Посвящается моим любимым родителям

Выражение признания

Я искренне благодарю своих учителей, и особенно Питера Ренда, за его поддержку и воодушевление.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение

ВРАТА ДХАРМЫ

Последние несколько лет мне довелось работать с выдающимся кубинским целителем Орестом Вальдесом — человеком, чьи методы (да и сам он) корнями своими глубоко уходят в сердце природы. После долгих лет изучения различных восточных и западных школ медитации я поверил, что знаю об этом все, и как же я был удивлен, когда Орест показал мне, что можно работать с энергией не только Неба, но и Земли — эти методы широко распространены в традиции шаманов и коренных американцев, столь близких Оресту. Продолжая открывать неизведанное, я обнаружил прочные, устойчивые связи и преемственность между священными учениями всех времен и народов.

Время от времени в середине дня, когда стихает поток людей, жаждущих увидеть Ореста, мы делаем перерыв, завариваем чайник темного испанского кофе, садимся и отдыхаем, рассказывая друг другу истории. Орест часто рассказывает о своей традиции, о детстве и о том, как это знание перешло к нему от отца. В такие моменты я поражаюсь тому, как глубоко он ухватил суть идеи дхармы — идеи, а кто-то может назвать ее энергией, которая была и остается той руководящей силой, что подвигла меня на паломничество к вратам дхармы — вратам священных учений.

Орест осознал, что он целитель, когда в восемь лет (или в двенадцать, как гласит один из вариантов его истории) он упал в реку и чуть не утонул. Пока жители деревушки откачивали его, он увидел Каталину — своего духа-проводника, и та сообщила ему, что Орест выживет, так как у него в этой жизни есть важная миссия. «У каждого человека на Земле есть своя река, ведущая к Богу», — часто говорит Орест, медленно потягивая из чашки крепкий напиток. — Ты должен найти свою реку. Если попытаешься переплыть другую — утонешь.

Индийское слово дхарма — так же как и китайское дао — в сущности, непереводимо. Под ним часто понимают «религию», «священный долг», «добродетель», «космический порядок» и тому подобные вещи. В этимологическом плане слово происходит от санскритского корня дхр, означающего «держать» — то есть нечто, держащее вместе все сущее. Один праведный индийский богослов однажды объяснил мне, что это — внутренняя природа вещей. Дхарма воды — влажность. Дхарма меда — сладость. Но определить — значит разрушить; любые категории и подсчеты принадлежат прошлому, а прошлое есть фикция.

С другой стороны, внутренняя природа течет сквозь все категории. Эта река резонирует, она течет, подобно истории, и вы никогда не войдете в ее воды дважды, но навсегда запомните ее, и будете вновь и вновь рассказывать о ее потоке. Воспоминания, о которых вы прочитаете на страницах этой книги, представляют собой отобранные сведения о шестимесячном паломничестве по различным очагам духовной силы, святым местам, которые, как верят люди, расширяют границы души. Должно быть, сквозь все эти места течет одна и та же река, разделяясь на множество рукавов и течений. Искатели Грааля, Марко Поло, идущий на Восток, паломники из Лурда и Компостелы — у каждого из них есть своя удивительная история.

Но что именно помнят люди, о чем рассказывают? И зачем вообще вновь и вновь пересказывать эту древнюю историю, когда подлинные паломники современности — это те, кто выходит в открытый космос и раскрывает тайны микроэлектроники? Может, это просто ностальгия по чему-то давно забытому, нежелание старого романтика принимать плоды современной цивилизации? Или это поиск некой всеобъемлющей истины? А может, это просто бегство, дурацкая попытка ухватиться за древнюю надежду перед лицом рассыпающегося на части мира?

Любое из этих предположений имеет право на жизнь. Но есть и другая правда, и состоит она в том, что человеческий ум нуждается в тесной связи со всем окружающим его космосом. Именно это внутреннее устремление и побудило меня отправиться в паломничество по святым местам — путешествие, сочетающее в себе личное странствие с культурным, которое все мы совершаем в течение жизни.

Мое паломничество началось так же, как оно начинается у любого американца. Моими спутниками в самом начале были отнюдь не классические фолианты, и даже не внутреннее ощущение миссии. Я вырос на «Трех марионетках» и Супи Сейлзе, на бейсболе, баскетболе и рок-н-ролле. Все вокруг намекало, что мне стоит научиться играть по правилам, чтобы играть хорошо. И я играл, и с баскетбольным мячом в руках я проложил себе дорогу в Гарвард, что было весьма значительным достижением для парня из бруклинской Новой Утрехтской школы. Я достиг немалых успехов, и даже не задумывался о нереальности всего происходящего, не замечал растущей во мне тревоги.

Я продолжал играть в эту игру, но все больше и больше стал задаваться вопросами: «Кто я? Откуда я? В чем смысл всего?» Люди снисходительно улыбались и говорили, что это пройдет. Некоторые называли мое всевозрастающее смятение мещанским пережитком — уговаривали перестать копаться в себе и совершить, наконец, революцию сознания.

В целом, в Гарвард я пошел именно за революцией. К тому моменту я уже довольно подустал от всего этого. Лекционные залы, корпуса, «священные» академические традиции — все это не имело никакого отношения к тому, что происходило на улицах Кембриджа. Здесь был совсем иной мир — мир, населенный пестрым разнообразием видов, одетых в разношерстные костюмы, придерживающихся различных идеологий, а воздух казался просто наэлектризованным ожиданиями.

Я хорошо помню день, когда отказался от мира и стал, наконец, собой. Я сидел в аудитории вместе с тремя сотнями других студентов и слушал лекцию нобелевского лауреата по биохимии, который объяснял нам, что мир возник в результате Большого взрыва и последующего смешения углерода, кислорода, водорода и азота. Я решил не упускать шанса и продемонстрировал всю свою глупость, на глазах у всей аудитории подняв руку и спросив оратора, что же послужило причиной Большого взрыва. В ответ ученый насмешливо заметил, что неумно выдавать подобное шутовство за глубокомыслие.

Сегодня я понимаю, что в словах профессора была львиная доля правды. В конце концов, даже Будда во всем своем великодушии советовал ученикам не задавать подобных вопросов, поскольку они ничему не научают. Но в тот момент меня осенило, что никто, в действительности, ничего не знает.

Я пустился в непрерывный поиск. Я читал одну за другой книги по психологии и религиоведению. Ходил по улицам и разговаривал с незнакомцами, и они утверждали, что гарвардская школа теологии кишит атеистами, а большинство чернокожих выпускников уехали в Африку, но вскоре снова вернулись в Америку, будучи весьма разочарованными. Моя комната превратилась в ночлежку для людей с улицы. Я стал активным участником собраний на гарвардской площади, встречался с радикалами, сливался с процессиями людей в черных одеждах и с крестами на шеях, с кришнаитами, с Черными Пантерами, с борцами за освобождение животных и другими людьми. Впервые я открыл глаза и увидел, как одиноки студенты, и осознал, что так называемое образование держится на зазубривании и страхе. Богатый и бедняк — все они блуждали в пустоте, не осознавая своей сущности, самого центра, этого общего сердца, биение которого мы перестали слышать. Я продолжал читать все больше и больше «литературы». По крайней мере, на страницах этих книг никто не претендовал на некое знание, оставляя это право за учеными. Однажды профессор мировой литературы, уважаемый мной человек, в порыве откровения сказал мне: «Ступай, я ничего не знаю, и не собираюсь играть перед тобой отца-наставника». В тот день я ушел.

Я бросил колледж. Ушел из дома. Оставил друзей, которых уже тошнило оттого, что я полощу им мозги, и отправился в мир. Кто-то говорил: «Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь». Другие говорили: «Через шесть месяцев ты остынешь». Я приехал в Нью-Йорк и стал таксистом. В это время город был невероятно открытым, настоящими воротами мира, и ты никогда не знал, кто окажется у тебя на заднем сиденье. Я дал обет отказаться от обусловленности восприятия и раскрылся для любого опыта. Да, через шесть месяцев я перегорел.

Мне удалось скопить некоторую сумму денег, и как бы вымотан и разбит я ни был, что-то внутри открылось, и я понял, что обратного пути нет. Тогда пришло решение посмотреть на свою страну, отправиться автостопом от побережья до побережья. И произошло нечто действительно странное. Кто бы ни подбирал меня на дороге — будь то чернокожий священник-баптист из Южной Каролины, молодой американский буддист, постящийся уже сороковой день и останавливающийся на каждой заправке, чтобы сделать глоток воды, или перевоплощенный житель Атлантиды из института Эдгара Кейси — все они начинали говорить со мной о Боге.

Это было для меня чем-то новым. Они говорили о Боге не как о теории или упорядоченной религиозной системе, а как об очень личном опыте. В гордом одиночестве я обосновался в парке в горах Грейт-Смоки, в Вирджинии, и впервые за всю свою жизнь начал молиться. В своих молитвах я не просил о чем-то особенном — просто сидел на земле и молился. Я осознал, что жизнь моя катится в пропасть, и упущено нечто крайне важное, самая сущность вещей.

Что-то затронуло меня, потрясло до самой глубины души, и я осознал, что жизнь моя может оказаться в руках силы, которая сметет все, что я когда-то считал своим. Нужно только довериться. Это понимание не было философским по своей сути, оно просто стало происходить со мной, все больше и больше вторгалось в мою жизнь денно и нощно, хотел я этого или нет, вторгалось так же, как и те посланники Господа, что подбирали меня на дороге.

В один из моментов такой жизни я, сидя в фургоне, несущим меня на запад, стал лихорадочно записывать все, что со мной происходило накануне. Когда наши пути с сердобольным водителем машины разошлись и каждый пошел своей дорогой, я с ужасом обнаружил, что все записи, все мои величественные размышления о любви и жизни остались в грузовике, который унес их с собой в неизвестном направлении. Навсегда. Внутри послышался панический, полный отчаяния крик: «Все потеряно!» Но я быстро успокоился и сказал себе: «Ладно. Я доверяю: если это случилось, значит, я должен это принять». Стоило мне подумать об этом, как я споткнулся о некий предмет, валявшийся на обочине, примыкавшей к кукурузному полю. Вокруг не было ни души. Я наклонился и увидел перед собой томик изречений Лао-цзы — книга «Дао пути», о том, как выбросить из головы все лишнее, как стать цельным.

Вернувшись в Нью-Йорк, я снова устроился работать таксистом. Но осталось ощущение необходимости отбросить все свое прошлое, избавиться от цепкой хватки общества, семьи, друзей. Мне удалось скопить достаточно денег, чтобы пересечь океан, и я стал паломником, искателем пути. Я путешествовал по заморским странам, читал книги в библиотеках старых европейских городов, встречал людей, оставался с ними, работал на рынках и в сельских общинах. Были знакомства с различными духовными учителями, занятия йогой и медитацией, я сидел в одном кругу с признанными гуру, и в какой-то момент стал убежденным учеником, приняв роль религиозного человека. В Европе я впервые открыл для себя соборы и монашеские ордена — временами они становились моим пристанищем. Встреченные там люди казались мне друзьями, которых я давно потерял, но вновь обрел. Встреча с другой культурой помогла мне иначе взглянуть на историю — не книжную хронологию, но историю, в которой отдельная человеческая душа может вырваться из замкнутого круга повседневности и совершить удивительное путешествие сквозь пространство и время.

Особенно на меня повлияли духовные учения Востока. Как и большинство американцев, я не тяготел к каким-либо физическим упражнениям. Мне не хватало выдержки даже для того, чтобы долго сидеть, скрестив ноги, я был сутул, питался как попало — булочки, тосты и прочая ерунда. Я осознал, что присутствие в моей жизни телевизора и набитого деликатесами холодильника превратило меня в раба своих чувственных желаний. Да можно ли осознать «истину», возможно ли «пойти внутрь себя», если не получается даже на десять минут успокоиться и сосредоточиться? Образ «духовной жизни», представленный через восточные идеалы медитации и благоразумного поведения, казался мне более правильным путем. В этом была цель, абстрактный пункт назначения.

Меня также привлекла идея духовного Учителя с его силой и способностями — это не имеет ничего общего с харизматическим лидером. Большинство таких учителей утверждает, что их учения и сила происходят из некой духовной реки — особый поток устремляется к ним, неся с собой священное знание. Этот источник становится краеугольным камнем культур, нитью, которая связывает собой все области общественной и личной жизни. Еда, сон, работа, межличностные отношения — все это перестает быть случайным и хаотичным. Напротив, эти вещи становятся частью традиции, частью чьей-то садханы* или духовного учения.

И я решил последовать этому пути. Так продолжалось несколько лет — в какой-то момент я оказался в Индии, начал заниматься медитацией, изу­чал священные тексты, жил в ашрамах** своих учителей. Я всем сердцем полюбил эти земли. Облачившись в одежды нищего бродяги, я и отправился в путешествие по тиртхам — священным местам паломников. Где бы я ни оказывался, я встречал только доброту и поддержку со стороны людей. Садху — кочующие аскеты, святые йогины — принимали меня как равного, давали пищу и кров. Конечно, некоторые из них оказались чрезмерно любопытными, но все же под маской их отрешенных лиц скрывалась заразительная доброта, исходящая из глубины сердец. Незнакомец, не знающий местного диалекта, я мог спокойно зайти в любую деревушку. Достаточно было встретиться взглядом с любым местным жителем, чтобы ощутить себя дома, ощутить себя частью этого окружения. Мне давали ночлег и заботу люди, чье гостеприимство не знало никаких границ. Я очень легко стал частью Индии, возможно, слишком легко. Все это напоминало мне пребывание в летнем лагере (за исключением периодических вспышек дизентерии и малярии во время этих странствий). И я с долей легкой грусти осознавал тот факт, что мне не удастся провести остаток своей жизни на берегах Ганги***. Меня продолжала преследовать моя собственная культура, она требовала пересмотра, повторного принятия.

Сегодня я все еще с удивлением думаю о том, почему эта простая, но духовно насыщенная жизнь оказалась для меня недостаточной. Почему я оставил все это и отправился на поиски своей собственной реки? Возможно, я был безнадежно испорчен. Может, мне не хватало веры, настоящей веры. А может, я уловил проблеск этой удивительной невинности прошлого, и боязнь замутить ее своим осознанием того, что мастер — это создание ученика, еще один продукт вечно цепляющегося ума. В конце концов, каждый из нас остается наедине с собой.

Через семь лет я снова оказался в Нью-Йорке за рулем такси. Я жил в лофте**** с девятью другими людьми, каждый из которых был своего рода духовным странником и аскетом. Пространство лофта делилось на части при помощи занавесок, у нас была общая кухня и одна на всех стиральная машина. Поскольку все занимались индивидуальными практиками, мы вместе посещали занятия по медитации: их проводила Хильда Чарльтон — она провела восемнадцать лет, скитаясь по Индии. Хильда делилась энергией и энтузиазмом не только с нами, но, казалось, со всеми приверженцами неоиндуизма, живущими в Нью-Йорке, и делала это очень хорошо, с юмором и любовью. Мы существовали в рамках общества, но не были его частью. Большинство из нас занимались черной работой и зарабатывали ровно столько, чтобы хватало на корку хлеба. Я был счастлив. Я соблюдал садхану, медитировал, работал и даже вернулся в школу.

У американской садханы выявился ряд необычных особенностей, которых не хватало в Индии, — например, можно было ходить в кино и есть мороженое. И это было нормально. Мы изобретали свои собственные духовные практики, пели под гитару вместо органов и тамбуринов, носили джинсы вместо ряс и набедренных повязок, а на алтарь клали фигурки Христа, Кришны и Будды.

Я устроился на работу учителем без образования и занимался детьми с неврологическими и эмоциональными расстройствами. В школе мне даже разрешили вести занятия по йоге. И все же день ото дня атмосфера становилась все более и более депрессивной. Никто не обращал внимания на внутреннюю красоту этих детей, никто даже не задумывался об их потенциале. Вместо этого мы часами учили их читать и писать. Если кто-то дерзил, мы должны были вести их к декану, иногда с применением силы (что случалось нередко). В классе доминировала атмосфера «ну и кто же здесь главный?» Ученики ходили на занятия почти из-под палки — просто потому, что этого от них требовали. Жизнь в школе была полностью оторвана от жизни вне ее. Изо дня в день их силой усаживали за парты, и это только усиливало общее недовольство. После школы они выходили на улицы и вымещали там на всем, что ни попадя, то, что у них накопилось. Они ждали только одного: повзрослеть и навсегда осесть в извилистых улицах.

Я снова вернулся работать в такси, но Нью-Йорк к тому времени сильно изменился. Все машины были оснащены прозрачными пуленепробиваемыми барьерами, защищавшими водителя. Таксистов предупреждали о том, как опасно подвозить «черных» и заезжать в «неблагоприятные кварталы». Но мне было наплевать. Я разъезжал по городу с опущенными стеклами, напевал свои мантры, подбирал всех без разбора, и однажды недалеко от Центрального парка стал жертвой вооруженного ограбления.

Почти все духовные учения сходятся в одном: человек должен выйти за пределы своего физического тела и ума. Но мой ум был крайне любопытен и, что еще хуже, критически настроен. К тому времени я успел проглотить целиком немало учений и учителей. Уже в Индии я понял, что все гораздо глубже и сложнее, чем мне представлялось. Я снова начал читать специальную литературу и приступил к изучению санскрита, желая лично докопаться до самых корней священных традиций.

Мне нужно было чем-то кормиться, и я продавал на улице орехи, где меня и арестовали за то, что я занимался этим в несанкционированном месте. Улицы бурлили и полнились толчеей, духом варьете с его сексуальными флюидами, газетами, звуком рожков и многим другим. Каждый стремился заработать свой доллар, и бродяге-попрошайке было нелегко обосноваться здесь.

Одним из главных мотивов традиционных духовных учений является отказ от женщин, отрицание сексуальности и пребывание на приличном расстоянии от второй чакры*****. Но у меня все же возникла связь с одной танцовщицей: эта женщина понимала земные силы так, как мне никогда не удавалось. Тогда я выяснил, что страдания из-за отношений могут привести к духовному росту. Я осознал, что руководствуюсь умственной установкой, которая больше не действует.

Я научился медитировать по нескольку часов и получать «послания извне». Да, я сидел в позе лотоса, и в какой-то момент — вместо того чтобы разрушить энергетический каркас и вернуться в действительность — начинал говорить, но не от своего лица: эти слова приходили из неизвестного мне пространства. Слова звучали через меня. Энергия сквозила через мое тело, которое переполнялось электрическими вибрациями. Я познакомился с новым миром — целой вселенной «высших существ», святых, мастеров и подобных им людей, и мною овладело чувство тотального, непрекращающегося блаженства. Маленькие чудеса, вроде свободного парковочного места в центре Нью-Йорка, стали происходить все чаще, и целыми днями я словно плыл, подхваченный течением. Меня все же очень интересовали эти чудеса, послания и учения, которые их обосновывали. И при этом меня не покидало чувство, что мне недостает цельности, не хватает связи с землей и людьми, ее населяющими.

Ореховый бизнес оказался не очень-то прибыльным, и вообще меня мало привлекала сама идея стоять днями напролет на улице посреди зимы. Поэтому, несмотря на историю с ограблением, я снова сел за руль и стал работать по ночам. Было интересно наблюдать, как к трем часам утра город засыпал и его улицы становились похожи на призрачный кошмар, наводнялись людьми, которых, казалось, отбирали в преисподней. Разъезжая по городу, я размышлял о своей открытости универсуму на фоне нищеты и угнетающей экономической реальности жизни. Может, все это мне кажется? Это посвящение, этот полет сердца — может, это мираж? Неужели на самом деле каждый должен сделать выбор между Богом и миром? И возможно ли жить, разделяя целостное видение мира?

Я чувствовал, что духовность, какой бы она ни была, должна конструктивно взаимодействовать с миром, с жизнью, движением, с перемалывающей все машиной времени. Все эти группы и наставники стали казаться плаксивыми суррогатами мамочки и папочки, костылями, которые люди держат, чтобы только не упасть лицом в действительность со всеми ее проблемами, одна из которых — культурная дезинтеграция. Мне снова захотелось вернуться в мир, оказаться в его авангарде, но на этот раз не ценой своей души. Я слушал учения общества, слушал учения университета, слушал учения Востока, оккультистов и авангардистов, но все еще не обрел центра, у меня так и не появилось чувство корней, мне не хватало живой метафоры, которая помогла бы мне сохранять равновесие в подвижном мире. Да, все мы — сами по себе, но есть также и река, чье течение несет в себе традиции, чей поток необходим каждому так же, как кровь в жилах.

И я снова отправился в путешествие, но на этот раз оно стало прелюдией к возвращению в мир. Я вознамерился выяснить свое происхождение и найти новый способ жить, обрести живой взгляд на мир. Во мне окрепла решимость найти всех, кто когда-либо встречался и помогал на моем пути, и осознать, что же на самом деле является частью меня, а что — нет.

К этому меня подтолкнули и тяжелые чувства. Я хоть и отгонял от себя дурные пророчества прорицателей с больным самомнением, все же боялся, что у меня может не оказаться второго шанса посетить святые места. Хорошо помню, как целую неделю я провел в зендо******, расположенном в Нью-Йорке, пытаясь отогнать от себя вибрации ненависти, которыми средства массовой информации, словно клубами дыма, окружили фигуру аятоллы Хомейни. Куда ни посмотри, повсюду расползалась раковая опухоль информации, оружия, апокалипсических предсказаний, и я всерьез начал задумываться о том, сколько времени осталось на космических часах.

Как любой нормальный американец, я был напрочь лишен чувства прошлого и не следовал традиции, которую мог бы назвать своей. Гора Рашмор не казалась мне достаточно величественной, чтобы начать поклоняться ей. Также я не мог ухватиться и за будущее, особенно в свете «пророчеств» шестичасовых новостей, и было ясно, что глупо пытаться примерять одежды еще одной мифологии — это было бы притворством, слепым увлечением. Ни одна река не может течь, если у нее нет источника. Я должен был найти эти источники, понять, что они действительно несут в себе для меня, ощутить всей своей сущностью дух священного, оставшийся в этих местах, и причаститься светом, который все еще горит во многих храмах и святынях этого мира.

У меня не было никакого плана, я не думал, с чего именно начинать. И решил тянуться к тем местам, которые резонируют с моим сердцем. Мной владело желание посетить многих, очень многих святых людей и мест. Но если бы мне удалось посетить даже несколько из этих мест, возможно, я бы обрел свое наследие. Тогда я бы мог разделить его между людьми своего сообщества вместе с пониманием священной географии «священных мест», вместе с умением ценить землю, на которой все мы стоим здесь и сейчас.

Паломничество, совершаемое с правильным ментальным отношением, — нечто большее, чем просто сбор экзотических фактов. Это средство очищения, утверждение внутреннего процесса во внешнем мире. Путешествие, попытка достичь места назначения, осознанное сохранение открытости ума и сердца проявлениям священного — все это открывает существу совершенно иной взгляд, дарит озарение и цель.

Я не ставил себе целью вновь обрести нечто потерянное и сделать его частью каждодневной реальности. Напротив, я хотел идти с широко раскрытыми глазами и пробудиться в стенах храмов прошлого. Хотел перестать цепляться за бесполезные формы, оставаясь восприимчивым по отношению к величию душ, которые нам помогают. Я хотел сделать мудрый и покорный шаг навстречу своей судьбе.

Соборы Франции до сих пор несут на себе отпечаток атмосферы христианства, его славы, которая сочится сквозь темные нефы — этот остаток средневекового сознания, примирившегося, наконец, со своей душой. Возникновение фермерских и лесных общин знаменует собой рождение на Земле новой культуры — культуры, почитающей многообразие живой природы. Классические постройки говорят о совершенно ином наследии, о реке, соединяющей берега вечности. В памяти возникают образы забытых стран, и можно вновь ощутить гармонию древности. В Индии святые пилигримы до сих пор ходят по ее землям, проповедуют магические танцы — своеобразное ощущение чуда перед лицом вымирания.

Путь паломника лежал в Иерусалим — город в Святой земле, разрушенный войной. Здесь путешествие должно заканчиваться. Тропы паломников, странствующие рыцари, идущие на поиски прощения грехов, жаждущие увидеть чудо — все это происходит здесь. Воплощение обрело новые формы, но историю рано заканчивать до тех пор, пока река продолжает свой бег.

История, рассказанная в этой книге, представляет собой один завершенный эпизод моей жизни, а возможно, и прелюдию к новому, еще более великому испытанию. Как только человек перестает играть в проницательного мудреца или наивного простака, он уже не может ни следовать за кем-то, ни вести за собой. Остается только делиться. И этой историей я хочу поделиться. Я посвящаю ее всем странствующим и всем странствиям, переплетающимся с нашими. Я делюсь этой историей во имя нового сообщества, возникающего сегодня на Земле. Так же, как и сама история, оно бросает вызов всем устоям этого мира и не принадлежит ни месту, ни времени, ни отдельно взятому человеку. Через ворота дхармы лежат многие пути. О самом пути нам ничего не известно. Идите, и, ошибка за ошибкой, прокладывайте свою дорогу. В глубине долины возвышается еще одна гора.

Глава 1

ФРАНЦИЯ

Путешествие началось. Я вернулся в атмосферу европейского средневековья, к истокам христианства, к каменным развалинам рыцарских замков; я оказался и среди стремительных современных городов, и в неторопливой тишине деревушек на холмах, склоны которых обхаживали безмятежные белые коровы, жующие скошенную траву.

В самом начале я обратился к Братству, у которого за всю историю существования было множество имен. Я не знал, кто они на самом деле. Кто-то говорил, что они — Мастера Великой Белой ложи, люди, положившие жизнь на поиски истины и достигшие ее, возвышенные существа, пожелавшие сохранить связь с Землей и воздвигнуть новые идеалы перед лицом человеческого рода. Другие же считали, что они — архетип коллективного бессознательного, рожденный в глубинах эзотерического воображения данной культуры. Кем бы они ни являлись, их ощутимое присутствие служит путеводной нитью для каждой ищущей души.

Другой вопрос, что же это за «путь». Кажется, умиротворенные коровы, пасущиеся на этих лугах, знают о нем больше, чем сами искатели. И все же, если настроиться на волны этой энергии, можно получить подлинное озарение и выйти за пределы привычных места и времени, и осознать общность и единство со всеми, кто пытался найти этот путь прежде.

В колыбели спокойного и сонастроенного с единством мира сознания семена мысли распускаются, высвобождая колоссальную энергию, которая проявляет себя самыми удивительными способами. Практика сонастроенности помогла мне обрести глубокую веру в реальность и могущество этих универсальных сил. Я поверил, что существует «Путь», и если следовать ему, можно оказаться в нужное время в нужном месте.

Я следовал этому пути и ощущал себя не просто путешественником или искателем, но также и частью движения этого Единого Разума, жизни, которая стремится понять саму себя. Я пристально смотрел на все, что меня окружало, и заметил, что во всем присутствует мудрость. Впрочем, это происходило не часто, потому как я все еще смотрел по сторонам, словно ребенок, который учится ходить, но уже несет в себе свет.

Страна лилипутов

Я повстречал Бернарда в Париже, и уже через несколько часов мы вместе неслись по автостраде так, словно никогда и не расставались. Много лет назад мы вместе путешествовали по Франции, продавали плакаты, книги, украшения, в общем, занимались всем чем могли, чтобы только прокормить свою ферму. Теперь ашрам перенесли с фермы на территорию старого замка, что вызвало гнев со стороны традиционалистов-французов, особенно после того, как в газетах появилась фотография гуру, которого везут в роллс-ройсе. Тем не менее ферма никуда не делась. Она стала пристанищем для «хипарей», как их называли, — тех, кто и был, и не являлся частью коммуны ашрама. Они немного лицемерно выражали свое почтение потомственным гуру, и все делали по-своему. Когда они окончательно откололись от ашрама и приобрели ферму, я получил от них приглашение приехать и жить с ними. Бернард говорил: «Ты не с нами, и это нелогично — ce n′est pas logique».

Прежде чем я успел что-либо ответить, мы пробили два колеса. Все повторялось. Домкрат оказался неисправен. Пока мы возились с машиной, я думал о том, какой стала ферма, и сможем ли мы с Бернардом общаться как и прежде, учитывая, что я уже давно не думал, что нужно питаться исключительно бурым рисом и медитировать по четыре часа в день, чтобы достичь просветления.

Когда мы снова сдвинулись с места и понеслись по трассе, я попытался опустить стекло, но ничего не вышло. Я надавил сильнее, и оно окончательно заклинило. Бернард слегка наклонился со словами: «Надо иначе, друг мой». Он отодвинул стекло немного в сторону, слегка наклонил под определенным углом, и оно безо всяких усилий сползло вниз само. Он был спокоен. В любом случае, там должен находиться и Роланд. Роланд, мой близкий друг, никогда по-настоящему не становился частью какого-либо коллектива, поскольку всегда был себе на уме. Но его принимали, так как он одним из первых вступил в ашрам и еще убедил немало людей в том, что имеет особый дар и умеет общаться с «запредельным». Я помню, как слушал его истории о том, как у него открылся «третий глаз», как он научился видеть паутину и прочую чертовщину, окружающую ауру людей, как его посещали боги и богини, и многие другие небылицы. Мне было интересно, каким он стал теперь.

Мы переехали через деревянный мост, свернули на узкую грязную дорогу и уперлись в ворота. На дереве висел деревянный знак «Les Grottes». Мы ехали медленно, так как дорога терялась во мраке. Я увидел Роланда издалека, и он тоже заметил меня, закричав глубоким голосом: «Баба!» Мы обнялись и долго смеялись.

С годами дела на ферме были сильно запущены. Бернард приступил к ее восстановлению зимой, в одиночку перестроил внутреннее пространство каменного дома, выстелил полы из смеси коровьего навоза и глины и проводил время за чтением священных текстов. Он пережил непростые времена и теперь жил сам по себе, застолбив свой участок. Вскоре прибыли и другие. Они выравнивали и рыхлили землю, сажали кочанную и цветную капусту, помидоры и даже купили лошадь. Теперь у коммуны появился свой дом, в котором воцарилась атмосфера свободы. Люди появлялись, исчезали и через несколько месяцев возвращались снова. Но во всем этом чувствовалась очень живая нота. Может, это было личным решением Бернарда или же самой земли, но как бы то ни было, я чувствовал одно: все, что происходило здесь, становилось вечным.

Люди ночами сидели вместе, музицировали и раскачивались в такт звукам. Меня никому особо не представляли. Я просто был частью этой коммуны, и это принимали как само собой разумеющееся. Когда собравшиеся начали расходиться, Бернард с женой удалились в свою хижину, оставив меня наедине с Роландом: он сидел рядом со мной и рассказывал о последних годах своей жизни.

Теперь он жил один в небольшой хижине в лесу. Он играл на волынке и выращивал лечебные травы для приготовления специальных чаев и отваров. Несмотря на то, что кроме нас никого не осталось, Роланд продолжал говорить шепотом, особенно когда речь зашла о его любимом предмете — о «лилипутах», населявших эти леса.

— Я с детства знал о существовании ангельской иерархии, — объяснял мне Роланд. — А так как почти всю свою жизнь я провел в сельской местности, природа всегда была и остается для меня живым существом, почти человеком, с которым я могу поделиться самым сокровенным, с кем могу разговаривать, у кого могу учиться.

Теперь я понял, что Роланд не очень вырос за время жизни в лесу. Более того, он подворовывал предметы старины на местном блошином рынке, чтобы как-то кормиться. Но этот человек был полон прекрасных историй, и я с удовольствием слушал его рассказ об ангелах. Однажды он поведал мне историю о том, как демон-женщина приняла облик совы и всю ночь щебетала ему на ухо, когда он приезжал в Долину Волхвов на юге Франции.

Он продолжал рассказывать мне о всевозможных духах природы, а я ощутил сильную перемену в его поведении. Роланд хоть и не утратил таинственности, но стал гораздо светлее, и весьма спокойно повествовал мне об отдельных функциях каждого духа, населявшего знакомую ему природу. Некоторые из них создали изначальные узоры растений. Другие принимали участие во всевозможных космических проявлениях — например, помогали растениям расцветать весной. Существовали даже духи, отвечающие за сезонное изменение цвета листьев.

Поскольку даже его занятия по выращиванию целебных растений были встроены в этот миропорядок, Роланд считал, что важно принимать добром каждый ангельский дух — или дэву, которая отвечает за определенное растение.

— Прежде чем сорвать какое-либо растение, — акцентировал Роланд, — я прихожу накануне и предупреждаю об этом дэву, объясняю не только то, зачем мне это нужно, но и то, как именно я это сделаю. Тогда растения, которые я срываю, освящаются целебной энергией, и результаты — истинно удивительные! — не заставляют долго ждать. Коренья, стебли, листья и цветы каждого растения обладают особой аурой: они излучают целебные свойства, которыми их наделил один из дэв, или духов природы. Различные части растения воздействуют на различные части сознания. Когда мы глотаем их, мы усиливаем в себе какое-то одно особое качество. Поэтому я сажаю как можно больше растений, чтобы получить максимум энергии из божественных сфер.

Мы шли через поле, раздвигая руками высокую траву, а затем вышли на узкую тропу, ведущую в лес. Полная луна освещала нашу дорогу, вдоль которой росли дикие цветы и поднимались купы растений, казавшихся мне сорной травой. Роланд рассказывал о чудодейственной силе этих растений, если использовать их в настоях и бальзамах. Он указал на группу темных цветов и сказал:

— Они могут усыпить тебя, — он сделал паузу и продолжил серьезным тоном: — Ты не должен быть небрежным или халатным. Иначе может случиться непоправимое. Дэвы скроют себя и свой мир от твоего взора навсегда. В царстве растений, как и в царстве животных, нет ничего неодушевленного, и каждое растение, каждый цветок обладает особой силой. Как только тебя впускают в это царство, ты должен быть предельно осторожным. Ты осознаешь, что в любой момент земля может разверзнуться и поглотить тебя целиком? Кто знает? Поэтому ты должен осознавать, что в одном и том же лесу могут быть добрые и злые сущности.

Мы свернули на узкую, но хорошо освещенную тропу, и Роланд дал мне еще несколько указаний.

— В лесу не делай ничего случайного. Даже если ты просто собираешься «сходить» под дерево, стоит прежде спросить его разрешения. — Он продолжал показывать мне растения, дико растущие вдоль тропинки. — Достаточно просто подумать о лилипутах, и ты уже вступаешь с ними в контакт, так что будь осторожен, когда облекаешь свои мысли в определенную форму. Они любят хорошие вибрации, все открытое и свободное.

Наконец мы добрались до его хижины — она находилась примерно в двухстах футах от тропы. Хижина была окружена клумбами с цветами и травами. На внешней стене висели волынки, а сама стена выглядела бледной и слегка размытой сильными дождями. Роланд снял одну из волынок и начал играть, медленно вращаясь на правом каблуке. Затем он остановился, повернулся ко мне, и сказал:

— Не знаю почему, но лилипутов привлекают ирландские и шотландские народные мелодии. Они часто приходят послушать, как я играю на волынке.

После он начал подробный рассказ о том, как отгонять злобных духов. Одним из способов было обычное прочтение молитвы или мантры. Другие средства казались более изысканными: Роланд вешал на дверь куски неких меловых отложений, а под кровать клал специальные сборы из цветов и трав. Он также показал мне, как с определенными интервалами звонить в колокольчик, чтобы достичь состояния особого восприятия и вступить в контакт с лилипутами.

Мы вошли в хижину. Роланд зажег две масляные лампы. В маленькой комнатке царил выверенный порядок, каждая вещь лежала на своем месте. На стенах висело множество полок, заставленных бутылками с этикетками — очевидно, это были его травяные микстуры. В углу стояли мишень, лук и стрелы. Роланд сказал, что в целом его опыт общения с лилипутами всегда был положительным, поскольку они никогда не тратили сил понапрасну, а расходовали их по назначению. Но ему все же пришлось соблюсти меры предосторожности, потому как лилипуты не доверяют людям и не теряют шанса проверить, какие у тебя намерения и на что ты способен. Он предложил мне провести ночь в лесу вместе с ним, а потом извиняющимся голосом сообщил, что уже полночь, и ему нужно повидать некоторых друзей.

Мы провели ночь, слушая треск костра. Искры взлетали вверх и исчезали в темноте ночного неба. Роланд рассказал, что снова посетил Долину Волхвов, и в этот раз его сопровождал перуанский лекарь — он заставил его выпить несколько кварт оливкового масла с лимонным соком, а затем поститься несколько дней; после этого у него начались видения.

Когда ночь была уже на исходе, мы стали вспоминать прошлую жизнь.

— Когда Свами* впервые появился в ашраме, — объяснял Роланд, — он быстро понял, что у западных учеников слишком сильная внутренняя мотивация и они вряд ли могли понять медитацию правильно. И он дал им то, чего они хотели: достижения и успех. Они могли накопить достаточно денег, чтобы жить в замке. Но это не путь чародея.

Глаза Роланда танцевали при виде огня. Казалось, его голова расширяется до размеров луны.

— Ну, сейчас самое время для чая. Один раз можно и отступиться от правил, — он бросил связку разных трав в котел и повесил его над костром. — Смешивать травы для меня — все равно что заниматься любовью...

Он принес из хижины несколько сосудов, добавил содержимое каждого сосуда — аккуратно, в определенных пропорциях — в закипающую смесь:

— Запомни, никогда не срывай растения без спроса...

Мне сложно сказать, что именно со мной произошло после этого чае­пития, но я стал ощущать внутренний свет, внутри все вращалось. Мое внимание целиком стали захватывать сначала огонь костра, потом мягкий шум ветра, струящегося через лес, а затем голос Роланда, продолжавшего свой рассказ о загадках природы. Я не помню почти ничего, кроме того, что он разрабатывал иерархию, которую мне только предстояло обнаружить в каждом лесу. В любом лесу всегда есть царь и царица деревьев, и прежде чем спокойно и безмятежно расположиться в лесу, следует найти их и снискать их расположение.

— Нужно уважать их царство, — провозгласил он, — особенно в моменты смены караула... — Казалось, что в сумерки и предрассветные часы «на службу» заступают совершенно разные духи.

— Ты тоже можешь стать чародеем, — сказал Роланд. — Кто угодно может найти общий язык с силами природы. Необходимо только доверие, но именно его часто не хватает.

Я чувствовал, что вот-вот провалюсь в сон, полный теплоты огня и микстуры из лесных трав. Я устроился поудобнее на своем спальном мешке, развернутом на покрытой листвой земле, и вдыхал запахи земли и костра. Что-то из мира Роланда, нового мира, обращалось ко мне. Сосуды с собранными в них травами, волынки и стрелы, ведра для сбора дождевой воды. Все это было знаками новой, совершенно иной жизни — я ощущал ее в звуках леса, в желтых и красных цветах шарфа, повязанного вокруг шеи Роланда, и что самое главное, в чувстве обретенной дружбы с лесом и существами, его населяющими. Я заметил, что и Роланд обрел особые волшебные черты. Проворная походка, блеск в глазах и способность к необычайной перемене настроения — с серьезного на шутовское.

Мы встали вместе с восходом солнца. Мягкая зелень леса искрилась россыпью блестящих капелек росы. Я окинул взглядом деревья — их листва была подсвечена первыми лучами и, что меня совершенно поразило, внутри каждого листочка находились крошечные феи. Я ошеломленно глазел, как они спокойно и безмятежно лежали, покачиваясь, в зеленых лиственных гамаках, и одна из них подняла свою крошечную головку и приветливо кивнула мне. Луну все еще можно было наблюдать в просыпающемся небе, она дарила наступающему дню новый глоток энергии, где-то между созвездиями Рака и Льва. Я обошел хижину и принял душ, окатив себя из ведра дождевой водой, собранной в него при помощи хитроумной системы водосточных труб, установленных вдоль крыши.

Мы сидели, наблюдая восход солнца. Роланд взял черный металлический чайник, промыл его, раздул угли, и принялся варить новое снадобье. Я рассказал Роланду, что мне снилось, как у меня растет борода. «Это хорошо, Баба, — сказал он, — прошлой ночью я видел тебя с длинной рыжей, практически огненной бородой. — Он засмеялся и достал свои свирели. — Кстати, ты не видел никого из моих маленьких друзей сегодня? — И снова рассмеялся. Зазвучали свирели, и мелодия понеслась сквозь лес, огибая стволы деревьев, вплетаясь в красивый узор вместе с пением птиц. В котле закипела вода, и запах костра распространился повсюду.

Мы пребываем в состоянии медитации. Солнце выкатилось и повисло над полями и лесом. Мы дышим вместе с дыханием жизни, вместе с чистой энергией всего живого — землей, огнем и небом. Цветок медленно раскрывается. Через два шага плоды путешествия окончательно созреют. Все тайное становится явным. Перемены часто несут в себе страдания, но свет рано или поздно пробьет себе дорогу...

Пришло время уезжать. Я попрощался со своим другом, и он, напоследок сплясав ирландскую джигу, проводил меня до окраины леса. Я знал, что мы снова встретимся. Но сейчас передо мной снова лежала дорога, и я уверенно шел по ней. Я поднял большой палец и вскоре оказался на пассажирском сидении автомобиля, который вез меня дальше на юг.

Земля

Однажды на рок-фестивале в городе Тур молодой англичанин в очках с желтой оправой и котелке поведал мне обо всех тонкостях путешествия автостопом. «Поза автостопщика — это особая асана**. Пока ты находишься в ней и ждешь, ты должен абсолютно четко осознавать свое физическое и психическое существо, — он балансировал, стоя на левой ноге, а палец правой руки искусно выставил вверх. — Каждая проезжающая машина — это отдельная субстанция, обладающая определенной формой, — он снимал шляпу и изящно размахивал ею. — Ты оказываешься внутри поля вибраций определенного автомобиля, но потом картинка меняется, и ты снова стоишь на дороге». Он совершил тонкое движение рукой, резанув воздух.

С тех пор я довольно часто принимал эту позу. Меня на самом деле не очень беспокоило, останавливаются ли машины или нет. Часто затянувшееся ожидание увенчивалось поездкой с человеком, обладавшим исключительной душой. Кроме того, стоя на дороге, можно было глубже ощутить внутреннюю музыку местности, ее пульс.

Покинув ферму этим утром, я поймал машину, за рулем которой сидел почтенный джентльмен, без устали рассуждавший о победе социалистов на недавних выборах и о том, что США собираются подорвать экономику Франции методом увеличения курса доллара. Но больше меня поразило его произношение имен американских президентов — он говорил: «Кар-тёр», «Ре-ган», и в голосе его звучали нотки презрения.

Мы проехали мимо ряда гигантских серых строений, торчавших из пустынной земли, словно исполинских размеров валуны. Они напоминали перевернутые воронки, стоящие на расстоянии друг от друга, окруженные колючей проволокой. Водитель объяснил мне, что это ядерные реакторы — их построили недавно в рамках государственной энергетической программы. Один вид этих безжизненных башен вызвал дрожь во всем теле, я больше не хотел думать об этом. Я просто смотрел, как они постепенно исчезали из вида, оставляя на песке длинные неподвижные тени. В небе не было ни облака.

Я искупался в океане близ Жан-Ле-Пена, прогулялся по городу и прошел еще пару миль на юг по дороге, обдуваемой морским ветром. Затем добрался до квартала старых домов, на заднем дворе которых были разбиты огороды и стоял парник. Открыв дверь, Орисса замерла от удивления. С момента последней встречи прошло пять лет, и сейчас я заявился без приглашения, никого не предупредив. Лицо ее было ясным и свежим, а темно-каштановые волосы, достигавшие плеч, придавали ее образу приятную хозяйскую ноту. Округлый живот Ориссы слегка выступал из-под красной рубашки, а ее эльфоподобный сын Маллаки с важным видом разгуливал по дому. Джон приехал рано утром. Его рельефное лицо выражало чуткую восприимчивость. Он все еще щурился от солнца, а черные волосы были зачесаны на бок. Не теряя времени на объяснения, он снял со стены гитару и исполнил несколько песен о земле и небе.

Следующим утром мы отправились в горы. Джон и Орисса считали традиционную йогу немного ограничивающей, и вместе они постепенно шли к созданию своего собственного танца, движения и музыки, руководствуясь исключительно вдохновением. Мы прокладывали свой путь в горы, подогреваемые солнцем, чьи лучи приветливо мерцали среди деревьев. Гора-земля казалась воплощением вечной женственности, Богиней Мира, дарящей свою энергию всему сущему — почве и камням, диким цветам и лесным лозам, спокойным прудам и шумным водопадам.

Мы остановились около естественного бассейна, образованного камнями, вбиравшими в себя падающую воду. Сосны, устремленные вверх, росли, казалось, прямо из скал и впитали в себя спокойствие их каменной неподвижности. Вода бежала по камням, и ее звук смешивался с тишиной воздуха.

Мы разделись и прыгнули в воду. Орисса стояла, широко раскинув руки, и капли воды сверкали на ее теле. Она тихо напевала игривую мелодию, устанавливая добрые отношения с жителями той местности. Дух, облеченный в форму, становится формой самого духа, если не мешает расти зерну жизни. В своем единстве мы ощущали биение истинной жизни на священном теле Матери-Земли.

