2

В середине девятнадцатого века появилась теория‚ которая провозглашала борьбу между людьми и народами как биологическую неизбежность. Английский философ Г. Спенсер‚ один из создателей учения о "выживании более приспособленных"‚ утверждал‚ что у слабых представителей общества нет права на существование: "Все усилия Природы направлены на то‚ чтобы избавиться от подобных элементов‚ очистить от них мир и освободить место для лучших".

В 1859 году Ч. Дарвин ввел в научный обиход понятие "естественный отбор" для объяснения эволюционного процесса в природе: выживают лишь организмы, приспособленные к жизни в данной среде, а неприспособленные организмы вымирают и не дают потомства. Теорию естественного отбора подхватили сторонники нового учения – социального дарвинизма и распространили это понятие на всё человеческое общество. Приверженцы социального давинизма признавали естественный отбор между людьми наилучшим способом общественного прогресса и считали, что не следует искусственно сохранять слабых‚ плохо приспособленных к жизни‚ оказывая им социальную помощь: "Если они недостаточно совершенны для того‚ чтобы жить‚ они умирают‚ и это для них самое лучшее".

Новое учение вело к переоценке нравственных ценностей: если общество начнет жить по принципу "борьбы за существование" и "выживания наиболее приспособленных видов"‚ для чего нужны милосердие с состраданием‚ кто окажет помощь голодным и обездоленным?.. М. Нордау, еврейский писатель и философ (1889 год): "С тех пор, как была предана огласке теория эволюции, можно было прикрывать именем Дарвина свою естественную дикость и дать волю кровожадным инстинктам в качестве последнего слова науки".

Затем появилась теория‚ которая на основании физических данных человека – строения черепа, цвета кожи‚ волос и глаз – давала оценку качеств различных человеческих групп: будут ли они храбрыми или трусливыми от рождения‚ ленивыми или трудолюбивыми‚ станут ли обладать творческой энергией и эстетическими наклонностями. Французские ученые утверждали‚ что галльские широкоголовые народы (брахицефалы), низкорослые и темноволосые, выделяются среди прочих народов высокоразвитым интеллектом: "Цивилизация Европы обязана расе брахицефалов"; немецкие ученые признавали наиболее одаренной нордическую расу долихоцефалов (длинноголовых) – высокорослую, белокурую и голубоглазую. Во Франции и Германии разгорелся спор по поводу того, какой из этих народов является потомком древних арийцев. Немцы утверждали, что в давние времена "благородная раса белокурых и голубоглазых людей победила и подчинила себе расу темноволосых и низкорослых"; французы доказывали обратное: "древние арийцы были народом низкорослых брюнетов, которые привили арийские принципы рослой белокурой расе".

О "кристальной чистоте тевтонского духа" и необходимости его сохранения говорили в Германии и прежде; свой вклад в расовую теорию внес немецкий композитор Р. Вагнер‚ который потребовал "насильственного устранения" евреев из жизни европейских народов‚ – идеи знаменитого композитора развивали впоследствии совершенствователи этой теории. Вагнер провозглашал: "Евреи воспользовались силой денег‚ чтобы захватить искусство в свои проворные руки... Еврей может лишь повторять‚ подражать‚ но создавать‚ творить – он не в состоянии..." И далее: "Евреи – демоническая сила‚ стремящаяся к гибели человеческого рода..." – "Для еврея сделаться человеком значит прежде всего перестать быть евреем..."

К восьмидесятым годам девятнадцатого века евреи получили равные права с прочим населением во всех странах Центральной Европы. Одни из них богатели и становились промышленниками‚ банкирами‚ купцами‚ а другие работали на фабриках и заводах‚ были ремесленниками‚ грузчиками‚ извозчиками‚ мелкими лавочниками. Евреи стали преподавать в университетах‚ появились врачи-евреи‚ адвокаты, ученые‚ издатели книг и газет‚ актеры‚ музыканты‚ художники‚ писатели и журналисты‚ которые играли видную роль в жизни своих стран.

Среди крупных банкиров Германии выделялся еврей А. Варбург‚ среди промышленников – Э. Ратенау‚ основатель Всеобщей компании электричества и компании "Телефункен", и А. Баллин, создатель гигантского грузопассажирского пароходства "Гамбург-Америка-Линия". Но вскоре европейские евреи обнаружили‚ что фабриканты‚ банкиры‚ торговцы и ремесленники‚ представители свободных профессий без особого энтузиазма встретили появление равноправных конкурентов. Заговорили о "еврейском засилье"‚ начали подсчитывать процент евреев в промышленности и торговле‚ в науке и искусстве‚ но внедрение в христианское общество продолжало нарастать‚ и реакцией на это стал рост антисемитизма в странах Европы.

Неприязнь к еврею, к "чужаку" – известное явление в истории, у разных народов, со своими спадами в благополучные времена и подъемами в годы смут, разброда и экономических трудностей. Эта неприязнь укоренилась с первых веков христианства, ибо все евреи во всех поколениях – живущие, умершие, еще не родившиеся – несли на себе коллективную вину за распятие Христа: так постановили отцы церкви. Однако новейший антисемитизм отличался от традиционного юдофобства прежних веков. Раньше еврею достаточно было переменить веру‚ чтобы избавиться от приписываемых ему пороков; теперь же появилась расовая идеология‚ которая противопоставила арийской сущности сущность еврейскую‚ "неисправимую"‚ с ее особыми отличительными признаками.

Иррациональный‚ инстинктивный‚ "животный" антисемитизм прошлых веков‚ взращенный в поколениях‚ получил отныне научное обоснование – расовую теорию. Ее проповедники объявились во Франции‚ что привело к процессу А. Дрейфуса и вспышке антисемитизма в стране; эту модную теорию подхватили немецкая интеллигенция‚ ученые‚ писатели‚ журналисты. Е. Дюринг – один из теоретиков расизма – проповедовал‚ что переход еврея в христианство ничего не меняет: "Я утверждаю‚ что еврейский вопрос есть вопрос расовый‚ и евреи не только нам чуждая‚ но и врожденно и бесповоротно испорченная раса". Так возникло в Германии движение для борьбы с семитской расой‚ которой противопоставлялась высшая арийская раса с ее культурой и этическими нормами; мрачным предостережением прозвучало высказывание одного из антисемитов девятнадцатого века: "С микробами не спорят – их уничтожают".

Сравнение евреев с паразитами и микробами, которых "следовало уничтожить", готовило почву для их будущего истребления…

2

Свидетельствует Ривка Иоселевская (Западная Белоруссия):

"Мой отец не захотел снимать нижнее белье... Мы умоляли его раздеться‚ но отец стоял на своем. Он не хотел оставаться голым. Они сорвали белье со старика и убили его. Я видела это своими глазами. Потом они схватили мою мать... и тоже убили. Потом шла моя бабушка‚ мать отца; ей было восемьдесят лет‚ на руках у нее было двое детей. Потом была сестра отца... ее убили с младенцами на руках...

Моя младшая сестра подошла к немцам со своей подругой; они стояли обнявшись и просили отпустить их. Немец застрелил их‚ глядя прямо в глаза. Они упали вместе‚ не разомкнув объятий‚ две девушки: моя сестра и ее подруга. Потом убили мою вторую сестру, и подошла моя очередь...

Мы уже стояли лицом к могиле, и немец спросил: "Кого убить первым?" Я не ответила, только почувствовала, что он забирает у меня из рук ребенка. Ребенок закричал и был тут же убит… На меня сверху падали тела… Я слышала выстрелы и молилась о пуле‚ которая положила бы конец моим страданиям. Мне было душно‚ я задыхалась‚ но пыталась спастись‚ пробиться к воздуху‚ чтобы вздохнуть. Потом поняла‚ что я пробираюсь наверх сквозь трупы… почувствовала‚ как тела хватают меня руками‚ бьют по ногам‚ тащат вниз. Последним усилием я выбралась наверх...

Я ходила среди трупов и искала свою дочь, я звала ее… Вокруг рва бегали дети. Я видела их‚ видела детей. Они бегали за мной и цеплялись за меня. Тогда я села на землю и сидела в окружении детей‚ которые выбрались из-под груды трупов… Немцы вернулись... дали несколько залпов‚ и все дети погибли...

Я рыла землю ногтями, пытаясь присоединиться к мертвым… Я кричала и плакала, обращаясь к матери и отцу: "Почему они не убили меня? Чем я согрешила?" Мне некуда было идти, у меня никого не осталось. Я видела, как всех их убили. Почему же я спаслась? Почему меня не убили?

И я оставалась там, лежа ничком на могиле, три дня и три ночи…"

3

Из книги Гитлера "Майн кампф": "Черноволосый молодой еврей нахально вертится около нашей невинной девушки‚ а на его наглом лице можно прочесть сатанинскую радость по поводу того‚ что он сможет безнаказанно испортить кровь этой девушки и тем самым лишить наш народ еще одной здоровой матери..."

В сентябре 1935 года депутаты рейхстага собрались в Нюрнберге и единогласно приняли "расовую конституцию"‚ печально знаменитые нюрнбергские законы: "Закон об имперском гражданстве" и "Закон о защите немецкой крови и немецкой чести". Первый из них устанавливал‚ что только человек "немецкой или родственной ей крови" достоин обладать " политическими правами" в Германии; с этого момента все немецкие евреи перестали быть гражданами той страны‚ в которой их предки жили многие сотни лет‚ они не могли занимать государственные должности и лишались права голоса на выборах.

Второй нюрнбергский закон – для защиты "чистоты немецкой крови" – запретил "брачные союзы евреев с гражданами государства немецкой или родственной ей крови"‚ объявил недействительными уже заключенные браки‚ воспретил внебрачные связи между евреями и немцами‚ не позволил евреям нанимать в домашние работницы немецких женщин моложе сорока пяти лет (этот возраст считался предельным для деторождения)‚ а также не разрешил еврейскому населению "вывешивать флаг рейха или национальный флаг" и использовать "цвета рейха для иных целей". Нарушение нюрнбергских законов каралось тюремным заключением или каторжными работами.

В категорию "неарийцев" попали не только верующие или ассимилированные евреи‚ но также крещеные и потомки крещеных евреев‚ даже те‚ чьи отцы или матери породнились с немцами путем смешанных браков. Были созданы научно-исследовательские институты по вопросам наследственности. В германских судах начались процессы об "осквернении расы"; в юридическую практику вошли понятия "полный еврей"‚ "еврей-метис"‚ "четверть еврея"‚ "чистокровный немец"‚ "кровь‚ родственная немецкой". Появился термин – "степень загрязнения арийской крови", которую определяли в процентах по установленной методике, и каждый житель страны при приеме на работу должен был заполнить "Свидетельство о чистоте германской крови".

Современница тех событий: "После длительных подсчетов оказалось, что у меня есть две шестнадцатых еврейской крови по материнской линии. Это уходило далеко в прошлое, и предков не надо было указывать… Меня очень задело признание отца, что он не женился бы, если бы знал о еврейских предках мамы".

Распадались смешанные семьи; мужья разводились со своими женами- еврейками‚ чтобы не уволили с государственной службы; перед вступлением немцев в брак тщательно обследовали их дедов‚ прадедов и прапрадедов. В газете национал-социалистов "Дер штюрмер" изо дня в день сообщали о ритуальных убийствах‚ о том‚ как евреи портили арийскую кровь смешанными браками‚ совращали и насиловали немецких женщин; газету издавали огромными тиражами‚ рассылали по школам‚ печатали отклики детей‚ которые давали клятву ненавидеть евреев.

Школьница из города Гельзенкирхен написала в сочинении (опубликовано в "Дер штюрмер"): "К сожалению‚ даже сейчас многие продолжают утверждать‚ что евреи тоже "Божьи творения" и поэтому их надо уважать. Но ведь мы говорим‚ что и мухи тоже творения‚ но при этом уничтожаем их. Еврей – это гибрид. Он унаследовал признаки арийцев‚ азиатов‚ негров и монголов. Гибридом движет зло... Мы были на краю гибели‚ когда пришел Адольф Гитлер. Теперь заморские евреи агитируют против нас‚ но мы не дадим провести себя и позаботимся о нашем фюрере. Каждый грош‚ который мы даем евреям‚ убивает кого -нибудь из нас... Хайль Гитлер!"

В журнале "Здоровье германского народа" предупреждали немцев: "Достаточно одного случая сожительства еврея с арийской женщиной, чтобы навсегда отравить ее кровь... Она уже никогда больше не сможет рожать чисто арийских детей". На улице выставили на всеобщий позор немецкую девушку и еврейского юношу с плакатами на груди; на ее плакате было написано: "Я самая большая свинья, потому что делаю это только с евреями"‚ на его – "Я еврейский парень, который постоянно затаскивает в свою комнату немецких девушек". В суде города Гильдесгейма слушалось дело еврея‚ поцеловавшего арийскую девушку. И хотя она заявила‚ что еврей поцеловал ее "не против желания"‚ его присудили к тюремному заключению‚ так как он своим поцелуем " оскорбил не только девушку‚ но и весь немецкий народ".

Студент-еврей Гельмут Хирш намеревался взорвать здание газеты "Дер штюрмер", которая раздувала антисемитизм; его арестовали и казнили в 1936 году.

2

В ноябре 1937 года Гитлер созвал на совещание руководителей нацистской партии, крупных чинов армии и познакомил их со своей программой на будущее – захватить Австрию‚ затем Чехословакию с Польшей и открыть путь на Восток. В преддверии будущей войны следовало как можно скорее изгнать из Германии "внутреннего врага": в тот период нацисты еще не ставили вопрос об уничтожении евреев‚ но только об их изгнании – в любую страну‚ которая согласится принять беженцев.

С 1935 по 1937 год было издано в Германии 358 антиеврейских законов, постановлений, разъяснений с уточнениями‚ а в 1938 году – более тысячи. Тот год стал поворотным в расовой политике нацистов. Отменили права‚ которые были у еврейских общин. Переименовали улицы‚ названные в честь евреев. Запретили гражданам "арийской расы" лечиться у врачей-евреев и пользоваться услугами похоронных обществ‚ принадлежавших евреям. Провели регистрацию еврейского имущества для последующей конфискации. Запретили евреям давать своим детям " исконно немецкие имена"; отныне к имени каждого еврейского ребенка следовало прибавлять в документе второе имя – для мальчика "Израиль"‚ для девочки " Сарра".

В марте 1938 года немецкие войска вошли в Австрию‚ и Гитлер провозгласил "аншлюс" – воссоединение этой страны с Третьим рейхом. Некий австрийский либерал утверждал в те дни: "Нацисты Австрии‚ впитавшие в себя дух Вены‚ никогда не будут жестокими", – однако действительность оказалась иной. В Австрии было почти 200 000 евреев‚ на которых немедленно распространили нюрнбергские законы. Сразу же начались погромы‚ оскорбления с побоями; в парках Вены появились надписи на скамейках: "Только для арийцев"; евреев- интеллигентов посылали на уборку улиц и прочие грязные работы‚ заставляли чистить тротуары зубными щетками и маршировать с метлами наперевес.

