегда не везло… Не думайте, что я все на других сваливаю. Нет, я сам виноват, я же с самого начала знал, на что иду.

После разговора о завещании я послал Тесбери письмо. Он дал мне на всякий случай один адрес, говорил, что ему передадут. Сам-то он, конечно, там не жил, он очень хитрый… В письме я назначил ему встречу на том же месте. Без письма он туда не пришел бы, мы с ним не каждое воскресенье встречались, а ждать я боялся. Вдруг приедет адвокат, и они составят завещание? Когда Тесбери пришел, я сказал, что знаю про его план насчет завещания, и если другого выхода не будет, то расскажу все сэру Трэверсу. Он страшно разозлился и стал меня запугивать. Говорил, что мне никто не поверит и я попаду в тюрьму за ограбление, а потом пригрозил, что убьет меня. Я знал, что так оно и будет… Он схватил меня, я стал вырываться. Хотя он был намного сильнее, мне почти удалось проскочить в дверь, но он схватил мой шарф. Я начал задыхаться, обернулся и толкнул его. В руке у него было что-то длинное, вроде тонкой трубы. В доме валялось много всякого хлама: доски, битые стекла, разные железки. Тогда, он меня и ударил. Больше я ничего не помню. Очевидно, Тесбери выволок меня на улицу и там оставил. Он не хотел меня убивать, думал, что заставит поступать по-своему. Без меня-то он ничего не мог сделать. А деньги он вытащил, чтобы создать видимость ограбления. Он был уверен, что я не посмею его выдать.

Когда я очнулся, то пожалел, что он не убил меня совсем… Я не знал, что делать. Обратиться в полицию? Они вряд ли б нашли Тесбери, а если бы и нашли, что толку? Доказательств нет, одни мои слова. А я всего-навсего вор, кто станет меня слушать… Тесбери прав: кончилось бы тем, что меня посадили бы. Оставаться в доме сэра Трэверса тоже было нельзя. Я решил сбежать и уехать куда-нибудь подальше. Удрать я собирался этой ночью, чтобы к утру, когда меня хватятся, быть уже в поезде.

— Однако вместо этого вы явились ко мне, — заметил Бэрридж.

— Да, потому что вчера вечером я узнал, кто сообщник Тесбери.

— Кто?

— А вы мне поверите? — нерешительно спросил Джек. — О себе-то я сказал уже достаточно для того, чтобы меня отправили за решетку, а его вы все порядочным человеком считаете.

— Перестаньте, Джек. Во всей этой истории вы виноваты гораздо меньше, чем вам кажется.

Джек прерывисто вздохнул. Он отдал бы все на свете, чтобы услышать эти слова из уст другого человека.

— Священник, — сказал он. — Вчера вечером он заспорил с мистером Барнетом о каких-то церковных делах. Они почти ругались, и лицо у него стало злым и жестоким. Я узнал это лицо. Тесбери его родственник, может быть, даже сын. По возрасту подходит, ему лет тридцать — тридцать пять.

— Ходили слухи, что карьера мистера Харта пострадала из-за внебрачного ребенка, — сказал Бэрридж.

— Тогда это точно он! Наверное, все началось с того, что в городе я попался на глаза священнику. Его привлекло мое сходство с умершим братом сэра Трэверса, он рассказал про меня Тесбери, и они придумали, как это использовать. Мистер Харт потом сообщал Тесбери, как идут дела. Чего сам не видел, узнавал у доктора Уэйна, они же приятели. И яд мне подсыпал во время ужина он. После того как план похищения диадемы провалился, он решил, что будет безопаснее от меня избавиться, и ждал подходящего случая. А когда услышал, что меня выгоняют, больше ждать не стал, чтобы не рисковать. Когда я догадался, что это он, то, кажется, себя выдал. — Джек описал вчерашнюю сцену и свой ночной уход из дома. — Узнав про священника, я уже не мог просто убежать. Они нацелились на деньги сэра Трэверса и придумали бы что-нибудь другое…

— Я одного не понимаю, — сказал Бэрридж. — Зачем вы проделали этот сумасшедший путь верхом, вместо того чтобы рассказать все Трэверсу?

В глазах Джека появилось страдальческое выражение.

— Я не могу! Не могу сказать ему, что все время обманывал его! Этого он мне не простит.