Вечером Джон рассказывал, что заключил с землей пакт, в соответствии с которым он обязался работать вместе с ней и учиться у нее. Он собирался вести натуральное хозяйство без использования плуга и удобрений — этот способ, говорил он, использовали на Дальнем Востоке. Еще он рассказывал об органическом и биодинамическом хозяйстве в Ардеше, о чем я знал очень немного. Вечера мы проводили, слушая его рассуждения о различных земных коммунах, иногда он проигрывал запись Ланца дель Васто — тот рассказывал о своем личном опыте жизни в коммуне на южном склоне Альп в местечке Л′Арш: его основали, руководствуясь идеалами ненасилия и самодостаточности. Члены коммуны сами шили себе одежду, вели хозяйство, собирали питьевую воду из свежих горных источников. Дель Васто провел много времени вместе с Ганди, когда ездил по Индии, а вернувшись, положил начало этому делу.

Один из своих визитов к его горе я запомнил навсегда. Мы провели там всего лишь один уикенд, но впечатление было такое, словно я посетил другую планету. Люди одевались в собственноручно сшитые одежды небесно-голубого цвета — они представали подлинными мастерами в любом ремесле; каждый вечер они собирались вокруг одного из старейшин. В этой местности располагалось несколько коммун. Каждая обладала своим уникальным ощущением мира, вела особый образ жизни. И все же они были тесно взаимосвязаны, подпитываемые энергией пионера духовности дель Васто, ведомые одним из старейшин, который играл роль координатора, посредника и духовного проводника. Самое сильное впечатление от пребывания в Л′Арше я получил утром перед отъездом. Наш микроавтобус никак не заводился, и меньше чем за две минуты десяток людей бросили свою работу в полях и пришли, чтобы помочь нам тронуться с места. Этим все сказано.

Вечером, окруженный звуками земных существ, напоминавшими непрерывную аффирмацию, я думал о своих личных идеалах. Я хотел раскрыть целебные силы земли, пробудить свои притупленные чувства, вновь обрести осознание этих забытых существ. Дэвы полей и лесов, ангелы — все они прятались от человека, пребывающего в страхе. Кроме того, я страстно желал стать тем, кем мне было суждено стать, и сделать землю такой, какой она должна быть. Мы сели на крыльцо, образовав исцеляющий круг, негромко напевали, и вибрации гармонии расходились по сторонам, теряясь в прохладном и свежем воздухе.

Нотр-Дам де ла Гард

Через несколько дней я добрался автостопом до Экс-ан-Прованса и столкнулся там с Джо-Джо, своим старым другом, прямо на Кур Мирабо. Он курил, прислонившись к колонне на улице так, словно ожидал меня. Мы не виделись много лет, но он почти не удивился нашей встрече и сразу сопроводил меня к дому Патрика, куда я, собственно, и направлялся. В последний раз я видел его на берегах Ганги, тогда он зависал с Шивой Бабой, который покуривал травку и вырезал из тыквы музыкальные инструменты. Там он жил под именем Прабхавананададжи, или что-то подобное.

Когда мы прибыли, его не оказалось дома. Я решил не терять времени, и все утро стирал свою одежду, впитавшую пыль дорог, а потом сушил ее под лучами прованского солнца. Воздух был сухим и свежим, в нем смешивались ароматы трав и голоса птиц; слышался шелест ветра, обрывки радиопередач из салона проносящихся мимо авто, лязг вилок и ножей по керамическим тарелкам. Я подумал, как это необычно — слушать ясно, без участия ума, ничего не фильтруя: это подлинное чудо, способное пробудить энергию тишины.

Патрик и его женщина, приехавшая с островов, приготовили восхитительный индийский ужин. Патрик стал настоящим дзенским мастером в деле приготовления чапати, индийских лепешек. Он все делал одной рукой, замешивал тесто в медной сковороде, подбрасывал, а затем выравнивал лепешки аккуратными движениями. Он ловко и безошибочно, одним изящным движением лепил их и сворачивал одна за другой. Затем слегка поджаривал на огне, пока они не становились мягкими, толстыми и при этом воздушными. Он складывал лепешки друг на друга и заворачивал в полотенце, чтобы не дать им остыть. И это было одной из самых прекрасных вещей в Индии — там ты мог освоить множество полезных практических навыков, например готовить сырую пищу, чистить котлы при помощи кокосовой кожуры, использовать воду вместо туалетной бумаги...

Мы не виделись довольно долго, и поэтому весь вечер провели в ностальгических воспоминаниях типа: «А помнишь, когда...», в особенности, когда вошел Сахас. В детстве, когда ему исполнилось всего восемь лет, родители бросили его в отеле. Но он был дитя Господа, и ему везло в жизни. Он продавал журналы, продавал аудиозаписи. Он мог продать все что угодно. Последнее его занятие было тесно связано с путешествиями — он разъезжал по стране в четырнадцатилетнем «Пежо», продавая шелкографию из Гонконга со стопроцентной наценкой. Он оказался настолько хорош в этом деле, что за неделю умудрялся заработать столько, что ему хватало на жизнь полтора месяца. Разумеется, доходы эти он не декларировал. Вскоре он вернулся в Экс, где Патрик выделил ему комнату и поручил ухаживать за храмом. Из окна его комнаты открывался хороший вид на сад, и каждое утро он срывал самые свежие цветы и украшал ими статую Шивалингама, стоявшую в центре храма. У Сахаса были все необходимые атрибуты для проведения служб — свечи, колокольчики, картинки, тарелки с нарезанными фруктами и тому подобные вещи, а также новый телевизор, стоявший в углу комнаты. Все это досталось ему благодаря выдающемуся рыночному таланту. «В наших краях, мадам, восемь плюс восемь равняется десяти, — зазывал он проходящих мимо покупателей. — Ведь я не умею считать».

Сахас некоторое время провел в нашем ашраме, потом путешествовал вместе со мной и Бернардом, по ходу обучая нас искусству продавать и торговаться. В то время он переживал свой, так сказать, нигилистский этап в жизни — он отворачивался от религии и взор его был обращен в сторону рынка. Какое-то буддистское братство пригласило нас на ночлег в Тулон-сюр-Арру. В этом месте царила очень тихая, возвышенная атмосфера — буквально перед нашим появлением туда приехал лама, чтобы провести недельный курс медитации. Индуизм хоть и совпадает с буддизмом в чисто теоретической добродетели сострадания по отношению ко всем формам жизни, все же в индийской культуре, основанной на кастовой иерархии, проводится четкое различие между отдельными видами живых существ с целью соблюдения «брахманической чистоты». И на следующее утро во время тихого завтрака Сахас внезапно запрыгнул на стол и стал публично отчитывать ламу за то, что тот позволил кошке есть со своей тарелки. «Подобное поведение недостойно человеческого существа», — кричал Сахас тоном святого индуиста. На лице ламы не дрогнул ни один мускул, но все, кто собрался в то утро за столом, подняли такой шум, что завтрак превратился в сущий переполох.

Теперь у Сахаса, остепенившегося с тех пор, в одном углу комнаты располагался алтарь, а в другом — телевизор, и он переключался с одного на другое. Однажды вечером он заглянул ко мне и с хитрой улыбкой на лице сообщил, что у него для меня что-то есть. Он достал из кармана самодельный амулет из серебра, на котором были выгравированы имена Бога на санскрите, и повесил его мне на шею. Я не осмелился спросить, где он его взял. Тогда я в ответ протянул ему сверток вибхути***, священного пепла, благословленного Сатьей Саи Бабой, индийским святым. Я рассказал ему о целебных силах этого праха, приобретенных им в результате освящения. Не долго думая, Сахас отсыпал немного пепла и стал втирать его в правую ногу — он сказал, что накануне здорово ушиб ее и теперь боль не давала ему покоя. На следующее утро Сахас радостно пел, держа в руках корень цикория, добытый им на завтрак. Он показал мне ногу. «Все прошло! C′est puissant, ton truc», — сказал он.

Показав мне Экс и его достопримечательности, Сахас повез меня в Марсель. Наш путь лежал через Долину Волхвов — это загадочное место, в котором искатели и оккультисты всех мастей проводили долгие бессонные ночи, пытаясь исследовать все его чудесные тайны. Роланд упорно настаивал на том, что «если провести здесь хотя бы одну полную ночь, что-то обязательно случится». Прежде чем отправиться на заработки на крупный арабский рынок, Сахас высадил меня недалеко от порта и спросил, куда я собираюсь дальше. Я указал на вершину горы, с которой на город смотрела статуя Девы Марии. «C′est bien, — довольно кивнул он, — bien»****.

Я добрался до подножия холма. Мне хорошо запомнилось это место — место, где я молился, и величественная золотая фигура Девы Марии возвышалась над городом, стоя на вершине Нотр-Дам де ла Гард, собора Богородицы, устремив свой взор в море. Наверх вела узенькая тропа, хорошо обдуваемая морскими ветрами, пересеченная лестничными пролетами. С каждым шагом я чувствовал ее приближение, и вот фигура Богородицы оказалась прямо передо мной.

Невозможно найти подходящие слова, чтобы описать бытие Марии, понять, кто она есть или кем может быть. Да, в каком-то смысле она — Великая Мать, поразительный поток абсолютной грации, и свет ее ауры озаряет собой весь холм, на вершину которого паломники стремятся попасть с самого утра. Золотая фигура Марии, держащей в руках младенца Христа, возвышается над многолюдным городом. Младенец раскинул руки, словно устремившись к небу. Взор Марии наполнен проникновенной безмятежностью. Своей безмерной молитвой она способна вернуть на путь каждого; она оберегает корабли, что покидают гавань, уходя в далекие моря. На краю холма, на бетонной изгороди возвышается огромных размеров распятие. С его вершины можно заглянуть в самое сердце Средиземного моря, коснуться берегов Африки. Здесь можно ощутить легкую перемену, тонкое благоухание, которое носится на руках ветра над поверхностью воды. Здесь — начало, Присутствие высшего, пробужденное в памяти.

В соборе находилось множество моделей кораблей, которые служили своеобразным подтверждением Материнской опеки. В этот момент все мои мысли устремились к Марии, Богородице, архетипу всех матерей. Все мы — ее дети, и мы можем ощутить чистоту ее материнской любви, простоту ее сердца. К ней обращен голос ребенка — ребенка, у которого нет никаких сомнений в том, что она ответит ему. Ее золотая фигура возвышается над городом с его дрейфующими портами. Ее сострадание не имеет границ, оно простирается повсюду, касаясь своей рукой морских пляжей, наркопритонов и рыночных площадей. Она — во всем этом.

Я вошел в тишину грандиозного собора, прошел к алтарю и встал на колени. У меня не оказалось с собой четок, и молитву я читал, отсчитывая бисер на своих индийских бусах. В соборе были и другие люди, но как только взор мой упал на изображение Марии возле алтаря, все остальное перестало для меня существовать. Мной овладело смешанное чувство преклонения и безопасности. В присутствии Марии появилось дитя души. Оказавшись в лучах ее славы, я понял, что моя жизнь находится в руках высшей силы. Я не был воспитан в религиозных традициях и, в общем-то, не очень хорошо представлял, кто такая Мария и что она собой представляет, но ребенок внутри меня знал это и воззвал к ней:

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

благословенна Ты между женами,

и благословен плод чрева Твоего, Иисус.

Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Я знал, что я — ее дитя, и меня оберегает ее любовь независимо от того, кто я и что делаю в обычном мире. Я знал, что ее любовь невозможно ни купить, ни выпросить никакой религиозностью. Я, как ее вечное чадо, уже был наделен ее любовью, и неважно, как далеко я путешествовал и сколько мне еще предстояло пройти. Ребенок внутри меня знал это, и когда он появился, корка моей прежней личности отвалилась сама собой.

После того как я обошел собор, погруженный в полумрак, в дальнем углу меня привлекла полка со стоявшими на ней журналами. Я перелистывал страницы и вдруг ощутил чье-то присутствие. Подняв глаза, я увидел перед собой священника в черной рясе. Он молча позвал меня за собой, и вместе мы прошли в небольшую комнатку, располагавшуюся слева от главной часовни. Его голову покрывали седые волосы, передвигался он с трудом. Лицо его было сухим, но во влажных глазах ощущалась некая печаль. Он спросил, что привело меня в эти места, и пока я говорил, он с трудом, дрожащими руками, открыл один из ящиков своего стола. Старый священник протянул мне черные четки с серебряным крестом посередине и сказал: «Это тебе. Помолись за меня в своем паломничестве». Я взял четки и поблагодарил его, стараясь не смотреть на его руки.

Я спускался с холма, с благоговением держа в руках четки. Я хотел взять их себе как знак того, что Мария — со мной, но перед глазами все еще стоял образ этих старческих рук. Наши руки встретились на миг. Мы не могли остаться вместе, но между нами возник образ креста. Я начал напевать песню о Богородице, которую слышал однажды:

Я искал Ее в тихом саду,

И стояла Она на вершине холма.

Она снега белее была.

Она — ангел золотой,

Образ страждущей души...

Улицы были пустынны. День клонился к закату. Все казалось заброшенным — изнемогающие от зноя порты, испачканные мазутом пляжи. Но я знал, что она будет ждать всегда. Эти руки и вены... Я пытался пошевелить пальцами, но тыльная сторона моих ладоней ныла от боли. Я еще раз посмотрел на море, обитель Нептуна. Прилив окатывал морской водой берега, и словно морской волной, этот миг наполнил меня глубоким чувством, и душа доверилась ему.

Снова в Париже

Париж — это точка, в которой сходится всевозможный опыт. Это центр мандалы, в котором ощущается то самое примирение, способное открыть человека для Света. Я шел вдоль бульвара Сен-Жермен, и моими ком­паньонами были воспоминания о прошлом: я вновь повстречал бородатого путешественника со впавшими глазами, и он уверенно сообщил мне, что идет никуда, расположенное нигде. Я вновь ощутил поглощающую грусть, вызванную попытками поспевать за друзьями, которые покупали сласти на улице Риволи: подобные чувства возникают, когда начинаешь понимать, что чему-то суждено навсегда исчезнуть из твоей жизни.

Над улицами повис едкий табачный туман, а в кафе пахло только что выкуренной сигаретой, чей запах уже успел смешаться со свежим утренним воздухом, который тонкой струйкой тянулся от моста Сен-Мишель. Свет повсюду погашен, а под фонарными столбами спали многочисленные книжные лавки. Было истинным мужеством пройти сквозь все это, не имея направления; увидеть все это, и не возжелать.

На подходах к мосту меня пронзило еще одно воспоминание: передо мной стоял образ «Дурака» из колоды Таро, который рассеянно смотрел на калейдоскоп возможностей, очарованный образами известного ему мира. И затем внезапно перед ним открылось пространство, величие вознеслось над бездной ужаса, над бледными и мрачными водами его снов. Не в силах давать имена, а значит и разрушать, Дурак стал жадно пить из этой чаши, пока воды ее не стали горькими.

В течение трех недель я приходил в одно и то же кафе близ библиотеки Сен-Женевьев и встречался за столиком с одной женщиной. Мы исчерпали все возможные занятия, мы больше не могли играть в личности, не могли играть в литературу, не могли играть в занятия любовью, нас просто тошнило друг от друга. Она сказала, что французские мужчины не любят всех этих прелюдий, а я рассказал ей об ашрамах. В конце концов она с отвращением заявила: «Ты только и делаешь, что мелешь об этих ашрамах. Может, лучше пойдешь и вступишь в один из них?» Я так и сделал, сказав напоследок, что не собираюсь тратить ни минуты своей инкарнации на сидение за этим столом.

Было ясно, что я лишний на этом празднике жизни, в этом городе, который кто-то назвал городом грехов. И все же, именно за грехами я приехал сюда изначально, меня манил запретный плод, задымленные клубы и кафе, женщины, прекрасные лица, библиотеки и утонченные разговоры «о культуре и искусстве». Я попал в этот стремительный водоворот, но даже в нем я ощущал необходимость поиска, все того же поиска. Я заглядывал в глаза людей. Стоя на мосту и вспоминая свою прошлую жизнь, я смотрел сквозь время, смотрел сквозь поиск. Поиск, самая главная причина беспокойства, должен был существовать хотя бы для того, чтобы завершиться. Мост пересекал Сену на фоне безличного уличного столпотворения; на этом мосту поиск может завершиться полным его принятием.

Нотр-Дам стоял в тишине, окруженный туманом. Солнце кровавого цвета отчаянно пыталось прорезать небо своими лучами, острыми, как меч святого Михаила. Мост выглядел волшебными вратами, способными перенести человека во времени — казалось, что это мост между прошлым и будущим, висящий над потоком подсвеченной реки.

Резные металлические двери собора были закрыты, а белый готический камень имел невероятную глубину, сливавшуюся с ощутимой мощью фундамента. Невидимые нити света тянулись вверх от шпилей собора, словно продолжение пульсирующей ауры молитвы. Собор дышал всем своим громоздким каменным телом, и дыхание это согревало меня, избавляя от суетных мыслей о внешнем мире, пробуждая во мне чувства, тонкие, словно цветы. Казалось, что величие и глубина собора обернулись внутрь и выкристаллизовались в самом его основании. Мандала опыта вела в центр, и центр обратился сам в себя — обновился, пробудился вновь.

Я вышел на солнечную сторону улицы и прошел несколько кварталов в сторону Культурного центра Жоржа Помпиду — современного произведения искусства, похожего на внутренности автомобильного двигателя. На улице стояла толпа людей, завороженно смотревших на стеклянные стены и перекрещивающиеся эскалаторы. Многие все еще спали, лежа на земле. Кто-то сидел, передавая по кругу бутылку вина. Атмосфера была такой же, как на летнем фестивале в Авиньоне: мимы с белыми лицами, жонглеры, шпагоглотатели, рок-группы, факиры, танцующие босиком на осколках стекла, ораторы, стоящие на импровизированных трибунах, и многие другие диковинные люди наполняли собой это место. Люди собирались вокруг какого-то действа, которых здесь было достаточно, а потом внезапно рассеивались. Дальше виднелись кафе, стенды с заварным кремом и многочисленные сувенирные лавки.

Большая толпа собралась вокруг группы музыкантов, игравших громкую, очень синкопированную музыку на двух конгах*****. Вокруг музыкантов плясали люди с раскрашенными лицами, одетые в черные одежды. Народу собиралось все больше и больше, а музыка становилась все громче, и все пришедшие — включая уличных жуликов, халявщиков и любопытных зевак — двигались в такт барабанным ритмам. Воздух был насыщен вибрациями. Падшие ангелы играли в аду. Звуки барабанов доводили их до лихорадки. Громкие звуки, яркие цвета, закадровый смех, лестницы децибелов тянулись сквозь пустоту.

Затем я отправился в тихое местечко на другом берегу реки, устроился в маленьком уютном кафе и посмотрел на небо. По нему плыли тучные облака. Сонмы тел двигались по улицам. Если мысленно не заморозить их, не заставить замереть на месте, остается только движение. Моя клятва держаться подальше от кафе оказалась очередным самообманом, притворством, сужающим горизонты. Свобода обладает своим движением. В дао нет никаких вопросов, оно не ищет ни людей, ни ангелов. Двери могли открыться в любой момент, в любом месте. Спешка была лишь еще одним расстройством ума.

Монмартр

Путь от основания на вершину холма к собору оказался долгим. Монмартр, древний «Холм Марса», место множества сражений, был крещен кровью мучеников. Сегодня же подножие холма окружено вереницей магазинов и лавок. Африканские иммигранты продавали резные деревянные статуэтки, разложив их на одеялах. Отсюда хорошо просматривались толпы берберов, метро и фуникулер (канатная дорога), а наверху над всем этим полотном возвышались белесые купола базилики Сакре-Кёр.

Я вошел внутрь собора и сел — в этот момент месса уже подходила к концу. Возле алтаря, словно статуи, стояли два священника с чашами в руках и передавали облатки из теста в качестве причастия людям, стоявшим длинной шеренгой перед ними, напевая: «Le Corps du Christ»******. Сказочный звук органа неспешно стелился сквозь застывший воздух. Церковь целиком растворилась в этой успокоительной тишине, стала эфиром — некогда цельная, теперь она стала частью иной субстанции. Фигура Спасителя купалась в лучах ослепительного света. Ошеломленный, я даже вздрогнул. Затем поднялся и перекрестился — это было так естественно, словно я делал это тысячи раз прежде. Звуки музыки поднимались, словно пар, под купол собора, через кальварии*******, через монстрацию********, застывшую во всей своей лучезарности над круговоротом времени. Я завороженно смотрел на все это, слушал резонирующие звуки музыки, завораживающие, подобно волнам. Эхом отдавался голос духа, он просил сердце открыться для тайного места, в котором истинное существо понимает свою истинную необходимость. В этот момент я как никогда глубоко ощутил потребность в Боге. Я признал свою подчиненность моему пути, который никогда не удастся понять. Во власти этого чувства я больше не принадлежал себе, вместе с ним ко мне пришла сила, необходимая, чтобы следовать этому новому способу познания до самого конца.

Я остался в Париже еще на несколько дней, бродил по его косым улицам, прошел по старым маршрутам — посетил Клуни, Сен-Сюльпис и прочие места. Эти дни были последними в Лютеции********, городе света. Прошлое тяжело нависало над городом, словно спертый воздух — от рек и фортов до остроконечных шпилей соборов, устремленных вверх. Холмы с останками древних бойниц и амбразур, романтические сады дворянских предместий, борьба общин, триумф заводов и тяжелой промышленности, цинизм, атмосфера раздражения и недовольства, свойственная современности, отчаяние, проигранные войны и утраченная власть — всем этим дышали улицы Парижа.

Приближалась осень, а следом уже надвигалась полным ходом зима, запряженная в упряжку смерти. Что будет со старой культурой? Что станет с усилиями Европы, направленными на объединение политики и христианства? Не сдует ли все это вместе с пожелтевшей листвой? Или некоторые памятники древности станут краеугольными камнями и лягут в основание новой культуры? Не превратят ли мирный атом и ядерные реакторы все окружающее в мутагенный кошмар? Уцелеют ли города, не превратятся в руины?..

Вдоль правого берега Сены, укрытая в тени деревьев, параллельно шоссе простиралась дорожка. Под одним из мостов в бетонной стене я обнаружил ход, ведущий в городское подземелье. Я вошел и пробирался вглубь почти на ощупь, думая о возможности взглянуть на знаменитую парижскую канализацию. Я проник сквозь ржавую решетку и прошел по тусклому коридору примерно тридцать футов, пока свет не померк за моей спиной.

На пересечении коридоров располагалась просторная комната, и на ее землистом полу лежали несколько матрасов. Повсюду были разбросаны клочки одежды, а на гвоздиках, вбитых в плотные стены, висели чьи-то вещи. В стенах этой пещеры давно висел застоявшийся запах мусора и алкоголя. В дальнем углу комнаты на самодельных кроватях лежали двое мужчин и женщина. Они выглядели больными и старыми. Они встретили меня усталыми, тяжелыми взглядами. Разбуженная и раздраженная моим появлением, женщина с густыми волосами закричала: «Что тебе нужно? Убирайся!» Я попытался убедить ее, что не имею дурных намерений и остановился только для того, чтобы поговорить, но она уже сняла со стены палку и угрожающе помахивала ей. Она начала кричать: «Allez-vous en!» («Пошел к черту!»).

«Ладно, ладно. Я ухожу», — сказал я. Но с трудом мог оторвать глаза от этого подземного мира. Должно быть, в этих подземельях жили сотни таких же людей, поддерживая свою жизнь продуктами, найденными на помойках на задних двориках многочисленных кафе. Все их имущество разместилось в этих пещерах. Тряпки, пустые бутылки, осколки прошлого. Я повернул обратно и постепенно вылез на солнечный свет.

Проходя мимо Лувра, я заметил женщину с котомками — она что-то спрашивала на ломаном французском у безразличного полицейского. Женщина отчаянно жестикулировала, пытаясь объяснить, что заблудилась и не имеет ни малейшего представления о том, куда ей идти. Я прошел мимо, все еще оглушенный увиденным в подземелье. Я понимал, что упускаю возможность, сознательно прикрываю одну из дверей в жизнь, но внутренние переживания полностью овладели мной. Должен я или нет? В любом случае, было уже поздно. Занятые человеческие существа суетливо выбегали из офисных зданий, а потом вновь стремились внутрь. Я наблюдал и поражался тому, сколько бы упустил, окажись я в таком же плену разных срочных занятий; потерял бы ключи от дверей мира во имя некой цели, оказался бы заложником приятного статуса специалиста... Я ходил по улицам города, и мне было интересно, осенит ли их когда-нибудь освобождение? Освобождение от грызущей зависти? Я ходил по этим улицам до самого заката. Как оставаться бдительным, как не упустить момент, когда он появляется? Взойдя по каменным ступеням, я перешел через мост и покинул остров Ситэ. Солнце заходило за Нотр-Дам. Оно пряталось за опоры собора, оставляя длинную тень на зеленых лавках, выстроившихся вдоль мостовой. В конце концов оно закатилось за арки и показало только половину себя, освещая часть реки.

Я бы хотел задержаться в этой спящей мандале, на темных задворках, пропитанных запахом блошиных рынков, в старых книжных магазинчиках. Но воспоминания прошли так же, как и огни в бегущей воде. Нетороп­ливое течение вечера, ошеломление в подземелье, встречи в кафе, люди и места, обрывки жизни — все это соединялось в единое целое, а после растворялось. На следующий день я собирался поехать поближе к чистому фламандскому воздуху, в города святых в поисках их вдохновения. Я попрощался с Парижем, городом женщин с цветами, городом, в котором красота становится ужасной, поскольку не находит форм своего воплощения.

Собор в Амьене

Территории северных городов от Бретани до западных уголков Франции опутаны широкой сетью железнодорожных путей. Я приобрел трехнедельный абонемент на проезд и мог в течение этого времени заходить в вагон любого поезда и ехать, куда мне вздумается, без дополнительных капиталовложений. Я заезжал в какой-нибудь город, посещал его святыни, а потом прыгал в вагон поезда, идущего дальше. Иногда я заговаривал с попутчиками, но чаще всего оставался сосредоточенным на своем внутреннем мире, оберегая и взращивая в себе чувство святости, которым все еще дышала эта земля. Дышала, несмотря на то, что на поверхности ее все еще слышалось эхо войны, а воздух пропитался стонами погибших солдат — особенно вблизи северных церквей и соборов вдоль границы с Бельгией.

Мое внимание привлекла симметрия, лежащая в основе планировки старых поселений. В центре всегда располагался собор, часто соседствовавший с кладбищем. Воздух все еще был пропитан звуками войны. Возможно, здесь еще остались те, кто продолжал борьбу, но уже на астральном уровне — не желая признавать факт своей смерти, они продолжали разыгрывать драму сражений.

Я шел через поселения, заглядывал в храмы и все больше начинал осознавать, что по этим тропам еще ходят призраки былых войн. Расколы, вторжения, инквизиция — все это до сих пор присутствовало здесь. Я отчетливо чувствовал кипение воздуха на безмятежном, на первый взгляд, фоне северных областей Франции и Бретани.

И я искал святых, чей свет лучился сквозь эту не рассеявшуюся тьму, и надеялся, что свет этот проведет меня через дебри сегодняшних войн, терроризма и политики насилия — через все эти реалии мира, в котором я живу. В действительности, в этом плане жизнь практически не изменилась.

Посетив Дюнкерк и Кале, я повернул в сторону Амьена, в котором располагается один из самых грандиозных европейских соборов. Пытаясь побороть в себе беспокойство по поводу того, что казалось мне неизбежным, я начал молиться. Тобой неизбежно овладевает ощущение своей простоты и скромности, когда стоишь на этой святой земле, посреди величественного сооружения. Эта святыня была не просто символом «внутреннего убежища». Само ее присутствие резонировало с честолюбивым сердцем и выходило за пределы всякого цинизма, каким бы изощренным он ни был. Ум должен открыться, должен освободить дух от предчувствия беды. И разум открывается — это случается в проблеске смирения, напоминающем приготовления к добровольной смерти.

Нефы, тонувшие в глубине тишины, стоящие на границе другого мира, внушали благоговейный трепет. Этот свет, истина, и сам этот собор — они находились словно внутри тебя, и в то же время все эти символы и иконы, алтари и шпили — творение рук человеческих. Люди вручную тесали камень, из праха земли восстановили на ней же это грандиозное чудо. Солнечный свет просачивался сквозь витражи и мягко стелился вдоль труб органа, веером устилая нефы. В месте, где свет встречается с мраком, сам человек становится образом, но не во времени, а в самом моменте принятия, в моменте обращения к собственному сердцу.

Я невероятно сильно хотел остаться наедине с этими рельефными стенами, с устремленными в небесную синь шпилями, заставляющими воспарить все мое существо — ведь разве можно было жить по-настоящему полной жизнью без этого видения, посреди быта, выстроенного из салфеток, чайных ложечек и кофейной гущи?

Я сел в кафе неподалеку от собора. Посетители сновали туда-сюда. Все существа находились во власти центробежных сил природы, словно круги на воде от брошенного камня. И все же этот центр жизни существовал, но требовалась неимоверная смелость, чтобы воздвигнуть соборы и саму жизнь превратить в двери, ведущие во внутренние миры, наполненные красотой и светом.

Святые

Завсегдатаи кафе, психоаналитики-теоретики, технократы всех мастей и даже музыканты тишины — они предали забвению своих святых, а в лучшем случае отнесли их на счет фантазий и несбыточных желаний. И в некотором смысле они были правы: святые на каждый день и на все случаи жизни, святые от головной боли, святые-правозащитники, святые, оберегающие глупцов...

Но от старых привычек не так-то просто отказаться. Алтари Девы Марии и сегодня непрерывным пунктиром расположены вдоль сельских дорог, усыпанные цветами с просьбами простить прегрешения. Образы святого Антония, святого Франциска и многих других все еще встречаются в изобилии в альковах на стенах домов, на нашейных медальонах и связках ключей. Они появляются в салонах автомобилей и на витринах магазинов. А почему нет? В конце концов, они приносят удачу. И во всем этом явно угадывался таинственный механизм, который позволяет нашим молитвам срабатывать — точно так же, когда мы просили святого Игнатия помочь запустить мотор нашего фургона. Аккумулятор тогда практически разрядился, но двигатель завелся, несмотря на то, что на улице был ноль градусов. Да, сегодня все еще можно услышать о «маленьких чудесах» и новых появлениях Девы Марии, вызывающих кратковременный, но бурный переполох в местных газетах и притягивающих сонмы исследователей паранормальных явлений.

Однако существует и другой тип человека: для него святые никогда не покидали землю, он всегда оставался открыт для их любви, и жизнь его отмечена их присутствием, окружена их славой. Такие люди говорили: если у тебя чистые помыслы о высших существах, то они приходят в твою жизнь. Тем не менее глубина этой связи вовсе не зависела от чистоты помыслов или степени личного влияния. Скорее, это был вопрос милости, услуги со стороны «старого приятеля». Говорят, что у каждой души на этой земле есть свой ангел-хранитель, который следит за ее развитием, и сближение со святым или мастером духа на территории, на первый взгляд, иной культуры способно разбудить канал, который давным-давно существует между двумя душами.

У. Б. Йейтс писал, что со времен Возрождения писания европейских святых, какими бы близкими нам по духу ни были их метафоры и образ мыслей, утратили свою привлекательность. Как далеко ушла высокомерная культура, взращенная на интеллектуальной литературе, от воображения широких масс? Да и сами массы — неужели сегодня они тесно связаны кожаными ремешками видеопримадонн? Мне хотелось отстраниться от всего этого. Я искал встречи с настоящими святыми, но не через ортодоксальные каноны, не через призму интеллектуального постижения чудесного. Напротив, мне хотелось хотя бы мельком взглянуть на эту абсолютную чистоту, которая проявляла себя через тех, кто все еще верил в нее.

Святой Колет

Недавно скошенные поля Северной Фландрии выглядели сейчас так же, как и пятьсот лет назад во времена святого Колета. Кубические скирды сена лежали на равном расстоянии друг от друга. Туман постепенно рассеивался, а воздух наполнялся пением птиц. Поля пропитались запахами навоза и свежего сена, и солнце, только начинающее свой новый дневной цикл, медленно пробуждало этот тонкий аромат, приглашая его соединиться с еще прохладным, свежим утренним воздухом. Деревня была чистой и незатейливой с виду, по ее окрестностям эхом разносился негромкий звон колоколов и лай собак. Люди напоминали миниатюрные изображения с картин великих художников. Эти места сохранили былое очарование.

«Святой Колет, я сижу в твоей часовне — часовне, которая однажды запечатлела твое появление в этом мире. Ты вырос в этой тихой обители, но вскоре тебя подхватили вихри схизмы********. Посреди деревни все еще стоит великая церковь Святого Петра, некогда мощный оплот религии. Во времена твоей жизни ее епископы и прелаты подчинялись Папе Авиньонскому.

Будучи молодым, ты вступал во множество религиозных орденов, но ни один из них не смог утолить твою жажду истины. Ты искал великую причину, способную объединить расколовшийся мир христианства. Вскоре ты ушел от мира и на многие годы уединился в маленькой келье, расположенной в стенах Нотр-Дам де Корби, ни о чем не беспокоясь и ни в чем не нуждаясь. Здесь ты молился, искупал вину за прегрешения, искал руководящей помощи Святого Духа. Именно здесь в видении явился тебе святой Франциск Ассизский и возложил на тебя миссию — возродить священный порядок в Ордене Святой Клары.

Ты трудился с таким усердием, что даже церковные власти решили протянуть тебе руку помощи, и ты путешествовал по этим землям, основывая новые ордена и реформируя старые. Слава о тебе распространилась по всей земле. Многие слышали о твоих духовных дарованиях, об экстатических видениях; многие искали встречи с тобой, чтобы исцелиться и получить духовные наставления. Среди этих людей был пылкий доминиканский священник по имени Винсент Феррер, вдохновивший тысячи сердец, но сам терзавшийся муками по поводу схизмы. В твоем обществе он нашел успокоение, а после оставил свой крест и отдался в твои руки, из уст твоих узнав о том, что дни его на этой земле сочтены. Говорят, что в день твоей смерти раскол был преодолен... И вот, я сижу здесь, святой Колет, ощущая ауру твоей святости. Я молюсь и жду часа, когда все души объединятся во Христе, когда все мы достигнем внутреннего единства, которого смог достичь ты».

В этой маленькой церкви, стоящей посреди небольшого городка Корби, можно явственно ощутить приглашение к смерти. И все же она казалась такой далекой, такой чистой, хоть и чувствовалось ее легкое прикосновение. Но намерение ее было властным и незыблемым, словно молчание соборного камня.

Жанна д′Арк

Современное заостренное распятие возвышается сегодня на том самом месте, где была предана огню Жанна д′Арк. Одну из сторон площади занимает здание церкви, выполненное в ультрасовременном стиле — длинные стены с уклоном, просевшие полы, сделанные из дерева лучи. Вокруг этого памятника раскинулся крытый рынок. На этом едва замощенном участке земли все выглядит очень чистым и новым. Продавцы торгуют виноградом, орехами, оливками и другими плодами лета.

Святая Жанна в детстве слышала голоса святых Михаила, Маргариты и Катерины. Она доверилась этим голосам и следовала за ними. А когда начали происходить чудеса, и другие последовали за ней. Некоторые утверждают, что голоса смолкли, когда миссия ее пришла к завершению. Бургундцы и англичане, тем не менее, думают иначе. Согласно апостольскому учению, она была еретичкой, поскольку прямые указания Господа возможно получить только через Церковь. Пока пламя поглощало ее тело, Жанна крепко сжимала в руках распятие и смотрела в небо...

Рыночная площадь очаровывает удивительной многомерностью ее восприятия, и здесь нетрудно забыть об опасностях пути. В прошлые времена любого, кто слышал голоса, могли посчитать ведьмой, чернокнижником и еретиком. Сегодня таких людей считают психически больными или, в лучшем случае, людьми с раздутым эго.

Мне вспомнился друг, который с самого детства был убежден в том, что он — один из двенадцати апостолов. С годами его уверенность в этом только крепла, получая подтверждения в виде знаков и видений. Однажды у него появился новый друг, который тоже считал себя одним из апостолов, причем тем же самым. Что же случилось? Пришлось ли слабейшему сменить свою роль? Разрушилась ли система верований?

Даже если чья-то внутренняя мифология находит подтверждение во внешнем мире, что происходит с внутренней жизнью? Может ли душа укрыться от сомнений? Говорят, что в самый последний момент Жанна дрогнула. Может, ее собственный голос обманывал ее? Может, законы Церкви действительно были проявлением доброго намерения соблюдать границы здравомыслия в рамках общества? Кто знает, может, все эти статуи, воздвигнутые святым, — всего лишь продолжение языческого идолопоклонства. Или они — памятник жалящей совести мира, который всегда со страхом взирал на тех, кто бескомпромиссно следует своему пути? Наверно, в каждом из этих предположений есть доля правды. Скорее даже, это способ раскрыть новую сторону души, которой суждено жить во славе, к сожалению, отвергнутой этим миром. Сегодняшний консенсус по поводу здравомыслия стоит на пороге термоядерной войны. Острие распятия устремлено в неизвестность.

Лизьё

Сквозь серое небо, зависшее над Лизьё широким льняным полотном, струился несильный дождь. Этот город — убежище святой Терезы, цветка Господня. В воздухе веяло некой серьезностью. На вершине пологого холма виднелся ряд церквей, памятников и музеев. В самом же городе было множество мест, которые прежде благословила своим присутствием Тереза, а теперь туда стремятся паломники. В магазинах и лавках полно всевозможных картинок, амулетов, статуэток и фотоальбомов. Каждые двадцать минут на вокзал прибывает поезд, из которого выходит очередная партия туристов и паломников.

Стараясь не слушать гула фанфар, я вошел в часовню и попытался открыть святой Терезе свое сердце. Я поделился с ней тем, как трудно разобраться в своем внутреннем мире, как не просто придерживаться намеченного пути. Ты молился, но ничего не происходило, и ты пытался найти иной способ, чтобы убедить себя. Это и называется верой. Возможно, что церкви, алтари и статуи были просто еще одним способом бегства — кинотеатром старого времени. Я утонул во мраке и тишине.

На выходе из часовни меня подозвал к себе молодой священник, стоящий у дверей. Узнав, что я приехал из Соединенных Штатов, он пригласил меня на короткий разговор. В его присутствии я испытал чувство глубокого очищения. Мы говорили о разных опытах «пути», об отчаянии, которое временами захватывает человека. «Мы не можем самостоятельно взобраться на скалу, — сказал он мягко. — Но Христос может исцелить нас через молитву и отречение». Все это я уже слышал и раньше, но в его устах эти слова звучали по-новому. Никто не пытался навязать мне никакой любви, никакой религии. Он просто был там, рядом со мной.

Он рассказывал мне о молитве, о том, как святая Тереза называла молитву «elan du coeur», что буквально означает прорыв за пределы себя самого, отбрасывание себя к Богу. «Настоящая молитва, — сказал он, — это когда мы вступаем в откровенные отношения с Иисусом, полностью доверяясь ему. Я свято верю, что так можно разрешить любую жизненную проб­лему, что все возможно от Его имени». Мы попрощались, и он пожелал мне удачи. А я отправился в дальнейшее путешествие по святым местам.

Святая Тереза обладала этой абсолютной уверенностью. «Время на небесах я полностью посвящу благим делам на земле, — говорила она. — После моей смерти я пролью на землю дождь из роз». И ее присутствие ощущалось там, как мягкий, медленный поток. Я часто думаю о том, говорят ли святые и поныне? Не отдельным провидцам, а множеству людей, на плечах которых лежит бремя этого мира, для тех, кто приходит в церкви и зажигает свечи в поисках благословения. Смотрят ли они с небес на землю, когда их просят о чем-то, или приходят во сне и указывают верный жизненный путь? Возможно, кто-то видит дальше. Я чувствовал, что в этот день святая Тереза обронила на меня один из своих цветков — его аромат я ощутил в словах молодого священника... Как же трудно принять дар от кого-то другого.

Солнце заходило за облака. Я сел в поезд обратно до Руана и смотрел, как веер солнечных лучей стелился над сельской местностью. Я заметил, что одежда моя выпачкана. Я снял все, кроме синего купального костюма, зашел в прачечную и бросил вещи в стиральную машину. Автомат со стиральными порошками оказался неисправен, и я на ломаном французском попросил немного порошка у женщины, стоявшей рядом. «Ну конечно же, берите сколько вам нужно», — сказала она на превосходном английском.

Ее звали Нэнси — так же, как и город на севере Франции, — а родом она была из Иллинойса. Последние несколько лет она жила во Франции, работая над докторской диссертацией по истории средневековья.

— Когда разберешься со своей одеждой, можешь подняться ко мне на чашечку чая, если хочешь.

Ее небольшая студия своим аскетизмом напоминала монастырскую келью. Нэнси поставила пластинку из обширной коллекции лютневой музыки, и пока звуки ее наполняли собой комнату, я смотрел в окно на шпиль собора. Мы пили чай, сидя за столом, у которого была прозрачная стек­лянная столешница. Она задумчиво произнесла:

— Знаешь, если бы ты оказался европейцем, я бы тебя не пригласила. Я бы даже не улыбнулась тебе на улице.

— Это нормально, — ответил я. — Я стараюсь ничего не ожидать в принципе.

— Что ж, мне приятно повстречать здесь американца, — сказала она.

Ей было интересно, что происходило в Америке, и я ответил:

— Ничего.

Она сказала, что много думала об этом, и уже после первого года, проведенного здесь, у нее отпало всякое желание возвращаться в Америку с ее фаст-фудами. Я спросил, знает ли она, что Макдональдс теперь есть даже на Елисейских Полях.

Внезапно лицо ее стало чрезвычайно серьезным, она наклонилась ко мне и спросила, сколько мне лет. Я думал об этом, гладя на шпиль, пока играла старинная лютня.

— По крайней мере, лет пятьсот, — ответил я.

Она не восприняла мои слова всерьез и продолжала выпытывать мой возраст.

— Мне сейчас тридцать, — начала она причитать. — Ты знаешь, каково это? Ты этого не понимаешь, пока это не случается с тобой. Но мне все равно, честно. Если я сейчас умру, мне не о чем будет сожалеть.

Все успокоилось. Я внимательно посмотрел на нее, и в ее глазах, волосах — во всем этом я увидел одновременно и юную деву, и старуху. Наше дыхание стало синхронным, подчиняясь звукам лютни. Не было нужды говорить что-то или делать. И я ощущал тесную связь с Нэнси, словно нам суждено было оказаться в этом месте сейчас. Я не думал, что мне нужно строить из себя Генри Миллера или Билли Грэма. Мне вообще не требовалось надевать чьих-либо масок или что-либо объяснять. Мне было достаточно того, что я пил чай, и мне было примерно пятьсот лет.

Мы обменялись адресами и распрощались. Выйдя за дверь, я услышал слово «завершение». Впереди ждала целая ночь на поезде, спешащем на запад. Я мог остаться наедине с собой и смотреть, как за окном проносится мир. Я добрался до станции и сел на поезд, идущий до Ванна.

Крест Ванна

В мире существуют нации, между ними ведутся войны, старый раскол облачается в новые одежды идеологий, но аура святых делает абсолютно неважными вопросы жизни и смерти. Само их присутствие говорит от лица запредельного, и возможность найти убежище для одинокой души — их дар. Так происходит передача, молчаливый дар, который навсегда остается с тобой.

В соборе Ванна находились мощи Винсента Феррера. Я собирался зайти в собор, чтобы отдать дань почтения, но внезапно обнаружил, что иду в совершенно противоположном направлении, явно выбираясь за пределы города.

Иисус висит на кресте, обращенном ко всему городу, ко всем его жителям — торговцам, портовым докерам, лавкам, растянувшимся вдоль зеленого канала. Голос во мне произнес: «Смерть Иисуса — это и твоя смерть». Ощущение присутствия усилилось. Дальше идти было некуда. Крест был точкой, в которой сходились все беспомощные попытки оттянуть неизбежный момент.

Русло канала устремлялось в открытое море, но короткая тропа вела через высокую траву и колючие кусты на плато в чистом поле. Кому-то суждено было умереть. Великая ложь жизни оказалась невыносимой, желание умереть захлопнуло последнюю дверь. Плоская равнина, на которую я взошел, была не видна со стороны канала. Но теперь, издалека, я увидел огромных размеров распятие. Оно было выточено из цельного камня высотой около пятнадцати футов, с кругом посередине. По сторонам симметрично расположились апостолы, лев, бык, орел и человек.

Во всем этом ощущалось тотальное Присутствие, и меня переполнило понимание того, что смерть возможна только через Его погибель. Я медленно приблизился к кресту и прочитал надпись, высеченную на камне:

Тот, кто погиб на кресте,Обрел жизнь вечную во Христе.

Я испытал изумительное освобождение, словно камень свалился с плеч. Я пал на колени перед распятием, ошеломленный простой мыслью: человек вовсе не хозяин своей жизни. Я почувствовал вибрации, исходящие из вышних сфер:

От начала времен самым главным вызовом, брошенным человеку, была триумфальная смерть на кресте. Изнутри становится очевидно, что все в конечном итоге ведет человека на крест. Он нависает тенью над этим миром и манит человечество на протяжении всей его истории. В дебрях собственных теней ты забудешь себя и попытаешься получить наслаждения этого мира, который есть всего лишь тень истины, захочешь силой взять то, что принадлежит тебе по рождению. Истинно, все это приведет тебя к неистощимому источнику любви.

Я сел возле этой святыни, преисполненный душевного покоя, и молился о том, чтобы всегда помнить о кресте, с которым человек несет свою жизнь.