Очевидец свидетельствовал: "Из дома вывели семидесятилетнего старика‚ закутанного в талес. Ему тоже дали ведро и тряпку. Старик встал на четвереньки рядом с депутатом мэрии и сказал: "Доброе утро‚ господин депутат". Тот ответил: "Доброе утро‚ господин раввин". Гитлеровцу это не понравилось‚ и он наступил ногой на талес раввина. Обнажилась голова с тфилином на лбу. Послышались негромкие возгласы удивления и смешки. Нацист наклонился и спросил раввина: "Ну‚ рабби‚ вы довольны?" Раввин‚ продолжая усердно тереть асфальт‚ поднял голову и ответил: "Главное‚ чтобы был доволен наш Отец Небесный‚ я лишь Его слуга".

Евреев Австрии увольняли из университетов и выселяли из квартир‚ арестовывали и отправляли в концентрационный лагерь Дахау, угрозами и арестами заставляли передавать мастерские и магазины в "арийские руки" за малую часть их стоимости, а то и безвозмездно. Из письма двенадцатилетнего еврейского мальчика (Вена‚ 1938 год): "Всех вывели из дома в шесть часов утра. До полицейского участка за нами бежали молодые и не очень молодые люди и кричали: "Чтоб ты сдох‚ еврей!" Швыряли в нас камни и всякую дрянь. Множество евреев согнали во двор полиции. Невозможно описать‚ что там творилось. Избиения‚ стоны женщин и детей. Потом нас загнали на грузовики. Всю дорогу за нами бежала толпа‚ ругая и проклиная. Жители Вены вдруг превратились в диких зверей... Дядю Артура выслали. Тетя Рита утопилась. Говорят‚ кто-то видел‚ как она бросилась в Дунай‚ но ее не удерживали..."

Антиеврейские преследования в Германии набирали силу в течение нескольких лет; в Австрии это произошло мгновенно‚ грубо и безжалостно‚ как кошмарное пробуждение из приятного сна‚ а потому сотни евреев покончили жизнь самоубийством. С. Дубнов: "В Вене среди евреев настоящая эпидемия самоубийств: люди‚ потерявшие возможность существования‚ убивали себя‚ иногда целыми семьями. На венских еврейских кладбищах часто бывало около ста погребений в день‚ причем прессе запрещалось сообщать об этом".

Затем подошла очередь Чехословакии. В сентябре 1938 года главы правительств Великобритании, Франции, Германии и Италии подписали Мюнхенское соглашение, на основании которого Германия забрала у Чехословакии Судетскую область, населенную в основном немцами. В марте 1939 года Словакия вышла из состава Чехословакии, провозгласила себя независимой республикой, подписала договор с Германией и попала под полный ее контроль. На следующий день немецкие войска оккупировали Богемию и Моравию, объявив их протекторатом Германии, – с этого момента Чехословакия перестала существовать.

На евреев Богемии и Моравии распространили расовые законы и лишили их гражданских прав; они не могли пользоваться общественным транспортом и телефоном, учиться в общих учебных заведениях; еврейские газеты, издательства и общественные организации были ликвидированы. Осенью 1941 года евреев Богемии и Моравии заставили носить отличительный знак и согнали в гетто разных городов, откуда был один путь – в лагеря уничтожения.

Евреев Словакии также лишили гражданских прав, а с лета 1942 года начали вывозить в лагеря смерти.

2

В июле 1938 года – по инициативе американского президента Ф. Д. Рузвельта – была созвана конференция по еврейскому вопросу. Она проходила во французском городке Эвиане; Советский Союз в конференции не участвовал‚ и делегаты тридцати двух стран решали единственный вопрос: что делать с беженцами из Германии и Австрии‚ как им помочь?

Представитель каждой страны выражал сочувствие евреям‚ однако тут же приводил причины‚ по которым его страна не могла их принять. Франция‚ Голландия и Бельгия заявили‚ что они впустили уже достаточное количество беженцев. США не желали увеличивать въездную норму для их приема. Польша и Румыния попросили забрать у них излишек евреев. Австралия – гигантский‚ малонаселенный континент – могла бы разместить многих‚ однако ее представитель заявил: в Австралии нет расовой проблемы и мы не желаем ее создавать. В обширных колониях Великобритании также не нашлось места для массового расселения беженцев‚ а ежегодную въездную норму в подмандатную Палестину англичане не хотели увеличивать. Отказали все государства‚ включая страны Латинской Америки‚ лишь Голландия и Дания разрешили временный въезд ограниченному числу беженцев‚ направлявшихся в другие страны. И только представитель Доминиканской республики торжественно заявил от имени диктатора Трухильо‚ что его страна готова принять 100 000 евреев и предоставить им земли для расселения. Доминиканская республика прославилась на весь мир своим " человеколюбием"‚ однако приняла в конце концов лишь полторы тысячи беженцев.

На конференцию в Эвиан приехала Голда Меир‚ "еврейский наблюдатель из Палестины". Она вспоминала впоследствии: "Страшное это было дело – сидеть в роскошном зале и слушать‚ как делегаты тридцати двух стран поочередно объясняют‚ что они хотели бы принять значительное число беженцев‚ но‚ к несчастью‚ не в состоянии этого сделать. Человек‚ не переживший этого‚ не сможет понять‚ что я испытывала в Эвиане – смесь горя‚ ярости‚ разочарования и ужаса... В Эвиане я поняла: если народ слаб‚ то‚ как ни справедливы его требования‚ этого всё равно мало... "Только одно я хочу увидеть‚ прежде чем умру‚ – сказала я журналистам‚ – чтобы мой народ больше не нуждался в выражениях сочувствия".

Германия не принимала участия в той конференции, и в немецких газетах с удовлетворением отметили: "Вся конференция – огромный провал, чего, собственно говоря, и следовало ожидать с самого начала…" – "Если бы они беспокоились о судьбе евреев Германии, они могли бы их получить…" – "Нас не интересуют принятые там решения, поскольку у нас выработан свой подход к еврейскому вопросу и вопрос этот р е ш а е т с я последовательно, шаг за шагом…" На той конференции присутствовал некий еврей из Вены; он приехал по поручению нацистов‚ которые желали избавиться от еврейского населения, очевидно‚ за определенную плату. Так и осталось неизвестным‚ что немцы хотели получить за евреев – деньги или политические уступки.

В мае 1939 года отплыл из Гамбурга на Кубу комфортабельный корабль "Сент-Луис". На его борту находилось более 900 немецких евреев; они заплатили большие деньги за билеты и за перевозку багажа‚ однако в последний момент багаж на корабль не погрузили‚ и он остался в Гамбурге. У каждого пассажира "Сент-Луиса" имелась въездная виза на Кубу, приобретенная за доллары у директора эмиграционной службы Кубы, но когда корабль приплыл в Гавану‚ оказалось, что визы были аннулированы незадолго до этого, и никому не позволили сойти на берег. В тот момент на Кубе шла предвыборная кампания; местные жители опасались конкуренции еврейских иммигрантов‚ и правительство закрыло им въезд в страну.

Газета "Нью-Йорк таймс" сообщала: " Родственники и друзья беженцев требовали с пристани, чтобы их пропустили на борт корабля, но их отгоняли. Рыдая, беженцы просили, чтобы им дали возможность сойти на берег, но на трапе стояла охрана… Не было никаких признаков смягчения нового постановления. Каждая просьба отклонялась. Один человек всё-таки достиг берега. Его извлекли из воды с перерезанными венами на руках и поместили в госпиталь… Когда "Сент-Луис" уходил из Гаваны, вслед ему неслись печальные возгласы: "До свидания!.."

Корабль отправился во Флориду‚ но в США существовали ограничения на прием иностранцев‚ страна испытывала экономические трудности‚ и беженцам не позволили высадиться на берег, несмотря на хлопоты местных еврейских общин; береговая охрана получила приказ возвращать на корабль даже тех‚ кто попытается прыгнуть за борт и добраться до берега вплавь. "Сент-Луис" вернулся в Европу‚ беженцы получили временное убежище в Англии, Бельгии, Франции и Голландии, большинство из них погибло затем в немецких лагерях смерти.

После эвианской конференции Гитлер заявил: "В Эвиане был разоблачен миф о всемирной мощи и влиянии евреев". Нацисты поняли‚ что все страны наглухо закрыты для евреев‚ никто их не защитит‚ никто не спасет. И выводы из этого были просты: если нельзя выслать евреев из Германии и оккупированных территорий‚ значит, следует найти иной путь. А отсюда уже один шаг до "окончательного решения еврейского вопроса"...

2

Евреи были наиболее угрожаемой частью населения страны‚ но планов их эвакуации не существовало‚ не существовало вообще эвакуационных планов‚ подготовленных заранее‚ – И. Сталин не верил, что немцы нападут на СССР в 1941 году, да и военная доктрина Красной армии предполагала быстрый разгром противника "в его собственной берлоге". За неделю до начала войны центральные газеты опубликовали официальное заявление: "Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз", слухи о намерении Гитлера напасть на СССР "лишены всякой почвы". Население страны психологически не было подготовлено к войне, тем более к войне на своей территории, и это сыграло свою роль в первые месяцы после начала боевых действий.

Из сообщений в газетах и по радио трудно было понять, где находится линия фронта, а потому при неожиданном подходе немецких войск многое зависело от расторопности местных властей‚ от их способности принимать самостоятельные решения‚ не ожидая указаний сверху, в атмосфере хаоса‚ охватившей прифронтовые районы. Порой местное начальство утверждало‚ что эвакуации не предвидится‚ город не сдадут ни при каких обстоятельствах‚ требовало "не паниковать‚ не нарушать государственную дисциплину"‚ угрожало наказанием за дезертирство – самовольный уход с рабочего места‚ а через день-два спешно покидало вверенный ему населенный пункт.

Почти все автомобили были переданы для нужд армии, железнодорожный транспорт предназначался в основном для военных грузов; организованно уезжали со своими семьями советские и партийные деятели‚ занимавшие достаточно высокие посты‚ а также работники крупных промышленных предприятий‚ которых вместе с оборудованием вывозили на восток. Когда Красной армии удавалось задержать немецкое продвижение, количество эвакуированных возрастало‚ но если при отступлении взрывали мосты через реки‚ бегство становилось невозможным.

В западных районах СССР многие евреи жили в местечках и в небольших городках, откуда не было практически никакой организованной эвакуации. Мужчины ушли в армию в первые дни войны, оставались женщины, старики и дети, которые не решались тронуться в путь. Еврейские семьи были многодетными, что также не способствовало передвижению, а вид беженцев из приграничных районов "наводил на мысль, что лучше оставаться на своем месте, чем ехать куда-то голодать и сидеть на холоде".

Одни не хотели покидать дома‚ где они родились, состарились‚ нажили имущество за долгие годы; другие считали‚ что война продлится недолго – следует переждать несколько дней‚ придут русские танки и прогонят немцев; третьи не знали за собой никакой вины: "Мы политикой не занимаемся. Работали и дальше будем работать. Никто нас не тронет: не за что". Было и немало фаталистов, которые отказывались принимать какое-либо решение: "Что станет с людьми‚ то и с нами". И еще одно, немаловажное. Еврейские общины прежних времен со своими руководителями и духовными лидерами, отличавшиеся солидарностью в трудные моменты жизни, уже не существовали, и каждый был предоставлен самому себе, собственному выбору – уходить или оставаться на месте.

"Одни были за то‚ чтобы немедленно бежать из горящего города‚ а другие не хотели трогаться и доказывали‚ что всё обойдется. Мне запомнилась фраза‚ сказанная на идиш: "Бросить хлеб и идти искать объедки? Нет‚ я на это не согласна!" Такие же сборища были и у соседей. Все волновались и спорили..." – "Не раз я собиралась уходить, но мне сразу представлялась такая картина: вот я сажусь в вагон, не успеваю посадить детей, поезд трогается и на перроне остается мой ребенок. Он плачет, а поезд меня увозит. При этой мысли я теряла силы и волю – лучше умереть, но умирать вместе со своими детьми…"

Большинство еврейского населения Советского Союза не догадывалось‚ что их ожидало. После подписания пакта с Германией в СССР замалчивали преследования евреев нацистами‚ не упоминали даже о положении еврейского населения в соседней Польше‚ где их содержали в гетто в невыносимых условиях. Офицер СС докладывал из Белоруссии в июле 1941 года: "Поразительно‚ как плохо евреи осведомлены о нашем отношении к ним‚ о том‚ как мы обращаемся с ними в Германии и в не столь далекой от них Варшаве... Если евреи и не ожидали‚ что при немецком правлении будут пользоваться теми же правами‚ что и русские‚ они всё же думали‚ что мы оставим их в покое‚ если они станут прилежно работать".

В первые недели войны, когда германские войска стремительно продвигались вперед, Сталину уже докладывали, что немецкая агитация "идет под флагом борьбы с жидами и коммунистами". Этот факт повлиял, быть может, на отношение Москвы к проблеме эвакуации евреев‚ к той проблеме, которую власти не могли (или не желали) разрешить. Предоставить евреям первоочередность для выезда на восток – означало подхлестнуть антисемитские настроения и дать немецкой пропаганде дополнительные "доказательства" того‚ что советская власть является "жидовской" властью. Не предпринять никаких мер, не предупредить еврейское население о надвигавшейся опасности – значило обречь на гибель тех евреев, которые оставались на своих местах‚ надеясь пережить оккупацию. К осени 1941 года уже уничтожили десятки тысяч советских евреев‚ но в тылу мало кто знал об этом.

Люди старшего поколения помнили немцев со времен Первой мировой войны‚ когда они оккупировали западные районы Российской империи‚ и прежние впечатления о "культурной‚ порядочной нации" влияли на решение оставаться на своих местах. Из свидетельства очевидцев: "Немного отъехав от села‚ дедушка остановился и категорически отказался ехать дальше‚ ссылаясь на то‚ что немцы в 1918 году хорошо относились к евреям. И мы вернулись..." – "Отец помнил события Первой мировой войны‚ когда немцы были настроены к евреям куда менее враждебно‚ чем российские казаки..." – "Я настаивал на эвакуации. Мама была против. Решил вопрос дедушка. Он сказал‚ что в Первую мировую войну был в плену у немцев и остался жив. Немцы евреев не убивают. И мы остались..." – "Жители нашего местечка были уверены‚ что немцы – народ культурный‚ что они не могут унижать и причинять зло евреям. За эту уверенность они дорого заплатили..."