«А говорил, что ему все равно, — подумал Бэрридж. — На самом деле ему далеко не все равно, и в этом вся беда, потому что неизвестно, как воспримет это Трэверс».

— Джек, давайте договоримся так: вы сейчас ляжете спать, а я позвоню Трэверсу, скажу, что вы у меня, и попрошу никому об этом не говорить. Даже если мистер Харт заявится туда с утра, о вашем бегстве он не узнает.

Несмотря на принятое снотворное, Джек спал очень беспокойно. Проснулся он в половине девятого, одежда его была уже вычищена и высушена. Выглядел Джек неважно, хотя утверждал, что чувствует себя нормально; от завтрака он, несмотря на уговоры, отказался. Бэрридж собрался ехать к Трэверсу и предложил Джеку пока оставаться здесь. Юноша сначала согласился, однако, когда Бэрридж обмолвился, что у него возникла одна идея насчет убийства Картмела-старшего и он собирается взглянуть на дом мистера Харта, вдруг решительно заявил, что в таком случае тоже поедет. Бэрридж стал возражать, но Джек стоял на своем.

— Я поеду с вами, — повторил он и потянулся за своей курткой. — Вдруг там будет и Тесбери… Получается, я все спихнул на вас, а сам буду тут отсиживаться.

Переубедить Джека не удалось, и Бэрриджу пришлось уступить. Надев куртку, Джек сунул в карман револьвер. Они сели в машину.

«Напрасно он со мной едет, — думал Бэрридж. — У Гордона великодушный характер, но его сдержанность — свойство чисто внешнее, по натуре он человек горячий. Лучше бы Джеку не встречаться с ним сразу после того, как он узнает правду. Чем сильнее Гордон привязан к этому мальчику, тем труднее будет ему простить его».

— Мистер Бэрридж, а зачем вам смотреть на дом священника? — спросил Джек. — Он не может быть убийцей. Полицейские говорили, что убийца должен быть высоким, а он с меня ростом.

— Понимаете, Джек, я все думаю, каким образом ваш отец оказался возле его дома. И вообще, где он провел ту ночь? Допустим, на следующий день он намеревался встретиться с вами и поэтому остался там, но где он ночевал? Всю ночь шел дождь, и очень сомнительно, чтобы он провел ее под открытым небом. Наверняка вечером он подыскал себе какое-то убежище.

— Вы думаете, он влез в дом священника?

— Нет, не в дом, а в сарай или какую-нибудь пристройку, куда легко забраться. Он устраивается там на ночь, а тем временем к священнику приходит Тесбери. Они говорят о вас и до слуха вашего отца доносится его фамилия. Естественно, это сразу привлекает его внимание, он хочет знать, о чем там говорят, и подбирается поближе. Они замечают, что кто-то подслушивает. Тесбери, как я понимаю, человек решительный и перед убийством не остановится. Потом они относят тело к вязу, и Тесбери исчезает, а священник выдумывает, что якобы видел какого-то убегающего человека. В эту же ночь вы инсценировали ограбление, полиция связала одно с другим, и все решили, что вы вдвоем пытались похитить диадему. Сейчас мы посмотрим на дом мистера Харта. Если там действительно есть какое-нибудь подходящее строение, расположенное достаточно близко к самому дому, то думаю, я прав.

— Там есть сарай, — сказал Джек. — Он одной стороной вплотную примыкает к дому. Я точно знаю, однажды ночью я сам туда ходил, когда следил за всеми, кто живет в замке, и за ним тоже. Там было темно, и я ничего не увидел. А когда шел обратно, мне почудилось, будто кто-то идет за мной следом. Я перепугался и побежал сломя голову.

— Если это был Тесбери, то ваша жизнь висела на волоске.

Машина свернула с шоссе на проселочную дорогу.

— Джек, вы оставайтесь в машине, — сказал Бэрридж, когда впереди показался дом священника, — а я зайду к мистеру Харту. По крайней мере узнаю, дома ли он. Машину я поставлю вон за теми кустами, так что вас он не увидит.

— Не ходите! Вдруг Тесбери тоже там?

— Вряд ли, но даже если так, он ничего не заподозрит.

Видя, что отговорить Бэрриджа не удастся, Джек сунул руку в карман, вытащил револьвер и протянул ему.

— Возьмите.

— По-моему, это излишне, — сказал Бэрридж, однако револьвер все-таки взял.