Лурд

Ночной поезд стремился вдоль побережья в сторону Испании и на рассвете достиг испанского порта близ города Андай. Небо исполнилось духом Мира, а океанический воздух дышал живой энергией. Море было холодным и неприветливым. Ветер трепал колючие кусты куманики, в изобилии торчащие из прибрежных скал вдоль гавани. Я ощутил новые вибрации, которые ощущались во всем — в скалистом береге, земле, воздухе. Вдаль тянулись вереницы белых оштукатуренных домов и монастырей, а портовый рынок уже начинал новый день, щедро украсив свои прилавки апельсинами и оливками. Все утро я провел, вдыхая запахи рыночных рядов и морского бриза, погрузившись в размышления о старом бродяге Уитмене.

В какой-то момент я ощутил, как вместе с плеском соленой воды приблизилась его душа, и я — зная, что он услышит меня, — во весь голос спросил:

— Кто эти странники? Смотри, как они проходят мимо. Белокурые норманны, черноглазые испанские женщины, как соборы — одновременно мрачные, как ночь, и сияющие, как солнце. Их стихийность исцеляет! Ты когда-нибудь ощущал в них свою свободу?.. Ты даровал себе тишину и покой, и я верю, что ты, подобно мне, скитался голодным и полным пустоты, ты всматривался в лица прохожих, ты искал... Пастухи Каталонии — я видел их издалека. Их стада паслись на вершине холмов — таких высоких, что в точке соприкосновения с небом замирала мысль. И ты знал о целебной силе воздуха и морской воды и земли... Ты был вскормлен свежестью ее плодов, пил соки, текущие рекой? Я уверен, что ты был всем этим. Желал ты чего-то или добивался, был в покое или в страдании — ты всегда пел музыку своей жизни!

Солнце неспешно уходило за скалы. Путники плескались в соленой воде, побросав свои рюкзаки на влажном песке. Весь день я провел, сидя на камнях около воды, пока ветер не усилился и завыванием своим не напомнил мне о том, что меня ждет поезд и продолжение дороги.

Издалека город выглядел Меккой для коммерсантов. Плотными рядами выстраивались вдоль улиц бесчисленные кафе и отели вперемешку с сувенирными лавками, в которых продавались преимущественно пластиковые бутылки в виде Девы Марии для святой воды. Прилавки были усыпаны всеми мыслимыми и немыслимыми безделушками, эксплуатирующими религиозную символику: резные фигурки Девы Марии, не менее тридцати разновидностей четок, статуэтки Христа, Мадонны, книги, среди которых выделялись томики Библии в посеребренных футлярах, подвески и многое другое. Я уже порядком утомился, и оттого зрелище это выглядело особенно омерзительным. «Так, сейчас я быстро спущусь в грот, наберу святой воды из источника и смою с себя пыль этого грязного места», — думал я.

Я быстро спустился с холма по извилистым улочкам, минуя изгородь из гостиничных фасадов, и оказался на главной дороге, ведущей в гроты. Солнце уже почти скрылось за неподвижным телом высоких гор.

Проходя через железные ворота, я увидел множество людей, толпящихся впереди. Все окружающее пространство было забито людьми. Выглядело это даже немного неправдоподобно. Повсюду горели огни. Подойдя ближе, я заметил, что почти у каждого пришедшего в руке теплился светильник. Все же во мне еще оставалась некоторая неприязнь ко всему этому зрелищу, и с этим чувством я пробирался сквозь плотные ряды людей, державших светильники, которые продавались в местных лавчонках.

Проталкиваясь сквозь толпу, я заметил, что люди эти все-таки настроены доброжелательно и вокруг царит атмосфера праздничного ожидания. Собравшиеся не походили на толпу откуда-нибудь с Бродвея. Это была процессия. Я привстал, чтобы попытаться увидеть грот, в котором святой Бернадетте явилась Дева Мария, но на протяжении целой мили не было видно ничего, кроме массы людей, несущих светильники. У меня участился пульс, сердце забилось быстрее. Ничего подобного я не видел даже в Индии. Казалось, что в эту ночь сюда пришли люди всего мира, чтобы произнести молитву святой Марии. Мной овладело смирение, но не перед лицом Бога, не перед мистическим озарением, а перед всем человечеством, которое выражало преданность чему-то непостижимому — чуду, которое, по преданию, совершилось многие годы назад, но все еще владело сердцами мира.

Даже сейчас некоторые паломники отбрасывали свои костыли, только причастившись святой воды. Эта людская масса казалась олицетворением человечества, идущего к великому чуду, а мне в тот момент хотелось всего лишь пройтись по его головам, чтобы набрать немного воды в качестве сувенира и вернуться на поезд. Все, чего я хотел, уже окружало меня. Я молча поблагодарил Деву Марию за то, что происходило сейчас со мной.

Процессия медленно двигалась вокруг грота, вечер сменялся ночью, и повсюду разносилось тихое пение «Аве Мария» и «Колокола Ангелов». Каждый припев исполнялся на новом языке, я слышал песни на французском, немецком, шведском, итальянском и других языках. В какой-то момент люди стали собираться в центре и призывались представители от каждой нации. Все наполнилось невыразимой радостью от того, что все собрались в этом месте, чтобы показать свою веру и любовь. К святой Марии обращались как к «Владычице мира», а в молитвах люди просили ее о мире на всей Земле. Калеки и инвалиды пришли сюда, чтобы помолиться и получить благословение. Воздух наполнился молитвенными речами, и тогда изваяния святых и ангелов стали казаться ожившими, словно были стражами рода человеческого и всех верующих.

Это собрание не транслировалось по телевидению, но весть о нем, да и само послание, все же разнеслись по всему миру. Боль и страдания, превозмогая которые люди отправились сюда, всенощное бдение, песни и молитвы, горящие светильники — все это было подхвачено ангелами, и они разнесли это всем нуждающимся. Энергия, излитая из тысяч собравшихся душ, останется на Земле, чтобы направлять детей ее.

Люди пели на множестве языков, и каждое слово исходило из глубины сердца. Я продолжал благодарить святую Марию за эту ночь, за то, что раскрылось мое сердце, и я увидел, каким слепым и высокомерным был до этой минуты. Я достиг грота, набрал в ладони святой воды и обрызгал себя. Я набрал еще воды и стал молиться. Впервые в жизни я ощутил веру, ощутил, что у этого мира и людей, его населяющих, еще есть возможность, есть шанс.

Я расправил спальный мешок на берегу реки напротив грота. Над звонко бегущей водой мягким туманом все еще стелились людские голоса. Где-то пронесся поезд, и звук его движения отразился в русле реки. Воздух дарил прохладу, над землей повис легкий туман, но мне было все равно. Я спал, расположившись рядом со святыней, в которой Мария однажды явилась маленькому ребенку, и затем являлась вновь и вновь многим другим людям.

Возгласы поднимаются в ночное небо,

Слышен легкий звон покоя и чистоты,

И в процессии ощутима радость всего мира.

Людская масса движется в едином порыве,

Каждый человек жаждет момента,

Когда все объединятся в вечности.

Чудесная гробница

Глубоко за полночь я покинул салон автомобиля, подвезшего меня на несколько миль от Перпиньяна. Я шел вдоль дороги, выбросив руку с оттопыренным большим пальцем в классическом стиле автостопщика, и понятия не имел, где мне провести ночь. Мимо пронеслась машина, замяв воздушной волной высокую траву на обочине. В свете ее фар я заметил дорожный знак, гласящий: «До кемпинга — 3 километра». Я поспешил в его сторону, пробираясь сквозь ночную тьму. В воздухе разливались звуки сверчков и прочих ночных созданий. Вскоре я дошел до места разбивки лагеря, перепрыгнул через невысокую стену и нашел уютное место, в котором и разложил спальный мешок.

Мне снился монастырь с высокими каменными сводами. Внешне он представлял собой большой квадрат, походивший на внутренний двор. Больше я ничего не помнил. Утром, приняв душ, я вскоре снова оказался на дороге — солнце только показывало свое лицо новому дню. Перед самым отъездом из Америки я разговаривал о предстоящем паломничестве с Хильдой Чарльтон. Она слегка шаловливо помахала перед моим носом статьей из «Национального опросника», который кто-то недавно прислал ей. В статье говорилось о маленькой французской деревушке Арль-Сюр-Тек, в которой и по сей день существуют исцеляющие источники, бьющие на месте захоронений Абдона и Сенена — двух святых великомучеников раннехристианского периода. Когда водитель, подобравший меня, упомянул реку Тек, я спросил его, знает ли он что-либо о городке. На закате я уже был на месте.

Арль-Сюр-Тек расположен среди живописных изгибов Каталонских гор, отделяющих Францию от Испании. По склонам этих гор бегут минеральные реки с исцеляющими водами; здесь, вдоль берега реки, построено и действует множество термальных водных станций. Городок этот, однако, так мал, что его можно найти далеко не на каждой карте. Я вошел в город и спросил седовласого старика с палкой, сидящего на скамейке, знает ли он что-нибудь о могилах и целебных ключах. В ответ он посмотрел на меня так, словно сказал: «Шел бы ты отсюда, сынок!», и сообщил, что этих мест больше не существует — их давным-давно закрыли. Но что-то подсказывало мне не прислушиваться к подобным ответам. Я дошел до городского центра и спрашивал всех подряд, пока горстка детей не привела меня во внутренний двор большой церкви, которая выглядела так, словно долгое время служила монастырем. Я вошел и внимательно осмотрелся. Этот монастырь я видел в своем недавнем сне.

Через пару минут дверь отворилась и в ее проеме появилась дородная белокурая женщина, одетая в старомодное сельское платье. Увидев ее, я подумал: «Мамочки!» Она не говорила ни по-французски, ни по-испански — лишь на местном каталонском диалекте. Нам все-таки удалось найти общий язык, и вскоре я оказался за обеденным столом, и она щедро поила меня чаем с печеньем. Казалось, все, чего хотела эта женщина — так это кормить меня, кормить на убой. Она гладила меня по голове, словно ребенка, и давала понять, что мне нужно еще подождать. Через некоторое время появилась ее дочь. Она говорила и по-французски, и по-испански. Мы долго с ней общались, и она предложила мне остаться.

Несомненно, над этим местом витал дух чудес, совершаемых во славе святого источника. Мне показали кипу бумаг, в которых отражены свидетельства невероятных исцелений, и вывели на балкон, указав в темноте ночи на то место, где виднелась гробница. Святые Абдон и Сенен были убиты римлянами в I веке за то, что отказались поклоняться римским языческим богам. Оба они происходили из знатного рода. Получив знамение от Святого Духа, они попытались собрать останки замученных римлянами христиан и предать их земле по всем канонам, за что и были схвачены. Императору пришлось непросто: львы не слушались своих хозяев, и в конце концов Абдона и Сенена пришлось забить гладиаторам. Каким-то невероятным образом их останки оказались в этих местах.

Весь следующий день я провел за столом или же на балконе под чутким присмотром миссис Фернандес, которая выносила и ставила передо мной одно блюдо за другим. Картошка фри, тыквенная каша, молоко... Казалось, она просто не знает пределов. Прошлой ночью она заштопала дыры на моих джинсах — их не так-то трудно было заметить, поскольку штаны мои почти полностью изорвались на самом видном месте, и она настояла на том, чтобы я снял их и отдал ей в починку. Когда она не готовила, она сидела на балконе и с улыбкой штопала мои штаны. Я смотрел на эту женщину, как на мать, и это было нормально, поскольку я знал, что могу уйти в любой момент. Мне, в общем, нравилось, что кто-то готовил мне еду.

Выяснилось, что после появления статьи в «Опроснике» этих людей завалили письмами и звонками из Америки с расспросами о святой воде. Проблема оказалась в том, что никто в этом доме не говорил по-английски. И тогда я принялся отвечать на письма и даже телефонные звонки... из самого Нью-Хейвена. Одному Богу известно, как эти люди нашли местный телефон.

Мистер Фернандес работал сторожем в церкви. Он был весьма хрупкого сложения, раздражителен, двигался медленно и слегка прихрамывал. Днем он провел меня через монастырь, и мы оказались внутри храма, уставленного высокими каменными изваяниями святых, алтарями и чугунными канделябрами, плотно залитыми воском. У алтарей стояли несколько деревянных скамей, покрытых ровным слоем пыли. Казалось, что сами французы еще не успели найти Арль-Сюр-Тек, но американцы уже прознали о нем. Снаружи этого небольшого храма, напоминавшего мавзолей, располагался маленький внутренний дворик, окруженный железными воротами. За воротами, обнесенная стеной, располагалась гробница. Мистер Фернандес попытался объяснить мне особенности ритуала, то, когда можно собирать воду, но мне не удалось найти с ним такого же взаимопонимания, как с его женой, и я с трудом понимал, о чем идет речь. Он сам подошел к воротам, взял бутылку с водой из источника и протянул ее мне.

Когда я собирался покидать эту милую обитель, миссис Фернандес всучила мне мешок, полный фруктов, свежего хлеба и душистого сыра. Мне стало немного легче понимать ее. Она сказала что-то вроде того, что каждый вечер она ложилась спать с мыслью о том, что в течение дня сделала недостаточно благих дел во имя Господа. Внезапно она расплакалась и попросила вспомнить, помолиться за нее.

Этой ночью я покинул территорию Франции на поезде. Первая часть пути была пройдена, но надо мной все еще нависал сон средневековья, его тень. Сердце жаждало обрести свое древнее сознание, чистое, лишенное каких-либо примесей.

Глава 2

ИТАЛИЯ И ГРЕЦИЯ

Генуя и Флоренция

Поезд мягко гудел, а ровный, еле слышный стук колес успокаивал меня, словно колыбельная. И только галдеж во время остановок на каждой станции тревожил мой сон. Теперь окружающая обстановка стала настоящим испытанием. Я не говорил на местном языке и здесь у меня не было старых друзей, у которых я мог бы остановиться.

Поезд прибыл в Геную в час тридцать утра. Все было закрыто. Я просто вышел из поезда и пошел в неизвестном направлении. И тут же увидел, что кто-то машет мне рукой с лестницы. Человек говорил по-итальянски, но из его жестов стало понятно, что он предлагает мне остановиться у него. Я пошел за ним по лестницам и темным кривым улочкам, думая, чего же он хочет получить взамен, и надеясь, что разговор зайдет только о деньгах.

Через полчаса я оказался в маленьком, но уютном отеле. Можно было бы сказать, что я руководствовался интуицией... или у меня не оказалось другого выбора — если между этим вообще была какая-то разница, — но в итоге сделка оказалась честной. Он сдал мне комнату по очень умеренной цене. Мы пытались разговаривать друг с другом, однако ничего не получалось. Да и кому было до этого дело? Мы оба чувствовали себя в своей тарелке. Если бы обстановка изменилась, я бы ушел оттуда. Путешественник должен уметь рисковать.

Перед тем как задернуть занавески, я выглянул в окно. Тихие и спокойные улицы таяли в ночи. Все погрузилось в тишину. Мысленно я прошел еще раз весь путь от утра до настоящего момента, чтобы разгладить все кармические складки. Кто знал, чем был на самом деле этот мир? По-крайней мере, одно было ясно. Без этой открытости, без готовности рисковать и идти на прямой контакт все оставалось бы знанием, полученным из вторых рук.

Утром через окно начали пробиваться звуки просыпающихся улиц. По мощеным дорогам выгуливали собак и те постоянно лаяли. Звонко стучали вилки за обеденными столами, с дороги доносился гул автомобильных моторов, а над городом поднимался нестройный хор мужских и женских голосов. Звук накладывался на тишину как страх грешника перед Всевышним, как боязнь мелкой обыденности оказаться один на один перед лицом грандиозного... И это таинство разворачивалось здесь каждое утро.

Я сел посреди своей комнатки и раздвинул шторы. Рядом — никого, и именно в такие моменты лучше всего заглядывать внутрь себя. В медитации Святой Дух, словно рассветный луч, представал загадочным источником самого света. Крещение могло совершаться каждый день, так же как и восход солнца, — и новый день двигался бы сквозь поток событий к своему неведомому горизонту. В пространстве чистого уединения происходит обновление, возрождение в Целом, которое ничего не знает. Сильные мира сего со всеми их деньгами и машинами были всего лишь отблесками этого Целого. Мне стало жаль их так же, как потерянных и одиноких людей.

Флоренция

Флоренция — город, наполненный аурой вдохновения, дом для столь многих произведений искусства. Вдохновением наполнены здесь улицы, реки, монументы — в этих местах ощутим его пульс. Здесь случилось настоящее извержение художественного самовыражения, красота и жизнь переплелись в сложном узоре живописи и скульптуры.

Я четыре часа смотрел, как завороженный, на работу Микеланджело — Христос, которого снимают с креста. В грандиозной мощи этого произведения можно ощутить глубокое страдание, с которым оно было создано. Музей на музее, галерея за галереей, слой за слоем, век за веком. Эти памятники, созданные из земли, камня, цвета и языка — смогут ли они когда-нибудь восстать из собственного праха и указать на свое великое прошлое?

Историю культуры можно было наблюдать в виде процессии, растянувшейся вдоль городских фасадов: Христос и Мадонна, классические колонны, фигуры людей, все это было больше самой жизни, выглядело бесконечной перспективой. В современных галереях здесь широко представлен видимый мир, осененный образом идеала. Мир этот развернут, словно роскошный персидский ковер, падающий в безумном полете на первый план, уравновешивая общую картину.

Должен признаться, что мне было невероятно комфортно в тех комнатах с мраморными колоннами, с их изваяниями героев, стоящих вдоль стен. Я всегда надеялся, что во время своего паломничества однажды смогу выглянуть в окно и увидеть реющий флаг золотого века, поднятый для всех народов... но так надеются только умирающие. Те, кто отбрасывает краеугольные камни культур и рас, идеологий и богов, вынуждены уходить в открытое море в надежде найти новое, уникальное и всеобъемлющее или же вовсе потеряться. Сердцу знакома вера, сильнее которой ничего нет. Оно было полно не только решимости, но и страха, смущения и великодушия, наполнено великим общечеловеческим страданием, а также и состраданием, нужным для того, чтобы сдержать волны горечи этого мира и свободно идти в пустоте.

Я шел по улицам, и они казались мне такими же музеями, их внешней стороной. На тротуарах было много торговцев, небольших пекарен, попрошаек, художников, сувенирных лавок и туристов. Мост, соединяющий две части Флоренции, еле держался на сваях, пытаясь устоять под напором толпы. Какое качество способно было бы противодействовать этой толпе, наводняющей улицы и века? Безусловно, нельзя просто отвернуться от этих людей. Должно быть что-то еще, другое отношение, намерение провозгласить их уникальность, а также намерение отвернуться от небытия.

Внимание плясало на теле этого многообразия, подсвечивая нескончаемый поток сменяющих друг друга объектов. Возможно ли вырваться из всего этого? Существовало ли некое целомудрие, которое бы сочеталось с Абсолютным существом, с истиной уединения, и которое не открылось бы десяткам тысяч соблазнов?

Лопиано

За пределами Флоренции, в горах недалеко от Лопиано расположен Международный Дом движения Фоколаре, основанного Чиарой Любич. До места меня подвезла группа аргентинцев, которая шла туда же, куда и я. За двадцать с лишним лет эта деревушка выросла до размеров небольшого города, в котором жило более восьмисот человек, преданных христианским принципам любви и единства. Дух единства ощущался повсюду. Он витал в воздухе. Я спросил местных, можно ли остаться у них на несколько дней. Мне дали не только комнату, но и неподдельное радушие. Никакой мнительности, никаких подозрений. Никто не спрашивал меня, во что я верю, каких доктрин придерживаюсь.

В этой обители только несколько человек говорили по-английски, и после обеда двое из них решили показать мне окрестности. Ближний угол здания столовой граничил с многочисленными постройками, в которых кипела всевозможная работа, а на извилистых склонах позади нее располагались сельскохозяйственные угодья. Эмерсон не пожелал присоединяться к ферме Брука, да и Торо предпочел остаться в уединении в Вальдене. Даже в тюрьме он оставался один, угодив туда за гражданское неповиновение. Повинуясь, однако, законам природы, одинокий странник все-таки погиб. Пожалуй, осталось только переданное им вдохновение, которым теперь питалось сообщество.

Я успел пожить во многих коммунах и знал, чем все они страдают. В них очень просто либо потеряться, либо уйти в себя. Ты мог думать, что тебе удалось вышвырнуть из своей жизни указующего на требования установленного порядка полицейского, но в итоге за твоей дверью оказывалось трое новых, и они были уже конвойными. Возможно ли вообще отдельным людям собраться и жить вместе для чего-то еще, кроме необходимости выживания или взаимной гарантии от эксплуатации, называемой правосудием? Способны ли творческие амбиции провозгласить нечто большее? Повсюду на планете возникали центры провидческой энергии. Будут ли они процветать или их погасят, или они сами задушат себя, как это раньше происходило со многими?

Движение Фоколаре поднялось из пыли и пепла Второй мировой войны. Италия была разорена. Ее бомбоубежища выглядели не так внушительно, как в других странах, и надвигающаяся смерть была реальной для каждого в этих краях. Пока на Италию падали бомбы, Чиара со своими друзьями начала работу, укрывшись в подземелье.

Она объяснила, что раньше у нее и ее друзей, какими бы набожными они ни были, имелись планы на жизнь — у каждого свои: один хотел стать художником, другой — преподавателем, третий — поступить на философский факультет. Однако в разрушительные военные годы все они оказались отброшены от желанного мира и сидели взаперти в бомбоубежище. Все планы рассыпались на мелкие осколки на фоне гнетущего ощущения, что завтрашний день навсегда потерян для них и настоящее осталось единственной доступной им реальностью.

Женщина сидела в темном углу бомбоубежища, прижимая к себе пятерых детей. Чиара вместе с друзьями взяли каждый по ребенку под опеку, чтобы хоть как-то освободить мать от этой ноши. Вскоре они начали раздавать в убежище еду и оказывали многие другие услуги первой необходимости. И здесь им раскрылась самая суть. Тогда все остальное отпало, перестало быть частью их жизни, осталась только любовь. И с этого момента девушки решили жить, воплощая в реальность слова Нового Завета: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». И хотя лишь несколько человек решили посвятить свою жизнь этому завету, результат оказался колоссальным. В итоге возникло целое международное движение, сообщество душ, живущих в согласии и любви, занимающихся благотворительностью.

Дословно «фоколаре» означает «собравшиеся вокруг очага». Участники движения живут либо в общинах, называемых «очагами», либо в своих семьях, но все они неизменно стараются доказать на деле всеобъединяющую любовь Господа в каждый миг времени. Голос этой общины, поселившейся в горах, звучит гораздо сильнее и убедительнее, чем проповеди священников. Здесь любовь перестала быть просто словом.

Этим вечером люди, собравшиеся за столом, жаждали поговорить со мной, поскольку я был новым гостем. И мы разговаривали — до глубокой ночи. Как и во многих других общинах и ашрамах, здесь собралось много убежденных, крепких верой людей, просто любопытных посетителей, чьих-то родственников и обычных халявщиков, «хипарей», отношения которых с общиной были весьма поверхностными. И последние, как правило, оказывались самыми интересными представителями общины. Один молодой человек, говоривший по-английски, рассказал мне, что приезжает сюда время от времени, чтобы «разобраться в себе». «Здесь хорошо кормят, и тебя не заставляют много работать», — сказал он. Он предостерег меня и сказал, что не стоит никому доверять — в некоторых частях страны полно опытных воров, искусных настолько, что могут незаметно разрезать спальный мешок и вытащить все деньги, пока ты спишь.

Следующие несколько дней я провел в деревообрабатывающей мастерской, в которой жители общины делали фигурки на продажу в сувенирных магазинах. После того как мне показали, что к чему, я встал за шлифовальный станок. А вскоре научился вырезать из деревянных болванок фигурки животных. В мастерской ключом била жизнь, там воцарился дух взаимопомощи. Для меня было непостижимо то, что после нескольких часов непрерывной работы за станком я чувствовал себя свежее, чем после работы в офисе. Каждый считал своим долгом поделиться со мной опытом, и вскоре я освоил весь производственный процесс. Не было никаких временных границ, никаких производственных конфликтов, никто не стоял над душой, и в целом работа не казалась обременительной. Законченный продукт всегда служил выражением подлинного искусства, внимание и забота уделялись каждой детали. Безусловно, работа требовала некоторых жертв. Мы не делали что-то только тогда и потому, что хотели что-то делать. Но не являлось мотивом также и желание наживы.

Вечера я коротал в компании француза по имени Антуан и малазийца по имени Филипп. Они ввели меня в курс дела относительно нескольких проектов, над которыми работала община. В одной из мастерских собирали электросчетчики и продавали в городе. В другой мастерской собирали дома на колесах по контракту с одной частной фирмой. В дальней части деревни располагались студии, в которых проектировали и шили одежду. Здесь также работали художники и скульпторы, чьи работы выставлялись в местных галереях. Филипп провел меня через ряды полотен, гравюр на дереве, оттисков и открыток ручной работы и подвел к весьма абстрактной скульптурной композиции, представлявшей собой большой гладкий камень, в который был врезан камень поменьше. Он объяснил мне, что эта фигура символизирует собой единство, показывая, как встречные волеизъявления находят компромисс.

С заходом солнца, когда воздух становился прохладнее, мы шли прогуляться меж виноградных лоз. Община вызывала мой неподдельный интерес, и я просто заваливал вопросами своих компаньонов. Их это вовсе не раздражало, и они с удовольствием рассказывали о внутреннем устройстве местной жизни. Их ответы разрушили все мои прежние представления о несовместимости духовного и практического. В Лопиано все было организовано на высшем уровне, но при этом индивидуальность оставалась защищенной.

Большинство людей из молодежи жили здесь по два года в качестве студентов. Они располагались в небольших «очагах» и делили не только кров и пищу, но и медитацию. Семьи, живущие здесь постоянно, имели свои дома и больше занимались управлением в этих местах. Существовали различные комитеты, у которых была своя зона ответственности — начиная с финансов и управления проектами и заканчивая строительством и отношениями внутри общины. Каждый день в полдень все собирались на мессу, коллективно вспоминая данный завет дружбы и любви.

Я жил в одном из фургонов на окраине холма и никогда даже не думал о том, чтобы запирать на ночь дверь. Однажды ночью я проснулся, ощутив чье-то присутствие. Затем чья-то рука мягко коснулась моей талии. Я уже довольно долго путешествовал, и временами мне становилось действительно одиноко. Может быть, это мой шанс? Может, какая-то женщина решила прокрасться в мою постель, хотя я и не видел, чтобы кто-то строил мне глазки за обеденным столом. Но в таких ситуациях не стоит терять бдительности. Несколько лет назад я ночевал в шалаше на территории храма в Сурья Кунда, небольшой деревушки в Северной Индии. Среди ночи в темноте появилась женская фигура, и руки ее опустились на мое тело. Я инстинктивно потянулся к ней, чтобы приблизить к себе, и внезапно увидел перед собой самого омерзительного из всех мужчин, которых я встречал в жизни. Это был трансвестит из местного танцевального театра. Я закричал в испуге. Он вскочил и выбежал из шалаша, но две ночи подряд возвращался снова, не желая мириться с моим отказом.

Но здесь в моем еще непробужденном сознании возник образ крадущегося вора. К счастью, я никогда не спал слишком крепко. Рука плавно скользила вдоль моей талии, пытаясь отстегнуть пояс, в котором я, как и большинство путешественников, носил документы, деньги и прочие важные мелочи. Большую часть времени, впрочем, пояс покоился в рюкзаке. И все же мудрее было бы не провоцировать чью-то испорченную карму. Я вскочил и закричал на французском: «Voleur, voleur!», что значит: «Вор, вор!», и темная фигура с удивительной скоростью выпрыгнула из моей обители. В соседних фургонах загорелся свет. Еще через пару минут около моего фургона собралась толпа, расспрашивая, что же случилось. Я сказал им, что это пустяк и уговорил отправиться спать. На этот раз я запер дверь на замок.

Жители общины были в шоке, когда я рассказал им о случившемся, но мой англоговорящий знакомый сказал: «Я же предупреждал тебя!» — добавив, что фургоны стоят на самой границе деревушки, и любой может прийти сюда ночью.

Несмотря на все это, я не утратил радости и оптимизма в отношении этого холма. Я вспомнил о своих начинаниях на далекой французской ферме. Однажды утром туда приехали два грузовика, набитых жандармами, и нас дружно отправили за решетку. Позже они сказали, что это было всего лишь расследование, а нам это даже понравилось. В те времена жизнь в ашраме казалась отпуском без конца. Но как только новизна подобного быта поистерлась, индивидуализм начал заявлять о себе во всеуслышание, создавая напряжение в общине. Рано или поздно любое сообщество сталкивается с подобной проблемой. Те, кто был достаточно гибок, чтобы выживать в подобных условиях, все же рисковал полностью ассимилироваться и утратить свои идеалы. Другие же — как, например, катары в XIII веке — сжигали себя, распевая в пламени огня свои гимны.

Оригиналы из этой общины были все же воплощением сплоченности, люди демонстрировали неподдельную заботу друг о друге. Но что произойдет, когда кто-то начнет слышать другую музыку?..

В последний вечер перед отбытием я прогуливался с Филиппом по винограднику. На лозах было много сочных, дышащих жизнью ягод. Вокруг нас летали всевозможные насекомые и с ночных полей доносился их дружный гомон. Виноград имел глубокий синий окрас с матовым отливом, придаваемым ему дорожной пылью, ягоды были такими спелыми и тяжелыми, что норовили упасть на землю до того, как за ними придет виноградарь. Лозы тянулись, казалось, до самого горизонта — голубое на зеленом, и это изобилие не имело видимых границ.

Филипп рассказывал о своем личном опыте Единства с бытием. В его голосе я услышал ноты смирения. Он вырос в Малайзии, но семья дала ему западное образование.

— Я стараюсь прислушиваться к каждому человеку, — говорил он, — словно передо мной сам Господь. Но так было не всегда. Когда я был молод, то многое себе позволял, пытался найти себя в американском образе жизни. На последнем курсе колледжа, изучая европейскую классику, я познакомился с греческим словом ekstasis. Мой преподаватель перевел его как «выход за пределы себя», и с тех пор я запомнил его. Именно это я и пытаюсь сделать здесь. Чтобы найти Бога, не нужно становиться отшельником. Я подчиняюсь ему в лице каждого, кого встречаю на своем пути. Меня это вдохновило с самого начала, и здесь я в полной мере могу следовать этому принципу, говоря Богу «да» в любой ситуации.

Возможно, кто-то может цинично воспринимать такую позицию, но только до тех пор, пока сам не увидит, как человек говорит жизни «да», и говорит не один, но с другими, такими же, как он. Я несколько удивился, но в каком-то смысле было предсказуемым то, что рано утром Филипп и Антуан уже были на ногах и ждали, пока я проснусь, чтобы подвезти меня в город до ближайшей станции.

Ассизи

Поезд прибыл на станцию вечером. Я вышел на перрон и отправился в сторону поселения, по пути купив в лавке бакалейщика свежего итальянского хлеба и немного сыра. Устроившись на скамейке в парке, я наблюдал, как группы паломников возвращаются домой. Сестры милосердия разместили меня в дортуаре на территории монастырского хосписа. Близилась ночь, и город затворял свои двери, закрывал ставни и гасил свет. Я вышел на основную магистраль, поймал машину и доехал до города, который был Меккой для паломников. Здесь, сидя у храмовой стены, я смотрел на подсвеченный огнями город, на яркий узор, противостоящий темному небу и горам. Я вытащил из сумки четки, которые мне подарил священник в Марселе.

Когда все вокруг окончательно стихло, я осмотрелся и ощутил себя посреди святого города, града Господня, в совершенно другой эпохе. Линия стены плавно уходила вверх и сливалась со шпилем над возвышающейся башней. Святой Франциск, повинуясь неземному зову, оставил все свои титулы, отказался от отцовского богатства и в чистой радости решил жить исключительно в согласии со Словом. Это было проявлением высшего мужества. И в полумраке собора Святого Дамиана, преклонив колени перед распятием, он задавал самый сложный из вопросов: «Отче, кем стану я?» Между бусинами четок повисала тишина, и в этой тишине был слышен звон напряженного желания услышать ответ, который нельзя было придумать самому.

В темноте я смутно различил фигуру молодого человека, появившегося около стены. Когда я посмотрел на него, он молча подошел и сел рядом. Его звали Ремо. Он родился в Риме и теперь жил в Ассизи. Он спросил, откуда я пришел и верю ли я в Бога. На нем была распахнутая рубаха. Мы вместе шли вдоль стены и разговаривали, и в голосе его звучала какая-то отстраненность. Он сказал, что утратил веру. Он оставил семью и теперь жил один в комнате недалеко от центра города. На жизнь он зарабатывал мытьем ванн и уборкой туристических точек. Было уже поздно. Он пригласил меня к себе, но все мои вещи остались в хосписе, и мне нужно было успеть поймать машину, пока они еще встречались на дороге. Мы договорились встретиться у него на следующий день за обедом.

Утром я отправился на мессу в часовню, которую построил Франциск Ассизский. Атмосфера здесь оказалась невероятно живой. Все было пронизано аурой чистоты и энтузиазма. Люди до сих пор поклонялись святым и собирали реликвии в качестве оберегов. Но во всем этом чувствовался пробел, ностальгия по тем временам, когда эти места действительно что-то значили для целого мира. Да, люди служили этим святым, но внутри ни у кого не возникало желания уподобиться им хоть в чем-то. Места паломничества были слишком возвышенными, слишком покинутыми, и вера в неизъяснимое испарилась с возникновением нового мира, несущегося все быстрее и быстрее, множащего объекты потребления и доступные каждому возможности. Идеал монашества погиб, остался только замаранный веками образ.

Во время путешествия по Франции мы однажды остановились с группой монахов-цистерианцев. Им запрещалось разговаривать друг с другом, но общение с гостями не возбранялось. И они бесконечно долго говорили с нами. Однажды вечером мы испекли сластей и угостили пару монахов, заглянувших в хоспис. В течение следующих двух недель они каждый вечер приходили за добавкой. Но продолжали жить по старым порядкам. Каждый вечер, приходя в монастырь, мы находили накрытый для нас стол. А в один из вечеров двое монахов вошли в нашу комнату и стали расспрашивать нас о нашем видении теологии. В конце мы вместе помолились. Каждый день я видел одного и того же человека — он нервно ходил вдоль стены, погруженный в себя так, словно грезил о чем-то давно ушедшем. Еще там был старик с длинной бородой. В его глазах был особый блеск — глядя в них, ты убеждался, что ему удалось совершить некий внутренний прорыв. Он работал привратником и каждый вечер приветствовал нас долгим, раскатистым О-О-О-М-М-М.

Перед отъездом мне удалось получить аудиенцию аббата этого ордена. Мы встретились в одной из каменных комнат, расположенных рядом с часовней, посреди которой стоял большой деревянный стол. Мы ходили вокруг да около, не в силах понять, кто какую роль должен играть в этой игре. И когда он сказал мне, что «все мы лишь маленькие ничто, блуждающие во тьме в поисках света», я молча опустил голову. Мы все заблудились в притворстве своих религий. Я просто поблагодарил его и попрощался. Я навсегда запомнил этот момент и этого человека. Это вызвало к жизни воспоминания о бесчисленных жизнях, прожитых в бесчисленных монастырях. Какая польза в том, чтобы пытаться совершить то же самое, но в другом обличии? Это все равно, что быть проданным в другую бейсбольную команду.

...После обеда я пришел в церковь Святой Клары. Когда я оказался у алтаря, зазвонили колокола, сообщая о том, что двери вот-вот закроют. Я остался там в медитации. Я слышал, как затворяют двери, но мне было все равно. Я мог остаться там на всю ночь, и мне было невероятно уютно — не требовалось даже пытаться как-то выстраивать реальность. Не знаю, сколько времени я провел у алтаря. Поднявшись наконец, я направился к тяжелым металлическим дверям. Одна из створок оказалась приоткрытой. Кто оставил ее незапертой?.. Да это и не важно.

Улицы были пусты. Я прошелся по городу, освещенному последними лучами заходящего солнца, и постучался к Ремо. Он отворил двери и повел меня наверх — миновав пару лестничных пролетов, мы оказались на чердаке, где и располагалось его жилище. Он жил в небольшой комнате с голыми стенами, в одной из которых располагалось окно — из него была хорошо видна гора. Некоторое время мы сидели в тишине, которую нарушили слова Ремо. Он был рад, что я зашел. Он спросил, люблю ли я пасту. Я не из тех, кто отказывается от еды, и сказал «да», решив не упускать возможности подкрепиться. Он сполоснул пару поблекших бокалов и наполнил их вином. Было время, когда я — если меня куда-то приглашали — страстно ждал каких-то значительных событий. Я ждал мистических встреч, на которых мы могли бы вспомнить друг друга в прошлых жизнях, ждал религиозных встреч, думая о возможности спасения или исцеления, порой думал об эротических встречах, желая страстной любви. Теперь же я понимал, что — за исключением ритуалов, восстанавливающих наши разрушенные связи, — ничего на самом деле не происходит и никогда не произойдет.

Ремо поставил тарелки с пастой на импровизированный столик. Я сидел на краю дивана, а Ремо разместился на коробке, стоявшей на голом полу. Вдоль стены стояли стройные ряды пустых бутылок. На полке была пара синих пластиковых стаканчиков, две банки стручковых бобов и помятый пакет с пастой. Пока мы вкушали еду, над столом кружили две мухи, чье жужжание немного раздражало. Пустые глаза и тонкий нос моего друга указывали на вселенскую усталость, которая навалилась на него тяжелым валуном — и он осознанно принимал это.

Мы разговаривали, и слова летели сквозь воздух, как частицы пыли. В этой пустой комнате все было очевидно без каких-либо вопросов. Нерешительность — лишнее качество в этом мире. Миловидные лица и быстрый ум загоняют тебя в угол все сильнее и сильнее, пока все твое существо не окутывают одежды неодолимого страха. Возможно, вы все же находите способ удержаться, устоять на ногах... Солнце подсвечивало зависшую в пространстве комнаты пыль. Я вспомнил поездки в фургоне с бродягами по барам Нового Орлеана. В те времена я читал Сартра, сидя в прачечной. В девять лет он отказался от Бога. «Моим богом стала литература», — заявил он.

После обеда мы распрощались. Мне стало значительно легче, когда я вышел оттуда. Там не было никого, кто нуждался бы в спасении, кому требовались любовь или взаимопонимание — только облако пыли, зависшее посреди пустой комнаты. Ты мельком замечаешь пылинки, лица на перронах, на скамейках и в окнах жилых домов. И кто знает, может, вместе с этим взглядом ты украдкой забираешь что-то с собой, некое измененное чувство, знак признания. Скорее всего, ты сразу же забываешь об этом, или вовсе не замечаешь. Но потаенная часть тебя навсегда запоминает это, уносит навеки с собой.

День клонился к концу. Я посетил почти все местные церкви, увидел монументы и собирался вечером успеть на поезд до Рима. Но оставалось ощущение некой незавершенности, и я не мог заставить себя дойти до станции. Я так и не посетил церковь Святого Домиана, в которой святому Франциску было откровение. Говорят, что Франциск Ассизский молился у распятия в полумраке церкви, спрашивая Господа о том, что ему делать в этом мире, и вдруг распятие заговорило человеческим голосом: «Перестрой Дом мой». Сначала Франциск решил, что речь идет об этой маленькой церкви, и вскоре он приступил к ее реконструкции.

Я думал об этом месте целый день, но до него было слишком далеко идти. Теперь же мне, нагруженному вещами, предстояло добираться по дикой жаре, по грязным дорогам, проложенным через кукурузные поля и виноградники. Путь занимал не менее четырех миль в гору. По пути я подкреплялся виноградом, который рос вдоль дороги. Через пару миль дорога резко поворачивала, следуя очертаниям поля, и там я увидел цистерну с водой для ирригации. Убедившись, что никого рядом нет, я сбросил одежду и прыгнул в цистерну с прохладной водой. Немного остыв, я вылез, быстро обсох на палящем солнце и продолжил свой путь.

Церковь выглядела очень просто. Войдя внутрь, я сел и долго смотрел на крест, перед которым когда-то в ожидании чуда сидел Франциск. Когда я выжал из этого момента все возможные эмоции, то осмотрел остальную часть церкви. Там было несколько монашек, расположившихся вдоль длинной скамьи и молившихся в тишине. Они чем-то походили на жителей Южной Америки. Их ясные сливочно-коричневые лица хранили выражение сосредоточенности, они погрузились в себя. Женщины излучали чистоту намерения. В самой церкви было довольно темно. Стены, скамьи — все погрузилось в полумрак. В этой спокойной атмосфере в их лицах особенно хорошо была видна сияющая ясность, сосредоточенность на внутреннем мире. Молящиеся на коленях у деревянной скамьи, облаченные в синие рясы с белыми воротничками, они органично вписывались в общую картину. Я посмотрел на них, а потом на распятие, и понял, что лишним здесь был как раз я — шут в храме чистоты. Впрочем, и это чувство прошло, как это обычно и случается.

В дальней части церкви располагалась комната, в которой сестра Клара провела около сорока лет, ни разу не покидая ее. В ней сохранились старые деревянные скамьи и стол. Сотни лет назад сестры учились и работали именно здесь. Здесь не было ничего лишнего, и в этой затемненной тишине, в атмосфере умерщвления плоти, я ощутил покой, который мог принести только Святой Дух.

Собираясь покидать церковь, я ощутил, что мне чего-то не хватает. Я потрогал шею и понял, что пропали деревянные бусы. Меня пробил озноб — и не столько из-за самих бус, сколько из-за того, что это значило. Определенно, это было недобрым знаком, серьезным предупреждением. Ум судорожно стал выдумывать всевозможные проступки, в которых я был повинен. Господь разгневался! Я не уделял достаточно времени духовным практикам. Так продолжалось некоторое время — и вдруг в голове вспышкой возникло воспоминание о цистерне с водой, в которой я искупался. Я шагал обратной дорогой, волоча свою ношу. Небо темнело. Тащась со своим скарбом сквозь виноградные лозы, я бранил себя за то, что оказался таким глупцом — вором, лживым любителем наслаждений в иллюзорном вихре, спрятанным под маской так называемого паломничества.

Тщательно, обеими руками я исследовал землю под цистерной, в которой недавно плескался. Я обыскал все вокруг самой цистерны, поднял каждый листок там, где бросал одежду... Но ничего не нашел и ощутил ужасно гнетущее ощущение в области солнечного сплетения. Я собрал вещи и приготовился уходить, но напоследок обратился к святому Антонию и Ма Парвати Аммалу, чудотворцу с Цейлона, который всегда помогал мне найти парковочное место в Нью-Йорке. Я прошел еще несколько метров, и в голову мне залетела одна мысль. Она залетела в буквальном смысле, словно кто-то посадил ее в аэроплан, который затем запустил прямо в мою голову. «Дерево не тонет!» Ошарашенный этой мыслью, я побросал вещи на землю, забрался на цистерну и увидел свои бусы, тихо покачивающиеся на водной глади. Тело и душа мои наполнились теплом от осознания того, что за мной все-таки присматривают. Я поблагодарил святого Антония, Ма Аммалу и всех тех, кто мог быть там, наверху.

По пути на станцию у меня оказалось достаточно времени, чтобы поразмышлять над важностью утрат. Мысли и ассоциации приходили странноватые. Понятно, что у вещей есть своя история, но они всегда остаются чем-то вроде сна, оставляя после себя пробелы и туманные воспоминания. Я заметил, что после глубокой медитации я часто терял бумажник или ключи — как символы своей земной идентичности. Обычно через какое-то время вещи находились снова, но когда ты теряешь контроль над внутренней энергией, что-то обязательно уходит из твоей жизни, как бы напоминая о том, что в действительности тебе ничто не принадлежит — ни даже твое тело, ни твоя идентичность, ни взлелеянные духовные взгляды. Но если не пытаешься заграбастать побольше в этом или любом другом мире, то открываешься для настоящего чуда. Однако может ли снова родиться энтузиазм святого Франциска в своем первозданном виде без соответствующей внутренней силы, без цельности, которая придерживается своего пути, минуя все соблазны этого мира?

Ватикан

Собор Святого Петра величественно возвышался над Ватиканом, демонстрируя свои резные арки и горгульи, золотые ратуши и произведения живописного искусства и скульптуры. Его образ воплотил в себе богатства всего мира, символизирующие господство Бога. На фоне развалин древности этот дом христианства казался воплощением славы Римской империи, убранной небрежно замаскированным языческим искусством и его символизмом.

В пространстве его роскошных залов моя ментальная артиллерия начала капитулировать. Стены крепости моей рассудочности стали рушиться под напором увиденного. Кто отрицал, что именно человеческий ум создал эту религию? Да, человек был вдохновлен Высшим духом, но безымянный Свет искажается, проходя сквозь фильтр осязаемых мирских форм. Ум является в самых разных одеяниях, но со временем ткань всегда тускнеет и становится тяжелой.

Здесь тысячи произведений искусства соединялись в одно целое: символы культуры, бесчисленные ее сокровища застыли в неподвижности мраморных стен и золотых колонн, устремленных высоко вверх. Но это все уже не могло вдохнуть жизнь в то, что более не существовало, и собор напоминал собой мемориал — дань памяти паломникам всего мира, попытка компенсировать давно ушедшую славу.

Я сел на одной из улочек Ватикана и оглядел свое помятое тело, жалкий дворец, сложенный из пота, костей, крови и раздражительности. Могло ли это человеческое тело быть живым домом духа? А духовное содержимое Церкви уж слишком хорошо спрятано за косным величием до блеска отшлифованного мрамора и золота...