На территориях Советского Союза‚ оккупированных немцами‚ проживало перед войной не менее 4 миллионов евреев‚ около 80% еврейского населения страны. В первые месяцы войны мужчины призывного возраста ушли в армию и избежали оккупации, участь остальных евреев зависела от множества причин. По очень приблизительным подсчетам можно предположить, что из районов‚ присоединенных к СССР в 1939-1940 годах‚ успела эвакуироваться примерно десятая часть евреев. Из районов СССР в границах 1939 года ушла на восток половина еврейского населения; около 3 миллионов евреев оказались под немецкой властью и подлежали уничтожению.

Ида Критман из Ямполя: "20 июня 1941 года я с отличием окончила десять классов украинской школы, и мой соученик, Грейс Люсик, отвез свои и мои документы в Киевский медицинский институт. А 3 июля у нас были уже немцы…"

2

Особое положение сложилось на территориях, которые отошли к Советскому Союзу в 1939–1940 годах: в Западной Украине и Западной Белоруссии, в Бессарабии и Северной Буковине, в Латвии, Литве и Эстонии. После многих лет ограничений евреи появились в советских наркоматах и учреждениях‚ в судах‚ адвокатуре и милиции‚ куда доступ для них был прежде практически недоступен. Евреи-врачи стали заведующими отделениями в больницах‚ евреи- учителя пошли в государственные школы‚ журналисты – в газеты‚ рабочие и инженеры – в цеха национализированных фабрик и заводов; еврейская молодежь устремилась в институты и техникумы, офицерские училища открыли двери для еврейских юношей‚ которые прежде не могли мечтать о военной карьере.

Евреи оказались среди тех‚ кто выиграл от установления советской власти, они получили все права наравне с другими – это‚ в сущности‚ и поставили им в вину‚ заговорили о том‚ что "евреи пригласили" Красную армию‚ "советская власть – это жидовская власть, теперь в каждом учреждении сидят евреи‚ что хотят‚ то и делают". При этом не обращали особого внимания на тысячи прочих жителей – инженеров‚ врачей‚ адвокатов‚ деятелей науки и культуры‚ которые работали в советских учреждениях и занимали там высокие посты. Не желали принимать в расчет‚ что еврейские предприятия были национализированы одновременно с другими‚ синагоги закрывали вместе с костелами‚ а евреев арестовывали наравне со всеми. Забыли (или не хотели вспоминать) многолюдные приветственные демонстрации местных жителей в день вторжения советских войск. Присутствие евреев на руководящих постах раздражало местное население, их выделяли среди прочих‚ евреи-чужаки вызывали наибольшее озлобление. Антисемитизм прежних веков‚ бытовой антисемитизм подпитывался теперь новым содержанием: "Придет немец – всех жидов передавит..." – "Вот Гитлер – единственный человек на белом свете‚ который всю заразу уничтожит..." – "Когда придут немцы‚ я первым пойду на большевиков..."

В антисемитизме нашло выражение недовольство советским режимом‚ что привело к чудовищным результатам в годы Катастрофы. Особенно запомнилась депортация населения за неделю до начала советско-германской войны‚ когда на территориях, присоединенных с 1939 года, прошли массовые аресты "социально опасных элементов" – это были купцы‚ промышленники и банкиры разных национальностей‚ сионисты и бундовцы‚ религиозные лидеры‚ "буржуазные националисты"‚ беженцы из Польши.

Из воспоминаний: "Длинные эшелоны‚ битком набитые высылаемыми‚ – в одних вагонах женщины с детьми‚ в других мужчины… Вагоны были крест-накрест заколочены досками‚ из маленького четырехугольного отверстия‚ вырезанного в нижней части двери‚ стекали нечистоты. Стояло жаркое лето. Арестованные‚ набитые в душные вагоны‚ как скот‚ изнемогали от тесноты‚ от жажды‚ от голода‚ но солдаты НКВД‚ охранявшие эшелоны‚ не подпускали к ним тех‚ кто желал подать высылаемым хлеба‚ молока или воды. Картина была страшная..." – "Наш поезд остановился ночью на одной из железнодорожных станций Москвы... Мы слышали шум моторов и звуки взрывов: Москву бомбили с воздуха. Многие латыши не могли сдержать своей радости…"

Из Молдавии и Черновицкой области отправили в Сибирь и Среднюю Азию более 20 000 жителей – среди них было немало евреев. Из Латвии‚ Литвы и Эстонии выслали 60 000 жителей‚ в том числе около 12 000 евреев – 20% от общего количества‚ и тем не менее именно евреев обвинили в массовых арестах и высылке. "Эта депортация... повлияла на поведение местного населения после прихода немцев... Без всяких усилий немцы приобрели себе новых друзей‚ а в скором будущем и ревностных исполнителей предпринимаемых ими акций".

"Ревностные исполнители" сыграли свою страшную роль после прихода германских войск. Подавляющее большинство евреев не имело никакого отношения к репрессивным мерам советской власти‚ но кто с этим считался в атмосфере вседозволенности? Евреям приписали все прошлые притеснения – коллективизацию в деревне‚ национализацию промышленных и торговых предприятий‚ преследования религии и репрессии НКВД. Многие ответственные работники успели эвакуироваться‚ а еврейское население осталось и должно было заплатить за всё.

2

Немцы вошли в Киев 19 сентября 1941 года. "Они шли в строгом порядке по Крещатику‚ мытые‚ начищенные‚ веселые. Офицеры ехали верхом. Двигались машины. Народу на тротуарах было много. Я видел радостные лица‚ букеты цветов‚ которые бросали немецким офицерам‚ но у многих настроение было подавленное‚ лица хмурые…" Вместе с немецкими войсками в Киев вошла зондеркоманда "4а" эйнзацгруппы "С"‚ которая уничтожила до этого тысячи евреев в Луцке‚ расстреливала их в Ровно‚ Новограде-Волынском‚ Житомире.

В тот день уже задерживали евреев на улицах‚ избивали‚ увозили на грузовиках. На улице Ленина собрали мужчин‚ били прикладами по ногам‚ заставляли танцевать; назавтра взяли десять стариков- евреев‚ велели надеть молитвенные облачения‚ в кузове грузовика возили по городу – прохожие смеялись. Семидесятипятилетнего Г. Гринберга задержали на базаре‚ ограбили и застрелили. И. Эдельмана схватили на улице‚ опустили головой вниз в бочку с водой‚ и он захлебнулся. Парализованную С. Голдовскую‚ мать десятерых детей‚ вытащили на улицу и убили. С. Эвенсон‚ у которой были уже правнуки‚ выкинули из окна третьего этажа. И. Багата застрелили вместе с двумя внучками – Полиной и Мальвиной. На Галицком базаре остановили мать с двумя маленькими детьми. На ее глазах убили одного ребенка, а за ним и второго. Женщина потеряла рассудок‚ прижав к себе мертвых детей‚ стала танцевать. Насладившись зрелищем‚ убили и ее.

На улицах Киева появились полицейские с желто-голубыми повязками и надписью ОУН – Организация украинских националистов. В местной газете предупредили‚ что евреи‚ комиссары и партизаны будут уничтожены; повсюду проверяли документы‚ евреев уводили в полицию‚ а ночью расстреливали. В пятницу и субботу многие не вернулись из синагог, по Днепру плавали трупы‚ течением реки прибивало к берегу молитвенные принадлежности. 21 сентября – по свидетельству жителей киевской окраины – в Бабий Яр приехали крытые грузовики: "В этих машинах были евреи – мужчины‚ женщины‚ дети‚ а также женщины с грудными детьми"‚ – их заставили раздеться догола и всех расстреляли. В тот день вечером, с появлением первых звезд, наступил Новый год – еврейский праздник Рош га-Шана, а за ним десять дней плача, раскаяния, очищения.

24 сентября на Крещатике, в центре Киева‚ произошли взрывы зданий, заминированных при отходе Красной армии; погибли немецкие солдаты и офицеры‚ погибли местные жители – в отместку были схвачены и уничтожены более 1500 евреев. Командир эйнзацгруппы "С" докладывал в Берлин: "Доказано‚ что ведущая роль в совершении взрывов принадлежит евреям... Подготовлен план ликвидации по крайней мере 50 000 евреев. Немецкая армия одобряет намеченные меры и требует их скорейшего осуществления".

28 сентября на стенах киевских домов появилось объявление на грубой синей бумаге‚ напечатанное на русском, украинском и немецком языках: "Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8 часам утра на угол Мельниковой и Дегтяревской улиц (возле кладбищ). Взять с собой документы‚ деньги и ценные вещи‚ а также теплую одежду‚ белье и пр. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте‚ будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи‚ будет расстрелян". Даты и подписи под приказом не было.

Оккупационные власти распространяли слухи‚ будто евреев отправляют в рабочие лагеря‚ – да и кто мог предположить тогда‚ что культурная цивилизованная нация готовит полное уничтожение евреев в их городе, в стране, во всем мире? "Никто не верил, что живет последний день, последний час, последнюю минуту…" Одни говорили‚ что их переселяют в другие города‚ другие утверждали – трудовая мобилизация; кое-кто полагал‚ что Берлин договорился с Москвой и предстоит обмен – каждую еврейскую семью на одного пленного немца.

"Двадцать девятого мы проснулись рано… Было тревожно. Сосед Лавриненко сказал дедушке: "Ну вот, Лейб, кончилась ваша жидовская власть, сейчас уже начнутся новые порядки, так что имей в виду, с вами рассчитаются…"

29 сентября‚ с раннего утра‚ тысячи киевских евреев пошли в последний путь со всех концов города‚ в сторону еврейского кладбища на Лукьяновке. Шли с чемоданами‚ мешками‚ узлами. Ехали на подводах‚ заваленных вещами. Стариков поддерживали под руки. Больных несли на носилках и одеялах. Младенцев везли в колясках. Инвалиды опирались на палки и переставляли костыли. Шли рядом провожающие, украинцы и русские – соседи‚ друзья‚ родственники. В тот день в Киеве было много самоубийств; очевидцы рассказывали‚ что на асфальте лежали тела евреев‚ выбросившихся из окон верхних этажей‚ иногда целыми семьями. А шествие по улицам продолжалось. Бесконечный поток вливался на Львовскую улицу‚ за ней начиналась улица Мельника‚ по обеим сторонам которой стояли вооруженные полицейские‚ а затем пыльная дорога‚ овраги с крутыми склонами – Бабий Яр.

Уничтожением киевских евреев занималась зондеркоманда "4а", к которой присоединили батальоны немецкой жандармерии‚ подразделения местных полицейских, а также Буковинский курень‚ набранный в Черновицах из добровольцев. Участвовало в уничтожении не менее 1200 убийц. От толпы отделяли группы обреченных и вели "регистрировать", там у них отбирали документы и драгоценности, – ожидавшие своей очереди в конце улицы не подозревали, что их ожидает смерть. Из показаний немецкого солдата: "Когда евреи спускались в овраг и в последнее мгновение видели страшную картину, они испускали крик ужаса… Шедшие следом за ними не могли видеть этого ужасного зрелища – его заслонял край оврага… Выстрелов в овраге было не слышно… Из города в эту местность приходили всё новые массы людей, и они, по-видимому, ничего не подозревали, полагая, что их переселяют".

Сторож Лукьяновского кладбища сообщил после войны: "Полицейские‚ образовав коридор‚ гнали обезумевших людей к большой поляне‚ где дубинки‚ ругань и рвавшие тело собаки заставляли их раздеваться‚ строиться и идти колонной по 100 человек к входу в овраг. Там они попадали на узкую площадку над обрывом‚ высотой 20-25 метров‚ напротив которой находилось пулеметное гнездо. Расстрелянные‚ раненые и полуживые люди падали вниз и разбивались. Затем вводилась следующая сотня‚ и всё повторялось сначала. Полицейские брали детей за ноги и бросали живыми в яр..."

2

Массовая ликвидация евреев Европы началась после нападения Германии на Советский Союз. Большинство исследователей считают‚ что решение о тотальном истреблении было принято нацистами к лету 1941 года. Не существует документа на этот счет‚ подписанного А. Гитлером‚ – возможно‚ он отдал устное распоряжение‚ как это делал и в иных случаях. Выполняя волю фюрера‚ рейхсмаршал Г. Геринг приказал в июле того года подготовить проект подготовительных "мероприятий для проведения намечаемого окончательного решения еврейского вопроса". Так впервые появилось в документах это выражение – "окончательное решение еврейского вопроса", ответственным за которое Геринг назначил Р. Гейдриха, шефа Главного управления имперской безопасности.

А. Эйхман‚ начальник еврейского отдела гестапо, сообщил на допросе в Израиле: "Меня вызвал Гейдрих. Я явился. И он сказал мне: "Фюрер приказал физически уничтожить евреев". Эту фразу он мне сказал…" И далее, из допроса Эйхмана: "Окончательное решение… грубо говоря, убийство… это был приказ фюрера… Тогдашние правовые понятия, которые касались всех, гласили: слово фюрера имеет силу закона. Не только в этом случае, во всех случаях… Слово фюрера – закон".

В августе 1941 года Г. Гиммлер приехал в Минск и потребовал устроить для него показательный расстрел ста военнопленных. По всей видимости, этот метод уничтожения его не удовлетворил, и Гиммлер приказал коменданту лагеря Освенцим разработать способы скорейшей ликвидации огромного количества людей. Для этой цели специалисты порекомендовали "Циклон-Б" – синильную кислоту, которая превращается в газ при комнатной температуре и вызывает быструю остановку дыхания. В сентябре провели первый эксперимент – сотни советских военнопленных умертвили этим газом в закрытом помещении, после чего приступили к проектированию газовых камер для лагерей уничтожения.

В то же время, в декабре 1941 года, нацисты впервые испытали в концлагере Хелмно особые автофургоны с герметически закрытыми кузовами. В небольших "душегубках" помещалось до 70 человек, которых убивали выхлопными газами из мотора, в крупных – до 150. Пока машина ехала к заранее вырытым могилам, узники погибали от удушья. (Машины, в которых удушали газом, назывались "геваген"; затем их усовершенствовали, кузов опрокидывался, сбрасывая тела, – "душегубки" получили название "гекнипваген".)

20 января 1942 года в пригороде Берлина Гросс-Ванзее состоялось совещание под председательством Гейдриха‚ которое вошло в историю Катастрофы под названием "конференция в Ванзее". Заблаговременно разослали приглашения – непременно прибыть на встречу "ввиду исключительной важности вопросов и необходимости согласовать общую точку зрения". Совещанию присвоили высшую, "государственную" категорию секретности. В нем участвовали высокопоставленные сотрудники различных министерств и ведомств, среди них – начальник гестапо Г. Мюллер и начальник еврейского отдела А. Эйхман; более половины присутствовавших обладали степенью доктора тех или иных наук.