Снаружи дом казался вымершим. Бэрридж вошел внутрь, а Джек тем временем выбрался из машины и, прячась за кустами, стал подкрадываться к дому. Едва он остановился, как изнутри донесся глухой шум, словно от падения чего-то мягкого и тяжелого. Джек бросился туда и в дверях столкнулся с Бэрриджем.

— Я думал, вас убили, — сказал Джек, переводя дыхание.

«А он вовсе не такой уж трус, как сам говорил», — подумал Бэрридж.

— Со мной все в порядке, а вот мистер Харт…

— Вы его убили?

— Нет, он покончил с собой. Понял, что проиграл, и… На подоконнике лежал бинокль — очевидно, он наблюдал за машиной, узнал вас и видел, как вы передали мне револьвер. Этого было достаточно. Он сказал: «Теперь все» — и сунул что-то в рот. Яд. Такие люди не умеют проигрывать. Это была его последняя ставка… Он умер мгновенно. А Тесбери там нет, — добавил Бэрридж, хотя это и так было ясно.

Сев в машину, Бэрридж вынул револьвер и положил его на сиденье. От дома священника до замка езды было меньше четверти часа; он снова пожалел, что взял Джека с собой, но теперь делать было нечего. Бэрридж вышел из машины, Джек — тоже, перед этим опять сунув в карман куртки револьвер. В дверях показался доктор Уэйн, поздоровался с Бэрриджем, затем заметил Джека и уставился на него во все глаза, так как думал, что тот все еще спит в своей постели. При виде доктора Джек, до того колебавшийся, идти ли в дом или остаться возле машины, поздоровался и быстро пошел за Бэрриджем. Доктор Уэйн, поправив очки, озадаченно посмотрел им вслед.

— Я останусь здесь, — сказал Джек, когда они оказались в коридоре; было видно, что он страшно нервничает.

— Вы можете пока пойти к себе, — предложил Бэрридж, но Джек подошел к окну и встал там.

С беспокойством думая, чем все это кончится, Бэрридж уже подошел к двери Трэверса, когда Джек окликнул его:

— Мистер Бэрридж! — Тот обернулся. — Не надо меня выгораживать, — тихо сказал Джек. — Расскажите все как есть. Я и так слишком долго врал…

Когда Бэрридж кончил говорить, лицо Трэверса казалось еще белее, чем у Джека. Поймав его взгляд, Бэрридж понял, что напрасно взял юношу с собой.

— Гордон, вы сейчас не в состоянии судить здраво. Поверьте, он не настолько виноват, как вам кажется. В конце концов, он сделал все, что мог, чтобы оградить вас от опасности. Его при этом едва не убили, и он прекрасно знал, чем рискует.

— Извините, но это касается только меня.

— Вы будете потом жалеть, — предостерегающе сказал Бэрридж.

— Это мое личное дело.

Войдя в комнату, Джек порывисто шагнул к Трэверсу, но наткнулся, как на глухую стену, на полный холодного презрения взгляд.

— Вы хотели заработать пятьсот фунтов, — ледяным тоном сказал Трэверс. — Вы их получите. — Он бросил на стол чек. — Берите и убирайтесь.

Джек машинально взял чек, затем судорожно скомкал его и швырнул на пол.

— Мне не нужны ваши деньги!

— Слушайте, вы! — с яростью сказал Трэверс. — Показывайте свои актерские способности в другом месте!

— Гордон, прекратите! Вы сами не понимаете, что делаете! — пытался вмешаться Бэрридж, но на него никто не обратил внимания.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — вдруг странно ровным тоном, противоречащим отчаянию в его глазах, спросил Джек. — Насовсем?

— Кажется, я выразился достаточно ясно. Я не желаю вас больше видеть! Если пятисот фунтов для этого мало, я готов заплатить больше. Сколько вам надо?

«У него в кармане заряженный револьвер», — подумал Бэрридж, сам не зная почему, подумал на полсекунды раньше, чем увидел оружие у Джека в руке.

Трэверс понял, что он собирается сделать, лишь когда Джек приставил дуло револьвера к своей груди.

— Не смей! — отчаянно крикнул он, бросаясь к нему, но было поздно: Джек спустил курок.

Однако от крика Трэверса его рука дрогнула, и дуло револьвера отклонилось. Падая, он еще почувствовал, как кто-то подхватил его на руки, но уже не мог различить кто.