Благочестивые посетители шли по галерее. Я смотрел, как они проходят мимо меня и собираются около фигуры Бернини. Каждый из них нес в душе свое зеркало, в нем отражалась их личная «история идей», и мне — туристу-паломнику — было интересно, как долго еще я смогу оставаться сторонним наблюдателем, призраком, голодным до новых событий.

В эти дни в Ватикане шли дожди, но паломники продолжали вступать на землю этого города, полные надежды, и усиливающийся дождь не был им помехой.

Древняя Аппиева дорога тонула в грязи. Сквозь грязь и проливной дождь я добрался до катакомб. Небо отбрасывало темные тени на стены вдоль дороги. Я вместе с группой других людей вошел в подземное кладбище — мощи первых христиан здесь хранились в стенных нишах. Земля была сырой и холодной, и дождь безразлично барабанил по могилам мучеников.

Начался сильный ливень. Я сидел под большим навесом и наблюдал, как разверзаются небесные хляби. В образе самого дождя я увидел настоящий парад икон, мадонн и преображений — все это предстало в виде воды, текущей сквозь время. Сердце тянулось к этим образам, но они исчезали. Сначала они воспаляли воображение, а затем растворялись. Может ли надежда быть чистой? Или глаз искажает видимый образ? В конце концов, шел проливной, очищающий дождь. Он умывал город, оставляя в воздухе после себя ясную пустоту, а деревья и городской кирпич становились ярче. Дожди лили на Ватикан, но вереница людей продолжала тянуться сюда. Я решил укрыться в кафе. Оно представилось мне храмом потерянных надежд, убежищем для ищущего уединения кофейного гурмана или для туриста, чьими глазами стал объектив фотокамеры. Оба отреклись от всеобъемлющей надежды, обещающей великую награду. А это паломничество ничего не сулило, у него не было финальной точки.

Римские развалины

С Пьяцца Венециа хорошо видны каменные арки и развалины храмов Форума — напоминание о былом величии Рима, о приливах классического и христианского миров, слившихся и переплетенных здесь воедино, подобно медленному сдвигу созвездий в небе.

Руины возвышались над землей, но большая их часть находилась в гротах ниже уровня земли. Колизей стоял, словно памятник поклонению власти, как вселенная славы, построенная на завоеванной территории, как раковая опухоль сознания.

Черная кошка, обладавшая аурой льва, запрыгнула на могилу рядом с пещерой, в которой когда-то тянулись дни заточения святого Павла. Она замерла и посмотрела на меня хитрыми, как у ведьмы, глазами. Я именем Христа прогнал ее, и на третий раз она ушла, оставив в тишине и покое пространство вокруг Колизея.

Я вышел на арену и прошелся по рядам стадиона — сверху хорошо были видны лабиринты и галереи. Осколки камней, не до конца прорытые тоннели, погребенная кровь и кости — одного посещения оказалось более чем достаточно. Воздух был спертым. Казалось, призраки населяют это заброшенное место. Иной раз мне словно слышались приглушенные крики давно убиенных людей. Мне этого хватило. Я вышел и увидел, что кошка вернулась. Она украдкой пробиралась через захоронения.

Концентрические круги вращались вокруг своей оси. Сколько погубленных жизней таилось в этой земле? Полуденное солнце светило сквозь Форум, сквозь застывшие в тишине арки Колизея, сквозь кнуты и цепи средневекового бичевания, сквозь уходящую память, оставляющую после себя только тени на поверхности древних стен.

Синагога

После обеда я отправился в офис пакистанских авиалиний, чтобы зарегистрировать билеты. Человек в белоснежной рубашке с ослабленным галстуком на шее, сидевший за компьютером, был очень любезен со мной и поинтересовался, не планирую ли я остановиться в Пакистане. Когда я сказал, что это возможно, он принялся перечислять все места, которые мне следует посетить. Он спросил:

— Кстати, а где вы остановились в Риме?

— В данный момент я выбираю между вокзалом и парком, — ответил я.

— Нет, только не в Риме, — предостерег он. — На вокзале полно воров, они в два счета обчистят вас.

— Охотно верю, — ответил я.

— Подождите минуточку, — сказал он. — Мне нужно кое-кому позвонить.

Я слышал, как он с кем-то говорил на итальянском. Потом повесил трубку и снова повернулся ко мне.

— Вот адрес, там живет один человек, — он протянул мне листок желтой бумаги. — Это мой друг, он из Израиля. Я рассказал ему о вас. Можете остановиться у него.

Он объяснил, как туда добраться, и мы попрощались. Дружба израильтянина с пакистанцем — вот это уж точно интересно! Я пришел по адресу и оказался перед трехэтажным коричневым зданием с табличкой: «Пансион на третьем этаже». Скрипучий лифт довез меня наверх. Все выглядело старым и поношенным, а значит, не потребуется много платить. Открыв стеклянную дверь, я оказался в широком пыльном коридоре. Место выглядело заброшенным, безлюдным. Я долго нажимал кнопку звонка. Наконец, появился подросток в мешковатом комбинезоне. Он сообщил, что владельца нет на месте, но у них сейчас полно свободных комнат и можно без проблем остаться на ночь.

Был вечер пятницы, и в свете того, что пансионом управляли израильтяне, мысли мои обратились к иудаизму. Меня воспитали наполовину в этой религии, но я совершенно ее забыл, и только спустя много лет снова вернулся к ней, когда понял, что окончательно заблудился в этом мире. Ночью был шаббат, и я вспомнил, что проходил мимо синагоги, стоящей у реки. Неожиданно для меня пришло решение попасть на пятничную службу.

В пути меня посетило странное, давно забытое чувство. Я думал о способности выносить страдания, а синагога представлялась мне храмом, в стенах которого можно услышать разве что жалобный молитвенный плач, увидеть несколько стариков с полными грусти глазами, ведущих совершенно пустую, ненастоящую службу.

Но вместо этого я оказался у стен величественного здания, которое в данный момент перестраивали — судя по всему, в ближайшее время оно должно стать важной достопримечательностью. Меня переполнила неожиданная радость. Один за другим сюда заходили счастливые, улыбчивые люди, горячо приветствовали друг друга, пожимали руки и обнимались. Снаружи воздух был тяжелым, полным испарений, поднимавшихся над рекой, но внутри царила прохлада и свет мягко стелился повсюду, подчеркивая радость соборности.

Началась служба. Мужчины сидели, образуя ровный квадрат вокруг алтаря, обращенные по сторонам света. Раввин, кантор и другие служители стояли на подиуме в киоте, облаченные в черные одежды. Над ними висели изображения Десяти Заповедей, написанные на иврите.

Внезапно я вспомнил себя, сидящего рядом со своим прадедом, который был родом из Польши и имел обыкновение каждое утро посещать синагогу. Я хорошо запомнил, что во время службы — на фоне мрачно-торжественных молитв — в задних рядах всегда собирались люди и говорили что-то вроде: «Эй, Ирвин, пойдешь сегодня в гольф играть?» И сегодня, спустя много лет, спустя целую жизнь, ничего ровным счетом не изменилось. Сзади толпились те же люди, которых мало интересовало то, что происходило у алтаря. Но все выглядело довольно естественно. Ничто не нарушало картину.

Молитвы продолжали свой неслышный гул, и внимание мое привлекли таблички с законом. Все остальное как-то выпало из моего поля зрения. Закон... что значило это откровение на вершине холма — откровение, ставшее для людей чем-то большим, чем сама жизнь? Я вошел в более глубокую медитацию и услышал ответ, исходящий из глубины сердца — предельная любовь и предельный закон были одним и тем же:

Подлинное воплощение закона останется для тебя неясным до тех пор, пока ты не полюбишь сам закон во всем его божественном совершенстве. Закон без любви — что тело без дыхания. Правильно понятый, закон излучает свет подобно звезде Давида, Возлюбленного; он есть завет, данный во времени и в вечности самим Господом своему народу, и проявляется он тогда, когда в сердце твоем рождается всеобъемлющая любовь.

Служба подходила к концу, и мне удалось-таки вдохнуть немного красоты и силы этой безграничной, фундаментальной традиции. Я старался пожать руки как можно большему количеству людей, пока двигался в сторону выхода вместе с прихожанами. Это и было благословением. Время шло незаметно. Я вспомнил о пансионе, о его израильском владельце, и быстро направился туда.

Хозяин посмотрел на меня удивленно, услышав мое: «Шалом!» Я сказал, что меня отправил к нему его друг из офиса авиакомпании, и он пригласил меня сесть. Сам он сел за стол напротив меня. У него была широкая грудь и густые вьющиеся черные волосы. Лоб бороздили глубокие морщины. Из пепельницы, стоящей на столе, поднимались клубы дыма. Холл был заставлен рюкзаками, брошюрами и прочими следами туристической жизнедеятельности. На стенах висели запрещающие знаки, характерные для дешевых местечек, в которых останавливаются иностранные туристы. Он сказал, что для меня найдется свободная комната и назвал человеческую цену. Я объяснил, что действительно не могу позволить себе ночь в обычном отеле. Наконец, он сказал: «Ладно, эту ночь можешь провести бесплатно». Потом он показал мне комнату, в которой сидели его дети и смотрели какое-то старое американское шоу пятидесятых годов. Среди них был и тот парнишка в балахонистом комбинезоне. Он с головой ушел в просмотр телевизора. Я всячески пытался дать им понять, что устал с дороги, и меня таки отправили спать.

На следующее утро я проснулся еще до рассвета, быстро принял душ, оделся, и был весьма удивлен, что владелец гостиницы уже на ногах и хозяйничает на кухне. Хозяин разложил на столе хлеб и масло, налил кофе и пригласил меня разделить с ним этот завтрак. Он поинтересовался, хорошо ли мне спалось, что я думаю о Риме, откуда я приехал и куда направляюсь. Я рассказал ему, что иду по пути паломников средневековья, и по дороге в Индию собираюсь посетить Иерусалим.

Пепельница перед хозяином была полна окурков. У него было обветренное, словно слегка обожженное лицо. Несмотря на довольно округлый живот, он казался достаточно подтянутым, а под красными рукавами рубашки угадывались очертания крепкой мускулатуры. Через какое-то время разговор наш зашел в тупик, и над столом повисла звенящая тишина. Возникло неловкое напряжение. Сидя вполоборота ко мне, наполовину скрытый за сигаретным дымом и густым ароматом кофе, хозяин заговорил со мной голосом, чей тембр напоминал скрежет гравия по земле в полной тишине.

— На похороны своего сына я надел черные очки. Его убили на войне, — он сделал паузу и затушил уже почти истлевшую сигарету, так что пепел осыпался на стол. — Мне было стыдно от того, что люди могли увидеть, что я не плакал. — Он опять прервался и знаком дал мне понять, чтобы я спокойно продолжал есть. — Я много видел. Я знаю, что жизнь — это борьба. Тебе это известно? Я израильтянин, но родился здесь, в Риме. Мне позволили вернуться сюда и начать работать, потому что во время войны я все потерял — сына, бизнес, абсолютно все. Теперь я, возможно, смогу прокормить свою семью, но если начнется война, я вернусь на поле боя. А сейчас я здесь. Даже не знаю, сколько уже. Наверное, лет тридцать...

— В двенадцать лет я потерял свою семью, — помолчав, продолжал он. — Не осталось ничего. Город, в котором мы жили, практически стерли с лица земли. Я знал — если выяснится, что я еврей, меня ждет та же участь. И я сжег все документы, любые бумаги, указывающие на происхождение. На улице лежал мертвый мальчишка. Я взял его документы и побежал, что было сил. С того дня я провел в пути много дней. Не было никакой еды. В одной деревне мне удалось устроиться на местную фабрику — я работал днем и ночью семь дней в неделю только за еду. А однажды встретил на этой фабрике человека, знавшего мою семью. Он некоторое время жил в нашем городе. Я прятал от него лицо весь день. Я даже не стал ждать, когда мне заплатят. В конце смены я просто убежал. Я был в ужасе от одной только мысли, что он узнал меня и расскажет всем, как меня зовут на самом деле. Я сбежал в другой город...

Он сделал глубокую затяжку.

— Я курю по шестьдесят сигарет в день, и доктора говорят, что я в прекрасной форме. Это для меня детский лепет. Я сбил восемь самолетов «Миг» над Синаем. Командовал эскадрильей. Был один из последних дней войны. Когда атаковали нашу базу, мы находились на границе. Потом я видел одного из своих солдат — он лежал там бездыханный. Совсем еще мальчишка. Его лицо было растерзано пулями. Сначала я его даже не узнал. Он еще стонал, когда я приблизился. Он умолял убить его. И я выполнил его волю. Затем забрал его тело и предал земле. Я не хотел, чтобы его семья или кто-либо другой видели его лицо.

Мы еще некоторое время сидели за столом. Он спросил, зачем я еду в Индию. Я рассказал ему о тамошних святых и о чудесах, которые они совершают, показал священный пепел, освященный Саи Бабой.

— Я в это не верю, — сказал он. — Разве я могу? И вообще, у меня теперь жена, трое детей... — он приподнялся, уверенно опираясь о стол кулаками. — Нет ничего опаснее праздности. Мы должны бороться. Мы должны бороться за хлеб. За своих детей.

Затем он немного успокоился, налил себе еще кофе и с тоской посмотрел в окно. За окном виднелись первые проблески нового дня, слышались звуки пробуждения. Он предложил мне еще кофе. Звуки улицы стали громче.

Вернувшись в комнату и собирая вещи, я все еще думал о его истории. И мог бы поклясться, что слышал ее в какой-то телевизионной программе несколько месяцев назад. Я вышел в холл и снова встретил хозяина гостиницы. Он пожал мне руку и сказал, что в следующий раз, когда я окажусь в Риме, должен остановиться у него. Я протянул ему пакетик с вибхути, свою визитку. Меня удивило, как бережно он положил священный пепел в стеклянную банку, стоявшую в одном из кухонных ящиков. Выходя из дверей, я еще раз повернулся к нему. Что тут можно было сказать? Он выжил.

Чудотворная Мария

Улицы, казалось, расположились совершенно беспорядочно, многие из них внезапно выходили на площади с фонтанами, подпираемыми бородатыми богами. По контуру, как правило, располагались барельефы оккультных пирамид и священных храмов с весталками. Шпили светло-коричневого цвета были устремлены в небо, а их основание украшали изящные резные фигурки, обращенные по сторонам света и взирающие на город. Вода плескалась среди плотных рядов мраморных херувимов, уходила в основание фонтана, а затем извергалась наружу из ртов скульптур животных. Пантеон и руины храма Венеры отбрасывали плотную тень на горделивые колонны Сената. Каменные изваяния богинь изгибались, удерживая пряди своих волос руками, проработанными до неправдоподобного натурализма. Они наклонялись в какой-то игривой манере, и по складкам их каменной драпировки томно текла вода. В воздухе зависло тяжелое чувство ностальгии по прошлому. Разве можно не сбиться с пути в лабиринте непрерывного творения?

Берега Тибра были усеяны парочками, отдыхающими в объятиях друг друга. В конце острова, прямо под бетонным мостом на ступенях развалился человек, и прохладная трава, растущая на берегу, укрыла его от дневной жары.

С неба упало несколько капель. Резко стемнело. Начался ливень. Пришлось повернуть в сторону городского центра. Желая укрыться от дождя, я забежал в церковь, стоящую посреди улицы. Стоило мне переступить порог, и за моей спиной раздались раскаты грома, а дождь полил еще сильнее — за его мощной стеной практически исчезли очертания улиц и домов. Кристально чистая вода стекала с крыш и вихрем заворачивалась в водосточных желобах, смешиваясь с пылью и сажей, а потом устремлялась на обочину, образуя лужи.

Внутри царила тишина. Многие нашли здесь укрытие от дождя, но церковь все равно казалась безлюдной. Внутри было светло — огни и свечи ярко освещали внутреннее убранство церкви, и после темных готических соборов это казалось довольно непривычно. Я прочитал надпись на стене. Церковь посвящалась Марии Чудотворнице — ее построил еврейский бизнесмен после того, как она явилась ему в видении. После этого он стал ее приверженцем и выделил деньги на строительство церкви.

Я сел на одну из скамей и долго смотрел на алтарь, над которым Пресвятая Богородица была изображена в виде Марии Чудотворницы — ее руки излучали яркий неземной свет. Я пребывал в глубокой медитации. Кем была эта женщина? Отчего люди чувствовали ее присутствие так глубоко? Каждый раз, когда в том была нужда, я обращался к ней, и всегда чувствовал ее невыразимое присутствие, дарившее благодать и умиротворение.

Тишина накалила пространство церкви — все стало эфирным. Казалось, что я сижу внутри точной копии этой же церкви, только сделана она из света. Я сосредоточился на очертаниях иконы, и окружающий мир совершенно выпал из поля моего зрения. И тогда изображение Марии начало менять свою форму, и я ощутил, как поток мыслей нисходит на меня.

Я видел юную Марию. Она была одета очень просто, как скромная деревенская еврейка. И вот во вспышке света ей явился ангел и возвестил о судьбе. Мария, оставаясь во всей своей простоте, приняла непостижимое — то, что из чрева ее родится Христос, Спаситель. Внутренний голос продолжал говорить:

История Марии — это история каждой души. Мария — это только другая сторона нашей сущности, проявляющая себя в архетипе веры. Христос рождается внутри нас самих — это совершенно непостижимое, девственно чистое естество рождается в нашем сердце.

Образ начал меняться. Мария явилась Елисавете, и я услышал слова Иоанна:

«Помнишь ли ты, как впервые явилось тебе это чудо, и как убоялась ты идти новой дорогой? Отправившись на эти поиски, ты думала о том, встретишь ли ты понимание в других людях? И открылся пред тобою путь, и увидела ты Духа Святого».

Образ снова изменился — Мария в ужасе смотрела в пустоту, Христос исчез из храма.

«Вера рождается в тебе добровольно, и ты должна отдаться в ее руки, последовать за ней. Твой путь уникален так же, как и ты, его природа дышит самостоятельной жизнью».

И снова образ изменился. Теперь Мария, облаченная в черные одежды, стояла перед крестом. Она держалась твердо. Казалось, слезы хлынут по ее щекам, но она оставалась неподвижно спокойной. Лицо ее меняло выражение, становилось все более решительным.

Мария исполнена веры, а значит, наделена силой. Наступит время, когда вокруг будет мерзость запустения, и ты окажешься в полном одиночестве. И тогда именно вера превратится в силу, чтобы твердо и неколебимо следовать своим убеждениям.

Затем образ Марии принял величественный вид, она была окружена лучами славы, как и подобает царице небес.

Мария смогла пройти сквозь тьму и пустоту, держа в руках светоч веры, и в этом ее триумф. Непорочное зачатие есть целостный процесс, чудо, рождающееся внутри, появление на свет Христианского Существа.

Я снова и снова слышал эти слова: «Я есть Непорочное Зачатие», — и в этот момент я знал, что был всем этим — внутреннее и внешнее, рождение, смерть и воскресение.

Я не знаю, сколько времени я провел в церкви, но когда я пришел в себя, дождь уже прошел. Я вышел и отправился обратно в город, думая о том, что все путешествия сливаются в одно целое. Я думал о том, что могу идти куда захочу, с кем-то либо в одиночестве, могу взойти на престол, а могу оказаться на самой грязной из улиц — я не видел меж ними никакой разницы. Я оставался открытым — во мне рождалось дитя. Роды никогда не были легкими, и никто не знал, сколько пройдет времени, прежде чем дитя появится на свет, но я знал, что дитя это было Всевышним, и мне не оставалось ничего другого, кроме как быть с ним до самого конца.

Афины

Легкая перемена погоды и сине-зеленые волны, плескавшиеся за бортом лодки, создавали особенную атмосферу. Мы отплывали от Бриндизи. Я ехал в порт на поезде всю ночь, мне даже пришлось спать на вокзале — и наконец я оказался на борту этого парома. Из-за недостатка сна в голове была пустота, а ум — чрезвычайно чувствительным. Паром разрезал морскую воду, я и ощутил, как вместе с воздухом меняется и характер моих мыслей. Работа сознания гармонировала с движением волн, и поддавшись очарованию переменчивого моря, я перенесся в прошлое и в безмятежные глубины души. Белый мрамор резных колонн, классические аркады — сквозь их античное великолепие проходил путь к новому измерению собственной сущности. Массивные белые облака нежно трогали холмистый рельеф суши, которая виднелась на горизонте, а у вершин холмов на каменных скамьях сидели люди в длинных хитонах, с головой погрузившиеся в мудрые мысли. Помимо интеллектуального удовольствия от созерцания этих картин я ощутил также прилив неземного спокойствия — это чувство накатывалось на меня, словно морские волны, с каждым вдохом.

На палубе толпились путешественники всех мастей. Воздух был пропитан отсутствием всякой цели — у мироздания, казалось, не было никаких острых углов, жизнь беспрепятственно текла по течению. На рюкзаках сидела группа блондинистых северян, они умиротворенно курили табак и пили вино. У дверей одной из кают, никого не замечая, страстно обнималась молодая парочка. Большинство людей беззаботно спали, устроившись на скамеечках или прямо на деревянном полу. Палуба была изрядно загажена обертками, кожурой, шелухой и пустыми бутылками. В конце концов, меня самого сморил сон.

На причале уже собрались торговцы и разносчики. Они раздавали листовки и проспекты с рекламой дешевых отелей и молодежных хостелов*. Я и еще несколько человек последовали за кудрявым черноволосым американцем по имени Даг — он бросил школу и отправился путешествовать по миру. Он подрабатывал в отелях за еду и кров. К половине третьего утра мы оказались в Афинах. Наш добровольный гид сказал, что за полтора бакса мы можем устроиться на крыше отеля «Байрон», что в пяти минутах от площади Омония, и даже сможем пользоваться душем, туалетами и шезлонгами. Даг подчеркнул, что лучшего предложения в городе просто не сыскать. Кроме того, в половину третьего утра сложно было найти что-то другое.

Мы поднялись на крышу по скрипучим ржавым ступеням. Наверх шум города практически не доносился. Тут было полно бродяг и путешественников со всех концов света. С веревок, натянутых между двумя жердями, свисали одеяла, полотенца и одежда. Несколько французских хиппи все еще бодрствовали. Они сидели в углу и курили, напевая негромко песни под аккомпанемент видавшей виды старой гитары. Похоже, что с прибытием последнего поезда отель оказался под завязку забит. Мы с Дагом некоторое время провели в компании этих хиппи. Все остальные тут же уснули на крыше. В перерывах между песнями Даг рассказывал мне об Афинах и объяснял, куда лучше сходить в этом городе. Он уверил, что за вещи беспокоиться не стоит — на крыше всегда все спокойно. Я нашел свободное место, разложил циновку и провалился в глубокий сон.

Посреди ночи — по неясной мне самому причине — я открыл глаза и сел. Прямо перед собой я увидел светловолосую женщину: она двигалась, как богиня, принимая самые сложные и замысловатые позы йоги, которые я когда-либо видел. Ее лицо и глаза светились, словно лунный камень. Это был не сон — она практиковала Бхадра-йогу. Я молча уставился на нее, не в силах отвести взгляд. Она продолжала двигаться, ничего не замечая вокруг, волнообразные движения ее рук, шеи и спины переходили друг в друга, сливаясь в целое — в какой-то миг казалось, что у нее были роды, но она танцевала настоящую пластическую поэзию этой ночи. Зрелище полностью поглотило меня, но сон все же скоро сманил в свое царство. Как бы я ни старался оставаться в бодрствовании, снова и снова проваливался в сон.

Когда я проснулся, было уже светло. Большинство людей все еще лежали, свернувшись калачиком в своих спальных мешках. Я тщательно обыскал взглядом крышу в поисках белокурой дивы, но ее не было. Я был уверен, что ночное зрелище не было галлюцинацией. Мое воображение просто не способно на такое. Я осмотрелся еще и еще. Крыша усеяна окурками и рюкзаками, торчащими из-за спящих тел. Из спальных коконов, стройными рядами лежащих на полу, торчат длинноволосые головы спящих людей. И больше ничего. Утро рождалось спокойным. На крыше царил покой, словно после ночного пожара, когда на земле остаются всего несколько тлеющих в тишине углей.

Снаружи, через дорогу от кафе, лежала пустая площадь, на которой велись земляные работы для строительства отеля «Дионис». За столом сидели трое мужчин — они пригласили меня к себе. Мы пили крепкий черный чай. В ранний час утро казалось прохладным и серым. Чувства были приглушены прозрачно-матовой пеленой, объявшей город. Его прямые улицы выглядели старыми и обшарпанными. Я не мог понять ни слова из того, о чем говорили эти люди за столом, да это было и не важно. Наверное, рабочие с этой стройки. Мне было очень уютно здесь. Вокруг начиналось движение, где-то неподалеку раздался автомобильный гудок. Проехало несколько машин, совсем рядом с нами человек завел мотоцикл, и его клокочущий рев поднял в воздух стаю голубей. Тучный лысеющий человек с двойным подбородком забрался на ящик с бананами и принялся со скрежетом открывать навес своей лавки металлическим крюком. Над столом закружились звуки нового дня, сопровождаемые запахом орехов и оливок, пением птиц и гулом моторов.

Свой первый день в Афинах я начал в состоянии легкой отупленности, попивая чай и уставившись на строительный беспорядок напротив. Основную композицию этой картины составляли трубы и металлические балки, а дополняли ее всевозможные уродливые механизмы. Сквозь стальную сетчатую изгородь был хорошо виден котлован. Строения возвысятся на месте провала земли. Балки, цементный раствор и совершенно пустой ветер — и вот из всего этого будет соткана современная стать отеля «Дионис». Я вспомнил свою последнюю встречу со Свами Джнананандой, когда тот поведал мне описание одной стройки. Один человек сказал: «Мы строим здание». Другой добавил: «Мы строим его для одной компании». Третий подтвердил: «Здание строится». Это очень нравилось Джанананде: здание строится. Нет никакого субъекта, только движение.

Когда я вернулся в «Бирон», Перикл варил кофе за барной стойкой. Он был человеком крупного телосложения с густыми маслянистыми черными волосами. Перикл очень гордился своим именем. Он всем здесь заведовал. Я спросил его, можно ли еще где-то, кроме как на крыше, оставить свои вещи. Он указал в угол комнаты, и я увидел там примерно тридцать рюкзаков, сваленных в небольшую горку. Он сказал: «Если кто и ворует здесь, то только туристы».

Едва снова выйдя на улицу, я попал в плотный людской поток и оказался в центре бессмысленного суматошного движения. Афины в этот момент выглядели так же, как и любой другой крупный город на карте Земли, с преисподней в самом центре. Но только здесь каждый, кто посмотрит наверх, сможет увидеть величественную гору, Акрополь, вырастающий из паутины современных Афин и отражающий свет эгейского солнца. Сворачивая то тут, то там, я вышел-таки на улицу, ведущую к Пантеону.

Акрополь

Вход на блошиный рынок наполовину преграждали импровизированные ворота из наваленных друг на друга фруктовых стендов, полных лиловых виноградных гроздей. В лабиринте рядов, составленных из магазинчиков и лавчонок, можно было найти все — от старинных книг и военной униформы до современных сувениров. Самой большой популярностью пользовалась знаменитая фигура обнаженного похотливого человека. Его можно было увидеть практически везде на рынке.

Постепенно торговые ряды становились менее плотными, и дорога резко уходила в сторону, на вершину горы. Отсюда уже просматривались руины, и каждый шаг приближал к иной реальности. Воздух казался сильно разреженным, и с каждым вдохом усиливалось восприятие окружающего.

Крошащиеся уже камни, лежащие вдоль дороги, ярко белели на солнце, обнажая свои древние тела. Объятый облаками фриз величественного Олимпа видел смерть афинского Парфенона, видел падение Цитадели, видел славу Фидия. Но колонны Парфенона все еще уверенно и благородно стояли на земле, как и образ Перикла.

«Он построил величайший из городов, — сказал о нем Плутарх, — и вырос выше, чем все цари и тираны... но он ни на йоту не приумножил своего состояния». Здесь приятно стоять и вдыхать свежий горный воздух. Пред лицом чуда Афин Перикла меркнет любое многообразие современных городов. Что за сила пробудила к жизни город, ставший началом нового мира? Стоя здесь, начинаешь думать о том, что Перикл и его соратники посеяли семя новых возможностей, найдя блеск гармонии в самой земле.

Для современного, обусловленного всеобщим консенсусом ума, это просто следы древней, совсем иной эпохи. Но даже по прошествии тысячелетий это семя вечных гармоний продолжает оставаться идеалом, глубоко укорененным в коллективной душе. Геометрия и упорядоченная мудрость Акрополя были отражением этого внутреннего сияния. И все сущее, будь то продукты истории или обитатели вечности, остаются тесно связанными с этим античным проектом, чей образец послужил краеугольным камнем для идеала Нового Города.

Связь с его темной стороной, однако, не менее прочна. За ярким фасадом ясной и очаровательной философии Афин, этой греческой блудницы, скрываются ужасы рабства, и слава города в значительной степени зиждется на человеческих страданиях. Семя это было посажено в тени великого античного наследия, но урожай достался потомкам, которые упустили высокую возможность, утратив суть самого идеала

.

И все же возможность обретения высот духа все еще жива здесь: аура симметрии и линейное равновесие колонн символизируют гармонию, в которой человеческий ум постигает высшие законы и сливается с геомет­рией, не имеющей формы, с ритмами и музыкой творения.

Сверху казалось, что город стекает с горы, образуя темное пятно, лежащее у ее подножья. С его улиц Акрополь хоть и виден, но напоминает, скорее, полузабытое, туманное сновидение. И все равно он не утратил своего величия и цельности форм, заключенных в камне и напоминающих нам о великом наследии давно ушедших веков.

Кто-то давно рассказал мне о Деметре Ставанополисе и посоветовал найти его, если я когда-нибудь окажусь в Афинах. В телефонной книге я нашел несколько сотен людей с таким именем, и кроме того, что он работал в каком-то туристическом агентстве, мне не было известно о нем ничего. Я обзвонил все турфирмы и авиалинии, но это не привело ни к чему. Человек за конторкой справочного бюро пожал плечами. Мне говорили, что он занимался с Мастерами, и я в своем сердце просил их о помощи. Должно быть, кто-то все же помогал мне, потому что человек в бюро не взял с меня ни копейки за все эти звонки.

Прошло несколько часов. Было почти пять, и почтовое отделение закрывалось. Я наугад набрал еще один номер из телефонной книги. Трубку взяла женщина: — Деметр... как? Ставанополис?..

— Да-да, тот, что работает в турагентстве. Может, вы знаете его?

— Агентство? Какое агентство? Он там уже несколько лет не работает... Я-то знаю, я его мать...

Мы встретились на площади Омония вечером того же дня, и он показал мне город, после чего пригласил в гости к себе в дом, недалеко от горы Ликабет. Деметр занимался не только медитацией, но и математикой, которую преподавал на колледжском уровне. По пути на вершину холма он рассказал мне о том, что в этих местах проходят разные меридианы оккультной силы и сходятся они воедино как раз между афинскими холмами, что делает этот город истинно святым. Еще он поведал мне о Мастерах, которые появлялись в этом городе.

«Мастера работают вне времени и пространства. Но им все-таки удается своими силами или при помощи чувствительных сущностей направлять потоки энергии таким образом, что они воздействуют не только на эзотерические, но и на научные, социальные и политические движения. Как только в определенном месте рождается определенная идея, Иерархия может направлять или воздействовать на определенную ситуацию. Вероятно, что великий Мастер, известный в своей инкарнации Перикла, принимал непосредственное участие в восстановлении демократии в Греции.

В настоящий период на планете себя проявит Седьмой луч. В прошлом его знали как энергию, вовлеченную в магию и ритуалы. А сейчас в Космическом Разуме как раз рождается новое понимание этих энергий. Ритуал перестанут рассматривать как навязанную кем-то практику или порядок, он станет способом существования, средством прийти к гармонии с высшими законами эволюции. С другой стороны, магия перестанет быть необъяснимым нарушением незыблемых законов природы. Напротив, она станет выражением игры бесконечных возможностей в каждый отдельный момент существования наших изменчивых жизней.

Осознание таких вещей, как тонкие вибрации определенных продуктов питания, цвета, камней и самоцветов, чисел и отношений временных циклов, пробудит совершенно новые явления, и они будут находиться за пределами привычной причинно-следственной связи. Ключевое слово для Седьмого луча — „манифестация“. Появятся новые средства коммуникации и передвижения, новое понимание медицины.

Как только природа энергии будет изучена и понята, у нас появится возможность восстановить энергетический баланс на самых разных уровнях человеческого существования. Тогда даже небольшие изменения могут привести к колоссальным последствиям величайшей важности. Да, высокоосознанные существа могут прочесть заголовок газетной статьи и при помощи особых психических усилий повлиять на ситуацию, о которой только что прочитали. А кто-то, помешивая ложкой чай, сможет спроецировать мысль, которая приведет к возникновению какого-либо события за тысячи километров от его кухни».

Семь лучей — это теософические термины, используемые для обозначения проявлений космических сил на материальном уровне. Лучи эти исходят из Вечного Логоса в качестве света семи ламп, зажженных перед Троном, и пронизывают все сущее на физическом, астральном и каузальном уровнях. При этом каждый луч характеризует собой конкретный тип разума и определяет то, как человек реагирует на ситуацию. Лучи эти существуют вечно, но один из них всегда светит ярче, а по истечении определенного времени их иерархия меняется. Сегодня человечество стоит на пороге Седьмого луча.

Уже дома Деметр поделился со мной надеждой, что различные духовные общины в Афинах смогут, наконец, соединиться в одно целое. «Как обычно, тут налицо все проблемы эго. Каждый стремится стать лидером своей группы. Но мы должны стараться создать чистую силу, которая способна противодействовать колоссальному негативу в этом районе. Вообще, объединенные духом люди могут экспоненциально увеличивать свои силы. Это оккультный закон. Если даже небольшая группа людей соберется вместе и повысит уровень своих вибраций, во всем регионе может восстановиться стабильность и гармония. К сожалению, сегодня в этом нуждается не отдельно взятая территория, а планета целиком. И это для нас самая важная задача в настоящем».

Затем Деметр показал мне свой рабочий кабинет. Сам он был среднего роста, черноволос и темноглаз, держался ровно, одновременно напряженно и бесстрастно. Он глубоко любил эту землю, говорил на древнегреческом, знал всех богов и мудрецов — словно все они жили в настоящем. Деметр объяснил мне, что меридиан силы, проходящий через Афины, связан с цивилизациями Египта и Атлантиды, и одни и те же Мастера возвращались сюда в различных обличиях, чтобы наблюдать за эволюцией в этом регионе. От пола до потолка располагались полные книг полки. Он взял с одной из них том Геродота и рассказал, как великий историк писал о священной родословной, протянувшейся из глубин Египта через Крит в Афины. Он также упомянул о том, что мудрый Ямвлих разложил талисманы в определенных центрах силы на Земле и, по его описаниям, некоторые даже удалось найти, остальные же только предстоит обнаружить. «Ветры перемен приближают Великих Учителей в области человеческого сознания, а значит, эти священные места снова должны ожить, — сказал он. — Новые святыни воздвигнут, а изучение космического порядка станет основным занятием человека».

Эзотерический контекст его слов смягчался и вызывал доверие благодаря безусловно широкой образованности и ненавязчивой манере поведения. В кабинете было полно книг по математике, инженерии, много компьютерной литературы, а также тома на оккультные темы. На столе в углу комнаты стояло несколько макетов пирамид разного размера. Не было ни стенок, ни содержимого — только каркас. Он пояснил: «Уникальность пирамид в том, что они могут хранить мыслеформы. Можно весь вечер медитировать на какую-то определенную тему, затем оставить конкретную мысль на ночь, а на следующий день снова вернуться к ней. Таким образом, сила мысли не только сохраняется, но может даже увеличиться до того уровня, когда правильно подуманная мысль начинает проявлять себя на физическом плане. Есть небольшая группа интересующихся — мы собираемся здесь каждую неделю и работаем над этим и похожими проектами».

Когда я упомянул о своих планах посетить Крит, Деметр очень воодушевился, достал карту и показал несколько мест на острове, в которых, как он думал, было сосредоточено много энергии. Он рассказал о мистическом опыте, который он и его единомышленники пережили на холмах Гераклиона, и настоял на том, что в следующий раз нам следует отправиться туда вместе.

Вечером к нам пришли некоторые из его друзей и соратников. Они с энтузиазмом обсуждали свою работу. Я смотрел в окно на холмы Афин и думал о великой пифагорейской школе, разбитой сегодня на отдельные части — на математику и явления резонанса, на науку и музыку. Ведь раньше все это представляло собой единое целое, инструмент, на котором можно было обыграть универсальный язык формы, цвета и звука, этих кирпичиков манифестации духа во вселенной.

Крит

Перед тем как отправиться в Индию, я решил отдохнуть от цивилизации — и поехал на остров Крит в надежде уединиться там, отдохнуть и соблюсти пост. Поститься я начал уже в дороге, автостопом добираясь до южных границ Греции.

...После нескольких часов бесплодного ожидания рядом остановился запыленный грузовик, за рулем которого сидел молодой человек арабской внешности. Он не говорил по-английски, но перед тем как высадить меня, развернул какой-то пакет на заднем сидении и протянул мне две коробки арахисового печенья, которое я жадно съел ночью, поскольку с попутчиками мне не повезло. Через несколько миль пешего путешествия я устал и лег спать в полях недалеко от какого-то небольшого города.

В поле с грубо вспаханной землей было прохладно и сыро. Повсюду ползали насекомые. Ночью пришли собаки и стали обнюхивать меня, а потом подняли громкий лай, но вскоре утихли, не получив ответа.

Утром, однако, славный средиземноморский воздух придал мне бодрости, и я с удовольствием шел еще шесть часов, срывая фиги с растущих вдоль дороги деревьев и подставляя багровую от укусов насекомых спину заживляющим лучам солнца. Около полудня молодая немецкая парочка подобрала меня и подвезла до южного порта, где я полдня ел сочные оливки, сидя на камне в ожидании парома до Ксании.

Я спал на палубе. Всю ночь, по мере приближения к Африке, я ощущал растущий зов таинственного острова. В моих мечтах остров был населен золотыми призраками и облаками Зевса. Утром я, наконец, воочию увидел вулканические сопки Крита, эту возрожденную Атлантиду, и птичье многоголосое пение заполнило тонкую линию побережья.

Я шел вдоль изобилующего рыбой берега Ксании в сторону шоссе. Острые утесы, торчащие из воды, напоминали пасть хищных животных. Вблизи от них и был разбит мой лагерь. У меня не было другой еды, кроме фиг и оливок, и потому я решил возобновить свой пост, оставаясь в уединении и в согласии с собой. Кость земной тверди, дыхание ветра и пульс моря слились здесь воедино. Я прочесал берег в поисках обломков ветвей и палок и вскоре набрал достаточно много дерева для хорошего костра.

Присев у огня, я начал медитировать, но вскоре погрузился в сон. После стольких дней путешествия сны стали астрально яркими. Красные накидки и старые друзья сменялись поездами, несущимися с запада на восток.

И солнце, и луна оказались надо мной — они словно уравновешивали растянутое восходом полотно неба. Проснулась античность. По мере уменьшения съестных припасов усиливалось ощущение астральных энергий — они словно дули сквозь тело, циркулируя вместе с дыханием. Океан успокоился, и тихий шум его вод способствовал умиротворению. Комариные укусы, зудящие по всему телу, представлялись мне символом ума — такого же назойливого и деструктивного, сбитого с толку, когда его отрывают от корней привычной работы. Удивленные, эти умы скитаются по пустыне из песка времени, что-то бормоча себе под нос. Мышление, подобно кап­лям причинно-следственных приливных волн, глухо бьется о берег. Но приливные воды возвращаются в море. Остается только чистое сознание, бодхичитта, неизменное, как ясное небо.

На долю блуждающего Одиссея выпало суровое божественное испытание. Но все шаги подобны друг другу и тонут в зыбучих песках, не оставляя следа. И все же это путешествие обрело бессмертие в ритмах песен морского ветра. Свободное сердце не стремится изменить ход путешествия. Всеобъемлющий рок становится свидетелем космического представления, разыгрываемого на полотнах, сшитых из дня и ночи. Ожившие в силуэтах волн персонажи древности разбивались с плеском о прибрежные скалы Крита, уводя созерцателя в глубины внутреннего мира, к источнику подлинного богатства.

Моими компаньонами на этом острове были стихии. На рассвете я призывал землю, воздух, огонь и воду, напевал им песни, оставаясь в их присутствии; восприятие обострялось, и я мог улавливать тончайшие ноты костра, ионизированного морского воздуха, слышал обертоны приливов и чувствовал пенные волны эмоций. Стихии говорили на похожем с «лилипутами» языке, но их присутствие было первобытным, исходящим из глубин мироздания, а не просто видениями. Я слушал их, купался в них, омывался их соленой водой; сидел на камнях, ощущая их текстуру, их силу, их подпирающую все сущность. Безмолвная уверенность скал, бесцельная игра воды и воздуха — они всегда были здесь на своем месте, охватывая весь возможный опыт.

После нескольких дней поста я лежал под ночным небом, освещенный светом звезд и сиянием луны, доверяя свой сон и покой четырем стихиям. Спокойствие стремительно сменялось вулканическими видениями Миноса, золотые образы прорывались сквозь верховную чакру. Спать здесь совсем не хотелось. Ночью я сидел у костра и практиковал глубокие дыхательные практики. Дыхание циркулировало, начинаясь у основания головы и проваливаясь в глубину веков, на тысячи лет назад к минойским скалам и храмам.

В этом видении очевидные своей произвольностью позы казались архетипичными. Сидение у костра скрестив ноги казалось привычкой, выработанной в течение бесконечного множества жизней. Старый, закостенелый ум отпал, толпа мыслей разбежалась по сторонам, оставив ауру девственно чистой. В этом состоянии обычный, прежний ум был похож на мегаполис со всеми его автострадами, задыхающийся угарным газом, а его небоскребы напоминали о разрушительной силе амбиций, выраженных в тяжелом, мертвом камне громадных зданий.

В последнее утро я, присев на скалы, попрощался со своими друзьями:

Мой дорогой остров Крит, стоящий на море, как хорошо знают тебя твои моряки, и смогу ли я узнать тебя так же? Грозди винограда висят на твоих лозах и кратеры возвышаются над твоими берегами. Твои глубокие синие воды с шапками волн так чисты, что можно увидеть дно. Венера просыпается ранним утром, и луна освещает ей путь по морской глади.

Я должен следовать этому пути, он открылся моему сердцу в видении... я устремлюсь в вечность, сопровождаемый верными друзьями — морем, солнцем и луной, ветром, звездами и огнем. Я так часто вопрошал о том, сколько еще предстоит мне выносить разлуку с ними. Но когда погружаешься в твое утонченное существо, понимаешь, что готов ждать вечно. В конце концов, ты мой родитель, и каждый порыв ветра и прикосновение цвета возвещает о твоем присутствии так, как не под силу ни одному человеку. В твоем присутствии исчезает весь накопленный за время жизни груз существования, исчезает потребность быть кем-то, кроме себя самого. Я — твой вечный ребенок, я радуюсь каждому твоему вдоху, как великому чуду.

Густая пена синей морской воды, чудесные видения, движение мысли и грезы, и даже я сам — все это создано тобой, и ты завещал мне сердце искателя. Теперь незавершенным будет казаться все, кроме твоей монолитной целостности. Ты суть совершенство любви, выраженной в своих творениях.

Глава 3

ИНДИЯ

Снова в Бомбее

Однажды Индия представилась мне древней страной мудрецов и провидцев, чья мудрость зиждилась на вневременной почве и передавалась из поколения в поколение через гуру и учеников. Существовал особый договор между учеником, полностью вверившим себя в руки учителя, и гуру, взявшим на себя абсолютную ответственность. Некоторые психологи — не только индийские, но и европейские — утверждают, что в этих землях никогда не было эдипова комплекса. Здесь все зависело от матери. Власть здесь не просто принимали, ей поклонялись.

Мое личное, полное удивления знакомство с Индией началось в возрасте двенадцати лет, когда я начал читать в ванной перевод Упанишад, выполненный Максом Мюллером. Несмотря на всю привлекательность индийской йоги и всего с этим связанного, чисто по-западному я пытался бросить вызов своим учителям. Я считал, что власть связана исключительно с угнетением и порождена страхом, и трудно было поспорить с тем, что в течение многих столетий власть была инструментом порабощения и навязывания определенных верований и ритуалов. Вместе с этим в Индию совершенно беспрепятственно шли люди и целые племена, получая то, что искали.

Но все совсем не так просто. Вместе с понятием неколебимой власти или вопреки ему возникли отношения, совершенно непонятные для того, кто больше всего лелеет свою независимость: живая передача опыта, возможная только посредством подчинения.

Здание аэропорта перестроили в современном стиле из стекла и стали, а его работники вели себя совсем по-другому, у них появилось чувство уверенности и личного достоинства. Стоящие у ворот солдаты в светло-коричневой униформе выглядели достаточно убедительно. Когда ко мне подбежал мальчишка с до боли знакомой улыбкой дядюшки Тома на лице, один из солдат прогнал его, как назойливую муху.

Почтовый клерк попытался ободрать меня, как липку, и когда я понял, что к чему, он даже не стал притворяться, а я вышел прочь, надеясь, что мое письмо не разорвут в клочья. Воспоминания высокой волной накатились на меня в автобусе по дороге в Бомбей, стоило мне посмотреть сквозь покрытое испариной стекло: женщины в темно-синих сари с золотыми сережками в носу плавно передвигались по пыльной дороге, ловко неся кувшины с водой на своих головах. Пейзаж за окном все время менялся — поля плавно переходили в поселения, а поселения опять перетекали в поля, обильно засеянные пшеницей, которая запекалась на жарком солнце. Глинобитные домики стояли плотными рядами, укрытые в тени деревьев, а мужчины с волами неторопливо вспахивали землю.