Гейдрих заявил во вступительной речи‚ что отныне следует добиваться не эмиграции евреев из Европы‚ а их депортации на Восток для постепенной ликвидации. Встреча заняла менее двух часов и проходила в деловой непринужденной обстановке. Никто не возражал. Не сомневался. Не высказал ни единого слова протеста против уничтожения целого народа, лишь представитель Генерал-губернаторства (западных районов Польши) попросил, чтобы "окончательное решение" начали с их территорий. Даже министр юстиции был не против нарушения законов ради истребления "этих чуждых расовых элементов": "Нет смысла держать их в тюрьмах и в других местах залючения… Передача этих людей в руки полиции, не связанной процедурой уголовного права, даст гораздо лучшие результаты". К тому времени Япония и Германия уже воевали с Соединенными штатами Америки. Война стала поистине мировой войной; можно было не считаться с общественным мнением в других странах‚ а потому подошла пора приступить к ликвидации европейского еврейства.

Сохранился протокол совещания в Ванзее, "секретный документ государственной важности"‚ в котором сказано среди прочего: "Следует прочесать Европу с запада на восток... Евреев будут доставлять в так называемые транзитные гетто‚ чтобы оттуда перевозить дальше..." – "Евреи на востоке должны быть использованы под надлежащим надзором в качестве рабочей силы... мужчины и женщины порознь… Несомненно‚ что большая их часть вымрет в результате естественной убыли. С теми евреями‚ которые выживут... придется обращаться соответствующим образом‚ так как‚ будучи наиболее здоровыми от природы людьми‚ они... могут стать зародышем нового еврейского возрождения (следует учесть исторический опыт)".

Участники встречи в Ванзее скрупулезно подсчитали все будущие жертвы – свыше 11 миллионов человек. Включили в список евреев Германии‚ Польши‚ Советского Союза; к евреям Франции добавили евреев французских колоний – Алжира‚ Туниса и Марокко; записали евреев нейтральных стран – Швеции‚ Швейцарии и Турции‚ учли евреев Италии‚ Венгрии‚ Румынии‚ Болгарии‚ Испании – стран-союзниц Германии‚ отметили евреев Албании – всего-то их было 200 человек‚ не забыли евреев Англии и Ирландии – их следовало ликвидировать в будущем‚ когда немецкие войска вторгнутся на острова; евреи далекой Америки были пока не в счет, а потому не попали в список.

К январю 1942 года в СССР были уже уничтожены сотни тысяч евреев. А потому в списке 11 миллионов‚ подлежавших ликвидации‚ пометили " остатки" еврейского населения Прибалтики: "Латвия – 3500 евреев‚ Литва – 34 000‚ Эстония – нет".

Эйхман показал в Иерусалиме (1961 год): "К концу встречи обсуждали различные способы решения этого вопроса… методы убийства, ликвидации и искоренения… Официанты разносили лакеры. Все были оживлены. Каждый говорил через головы других…" Гейдрих был настолько доволен результатами встречи, что даже попросил принести ему коньяк, хотя он обычно не пил в присутствии посторонних. "Ко всеобщей радости, – заявил он, – достигнута полная согласованность насчет практических мер по реализации окончательного решения".

Через месяц после совещания в Ванзее Геббельс записал в дневнике: "Фюрер еще раз потребовал беспощадно очистить Европу от евреев. И тут нет места сентиментальности... Мы не должны чувствовать по отношению к ним никакой жалости и сочувствия... Еврейский вопрос следует решить в общеевропейском масштабе". В 1942 году заработали на полную мощность лагеря уничтожения в Треблинке‚ Белжеце‚ Собиборе‚ Майданеке‚ Освенциме.

2

Высшим органом гражданского управления на захваченных землях было Министерство по делам оккупированных территорий на Востоке во главе с А. Розенбергом. Учредили два рейхскомиссариата – "Остланд" с центром в Риге и "Украина" с центром в городе Ровно, которые подразделялись на более мелкие административные единицы. В состав рейхскомиссариата "Остланд" включили Латвию, Литву, Эстонию и западные районы Белоруссии; в рейхскомиссариат "Украина" вошли часть Белоруссии и территории Украины западнее Днепра. Восточную Галицию с городом Львовом присоединили к Генерал- губернаторству, созданному на территории Польши, а Белостокская область, части Брестской и Гродненской областей отошли к Восточной Пруссии.

Прифронтовая полоса оставалась под властью военной администрации – Восточная Белоруссия, районы Украины к востоку от Днепра и все территории РСФСР, захваченные германскими войсками. После занятия очередного города или деревни немецкая комендатура проводила перепись местного населения. Евреи подлежали регистрации с четырнадцатилетнего возраста, в некоторых местах с десяти, а то и с шести лет; после регистрации выдавали удостоверение личности, на его обложке помечали крупно, порой красным цветом – "JUDE", "J", "Ж" или "ЖИД".

Евреи не имели права менять место жительства, ходить по тротуарам, резать скот по еврейским законам, пользоваться общественным транспортом, телефоном, почтой и телеграфом, посещать парки, театры и кинотеатры, площадки для игр, библиотеки и музеи; "особый приказ не разрешал евреям здороваться с неевреями". До переселения в гетто еврейское население получало хлеб в общих магазинах; во Львове им выдавали "вначале 120 граммов на человека в день, а затем 70 граммов… Евреи должны были дожидаться в стороне, пока не пройдет очередь "арийцев", и если в лавке еще оставался хлеб, его им отдавали. Не раз случалось, что их выгоняли из магазина с пустыми руками, плевали в них и били". Вильнюс: "Евреи становились в очередь за хлебом вместе с нееврейским населением с пяти часов утра, и всюду тыкали в них пальцами, над ними измывались литовские полицейские. Евреек гнали из очереди палкой и кулаком".

Еврейское население обязывали носить на одежде "ясно различимые опознавательные знаки": "Появление на улице без отличительного знака карается смертью". Эти знаки были различными в зависимости от фантазии местной администрации – цветные шестиконечные звезды‚ пришитые на спине и на груди‚ белые шестиконечные звезды‚ хорошо видимые издалека‚ желтые кружки на груди и на плечах с буквой "J" ("Jude")‚ белые или желтые нашивки на груди‚ спине и на левом колене‚ черные или белые нарукавные повязки, – но наказание за невыполнение приказа оставалось неизменным. (В Витебске евреев заставили носить желтые нашивки на правом плече, спереди и сзади; местное население называло эти знаки "орден Ленина – орден Сталина".)

Ношение отличительных знаков было обязательным и для подростков; в некоторых местах оно распространялось даже на детей трех-пятилетнего возраста, – теперь уже любого еврея можно было выделить на улице, даже если он и не обладал характерной внешностью. "Матери плакали, прикрепляя эти знаки на одежды своих детей… Тогда это произвело огромное впечатление и считалось страшным унижением – мы еще не знали‚ какие ужасы нас ожидают…" Затем стали требовать, чтобы на одежду прикрепляли нашивки разных цветов для отличия мужчин и женщин, занятых на работах, от членов их семей; появились и нашивки белого цвета с указанием номера дома, в котором жил данный обитатель гетто. "Одного били за то, что нашивка больше, чем указано, других били за то, что нашивки меньше… Нельзя было по городу пройти – кругом полицаи, как бешеные собаки, гоняются с палками и бьют безжалостно кого попало".

Тринадцатилетнй Даниил Кловский из Гродно на всю жизнь запомнил тот день, когда впервые вышел на улицу с отличительным знаком: "Я шел, пригнув голову, съежившись. Было такое ощущение, что я стал меньше ростом. Было постоянное состояние страха, готовности снести любую обиду... До сих пор помню слова, сказанные кем-то отцу злорадным тоном: "Ну что? Вот вам ваша "кипучая, могучая"…"

"Я долго не мог надеть знак. Мне было тошно, словно на мне сидели две лягушки…" – "Мне никогда не было стыдно ходить со звездой Давида. Нацистам так и не удалось заставить меня стыдиться того, что мы евреи…" – "Пусть стыдно будет тем, кто нацепил их на нас…"

2

С октября 1941 года евреев Риги согнали на окраину города, где они разместились в невероятной тесноте, и местная газета на латышском языке сообщила: "Рижское гетто – 30 000 жидов за колючей проволокой". Из воспоминаний: "Наконец гетто закрыли. Официально заявлено, что вся связь с внешним миром прекращается. При разговоре или передаче чего-либо через проволоку постовые будут стрелять… На следующий день после закрытия гетто поймали в городе еврейского парня, ночевавшего у своей подруги-христианки. Его привели в гетто и расстреляли… Для острастки труп не убирали".

В ноябре рижское гетто разделили на две части: в "малое гетто" попали работоспособные мужчины и женщины, а в "большом гетто" начали уничтожение его жителей. Массовые карательные акции проходили с 30 ноября до 8 декабря 1941 года. Большинство обитателей гетто вывезли на железнодорожную станцию Румбула недалеко от Риги – там были заранее приготовлены гигантские могилы. По немецким документам‚ во время этих акций было расстреляно до 28 000 человек‚ включая 922 еврея‚ привезенных на поезде из Берлина. В еврейском доме сирот находились больные дети – их уничтожили без применения огнестрельного оружия.

Около 4500 человек оставили в живых; это были специалисты‚ которые жили в рабочем лагере "малого гетто", но и там время от времени проводили облавы, загоняли людей в автобусы и увозили на расстрел. В Ригу привозили евреев из Германии, Австрии и Чехии – большинство из них уничтожали в Румбуле сразу после прибытия, а остальных размещали в "большом гетто", опустевшем после уничтожения рижских евреев.

"У ворот гетто… как статуя, стоит красавец-офицер‚ новый помощник коменданта гетто. Он красив. Такие глаза‚ как у него‚ редко встретишь‚ но это не человеческие глаза‚ а просто органы зрения. Они как светлое прозрачное стекло‚ как мертвый красивый камень. В них нет ни злобы‚ ни скуки‚ ни любви‚ ни ненависти; они видят‚ но ничего не выражают. Искать жалости, пощады в этих глазах так же безнадежно‚ как заставить их смеяться..."

Кроме Риги на территории Латвии оставалось еще два гетто. В Даугавпилсе к концу 1941 года, после карательных акций, было не более 1000 евреев, которых разместили в старом здании: "Немцы говорили, что оно не годится и для лошадей. Доктор Гуревич сказал, что дети не проживут здесь больше двух месяцев. Но дети прожили дольше…" Гетто в Лиепае насчитывало более 800 человек; во всех остальных городах и деревнях Латвии еврейское население было уничтожено.

В Вильнюсе к началу оккупации находилось более 50 000 евреев, отрезанных от прочего мира. Ружка Корчак: "Вильнюс жил своим горем, своими событиями и слухами в полном неведении о том, что творится за его пределами…" – "Немцы в Вильнюсе уже два месяца, уже увезены неизвестно куда тысячи людей, как правило, молодые, здоровые мужчины; в массовых могилах уже покоятся тысячи убитых, а оставшиеся в живых еще верят, что евреев отправляют в "арбейтслагер" – ведь на Востоке нужны рабочие руки…" – "Правда еще неизвестна живым. И они жадно ловят слухи, что ни день, то новые… Теперь по городу ходит слух, что евреев запрут в гетто…"

В сентябре 1941 года в Вильнюсе создали два гетто: "Посреди ночи литовцы выгоняют евреев из квартир… пинают и понукают, как бессловесное стадо. На улицах – сумятица, неразбериха; старики, дети, калеки… младенцы в колясках. Люди покидают дома, в которых они родились, росли, страдали и радовались, и уходят в неизвестность. От всего нажитого им оставлен закинутый за спину жалкий узел…" – "Остатки мебели и вещей поручают знакомым, соседям, дворникам, обещая за сохранность хорошую плату. Те, разумеется, всё забирают. "Вещи останутся вашими, – приговаривают они. – У нас надежно". Каждый из них выражает свое сочувствие, каждый не может скрыть нетерпения – поскорее отделаться от бывших соседей, не может скрыть жадной дрожи в руках, хватающих еврейские вещи".

В Судный день 1941 года первые партии обреченных из "малого гетто" погнали на расстрел в Понары, неподалеку от Вильнюса, и к концу октября оно перестало существовать. "Гетто, куда в день его создания согнали 11 000 евреев, теперь пусто. Чудом спасшиеся одиночки пробираются всеми возможными и невозможными путями в "большое гетто", единственное для них убежище. Пробираются через печные трубы, через подземелья, чтобы, добравшись, снова скрываться: ведь они – нелегальные".

Началась жизнь в "большом гетто", прерываемая время от времени карательными акциями и слухами о том, что "в Понарах снова копают рвы". Огороженная территория постепенно пустела, не было такой семьи, которая не оплакивала бы своих близких. "На улицах уже не встретить старика, бредущего своей дорогой, опираясь на палку, или старушку, продающую сигареты на углу. Остался только один – старый виленский попрошайка, калека с парализованными ногами. Дважды забирали его, но так как никто за ним не присматривал (без ног – не удерет), он дважды уползал на животе и спасался. Спасся он и на сей раз – наш единственный "шнорер", единственный попрошайка во всем еврейском Вильно".

К весне 1942 года в "большом гетто" Вильнюса оставалось в живых около 15 000 человек. "Особенно много безумных появилось после массовых расстрелов… Всех сошедших с ума немцы забирают и немедленно уничтожают…" – " Всего страшнее участь маленьких детей… совершенно одиноких, каким-то чудом уцелевших в этом море смерти…"

Авраам Суцкевер (гетто Вильнюса): "Явился Швайнбергер с засученными, как у мясника, рукавами, с нагайкой в руке… Он высок, элегантен, у него нежная, как у девушки, кожа… Швайнбергер крайне чувствителен. Услышав однажды, как еврейская женщина пела за работой, он подарил ей золотую брошь, только что снятую с убитой: "Ваш голос довел меня до слез", – сказал он…"

2

В отличие от других стран, завоеванных Германией, на территории СССР не было евреев-банкиров, владельцев фабрик, многоэтажных доходных домов и магазинов. Для запланированного грабежа оставалось лишь личное имущество еврейского населения, а потому после уничтожения или переселения в гетто оккупационные власти забирали из опустевших квартир мебель‚ одежду‚ обувь‚ белье и посуду‚ кровати и постельные принадлежности‚ швейные машины‚ патефоны с пластинками‚ ковры‚ фотоаппараты‚ музыкальные инструменты, даже пух из распотрошенных перин и подушек – всё это аккуратно сортировали‚ приводили в порядок и отправляли по назначению. Собирали и металлические изделия – кастрюли‚ самовары‚ чайники, ступки, подсвечники, ручки от дверей – и посылали в Германию для переработки. В сельской местности конфисковали дома, принадлежавшие евреям, приусадебные участки, скот, запасы продовольствия; всё, что оставалось после официального изъятия, растаскивало местное население.