Он провалился в бездонную черную пропасть, прорезаемую вспыхивающими огромными, стремительно надвигающимися радужными пятнами. Мрак становился все плотнее, обволакивая его подобно густому, вязкому потоку и растворяя в себе его «я». Но, погружаясь в темноту, он чувствовал, что за его гаснущее сознание борется какая-то сила — чей-то голос упорно звал его назад, вырывал из цепких объятий забытья. Этот голос был единственной нитью, связывающей его с миром, который он покидал, и надо было сделать всего одно усилие, чтобы схватиться за нить, но что-то останавливало его, парализуя волю, и он скользил мимо. «Джек, Джек!» доносилось издалека, но он продолжал уходить, и голос звучал все слабее; еще миг — и оборвется единственная связь со всем тем, от чего он отрекся простым движением пальца, спустившего курок…. Но в этот последний миг в зовущем его голосе прозвучала такая боль, что из его сознания исчезло то, что, мешало откликнуться, и он стал вырываться из липкого мрака.

— Джек! — раздалось над ним совершенно явственно.

Он открыл глаза. Белый потолок… голая стена… Он скосил глаза туда, откуда слышал голос, и увидел Трэверса. Губы Джека дрогнули.

— Молчите, — торопливо сказал Трэверс, — вам нельзя говорить. — Джек опять посмотрел на потолок, затем перевел взгляд на Трэверса. Тот, уловив в его глазах вопрос, пояснил:

— Это больница Бэрриджа.

Веки раненого бессильно опустились, но потом, превозмогая дурноту, он снова открыл глаза и посмотрел Трэверсу в лицо. Тот понял.

— Простите меня, Джек. Вы ни в чем не виноваты. Не думайте об этом, все будет хорошо. Вам необходима операция, но Бэрридж ручается, что все пройдет отлично.

Трэверс лгал. По мнению Бэрриджа, шансов у Джека было очень мало, и бодрый тон давался Трэверсу с неимоверным трудом. Джек слушал так, будто вполне ему верил, но вдруг его покрытые кровавой пеной губы дрогнули, и он едва слышно произнес:

— Не огорчайтесь… из-за меня… что так кончилось.

— Джек, вы поправитесь! — воскликнул Трэверс, уже не в силах справиться с овладевшим им отчаянием; он чувствовал себя убийцей.

— Да, — почти беззвучно выговорил Джек. — И мы поедем путешествовать… в тропики… где пальмы… — Он уже наполовину бредил.

Двери операционной бесшумно закрылись.

Молодой мужчина неподвижно сидел возле мраморного надгробия, в руке его тлела забытая сигарета. Жар подобрался к самым пальцам. Вздрогнув, он очнулся и смял окурок, затем, встав, провел ладонью по мраморной плите, сбрасывая принесенные ветром травинки и лепестки цветов, постоял еще немного и пошел вниз, к дороге. На повороте тропинки он оглянулся. Заходящее солнце, пробиваясь через крону одинокого дерева, высвечивало высеченные на мраморе слова: «Гордон Трэверс… родился… погиб в… при восхождении на пик…»

Он приезжал сюда каждый год весной, в тот день, когда, разбившись на скалах, погиб Трэверс. В это время по всей долине расцветали яркие альпийские маки. Он много раз рисовал этот луг с виднеющимися вдали горами, то освещенный ярким утренним солнцем, то нахмурившийся под грозовым небом, но картин этих никому не показывал. Одна из них, запечатлевшая горы на фоне низкого, потемневшего неба, словно застывшего в ожидании первой молнии, висела в его комнате рядом с портретом Трэверса, написанным в тот год, когда они жили в Риме. Хотя он тогда еще только начинал учиться живописи, этот портрет удался больше, чем более поздние работы.

Как художник Джек Картмел был известен очень узкому кругу. Он никогда не участвовал в выставках, хотя друзья говорили, что это неразумно, и показывал свои картины только знакомым. Ни одну из них он не повесил в картинной галерее замка, хотя кое-что там все же изменилось: два полотна работы неизвестного итальянского мастера, символизирующие расцвет и упадок Греции, он перевесил в библиотеку, где любил сидеть вечерами. Иногда, дождавшись, когда все в доме лягут спать, он шел в кабинет, доставал из сейфа черный футляр и задумчиво смотрел на мерцающую в полумраке диадему.