На подъездах к Бомбею все чаще стали возникать рекламные щиты. Затем начали появляться ряды хибар и лачуг с крышами, сделанными из разношерстного промышленного мусора — от кусков пластика до велосипедных покрышек. Улицы изнемогали от обилия рикш, автомобилей и животных, и над всем этим тучным многообразием нависало облако заводского дыма из близлежащего промышленного района. Шум на улице был таким громким, что заглушал даже тарахтение мотора нашего автобуса, который то и дело объезжал выскакивавшие со всех сторон автомобили, избегая столкновения с ними.

Однако даже посреди этого хаоса, составленного из смешения звука и движения, можно было то тут, то там увидеть углубленного в себя махатму, вместилище «мирового духа», осознавшего истину непосредственного восприятия бытия. Священные книги утверждали, что недостаточно просто посещать храмы и святые места. Царство небесное возможно увидеть только через садху — то есть святого человека. И в Индии можно повсеместно наблюдать воплощение идеи осознанной души. Насколько реально все это? Может ли человек знать абсолютно все? Несомненно, их последователи верили в это, и их аргументы подтверждались многочисленными чудесами, которые не просто описывались на страницах священных книг, но были доступны всякому, кто хотел их созерцать. Умеющий видеть да увидит. Но чудеса эти, кажется, оставались скрытыми от глаз бесконечного числа бедняков и оборванцев, терялись на улицах городов, стоящих на грани взрыва безудержного безумия.

Я был в Бомбее несколько лет назад и не думал, что повторный визит принесет столько удивления, но здешние улицы и правда казались начиненными взрывчаткой, которая взрывалась каждый момент времени. Все это сильно напоминало автодром на Кони-Айленде — электрические машинки ежесекундно врезались, таранили друг друга под пронзительный звон колокольчиков и вспышки света. Я вышел с автобусной станции и направился к ближайшей телефонной будке, чтобы позвонить Рамешу — я надеялся остановиться у него.

— Алло, здравствуйте. Рамеш на месте?

— Нет.

— То есть, его нет?

— Он должен приехать.

— Должен приехать... А когда примерно? — Ответа не последовало.

— Он будет хотя бы после обеда?.. — в общем-то, я понял, что задаю не те вопросы: — Простите, а где Рамеш сейчас?

— В Лондоне.

В общем, ночевать мне было негде. Я вернулся на станцию, чтобы выяснить, где европеец вроде меня может зарезервировать билеты на поезд. Не будь здесь этой государственной службы, мне пришлось бы ждать две или три недели, чтобы покинуть Бомбей. Болтаясь по вокзалу, я стал свидетелем теологической беседы между клерком и начальником станции — клерк объяснял тому, почему так важно верить в Бога. Начальник станции, очевидно, раздраженный этим разговором, тем не менее, посмотрел в книгу с какими-то записями и выписал мне билет на утренний поезд до Матхуры.

Меня в целом не очень беспокоил тот факт, что я остался без места для ночлега. Бомбей стоял передо мной. Я вышел со станции и оказался посреди улицы. Рядом устроились три женщины в лохмотьях — они сидели в чем-то, сильно напоминавшем корзину. Они вытянули руки в сторону прохожих. Бесхозная собака, пробегавшая мимо, остановилась и обнюхала лужу, которая поблескивала прямо под корзиной. Таксисты неистово гудели, заглушая друг друга. Все было оклеено плакатами, рекламирующими дождевики, радиоприемники и чудодейственные эликсиры от выпадения волос. Тротуар казался заваленным окурками и обрывками газет, в которые еще совсем недавно заворачивали еду.

Повсюду сновали люди, плотными рядами они кружили вокруг станции. На груди одного мужчины красовался значок «Знаменитый ученый хиромант». На земле, раскинув руки, лежал человек с такими толстыми ногами, что они походили скорее на большие надувные мячи. Вдоль улиц располагались плотные ряды магазинов, причем по крайней мере десять лавок, стоящих друг за другом, торговали одними и теми же товарами. Первые прилавки заполняли метизы, потом канцтовары, за ними следовали магазины одежды и многие другие. Этот растрепанный внешний мир был совсем не похож на то, что я видел в аэропорту, где царили чиновники с аккуратными прическами, английский акцент и совиные маски официозной невозмутимости на лицах.

Я шел по улицам мимо театров, в которых билеты были раскуплены на три недели вперед, мимо лавок с йогуртовыми коктейлями, разлитыми по открытым сосудам, над которыми обильно кружили мухи. Я тут же вспомнил, что мухи вились и над человеком с раздутыми ногами, лежащим у станции. Всюду сновали люди с джутовыми мешками за спиной. Рикши улыбались беззубыми ртами, сквозь картонный фасад действительности просвечивало гниение.

Внезапно я увидел нечто такое, что заставило меня остановиться. Из глубины уличной суеты, словно из преисподней, в облаке пыли возникла рука, замотанная в черную ткань, и поманила меня к себе. Рука была такой иссохшей, что напоминала скорее спичку, чем человеческую конечность. Очевидно, эта рука, с раскрытой в просящем жесте ладонью, принадлежала женщине. Ее голодающий образ символизировал собой весь третий мир. Мне стало тошно и даже стыдно за то, что я принадлежал к другой, сытой культуре. Я решил, что она подзывает именно меня.

Я купил у уличного торговца дюжину чапати, развернул их и положил рядом с лежавшей посреди улицы женщиной. Ко мне тут же подбежала стайка мальчишек с босыми, черными как уголь ногами. Они были одеты в лохмотья и жалобно тянули ко мне свои руки, крича наперебой «Сахиб, сахиб!» Я ускорил шаг, но они не отставали.

Это было уже слишком. Быстро свернув в ближайший переулок, я побежал, но тут же натолкнулся на группу обнаженных наполовину молодых людей, неистово поднимавших тяжести. Они качали пресс и мускулатуру, стоя перед большим зеркалом. Право, Бомбей казался настоящим цирком, где в каждом закоулке можно было увидеть отдельное представление. Эти культуристы поинтересовались, не хочу ли я побороться с ними на руках, но я скользнул мимо. Кухонные плиты, которые топят навозом, чадили дымом. Из труб, расположенных вдоль стен, стекала моча, и ее запах смешивался с запахом костра. Повозки и авто проносились друг за другом, а водители хитро улыбались. Мне было интересно, сколько еще продержится этот город — столица почтовых махинаций и тысячи и одного ада.

Но каким-то невероятным образом этот город всегда прочно стоял на земле и был настоящим чудом Индии, непостижимым аристотелевской логике. В этих изуродованных хаосом землях все же ощущалось некое мифическое измерение, в котором все оставалось навеки неизменным.

Начинало темнеть, а я так и не нашел, где остановиться. Цены на номера в приличных отелях сильно подскочили из-за большого притока богатых арабских шейхов, а номера в дешевых отелях могли кого угодно повергнуть в дикий ужас. Я решил не думать обо всем этом и направился в небольшой ресторанчик недалеко от вокзала. Всего за шестьдесят три цента мне протянули гигантскую тарелку, наполненную приправленными карри овощами, чапати, рисом и пряными индийскими огурчиками. Над кассой висела крупная фотография Бхагавана Нитьянанды, великого авадхуты, святого, отказавшегося от материального мира и оставившего себе лишь легкую набедренную повязку. На стенах ресторана висело много фотографий с изображениями разных гуру. Есть ли где-то на земле еще места, где можно встретить столько изображений святых и гуру на стенах? Я трапезничал и думал о своих учителях.

На следующий день мне предстоит продолжить путешествие, и кто знает, может, я снова встречу их. Конечно, у меня уже не было тех ожиданий, которые однажды подвигли меня отправиться в глубь континента в поисках даршана, то есть встречи со святыми. Но я испытывал уважение к этим людям за то, что они жили в согласии со своей верой, и это наделяло их великой силой, которой они делились с каждым, кто искал что-то в этой жизни.

И вообще, я сильно привязался ко всему этому, и даже географический фактор, каким бы внушительным он ни был, не мог разорвать эти прочные отношения. Во время живой передачи знания возникает таинственная, неразрывная связь, которая не имеет ничего общего с привязанностью или зависимостью, она остается ощутимой всегда, где бы ты ни находился — в храме или в ванной комнате, ты всегда ощущаешь ее зов. Но, как и все в этом мире, даже эта связь может исказиться в кривом зеркале ума и его понятий. Как бы сильно я ни любил Индию со всем ее безумием и духовностью, я чувствовал, что должен вернуться сюда еще раз, чтобы восстановить утраченные фрагменты своей жизни.

Для многих путешествие в Индию связано с поиском мастера. Но кто этот мастер, кто этот гуру? Как узнать его? И даже если ты нашел подлинного мудреца, что дальше? Что тогда произойдет? Ты полон ожиданий, словно река, чья вода смешана с землей и глиной. Реку нужно очистить, чтобы вновь взглянуть в глубину ее вод и распознать собственные проекции.

После ужина мне стало значительно лучше, и я отправился на вокзал в поисках места для ночлега. Поезд отправлялся в шесть утра, и уже сейчас я мог представлять раскачивание деревьев и мягкую почву Вриндавана, Матхуры, родиной и вечным обиталищем Шри Кришны.

Даже ночью на улицах было полно людей. Они же сновали туда-сюда по вокзалу. Грязный и усталый, я вошел в зал ожидания первого класса, расстелил циновку и забрался в ванную, поливая себя водой из жестяного кувшина, купленного на базаре. Закончив омовение, я сел на циновке в медитации. Нигде в мире больше нет станций, где совершенно нормальным было бы принимать душ, ходить босым, завернутым в тряпье, и медитировать, сидя на полу. Никто, кроме контролера, не обращал на это никакого внимания. Я видел, как он приближается ко мне. Я знал, что он знает, что я знаю, что он знает, что у меня не было билета в первый класс! Одетый в облегающую тело черную униформу с именем на груди, он подошел ко мне. И, конечно, потребовал предъявить билет. Сначала я смешался, не зная, как выкрутиться, а потом стал вываливать из карманов фотографии гуру Ширди Бабы и Сатья Саи Бабы, которые до этого подобрал в городе. Контролер увидел снимки, кивнул и улыбнулся. Еще раз взглянув на фотографии, он мягко махнул рукой со словами: «Все в порядке, оставайся».

Поезд отбыл рано утром. Первоначальный шок от всей этой грязи и запустения прошел, и я начал получать удовольствие от гипертрофированной приземленности своего существования. Индия была настоящей, и ее удивительный дух поглощал тебя целиком, ввергая в изобильный поток ежедневной жизни. Здесь так много людей, племен, языков и культур. Но все это как-то работало, и система бронирования билетов не давала сбоев. Служащие даже напечатали мое имя на карточке, прикрепленной к двери купе второго класса. За окном опять понеслись плотные ряды лачуг и хибар, пшеничных полей и густонаселенных деревушек, и вскоре впереди показался священный город Вриндаван.

Вриндаван

Путь был долгим и изматывающим, но с каждой остановкой черного вспотевшего поезда я чувствовал приближение истинного духовного сердца Индии, и мне становилось легче. На станциях царил хаос. Торговцы стремительно проносились сквозь вагон, размахивая подносами. Одни продавали самосу — обжаренные в масле пирожки с пряной овощной начинкой. За ними шли торговцы манго и бананами, а торговцы чаем несли крупные котелки с крепким сладким чаем, сваренным на молоке — довольно распространенный на севере Индии напиток. Дети продавали питьевую воду через окна. Некоторые просто попрошайничали, протягивая руки с обиженным выражением лица. Они принадлежали к местной касте попрошаек и им редко отказывали. Людская масса рекой текла по улицам, выливалась из окон и дверей и снова затекала обратно. Человеческий водоворот. Поезд тронулся, и люди цеплялись за решетки на окнах, а некоторые запрыгивали на крышу — только чтобы прокатиться.

На следующий день, уже на закате, поезд прибыл к месту назначения. Матхура является важным историческим центром. Говорят, что здесь брахманистская иерархия поглотила местный культ, последователи которого поклонялись герою по имени Кришна. По преданиям, в этом городе проповедовал Будда, а в местном музее экспонируются искусства Чандахара, испытавшего на себе сильное влияние эллинской культуры. Несмотря на имперское наследие Великих Моголов и Британское господство, этот город все еще остается важной точкой на карте паломников всего мира. В соответствии с древними писаниями, в этих землях появился Шри Кришна — он был инкарнацией бога Вишну, пришедшей освободить Землю от бремени прежних ошибок.

Город Вриндаван, в котором, как говорят, Будда провел свое прославленное детство, находится примерно в десяти милях от Матхуры. Согласно древнему преданию, Кришна родился в тюремной камере, в городе Матхура, и благодаря своим удивительным способностям смог отпереть двери своего узилища и усыпить стражу, и поручил Васудеве, своему отцу, под покровом ночи переправить его через реку Джамуна, чтобы избежать гонений со стороны короля Камсы. Кришну воспитывали во Вриндаване приемные родители — их звали Нанда и Яшода, они принадлежали к касте пастухов...

После длинной вереницы автобусов и рикш, и обычных для этих мест попыток договориться с кем-то о цене, я, наконец, оказался на берегу реки Джамуны — она все еще стремительно текла посреди невыносимой дневной жары. Я завернулся в тонкое хлопковое полотенце и вошел в теплую воду, подставляя себя ее течению, чтобы смыть тяжелую карму душного поезда. Выбив пыль из своих грязных одежд о каменные ступени, я прополоскал их в зеленой воде и разложил на берегу. Обычно здесь собирается множество народа, но сейчас было спокойно. Паломники ушли. Трое мальчишек с загорелыми коричневыми телами один за другим прыгали с помоста в воду, заливаясь смехом. Они плескались в воде, поддерживаемые довольно сильным течением.

Я сидел на гхате*, на этих каменных ступенях, и ощутил перемену атмосферы. Облака, зависшие над рекой, начинали темнеть. Звонкие голоса птиц звучно раздавались неподалеку, над берегом из мелкого белого песка. Это место, наполненное неземной аурой, называют «Голокой», обителью молочно-белых, «сладко пахнущих» коров и деревьев, исполняющих желания. Но сейчас я был слишком измотан и просто не мог принять вполне все это великолепие и многообразие. Среди каменных храмов, окружавших гхат, я расстелил циновку. Одежды мои уже совсем высохли, но грязь осталась, она въелась так глубоко, что стала частью ткани. Течение реки усилилось, ее воды почернели, а местами на мутной поверхности возникали белые и коричневые пятна — следы выбросов с нефтеочистительных сооружений в Дели. Я прислонился к камню из красной глины и окинул взором противоположный край гхата, на котором были установлены многочисленные лингамы Шивы, каменные фаллосы, отбрасывавшие наблюдающего их человека совсем в другие времена, в другую культуру. Прямо за этими каменными изваяниями стоял первый из тысячи других храмов города, однако ночь наступала слишком быстро, и я, укутавшись в одеяло из одежд, погрузился в глубины царства Брадж Мандала, волшебного круга Вриндавана.

Вриндаван просыпается до восхода. Паломники уже начали обход территории, постукивая в цимбалы, напевая песни и призывая «Джей** Шри Радхе!». Я, незаметно для себя, тоже стал напевать. Прошло уже столько лет, я был уверен, что в памяти моей не осталось ничего этого, но пока я шел по улице, слова сами рождались в моих устах. Такова была энергия киртан. Эти песни, восхваляющие имена Бога, совсем не похожи на то, что можно слышать под высокими сводами европейских соборов, и даже глубокая медитация имеет с этим мало общего. Сознание мое расширилось, и мне удалось коснуться пространства, в котором пребывает божественное «имя», я достиг глубины собственного сердца. Непрерывное повторение могло пробудить шева бхав, или состояние вечного служения. Это состояние духа — трансформация сердца и ума — было одновременно и долгим путем, и наградой за него, и самой сутью бхакти, то есть преданного служения возлюбленному Богу.

Вдоль гхата выстроилась многочисленная толпа пилигримов. Возле открытых храмов сидели садху, разложив рядом свои священные книги и прочие атрибуты, необходимые для совершения пуджи, или ритуала поклонения. Ветер гнал по воде рябь, а пастельное небо наполнилось звуками санкиртаны. От этих звуков вибрировала даже земля и камень храмов, стоящих на ней. Но очарование вызывал не сам этот гул бесконечно повторяемых слов, и даже не тысячелетняя традиция служения со всеми теологическими хитросплетениями, призванными оправдать саму традицию. Нет, пленяло совсем не это. Очаровывала простота звука, проникавшего в самое сердце и открывающего перед ним тихий шепот бегущих вод Джамуны, льющихся подобно божественной любви, наполняющей эти земли. Кроме этого шепота, трансформирующего засохшее от обыденности сердце, здесь не было ничего. Эти звуки и вибрации неслышно зазывали тебя, пробуждая твое сознание, перед которым начинали открываться глубины Вриндавана.

Вриндаван был вечной сладостью — расой — бытия, счастливым состоянием благости и блаженства. Согбенные старухи, прислонившись к стенам храма, протягивали алюминиевые котелки для милостыни и напевали «Радха, Радха». Их бхава, или чувство внутреннего экстаза, уносило их прочь от мира, делая незаметными. Им было нужно совсем немного, да и то, чтобы поддержать хоть как-то свои тело и душу ради освобождения от последних остатков кармы на пороге вечного царства, Голоки, истинного Вриндавана, а не этого его трехмерного воплощения. И когда Вриндаван проникал в глубину Вираджи, реки сердца, чей бурный поток смывал последние лохмотья эго, тогда из Леты Востока восставало новое тело, перед которым открывался объект абсолютного желания: Шри Кришна, пленительный и лучезарный, одновременно часть и целое, один и множество, в чьих глазах существует весь мир.

На следующий день я вышел на длинную грязную дорогу до Раман Рети — она вела через поля, на которых, как гласит древняя история, Кришна со своим братом Баларамой пасли коров. Будто во сне, я увидел своего старого друга Раи Бабу, проезжавшего мимо на рикше. Мы повстречались лет пять назад в одной кшетре***, бесплатной, открытой для всех кухне, куда приходили за едой садху, монахи. Он прожил в Индии больше десяти лет. У него не было даже адреса, но мы все-таки снова встретились. Чем бы ни была карма, в этот момент я в нее поверил.

Раи Баба был вечным садху и писал книги. Мало кому удавалось ухватить суть монашества так, как это сделал Раи Баба, учитывая то, что он был европейцем по происхождению. Свои спутанные волосы он всегда подвязывал узлом Шивы и носил одежды, говорившие о том, что этот человек отрекся от мирских благ. У него нашлось место и для меня, и несколько следующих дней я провел в его компании, слушая истории о разных родословных и сектах, о великих садху и их выдающихся учениках. Раи был настоящей кладезью информации, он знал все обо всем и обо всех. Вместе мы решили отправиться в Радха Кунд, деревню у священного озера примерно в пятнадцати милях от нас. Это место было центром культа гаудии-вайшнавизма****, последователи которого поклонялись Радхе, олицетворявшей вечную возлюбленную Кришны.

Мы поднялись ни свет ни заря, и всю дорогу Раи, трижды обсчитанный этим утром в чайных домиках, рассуждал о том, как эти места, которые долженствовали быть самыми возвышенными на Земле, могут оказываться также и самыми низкими. «Это в очередной раз доказывает, что Бога постичь невозможно», — заключил он.

Мы добрались до холма Говардхан, который Кришна, по преданию, поднял мизинцем, чтобы укрыть жителей Вриндавана от шторма, поднятого Индрой, гневливым богом дождей и бурь. Там мы сели в двухколесную тонгу, запряженную парой лошадей, и отправились прямиком в Радха Раман мандир, храм Кришны Даса Бабаджи, известного под именем Мадраси Бабы. Кроме него в этой деревне никто не говорил на английском. Когда я жил в Радха Кунде, Кришна Дас заботился обо мне, предлагая еду и кров, и даже усыновил меня как своего духовного сына. Он был против моего возвращения на Запад, говорил, что жизнь слишком коротка, а ум человека в неспокойный век Кали слишком уязвим, и самым умным с моей стороны было бы укрыться здесь, в Радха Кунде, и здесь же умереть, получив своеобразную гарантию того, что душа моя попадет в вечное царство.

Радха Кунд

Два здешних кунда, или озера, считаются священными, потому что Радха и Кришна часто приходили сюда и купались в их водах в давние времена влюбленности. И хотя Радха и Кришна — это не двойственное, но одно, заключенное в самом себе, существование, оно проявляется в виде двух самостоятельных сущностей, показывая вкус и полноту божественной любви, возникающей из Голоки, вечной обители Кришны. Эта лила, или божественная игра, и есть цель всякого садху, вставшего на сложный путь полного отречения, Рагунатха Дас Госвами. Первоначально слово дас означало «раб», и посвятившие себя Богу люди подчеркивали таким образом свой статус вечных слуг Бога.

Дас Госвами был одним из самых сильных учеников Шри Кришны Чайтаньи, именуемого Махапрабху, или великим мастером, которого считали воплощением самого Кришны. Бабы оставили все прелести материального мира и пришли сюда, в Радха Кунд, чтобы жить в отречении и практиковать внутреннее посвящение Богу, называемое словом бхаджан. Суть этой практики состоит в том, чтобы слушать и напевать божественные имена Радхи и Кришны. Когда эти имена и посвящаемые им бхаджаны (песнопения) сообщает истинный учитель, их сила, передаваемая гуру из поколения в поколение, раскрывает свою божественную сущность, открывая перед человеком двери в запредельный мир.

Кришна Дас был уже стар и ходил, прихрамывая. И все-таки он горячо приветствовал нас, хотя и могло сложиться впечатление, что это отчасти притворство. Как и другие бабы, он носил простой белый дхоти, на шее у него висели туласи, особые бусы, а на теле были видны двенадцать глиняных отпечатков, символизировавших тело, посвящаемое в качестве храма Вишну. Его коричневые брови были в морщинах, а седые волосы топорщились во все стороны.

После обеда мы отдохнули, вспоминая былые времена, и Кришна Дас согласился показать нам озера, попутно останавливаясь у различных святынь и рассказывая об их важном значении — этим он занимался здесь последние двадцать лет.

Мы шли по частично мощеной дорожке, то и дело сворачивая в сторону храмов и каменных надгробий, под которыми покоились останки давно ушедших святых. Кришна Дас, судя по всему, весьма комфортно чувствовал себя в компании пары неоиндуистов, и начал откровенно, без каких-либо оговорок объяснять нам тонкости фольклора и философии. Его истории не были ни правдой, ни вымыслом. Они принадлежали области иного опыта, называемого Кришна-катха. Катха буквально означает «история», но подобные истории были как бы личным опытом каждого садху, который их рассказывал, и только сочувствующее сердце могло проникнуться и понять их особое настроение. Эти истории помогают развязать тугие узлы сердца и проникнуть в суть посвященного сознания. Мы шли за ним, огибая один монумент за другим, а Кришна Дас все говорил и говорил.

«Когда Кришна убил демона Аристасуру, принявшего обличие разъяренного быка и напавшего на него, на земле остался гигантский след от бычьего копыта. Позже Кришна решил поиграть с Радхой, но та отказала ему, поскольку он совершил самый ужасный из всех возможных грехов — убил корову.

Радха сказала, что искупить свою вину за совершение этого чудовищного поступка он может только одним способом — искупаться во всех священных источниках вселенной и очиститься их водами. Понимая, что это займет немало времени, Кришна созвал к себе все реки из трех миров. Они покорно явились к нему, произнося красивые молитвы. Тогда Кришна приказал им слиться воедино — так и появилось озеро Шьяма, озеро Кришны. Аватар Вишну вошел в его воды и смыл с себя тяжкий грех.

Совершив омовение, Кришна вышел на берег и дразнящим тоном сказал: „Ну, а теперь посмотрим, на что способна ты!“ Радха приняла вызов, сняла один из браслетов и начала уверенно выкапывать яму прямо на том месте, где остался след от быка. Увидев это, тысячи гопи, девушек-пастушек, союзниц Радхи, пришли ей на помощь. И вскоре на месте отпечатка по­явилось озеро Радха. Правда, не хватало одной маленькой детали: в нем не было воды. Кришна насмешливо предложил ей воды из своего озера. Но Радха отказалась, заявив, что воды его озера отравлены грехом.

После любовной ссоры Радха зареклась говорить с Кришной когда-либо еще. А гопи тем временем выстроились в длинную шеренгу на многие мили, до самого озера Манасарова, и передавали друг другу кувшины с водой. Священные реки трех миров увидели старания и муки тысяч гопи и снова явились перед Кришной, прося его позволить помочь им.

Несчастный Кришна, подавленный разлукой со своей возлюбленной, беспомощно всплеснув руками, отправил их молить Радху о прощении. „Без нее я ничто“, — признал он. Когда три священные реки предстали перед ней, она тоже была уже не в силах выносить печаль разлуки, и согласилась на уговоры. Так и ее озеро наполнилось водой. А гопи продолжили копать, пока два озера не соединились в одно. И Кришна купался в озере Радхи, а Радха — в озере Шьяма. Они объявили, что впредь каждый, кто войдет в это озеро, обретет любовь, которую Кришна и Радха питали друг к другу».

Мы шли дальше по каменной дорожке, и я все смотрел на Кришну Даса. Без всяких сомнений, эту историю он рассказывал тысячи раз таким же как мы посетителям, и все же, когда он заговорил, его тело энергично двигалось в такт словам, выражая неподдельные эмоции. Считается дурным тоном для посвященного человека открыто показывать свои экстатические эмоции, и Кришна Дас быстро взял себя в руки и продолжил путь, заканчивая рассказ в более сдержанной манере.

С одной стороны озеро было покрыто зелеными лилиями. На высокой бетонной стене, словно бастион стоявшей на другом его берегу, сидело множество крупных серых обезьян, судя по всему, чувствовавших себя хозяевами территории. Время от времени на поверхности воды, выбираясь из густых зарослей водорослей, показывались широкие зеленые спины черепах.

Мы остановились у колодца, и Кришна Дас рассказал, как однажды один святой, набирая воду, нашел в нем язык бога Шри Гопал-Джи, который затем прикрепил к стене небольшого храма рядом с колодцем. На другом небольшом алтаре остался след, который, как считается, оставил сам Шри Чайтанья во время паломничества во Вриндаван.

Вдоль озер располагались лепные хижины, называемые бхаджан кутирс — в них раньше и по сей день живут в уединении святые и бабы, непрерывно практикующие бхаджан. Кришна Дас рассказал, что в одной из хижин теперь живет его родной брат. «Мы очень близки, — сказал он. — После смерти мы воссоединимся и будем вечно служить Шримате Радхаране (Радхе) и ее помощникам. Но пока я должен заниматься другим. Всю свою жизнь я хотел служить, и сейчас должен помогать всем, кто приходит сюда».

Тотальное погружение через бхаджан в таинственные леса Вриндавана было событием исключительным. В каждой роще, в каждом жилище обитали и служили божеству определенные сообщества гопи под руководством главной гопи, которая являлась личной помощницей Шримати Радхарани. После посвящения наставником перед учеником открывается его собственное жилище, и в ходе усиленной садханы, или духовной практики, душа осознает свою сварупу, то есть истинную форму, которая существует вне грубого физического и тонкого психического миров. Божьей милостью эта особая форма души вступает в царство чистой любви и обретает вечное призвание при Шри Радха-Кришне.

Я спросил Кришну Даса о каменных фаллосах Шивы, стоящих на гхате Каси. «Лингам подобен дыму, — пояснил он. — А там, где дым, там и огонь. Неявный Абсолют скрывается в явном символе. Даже великий мудрец Шанкарачарья не смог молчать и непрерывно произносил имя Кришны, когда оказался во Вриндаване».

Мой вопрос породил долгую дискуссию с Раи Бабой по поводу вечного спора между различными генеалогическими ветвями верований, каждая из которых утверждала истинность только ей данного откровения. Пока шел разговор, мимо нас медленно проходили бабы Радха Кунда — обритые головы и хрупкие бенгальские тела их были укутаны в выцветшую серо-белую ткань. Они шли в кшетру, в храм, чтобы собрать немного риса и милостыни на грядущий день. Для тех, кто пришел сюда, более не существовало ни споров, ни словопрений. Это был их выбор, их путь, и рано или поздно, в этой или другой жизни он приведет их в царство вечной благодати, в Голоку Вриндавана, где не будет больше ни смерти, ни страданий.

Мы несколько дней жили в маленькой комнатке на берегу озера. Напевы и бормотание разносились над озером даже ночью. Днем приходили новые паломники. Кришна Дас приходил по три раза в день и следил за тем, чтобы мы не нарушили правил поведения Вайшнавы. Когда однажды мы остались один на один, он спросил меня о дальнейших планах и напомнил, что здесь для меня все еще осталось место.

«Помни, — сказал он и взял мои руки в свои, — все это пройдет. Это всего лишь сон. Реален только твой личный бхаджан. Этот способ существования очень редкий, но еще более редка сама возможность получить посвящение от подлинного садху. Ты, наверное, думаешь, что слишком многие обстоятельства мешают тебе оставаться здесь, но в действительности прийти в Радха Кунд можно только волею самой Радхи. Когда я пришел сюда много лет назад, Кришна все у меня забрал: мою жену, мою семью, все. Я был вынужден целиком укрыться здесь. Это была его милость. Когда придешь в следующий раз — приходи насовсем».

Академия Браджа

Банши Уала Гопалджи, одетый в золотые одежды и тюрбан, обучался игре на флейте, как гласит народная молва, у самого Кришны. Он сообщил мне, что Шрипад Баба был в городе. Разумеется, прошло не менее трех часов, прежде чем он сказал мне об этом. Я вошел в открытый двор, а он в это время танцевал и пел у алтаря Радхи-Кришны. Он пригласил меня сесть и дал восхитительную аудиенцию. Он пел, играл на всевозможных инструментах, танцевал и чрезмерно торжественными жестами приглашал к алтарю. Из-под тюрбана на лоб скатывались бусинки пота.

Когда он, наконец, отложил флейту в сторону, вокруг нас уже собралась толпа. Перед изваяниями божеств лежали полуденные подношения, а в песнях говорилось о том, как благочестивые люди готовились угодить Господу. Банши Уала широко улыбнулся, возвел руки к небу и призвал: «Шри Шри Радха Вриндаван Чандра Ки», — и все собравшиеся в унисон добавили: «Джейа!» В грубом, приблизительном переводе все это означало примерно следующее: «Прекрасной Радхе, луне Вриндавана — слава!» В каждом, даже самом маленьком храме есть свой свод божеств. И хотя все они суть проявление Одного Верховного Абсолюта, каждый отдельный его аспект имеет свою индивидуальность и тесно связан с религиозным человеком.

Этот храм принадлежал Банши Уале, и «божества» были его собственные. Он был кем-то вроде местной легенды и дни напролет проводил в таком вот слегка опьяненном состоянии полного блаженства, улыбался всем и вся и пел песни Господу. Говорят, что Кришна научил его играть на флейте, а Радха поручила ему миссию всей его жизни — всегда улыбаться и в песнях своих восхвалять славу Господа. Четыре года назад он тяжело заболел и в результате лицо его стало изуродованным. Прошел слух, что у него проказа. Но он продолжал улыбаться. Теперь он выглядит совершенно здоровым. И лицо его, глубокое и очень темное на фоне золотых одежд, сияет энергией.

— У тебя правильный настрой, — сказал он мне медленно. — Ты можешь достичь Кришны. — Когда он не мог подобрать нужных слов на английском, он тихонько призывал: «Радхе-Радхе». И слова тут же находились.

— Вся вселенная была разрушена, — продолжил он неторопливым тоном. — Сначала вода, потом огонь... Но Радха-Кришна, — тут лицо его озарилось широкой улыбкой, — всегда здесь.

После того, как он рассказал мне, какую одежду мне стоит носить, какие книги читать и какие языки учить, чтобы стать Кришной, он на миг замолк, посмотрел на меня, и спросил, кто я и откуда пришел. Когда я сказал ему, что знаком со Шрипадом, он снова загорелся.

— Ах, Шрипад! Шрипаджи!

Шрипаджи, самый загадочный из аскетов, был известен своей неуловимостью. И когда Банши Уала Гопалджи сообщил, что он был во Вриндаване, слова его прозвучали для меня, словно благословение. Он также сообщил, что сам пытался встретиться с ним неделей раньше, но это оказалось невозможным.

— Вот видишь, — сказал он, — Кришна есть в сердце каждого из нас. Кришна видит, что Банши Уала идет сюда, и он отправляет Шрипаджи туда. Кришна видит, как Банши Уала идет туда, и отправляет Шрипаджи сюда. Но тебя он отправит к Шрипаджи. — Сказав это, он передал мне послание для святого. Перед уходом я пообещал ему, что скоро снова вернусь в его храм. Он указал мне путь и сказал, что я найду Шрипада, если последую ему.

Академия

Академия Браджа раскинулась на территории Матхура Роуд недалеко от храма Кришны и ашрама Ананды Майи Ма. Правительство отдало под нужды академии здания, построенные ранее принцем Джайпуром для своих принцесс. За последние несколько лет академия выросла в полноценную институцию, на кафедрах которой трудятся ученые и исследователи не только из Индии, но даже из стран Запада. Академия была детищем Шрипада Бабаджи.

Я застал его в открытой комнате перед самодельным алтарем Шри Банки Бахариджи, самого известного и почитаемого божества Вриндавана. Он выражал собой тотальное безразличие, словно одновременно и присутствовал в комнате, и был где-то далеко от нее. У Шрипада Бабаджи были поразительные черты лица, изумившие меня, хотя я и встречал его раньше. На первый взгляд, он напоминал монгольского дикаря, на котором нет никакой другой одежды, кроме легкой хлопковой тряпки бежевого цвета, небрежно повязанной вокруг талии. Густые, слегка матовые волосы, которые он не стриг лет, наверно, двадцать, торчат во все стороны. Завернутые к уголкам рта усы делают его похожим на Фу Ман Чу, а над мягкими и широкими глазами нависает высокий коричневый лоб. Кошачьи движения и поломанные зубы создают смешанный образ утонченности, наводящей легкий фантомный страх.

Я понял, что выразить свое почтение ему не получится, поскольку он сидел у алтаря. Следуя вайшнавистскому этикету, я с уважением поклонился тому же, что и он, божеству. Я был чрезвычайно взволнован. Я оказался со Шрипадом во Вриндаване!

Шри означает не только «красивый», но служит также эпитетом для Радхи. Пад означает «повергнутый к чьим-либо ногам». То есть Шрипад был тем, кто оставался в ногах у Шри, у самого источника бхакти. Здесь, во Вриндаване, к божествам редко обращались по их известным именам, напротив, у каждого из них было свое прозвище, что выражало близость к Богу, а также благоговейный трепет пред ним. В писаниях бхакти говорится, что божественная любовь снисходит поэтапно, и на каждой стадии соответствует определенной расе — «вкусу», или характеру отношений с Богом. Начальная стадия характеризуется благоговейным трепетом и почитанием, что ведет к формированию либо миролюбивого и немного безразличного отношения, либо к неволе. Если человек растет в божественной любви, очищается от мирских рутинных связей, то эта любовь, или према, также растет вместе с ним. Господь, желая делиться любовью со своими чадами, является перед ними в определенном виде, что позволяет развивать дальше более близкие отношения дружбы, родительские чувства или брачные узы. На этих этапах, под влиянием йоги майя, энергии божественной игры, или лилы, — в противоположность обычной майе, характеризующейся иллюзорностью внешних форм этого преходящего мира, — верующий человек забывает о всяком различии между собой и Богом. Он забывает даже саму идею «Бога», и просто видит Кришну, скажем, в образе прекрасного юного мальчишки с мягкой как облака кожей и похожими на цветы лотоса глазами. Однако стоит быть предельно осторожным и не ошибиться в таких отношениях с божественным. Они узаконены в вечности как Нитья-Лила и фактически являются архетипом любых мирских отношений.

Мы не сказали друг другу ни слова. Я просто сидел рядом с ним в полной тишине, сохраняя молчание. И вдруг он заговорил — так тихо и спокойно, словно меня не было здесь не пять лет, а каких-нибудь пять недель, — и спросил, как долго я собираюсь оставаться во Вриндаване. Почему-то я сразу стал оправдываться, называя тысячу и одну причину, по которым я не могу остаться здесь надолго, сказал, что у меня нет денег, мой билет на самолет вот-вот будет просрочен, а дома ждет семья, работа, и тому подобные вещи.

— Не волнуйся об этом, — сказал он так же спокойно. — Господь обо всем позаботится.

Я сразу понял, что значили его слова. Баба хотел, чтобы я сделал кое-что для академии. Это был его коронный ход. Кто смог бы отказать ему? Люди приходили сюда со всех концов света, толкаясь, чтобы только взглянуть на него. Если ты встречал его, это означало только одно: в твоей жизни происходит нечто важное. Он подозвал к себе людей и наказал им приготовить для меня комнату и пищу.

Оказалось, что Баба хотел, чтобы я помог ему отредактировать англо­язычное издание академического журнала, который должен выйти уже через две недели. Примерно половину статей еще не успели привезти, но это было не так важно. Я был больше чем рад этой работе. Она давала мне уникальный шанс все время находиться рядом с этим выдающимся святым, который смог воплотить идею создания храма знаний в жизнь. Я закинул вещи в небольшую комнату, мне дали стол и пачку бумаги, чтобы я мог незамедлительно приступить к делу.

Академия Браджа привлекала внимание не только вриндаванского сообщества, но и всей страны. Академия сделала много, чтобы сохранить уникальное наследие Браджа — здесь было собрано много редчайших книг, древних манускриптов, картин и скульптур, а в округе проводились археологические раскопки и исторические исследования, поддерживаемые многочисленными спонсорами. Пока я был рядом с Бабой, он рассказывал мне об академии, о ее устройстве. Оно основывалось на древних академиях под открытым небом, напоминавших чем-то академию Платона — сюда издавна приходили искатели правды и истины и обменивались идеями, учились друг у друга. Академия занималась сохранением и распространением богатого наследия не только Браджа, но и всей Индии. Шрипад Баба пояснил, что речь идет не только о внешнем академическом знании, но также о глубоких садханах и эзотерических учениях, дошедших до наших дней от великих Мастеров и Ачарья*****, сумевших понять послание Вед и Упанишад.

Академия представляла собой массивное строение с высокими стенами и большим открытым двором внутри. Во дворе стояло множество элегантных колонн, а верхняя часть стен имела дворцовое убранство. После обеда мы часто сидели и пили индийский чай с молоком и сахаром из металлических чашек, ели сушеные листья базилика, прасад — остатки дневных подношений местным божествам, подобранные у алтаря. Здесь всегда были посетители, некоторые приходили издалека, но атмосфера в этих местах всегда оставалась спокойной и непринужденной.

Изнутри были хорошо видны удивительной красоты деревья Вриндавана, сплетающие шеи своих высоких стволов над стенами академии. Рано утром на крышу выходили в огромном количестве павлины. Баба поделился своим беспокойством о том, что великое культурное наследие Индии, уникальная духовность, пережившая столько исторических смут, сегодня оказалась под угрозой исчезновения. Система образования, навязанная Британией, ставила своей целью превратить великую культуру в нацию клерков. Чтобы возродить индийскую ментальность, нужно объединить образование с ценностями преданного служения и мудрости.

— Не важно, кто что думает, во что верит, — сказал Шрипад Баба в один из дней, — ты должен просто понять особую природу этой страны.

Он говорил спокойно, словно сообщая мне о какой-то простой истине, которую я и сам рано или поздно должен понять.

— Эти земли были благословлены Богом, ступившим на них. Его появление освятило их навеки. Они пережили множество гонений и вторжений. Даже после того, как эти места сровняли с землей, центр духовного посвящения и знаний снова вырос на этих руинах.

Вскоре разговор зашел о центрах силы и природе священных мест. Святые земли, дхама, ничем не отличались от божества, в общем-то, они были воплощением его собственных атрибутов. Священная обитель существовала в вечности, но нисходила вместе с воплощением Бога в этот падший мир, даруя ему благодать. Таким образом, Вриндаван был самим Кришной, так же как и священная гора Аруначала в Тируваннамалае была богом Шивой. Шрипад пояснил также, что в каждой тиртхе******, или священном месте, всегда живет по крайней мере один святой, чтобы «сохранять его силу».

Вскоре приехал и Раи Баба, и Шрипад обоим нам дал работу — днем мы редактировали тексты, а ночью писали всевозможные письма. Часто мы вместе со Шрипадом засиживались до глубокой ночи, и он свободно общался с нами. Однажды ночью он долго рассказывал о различных аватарах Вишну, отражающих поступательное развитие сознания людей, напоминающее развитие зародыша в утробе. Один аватар раскрывался в другом, воплощая новое качество Абсолютного Сознания. Воплощение Кришны считалось проявлением божественной любви, не знающей никаких границ, а Рама, его предыдущее воплощение, принес в этот мир новое качество дхармы, или чистой праведности, — Шрипад считал, что она стоит ниже, чем любовь, которая неподготовленному взгляду казалась неправедной.

Раи сказал, что мало кому удавалось застать Бабу в таком разговорчивом расположении духа, и нам следует извлечь из этого максимум пользы. Когда я спросил Шрипада Бабаджи о различиях в служении Вишну и Шиве, он долго смеялся над моими дуальными, расколотыми представлениями на этот счет. Только через час он снова заговорил со мной на эту тему и сказал, что «Шива и есть обращенное внутрь осознание недуальной природы реальности».

Баба всегда отвечал на вопросы только тогда, когда считал это нужным. В остальное время он пребывал в молчании. Иной раз он говорил так тихо, словно застенчивый ребенок, и тогда приходилось напряженно слушать его. А иногда он мог с устрашающим видом закричать на кого-нибудь. Его присутствие ощущалось так сильно, что рядом с ним практически невозможно было думать. Часто я весьма неловко чувствовал себя.

Не могу сказать, что в ответах Бабы я слышал что-то действительно новое. В общем-то, через неделю нам было уже не о чем говорить. Поразительной была сама манера, в которой он отвечал на вопросы. Человек приходил и спрашивал о чем-то серьезном или просил совета, а Шрипаджи просто сидел и молчал в ответ. Иногда он мог по сорок минут сидеть с абсолютно отрешенным видом, независимо от того, стоял ли перед ним человек или недовольно уходил. Казалось, что он уходил куда-то в поисках ответа. А потом, ни с того ни с сего, он отвечал. Сухо и прозаично. Ты не всегда получал прямой ответ на свой вопрос. Все, что Баба делал или говорил, было совершенно непостижимо.

Например, рано утром к воротам академии подъезжал длинный черный лимузин, из которого выходила пара чиновников, одетых в строгие европейские костюмы или снежной белизны брахманистские дхоти. К ним выходил Баба, босой и в лохмотьях, садился на переднее сиденье, дверь захлопывалась и автомобиль уносился прочь. Через три дня он возвращался около трех часов утра и снова пропадал на пару дней. А потом внезапно появлялся в дверях и просил напечатать пару писем.

Я провел немало времени за написанием писем для Бабы, которые он подписывал всегда одинаково: «Твой в Господе». Он часто засиживался в маленьком офисе до глубокой ночи и диктовал свои послания, тщательно все проверяя. Электричество часто выключали, и тогда мы зажигали свечи, чем не только подогревали и без того раскаленный воздух, но и привлекали к себе тучи комаров. Как правило, к часу ночи я настолько уставал, что засыпал на ходу, и в каждом слове делал по нескольку ошибок. Тогда Шрипад отправлял меня спать, а Раи Баба приходил мне на замену. Я просыпался рано утром и видел одну и ту же картину: Шрипад продолжал диктовать текст так, словно только что проснулся, а Раи Баба находился в ступоре, обессиленный за ночь. И тогда мы снова менялись.

Для человека, которому все здесь буквально поклонялись, эта работа была низкой. Но он продолжал работать днем и ночью, не подавая никаких признаков усталости или раздражения. О его работоспособности ходили слухи и слагались легенды. Он мог работать по нескольку дней подряд. Затем исчезал на пару дней, чтобы выспаться. Таким образом он задействовал максимально возможное количество времени и энергии в Бхагаван Сева, в служении Всевышнему.

Днем мы обычно работали, а ближе к вечеру ходили по храмам и на местные базары. Иногда я приходил в Раман Рети на рассвете или в вечерние сумерки. Павлины важно расхаживали по полю, распушая свои хвосты разноцветным веером. Вдоль песчаных берегов Джамуны медленно прогуливались быки, выделяясь своими грязными коричневыми телами на белом фоне, и от этой картины веяло вселенским спокойствием. Дороги были сухими и пыльными. Вдоль набережной стояли резные каменные храмы, окруженные изогнутыми в каком-то таинственном танце деревьями. Волосатые, измазанные грязью свиньи копались в сточных канавах, прорытых вдоль улиц.

Я прошел мимо дерева, с которого по преданию спрыгнул Кришна после того, как покарал змея Калию. Сегодня исследователи индийской культуры склонны считать, что змей этот олицетворял секту Нага Баба, адепты которой поклонялись змее или фаллосу — затем их вытеснили вишнуитские секты, при этом обе мифологические традиции были совмещены, дабы объединить расколотое сообщество. Но, кажется, правда была известна только белым полевым цветам, только извивающимся в танце деревьям, только старому храмовому камню.