В гетто грабеж продолжался. Отбирали имущество и деньги‚ реквизировали теплую одежду, облагали различными налогами по прихоти администрации, вымогали – под видом контрибуции – часы‚ золото‚ драгоценности; в германские банки отправляли золотые и серебряные изделия, конфискованные у евреев на территории СССР. Солдаты и офицеры немецкой армии посылали родственникам огромное количество посылок со съестными припасами‚ вещами и бельем, для чего в некоторых гетто наладили производство картонных коробок – их изготавливали еврейские дети от восьми до двенадцати лет. Одежду и обувь, остававшиеся после уничтожения евреев, после предварительной чистки отдавали или продавали местному населению.

"День и ночь работала прачечная‚ в которой отстирывали вещи убитых. Работали в прачечной‚ конечно‚ евреи, и происходили там страшные сцены: люди находили белье и вещи своих замученных родных. Рафаэль Гитлиц узнал белье и платье убитой матери. Маня Фрейдкина должна была отстирать окровавленную рубашку своего мужа Шимона. Жена учителя Милихмана приводила в "приличный вид" костюм убитого мужа..."

Жителям гетто не позволяли встречаться с местными жителями и покупать у них какие-либо продукты; известны случаи, когда запрещали собирать даже ягоды. Браилов Винницкой области: "Только на десять минут в сутки по свистку полицейского евреи могли выбежать на базар. Немецкому коменданту Крафту очень нравилось зрелище – бег евреев на базар‚ и он почти неизменно присутствовал при этом. На третьей или четвертой минуте полицейский давал свисток отбоя‚ и все‚ побросав свои покупки‚ спешно убегали с базара. Затем объявляли‚ что сигнал был ошибочный‚ и всё повторялось сызнова. Комендант Крафт забавлялся..."

Хлебный паек был настолько мизерным, что невозможно было существовать. В Пинске выдавали 100 граммов хлеба в день для нетрудоспособных и 150 граммов для работавших; в Бресте и Борисове – по 150 граммов хлеба для любого жителя гетто; в Шполе и Велиже не кормили вообще, в Смоленске лишь работавшие евреи получали по 200 граммов хлеба из отрубей с опилками и суп из брюквы; в румынской зоне оккупации обитателям гетто выдавали "черный, как земля, клейкий и горький хлеб, изготовленный из зерен полусгоревшей в амбаре пшеницы". В таких условиях выживали лишь те, кому удавалось добыть продукты и пронести их в гетто – за это наказывали, могли расстрелять.

Местечко Глубокое, Белоруссия: "Жена Залмана Вульфа Рудермана была задержана и жестоко избита, так как пыталась при возвращении с работы внести в гетто два яйца… Был арестован и расстрелян мясник Шломо Цинципер – контроль обнаружил у него в мешке петуха‚ которого "преступник" хотел пронести в гетто... Н. Краут был ранен‚ а затем убит за то‚ что пытался пронести в мешочке немного соли..."

Пинск: "Глобермана раздели догола, нашли у него кусок масла. Полицейские привели его к Эбнеру, тот выхватил пистолет и застрелил Глобермана на месте…"

Шяуляй: Бецалеля Мазовецкого публично повесили за то, что хотел пронести в гетто папиросы. "С веревкой на шее он взобрался на стол, всё еще улыбаясь, поклонился народу и сказал: "Я буду вашим достойным заступником на небе…"

Каждый день шла борьба за выживание, любыми способами следовало достать еду у местного населения – купить, выменять на последние вещи, уцелевшие от грабежа, выпросить или украсть. Мужчины, возвращаясь с работы, прятали продукты в сапоги, в брюки и рукава, чтобы пройти в гетто через охраняемые ворота. Женщины перед выходом на работу надевали под платье специальные пояса с карманами, закладывали в них куски хлеба или картофелины и с риском для жизни вносили в гетто, где ожидали голодные старики и дети. В укромных уголках огороженной территории шел через забор обмен вещей на продукты, которые приносили местные жители; порой те проникали в гетто с хлебом, молоком, яйцами, за которые требовали огромные деньги, во много раз превышавшие цены на рынках "арийской" стороны. Незаменимыми помощниками были дети: они могли пролезть в самую крохотную лазейку и оказаться за ограждением; дети становились кормильцами своих родителей, бабушек-дедушек, малолетних братьев и сестер.

Существовала и контрабанда продовольствия – на ней наживались предприимчивые люди и полицейские. В гетто Каунаса "нашлись смелые торговцы, которые через колючую проволоку забора, охраняемого снаружи немецкой и литовской полицией, ввозили муку, скот, картошку и даже водку. У торговцев были свои подкупленные охранники…" – "Эта торговля содействовала процветанию спекулянтов, которые быстро разбогатели… Появились новоиспеченные богачи и стали "править бал" под лозунгом: "Ешь и пей – жизнь коротка…"

У подавляющего большинства обитателей гетто не было денег, чтобы купить продукты у спекулянтов, не было уже и вещей, которые можно было бы обменять, – голод доводил до такого состояния, что отдавали за кусок хлеба последнюю свою рубашку; люди ходили "босиком, оборванные, без верхней и нижней одежды, прикрытые только одеялами".

Гетто Минска: "На улицах валялись опухшие от голода дети. Кто не работал, получал в день комочек сырого хлеба и пол-литра мутной водички с сантиметровым осадком муки, которая называлась затиркой…"

Гетто Каунаса: "Наша бедность была невообразимой. Мы носили лохмотья – заплата на заплате. Наше имущество состояло из полуразвалившейся мебели и нескольких кухонных кастрюль. Еды почти не было. Мне всё время хотелось есть, от голода у меня даже бывали галлюцинации. Холод, голод, теснота, грязь, рабский труд, ежедневные казни – всё было задумано для того, чтобы лишить нас человеческого достоинства, превратить в животных… Смерть для всех стала привычной, и трупы никого не шокировали…"

2

В каждом гетто создавали местную полицию – еврейскую службу порядка. Полицейские носили особые нарукавные повязки, у них не было оружия – лишь резиновые дубинки; во время очередной акции их обязывали собирать узников гетто, выбранных для казни, грузить их в машины и железнодорожные вагоны, разыскивать убежища, в которых прятались обреченные. Полицейские охраняли входы на огороженную территорию (наружную охрану несли немецкие солдаты и местные полицейские), взимали штрафы и контрибуции с жителей, отправляли по утрам на работу и вылавливали уклоняющихся от нее, арестовывали и наказывали преступников; в гетто Вильнюса даже казнили несколько человек, которые во время ограбления совершили убийство.

Одни шли в полицию, чтобы обеспечить дополнительным пайком свою семью и спасти ее от очередной облавы, другие надеялись поживиться имуществом увезенных на расстрел, третьи упивались властью и старались выслужиться перед немцами, исполняя любой приказ. В полицию попадали и бывшие уголовники, которые грабили обитателей гетто и помогали их убивать, но даже те из них, что добросовестно выполняли обязанности и оставались в живых дольше других, погибали при ликвидации гетто.

Среди евреев-полицейских было немало таких, что тайком выводили людей из гетто, доставали оружие и передавали его партизанам. В гетто Тернополя полицейские входили в состав подпольной группы, а затем ушли в леса. В Мире с помощью евреев-полицейских около 200 человек вырвались из гетто перед окончательным уничтожением. Руководители еврейской полиции в городах Ивье и Барановичах участвовали в сопротивлении и погибли; в гетто Минска казнили Зиновия Серебрянского, начальника еврейской полиции, за помощь подпольщикам и партизанам. В Девятом форте расстреляли более тридцати евреев-полицейских из Каунаса и их начальника Моше Левина – за отказ раскрыть убежища евреев, которые прятались во время облав.

Рига: "В еврейскую полицию… пошли лучшие парни… Они надеялись, что смогут помогать евреям в эти страшные дни. И они действительно помогали, чем только могли…"

Минск: "Многие евреи-полицейские… были связаны с подпольем и оказывали ему всяческую помощь… Частенько предупреждали нас на идиш: "Убегайте…" Когда опасность миновала, они сообщали: "Евреи, выходите. Погром закончился…" Но были и предатели… Они работали на немцев, полагая, что этим спасут свою жизнь. Но они получили лишь некоторую отсрочку…"

Из рижского гетто пыталась убежать группа молодежи, и во время перестрелки они убили трех немецких солдат; за это казнили 150 жителей гетто, среди них сорок двух евреев-полицейских, "заподозренных в оказании помощи бежавшим".

Судьба евреев-полицейских и сотрудников юденратов не отличалась от судеб прочих узников гетто. В июле 1941 года расстреляли членов еврейского совета города Бельцы в Бессарабии. В августе казнили Давида Альпера, председателя юденрата Пинска: во время первой карательной акции он отказался от должности и разделил судьбу уничтоженных. В сентябре среди расстрелянных оказался Вейлер, председатель еврейского совета во Владимире-Волынском; его убили за попытку нелегально доставить продовольствие жителям гетто.

В Минске председатель еврейского совета Илья Мушкин и сотрудники юденрата были связаны с партизанами, посылали в леса одежду, лекарства, оружие; врачи из гетто лечили раненых партизан, – за это Мушкина расстреляли, и руководителем юденрата стал Моше Яффе. Перед очередной акцией уничтожения немцы под каким-то невинным предлогом собрали обитателей гетто, однако Яффе сообщил им об истинной цели сбора, и его тут же застрелили.

В Калуге старосту гетто избили за то, что в списке узников он применил слова "еврей", "еврейский" взамен – "жид", "жидовский". В Великих Луках "ответственный за евреев" должен был ежедневно рапортовать коменданту по установленной форме: "Я, жид Лабас, докладываю вам… что все жиды на месте".

"Какой-то генерал заказал пару галош, но община не успела предоставить к сроку галоши нужного размера. За это престарелый председатель юденрата получил пощечину…"

2

В зимние месяцы 1942 года истребление евреев "замедлилось"; причиной тому были сильные морозы, и из Белоруссии докладывали в январе того года: "Полная ликвидация в настоящее время невозможна, так как земля сильно промерзла, чтобы можно было выкопать ямы, которые станут затем могилами для евреев". С весны карательные акции возобновились в полном объеме, и очевидец свидетельствовал (Пирятин, Украина): "Я видел, как они убивали. В пять часов дня скомандовали: "Засыпать ямы!" А из ям раздавались крики, стоны. Под землей люди еще шевелились. Вдруг я вижу – из-под земли поднимается мой сосед Рудерман… Он кричал: "Добей меня!.." Из-под тела женщины выполз мальчик лет пяти и отчаянно закричал: "Маменька!" Больше я ничего не видел – упал без сознания…"

Летом 1942 года германское командование уже докладывало: "За последние десять недель мы ликвидировали в Белоруссии около 55 000 евреев. На территории Минского района евреи полностью устранены без какой-либо угрозы для экономической деятельности…" Из воспоминаний: "Теперь на улицах местечка были одни женщины. Они бродили, как тени. Лица желты, глаза потухли. Счет времени велся по промежуткам между одной и другой резней в окрестных местечках. Отсюда делали вывод, сколько дней оставалось им жить…"

В районе Бронной Горы под Брестом выкопали гигантские рвы‚ самый большой из них – длиной 63 метра‚ шириной до 7 метров‚ глубиной 4 метра. С июня 1942 года начались акции массового уничтожения‚ и вскоре гетто Бреста перестало существовать. Уцелело не более пятнадцати человек: "Мы были почти раздеты и мучились два года в погребах‚ на чердаках‚ в сараях‚ в самые сильные морозы оставаясь на улице. Если не замерзли‚ то это чудо. По полгода не раздевались, не видели вареной пищи. Если бы такая жизнь протянулась еще две недели‚ мы бы не выдержали..."

В июле 1942 года ликвидировали гетто Смоленска, уничтожив до 2000 человек. Во время акции особенно отличился полицейский Т. Тищенко – в местной газете "Новый путь" напечатали о нем хвалебную статью под названием " Образцовый страж порядка". В те же дни газета на латышском языке сообщила о событии в Даугавпилсе: "28 июля в городе был на редкость праздничный день, потому что именно в этот день Даугавпилс раз и навсегда освободился от предателей народа – последних остатков жидов. Вычистить до последнего 14 000 жидов… это действительно труд, достойный восхищения".

Генерал-комиссар Белоруссии докладывал начальству летом 1942 года: "Командование армейской тыловой зоны, превысив свои полномочия, вмешалось в наши приготовления к ликвидации евреев в Глубоком. Без согласования со мной оно ликвидировало 10 000 евреев, систематическое устранение которых, безусловно, планировалось и нами..."

"Там‚ где мы с тобой росли‚ учились‚ любили, – трава‚ а близкие в земле. Нет больше Екатеринополя‚ осталась только девочка Соня... Чудом она спаслась, немцы трижды вели ее на казнь... Осенью 1942 года расстреляли всех – из Екатеринополя, Шполы, Звенигородки… Я ходил среди развалин, искал людей, но никого не нашел, все расстреляны…"

Роман Кравченко об однокласснице Фейге (из дневника украинского подростка, город Кременец, 1942 год):

" Сегодня они увезли Ф. Не могу передать свои чувства. Очень тяжело, стыдно. Потому что есть люди, которые смотрят на это безразлично или со злорадством: "Что, ему жалко евреев? Какой идиот!"

Чем Ф. хуже вас? Она намного лучше вас, каждого из вас, лучше во всем! Она была единственной девушкой, с которой я мог быть всегда откровенен. Как прекрасно иметь друга, который понимает тебя и чувствует то же, что и ты. Она была хорошей и храброй девушкой. Когда ее увозили, она стояла с гордо поднятой головой. Это было полчаса назад… Я уверен, что и умирая она не опустит голову.

Ф., знай, что я помню о тебе, я не забуду тебя и наступит день, когда я отомщу! Моя "первая любовь", оставившая самые чистые воспоминания. Она была моим идеалом. Последний привет от Ромки!"

2

В июне 1941 года многие дети находились в пионерских лагерях, в детских садах и яслях, выехавших из городов на летний отдых. Немецкие войска отсекали сельские районы, родители не могли забрать своих детей, и они оставались одинокими и беззащитными. Неподалеку от Минска солдаты обнаружили в бараке группу детей, которых перед началом войны вывезли на лето за город. "Крестьяне приносили им подаяние, семилетние ухаживали за трехлетними; многие из них погибли от голода и холода. Немцы ворвались в барак и первым делом стали выпытывать, еврейские ли это дети. Но они были настолько крохотные, что ничего не могли ответить".

Этих детей привезли в Минск, двое суток не давали есть и пить, а когда трое из них попытались бежать, их застрелили. Наконец конвоиры решили заработать на этом и выставили детей на продажу. "Весть о том, что их продают, облетела весь город… Немцы зазывали прохожих, торговались… сбывали младенцев по 25–30 марок… Женщины выбирали детей, клали деньги на немецкую шинель и приобретали ребенка… Когда большинство было распродано, стали продавать сирот по 10 марок. Дети плакали, протягивали ручонки, как бы говоря: "Купите нас, иначе нас убьют…"

После очередной карательной акции в городе или местечке в живых оставались дети, которых родители успевали спрятать в укрытиях. Потеряв отца с матерью, подростки уходили из родных краев, бродяжничали, кормились подаянием, могли прожить какое-то время, в редчайших случах – дождаться освобождения, но маленькие дети были обречены на скорую гибель. Немецкий офицер докладывал в 1941 году: "Вчера, 20 августа… на верхнем этаже одного из домов обнаружены 80–90 детей – грудных и дошкольного возраста, крик и плач которых… нарушали ночной покой солдат, расквартированных в соседних домах… В двух маленьких комнатах сидели и лежали дети – некоторые из них в собственных нечистотах, и что самое главное, там не было ни капли питьевой воды, так что они очень страдали от жажды… Это были еврейские дети, чьих родителей уже убили…"

"Когда расстреливали‚ маленький мальчик кинулся бежать. Его бы непременно подстрелили‚ но спасли две коровы‚ которые паслись неподалеку. "Не стреляй! – закричал один из полицейских. – Коров поубиваешь..." И ребенок скрылся в лесу…"

В те страшные годы, на одной и той же земле, под одним и тем же небом детей ожидала разная судьба. Одни из них бегали в школу‚ играли в привычные игры‚ ходили в лес за грибами‚ а другие – их погодки – стояли на краю могил‚ прятались по болотам‚ умирали в гетто от истощения. Еврейских детей приравняли к взрослым, а потому они платили полной ценой наравне со всеми. Даже если кому-то удавалось перебраться на "арийскую" сторону и затаиться, жизнь проходила в страхе, в постоянном ожидании разоблачения, за которым следовало неминуемое уничтожение. Белокурые еврейские девочки с нетипичными чертами лица, с правильным произношением русского, украинского или белорусского языка могли пережить то время; мальчиков выявляли по признакам обрезания, которые невозможно было упрятать.

Леонид Грипс (Житомир): "Чтобы скрыть мою принадлежность к племени иудейскому, переодели меня девочкой и заставляли оправляться как девочка… Я ни разу не вызвал сомнения у окружающих в том, что я девочка, а не мальчик. Малейшая ошибка в моем поведении стоила бы жизни. А "дурная" привычка оправляться (извините за откровенность) вышеназванным способом преследовала меня до второго-третьего класса…"

Транснистрия: "Сарра Куц из Черновиц пошла на смерть с шестью мальчиками. Вайнер пошла с больной девочкой… Одна женщина приняла яд и давала дочери, но та отказалась…"

Немиров: "Большое двухэтажной здание синагоги. Света не было. У некоторых нашлись огарки, зажгли их. Каждая мать держит на руках ребенка и прощается с ним. Все понимают, что это – смерть, но не хотят поверить. Старый раввин из Польши читает молитву "О детях", старики и старухи ему помогают. Раздирающие душу крики, вопли… Картина такая страшная, что наши грубые сторожа – и те молчат…"

Каунас: "Младенцев бросали в машины. Женщины рыдали. Одна из них подошла к охраннику и закричала: "Отдай мне моих детей! " А он спросил: "Сколько их, твоих детей?" Она ответила: " Трое". И он сказал: "Одного можешь взять". Она поднялась в машину, три головки потянулись к ней, каждый хотел уйти с матерью…"

Вильнюс: "Из глубины могилы еще доносились глухие стоны, хрипы умирающих. Сверху накатывался пьяный хохот литовцев… Вдруг слышу рядом тихий плач. Плачет, разобрала, ребенок. Поползла на звук… Плакала девочка лет трех. Живая, здоровая. Я решила спасаться и спасти ее. И когда на груде трупов я делала передышку, прижимая девочку к себе, я знала, что если спасусь, то буду обязана этим только ей…"

"Последние слова, которые мне сказала двенадцатилетняя девочка, дочь моей сестры: "Клара, отомсти за нас!" Она знала, что обречена, и ей уже не стать взрослой…"

Евгения Бирман (Каменец-Подольская область):

" Тяжело нам было. Мы не знали, где переночевать… а однажды залезли с Изей в большую собачью будку. Было очень тесно, но тепло. Но тут нас сильно напугал подвыпивший хозяин: он нагнулся и вместо собаки увидел детей. Мы проснулись от крика и увидели лицо во всю дырку, тяжелый запах водки дохнул на нас.

Днем мы шатались по деревне, месили грязь и только думали, где бы поесть. В основном люди не отказывали нам, давали по тарелке борща с хлебом. Но случались и такие, которые говорили: "Что вы тут бродите? Идите в свою Палестину". Что такое Палестина я не знала, но поняла, что это место для евреев. Мне было горько: "Почему в Палестину? Ведь родилась я здесь". И как туда попасть, никто не говорил…"

2

Лето 1941 года. Стремительное наступление немецких войск. Колонны отступающих бойцов и командиров Красной армии. Поспешное бегство партийных и советских руководителей. Хаос и растерянность в прифронтовых районах. Рушился на глазах привычный образ жизни, такой устойчивый еще недавно, такой, казалось, незыблемый с его прежними ценностями и авторитетами. Каждому жителю оккупированных территорий требовалось время, чтобы обдумать создавшееся положение, найти свое место в сложившихся условиях, подготовиться к безропотной покорности или к сопротивлению захватчикам.

Так было везде, но для еврейского населения это усложнялось еще и трагическими обстоятельствами. После захвата очередного населенного пункта немцы, как правило, уничтожали евреев в очень короткие сроки, а потому не было времени достать оружие, создать подпольную группу для организованного отпора – первоначально это были стихийные акты сопротивления без надежды на спасение.

Когда немцы вошли в бессарабское село, братья Борух и Хаим Мордарь убили солдата. Собрали всех жителей и объявили, что село будет уничтожено, если не выдадут виновных; братья вышли вперед, их жестоко избили и кинули в заброшенный колодец.

Свидетельствует Е. Ланцман (Украина):

"В Остроге евреи встретили немецких палачей автоматными очередями. В Проскурове перестрелка продолжалась несколько часов. Евреи убили троих эсэсовцев и пятерых полицаев. Молодым людям удалось прорваться и уйти в лес…

В Ярмолицах... в военном городке евреи убили первого полицейского‚ который туда проник‚ чтобы отобрать партию обреченных; труп его выбросили в окно. Завязалась перестрелка‚ были убиты еще несколько полицейских…

В других зданиях военного городка наблюдались случаи самоубийства. Отец выбросил из окна двух детей‚ а потом кинулся вниз вместе с женой. Одна девушка‚ стоя в окне‚ кричала: "Да здравствует Красная армия! Да здравствует Сталин!.."

Показания выживших, свидетельства очевидцев, отчеты многочисленных комиссий расследования называют немало случаев, когда перед неминуемым уничтожением евреи кончали жизни самоубийством, порой целыми семьями. Было непросто достать цианистый калий или морфий; цены на них взлетели, и люди отдавали последнее имущество, чтобы запастись ядом и использовать его в нужный момент. Это было одной из форм пассивного сопротивления, сохранение человеческого достоинства, желание самому распорядиться собственной жизнью: обреченные на смерть вешались, вскрывали себе вены, принимали яд, топились в реках вместе с детьми, выбрасывались на асфальт с верхних этажей домов. Так было в Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону и в других городах и местечках; в Виннице и Дубно – по воспоминаниям современников – самоубийства носили массовый характер.

Город Орша в Белоруссии: "Двадцать стариков- плотников‚ не желая попасть в руки к палачам‚ собрались в доме плотника Эли Гофштейна на улице Пушкина‚ облили дом керосином и сами себя сожгли..."

Даугавпилс, Латвия: "Фейгин‚ у которого немцы застрелили родных‚ припрятал много веревки и давал каждому‚ кто хотел повеситься‚ даже помогал им‚ а под конец повесился сам..." – "Вдруг я увидела бездыханных доктора Розенблюма и его жену: они отравились. А рядом стоит их дочь Мара и тихо-тихо повторяет: "Вставай, мамочка! Вставай…"

Ольга Гольдфайн (Пружаны‚ Западная Белоруссия):

"Евреев в соседних местечках уже убили, и мы поняли, что нас ожидает. Многие решили умереть и бросились в аптеки за ядом. Сорок семь человек отравились и умерли...

У нас был запас морфия‚ и мы его разделили между собой... Все лежали в беспамятстве‚ а один счастливец умер. Медперсонал ухаживал за нами трое суток и вернул нас к жизни...

Тогда я решила нагрубить постовому‚ чтобы он меня застрелил. Я заговорила с ним: неужели он верит словам Гитлера‚ что мы биологически не люди‚ неужели немцам‚ считающим себя культурным народом‚ не стыдно мучить всех этих беззащитных вдов‚ стариков‚ детей...

Я говорила ему‚ что его фюрер сделал всему немецкому народу прививку бешенства‚ и они действительно взбесились, как собаки. Пойми‚ вахмистр‚ – говорила я‚ – я хочу‚ чтобы ты выжил‚ вернулся к себе домой и вспомнил слова этой маленькой еврейки‚ которая говорит тебе правду.

Но вахмистр меня не застрелил..."

Не спрашивайте меня‚ –

Не спрашивайте‚ что случилось с Касриловкой‚ с Егупцем‚ –

Не спрашивайте...

Не ищите‚ –

Не ищите Тевье-молочника‚ Менахема Мендла‚ Мотке-вора‚ –

Не ищите...

Раввины и учителя‚ мудрецы и ученики‚ –

Их нет больше.

Они все убиты‚

Убиты...

2

В еврейских семьях были сильны родственные связи, а потому не каждый принимал решение уйти в леса, оставив своих родителей, братьев и сестер на неминуемое уничтожение. Абба Ковнер перед уходом из гетто Вильнюса попрощался с матерью и до конца дней своих мучился сомнениями: как следовало тогда поступить? Оставить старую мать и уйти в партизаны или быть с ней до конца?..

Этот вопрос возникал у многих, и А. Плоткин из Пинской области вспоминал после войны: "Я не имел права оставлять маму. За мой побег ее бы расстреляли, а уходить со мной у нее не было сил, тем более в зимнее время… Наконец мы договорились, что при первой возможности мама тоже уйдет в лес… Маленькая, постаревшая, скорчившаяся, укутанная в старую рваную шаль, она стояла и беззвучно плакала. Мы оба чувствовали, что видимся в последний раз. Мама верила, что я сумею бежать, если она не будет меня связывать…"

"Посреди улицы вдруг возникает мать Рашки и Блюмы Маркович. Она благословляет нас: "Идите, девочки, идите…" Взглянув Рашке в лицо, я понимаю, что мне теперь легче: я давно уже без мамы…" Из гетто Вильнюса сумели уйти десятки узников и присоединиться к партизанским отрядам Литвы и Белоруссии; одна из групп попала в засаду и была почти полностью уничтожена. "Но это не отпугнуло других: снова вышли два отряда. В большинстве холостяки. Семейным труднее было двинуться…"

Перед окончательной акцией уничтожения группа бойцов подполья вышла из гетто Вильнюса по подземным трубам: "Над головой захлопнулся канализационный люк. Ноги вязнут в нечистотах. Мы – в подземелье. Надо мною пустые улицы гетто. Впереди – длинный ряд бредущих гуськом фигур… Бледный свет фонаря указывает дорогу. Узкая труба обжимает плечи, не пошевелить рукой… Одна-единственная забота: не замочить увязанное на груди оружие и не отстать… Проход высотой в метр с лишним внезапно заканчивается, и начинается круглая гладкая труба диаметром не более семидесяти сантиметров. Ползу. Одежда покрывается липкой грязью. Пот заливает глаза. Если хлынет дождь, мы не выберемся отсюда… Вдруг остановка. Кто-то упал в обморок. Проход закупорен… Потерявшего сознание перенесли в одну из боковых труб – его вынесут замыкающие… Спереди приходит приказ: "Приготовиться к выходу!" Один за другим выныриваем из тесного люка. Ноги ступают на твердую почву. Одежда мокрая, в комьях грязи. Уже стемнело, а из гетто мы вышли при свете дня…"

Среди прошедших по канализационным трубам был и Абба Ковнер, который повел бойцов в Рудницкую пущу. Первую стоянку для отряда выбрали в глубине леса, посреди топких болот, на маленьком островке, куда добирались по узкому бревенчатому настилу. В том сыром месте нельзя было выкопать землянки – сразу проступала вода, а потому поставили шалаши из веток и отправились на первую операцию добывать оружие и продовольствие. "Летние шалаши не могли защитить от холода и дождя… Днем еще можно было погреться у костра. Ночью, очнувшись от тяжелого сна, люди обнаруживали, что лежат в воде, в жидкой грязи, а дождь всё льет и льет, и холод пронизывает до костей… Утром начинали сушить одежду, а ночью опять дождь и грязь – и всё сначала…"

К ним приходили новые беглецы из гетто; число бойцов достигло 250 человек, из которых сформировали еврейскую бригаду, четыре партизанских отряда: "За победу" – командир Шмуэль Каплинский, "Смерть фашизму" – командир Яков Пренер, "Борьба" – Авраам Ресель; во главе отряда " Мститель" стоял Абба Ковнер, который командовал также всей бригадой.

Авраам Суцкевер, из воспоминаний: "Когда отряд "Мститель" раздобыл тол и значительное количество пулеметов, началась "рельсовая война". Партизан Исаак Рудницкий имел на своем личном счету двенадцать взорванных эшелонов на ширококолейных путях и три эшелона на узкоколейных. Вместе с четырьмя товарищами он принял участие во взрыве электростанции в Свенцянах… Витка Кемпнер, героиня первой диверсии в Вильнюсе… организовала группу разведки в отряде "Мститель"… вместе с пятью товарищами подожгла завод в Олкениках, произвела взрыв двух паровозов, уничтожила два моста. Особенно она отличилась в бою под Дайнавой, во время которого захватила в плен двух агентов гестапо и привела их в штаб…" Витка Кемпнер, Хая Шапиро, Матитьягу Левин и Исраэль Розов проникли в Вильнюс, с помощью магнитных мин взорвали опоры трансформаторов и подземные трубы водопровода. В городе потух свет и прекратилась подача воды.

Прошло немного времени, и командование партизанского движения в Рудницких лесах сняло с постов командиров еврейских отрядов "Борьба" и "Смерть фашизму". Ружка Корчак: "Штаб давно искал повода покончить с самостоятельностью еврейских отрядов… Весь средний и младший комсостав, за небольшим исключением, был заменен русскими и литовцами… Бойцы, привыкшие к независимости, которые знали своих командиров еще со времен гетто, тяжело переживали случившееся… Затем на базе было запрещено разговаривать на идиш. Пришельцы намекали на неумение евреев драться, критиковали присутствие в лагере женщин… В отрядах, насчитывавших по девяносто евреев и десяти русских с литовцами, евреи ощущали себя неравноправным меньшинством…"

Незадолго до освобождения Литвы были сняты со своих постов и командиры еврейских отрядов " Мститель" и "За победу".