По вечерам храм Бехариджи был набит людьми, словно центральный вокзал. Паломники, фанатики, посетители и браджабхаси — коренные жители Вриндавана — все они толпились на полу, выложенному из черного и белого камня, и ждали, когда откроют занавес. Затем начинали бить в гонги, и толпа продвигалась к алтарю. Занавес раздвигался, и в глубине храма появлялась фигурка Бехари, маленького черного божка, и толпа впадала в экзальтацию. Кто-то пел, кто-то прыгал, кто-то поднимал к небу руки. Священник подносил к алтарю благовония, светильники с гхи, или лампы с топленым маслом, и цветы, а затем брал все это и подносил к краю площадки, на которой стояли люди, прикладывая к своим головам обожженные фитили. Каждый пришедший бросал на алтарь монету. Кто-то бросал банкноты, и тогда священник давал такому человеку глиняную чашу с прасадом. После того как занавес снова опускался и всеобщее возбуждение стихало, на площади перед храмом оставалось еще много людей. В каждом из четырех углов храма стояли горшки с туласи — тонкоцветным базиликом*******, священным растением — и прихожане подходили по очереди к каждому, склоняя перед ним свои головы.

Считается, что город Вриндаван назван в честь гопи Вринды, которая была особо дорога богу Кришне. Во время любовной ссоры Вринда наложила на Кришну заклятие, превратив его в камень. В ответ Кришна превратил ее в растение. Впоследствии Кришна стал священным камнем шалаграмом, и ему поклоняются у алтаря так же, как и всем прочим божествам, а Вринда стала базиликом, растущим там, где есть подлинное посвящение Кришне. Здесь, в храме, базилик рос в изобилии, раскинув свои листья по сторонам.

Один человек стоял в углу на одной ноге, его истощенное тело пахло пеплом. Он стоял с закрытыми глазами, сомкнув руки в сложной йогической мудре. Проходившие мимо паломники бросали к его ногам монеты. Паломники приходили сюда отовсюду, особенно в священные летние и осенние месяцы шравана и картикка, поскольку считается, что каждый, кто находится в это время во Вриндаване, освобождался от накопленных ранее грехов. Некоторые ашрамы принимали в этот период тысячи паломников в свою обитель, а во многих храмах бесплатно раздавали еду, превращая в эти священные дни обычную трапезу в настоящий пир.

Возле алтаря сидели священники и охраняли изваяние божества. На зад­нем плане музыканты пели бхаджаны под аккомпанемент фисгармонии, цимбал и глиняных барабанов мирданга. Снаружи был сооружен помост для театрального представления Рама-Лила. Актеры в песнях и танце рассказывали зрителям божественные истории о Раме и Кришне. Посмотреть на это зрелище приходили тысячи людей. Во время представления некоторые зрители отождествляли актеров с божествами. Часто после спектакля главного актера несли до самого дома на руках, чтобы ноги его не касались бренной земли. Все актеры имели долгую театральную родословную и обучались сценическому искусству с самого детства. Однако карьера их не была долгой. В четырнадцать лет они покидали сцену, так как были слишком стары для нее. Я знал одного актера, который в свои двадцать лет был настоящей знаменитостью в своей деревне.

Атмосфера внутри и снаружи храма была пронизана духом карнавального веселья. Достаточно было на пару дней задержаться в этом городе, чтобы понять: здешний карнавал — вечен. Здесь редко встретишь опечаленного чем-то человека, жители Вриндавана наслаждались и жизнью, и собой. Наверно поэтому теоретики бхакти писали о том, что сюда следует приехать всякому, у кого не получается соблюдать строгие садханы и самоотверженно служить Богу. Здесь все менялось. Божественная сила священного места, дхамы, воздействовала на каждого, кто находился в ее пределах, пробуждая в нем бхакти расу, состояние служения.

Покидая Вриндаван, я вместе с Раи Бабой отправился к Раме Бхактасу. Мы застали его сидящим в состоянии полной экзальтации, с дымящейся самокруткой, бирис, в окружении всевозможных атрибутов. Затем мы пошли к самадхи********, на мемориальное захоронение Нимы Кароли Бабы Махараджи. Вход в святыню был обрамлен двумя храмами: на одном из них было крупное изображение богини Дурги верхом на ее тигре, а на другом нарисован Хануман — знаменитая обезьяна, служившая богу Раме. Энергетика здесь ощущалась колоссальная. Она прямо-таки фонтанировала из небольшого изображения, установленного на еще недостроенном самадхи. Нам позволили присесть в его комнатке на кушетке, на которой когда-то возлежал он сам, укрытый всего лишь тонким шерстяным одеялом. На стенах были начертаны мантры Рама. В комнате ощущалось очень натуральное духовное присутствие. Мы сидели и впитывали его тепло: Махараджи ликовал и смеялся.

Вечером решено было пойти к мандиру******** Рамакришны, чтобы послушать санкиртаны. В восемь часов мы уже двигались по широкой пыльной дороге, проследовали мимо Миссионерского госпиталя Рамакришны и вошли в ашрам Ананды Майи Ма, одной из самых почитаемых святых Индии.

Каждое появление Матери в городе было настоящим событием для людей. Вокруг двухэтажного кирпичного строения, внутри которого стояла Ма, собралось множество людей. В воздухе зависло напряженное ожидание. Я воспринял как благословение саму возможность даршана, лицезрения великой Ананды Майи Ма.

Говорят, что Мать, как называют ее ученики, формально не была посвящена ни одним из гуру. Но уже в раннем возрасте в ее теле и поведении начали проявляться божественные феномены. Сначала родители испугались, что дочерью завладел злой дух, и они искали помощи у всевозможных лекарей и святых. Но те были только поражены, насколько эти проявления были похожи на то, что давным-давно случилось с гуру Чайтаньей. Непосвященные люди тоже считали его помешавшимся. Бог продолжал являться ей в видениях, и в конце концов ее муж Бхоланатх признал ее своим гуру. С годами эти состояния духовной мощи только усилились, и тысячи людей приходили лицезреть ее и просить благословения. Учение ее было таким же вселенским, как и само ее существо. Она проповедовала «путь без пути» и принимала всякого, кто пребывал в нужде.

В определенный момент двери раскрылись, и нас провели на крышу, где мы и расположились. Там была абсолютная тишина. Только тихие, едва слышные напевы разносились эхом из всех храмов священного града. Без единого слова Мать поднялась с койки и села, застыв в сосредоточенном молчании. Ее физическому телу было около восьмидесяти лет, но существо ее представлялось всеобъемлющим, подобно луне, чей свет заливал все окружающее пространство приятной невыразимой прохладой. Все существо Ма, невероятно цельное и воздушное, излучало благословение. Все, кто собрался в этот момент на крыше, погрузились в глубокую медитацию, погруженные в ее лучезарное присутствие.

Спустя некоторое время послышался удар храмовых колоколов, а вслед за ними тихо зазвучали киртаны. Мать взяла немного прасада, подслащенной белой муки, и разбросала ее среди собравшихся. В ее присутствии ощущались ясность и завершенность. Мне было так легко, что исчезло даже ощущение пола под собой. Увидеть Абсолют, воплощенный перед тобой, значит, понять гуру. Здесь не ощущалось человеческого присутствия, напротив, оно принадлежало чему-то запредельному, не мирскому.

Но тело оставалось человеческим, и это только подтверждало наличие пути, доказывало реальность происходящего, доказывало возможность человеческой эволюции. В этой тишине можно было увидеть конец человеческих достижений, заглянуть в глубины вечного покоя. Здесь Чандра******** Вриндавана сияла в ночи, и здесь же, позади Матери Индии, запутанной и потерянной в толчее своих улиц, была Великая Мать, несломимая, невыразимо осознанная, полная славы и изящества, сияющая сквозь преходящие формы времени в бесконечности.

Ступая на землю гималайскую

Раи Баба проводил меня до автобусной станции. Мы прибыли на рассвете — коровы, собаки и прочая живность, населявшая местные улицы, еще спали на обочинах. Но из чайных домиков уже тянулись струйки свежего дыма, и вскоре на станции было полно людей.

Компания из нескольких мужчин окружила синий автобус, пытаясь вытолкать его со станции и завести. Когда автобус подкатили к воротам, непонятно откуда выскочил велосипедист и, уклоняясь от столкновения с автобусом, врезался в женщину с ребенком, столкнув их в водосточную канаву. Грязные, они с гневным криком вылезли из нее. Вокруг собралась толпа, а автобус, наконец, завелся. Он с ревом выкатил на дорогу, и следом за ним побежала безумная толпа, пытавшаяся забраться в битком набитый салон.

Мы сели на деревянную скамью рядом с чайханой и пили чай, закусывая галетами — что-то вроде хлеба, который Раи обжаривал в костре. Мы принадлежали к низшей касте иностранцев и не заслуживали даже одноразовых глиняных чашек под чай. Вместо этого нам дали старые грязные стаканы. «Наверное, мы принадлежим к новой, только нарождающейся касте, — сказал Раи. — Не американцы, не индусы. Нужно найти подходящее имя для нее». Раи знал все хитрости и тонкости станционной системы и сумел раздобыть мне билет на автобус до Дели.

Я уже бывал однажды в этом городе и сейчас, как и тогда, испытал полное истощение, почувствовав вновь затянутым в это болото. Через силу я пытался пересаживаться с одного автобуса на другой. Целую ночь пришлось провести на грязном металлическом полу между кресел в салоне автобуса, почти погребенным под человеческими телами. Автобус прыгал по кочкам до Хардвара всю ночь и половину следующего дня.

Священный город Хардвар является одним из самых излюбленных среди паломников. Считается, что именно в этом месте боги усладили воды Ганги священным нектаром. Вообще, русло реки здесь отведено немного в обход города, и набережные великого канала там украшены массивными гхатами пастельных тонов со стоящими на их каменной поверхности статуями различных божеств. И именно сюда стекались паломники со всего света, чтобы совершить священное омовение, прогуляться вдоль реки и накупить всевозможных безделушек в местных лавках. Обычно люди набирали во фляги воды из священной Ганги и хранили ее вплоть до следующего визита в эти края.

На автобусе я доехал до Ришикеша и пешком отправился в ашрам Шивананды. Сравнительно недавно даже Герман Гессе посещал эту тиртху во время путешествия по Востоку. Сюда приезжали тысячи людей. На одной стороне дороги стоял ряд шале, домиков в швейцарском стиле, и там определенные свами******** обслуживали путешественников с Запада — они, как правило, целыми днями курили марихуану. На другой стороне располагались туристические бунгало. Сегодня европейцу довольно трудно получить разрешение и войти в ашрам. В прошлом они нарушали там практически все правила, даже насмехались над священной традицией, и теперь нужно было либо хорошо знать кого-то из общины, либо как-то иначе доказать серьезность своих намерений.

Если повернуть направо, не доходя примерно половины мили до ашрама Шивананды, видна цепь белых утесов, ведущих к Ганге. Около утесов стояло несколько автомобилей — очевидно, их владельцы хотели помыть их. Рядом играли дети, а в сотне ярдов от храма Шивы сидели молчаливые садху. Я вышел на берег и окунулся в прохладные зеленые воды священной реки. Ма Ганга, текущая с горных вершин, была наэлектризована жизнью.

Пройдя несколько миль по обдуваемой ветром дороге я оказался у моста Лаксман-Джула. Здесь царила обычная индийская суета — нищие просили бакшиш, или милостыню, таксисты и продавцы высовывались из своих авто и многочисленных лавок и наперебой зазывали к себе клиентов с улицы, среди которых почти все были паломниками, которые шествовали через мост, раскачивая своими шагами его тесный пролет. Я расположился на подсвеченном солнцем камне в позе лотоса — в прошлый раз я сидел именно здесь. Из-за Ганги вырастали Гималаи — они выглядели, словно застывшая в вечности безграничность. Легкий ветер качал растущие в горах деревья, среди которых виднелись красные точки флажков, установленных на кутирах — хижинах отшельников. Искрящаяся в лучах солнца Ганга, джунгли и Гималаи являли собой картину невероятной силы, оттененную обрывистым руслом великой реки: бескрайние высоты, бескрайнее небо.

Покидая эти места, я набрал во флягу немного джала — святой воды Ганги, в которой купались миллионы паломников, чтобы очиститься и исцелиться. Говорят, что воды священной Ма Ганги берут начало в Карана Джале, первопричинном океане, через отверстие, сделанное большим пальцем Вишну в куполе вселенной.

Другие же учения утверждают, что воды Ганги стекают на поверхность гор с головы Шивы. Шиваиты провозгласили эти горы своими и расположились здесь в окружении ритуальных трезубцев, раскрасив тела углем; их можно встретить везде — на берегах священных рек, у водопадов, в уединенных пещерах.

За мостом, примерно через милю на высоте нескольких сотен метров располагается пещера Татвала. Татвала Баба, выдающийся аскет, долгое время жил на берегах Ганги, но несколько лет назад погиб от случайной пули во время нелепого инцидента. Здесь все еще оставались некоторые из его учеников, но большая часть ушла. Я провел здесь немного времени, слушая одного садху, — он утверждал, что Татвала теперь живет в Ганготри, у истоков Ганги, и соблюдает строгую аскезу.

Я шел вдоль прекрасной Ганги, проходил мимо множества ашрамов, в которых когда-то жил сам. Иногда я застывал перед воротами, но не мог заставить себя войти. О некоторых вещах лучше забыть. Но существовала и другая область — в ней ашрам, священная тиртха, существуют сами по себе, вне этого мира, стоят на стыке дня и ночи, там, где воображение встречается с памятью.

Свами Джнанананда

Я кое-как перенес поездку на автобусе через горы, и затем шел пешком. В какой-то момент я вышел на знакомую грязную тропу, которая вела в сторону Барлоу Гандж. В этом месте горы резко вырастали, врезаясь вершинами прямо в небо. Стены гор не впускали сюда солнечное тепло, поэтому воздух всегда оставался здесь прохладным. С каждым шагом все дальше уносилось тарахтение автобуса. Здесь, в Гималаях, происходило обновление.

Сейчас я полностью узнал этот район, и сердце мое забилось в неописуемой радости. Интересно, был ли Свами все еще здесь, или отправился в очередное путешествие на самую вершину? За последним поворотом, прямо у водопада, стоял заброшенный перегонный завод, построенный еще британцами — они варили здесь пиво, используя в качестве источника энергии падающую воду источника. Дорога резко поднималась вверх, внизу открывался подробный вид... Мне даже показалось, что я увидел его... Да, это точно он! Его ни с кем нельзя спутать — оранжевые одежды, клок седых волос и деревянная клюка. Я бежал изо всех сил, превозмогая боль в измотанном дорогой теле, и в конце концов оказался на продуваемой всеми ветрами гравийной дороге. Возле хижины, известной как «Дом Господа», в изобилии росли яркие синие и розовые цветы. Я громко закричал: «А-А-А-О-О-О-У-У-У-М-М-М!». Он посмотрел на меня. Исполненный любви, я бросился к его ногам. Я снова был вместе с Джананандой в его гималайской хижине.

Безмолвным жестом он пригласил меня в небольшой кутир с обратной стороны дома, где мы и сели. Ясный и невозмутимый, он взял цветочный венок, который собственными руками сделал в качестве подношения. Он медленно и аккуратно положил его, оставаясь сидеть в позе лотоса на циновке из соснового лапника. Выгоревшее оранжевое дхоти мягко спадало на землю. Все здесь было, как прежде. Пять лет пролетели, словно минута. Ничуть не изменился и он сам — голос и внешность остались прежними и даже его одежды я отчетливо вспомнил. Так внезапно из моей памяти, из моего опыта исчезли пять лет жизни. Здесь, в прохладе Гималаев, не было времени. Казалось, что его белая кожа и седые волосы сливались с воздухом. Свами заговорил: «Хорошо, что пришел. Я тут сидел и следовал своей садхане». Он засмеялся и вернулся к ритуалу. Было тихо, деревья и горы укрывали нас от солнца. Мы еще некоторое время сидели, а потом Свами отправил меня умыться и отдохнуть.

После обеда, чувствуя прилив сил и необъяснимую легкость, я направился по мощеной деревом дорожке прямиком к его хижине — она располагалась на резком горном возвышении, покрытая листвой. Каменная тропка вела ко входу, а крыша удерживалась двумя шестами. Вокруг хижины росли удивительной красоты дикие цветы, напоминавшие чем-то фиалки. За цветочной лужайкой возвышалась небольшая поляна, над которой была растянута веревка для сушки одежды, и еще организовано место для мытья котлов и прочей утвари. Чуть дальше зияла хаван кунд — симметричная яма, в которой разжигались ритуальные костры. Примерно в тридцати футах от хижины располагался круглый кутир, сделанный полностью из сена и коровьего навоза.

У Свами был гость — молодой индиец, пришедший за даршаном. Он жестом пригласил меня войти и сесть рядом. Свами спросил его, как долго тот мог пребывать в позе лотоса. Молодой человек, одетый на европейский манер, скрестил ноги и выпрямил спину.

— Никто не может просидеть в таком положении больше одного часа, если только ему не удалось это сделать в прошлой жизни, — сказал Свами. Он приободрил юношу, сказал, что тому следует продолжать медитировать. — Мой гуру сказал однажды, что само желание медитировать — уже благословение Господа.

Свами продолжал говорить.

— Кроме медитации необходимо также и бхакти. Это важно... но откуда оно приходит? — В хижине повисла тишина. — Оно дается от рождения! Именно поэтому, — выразительно продолжал он, — йоги никогда не стремятся научить кого-то. Только тот, у кого есть самкара (потаенные воспоминания о прошлых жизнях), тот умеет слушать. Такие люди появляются сами по себе.

Когда гость ушел, Свами приготовил еду, которую мы вместе и съели, сидя в кутире, пережившим три дождливых сезона. Свами спросил, чем я занимался эти пять лет, и я рассказал ему о многочисленных учителях йоги, о целителях и о своем паломничестве. Он был весьма удивлен, но вообще-то в атмосфере сильно разреженного горного воздуха все это звучало довольно мелочно. Еда не изменилась с тех пор, как я здесь был: легкая смесь риса и дала********, посыпанная сладкой мукой, и немного овощей.

Закончив трапезу, мы прибрались и остались в кутире. Свами сидел, прислонившись к стене, и непрерывно говорил, изящно жестикулируя подобно дирижеру.

— Не вступай ни в какие организации. Разумеется, работать с людьми можно, но оставайся при этом свободным. — Возникла недолгая пауза, тишина повисла в прохладном воздухе. — Есть несколько главных принципов, которым должен следовать каждый, кто хочет прожить духовную жизнь. Если решаешься на это, то решайся целиком, безусловно. Иначе ты снова можешь вернуться в мир. — Свами сидел так легко, словно парил в воздухе. Он казался таким легким, что его могло сдуть ветром. Но при этом оставался твердым, непоколебимым. — Всегда оставайся свободным. Живи реальностью, не знающей времени. Не обременяй себя имуществом, никогда не работай для заработка.

— Но, Свами, — перебил я, — ты же должен понимать, как устроено западное общество. Для монахов там нет бесплатных столовых. Каждый должен что-то делать.

Свами некоторое время молчал.

...Я встретил его впервые несколько лет назад в этих же горах. Тогда я ощутил бесконечную близость с этим человеком и думал остаться с ним в горах. Но каким-то образом я знал, что мне следует спуститься вниз и вернуться к своей жизни, и он знал это не хуже меня. Однако во время медитаций я мог закрыть глаза и ощутить присутствие его хижины, словно был там наяву.

Свами Джанананда бродил по горам, словно лев. Он был очень кроток и миролюбив, все сущее было его друзьями. Он был свободен. Торговцы и жители холмов приветственно махали ему руками. Ему салютовали и садху, хотя он даже не был индусом!

Он родился в швейцарских горах и в довольно юном возрасте посетил шоу одного провидца. Тот доставал из шляпы имена пришедших к нему людей и предсказывал им будущее. Вытащив карточку с именем Свами, он встал, подошел к столу, за которым сидел мальчишка, и сказал: «Я одно тебе скажу: очень скоро твоя жизнь резко изменится». Вскоре после этого будущий свами наткнулся на работы Парамахансы Йогананды. Прочитав их, он написал в Калькутту, где располагался ашрам, о том, как глубоко потрясло его это учение, и он чувствует, что должен узнать его из первых уст. Прошло еще немного времени, и он отправился в Индию, не взяв с собой ничего, кроме одежды и зонта, одолженного ему одним близким другом. Однако, добравшись до Индии, он отправил зонт по почте обратно. Тем временем его мать, обеспокоенная отъездом сына, написала письмо доктору Карлу Юнгу с просьбой помочь справиться с ситуацией. Юнг ответил, что ей не о чем беспокоиться — это естественная, временная фаза в развитии. Свами так и не вернулся...

Мы сидели до обеда. Ветер взъерошивал полевые цветы и травы, мы чувствовали себя в колыбели мирной гималайской стихии. Даже в периоды весенне-летнего таяния Гималаи сохраняли хладнокровное спокойствие. И это естественно, ведь горы эти были Шивой, пребывающим в медитативной позе.

— Все ритуалы принадлежат внешнему миру, — объяснял Свами. — Бог, пуджа и тому подобное... во внутреннем мире всегда тишина. Может, медитация и не подарит тебе сверхъестественного опыта, но она приведет тебя в состояние тотальной восприимчивости и открытости, в которых только и возможен поток интуиции. Где-то неделю назад сюда приходил мальчишка. Он был очень проницательным, его отец — служитель культа. Он сказал мне: «Свами, каждый пытается кем-то стать...» — Свами заглянул мне в глаза и продолжил, понизив тон: — И я говорю тебе: будь никем, отбрось все тела — физическое, астральное, каузальное, пока не останешься полностью один.

Позднее, уже в хижине, Свами спросил меня об академии Браджа. Я долго восхвалял этот очаг знания, построенный по образу и подобию платоновской академии, рассказывал о планах возрождения наследия Браджа, о воссоздании собраний древних рукописей и предметов искусства.

Свами залился звонким смехом.

— Стоит ли строить то, что так и норовит разрушиться? — Он долго, но совершенно беззлобно, смеялся. — Организация ведет к дезорганизации. Это не значит, что я против всего этого, но для йога любую внешнюю работу лучше совершать внутри. Шрипад Бабаджи — великий махатма. Он мог бы сидеть в какой-нибудь пещере. Ему нет нужды ни в каких академиях. Это просто его лила.

Солнце начинало исчезать за облаками, упираясь сквозь них в землю разноцветными лучами. Я посмотрел на этого удивительного человека с накинутой через плечо выцветшей оранжевой тканью. Он совершенно ничего не боялся. Он уверенно сидел на своей циновке и протяжно пел: «А-А-О-У-У-М-М-М», — его голос звучал так же, как колокол в одной из христианских школ Миссури. Я последовал его примеру и начал медитировать. Мысли рассеивались в этой тишине. Комнату наполняла энергия, формы внешнего мира исчезали одна за другой, оставляя после себя покой и безграничное пространство. Джнанананда редко использовал слово «медитация». Вместо этого он говорил о «пребывании в джнане», то есть в знании.

На следующее утро я рано проснулся. Вода в горах была ледяной. Я опрокинул на себя пару ведер, напевая при этом «Ананта Хари ОМ» так же, как напевал ее Свами после медитации прошлым вечером. Когда я направился к хижине Свами, солнце уже показалось из-за гор, и его лучи согревали холодный воздух и смягчали дуновение ветра. Он сидел в полной тишине, в джнане. Сквозь горный ветер проносились мелодичные птичьи голоса.

Я осмотрел комнату. Каждый предмет был на своем месте. На позолоченном потолке была нарисована большая янтра. На стенах, излучавших свет, висели изображения различных божеств. В дальнем углу стояло изображение бога Бхатры-Нараяны, чей храм был скрыт под снегами Бадринатха. Рядом было множество других картинок, по ним можно было узнать о генеалогии его гуру. Казалось, что в комнате выстроена настоящая трибуна для всех этих богов. На одной из стен висел коллаж из фотографий различных святых и садху. Некоторых я даже узнал — например, Шрипададжи и Ананду Майю Ма. Остальные были мне незнакомы. В углу, возле алтаря, горела масляная лампада, а прямо над ней с планки свисало благовоние, именуемое дхуп, и струйка ароматного дыма тянулась через застывшую в тишине комнату.

Ближе к полудню мы вместе ели паратхас (жареный хлеб) и пили чай. Из чашек поднимался душистый пар, и Свами показывал мне, как делать паратхас одной рукой, с проворством эльфа раскатывая тесто. Дым от масляной лампы смешался с запахом благовоний, паром из чашек и свежим воздухом. Снаружи доносились звуки пробуждающейся природы. Свами сидел, завернутый в шерстяное одеяло, и глаза его излучали свет.

Я удивился, увидев среди собрания изображений святых и мудрецов фотографию Саи Бабы. Свами рассказал, что во время паломничества на юг Индии он на пару дней останавливался в его ашраме. Баба подошел к нему и улыбнулся. «Это была не простая улыбка, — пояснил он. — Мой гуру улыбался мне точно так же. Больше никто не мог знать об этом». Он всучил мне адрес одного из управляющих ашрама и сказал, что он пригодится мне, когда я окажусь в тех краях.

Этим же утром мы спустились с гор, чтобы навестить семью, отец которой был болен. Свами быстро шагал по дорожкам. В правой руке он держал палку для ходьбы, прочно вонзая ее в землю при каждом шаге. По дороге он рассказал мне об одном святом сикхе, которому было сто двадцать пять лет, и Свами регулярно навещал его. В один из последних визитов разговор у них зашел о положении дел в современном мире, о неминуемо грядущих катастрофах. Свами думал о том, как спасти благочестивых людей и верных служителей. «Они будут спасены, — отвечал святой, — потому что у них ничего нет».

— А сегодня даже муж с женой стремятся завладеть друг другом, — продолжал Свами. — Изначально отношения были свободными. Мужчина видел в своей жене воплощение богини, и к другим женщинам относился точно так же. То же и с женщинами. В течение жизни человек становился целым. Ум пребывал в спокойствии. Внешние отношения между мужчиной и женщиной отражают внутренний брак и осознанность, Шива-Шакти. Эти отношения идеальны. Святой состоит в браке с самим Богом, и он делит свою жизнь с целым миром. Кто бы ни встречался на его пути, он знает — его послал Бог.

— Прошлой ночью, — помолчав, сказал Свами, — мне снился сон о тебе. Ты был за рулем автомобиля, одетый в белое. — Он засмеялся.

Я ему рассказывал о своем таксистском опыте, о пробках на дорогах, о том, как на углу Сто девятой улицы и Централ-парк Уэст весьма приличного вида пассажир приставил к моей голове пистолет. Свами все это показалось, скорее, смешным, чем серьезным. Он добавил, что в конце мне нужно было сказать ему: «Отлично, парень, но однажды тебе придется расплатиться этими же деньгами со мной». Свой сон Свами трактовал так, что работать можно и в западном мире, но при этом следует относиться к делу как к высшему служению. Он делал акцент на том, как важно мыслить в терминах служения. Я спросил его, как мне быть с заработком, а он ответил, что о деньгах беспокоится только тот, кто еще не обрел собственной силы.

Мы прибыли в большой дом, расположенный в пригороде Дхеры Дхуна. Вся семья собралась, чтобы выразить свое почтение Свами. Нас накормили и напоили, после чего мы прошли в гостиную, где нас ждал отставной армейский генерал. За долгое время болезни отца генерал увлекся духовными вопросами. На нем были коричневые слаксы и классическое поло. Напряженно сидя в кресле, он задавал Свами вопрос за вопросом. Он хотел знать, сколько нужно сидеть в одной позе, чтобы глубже войти в медитацию, и жадно сглотнул, когда Свами сказал, что требуется неподвижно сидеть не менее четырех часов — только тогда ум начинает успокаиваться.

— Сначала нам очень неуютно, — продолжал Свами, — так же, как человеку, вошедшему из света в темную комнату — он ничего не видит. Если у него хватает терпения, постепенно объекты в комнате, да и сама комната становятся видны. Нужно идти внутрь! Во время медитации забудь о своем теле, забудь обо всех телах!

— Помни, — обратился Свами к генералу, — сотворение происходит на стадии смерти. — Затем он посмотрел на меня и заговорил строгим тоном: — Чтобы войти в медитацию, нужно забыть о завтрашнем дне.

Затем Свами имел беседу с отцом генерала. Он сломал бедро и мог лежать только в одном положении. Старик был сильно слаб еще до падения, а сейчас почти не мог говорить. Тело его было истощено. На лбу, покрытом несколькими клочками седых волос, явно проступали вены. Тем не менее, он открыл глаза и сложил руки в намаскараме, приветствуя Свами. Свами провел с ним наедине около часа.

На обратном пути мы пошли лесом и остановились у мандира Богини, в присутствии которой Свами часто проводил ночи, соблюдая садхану. По всей Индии разбросаны тысячи таких небольших храмов. Некоторые из них представляют собой просто камни или огороженные территории недалеко от дороги. Этот храм представлял собой простой купол, установленный на бетонных опорах над расчищенным участком земли. Ветер трепал торчащий из купола красный треугольный флажок. Перед святыней располагался алтарь. На нем лежала чаша с кум-кум, красной пудрой, и другие атрибуты культа. Свами поклонился перед алтарем и медленно обошел свод. Вскоре к Свами подошли и поприветствовали пуджари — хранители храма, жившие неподалеку. Они начали разговаривать на хинди. Один из людей ушел, но вскоре вернулся с мешком сластей — это был прасад от Ма Дурги. Свами взял мешок и протянул его мне. Затем мы все присели около мандира и некоторое время провели в тишине.

Мы ушли, и Свами объяснил мне, что храмы могут только казаться одинаковыми, на самом же деле некоторые из них располагаются в центрах силы. Такие места наполнены силой пребывающего там божества, и поэтому идеально подходят для паломничества и медитации.

Мы поднимались в горы по узким извилистым тропам. Воздух был прозрачен и свеж. Иногда я оглядывался, но с высоты нескольких тысяч футов были видны только бескрайние просторы земли и ясное небо. Свами рассказал, что во время двенадцатилетнего пребывания в ашраме своего гуру он частенько спускался вниз, чтобы в одиночестве прогуляться по берегам Ганги. Многие члены ашрама негодовали по этому поводу, но гуру не сказал ему ни слова. Когда учитель умер, ашрамиты объединились в организацию, и Свами покинул их.

Он долгие годы жил на берегах священной Ганги, а все его имущество составляли одеяло и палка. Прогуливаясь однажды вдоль реки, он увидел мальчишку, сидевшего в медитации на берегу. Подойдя ближе, он запечатлел в памяти образ его развернутых рук. Несколькими днями позже он бродил по городу и зашел в книжную лавку, где его внимание привлекла книга по хиромантии. Он открыл ее, и на первой же странице увидел изображение точно такой же, как у мальчишки, руки. В книге говорилось, что такие руки имеют лишь те немногие, которым предстоит пролить кровь за Бога. Мальчика звали Шрипаджи.

Несколько лет спустя они снова повстречались на Кхумба Меле, великом сборе святых, происходящем каждые двенадцать лет в Прайаге — там, где сливаются потоки трех великих рек: Ганги, Джамуны и Сарасвати. Шрипад предложил Свами прогуляться, сказав, что ему, возможно, захочется взять с собой зубную щетку. Свами покопался в своих вещах, взял щетку, а остальное имущество оставил у стены. Они вышли из города, вошли в джунгли и вернулись только через пять месяцев.

После этого они несколько лет путешествовали вместе.

— Я научил его английскому, — рассказывал Свами, — а он показал мне Бога.

Свами мог найти путь даже в кромешной ночной тьме. Он шел очень быстро, и это было особенностью многих садху. По дороге он рассказал мне о встрече с Нисаргадаттой Махараджей, осознанным существом, жившим в квартале красных фонарей в Бомбее. Лишенный всякого желания, он просто сидел на месте там, где был, и вокруг него собирались ученики. Он спросил Свами, чем занимались святые, жившие в те дни в Гималаях. «Они спокойны», — ответил Свами. Затем ученики стали обсуждать значение творения. Нисаргадатта Махараджа сказал, что у творения нет никакого смысла. Свами же думал, что смысл всего сущего в том, чтобы отказаться от него. Его слова задели меня, но я ничего не сказал.

Наконец, мы вышли на мощеную дорогу. Все погрузилось во мрак. Далеко внизу виднелись огни Массури. Изредка мимо проезжал грузовик, сгоняя нас на обочину. Свами, сохраняя идеально ровную осанку, шел впереди так, словно был один. Я видел в нем настоящего саньясина********, неколебимого аскета, живущего вне материального мира вещей. Наверное, я никого не любил так сильно, как его. Но даже сейчас, после многотысячных купаний в водах Ганги и медитаций на бескрайних просторах Гималаев, что-то оставалось незавершенным. Мне был бесконечно близок его путь, но я более не мог идти чужой дорогой. Мне предстояло найти свой собственный путь.

Ночь была спокойной. Мы пили чай, и мне досталось аж два сухаря. Я поделился со Свами наблюдением, что временами его лицо принимало иное выражение — выражение невероятной глубины и благородства.

— Духовный человек, — сказал он, — редко бывает один.

— Ты имеешь в виду, что наставники всегда присутствуют рядом? — спросил я.

Он ничего не ответил, только слегка кивнул головой.

— Но как найти истинного наставника? Каждый второй учитель норовит стать аватаром или спасителем мира, — пожаловался я. — Кому же верить? Ум может сотворить что угодно.

Свами тихо засмеялся.

— Тебе следует понять Индию, — сказал он. — Здесь каждый — аватар.

Он на мгновение задумался, а потом процитировал строчку из Бхагавад-Гиты: «Когда ум выходит из густого леса заблуждений, ты забываешь все, что слышал или когда-либо услышишь».

На следующее утро, перед моим отъездом Свами бродил вдоль возвышенности и собирал особые гималайские цветы, которые никогда не увядают.

— Вот, храни их, — сказал он. — Хари О-О-О-М-М-М...

Калькутта

По пути в Калькутту я посетил Тадж Махал. Это грандиозное, возможно, самое великолепное из всех архитектурных чудес этого мира, не являлось при этом храмом Бога. Это был храм женщины. В основе традиции, как правило, лежит выбор. Либо священный храм Бога, либо страсть человеческого сердца. Но это поразительное сооружение, контрастирующее с глубиной неба над Агрой, говорит на другом языке — на языке завершенности, а не выбора.

Симметрия стен, длинные галереи и зеленые сады погружают ум в медитацию, открывая перед ним совершенство Аллаха, Верховного духа, чья кристальная целостность отражается не только в роскошном убранстве храмов, но и в дороге, ведущей к ним, и паломниках, ступающих по ее тверди — в спрятанных за чадрой таинственных женских взглядах, в людских сообществах, в преходящих династиях, в самой смерти.

В Калькутте осталось богатое наследие британского правления — готические здания и мощеные камнем дороги. Из канализационных труб под главным мостом, распростершимся над водами Ганги, лился мощный поток грязи. В этом месте Ганга, как и многие другие индийские реки, впадает в Бенгальский залив. Здесь великая река заканчивается, достигает своего предела. Индуисты, мусульмане, жители холмов, харрапаны, гунны, британцы, бенгальцы, тамилы, тибетцы — этот пестрый и противоречивый поток в конце концов впадает в недоступную обыденному пониманию завершенность.

На фоне чванливого великолепия старой империи, напоминающего застывший фантом, непрерывным потоком проносятся уличные торговцы, пешеходы, попрошайки и бизнесмены. По улицам катят небольшие автобусы, в которых мужчины и женщины сидят раздельно. На каждом углу разложены разрезанные на части длинные зеленые плоды кокоса, продаваемые за сущие гроши, а выеденная кожура валяется вдоль обочин. Полицейские, одетые в белую униформу — короткие штанишки и широкополые черные шляпы — создают атмосферу абсурдного английского шоу.

Бенгальцы, известные своей немногочисленностью, держат себя с достоинством. Для бенгальцев северные области Индии представляют собой территорию интеллекта и мудрости, в которую, по преданию, отправились несколько избранных браминов с целью создания идеального потомства. К их родословной относятся Чаттерджи, Бхаттачарьи и другие безупречные бенгальские роды. Великие отцы-основатели религии и вдохновители масс, Чайтанья Махапрабху и Рамакришна Парамаханса происходили из Бенгалии, равно как и многие мудрецы-поэты, например Ауробиндо и Тагор. Многие считают, что высокоинтеллектуальное сознание бенгальцев было воспитано кокосовым орехом, который считается плодом мудрости.

На вокзале в Ховрахе стены были заклеены объявлениями с предложениями чудесных исцелений и легальных недорогих абортов — всего семьдесят пять рупий, что равняется примерно восьми долларам. Мимо прошла одна из монашек ордена Матери Терезы, одетая в чистый белый костюм. Ее вид вызвал в моей памяти воспоминания о Матери Терезе, с суровым лицом принимавшей новых членов в свой орден в Бронксе. «Любовь реальна только там, где есть боль», — говорила она.

Я прогулялся по станции. Боль и страдания были повсюду. И не только здесь: если сравнивать Калькутту с другим местом, то город этот более всего похож на южные районы Бронкса, в котом мусор горит на улицах прямо на фоне величественной Эмпайр Стейт Билдинг. Но дома этого как-то не замечаешь. Чувства твои немного притупляются, и часть реального мира становится незаметной. А здесь было слишком много людей и слишком мало места. Когда я был в Калькутте, на улице стояла адская жара. На перроне толпились бедняки и калеки. У кого-то не было рук, у кого-то были изуродованы лица. Казалось, здесь воцарилась неутолимая жажда. Здесь никому не удалось бы отстраниться от этой ужасной картины, посчитав ее «всего лишь уделом отдельных душ», «обстоятельствами сна» или «неизбежным опытом земного существования». Нет такого человека, который бы не боялся абсолютного голода или абсолютной утраты.

Рамнатхапур

Я питал глубокую надежду получить даршан самого Прахлада Чандры Брахмакари — седовласого гуру с лицом ангела, который служил Божественной Матери и имел обыкновение указывать пальцем в самые вершины неба, намекая на то, что «Единственный» существует над всеми различиями, выше смерти и страдания. Однако его не было на месте — он отправился в деревушку, где когда-то родился. Но мне удалось встретиться с одним из его учеников — длинноволосым садху с гладким загорелым лицом. Он провел меня в ашрам.

Все утро он провел за украшением образа Кали, установленного в небольшом храме снаружи: он покрывал ее лик массой, сделанной на основе сандалового дерева, совершал всевозможные подношения, пел мантры, кланялся, поднимался и снова падал ниц. Он сидел рядом с алтарем и накручивал вокруг пальца свою священную браминскую веревочку, дополняя все это сложными мудрами. Затем он брал веревочку указательным и большим пальцами, окунал ее в свой акман, чашу с водой, и подносил к различным частям тела. В таких чашах содержится вода, используемая для очищения тела перед совершением ритуала или молитвы.

Завершив ритуал, он сел на паперти в тени раскидистого тропического дерева. Он всем своим видом создавал впечатление человека открытого и добродушного, и я смело подошел к нему и спросил: «Кто такая Кали?»

После недолгого колебания, садху ответил: «Только святой может сказать об этом... — но, все же, продолжил сам: — У Маха Кали десять рук для десяти карм. Существует Кали с четырьмя руками, а у Дурги их только две. Люди боятся поклоняться ей, но еще больше они боятся не поклоняться ей».

Раз в году, во время полнолуния, в Калькутте забивают целое стадо черных козлов в качестве жертвоприношения кровожадной, ненасытной богине. Мясо, как правило, отдают представителям низших каст в качестве ее прасада. Ее кровожадная сущность была «воспета» бандами «тагов», именно от этого слова происходит английское dare-devil — «сорвиголова, головорез». Эти разбойники ловили беззащитных путников и приносили в жертву богине.

Но были и другие, кому удалось переломить эту кровавую традицию. Например, Рам Прасад проповедовал свободное выражение любви, обыгрывал жизнь и смерть, и был свободен от эго, «Я». Они полностью осознали тьму и ужас. Их эго сгорело дотла.

Конкретно этот ашрам Кали олицетворял собой полнейшее спокойствие на фоне живой атмосферы зеленых тропиков. Все утро сюда шли жители близлежащих деревень, чтобы ударить в колокол храма. Они приносили с собой фрукты, цветы и мешки с рисом. Здесь воцарилось бездействие, и никто даже не пытался подумать о том, что происходит во внешнем мире. В конце концов, как объяснил мне мой новоявленный друг-садху, «Она — это все».

Мы пошли дальше за ашрам, минуя рисовые угодья, на которых лежали джутовые мешки: на них высушивалась рисовая шелуха. В полях стояли горбатые коровы, лениво жующие траву. Мы вышли на главную дорогу, и я попрощался с этим милосердным садху, который посадил меня на автобус до города.

Солнце заходило за Бенгалию. Автобус ехал мимо лачуг с покрытыми тростником крышами, а в полях виднелись фигурки людей, сидевших в самодельных туалетах. Эти деревушки были построены для того, чтобы обеспечивать относительную сырьевую независимость: здесь хранилось зерно на трудные времена. Англичане, однако, разорили их. Даже в самые голодные времена они увозили здешние запасы в Англию.

Если закончится бумага, прекратится поток топлива, если подшипниковые фабрики закроются, начнется настоящий хаос. Но здесь, среди рисовых полей, кокосовых пальм и храмов, жизнь будет продолжать свое биение, словно подземный источник.

Дакшинешвар

После посещения Набадвипа, места рождения Чайтаньи, я отправился в храм Кали в Дакхинешвар, в котором пребывал Шри Рамакришна, проявляя все признаки Махабхавы, высшей экстатической любви к Богу.

Храм находится на территории крупного комплекса, в котором всегда полно паломников. Одной стороной комплекс обращен к Ганге, на берегу которой располагается двенадцать храмов Шивы, в каждом из которых находится лингам. Главный вход в комплекс обращен к гхату, на котором можно приобрести цветочные венки для подношения божеству. Внутри находится небольшой храм Радхи-Кришны, а возвышается над всем этим храм Маха-Кали, Божественной Матери, которой и служил Рамакришна, посвятив этому всю свою жизнь.

Воды Ганги, медленно текущие к своему завершению в заливе, были смешаны с грязью и шламом. Стоило один раз искупаться, чтобы ощутить на себе тяжелую пульсирующую ауру. Было трудно понять, что перевешивает: ощущение очищения или риск заболевания, вызванного этими нечистотами. Но даже после того, как тело твое покрывалось засохшей пленкой, было трудно думать о чем-то еще, кроме Бога и Бога-человека.

Комната Рамакришны была проста и пуста. Здесь сохранилась кровать, на которой он сидел, общаясь с учениками. На стенах висели изображения его и Шарада-деви, его жены, которой он поклонялся, почитая ее так же, как Божественную Мать. Были также изображения главных учеников, продолживших его миссию. И хотя в комнате было много людей, атмосфера была легкой, разреженной.

На полу в позе лотоса в глубокой медитации сидели представительные люди в белых рубашках и строгих брюках. Я сел рядом с ними. Они были совершенно спокойны, и казалось, могут оставаться в таком положении часами. Здесь ощущалась атмосфера совершенной потусторонности, точно такая, как в присутствии Ананды Майи Ма.

Здесь воедино сливались утонченность и ужас Матери, вызывая труднопреодолимое желание соблюдать садхану и вести жизнь, полную любви. В комнате явственно ощущалось присутствие Мастера. Бесконечные формы воплощенного существа — полуобнаженное тело, намазанное пеплом, соборы и гроты, поклонение во Вриндаване и не-служение медитирующих буддистов и йогов — все это было детищем Матери. Она давала каждому по потребностям его, заполняя собой пространство, словно воды Ганги. Она была Матерью всего сущего, и в то же время не имела образа, была бесформенной тишиной, цветением абсолютной любви. Была она и страхом, эротикой, несдержанной многорукой богиней, сжимающей свои орудия в безумном танце:

Все пути — твои, охвати их так же,

Как ветер охватывает деревья,

Как небо охватывает землю,

Как пространство охватывает форму,

Благоговейно, с любовью...

И тогда душа твоя услышит

Песни звука и тишины,

А сердце измерит

Вершины формы и пустоты,

И существо твое восстанет среди миров,

Оставаясь при этом в небытии.

Тируваннамалаи

Ашрам Рамана был тих и спокоен. В темноте ночи была видна гора Аруначала, возвышающаяся над городом. Аруначала была воплощением Шивы, а сам город — местом, где Рамана Махарши пребывал в безмятежном небытии. Я помнил его слова:

Истина трансцендентна, в начале и конце

Находится опыт чистого существования.

В глубине сердца — осознанность факта,

Скрытого под маской твоего «Я».

Здесь растворяется иллюзорность любой деятельности, а вместо мыслей возникает один-единственный вопрос: кто этот некто, который думает? И вопрос этот подводит тебя на грань подлинного желания. Брахма-Викара, или вопрошание самого себя, было методом, используемым Махарши для распутывания нитей реактивного мышления. И Махарши оставался неподвижным, как гора, но открытым абсолютно для всего.

Ночь я провел в ашраме, а днем изображал паломника, посещая святыни Раманашрама, мандир Дурги через дорогу от ашрама и малоизвестную могилу исламского святого Хаджи, находящуюся на окраине города. После обеда, проделав непростой горный переход, я оказался у резных стен храма Аруначала-Ишвара. В лучах послеобеденного солнца стены казались небесно-голубыми, их арки были устремлены вверх, словно трезубец Шивы-Вседержителя. Внутри комплекса стояли небольшие храмы детей Шивы — Ганеши и Картикеи. В полумраке коридоров внутри храма стояли лингамы Шивы. Пустота, погруженная во тьму, пробуждала первобытное сознание, которому становилось доступно изначальное значение лингамов.