2

Начиная войну против Советского Союза, Гитлер полагал за пять месяцев уничтожить основные силы Красной армии‚ захватить Москву‚ Ленинград‚ Украину и Белоруссию‚ стремительно выйти на линию Архангельск – Куйбышев – Астрахань, оттеснить Красную армию за Уральские горы и победоносно завершить боевые действия. Заранее разрабатывали будущую политику на захваченных территориях, чтобы расчленить СССР на части, так как "на востоке нельзя терпеть существования такого колоссального государства". Фюрер говорил: "Нашим интересам соответствовало бы такое положение, при котором в каждой русской деревне появится собственная секта со своим представлением о Боге. Если у них начнут возникать всякие шаманские или сатанинские культы‚ как у негров или индейцев‚ это будет заслуживать всяческой поддержки. Чем больше факторов, разрывающих на части Советский Союз, тем лучше".

Планы были грандиозны и менялись в зависимости от хода военных действий. Москву предполагали затопить водой, а Ленинград "сровнять с землей, чтобы отдать затем финнам". На территориях России собирались сформировать автономные управления, "обеспечить в каждом из них обособленное национальное развитие" и не допустить появления местной интеллигенции. Белорусов называли "народом слуг и работников" и считали "идеальным объектом эксплуатации". На землях прибалтийских республик хотели расселить десятки тысяч немецких колонистов, чтобы превратить эти земли "в составную часть великой германской империи". Из Крыма планировали выселить все без исключения "национально-чуждые элементы", заменить их немцами и включить полуостров в состав Третьего рейха, переименовав Симферополь в Готебург, а Севастополь – в Теодорихсфахен.

Подготавливали и долгосрочные планы – в течение ближайших тридцати лет переселить на плодородные восточные земли около 5 миллионов немцев, голландцев, норвежцев, прочих представителей "арийских народов", а русских, украинцев и белорусов изгнать с этих земель за Урал. И наконец, предполагали принять в будущем особые меры к сокращению рождаемости славянского населения и к увеличению его естественной смертности для так называемого "обезлюживания" территорий. Не случайно провозглашал Гитлер: " Навсегда предотвратить всеми возможными средствами развитие славянских рас. Естественные инстинкты всех живых существ подсказывают нам необходимость не только побеждать своих врагов, но и уничтожать их…" – "Должно быть совершенно ясно, что с этих территорий мы никогда уже не уйдем…"

Гражданская администрация создавала на захваченных территориях городские управы во главе с бургомистрами и районные управы‚ управляемые волостными старшинами; в деревнях назначали старост, в городах – комендантов улиц и домов. Обычно это были местные жители: одни шли служить по желанию, другие по принуждению, – вместе с немцами появились и представители русской эмиграции, которых назначали на разные должности. Ко дню рождения фюрера наиболее отличившихся "в борьбе с большевиками и в строительстве Новой Европы" награждали знаками отличия "За храбрость и заслуги" первого и второго класса.

Немецкая пропаганда провозглашала: "Германский солдат несет в Россию землю и волю". В некоторых деревнях солдат встречали с хлебом-солью, как освободителей от колхозной неволи, и партизанские руководители докладывали в Москву осенью 1941 года: " Часть населения… поверила в победы фашистской Германии и надеялась получить всё то, что немцы обещали в своих прокламациях".

На первых порах новая власть сохранила колхозы и совхозы, чтобы с минимальными потерями убрать урожай, сохранили и выплаты по трудодням, но в феврале 1942 года было опубликовано постановление – "дар Адольфа Гитлера русскому крестьянству". Колхозы превратили в общинные хозяйства, в которых крестьяне должны были трудиться сообща по нескольку дней в неделю, а совхозы стали "государственными экономиями"‚ куда назначали управляющих. В недалеком будущем обещали устранить общинные хозяйства и наделить крестьян землей, а пока что они получили в единоличное владение приусадебные участки.

Жителей городов облагали подоходным налогом, а жителей сельских местностей – поставками зерна, картофеля, мяса, молока, яиц, шерсти; вводили обязательные поставки льна, сена, сушеных грибов, земляники и малины; в городе Рудне возле Смоленска взимали налоги даже за кошку и собаку, за удочку и музыкальный инструмент. За несвоевременную выплату налогов и натуральных поставок, за уклонение от работы подвергали штрафам, телесным наказаниям, конфискации имущества, могли даже расстрелять; старосты, полицейские и члены их семей освобождались от всех видов налогов и натуральных поставок, особо отличившихся в борьбе с партизанами награждали большими наделами земли.

2

С. Боровой, историк (Одесса): "Профессор-медик… после изгнания и истребления евреев зашел в свою клинику и сказал с радостью: "Слава Богу, не осталось ни одного жида…" Другой профессор, химик, встретив в стенах университета одного доцента, которого он считал евреем, не постеснялся тут же проверить, не обрезан ли он…"

Уничтожение евреев на оккупированных территориях происходило практически на глазах местного населения, а потому для каждого жителя возникала нравственная проблема: как относиться к поголовной ликвидации еврейского населения. Одни злорадствовали, другие тайно сочувствовали жертвам, но помочь опасались, третьи были равнодушны и выжидали последующего развития событий.

После очередной карательной акции жителям городов доставались освободившиеся комнаты и квартиры вместе с мебелью и всем имуществом, которое там находилось, а в сельских районах – дома с запасами продовольствия, коровы, козы и куры. У врачей в городах увеличивалась частная практика, научные работники занимали освободившиеся места профессоров и доцентов в институтах, в магистраты городов набирали новых работников взамен убитых.

С первых дней оккупации нашлось немало желающих воспользоваться подходящим моментом и поживиться за счет обреченных соседей; они заходили в еврейские дома и квартиры и в присутствии хозяев забирали вещи‚ мебель‚ продукты. Кое-кто – из наиболее стеснительных – говорил: "Вас всё равно уничтожат‚ а вещи разграбят‚ лучше уж я возьму"; или объясняли это с позиций "справедливости"‚ на глазах у хозяев уводя их корову: "У них‚ евреев‚ корова была всю жизнь‚ у меня – никогда". Всплыли на поверхность и мародеры‚ чьей целью был захват еврейского имущества и еврейских квартир; существовало и оправдание грабежу – вернуть таким способом утраченное‚ национализированное в годы советской власти. Деревня до войны жила очень бедно; для крестьян это была возможность поправить свое материальное положение: как удержаться от соблазна?..

Сарра Глейх, Мариуполь: " Соседи, как коршуны, ждали, когда мы уйдем из квартиры, да уже и при нас не стеснялись… Ссорились из-за вещей на моих глазах, вырывали друг у друга, тащили подушки, посуду, перины. Я махнула рукой и ушла…"

Аркадий Хасин, Одесса: "Мы были еще в квартире, когда дворничиха начала выносить нашу посуду. А дворник, распахнув окно (мы жили на первом этаже), стал вытаскивать стол. Впервые я увидел в глазах отца слезы. Заскрипев костылями, он направился к воротам. Сгорбившись под тяжестью котомок, мы побрели за ним... "

Ида Шендерович, Могилев: "Дед Лазарь и бабушка Ида были трудолюбивыми и уважаемыми людьми. У них было большое крестьянское хозяйство. Дед шил обувь‚ бабушка работала бухгалтером в колхозе. Это были спокойные‚ высокие и крепкие люди‚ всю жизнь боровшиеся с нуждой бок о бок со своими белорусскими соседями. Но когда их везли убивать‚ защитников не нашлось‚ а имущество было тут же разграблено..."

Маня Файнгольд, Умань: "Сижу в одном украинском доме, где я пряталась, приходит соседский мальчик, сыночек полицая, рассказывает об успехах своей матери: "Мама достала себе только зимнее пальто, но она говорит: когда еще раз будут бить жидов, она достанет себе и летнее…"

"На подводах проезжали крестьяне... гнали лошадей в сторону местечка. Вскоре подводы‚ груженные вещами‚ домашней утварью‚ возвращались обратно. Все спешили обернуться несколько раз..."

Из воспоминаний жителей деревень западных областей Белоруссии: "У нас всех евреев уничтожили… а кто спрятался, тех свои люди повыдавали за деньги…" – "Шли разговоры, что так им и надо, нажились, мол, на нашей кровушке, пусть теперь и ответят. Лентяи, мол, и обманщики, распявшие Иисуса…"

2

В Иерусалиме на Горе памяти расположен мемориальный комплекс жертв нацизма и героев сопротивления Яд ва-Шем. Вершину горы опоясывают ряды вечнозеленых деревьев, и под каждым из них помещена табличка с именем человека, который с риском для жизни и безвозмездно спасал евреев в годы Катастрофы. Специальная комиссия при Яд ва-Шем утверждает кандидатуры, выдает почетную грамоту "Праведника народов мира", награждает медалью с надписью: "Кто спасает одну жизнь – спасает весь мир".

К 2005 году звание "Праведник народов мира" получили 20 705 граждан разных национальностей из многих стран. На весь мир известны имена людей, которые спасли сотни и тысячи евреев: шведский дипломат в Венгрии Рауль Валленберг, сотрудник испанского посольства в Будапеште Джорджо Перласка, швейцарский посланник в Будапеште Шарль Лутц, консул Португалии во французском городе Бордо Аристидес де Суза Мендес, консул Японии в Литве Семпо Сугихара, офицер швейцарской полиции Пауль Грюнингер, турецкий консул на греческом острове Родос Селахаттин Улкумен и другие. Об этих людях написаны книги и сняты фильмы, их именами названы улицы в городах, их лица запечатлены на почтовых марках, некоторым из них поставлены памятники – однако не следует забывать о сотнях малоизвестных или совсем уж неизвестных людей, которые спасали обреченных на уничтожение.

Виктор Березин (к началу войны ему было одиннадцать лет):

"Голод, холод, вши. Прибавилась чесотка. От чесотки у меня начало гнить тело, и я очень ослаб. С протянутой рукой прошел много деревень. Где накормят, а где просто гнали. Оно и понятно: кому охота впускать в дом грязного, вшивого, чесоточного бродягу. Так я попал аж под Одессу… Здесь меня подобрала очень бедная женщина, у которой было трое детей…"

Ида Белозовская:

"Я была погребена для жизни, меня не существовало, я исчезла для живых. Два года я не была на улице, не видела солнца, не дышала чистым воздухом. Окна квартиры были занавешены… Каждый час за окном, за дверью ждала смерть, смерть для всех, для всей семьи, которая меня скрывала…"

Хаим Ройтман:

"Отца убили немцы‚ маму убили. У меня был младший братишка Боря. Немец его убил из автомата‚ у меня на глазах убил... Страшное дело‚ земля двигалась! Я стоял на краю ямы‚ ждал – сейчас застрелят. Подошел ко мне немец‚ щурится. А я ему показываю: "Смотрите – часики". Там‚ на земле‚ стекляшка блестела. Немец пошел‚ чтобы поднять‚ а я кинулся бежать. Он за мной и строчит из автомата‚ картуз продырявил. Бежал я‚ бежал и свалился. Потом не помню‚ что было. Подобрал меня старик‚ Герасим Прокофьевич Остапчук. Сказал мне: "Ты теперь Митя‚ сын мой". У него семеро своих‚ я стал восьмым..."

Белоруссия: "Тетя Настя выхаживала меня, как родную дочку. А я была худущая, кожа да кости, да еще вшивая, опухшая, на голове корка. Но тетя Настя быстро привела меня в божеский вид…"

Надежда Индикт из Днепропетровска: "На Херсонской жила старушка-еврейка с дочерью и двумя внучатами. Я им помогала. Раз эта старушка стала меня благодарить и плакать. Я ее поцеловала. Это увидели и начали кричать. Мне пришлось убежать... Дома муж говорит: "Ты себя погубишь‚ а поцелуями им не поможешь". Но я ему сказала‚ что мои поцелуи дороже денег‚ потому что от этих людей все отказались‚ как от прокаженных..."

2

К концу 1944 года немецкие войска отступили с оккупированных территорий Советского Союза; подошло время подсчитывать жертвы той Катастрофы, но исследователи сразу же столкнулись с неразрешимой проблемой: как определить с абсолютной точностью количество погибших евреев?

Недостаточно собрать донесения немецких карательных отрядов, которые не всегда проводили подсчет уничтоженных, а потому записывали в отчетах приблизительные цифры. Недостаточно использовать заключения Чрезвычайных государственных комиссий, которые сообщали об убийстве "советских граждан" и часто не указывали национальность погибших. Да и как сосчитать тех, кого убивали на улицах гетто, кто умирал от голода и болезней, погибал при перевозках в железнодорожных составах, чтобы быть выброшенным из вагона на безымянных станциях или полустанках? Как подсчитать тех, которые замерзали в полях и лесах, были застрелены при облавах, брошены в колодцы, сожжены в бараках, утоплены в морях и реках, засыпаны во рвах несчитанным множеством, а потому не попали в списки неисчислимых жертв?..

По очень приблизительным подсчетам, погибло за годы Катастрофы на оккупированных территориях не менее 2 миллионов 700 000 евреев Советского Союза (в границах 1941 года). На Украине уничтожили примерно 1,5 миллиона евреев – более 60% еврейского населения, находившегося там к первому дню войны, в Белоруссии – 800 000, до 80% еврейского населения, в Литве – 220 000, 95% довоенного количества, в РСФСР – до 170 000, в Латвии – около 75 000 евреев. Уцелела часть евреев в Черновцах и в гетто Транснистрии, уцелели евреи в партизанских отрядах и семейных лагерях, скрывавшиеся по поддельным документам, прятавшиеся у местных жителей, а также те немногие, которым удалось выжить в рабочих лагерях и лагерях уничтожения.

Историки подсчитали, что на захваченных территориях СССР погибло не менее 13,7 миллионов советских граждан разных национальностей. Из них преднамеренно истребленных – 7,4 миллиона, умерших на принудительных работах в Германии – 2,2 миллиона, погибших от жестоких условий оккупационного режима – 4,1 миллиона. Среди преднамеренно истребленных евреи составили более 35%, среди общего количества жертв в годы оккупации – около 20%. (С 1941 по 1945 год народы СССР потеряли на фронте, в оккупации и в тылу 26,6 миллиона человек; евреи составили среди них более 10% общих людских потерь, насчитывая перед войной 2,5% населения СССР).

Георг Фридман (гетто Риги):

" Для более глубокого понимания каждый на время должен как бы выйти из своего настоящего "я". Он должен вообразить, что именно он сам, его мать, его отец, сын, дочь, муж, жена сейчас, именно в эту минуту, идут в колонне в свой смертный путь; их бьют, выволакивают, пристреливают; раздетых на морозе подгоняют к массовой могиле, и они видят душераздирающие сцены. Слышат стоны и крики умирающих. Потом ты сам, читатель, и твои близкие… падаете в яму на массу уже пораженных колышащихся тел. Твои предсмертные стоны и крики смешиваются с криками других, твоя кровь перемешивается с другой кровью. Ты или родной тебе человек еще в сознании, но на вас падают всё новые и новые тела. Не могу продолжать – продолжи сам!

Вот тогда-то каждый приблизительно поймет, что скрывается за сухими словами "истребление рижского гетто" в частности и "истребление европейских евреев" вообще… И глубоко- глубоко в подсознании меня не покидает смутное, непостижимое умом чувство вины оттого, что я жив, а они давно мертвы…"

Корсунь: "Погибли целые семьи: Аткач‚ Базилевские‚ Богуславские‚ Вода‚ Гринберги‚ Гольдберги‚ Друзи‚ Когосовы‚ Козловы‚ Литвинские‚ Лещинские‚ Магицкие‚ Мельниковы‚ Москаленские‚ Островские‚ Почтаревы‚ Слезовы‚ Спиваки‚ Резниковы‚ Рувинские‚ Петрушанские‚ Табачниковы‚ Фельдманы‚ Хинчины‚ Чудновские..."

Бар: "Самуил Гольдман, 77 лет. Злота Гольцман, 97 лет. Песя Гринштейн, 74 года. Туба Губерман, 89 лет. Хаим Котляр, 82 года. Эстер Трактман, 92 года. Бася Тифенберг, 78 лет…"

Местечко Романов: "Шестимесячная Люся Литвак‚ ее ровесница Броня Розенблюм‚ трехмесячный Симха Шамис‚ двухмесячный Миша Гольдман‚ одномесячная Рая Аксень‚ восьмидневная Дора Пех..."

"Кузнецы, переплетчики, ткачи, бондари, портные, сапожники, меховщики, часовые мастера, шорники, пекари, извозчики, столяры, шапочники, грузчики, фотографы, механики, электротехники, маляры, воспитательницы детских садов, рыбаки, кожевники, мясники, жестянщики, каменщики, садовники, модистки, слесари, литейщики, парикмахеры, продавцы, кассиры, токари, печники, наборщики в типографии… Полеводы, зоотехники, агрономы, механизаторы, животноводы, пчеловоды… Раввины, канторы, врачи, аптекари, акушерки, зубные техники, санитарки, учителя, бухгалтеры, инженеры, ученые, журналисты, писатели и поэты…"

"У каждого был свой путь к яме..."

2

После освобождения оккупированных территорий заговорили о еврейской пассивности, покорности, трусости: почему они шли на смерть без сопротивления, "как овцы на заклание", отчего позволили себя убить? "Наши, русские, бывало, лопатами забивали немцев…" Выжившие отвечали немногословно: "Такой вопрос может задать лишь тот, кто там не был…"

После захвата очередного города или местечка немцы, как правило, уничтожали еврейское население в очень короткие сроки, а потому не было времени и возможности осознать надвигающуюся опасность, сговориться, предпринять совместные действия за те немногие часы, которые у них оставались с момента общего сбора до могильного рва. Даже там, где евреев запирали в гетто, прежде всего уничтожали представителей интеллигенции, а также молодых мужчин и женщин, то есть тех, кто мог организовать сопротивление и активно в нем участвовать. Первая акция в гетто Каунаса началась с того, что потребовали "пятьсот еврейских интеллигентов, хорошо одетых и знающих иностранные языки, якобы для работы в архивах. Гетто выделило пятьсот человек. Никто из них не вернулся…"

Сборы евреев в одном месте перед последующим уничтожением сопровождались разными причинами: "проведение регистрации", "заселение малонаселенных районов Украины", "вывоз на летние сельскохозяйственные работы", а то и переселение на новое место "для улучшения условий жизни". Старикам и инвалидам говорили, что их посылают "в еврейский приют для престарелых и больных". В Новороссийске евреям приказали явиться на место сбора, откуда их отвезут "в одну из станиц Краснодарского края, где уже собрано всё еврейское население Кубани". В Краматорске на Украине, в Элисте в Калмыкии, в Дубоссарах в Молдавии объявили, что их "отправляют в Палестину".

До последнего момента обреченных держали в неведении, предлагали взять с собой теплую одежду, запасы пищи на пару недель, хотя жить им оставалось два-три часа. До последней минуты они не верили‚ что может произойти нечто подобное; человеческий мозг отказывался это воспринимать – хладнокровное и запланированное уничтожение целого народа, а потому расправа заставала их растерянными, неподготовленными к каким-либо действиям. Григорий Шур (гетто Вильнюса): "Забираемые врасплох и уводимые из гетто не могли поверить, что их действительно ведут на смерть, что будут убивать абсолютно ни в чем не повинных людей, – разум не мог вместить этого… И ни у кого не было оружия".

Отбирали физически сильных мужчин, строили их в колонны, давали в руки рабочие инструменты, сообщали, что отправляют на работы, будут кормить, выделять продовольствие для семьи, – а неподалеку уже ожидали вырытые могильные рвы. Затем собирали их жен с детьми, подавали грузовые машины, пообещав отвезти к мужьям, и тоже уничтожали. Перед казнью заставляли раздеваться – голый человек чувствовал себя беззащитным и терял во многом способность к сопротивлению. После первых акций оставались в гетто в основном женщины с детьми, старики, нетрудоспособные, которые были не в состоянии бороться. Порой, по окончании очередной облавы, заверяли председателя юденрата, что "больше расстрелов не будет, так как гетто очищено от неблаговидных элементов. Можете всех успокоить, чтобы занимались своими делами, теперь мы вас не тронем". Это вселяло надежды в измученных, отчаявшихся людей – до следующей акции уничтожения.

Каждый пытался спрятаться, переждать облаву, спасти жену, детей, родителей, спасти хоть кого -нибудь – надежда сохранялась в самые страшные периоды, и в дневнике того времени повторялось неоднократно: "Наша участь предопределена. Наше положение безнадежно. И всё же…" Религиозные люди повторяли с верой, которая сохранялась до конца: "Господь может вмешаться в самую последнюю минуту и спасти нас. Молниеносно избавление Всевышнего…"

Трудно было уйти из гетто‚ которое охраняли. Еще труднее было покинуть родителей‚ малолетних братьев и сестер‚ обреченных на уничтожение‚ – не каждый решался на это и оставался со своими близкими; семьи не желали расставаться и шли на гибель, даже если кто-то из них мог спастись. Украинская женщина предложила вывести из гетто десятилетнего Люсика Ваксельмана, но он не захотел оставить своих маленьких сестер: " Девочкам в темноте страшно. Я им сказки рассказываю…"

"Нас было пятьдесят сильных мужчин, и мы могли разоружить сопровождавших нас двух полицейских. Но это привело бы к гибели сотен евреев в местечке…" Одни пытались сопротивляться. Другие были настолько ошеломлены потерей родителей или детей‚ что становились невменяемыми и не реагировали уже ни на что. Это была не трусость, а нежелание жить в тех условиях, которые им создавали, ибо в гетто и в лагерях применялась изощренная система уничтожения человеческого достоинства. В одеждах неизвестной женщины обнаружили записку: "Уже в самом начале было убито около 5000 мужчин и среди них мой муж… Нет сил плакать, ты уже не человек, сердце окаменевает, чувства притупляются. Никакие известия не трогают тебя, и совершенно спокойно идешь навстречу смерти…"

Мейлах Бакальчук-Фелин свидетельствовал : "Во время страшных потерь, находясь в тисках гетто, все были как бы в состоянии оцепенения, парализованности. Все были охвачены безнадежностью и отчаянием… Даже дети похожи были на дряхлых стариков… Моя дочурка Фелинька всё время успокаивала себя словами: "Где это сказано, что я должна жить семьдесят–восемьдесят лет, а не шестнадцать– восемнадцать?" Я слышал, как маленькие дети говорили с безразличием: "Роют ямы…"

Крым: "10 декабря началась "эвакуация" симферопольских евреев… Плач, вопли! Мы с женой решили: тоже пойдем. Мозг не выдерживал напряжения последних дней. Будь что будет, лишь бы скорее какой-нибудь конец…"

Кременец, Украина: "Люди в апатии. Лишь бы скорее кончилось, лишь бы скорей. Так действуют голод, побои…"

Минск: "Люди вели себя по-разному. Некоторые пытались бежать из колонны, но их тут же настигала пуля, некоторые снимали кольца, часы и этим пытались откупиться. Одни молились, другие плакали. Все были в панике, не знали, как лучше поступить, что делать. Почти все были связаны семьями. И даже тут опять прошел слух, что просто переселяют. И когда им это говорили, они верили. Верили, потому что хотели верить. Это была единственная надежда на спасение…" Из показаний немецкого военнослужащего: "Евреи к моменту казни почти умирали от голода. По-видимому, они неделями не получали еды…"

Отчего же обвинения в трусости и пассивности предъявляют только евреям? В немецких лагерях находились сотни тысяч людей разных национальностей, которые покорно терпели голод, побои, рабский труд, уничтожение родных, близких, товарищей по несчастью и не восставали против своих мучителей. А миллионы жителей покоренных стран Европы, которые терпеливо ожидали освобождения? Миллионы военнопленных?..

Из воспоминаний выживших:

"Рядом с нами были военнопленные в бараках – сотни, тысячи, и их гнали на работу полицаи – несколько десятков человек охраны!.. Каждый день из их бараков вывозили мертвых людей. Почему они не бежали? Почему эти люди, не отягощенные семьями, не бежали? Шли – голые, измученные, при них не было женщин и детей, не было стариков, а они шли…"

"Евреи знали, что если они и убегут из колонны, то им всё равно деваться некуда, так как их тут же выдаст кто-нибудь из местного населения. А пленные русские солдаты – это были молодые мужчины, пусть даже изможденные, но не связанные семьями, детьми, стариками. Были среди них и командиры с военным опытом. Если бы они одновременно по команде… разбежались, то у них было бы значительно больше шансов спастись…"

"Почти всё местное население, независимо от политических настроений, относилось к пленным сочувственно… Однако я не помню случая, чтобы пленные, десятки тысяч молодых мужчин, разбежались по своей инициативе…"

Летом 1944 года увозили на уничтожение в Освенцим сотни тысяч венгерских евреев. Красная армия уже приближалась к границам Венгрии, и чтобы приостановить работу газовых камер, еврейские организации попросили союзников разбомбить подъездные пути к лагерю уничтожения. К тому времени уже существовали аэрофотосъемки лагерей смерти, у авиации стран антигитлеровской коалиции было полное превосходство в воздухе, однако американское и английское командование отказались это сделать. Х. Вейцман получил ответ от одного из британских министров: "После детального изучения данного вопроса командование наших ВВС вынуждено отклонить ваше предложение в связи со слишком большими техническими сложностями". Сионистские организации обратились за помощью к руководителям СССР, но также получили отказ.

Н. Гольдман, еврейский общественный деятель: "Я просил союзников разбомбить крематории Освенцима, чтобы хотя бы полгода не могли их восстановить. (Представитель британского командования) категорически отказал, говоря, что бомбардировать можно только военные объекты".

М. Хэй, историк (о политике союзников): "Единственный способ, которым мы можем спасти их, это выиграть войну", – говорили эти люди. Но когда война была выиграна, шесть миллионов евреев были уже мертвы".

2

Аркадий Иоселев, Бобруйск:

"Она, по теперешним понятиям, была бы матерью-героиней: десять сыновей и двух дочерей родила и вырастила моя бабушка Мира. Все сыновья были как на подбор: высокие, широкоплечие, физически сильные… А дочери Белла и Фаня росли красивыми и статными.

Бабушка Мира и дедушка Берл жили в деревянном доме, в Рабочем переулке города Бобруйска. При доме был большой огород, который бабушка очень любила. Она выращивала там овощи, поливала и полола гряды. Чтобы бабушке не трудно было копать огород, это делали сыновья – ребята здоровые и работящие. Они же вырыли на краю огорода колодец, чтобы ей издалека не таскать воду для полива. Хороший был огород у бабушки Миры. Чего только там не росло: лук и чеснок, помидоры и огурцы, редиска и клубника! Я и мой брат Эдуард любили " пастись" в бабушкином огороде, но она никогда не сердилась.

Но вот началась война. В Бобруйск ворвались фашисты… И когда враги начали хозяйничать в огороде, захотели увести корову, бабушка рассердилась и стала с ними ругаться. Ее оглушили ударом приклада по голове и бросили в колодец. И стал колодец, вырытый ее детьми, могилой.

Все сыновья бабушки защищали Родину. Вернулся, и то без обеих ног, только мой дядя Миша… остальные погибли в боях с фашистами. На Балтике – дядя Давид, под Сталинградом – Мишара, в Югославии – Файтель, в Белоруссии погиб мой отец, без вести пропал дядя Авре… От остальных не осталось следов.

Когда я старшим лейтенантом вернулся из армии, то в первую очередь навестил дом бабушки. Он уцелел, только показался мне сиротливым. О страшной ее судьбе рассказали соседи. Ровное место было на месте колодца, из которого я когда-то помогал бабушке доставать воду… Ни холмика, ни памятника.

На глубине восьми метров покоится вечным сном моя дорогая бабушка Мира. Никого не осталось от большой еврейской семьи. Не обозначена и страшная ее могила. Знаю только, что колодец был в пяти–шести метрах от юго-западного угла дома…"

2

В предыдущих "Книгах времен и событий" автор выступал в роли стороннего рассказчика событий‚ которые‚ казалось‚ не затронули его лично. Он родился в годы коллективизации‚ когда существовала карточная система и недоставало для ребенка белков‚ жиров с углеводами‚ но это была не его забота о пропитании – это была забота его родителей. Он спокойно спал в детской кровати‚ когда в коммунальной квартире арестовывали семейную пару‚ но это был не его страх – это был страх родителей‚ родственников‚ соседей в годы "большого террора". Он недоедал в эвакуации‚ у него были явные приметы дистрофии‚ как и у многих вокруг‚ но он страдал только от голода‚ а его мама – от голода и беспомощности‚ не имея возможности накормить досыта десятилетнего сына.

Так оно было прежде, но на этот раз, в этой книге автор коснулся событий‚ которые оказали на него‚ как и на всех евреев‚ огромное влияние; можно сказать без преувеличения‚ что мы живем с тех пор в тени этих событий‚ а потому не обойтись без авторского отступления. Казалось бы‚ нет и не может быть места подобным отступлениям в историческом повествовании‚ но ведь и читатель‚ раскрывая книгу‚ невольно добавляет к прочитанному из своего опыта‚ своих наблюдений и переживаний – отчего же автора лишать этого права?..

И. Альтман. "Жертвы ненависти. Холокост в СССР. 1941–1945 гг." Изд. фонда "Ковчег"‚ коллекция "Совершенно секретно"‚ Москва‚ 2002 г.