В центре располагался самый высокий из них, и вокруг него ходили священники и паломники, возлагая огни и цветочные венки. Звон колокольчиков и шорох шагов эхом разносились по окружающему пространству.

Покинув храм, я безуспешно пытался спросить дорогу, пока компания детишек не привела меня к дверям небольшого коттеджа на одной из прилегающих к храму дорожек. Я был смущен и не хотел стучать, но дети стали кричать «Рам, Рам!».

Дверь открыл человек, в котором я сразу же распознал йога — по тюрбану из тряпья, обмотанного вокруг головы. Он выглядел моложе, чем на фотографиях, а голос его звучал высоко и благозвучно. Он проводил меня в дом с улыбкой. «Садись прямо здесь», — он указал мне место. Я сел. Он зажег свечу и поставил ее прямо передо мной. Затем вернулся в свое кресло. Впрочем, то, что поначалу я принял за кресло, оказалось просто большой стопкой старых газет. В комнате было темно, но я все же заметил, что пол почти по колено завален старыми газетами. По комнате бесшумно ходила собака, размахивая коричневым хвостом. Йог Рамшураткумар, тайный святой Тируваннамалаи, сидел, помахивая веером. Я, конечно, заблаговременно отослал ему телеграмму, сообщая о своем визите, и все же был поражен, что эта встреча состоялась. Внезапно во всем городе погас свет, и мы остались наедине, освещаемые светом небольшой свечи.

Йог зажег еще одну свечу, на этот раз рядом с собой. Сидя на троне из газет, он был похож на бога Брахму. С каждым взмахом его веера до меня, вместе с прохладным воздухом, доносились волны его энергии. Ощущение это было слишком сильным, и мои натренированные поза и спокойствие пошатнулись. Я хотел предстать перед ним в качестве истинного искателя, садху с Запада, знающего индийский путь. Но вместо этого перед взором моим предстала вся моя жизнь, со всеми ее конфликтами и хитросплетениями. С каждым взмахом веера росло новое чувство, полное раздражения и отчаяния. Я изо всех сил пытался держать себя в руках, но это оказалось выше моих сил.

Меня разрывало между потоком божественных переживаний и безмолвной пропастью медитации. Эти два опыта были взаимоисключающими, и я не мог сделать выбор между ними. Каждое движение веера в его руке только сильнее разжигало пламя раздражения.

Затем Свами резко прекратил размахивать веером и спросил, как меня зовут. За время жизни у меня накопилось много имен, и я спросил, какое именно его интересует. Он спросил их все, записал на оборотной стороне конверта и уточнил правильность написания. Он глазел на конверт в кромешной тьме. Мне было жутко интересно, что он задумал, но я не посмел спрашивать его. Он снова замахал веером, и мне стало еще больше не по себе от этого. Так продолжалось еще минут десять, а потом я услышал его слова.

— Так... и что этот нищий может сделать для тебя? — Он всегда называл себя «этот нищий», и в общем-то, вполне соответствовал этому образу. На нем были лохмотья, на лице топорщилась длинная седая борода. Но кожа была гладкой, глаза сияли и все тело излучало сильную энергетику. К этому моменту я готов был взорваться. Я потерял самообладание, и слова сами слетели с моих уст:

— Свами, прошу тебя, залечи эту рану!

Йог засмеялся.

— Люди думают, что этот нищий умеет залечивать раны! — он смеялся, и его звонкий голос эхом отражался от стен пустой комнаты. Потом повисла тишина. Мне еще никогда не было так дискомфортно. Я попытался принять уверенную позу, выпрямить спину. Я просто не мог позволить себе тратить время этого великого махатмы на эмоциональные излияния. И продолжал смотреть на него: он безмятежно восседал на кургане из газет, спокойно помахивая веером.

Сзади в комнату вошел ученик с подношениями для Свами. Гуру говорил с ним на тамильском. Ученик вышел, но вскоре вернулся с двумя чашками молока и миской. Одну чашку он поставил передо мной, а другую — вместе с миской — рядом с йогом. Тот знаком дал мне понять, чтобы я пил, а сам налил молока в миску для собаки, которая тут же подбежала и стала жадно лакать его. Собаку звали «Саи Баба». Допив молоко, «Саи Баба» бросился ко мне и улегся в ногах, оставаясь там до тех пор, пока я не ушел.

Я запомнил смех йога и слова «Люди думают...»

— Честно говоря, Свами, я ни во что не верю, — сказал я.

Услышав это, он вскинул руки к потолку и воскликнул:

— Господи, Боже мой! — и снова тишина.

В городе опять зажгли свет, и я лучше мог разглядеть комнату. Она выглядела контуженной. Повсюду были разбросаны обрывки газет и какой-то мелкодисперсный мусор. Стены осыпались. Рядом с йогом лежало множество атрибутов культа. Горы окурков, монеты, клочки бумаги, кружки, веера и многие другие загадочные предметы, о предназначении которых оставалось лишь догадываться.

Потом он завел речь о пути служения и знания.

— Твой путь — бхакти бхава, — сказал он, уточнив, что значение одного из моих индийских имен было «Боготворить».

— В остальном садхана может служить основанием бхакти. Что бы ты ни делал, делай это так, словно делаешь подношение своей Иште********, — он ненадолго замолчал, а затем взял веер и продолжил махать им. — Для садхаки, то есть для искателя духовности, имя и форма имеют важное значение...

Он повторил, сделав акцент: «Имя и форма крайне важны для садхаки».

Затем Рамшураткумар выпрямился, и веер в его руках казался мне скипетром, излучающим энергию. Я почувствовал облегчение, подъем и невесомость. Он снова заговорил, но голос его в этот раз звучал загадочно и игриво:

— Но... для сиддхи (совершенного существа), для сиддхи, — повторил он снова, — имя и форма — это... — и просто взорвался смехом, забился в безумном восторге, сотрясавшим пространство всей комнаты, сотрясавшим мой ум... сотрясавшим все!

Некоторое время спустя он продолжил говорить со мной спокойным тоном:

— Выйди за пределы имен и форм. Для сиддхи здесь нет никакого конфликта.

Нет конфликта — в этих словах я почувствовал грандиозную мощь. Я снова погрузился в молчание, но в этот раз оно далось мне с легкостью.

Затем Свами начал петь во весь голос: «Джайя Хануман, Джайя Хануман, Джайя Хануман, Джайя Хануман». Он пел несколько минут.

— Ну что, рана залечена? — улыбнулся он наконец мне. Так мы сидели. Потом он резко наклонился, заглянул в мои глаза и спросил:

— Так ты ни во что не веришь? Не веришь в Рамана Дас?

Я чуть не упал. Раман Дас — это было еще одно из моих индийских имен, сокращенное от Радхика Рамана Дас. Этим именем называли Кришну, наслаждавшегося блаженством Радхи. У него получилось, он поймал меня. Как мог я не верить в себя, если одно из моих имен было именем Бога? С меня сорвали маску. Все было кончено.

Позже Свами повторил свой первый вопрос:

— Что этот нищий может сделать для тебя?

Просить было больше не о чем, но мне хотелось оставаться с ним бесконечно долго, и я думал, что бы сказать еще. Я рассказал ему, что люди моей страны озабочены непостоянством отношений с этим миром, а определенные группы готовили себя к бойне. Я спросил, что он думает об этом.

— И я взволнован, — отвечал йог. Затем возникла одна из тех пауз, когда ты ощущаешь себя стоящим на краю, но лицо его озарилось мягкой улыбкой: — Отец любит человечество, и все, что Он делает, все к лучшему. Отец любит человечество, и Он спасет его. — Снова пауза. — Если Отец захочет наказать человечество — в этом тоже его Милость! Хочет ли он спасти человечество или уничтожить, все это хорошо. На все воля Господа. Просто оставайся у ног Его.

Саи Баба в Бангалоре

Перед отъездом из Тируваннамалаи я вернулся к хижине йога Рамшураткумара и позвал его: «Рам, Рам!» Он вышел, озаренный улыбкой, взял меня за руки и долго держал. Он стоял на крыльце, и все его существо выражало любовь и полное принятие. «Отец дарует тебе успех на этом сложном пути», — мягко произнес йог, поглаживая меня по голове.

Он отполировал меня, как яблоко, и в Бангалор я прибыл с большим энтузиазмом, ожидая встречи с Саи Бабой. Кроме того, я остро желал какого-нибудь события, чуда или откровения. Я грезил о том, как Саи Баба узнает меня в толпе, обнимет, как заблудшего сына, заглянет в глаза и раскроет мою судьбу.

Я прибыл в разросшийся, как на дрожжах, ашрам под проливным дождем, но даже это не останавливало тысячи и тысячи паломников: они входили внутрь, в надежде лицезреть Сатья Саи Бабу. Его чудесные сверхчеловеческие способности принесли ему мировую славу. Но еще более впечатляющими были вдохновленные Саи Бабой школы и колледжи, буквально восставшие из праха в Южной Индии.

Я вошел на территорию ашрама, известного также под именем Бриндаван, о котором узнал, улавливая обрывки разговоров, читая памфлеты и наблюдая за мышиной возней окружающих. Казалось вполне возможным то, что Саи Баба мог воскресить индийскую нацию, вернуть ее к Санатана Дхарме, к вечной религии души.

Как это часто случается, влиятельную фигуру Сатья Саи Бабы и его миссию быстро окружили многочисленные споры и противоречия. Кто-то обнародовал грязные подробности его личной жизни. На его организацию, равно как и на методы, совершались многочисленные нападки, и особое сопротивление встречали его притязания на то, чтобы быть Аватаром, воплощением Бога, посланным на Землю во имя помощи.

Противники Саи заявляли, что его способность материализовывать предметы — шарлатанство, а кто-то утверждал, что он продал душу джиннам, которые и творили все эти чудеса. Некоторые обвиняли его в самом тяжком из грехов: в попытке олицетворить собой Бога. Но были и те, чья жизнь трансформировалась в присутствии Саи Бабы, кто получил великое благословение и теперь излучал энергию божественной любви. «В Индии каждый — аватар». Я решил оставаться открытым. Я открыл свои ум и сердце и был готов принять все, что должен.

Целый день лил дождь. Услышав, что Саи Баба сегодня не выйдет, толпа стала нехотя расходиться. Позади магазинов и лавок вдоль дороги располагались небольшие поселения паломников. За пару рупий можно было получить место на полу и возможность использования туалета на заднем дворе. Пока лил дождь, мы все жались друг к другу в крохотной комнате. Прямо передо мной сидел аккуратный джентльмен средних лет, типичный представитель индийского среднего класса, одетый на западный манер. И при этом на полу он сидел, скрестив ноги, с большей легкостью и изяществом, чем я. Пока я вертелся, пытаясь устроиться поудобнее, мне было слышно, как джентльмен говорил сам с собой: «Я не верил в Саи Бабу до тех пор, пока он не пришел ко мне. Я совершал пуджу, а он появился прямо у алтаря. И тогда я спросил: „Баба, правда ли, это ты?“ Он сказал, чтобы я шел в Путтапарти, что я и сделал. Я ждал целыми днями, но Баба даже не взглянул на меня. Потом он все-таки увидел меня и благословил...» Человек продолжал бормотать еще долго...

Дождь закончился, и я пошел в гостевой домик, где мне удалось получить комнату. По пути туда ко мне подошла женщина со светло-серыми волосами в голубом сари, и предложила помочь. Она была художницей. Однажды, сидя в своей австралийской студии, она неожиданно набросала портрет, сильно поразивший ее саму: крупное лицо с густой, как у африканцев, копной волос и большими сияющими глазами. Очень скоро выяснилось, что это было лицо Саи Бабы. Оказалось, что почти у каждого здесь есть своя история, связанная с Бабой. «Не думай, что ты оказался здесь случайно или по собственному желанию, — мне говорили это раз двадцать. — Сюда приходишь только тогда, когда Баба посылает за тобой».

К утру воздух прояснился. Солнце поднялось рано и быстро осушило почву. Этот день был особенным в Бриндаване: тысячи фанатиков и простых посетителей пытались пробраться на площадку, чтобы принять участие в религиозном песнопении, которое будет длиться весь день без единого перерыва. По мере разрастания толпы и появления инструментов, сева далы, или работники ашрама (фактически, они были подобием местной полиции), одетые в белые одежды, начали вмешиваться в этот беспорядок и распределять поток людей: всех по своим местам — мужчин в одну сторону, женщин в другую. Паломники сидели стройными рядами вдоль начерченных мелом линий, окружая специальную зону около большого зеленого балдахина. В центре, на возвышении под балдахином стояла гладкая белокаменная статуя Кришны в его традиционном виде с флейтой. Хотя Кришна должен был быть темно-синим, а Баба темно-коричневым... В Индии было возможно все.

Паломники по одному подходили к изваянию божества и возлагали венки из пушистых желтых цветов. Линии тянулись во все стороны, все пространство было занято людьми. Возрастало общее напряжение, люди пытались всеми правдами и неправдами заполучить место у начерченной линии. В центр поднялись три женщины, одетые в яркие сари. Они держались так деловито, что сразу стало ясно: они из «команды» Бабы. Они надели на божество светло-зеленое дхоти, поверх которого накинули розовую ткань с золотой каймой. Затем они расстелили красный ковер, в конце которого поставили кресло для Бабы с необходимыми при отправлении ритуала принадлежностями.

Вскоре все собравшиеся начали синхронно раскачиваться под унисонное песнопение: «Манаса бхаджане гуру каранам...» Эти люди знали сотни бхаджан, и с каждой новой песней возрастало всеобщее чувство напряженного ожидания. И вот появляется сам Баба, его оранжевые одеяния и пышная прическа сразу приковывают к себе тысячи пар глаз. Головы обращены в его сторону, но пение не смолкает, а только усиливается. Создавалось впечатление, будто на землю спустились божественные радуги Вишнулоки********. Земля стала похожа на черный мрамор. Все преобразилось. Баба двигался медленно, величественно, исполненный ясности, придерживая рукой край накидки. Он шел по красному ковру, излучая любовь. Эту любовь можно было ощутить, ее было так много, что она лилась через край этого цельного, могущественного существа и охватывала все многотысячное собрание.

Баба сел в кресло, качая головой в такт пению. Время от времени он окидывал собравшихся взором. В какой-то момент его взгляд коснулся и меня — или мне так только показалось? — и я почувствовал, как грандиозная сила отрывает мое тело от земли. Баба поднялся и медленно пошел вокруг арены, затем остановился перед несколькими счастливыми душами, взяв из их рук записки, приготовленные ими заранее. После того он заговорил с одним из них. Затем святой совершил несколько движений руками, материализовал некий предмет из ничего, и протянул его последователю.

Не важно, сколько фильмов ты до этого видел, сколько книг читал... Лицезрение этого человека вживую приводит кого угодно в благоговейный трепет. После этого уже не можешь думать о чем-то другом, кроме Саи Бабы. Время проходит в ожидании от одного даршана до другого. И вскоре становится ясно, что ожидание — это единственная садхана, которую надо здесь соблюдать. Утром и вечером ты по нескольку часов проводишь в ожидании Саи Бабы. И когда он появляется, ты с замиранием сердца ждешь, что он подойдет к тебе, признает твое существование в той или иной форме. И когда он проходит мимо, не замечая тебя, всю следующую ночь ты пытаешься понять, что сделано не так; думаешь, как в следующий раз занять более выгодное положение.

Некоторые из старожилов разработали тщательно продуманные способы общения с Саи Бабой. Если его левая нога была обращена к тебе, это кое-что значило. Если во время двух последних даршанов он шел направо, это означало, что в следующий раз он остановится слева от центра. Однако было очевидно, что Баба полностью контролирует свои действия.

Я начал ощущать энергетику этого места. Я расхаживал по комнате и ломал голову, почему Баба снова прошел рядом со мной. При этом он даже мельком не взглянул на меня. Я хотел видеть Бабу, хотел, чтобы и он видел меня. «Он же все видит, все слышит», — говорили люди. Но меня-то он не видел. Меня совершенно не беспокоили другие люди, я не думал, зачем они пришли, на что надеялись, чего ждали. Я заметил, что слишком замкнулся на себе, и начал совершать ритуал самобичевания, давая клятву стать святым.

И все равно я не мог перестать думать о Саи Бабе, о его всемогущем присутствии, чем бы оно ни было. Однажды утром я в глубине сердца попросил Бабу помочь мне преодолеть смятение, вызванное корыстным желанием урвать для личной выгоды, заполучить птицу счастья. Во время полуденного отдыха мне снилось, как две противоборствующие уличные банды празднуют свадьбу между двумя своими членами. Я проснулся с чувством объединения.

Следующие дни прошли в ожидании. Мы либо сидели внутри, ожидая окончания дождя, либо снаружи — ожидая появления Саи Бабы. Я был совершенно один, замкнут в себе. Здесь у меня не было друзей, я ни с кем не знакомился. Все это время было занято размышлениями над тем, кто же были эти гуру, и как найти своего Сат Гуру, как их назвали. Был ли это Саи Баба или Шрипад, Хильда или Джнанананда? Вопросы рождались один за другим, а я просто ждал ответа, хотя в глубине души и знал, что его не существует.

Каждое утро я занимал свое место и часами ждал. Дождь играл существенную роль. Если он шел, Баба не выходил. Я сидел и глазел на статую Кришны, напевая его имя, но все это начинало надоедать. Когда долго ждешь, эмоции выгорают. Я не видел ничего, кроме статуи. Вообще, весь ашрам стал казаться мне большим цирком, в котором у каждого божества был свой маленький номер.

Я сдался. Я зашел в книжную лавку и импульсивно схватил с полки томик с афоризмами Бабы. Словно между строк возникло напряжение. Ожидание накатывалось волнами. Он снова выходил к людям! Я просто схватил с полки первую попавшуюся книжку и открыл ее на случайной странице. Пока Баба медленно выходил к собравшимся, я быстро перелистывал страницы и наткнулся на следующее:

Творение, наполненное чудесами, это и есть подлинный источник изум­ления. Но в современных условиях мало кто ищет Свет, и еще меньше — следуют ему. И вместо того чтобы следовать за кем-то, вместо того чтобы блуждать и теряться на запутанных дорогах, лучше всю свою веру вложить в Самого Бога, и полагаться только на него, как полагаешься ты на единственных Мать, Отца, Гуру или Проводника.

Сила этих слов, их величие значили для меня больше, чем сам Баба, появляющийся во всей своей славе. Баба остановился и осмотрел толпу, вытер вспотевший лоб платком и медленно пошел дальше. Толпа тянулась к нему, но он успокаивал людей мягким жестом. Я заметил молодого мальчишку, сидящего недалеко от меня. Я подсмотрел, что он дописывал в своей записке для Бабы. Он просто написал «Любящий тебя ученик». Меня поразила глубина его преданности, я оценил всю разницу между его безо­говорочной верой и моим любопытством. Баба взял записку из его рук.

Во время каждого даршана я замечал выражение его лица, остановившийся взгляд, явно отвлеченный от человека. Он всегда был окружен аурой, подобной радуге. Даже в присутствии тысяч людей он никогда не терял самообладания. И чем больше я смотрел на него, тем глубже заглядывал в себя самого, пытаясь понять мотивы своего здесь присутствия; я обнаружил, что в сознании моем царил эгоцентрический хаос.

Так шли дни. Я ждал. Вечерами я возвращался в свою комнату, и густой аромат благовоний, казалось, содержал в себе его Присутствие.

Я знал, что сердце мое и ум обретут свободу лишь тогда, когда я приму все, в том числе и отказ, как волю Господа. Медленно возникало неясное ощущение возникающего Присутствия, способного разрешить все трудности, и которое невозможно достичь посредством усилий. Теперь я видел, что на паломничество меня толкнули желание и амбиции, и теперь весь мой опыт все сильнее и сильнее подталкивал к этому осознанию. Ничего не хотеть, ничего не иметь, быть никем. Что нужно делать, а что не нужно — все эти внутренние колебания могли теперь рассеяться, как туман. Сердце мое трезвело. Истинное понимание было задавлено грузом страстного желания возвеличиться.

Так прошло еще несколько дней. Присутствие Саи Бабы было всеобъемлющим. И с каждым днем сопротивление мое становилось слабее. Теперь не за что было цепляться. Присутствие возникло снова этой ночью. Во сне я ощутил, как чья-то рука коснулась моего лба. Потом что-то порвалось, и я вылетел из своей головы. Я издал безмолвный крик. Ужас охватил меня. Я не понимал, что со мной происходит. Все исчезало. Но, в конечном итоге, мне удалось даже расслабиться в этой нарастающей пустоте: я легко и свободно парил, пока не стал медленно тонуть в своем теле. Я проснулся в холодном поту, услышав слова: «Вне имен и форм».

Но даже в последний день пребывания в ашраме я продолжал ждать. Баба появился и направился к той стороне, где сидел я. На одной линии со мной сидело еще несколько человек, у всех нас были мешочки с вибхути, святым пеплом. Мы держали их в руках и хотели, чтобы Баба благословил их. Он коснулся первого пакета, второго, а затем прошел мимо меня, и продолжал благословлять других. При этом лицо его сохраняло блаженное выражение ясности и невозмутимости. Я проводил взглядом его удаляющуюся фигуру.

Я брел с вещами в сторону выхода и вспоминал, как йог Рамшураткумар журил меня: «Что, ты не веришь в Радхику Раману?» Ты не веришь в самого себя? Я задержался перед окошком, чтобы вернуть ключи, и внезапно наткнулся на сообщение, оставленное Бабой. Оно было написано мелом на доске. Ее собирались повесить снаружи книжной лавки как урок на текущий день.

Не ищи Бога во внешнем мире. Храни твердую веру в то, что ты и есть атман********, и в тебе горит божественная искра. Иди в мир подобно герою, которого не портит успех и не расстраивает поражение. Незачем звать Его извне. Осознай Его как свое внутреннее существо.

Бомбей — возвращение

Рейс до Каира задержали на несколько дней, и я остановился в «Слоновых пещерах», получив прекрасный вид на массивные каменные изваяния Шивы и его множественных лингамов силы. Рельеф некоторых скульптур был разрушен португальцами — они использовали их для пристрелки. Тем не менее величественные фигуры, высеченные прямо в камне, сообщали окружающему пространству колоссальный заряд энергии, а путнику, пожелавшему укрыться здесь, внушали чувство благоговейной уверенности.

На следующий день я сел в автобус до Ганеша Пури, где расположен ашрам Муктананды — там я хотел выразить свое почтение самадхи Бхагавану Нитъянанде, великому авадхуте. В ашраме было много фонтанов и статуй. Среди них была скульптура слона, спасенного богом Вишну. Это изображение знаменитой истории из Пураны, в которой Вишну спускается верхом на птице Гаруде, чтобы спасти слона, которого крокодил пытается затащить в воду. В прошлой жизни слон был верным приверженцем Вишну, и в последнюю минуту, вспомнив об этом, он воззвал к Богу, назвав его имя. Появился Вишну в обличии могущественной кавалерии и отрубил аллигатору голову острым как бритва диском Сударшан.

Я встретил одного выходца с Запада, здесь он стал саньясином, получив посвящение от самого Муктананды. «Как только я увидел Бабу, — сказал он, — я понял, что встретил своего гуру. До этого я странствовал по Индии в течение восьми лет. Если место мне не нравилось, я просто вставал и уходил. Но я знал, что однажды остановлюсь и скажу: вот оно. Он спросил, не был ли я садху, и я сказал „да“. Тогда он спросил, не хочу ли я получить инициацию. Он дал мне саньясу, а я отдал ему свою жизнь».

Мы вместе отправились к самадхи Бхагавану Нитъянанде, самому почитаемому гуру. Говорят, что он родился под деревом и вырос из его ствола. Он был слишком хрупким, и тогда его вскормили мясом птицы, что помогло ему прочно встать на землю.

В храме пели бхаджаны через громкоговоритель. Рядом стояла величественная статуя Нитъянанды с обритой наголо головой и бочкообразным телом, он изображался сидящим в позе лотоса. Сюда приходили паломники и делали подношения в виде денег и венков из цветов. В храме раздавали освященную еду — сладкую теплую халву. Ее подавали на тарелках из листьев. После мы пошли к естественным горячим источникам. Воду из них набирали в три гигантских цистерны: в одной вода была теплой, в другой горячей, а в третьей можно было свариться. Я долго отмокал в этих купальнях, смывая с себя въевшуюся за несколько недель пути пыль.

Магазины уже закрывались. Я в одиночестве шел в сторону ашрама. В конце улицы еще работал универсам. Радио внутри звучало так громко, что оглушало своими шумными трансляциями тихие ночные улицы священного города, в котором электричество было, мягко говоря, неуместным.

...Сначала я не поверил. Этого не могло быть — не здесь, по крайней мере. Песня звучит где-то в другом месте, возможно даже, она всплыла в моей памяти. Но когда я вошел в магазин и прислушался, я узнал ее. Прямо посреди Ганеша Пури, пока деревня спала и веки Великой Матери Индии опустились, пока коровы лежали вдоль дорог, а чайханы и храмы опустили свои занавеси, пока брамины из высшей касты укрывались москитными сетками, пока источники были спокойны, а пыль неподвижно лежала на дорогах, храмы спали в тишине, а рикши, велосипедисты, машины и буйволы лежали без чувств — в этот самый момент радиоволны пронзали эфир, объявляя то ли о неизбежности западного вторжения, то ли о том, что Великая Мать все примет. Я стоял посреди ночной тишины и слушал «She′s Got Bette Davis Eyes».

Глава 4

ЕГИПЕТ И ИЗРАИЛЬ

Я возвращаюсь назад к корням — к источнику, в Африку. Где зародилась жизнь, откуда возникли все нации и культуры. После приземления в Каире во мне возрастало новое ощущение ожидания. Возможно, возникло оно еще на автобусной остановке, когда я, заглядывая кому-то через плечо, прочитал газетный заголовок: «Египет после Садата». Это ожидание было связано с проникновением в мир истории — мир, с которым я, так или иначе, был тесно связан. Индия представлялась мне отсюда панорамным сном, обширные фрагменты которого остались запечатленными в закоулках сознания. Что произойдет с этим сном, с великими мифами и богами прошлого, когда технологии современности окончательно обоснуются на индийской земле?

Однако и мир истории был всего лишь одной из форм мифа, признанной большинством. Что произойдет с его корнями? Останется ли Святая земля святой, или наследие древности окажется стертым с лица Земли? Смутные предчувствия. Я не знал, чего ожидать. Я не понимал, какие чувства испытаю во время этой встречи. Как бы то ни было, культуры эти лежат глубоко в основании нашего уклада. Пирамиды возвышаются на долларовых банкнотах, возрожденные христианские движения поддерживают мессианскую суть Израиля. И существует все это на фоне всевозрастающей угрозы вспышки насилия и разрушений: над Ближним Востоком навис рок самоубийства.

Великие пирамиды

Египет все свои усилия тратил на то, чтобы удержать правительство, которое так и норовило развалиться на части. Повсюду рядом с фотографиями убиенного Анвара Садата были расклеены фотографии нового президента. Солдаты со штыками стояли за мешками с песком, провожая ничего не выражающим взглядом толпы идущих мимо людей. Таков был Каир в эти дни.

Но никто, казалось, этого не замечал: женщины с закрытыми лицами, торговцы одеждой, водители и бродяги — все они жили в каком-то ином измерении, и его не касались новостные выпуски и политические преобразования. Грязные дороги с их нищими обитателями держались на отдалении от Шератонов и Хилтонов. Внимательный взор увидит в Каире два разных Египта.

Другой Египет был полной противоположностью современной своей ипостаси. Память о нем была практически потеряна, и выглядел он почти так же абсурдно, как лазерное шоу на вершине пирамид. Именно этот Египет я искал, и я не был одинок в этом. Прорвавшись через плотные ряды уличных торговцев, пытавшихся всучить мне «восточный парфюм», я сумел найти маленькую комнату. Затем я отправился на улицы старого города и посетил несколько коптских церквей, окруженных городской суетой, шумом и животными. Меня сопровождал молодой немец по имени Андреас — он то и дело вытаскивал меня из церквей обратно на улицу. «Ты должен увидеть Бога среди мусора», — говорил он.

На следующий день я сел в переполненный автобус и отправился в Гизу. За отелями, световыми шоу, заваленными мусором улицами и погонщиками верблюдов, на угловатом горизонте пустыни стали вырисовываться величественные и устрашающие силуэты пирамид. Солнце стояло в зените, и каменные башни отбрасывали на рябой песок длинные тени. Их присутствие мгновенно захватило мой ум.

Я уже видел пирамиды раньше. Однажды у меня был стыковочный рейс в Каире, и вместо того, чтобы ждать всю ночь в отеле, я взял такси и поехал к пирамидам. Ночь я провел в песчаных дюнах. Погонщики верблюдов предлагали за умеренную плату поднять меня на стену. Когда я вежливо отказал им, они предложили мне гашиш. Отказа они не принимали в принципе, и всю ночь вертелись поблизости, наблюдая, как я медитирую, пытаясь пробудить в сознании образы Атлантиды. В общем, для них я был очередным ненормальным иностранцем.

Дома друзья-целители много рассказывали мне о пирамидах. От них я узнал, что необходимо сорвать особые эфирные печати, прежде чем входить в палаты фараона, они же поведали мне об особом значении каждой из стен, обращенных к четырем сторонам света. Я охотно верил во все это, и все же за многочисленными спекуляциями по поводу былой славы оставалось нечто более таинственное, внушающее трепет. И это чувство опять возникло, когда я вновь оказался здесь.

Каменные головоломки посреди пустыни, геометрические тайны неизвестных эпох, пирамиды несокрушимо возвышались над океаном песка. Всю ночь я пролежал на песке, наблюдая мерцания и вспышки, улавливая очертания Атлантиды и отчетливое ощущение воды. Но ворота были заперты. Час еще не настал. Древняя цивилизация была погребена под толщей песка времени.

Я вошел внутрь пирамиды Хеопса и медленной поступью направился по узкому проходу к палате фараона. Здесь явно ощущалось присутствие стражи, охраняющей древнюю тайну, все еще не доступную мне. Я оказался внутри большой пустой комнаты, выложенной массивным серым камнем. В конце палаты, у западной стены, стоял открытый саркофаг. Кроме меня здесь было еще несколько туристов, включая двух молодых людей с широко распахнутыми глазами — они что-то еле слышно напевали и слушали, как звук возвращается к ним многократно усиленным эхом. Дышалось здесь тяжело, воздух был сильно разрежен. Я отошел в дальний угол погруженного во мрак зала, сел на холодный каменный пол и начал медитировать. Энергия этого места моментально настраивала любого.

В ощущении непрерывного присутствия иного сознание мое расширилось. Внимания едва касались проявления внешнего мира. Я, конечно, слышал объявления смотрителей о том, что пирамида закрывается и нужно уходить, но все мое существо было приковано к ее центру, и я оставался в неподвижном спокойствии. Где-то в глубине сознания все же мелькала мысль о том, что в нужный момент я вернусь в обычное состояние и уйду. Но еще глубже залегала уверенность, что я никогда не уйду отсюда.

Я до сих пор точно не знаю, как это случилось. Я неподвижно сидел и слышал, как за спиной чей-то голос сообщал посетителям, что пирамиду вот-вот закроют на ночь. В определенный момент я поднялся и отошел к небольшому углублению в стене, ведущему вверх. Двери уже закрыли, здесь было тихо и спокойно.

Я вернулся в палату фараона и принял исходную позицию. Тишину нарушил резкий, внезапный шум. Я вздрогнул и открыл глаза, но не увидел ровным счетом ничего. Свет погас. Пирамида была закрыта. Стало так темно, что я не видел даже собственного носа. Внезапный страх заставил меня ощупывать тьму перед собой — мне почудилось, что я ослеп, потому что не видел даже своих рук. Света не было. Я начал тереть глаза, и лишь когда возникли естественные световые пятна, страх слепоты начал отступать.

Я понял, что остался здесь на всю ночь. Осторожно откидываясь назад в надежде опереться на стену, я наткнулся на какой-то предмет. Дальнейшее исследование показало, что это мой рюкзак. Я нашел завязки и открыл клапан, достав из него одеяло и какую-то одежду. Похлопав по боковым карманам, я нашел спичный коробок и зажег одну спичку. Подергивающийся свет ее пламени был для меня успокаивающим подтверждением того, что я действительно не ослеп. Я огляделся и узнал палату фараона. У меня осталось всего две спички, и я решил сохранить их, когда первая погасла.

Спертый воздух стеснял дыхание. Я попытался сделать несколько глубоких вдохов. Это не принесло облегчения, и меня вновь охватил страх. В уме с безумной скоростью закрутились мысли. Я все это затеял сознательно и получил то, что хотел. Пути назад не было, и во мне стало нарастать чувство свершившейся роковой ошибки. Страх сковывал тело.

Я прислонился к стене и принял устойчивое положение для медитации. И тогда пришло осознание своего уединения во всей его полноте. Толстые стены не пропускали внутрь ни единого звука. Ни лучика света. Не было видно абсолютно ничего. И дышать становилось все труднее и труднее. Возможно, двери палаты фараона были закрыты так плотно, что сюда не проникал даже воздух. Но я пытался медитировать.

В тотальной тьме и абсолютном одиночестве щупальца страха обретали силу, обвивая мое подсознание и тело. Сначала меня привела в ужас нехватка воздуха, но это было только начало. Страх становился таким сильным, что сдавливал живот, словно туго затянутый ремень. И страх этот был мне знаком, я знал его очень-очень давно. Он был так стар, так тщательно и глубоко зарыт, что я совсем позабыл его. До этого момента.

Сначала меня охватил ужас смерти. По мере его нарастания я все больше убеждался в том, что больше никогда не выйду наружу. Во всяком случае, живым. Скорее всего, умру здесь от удушья. Возможно, некая сущность, издревле обитающая здесь, прикончит меня в этой тьме. Кто об этом узнает? Ведь никто не в курсе, что я здесь. А сколько незаконченных дел осталось в моей жизни? Что будет с моими друзьями, семьей? Пока мысли тонули в этих переживаниях, в глубине моего существа возникал еще более сильный, более животрепещущий страх. Это был идеальный, фундаментальный ужас. Я полностью утратил чувство себя, потерял все внутренние ориентиры — словно был растянут между двумя мирами, и слабое дуновение ветра могло разорвать меня в клочья.

Я долго не сталкивался с этим страхом. Может, лет десять назад во время неудачного наркотического опыта я встречался с ним, но только в этот момент я осознал, что он всегда существовал внутри меня. Я увидел себя пересекающим роковую линию, разделяющую необратимое безумие и полное освобождение. В лабиринте ужаса я наткнулся на воспоминание о двадцатипятилетнем человеке из Вриндавана, которого забрали в психиатрическую лечебницу сразу после того, как он провел ночь в склепе Нити Бандха, находившимся под запретом. Он замыкал длинную вереницу помешательств и смертей, связанных с проникновением в этот склеп. Через несколько дней этот человек умер. Я увидел себя, скрученного и искаженного гримасой безумства, на койке какой-то психиатрической клиники под наблюдением бородатых людей в очках и белых халатах. Я чувствовал, как демоны с кривыми лицами просачиваются сквозь стены, оглашая внутреннее пространство пронзительным животным смехом, раскаты которого накатывались на меня волнами панической дрожи.

Я был в ловушке, взаперти. Но я не имел права потерять над собой контроль. Тогда меня заживо сожрали бы, четвертовали, замучили пытками. Я зажег вторую спичку. Ее огонек убедил меня, что я все еще могу видеть. Оглядывая зловещую палату, я попытался прийти в себя. Оставалась только одна спичка. Вряд ли ее пламени хватило бы, чтобы найти выход отсюда. Я был вынужден принять этот неутешительный факт. Мое паломничество, вся моя жизнь — они привели меня сюда, в это темное замкнутое пространство, наполненное моим глубинным страхом. Он был ядром моей жизни. Я постарался настроиться на глубокую медитацию и не сдаваться.

В состоянии полного одиночества все перевернулось с ног на голову. Я чувствовал, будто давно умер, оставив свое тело со всеми его привязанностями далеко позади, а сам продолжал плыть сквозь тьму пространства. Отдельная жизнь казалась мне не важнее песчинки на пляже, а существование в целом представлялось всего лишь тусклым огоньком. Теперь я оказался перед вратами ада, и отчаянный страх остаться здесь навсегда схватил меня за горло.

Ум судорожно искал, за что бы ему зацепиться, за некое деяние, совершенное в обычной жизни, которое вернуло бы мне уверенное чувство реальности. Я чувствовал, как меня сдавливало удушье. Все мои медитации, все молитвы и даже многократное повторение имени Бога — все это совершенно ничего не значило здесь. Казалось, они причиняли только больший вред. Я судорожно перебирал все свои благие поступки, копался в опыте и выведенных из него уроках, но все это растворялось. Все было только тенью реальности, словно сон. Дыхание мое стало свинцово-тяжелым, каждый глоток воздуха давался через силу. Я продолжал борьбу. Я не собирался терять рассудок, безумие не входило в мои планы. А страх все возрастал, и его господство надо мной стало почти безраздельным. Тело покрылось потом, а в голове зловеще звучало: «Ад, ад, ад, ад, ад!..»

Я чувствовал, что не выживу. И почти опустил руки. В глубине, в самом центре моего существа что-то надломилось — с треском, словно ветвь дерева. Я умирал... Медленно погружался в море вслед за Атлантидой, и не было никого, кто мог бы помочь — не было даже Бога! Ветвь отломилась от дерева. Хватка ослабла, пальцы разомкнулись, и все что осталось — это падение, бесконечное свободное падение...

Внутри поднимались испарения спокойствия и умиротворения. И это чувство отличалось от умиротворенности, окружающей алтарь. Не было оно похоже и на путь любви, которым идут святые паломники. Оно исходило из самого сердца, ароматом этого чувства делишься с другими в течение жизни. Клубы этого чувства поднимались на поверхность из разверзшейся внутри бездонной глубины, и страх постепенно рассеивался. Все это происходило само собой, без моего участия — я был всего лишь сторонним наблюдателем. В этом тумане я думал только об одном: если мне предстоит снова обрести плоть и вернуться во внешний мир, самым важным делом моей жизни станет только эта безусловная любовь.

Страх отступал под натиском этого чувства. Он испарялся, а я обретал чувство гармонии и свободы, плыл в океане абсолютной тишины, в полной темноте. Вместе со смертью пришло освобождение от бремени всей жизни. Я оставался наплаву, плыл по течению в безмолвной тьме. Темнота была настолько всеобъемлющей и абсолютной, что ей не требовалось даже небесного света. Тишина была такой глубокой, что слышен был ее особый, звенящий звук. Сопротивление отступило. Я смиренно тонул — все глубже и глубже.

Я не слишком хорошо помню, было ли там еще что-то. В какой-то момент я ощутил, как мое тело вновь собрали где-то на эфирном уровне, словно до этого его разобрали на атомы, чтобы воссоздать снова. Затем я испытал новое впечатление, словно некий радиосигнал был послан с Земли в глубины космоса. Сигнал этот имел утонченную сексуальную природу. Я испытал его в области гениталий, как будто кто-то обвязал мое эфирное тело веревкой и тянул вниз. Я понял, что тянула меня Земля, и тяга эта была заложена в атомах моего тела. Я уже испытывал это ощущение раньше. Казалось, что под действием неведомой силы я снова перерождаюсь для жизни на Земле, для нового опыта, новых знаний.

Я почувствовал, что постепенно поднимаюсь из глубин этой бездны: холодный камень, разреженный воздух, темнота, рюкзак и полотенце — все это становилось более и более осязаемым. Найдя на ощупь коробок, я зажег последнюю спичку. Тихая, безмятежная палата фараона была на месте. Я уснул на полу.

Но вот послышался звук, а вскоре зажегся и свет. Я не верил сам себе, и понял, что полностью утратил чувство времени. Затем поднялся и долго ходил, пытаясь собрать себя воедино. Уложив вещи в рюкзак, я двинулся по освещенному коридору. Сквозь открытые двери внутрь пирамиды лился яркий свет. День был в разгаре.

Египетский охранник, вошедший для дневного осмотра, посмотрел на меня так, словно я был призраком. Он забормотал: «Полиция, полиция».

«Нет, не надо полиции», — начал я успокаивать его. Но когда я проходил мимо, он снова взглянул на меня: «Деньги, деньги», — проговорил он, протягивая руку. Теперь-то я точно был уверен, что вернулся. Я порылся в карманах и извлек пару скомканных банкнот, всучил ему и вышел на пустынные просторы, залитые утренним солнцем. Воздух был таким чистым и свежим, что обрел для меня совершенно иное качество. Сыпучий песок играл на солнце. Проходя мимо Сфинкса, я подумал о том, что совсем недавно восстал из мертвых, но почувствовал себя слишком утомленным, чтобы размышлять обо всем этом. В тот момент мне хотелось только одного: вернуться в свой маленький номер на одной из улиц Каира и забыться в глубоком сне. Я шел мимо погонщиков верблюдов и многочисленных торговцев, через вытянутый овощной рынок и, наконец, оказался на главной дороге, где и поймал автобус до города.

Вступая на Святую землю

Граница с Эль-Аришем была на замке. Обычно я снимал маленькие одноместные номера, но в этот раз внутренний голос подсказал мне снять комнату побольше: было предчувствие, что кто-то может прийти, чтобы разделить со мной кров. В городе не замечалось никакой напряженности. Я наблюдал за движением пешеходов и опытных путешественников с обветренными лицами верхом на верблюдах. По вечерам на небольших улицах мужчины выкатывали деревянные тележки с чашами, полными ароматного кус-куса. Из мечетей, стоящих на окраине деревни, доносилось пение, а сквозь затянутое облаками вечернее небо пробивался лунный свет. В отеле мужчины в мусульманских одеяниях сидели возле телевизора, потягивая черный чай, и смотрели старые американские фильмы, которые показывали здесь обязательно с титрами на иврите и арабском. Мне было бы интересно узнать, о чем спорят эти люди.

Я спустился в ресторан и заказал двенадцать жирных фалафелей и немного тахини, заплатив всего пятнадцать центов. Кто-то сидел с хукой, или кальяном, кто-то бесцельно бродил по улице. Что вообще было нужно людям? Немного пищи, крыша над головой и верные друзья. Мне это очень нравилось. Чай, скатерки, масло, люди на улицах, арабская музыка, море, воздух — все здесь было на своем месте. Чаепития и поедание фалафелей — этими занятиями исчерпывалась вся местная деятельность.

В столовую вошел человек средних лет, в очках и с ослабленным галстуком, похожий чем-то на Менахема Бегина. Он о чем-то непринужденно поговорил с официантами, а затем подошел ко мне и спросил:

— Вас зовут Рик?

— Иногда, — ответил я. — А вас?

Он назвал свое имя, совершенно непроизносимое, и сообщил, что поселился в один со мной номер. Больше в отеле мест не было. Он следовал из Александрии в Тель-Авив. Мой новый знакомый весь день ехал через пустыню в надежде достичь границы, но машина сломалась прямо на дороге. Потом он долго рассказывал о своем текстильном бизнесе и поломанной американской машине. Оглядев ресторан, он сказал, что многое изменилось после войны, во время которой он служил капитаном в синайской армии. С этого момента я начал называть его для простоты просто «капитан», или «кэп». Внезапно он прервал свой рассказ, взглянул на меня и спросил, откуда я приехал. Я сказал, что еду из Индии.

— Индия! Что такой миловидный еврейский мальчик делал в Индии?

— Да я и сам не знаю, — отвечал я. — Сам пытался выяснить это в течение последних лет десяти.

Мы продолжали говорить — точнее, он продолжал говорить, пока я допивал очередную чашку чая, закусывая остатками тахини с питой. Он спросил, куда и как собираюсь я поехать в Израиль. Я планировал доехать на автобусе до Нетаньи, где жила сестра моего друга. Услышав это, он предложил подвезти меня следующим утром до Тель-Авива.

Рано утром мы были уже на границе. Египетские пограничники орудовали с нашими паспортами так же ловко, как и своими винтовками. Казалось, их мало что действительно волнует, за исключением, пожалуй, пяти фунтов, которые должен заплатить каждый, кто покидает страну.

— Только подумать! — причитал капитан. — У них еще хватает наглости просить денег за то, что ты уезжаешь из их страны!

На израильской стороне все было организовано гораздо сложнее, нужно было заполнить десятки бланков, пройти дюжину контрольно-пропускных пунктов.

— Они опасаются террористов, которые проникают сюда тайно, прямо как ты, — объяснил кэп. — Я с ними поговорю. — Он подошел к женщине в униформе цвета хаки с автоматом наперевес и объяснил, что я не представляю угрозы.

— Он еврей, я за него ручаюсь. Он едет к своей тетке в Нетанью. — Через пять минут мы оформили все бумаги и вскоре уже мчались по автостраде через Синай.

Пустыня была действительно пустынной и совершенно неплодородной. Время от времени на обочине появлялись раскуроченные взрывом ржавые танки, прикрытые пустынным хворостом. Они служили немым напоминанием о том, что люди сделали с этими землями. Тем не менее, в воздухе витало ощущение реальности всей этой истории. Когда мы пересекли границу и оказались-таки на территории Израиля, по моим щекам покатились слезы, а сердце забилось в трепетном волнении. Я чувствовал, что возвращаюсь домой после долгого путешествия, в место, где завершается история.

Всю дорогу кэп говорил без остановки.

— Билет на такую познавательную поездочку ты не получил бы ни за пятьдесят, ни даже за сто долларов! — говорил он. И это было чистой правдой. Бывая здесь прежде, он останавливался в каждом городе, в каждом поселении, мимо которых мы проезжали, и теперь рассказывал их истории. Он много говорил о войне, о внезапном нападении на Израиль во время праздника Йом-Кипур, называя ее «Войной Судного дня», рассказывал о своем участии в ней.

— Я принял участие во всех войнах, начиная с 1948 года, — продолжал он. — Когда я приехал сюда из Израиля, я сохранил свою фамилию. Здесь все меняли свои имена на еврейские, но я был последним и единственным представителем своей семьи. Остальные погибли во время холокоста. Но своим дочерям я дал еврейские имена... Нет, я не верю в Бога... Как можно верить во все это... но... — он сделал паузу, — я верю в Израиль. И кроме как для Бога, не могло быть Израиля. Я тебе вот что скажу, Рик. Каждый отдельно взятый человек, работающий и живущий в Израиле, такой как я, например, — он один стоит десяти ваших бруклинских рабби, которые только и делают, что молятся денно и нощно.

Пока он говорил, мы проехали мимо поселения, окруженного небольшой лесополосой и фермами.

— Смотри! — кэп указал на вспаханные поля. — Мы заставили пустыню цвести! Так чего же они хотят от нас? Арабы — они такие же, как мы, они тоже семиты. Мы можем помочь им. Мы можем построить больницы, обучить их ирригации — мы можем дать им гораздо больше, чем русские. Кстати, помнишь тех ребят в ресторане? Я познакомился с ними в Тель-Авиве. Они рассказывали мне, что хотели бы вернуться сюда. Ты сам видел, им там не найти приличной работы. Мы не имеем ничего против них. Мы и они — один народ, семиты. Поговори с простыми арабами. Они не питают к нам никакой ненависти. Так кто же начинает все эти войны? — он посмотрел на меня пылким взглядом истинно верующего человека. — И знаешь? Так я тебе скажу. Это политики. Ты думаешь, люди хотят увидеть своих детей в крови?

Кэп продолжал болтать.

— Во время войны, пересекая Суэц, мы загнали в пустыню двадцать тысяч египетских солдат. Они были совершенно отрезаны от пищи и питьевой воды. Их конец был всего лишь вопросом времени. Вмешался Киссинджер. Он предложил в этот раз сохранить им жизнь и дать свободу в надежде на то, что они, наконец, успокоятся. Скажи, ты когда-нибудь слышал или видел нечто подобное? Отпустить врага, который только что напал на твои земли! Кто еще, кроме евреев, мог бы отдать земли, завоеванные ценой своей же крови! Мы отпустили их. Мы же нашли там нефть, но отдали все это ради мира.

Мы продолжали ехать через пустыню.

— Какая у тебя фамилия? — спросил капитан. Когда я назвал ее, он стал рассказывать мне о моей родословной, о том, откуда были родом мои предки, чем они занимались. — Видишь ли, эти имена не были настоящими именами членов диаспоры. Они говорили на идише, чтобы никто не понял их. Немцы, поляки... все правители давали евреям имена в соответствии с их профессиями, чтобы обложить их налогом. Сильверман, Фишман, Тэйлор и так далее. А раз уж ты приехал в Израиль, ты найдешь свое настоящее имя.

За время поездки я узнал практически всю историю еврейского народа и множество других правдивых фактов. Кэп высадил меня на автобусной остановке. Он увидел, что я еще не разменял деньги, и дал мне несколько шекелей, которых мне хватило не только на билет, и отказался принять взамен американские доллары. Мы пожали друг другу руки и попрощались.

В Нетанье я рассказал Глории, сестре моего друга, об этой поездке.

— Он наверное все дорогу болтал, как заведенный? — спросила она.

— Так и было, — подтвердил я.

— Ну, приготовься, — предупредила она. — Ты еще не раз услышишь эти истории.

Несколько дней я жил в ее доме, и почти каждый день после обеда ездил в Тель-Авив. Этот город очень сильно напоминал мне бруклинский колледж, с одним существенным отличием. Здесь все ходили с автоматами. Если бы парни в бруклинском колледже хотя бы издалека увидели автомат, они, наверное, упали бы в обморок. А здесь все были военнослужащими.

Глория рассказала, что во время «Войны Судного дня» из синагог выходили мужчины, услышав свои кодовые имена по радио. Во время Йом-Кипура запрещено даже машину водить, но нападение было таким внезапным, что все спешили к месту событий, как умалишенные. Говорят, что в первый день войны в дорожно-транспортных происшествиях погибло больше людей, чем на поле боя. Солдаты торопились на свои позиции.

— Мы потеряли пять тысяч мальчишек, — сказала она. — Ты знаешь, что это значит для страны, которая по размерам не дотягивает даже до штата Делавэр?

Глория показала бомбоубежище в подвале. По закону в каждом доме должно было быть такое укрытие. Вечерами дети приходили из школы и смотрели американские телешоу. На стене в гостиной я заметил фотографию молодого кудрявого блондина. Рядом с ним висели два армейских жетона и автомат.

— Это мой муж, — сказала Глория. — Его убили под Суэцем. Они прислали мне его винтовку.

Старший сын ее уже почти достиг призывного возраста. Все жители были военнообязанными, и складывалось впечатление, что они готовы сражаться до последнего.

В Хайфе я повстречал Мишель, свою давнюю подругу по французской ферме. Сейчас она жила в небольшой общине недалеко от горы Кармил. Когда-то мы были близки, но Мишель решила стать благочестивой и уехала на Святую землю. С тех пор мы испытывали некоторую неловкость в общении. Мы поддерживали контакт, но старались соблюдать дистанцию, чтобы не доводить дело до скандала. Обычно надежным барьером служил Бог.

Эта встреча не была исключением. Меня пригласили в «ашрам», и предложили остаться с «братьями». Ко мне относились хорошо, но выдерживали при этом некоторую дистанцию. Глаза Мишель все еще излучали свет, в ее образе чувствовалась определенная святость. Она уже три года жила здесь и неплохо ориентировалась — она составила для меня целый список мест, которые следует посетить в Иерусалиме. Пару раз мы начинали серьезный разговор, но заканчивался он всегда сплошным расстройством. Иногда я брал ее за руку и молча смотрел в глаза. Все это было слишком опасно для святой. Кто знает, что могло произойти?

Религиозные организации по всему миру поддерживали всевозможные конференции и «диалоги», но каждый раз, когда пытаешься поделиться чем-то вещественным и осязаемым, таким как плоть, сталкиваешься с невозможностью сделать это. Встреча и диалог возможны только при условии хотя бы частичного отказа от своей позиции. Но в Израиле существовало множество группировок, сект и объединений, и каждый запирался в неприступной крепости, выстроенной из своих доктрин. Религиозные конференции ничем не отличались от дипломатических игр за круглым столом по поводу ядерного оружия. В результате создавались структуры, помогающие хоть как-то приспособиться под взаимные требования. Все это напоминало, скорее, неуклюжее представление на сцене с умирающими актерами.

Я решил забыть обо всем этом и получать удовольствие от того, что есть. Дом располагался недалеко от моря. Воздух был чист и свеж. Мне требовался отдых. Я собирался провести здесь несколько дней перед поездкой в Иерусалим и не думал, что меня здесь побеспокоят.

На следующий день Мишель вместе со мной отправилась в Назарет. Мы посетили мессу в базилике Благовещения, и весь оставшийся день провели на мощеных камнем улицах, посетили Колодец Марии и многие другие святыни. Разумеется, каждая секта утверждала, что именно ее святыня была подлинным местом богоявления.

Вернувшись в Хайфу, мы посетили пещеру, в которой, по преданию, пророк Илия укрывался от Ахаба, а потом посмотрели на гробницу Бахая. На следующий день мы отправились в Галилею, где Иисус общался с народом. Мы сидели молча, и в этой тишине не было никаких разногласий. Но вскоре тишину стали нарушать прибывающие один за другим автобусы с американскими евангелистами. Они собрались на горе, пели песни и слушали проповеди о хлебе и рыбах, о грядущем конце времен. Было что-то нестерпимо противоречивое в этой картине, сотканной из идеально белых рубашек, затянутых галстуков и славных песнопений, растворяющихся в воздухе. Возможно, дело было в гипертрофированной вере в воскресение, они как бы говорили Ему: «Привет, как дела? Ты спасся?» Но я быстро осознал, что дело во мне — это моя проблема, и противоречие порождено исключительно моей реакцией. Я повернулся к Мишель. Ей, похоже, тоже было немного не по себе, несмотря на все ее благочестие и почитание христианского самосознания.

На обратном пути мы говорили о людях и местах. Мишель то и дело случайно касалась меня, но быстро отстранялась.

— Иногда, во время молитвы или в церкви возникает такая тишина, что все останавливается, — она выдержала короткую паузу. — Как бы высоко я ни взбиралась, я никогда не оставляю Иисуса.

Мы сидели молча. Автобус проехал мимо горы Фавор и повернул в пустыню.

Знал ли бедный назарянин, во что все это выльется? Идолы Запада, переписанные тексты, политическая истерия...

— Когда доберешься до Иерусалима, — сказала вдруг Мишель, — обязательно прогуляйся под стенами Старого города ночью, когда никого нет. Там можно по-настоящему его почувствовать.

Иерусалим

Мы ехали по пустыне. Полумесяц сиял в идеально синем ночном небе, на котором начали появляться первые звезды. В автобусе мы потягивали горячий чай и смотрели на бескрайние горизонты дюн. На просторах бесплодного песчаного ландшафта возникали время от времени военные сооружения. Когда мы подъезжали к городу, сердце мое забилось от волнения, а в памяти всплыли слова: «О, Иерусалим, Иерусалим — город, в котором убивают пророков и побивают камнями посланцев».

Стены Старого города были хорошо видны даже ночью. Они возвышались над холмами Иудеи, а за ними виднелась величественная мечеть Омара, на месте которой раньше стоял Великий храм Иерусалима. Как бы простой человек описал это зрелище от лица Бога? «Сколь долго еще буду собирать я вместе детей своих, как куропатка собирает свой выводок под крылом своим?» В этот момент я ощутил, что достиг всей полноты своей жизни. Теперь я был дома — в святом городе, под крылом у Бога в граде Господнем, в приюте искупления.

Улицы Старого города были до боли знакомы мне, словно моя душа ходила прежде по ним и даже слышала шаги Мастера. Все это было более чем реально. Все это уже случалось прежде на этой земле, в этом городе. Он ходил по этим улицам, общался с народом. Иерусалим был местом, в котором воедино сливалось все — купола и кресты, полумесяцы и звезды.

Игривый танец Кришны, первобытная ясность сидящего Будды, форма и пустота... Иерусалим проявлял себя иначе. Он был центром мира, в котором Бог явил себя человечеству. Но сейчас этот дом был разорен, забыт. И кто придет сюда от имени Бога теперь?

У Ворот Яффы я пал ниц и целовал землю. Наконец-то я пришел в Иерусалим.

На автобусной остановке мое внимание привлекло объявление о сдаче комнаты в одном хостеле. Я сразу понял, что именно здесь я и остановлюсь. Я пошел по узким улицам в сторону Дамасских ворот. Прямо за воротами ко мне обратилась молодая женщина. На ней были джинсы и синий плащ. Ее лицо, вкупе со взъерошенными волосами, выражало какую-то дикую решимость. Она сообщила, что ею овладел Святой Дух, она была спасена Иисусом Христом, и за это ее выставили из отеля. Поскольку денег у меня было немного, я сказал что-то вроде: «Не беспокойся, Господь не оставит тебя в нужде». Она гневно закричала в ответ: «Не смей поучать меня! Моими устами гласит сам Святой Дух, и он хочет, чтобы ты заплатил!» Она начала проклинать меня за то, что я американец, а потом принялась поносить всех постояльцев своего отеля. Я пошел прочь, испытывая сложный коктейль чувств из вины и смущения. Иисус говорил нам возлюбить ближнего своего, но когда пытаешься следовать этой заповеди, обычно тебя хватает не больше чем на десять минут. Я должен был дать ей что-нибудь или отвести куда-нибудь. Я вернулся на площадь, но ее уже не было.

Мне выделили одну из восьми кроватей, заполняющих практически все пространство погруженной в синий полумрак комнаты хостела «Палм». Женщины и мужчины — все спали, где хотели. Никому до этого не было дела. На щербатых стенах фойе висело послание, написанное крупным шрифтом: «Благословенны приходящие от имени Господа». На подоконнике лежали стопки бесплатных экземпляров Библии Гедеона.

Фойе было также и местом для отдыха. На регистрационной стойке стоял большой магнитофон, из которого вырывались звуки рок-музыки — играли песни группы «The Doors», и слышно их было даже на улице. Рядом сидели какие-то парни, курили и качали головой в такт музыке. Девушка за стойкой в рубашке с бретельками слегка пританцовывала. Остальные бесцельно входили и выходили. В углу стояла небольшая плита, на которой кипятили воду для чая. Здесь были представлены почти все национальности. Некоторые из этих людей устраивались на какую-нибудь работенку в госпиталь или хостел наподобие этого, и были полны решимости остаться здесь навечно. Слава Богу, здесь не было никаких проповедей. Снаружи тебя ждали сотни религиозных пророков и фанатиков, готовых наложить на тебя свои руки. В «Палме» все было спокойно.

Сквозь окно хостела пробивался свет утреннего иерусалимского солнца. На выстроенных в ряд койках спали люди. Я на цыпочках, чтобы никого не разбудить, пробрался в душ. Душевая представляла собой небольшую продолговатую комнатку, выложенную кафелем тусклого желтого цвета, со щербатыми стенами, подпирающими высокий потолок. Полиэтиленовая занавеска, совсем изорванная, неуверенно висела на перекладине, которая, казалось, рухнет в любую минуту. Нащупывая зубную щетку, я решил взглянуть, нет ли трещин на зеркале, висящем на стене, вдруг почему-то вспомнив, что смотреться в разбитое зеркало — дурная примета. Рука моя соскользнула и... слегка задетое зеркало тут же упало на кафельный пол, разлетевшись на тысячи мелких осколков.

Все утро я размышлял о разбитом зеркале. Что бы это могло значить? Если верить приметам, то впереди меня ждали семь лет неудач. И тут же мысли о болезнях, несчастных случаях, смерти, неудачах и тому подобных невзгодах стали чередой проплывать в моем сознании. В конце еврейской свадьбы всегда разбивают стекло в память о темной стороне жизни, о разрушении храма в Иерусалиме, как бы напоминая, что и твое собственное стекло вскоре разобьется.

Днем я отправился к Западной стене, к «Стене Плача», и стоял там в окружении многочисленной толпы, слушая молитвы и душеизлияния. Длиннобородые хасиды и ортодоксы, одетые в черные костюмы и широкополые шляпы, раскачивались взад-вперед перед последним бастионом старого храма, произнося молитвы, звук которых сливался в монотонный стон:

Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! Он стал, как вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником. Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его. Нет у него утешителя из всех, любивших его; все друзья его изменили ему, сделались врагами ему. Иуда переселился по причине бедствия и тяжкого рабства, поселился среди язычников, и не нашел покоя; все, преследовавшие его, настигли его в тесных местах.

Плач Иеремии

Я поднялся по ступеням наверх к тому месту, где раньше стоял Великий Иерусалимский храм, а теперь на его месте стоит мечеть Омара. Говорят, только мусульманин может войти в мечеть. И тогда я стал мусульманином, и вместе с другими паломниками преклонил колени на коврике, совершая молитву. Позже я уединился и любовался оливковыми рощами Иудеи. Скала, сцена жертвоприношения Исаака, разбитое зеркало, сломанная стена, сгоревшие крыши и башни — все это наводило на мысли о предстоящем конце мира, погибающего в очередной религиозной войне. «Ты не последовал моему завету, и каждый, творящий зло, нечестив пред лицом Бога». Сбудутся ли древние пророчества? Прольет ли Бог свой гнев на земли Израиля? Будет ли осуждена земля и все живущие в ней? Образ разбитого стекла прочно засел в моей голове.

Воздух базаров Старого Иерусалима был пропитан густым ароматом чая и дымом. Арабы продавали ткани и сувениры западным туристам, но без особой суеты: они медленно пыхтели трубками своих кальянов, прислонившись к тонким стенкам своих лавок. Кажется, никого здесь не беспокоило, кому сегодня принадлежит этот город. Вдоль выкопанных валунов на Крестном пути шли христианские паломники из Европы. Респектабельные и хорошо одетые, они следовали по четырнадцати остановкам, которые Христос совершил во время своего крестного хода. А я подумал, что мог бы навечно остаться здесь, посвятив себя одному-единственному занятию... чаепитию. Я выбросил из головы осколки разбитого стекла — все до последнего. В конце концов, что такого могло произойти со мной, чего еще не случалось с этим городом? Я сделал еще глоток чая, дополнил его глотком свежего воздуха, в котором угадывались самые разные ноты базарной жизни. В этот момент мне больше ничего не было нужно.

Пока любитель чая осознанно пьет любимый напиток, звезды и созвездия не имеют никакого значения. Зачем нужны все эти знамения, знаки и видения, когда можно просто идти по земле и свидетельствовать неимоверную зрелищность этого мира? Спрятанные за чадрами лица мусульманских женщин, бурная торговля, тряпки, овощи, масла и сыры, купола и склепы, руины тысячелетней давности, одежды, представляющие всевозможные конфессии, хаос и смятение — разве этого не достаточно? Я был готов отбросить все свои ожидания и предвкушения, и поселиться прямо здесь, за чайным столиком в Иерусалиме. В этом свободном потоке свою хватку ослабляли любые знамения, знаки, предсказания и писания. Здесь священным становилось все, абсолютно все.

Цитадель Давида

Высоко, на самой вершине Сиона, стоит цитадель Давида — высокая цилиндрическая башня, с которой весь Иерусалим виден как на ладони. Рядом с башней расположено каменное здание, в котором состоялась Тайная Вечеря. Примерно в пятидесяти футах от этой постройки возвышается длинная каменная стена. Сидя у этой стены, я наблюдал, как мимо проходили какие-то запредельные множества ортодоксальных евреев, одетых в черные одежды, с лицами, скрытыми за широкими полями шляп и длинными бородами. Одного из них я спросил, откуда они все идут, и он ответил, что в этом районе находится иешива диаспоры — талмудическая школа, основанная сразу после войны.

Вскоре молодой человек, которого я остановил, вернулся в компании еще нескольких людей. Они спросили, еврей ли я. Все это было весьма интригующим, я утвердительно кивнул. Но тут же я начал корить себя за согласие. Мне совсем не хотелось погружаться в это. Мне хотелось верить, что я все-таки достиг чистой универсальности восприятия, вышел за пределы всех обусловленных различий. И внутри меня начала расти стена сопротивления. Что это было — проклятие или благословение кармы? Наследственность, обстановка, возможность?.. Я знал, что внутри я не был ни одним из этих созданий. Но в моих жилах текла кровь прошлого, соединяя в своем потоке века.

Я сидел у стены и пытался защитить себя от давления со стороны этих странных людей в особенных одеждах. Один из них подошел и сел рядом со мной.

— Эй, чувствуешь, какая тут энергетика? — От удивления я даже слегка наклонился назад, посмотрев на него так, словно вопрошал: «Да кто ты вообще такой и откуда ты взялся?» А он продолжал спрашивать:

— Откуда ты, парень?

— Из Нью-Йорка, США, — ответил я.

— Где живешь в Нью-Йорке?

— В Бруклине.

— Где именно в Бруклине?

— В Бенсонхерсте.

— А точнее?

— Бэй Парквей.

— Да ну! А я с Бэс Авеню! Ты в какой школе учился?

— В школе Нового Утрехта.

— Утрехт! Я учился в Лафайете. Мы вам каждый год надирали задницу в футбол.

Все это начинало походить на полное безумие, особенно когда выяснилось, что когда-то я дружил с его кузиной, которая жила по соседству, и вообще у нас была куча общих друзей. Я удивленно хлопал глазами, глядя на этого человека в черном плаще и широкополой шляпе, рассказывающего мне о Бенсонхерсте. Я не мог более сдерживаться. Сбросив свои психологические доспехи, я взмахнул руками и спросил его, как ему удалось взобраться сюда, да еще и в таких одеждах.

— Я был на пути в Индию, — начал он. — Лет восемь назад. Я решил проехать через Израиль. Ну, ты понимаешь — Святая земля и все такое. Тогда это было легко. Границы с Ираном и Афганистаном были открыты, можно было легко пройти через них. Я думаю, билет на поезд из Стамбула до Нью-Дели стоил тогда баксов сорок. Однажды я поднимался прямо наверх, в полном одиночестве, — он указал пальцем на вершину, — и тут меня сразил свет. Он буквально убил меня наповал. Стрела света возникла совершенно из ниоткуда и пронзила меня насквозь! Я упал и сломал себе ногу, прямо здесь, — он показал голень правой ноги. — Тогда появились эти ребята из иешивы и отнесли меня к миквэ (резервуар для ритуального омовения и очищения от душевной нечистоты). Почти сразу нога моя излечилась. Ты же понимаешь, что я решил тщательно изучить все это. Тора — это наше наследие. Это самая таинственная книга из всех когда-либо написанных. Тебе тоже следует ознакомиться с ней. В конце концов, у тебя еврейская душа.

— Какая у меня душа? Да откуда тебе знать, кто я есть? — немедленно отреагировал я. Он улыбнулся так снисходительно, словно слышал все это и раньше. Как бы то ни было, мы уже успели проникнуться друг к другу доверием, и вообще — мы выросли в одном районе. Остаток дня мы провели вместе. При рождении его назвали Ричардом Гринфилдом, но сейчас его звали Рубен. В тот день он провел для меня увлекательную экскурсию по Сиону. Мы остановились у комнаты, в которой совершалась Тайная Вечеря, и Рубен рассказал, что однажды Папа Римский предлагал Рабби миллионы долларов за нее. Разумеется, Рабби не согласился.

Мы поднялись на башню, и сверху нам открылась удивительная панорама пустыни.

— Наверно, когда-то давно мы с тобой прошли долгий путь вместе. Мы были в пустыне, когда Моисей получил Тору, — сказал Рубен. Он говорил об этом так уверенно и даже торжественно, что было ясно: некоторые ортодоксальные мистические школы верят в реинкарнацию. Я начал подробно расспрашивать о его философии, о мотивах, побудивших его остаться в Израиле.

— Должен признаться, — продолжил он серьезным тоном, — мне до сих пор с трудом верится, что мне позволили остаться здесь жить и изучать законы мироздания. Если бы хоть что-то пошло не так, я бы вернулся в Америку и занялся своими делами. Но меня, как и тебя, интересовали только самые возвышенные вещи, наше наследие, передаваемое из поколения в поколение от отца нашего Авраама.

Да, я тоже интересовался только «самым возвышенным». Прозвучало это как типичный подхалимаж, но происходящее в принципе поражало меня так сильно, что я попросил его продолжить свой рассказ. Он произнес имена еврейских отцов-основателей на иврите: «Элохай Аврахам, Элохай Ицхак, Элохай Иааков». Земля обетованная получила не только завет, но и миссию стать царством священников, святым народом, чьи потомки количеством своим превзойдут число звезд в ночном небе. Пустынные отшельники, запертые в гетто, ищущие укрытие в Книге и Законе. Сегодня двенадцать колен снова слышат зов дома. Сегодня наступил день пророчества. Скоро снова придет Он, Единственный, чтобы сокрушить идолопоклонников, служащих Ваалу.

— В прошлом, — говорил Рубен, — мне довелось милостью Божией пережить опыт выхода за пределы формы, ощутить единство с самой сутью троицы Любовь-Бог-Существо. Все же нечто продолжало тянуть меня обратно в физический мир, я снова вступал на почву его дуальности. Тогда я думал, что причина кроется в самом моем теле, и я искал способы преодолеть его влияние окончательно и бесповоротно. Я соблюдал многодневные посты, занимался йогой, принимал пищу по рецептам макробиотики. А когда стал учиться, осознал, что все это невозможно, и вообще — противоречит законам мироздания. Я понял, что должен примириться с божественной любовью и принять в качестве цели просветления жизнь в материальном мире. И чем больше я учился, тем больше осознавал неизбежность тотального принятия этого простого вывода. Иначе я просто бы отвергал божественную любовь.

«Учение» употреблялось им в самом широком контексте и означало не только штудирование Торы и раввинских комментариев к ней, но также и понимание жизни, какой ее уготовил Господь своим приверженным чадам. Подобно Аврааму, посмевшему оспорить наказание Господом Содома и Гоморры, каждый ученик мог подвергнуть сомнению любую доктрину, предположить любую возможность, раскрыть самые тонкие нюансы Закона. Только первая заповедь оставалась непоколебимой и бесспорной. «Я твой Господь, и я вывел тебя из земли египетской. Да не будет у тебя никаких других богов кроме Меня». Основанием для всего сущего было как раз принятие этого Вечного.

— Изучение Торы помогло мне примириться с материальным миром, — говорил Рубен. — Традиционные обычаи, халаха, помогают душе реализовать цель творения и продвинуться в своем развитии. Мы едим мясо в шаббат не для удовольствия, но потому, что это мицва, священный долг каждого еврея, почитающего Закон. Мы здесь не для того, чтобы спасти мироздание, как это пытаются сделать, например, индийские аскеты, но для того, чтобы воплотить волю Божию относительно его творения. Это означает полнейшую интеграцию бесформенной любви с настоящим миром и с его двойственной природой, включающей в себя добро и зло. Мы называем это рацох вашав — танец ангелов, происходящий между Создателем и проявленной природой, где они проявляют себя в ипостаси посланников Бога. Это — наивысший экстаз, и возникает он на другом уровне опыта, возникает навсегда».

Некоторое время мы сидели молча, окруженные величием холмов Сиона. Потом Рубен повернулся ко мне и с хитрой улыбкой спросил:

— Ты когда-нибудь задумывался, почему на евреев все бочку катят?

Я ничего не ответил.

— Проведешь здесь немного времени, поймешь, — сказал Рубен.

Когда мы спускались с башни, к Рубену подбежали несколько студентов и начали возбужденно о чем-то рассказывать. Из разговора я понял, что одна женщина в иешиве получила серьезный ожог в результате взрыва плиты. Люди спешили в храм, чтобы помолиться за нее. Рубен схватил меня под руку, и мы вместе поспешили в храм, который располагался в старом классе с деревянной аркой. Закон гласил, что молитва возможна только при соблюдении миниана, то есть присутствовать должно не меньше десяти человек, и кажется, я в этот раз был десятым.

— Просто молись, — убедительно посоветовал мне Рубен, раскачивающийся и произносящий искренние мольбы из молитвослова на иврите. Я практически не знал иврита и стал просто повторять за ним его движения, и спросил, нормально будет, если я просто буду проговаривать «ОМ».

— Делай что хочешь, — сказал Рубен, — но только так, чтобы тебя никто не слышал.

Вскоре храм был переполнен людьми.

Позже, когда атмосфера немного разрядилась, мы вспоминали былые времена. У Рубена, решившего спуститься с небес на землю, теперь были жена и двое детей. Дети были важной мицвой. В настоящее время он был занят написанием книги о лечении. Он изучал Тору, и на страницах священных писаний ему удалось собрать обширный материал о лекарствах, молитвах и отварах. Он предложил мне пожить у него дома, а заодно и посетить несколько уроков в иешиве. Он даже пообещал устроить встречу с рабби:

— Ты еврей. Тебе нужно разобраться в этом. Здесь каждый когда-то скитался по миру, занимаясь чем угодно, но сейчас люди чувствуют, что пришло время возвращаться домой.

В школу входило и выходило множество людей, и Рубен рассказывал удивительные истории о каждом из них.

— Это особое место, — говорил Рубен. — Люди никогда не оказываются здесь случайно.

Он рассказал, что вскоре после войны сюда пришел рабби, вбил в землю столб и объявил это место храмом знаний.

— Да так и есть. Мы отсюда не уйдем. Мы построим здесь настоящую школу священных учений. Сюда многие приезжают. Даже Боб Дилан бывал здесь пару лет назад. Осмотрись тут получше.

Музей холокоста

Я посетил два утренних занятия. Обучение было интенсивным. Литературы оказалось так много, что на ее прочтение ушло бы несколько жизней. Преподавал эту науку молодой человек с ермолкой на голове в полосатом костюме, из-под которого свисали нити цицита — сплетенных косичек, которые надлежит носить всем мужчинам. Цицит служит как бы напоминанием о минимальном количестве мицв, которые необходимо сделать за день. Он говорил о том, что изучение Торы должно стать единственным смыслом жизни. Разумеется, нет ничего страшного в том, чтобы читать другие книги. Но как только к человеку приходит осознание, что еврейская душа может быть спасена только через Тору, отказ от ее изучения становится равносилен совершению духовного самоубийства.

После обеда Рубен показал мне музей холокоста. Ужасы катастрофы были очень натуралистично представлены здесь: груды обожженных костей, истощенные лица, пачки мыла, сделанные из тел мертвых евреев, фотографии Аушвица и Дахау, вырезки из газетных статей, посвященные «Хрустальной ночи» — первой массовой акции прямого насилия по отношению к евреям на территории Германии. Глаза куратора горели яростным огнем. У них с Рубеном была своя точка зрения на этот счет.

Мне показали еще один зал, в нем экспонировались свидетельства недавних вспышек антисемитизма. Здесь были представлены вырезки из газет Американской нацистской партии, статьи о собраниях ку-клукс-клана и некоторых вершителей самосуда из Висконсина — все они проходили военную подготовку и давали клятву вести «священную войну» до победного конца, пока все до единого еврея в Америке не будут убиты. Были здесь и фотографии недавних погромов и осквернений синагог, статьи о «всемирном жидомасонском заговоре», о «евреях на службе у сатаны», и тому подобный бред. Куратор, хорошо одетый, крепко сложенный человек лет тридцати пяти, почему-то был уверен, что я должен проглотить эти безумные антисемитские тирады все до единой. Один из заголовков гласил: «Он может выглядеть, как и ты... Но он не такой... Он — еврей».

Наконец мы вышли из этого зала и сели на скамье в коридоре, напоминавшем темный каземат.

— Ну как? — спросил куратор.

— Что «как»?

— Ну, зависит от тебя. Разве не видишь? Это снова повторяется. Они говорят, что это невозможно, что в современном демократическом обществе не имеет никакого значения, еврей ты или нет. Но что ты скажешь, когда они придут за тобой, чтобы запихать в печь? — он ткнул в меня указательным пальцем. — Даже если в тебе течет всего лишь одна капля еврейской крови, если ты отказываешься от своих еврейских корней, если все твои друзья — образованные высокодуховные христиане, они все равно назовут тебя евреем и заберут. Ты знаешь, почему это случилось? Это случилось потому, что люди, такие же как я и ты, наш народ — они отказались от своего наследия. Можешь сам прочитать об этом. В Библии это подробно описано.

Куратор посмотрел на Рубена, сидевшего в стороне с поникшей головой. В зале была полная тишина. Сейчас мне стоило бы уйти, но я просто не мог сделать этого. Я знал, что в его словах было много правды, но для меня они звучали слишком поздно. Я никогда не смог бы жить старым укладом. Я уже не мог принадлежать ни к какой стране, ни к какому народу, ни к одной идее. Я не цеплялся особо за жизнь, но и не отдавал себя в руки судьбы и смерти. Все оставалось тайной, и таковой оно должно быть для каждого.

— Ты рожден в теле, — отвечал я ему. — У тебя есть имя, призвание, религия и все такое. Можешь нести эту ношу на плечах, можешь подбросить высоко в воздух, но в любом случае, рано или поздно всего этого не станет. Не важно, сжигают ли тебя в печи, сбивают машиной, убивают ножом на улице, или ты становишься жертвой инфаркта, раковой опухоли или ядерного взрыва. Ты все равно умираешь вместе со своими верованиями. Но что остается от тебя после смерти? Юношеский порыв, зрелая ответственность или старческие боли? Есть ли ты вообще?

Все молчали. Над нами повисла мертвая тишина. Я чувствовал, что могу продолжать, раз уж раскрыл свои карты.

— Каждый божий день мы идем вдоль черты неизвестности. Мы идем беспомощные, в полном неведении. Мы приближаемся к черте страха и боимся переступить ее. Мы цепляемся за свои представления обо всем этом. Мы цепляемся, как можем. И мы готовы проливать чужую кровь за свои идеи: Аушвиц, Вьетнам, Камбоджа, Уганда, Эфиопия — какая разница? Все эти идеологии, философии, религии... каждый считает правым только себя.

Куратор раздраженно махнул руками и посмотрел в сторону Рубена безнадежным взглядом, говорящим: «Вот в чем проблема». Я собрался уходить и пожал руку куратору. В этом рукопожатии были выражены страдания и унижения всей расы. В его руке была сосредоточена крепость, твердость и горечь, решимость не допустить этого впредь никогда. Я вспомнил о могилах на Оливковой горе, а затем ощутил собственное несчастье и убожество. Я был напуган. Я боялся, что все мы зашли слишком далеко, что навсегда забыли о прощении, и люди больше не смогут примириться и не переродятся никогда.

Я думал о пастухах в пустыне. Они были частью этой земли. Это чувствовалось в их лицах, в том, как они идут через пески и колючки. Сегодня их выгоняли из дома. Их жизни и семьи страдали во имя какой-то идеи.

На пути в иешиву Рубен молчал. Он сделал все, что мог. Теперь мы остались просто друзьями.

Эйн Карем

Я вернулся в «Палм», в объятия музыки и ароматного чая, к стопке Биб­лий на подоконнике, к разбитому зеркалу. В лобби все еще тусовались люди, а из магнитофона доносились пьяные звуки «The Doors». Я очень не хотел попадать под ее чары, но не удержался. Музыка обладала своей уникальной силой. Наверное, это был своеобразный «бхаджан» западного мира.

В зеленом кресле у стены сидела женщина. На ней были классические джинсы, свитер с коротким рукавом и стоптанные долгими путешествиями ботинки. Ее звали Лаура. Она работала учителем в одной из школ Анн-Арбор, но оставила службу и отправилась в путешествие. Мы вместе вышли на улицу. Магазины были закрыты, уличная жизнь постепенно стихала. Мы направились к Дамасским воротам.

Лаура жила в Иерусалиме уже не первый день и была в курсе всех событий здесь. Впрочем, она ко всему относилась со здоровой долей юмора. «Если хочешь понаблюдать за склокой, — говорила она, — не обязательно искать сирийцев или иорданцев. Достаточно посетить регулярное заседание Кнессета — они так орут друг на друга! Ты не поверишь!»

Мы поднялись по винтовой лестнице на стену. По крепостному валу можно было обойти весь Старый город. Теперь, когда город успокоился, можно было ощутить всю его силу. Старый город, святой город — он был очень настоящим. В нем пересекались события прошлого и будущего, купола и полумесяцы, его живая история была высечена на старых зубчатых стенах.

Лаура была очень логична, последовательна в своих рассуждениях. «Если начнется новая война, у Израиля не останется надежды», — говорила она. Но это ее беспокоило не так сильно. У нее были другие причины оказаться здесь. Она боролась с этим, но это было выше ее сил.

Один мой друг, ставший дзенским монахом, рассказал о своем мастере, который при первой же встрече высказал интересное наблюдение относительно духовного процесса:

«Одни принимают дзен, чтобы найти Бога. Другие практикуют дзен, чтобы избавиться от Бога... Я осознал, что мне никуда не деться от этого, — рассказывал мне друг. — Я пытался сбежать. Я думал, все это не имеет никакого значения, но я не смог уйти от Бога. Позже, разочарованный практикой дзен, я сказал своему мастеру, что ухожу. Он спросил — почему, и я ответил, что мне надоели коаны. Я собирался принять христианство.

— Ах, у христиан тоже есть коаны.

— Тогда я стану евреем.

— Да, но у них тоже есть коаны.

— Тогда я стану мусульманином.

— Но и у мусульман есть свои коаны...

Бежать было некуда. Отовсюду на тебя смотрели коаны — неразрешимые, парадоксальные загадки. Можно было не думать о них, скрываться за ритуалами, но они продолжали преследовать тебя до самого подножия креста. И мы просто ходили вокруг стены и обсуждали текущие события, оставив преследующий нас центр в покое, но в глубине души каждый из нас знал, что мы никогда не сможем сбежать от него.

Я сказал Рубену, что хотел бы ужинать с ним вечером следующего дня. Жена и дети его как раз уехали, и уютная компания была бы как нельзя для него кстати. Однако проснулся я, как всегда, ни свет ни заря, и передо мной открывались просторы долгого дня. Я сел в автобус и отправился в Вифлеем, чтобы посетить церковь Рождества Христова. Всю дорогу от Иудеи до Вифлеема автобус подпрыгивал и раскачивался под ритмы «The Doors».

Церковь построена на том месте, где согласно легенде родился Иисус. Сегодня она принадлежит трем разным конфессиям — греческой ортодоксальной, римской католической и армянской церквям, и у всех них есть отдельный вход. Правда ли, что именно в этом удивительном месте совершилось удивительное рождение? Интересно, тогда в Его доме тоже было три входа, символизировавших рождение еврейского ребенка?

Я нагнул голову, чтобы пройти сквозь низкие двери, сделанные такими специально для защиты от всадников-мародеров, прошел через главный хор и попал в Грот Рождества. Темные стены были покрыты гобеленами. Подергивающееся пламя свечей освещало путь. Место Богоявления было отмечено небольшой звездой, висящей в восточной части священного грота. Я закрыл глаза и попробовал ощутить святость момента.

Я прошел в римско-католическую часть церкви. Там находился алтарь святых великомучеников, а также келья, в которой святой Иероним переводил тексты Священного Писания. Вера и путеводная звезда привели волхвов по дороге Священного Писания к яслям в то самое место, где небеса сошли на землю, сделав ее страной веры. Но горожане, потягивающие густой турецкий кофе снаружи, были куда меньше взволнованы этим фактом. Они были добродушны и миролюбивы, с радостью принимали каждого, кто хотел просто «позависать» здесь. Но было не так-то просто беззаботно тусоваться там, где однажды появился Спаситель мира. Даже если ты и не был святым, тебе стоило по крайней мере попытаться стать им здесь.

Если в Вифлеем я отправился просто потому, что у меня было свободное время, то в Эйн Карем меня привело страстное желание. Что-то сильно тянуло меня сюда. Эйн Карем был «деревней Иуды», в которой Мария встретилась со своей сестрой Елизаветой. И сегодня здесь можно обнаружить грот, расположенный за францисканской церковью святого Иоанна, в котором появился на свет Иоанн Креститель.

Иоанн Креститель странствовал по землям саранчи и дикого меда, возвещая громогласным пророческим тоном пришествие Царствия Небесного. Он олицетворял собой абсолютную правоту, гневно указывал прямо на тебя. «Ты нарушил заветы Господа твоего». Никакой иронии, никаких подслащенных речей. Прямое, испепеляющее послание. Можно принять его, а можно не согласиться; можно подчиниться воле Господней, а можно горделиво поступить по-своему и погибнуть.

Я вошел в старую деревню, посетил церковь Посещения, стоящую близ дома Захарии, но вскоре ощутил труднопреодолимую тягу покинуть поселение, и отправился в близлежащие поля. Иоанн Креститель принадлежал дикому естеству, а не церквям. Пойти его дорогой, значит утвердить веру вместо надежды, настойчивость вместо сомнения — идти напролом, торжественно шествовать, чтобы изменить этот мир.

По дороге из города мое внимание привлекла галерея искусств, расположенная в одном из крайних домов на улице. Я вошел, осмотрел экспозицию, обменялся любезностями со смотрителем. Здесь не было Крестителя. Покидая галерею, я на миг встретился взглядами с женщиной, стоявшей в углу. Ее темные, ближневосточные глаза на секунду встретились с моими, и я вышел прочь.

До самого заката я бродил по окраинам города, пока не вспомнил о встрече с Рубеном. Я поспешил обратно в город, на автобусную станцию. Было совсем поздно, и я рисковал опоздать на последний рейс. Но мне повезло. Автобус стоял на остановке, нарушая вечернюю тишину тихим жужжанием своего мотора. Внутри было человека два-три. Водитель пил кофе, и, судя по всему, собирался сделать последний глоток перед тем, как отправиться в путь.

Я зашел в автобус, полез за деньгами, и тут к горлу моему подкатился гигантский ком недоумения. Моя наплечная сумка пропала! Где я мог оставить ее? Я обыскал все вокруг. Я выбежал на автобусную остановку. В этой сумке было все — бумажник, документы, деньги, блокноты. Все, что у меня было, исчезло вместе с этой сумой. Я напрягся. Запаниковал. Сидевшие в автобусе люди безучастно смотрели на меня. Водитель предложил довезти меня до города, но я был уверен, что сумка моя не в хостеле. Это были чертовы «The Doors» — вот что получаешь, когда погружаешься в эту музыку! Я забыл самого себя. Забыл все подчистую. Может, сумку стащил искусный воришка в автобусе или кто-то украл ее еще в хостеле — кто-то с соседней койки, пока я спал. Нет, я точно помню, что весь день приплясывал в автобусе под музыку «The Doors», должно быть, сумка просто вылетела в окно.

Я мысленно проделал обратный путь, шаг за шагом. Была ли сумка при мне в Вифлееме, в автобусе? Я собирался пойти в посольство. Я намеревался пойти к Рубену. Я думал позвонить ему с автобусной остановки, но — о нет! — номер его телефона был записан в одном из блокнотов, канувших в Лету вместе с сумкой. Солнце садилось. «Ну ладно, — сказал я. — Я должен найти ее. И я найду». Я вернулся назад, на темные просторы полей. Я проделал обратный путь с точностью до шага. Я постучал в двери францисканской церкви. Они были наглухо заперты, но я продолжал неистово колотить. Наконец сторож впустил меня, и я все тщательно обыскал, залез под каждую скамейку. Ничего. Я прошелся по улицам города, дошел до галереи искусств на его окраине. Было совсем темно, воздух резко похолодел, а я все еще не мог отыскать потерю. Пропали все мои записи, все деньги — пропало все. Я думал воззвать к святым с просьбой о помощи, но стоит ли просить о спасении от собственной безмозглости? Почему я так жаждал спасения, словно это было самым важным делом в мире? Несмотря на то, что стало совсем темно и не было видно ни зги, я решил обойти все еще раз.

Потеря денег и документов волновала меня куда меньше, чем утрата бесценной книги со стихами, заметками и адресами, собранными за время паломничества. Я был шокирован. И корил себя за то, что совершенно потерял контроль над собой, оказавшись под шквалом эмоций от прослушивания «Love me two times» и «Light my fire». Я было рванул обратно в город в надежде успеть на такси, но остановился, вспомнив, что денег-то у меня нет. Всю дорогу я раскаивался, молил о прощении. Я проговаривал аффирмации: «Я найду ее. Я найду ее». Автобусная остановка была пуста. Не было ни автобусов, ни такси, ни людей.

Я стоял в полном одиночестве на пустой остановке и, наконец, махнул на все рукой: «Да плевать. Кому нужно тащить за собой вчерашний день?..» Собственно, в сумке не было ровным счетом ничего, кроме записанных на бумагу вчерашних дней. Вот так. Я здесь. Есть только сейчас. Почему бы, наконец, не принять это? Зачем отказываться от вселенского приговора?

Наступила ночь. Спать было негде. Я успокоился, но решил все-таки в качестве наказания еще раз обойти эти места. Я находился примерно в восьми милях от города, и всегда мог спросить у кого-нибудь направление и прогуляться пешком, а если повезет, даже поймать попутную машину. Я снова прошел через город до самых окраин. В дверях дома на одной из узеньких улиц появилась фигура человека. Это была черноглазая женщина, с которой мы повстречались в галерее. Она предложила мне чаю.

Она назвалась Илой. Она была смуглой, с невероятно глубокими глазами. На плечах Ила носила легкую фиолетовую шаль. От этих нервических поисков меня лихорадило. Она приютила меня.

Ила довольно долго жила в Эйн Кареме и занималась живописью, а также работала в местной больнице. В доме было полно книг и ближневосточной живописи. Дом был устроен скромно: на плетеном ковре стояла старая софа, стол завален какими-то бумагами, а за углом виднелась небольшая уютная кухня. Два окна выходили на ту самую узкую улицу. В комнате было тепло, а из чайника тонкой нитью струился пар.

Мы провели некоторое время вместе. Она спросила, не голоден ли я, а я ответил, что весь день не держал и крохи во рту, и тогда она пошла на кухню, чтобы приготовить ужин. Будьте осторожны, если женщина готовит вам! Это только начало. Но я в тот момент утратил бдительность. Я был слегка ошеломлен событиями минувшего дня, у меня болела голова. Вскоре она вернулась с тарелкой приготовленных на пару овощей и рисом. Мы сидели и ели. Сначала молча, но постепенно тишину стали нарушать истории, которые мы наперебой начали рассказывать друг другу.

Выяснилось, что она хорошо знала о иешиве, которую посещал Рубен. Она засмеялась: «Да все знают об этом месте!» Сама она изначально приехала в Иерусалим, чтобы изучать суфизм, но вскоре покинула общину, не выдержав, как она выражалась, «группового давления». Именно в то время она исследовала Иерусалим вдоль и поперек и решила раз и навсегда остаться в этом городе. Меня пробрала лихорадочная испарина, Ила даже дала мне полотенце, чтобы я завернулся. Вскоре мне стало легче. Всю ночь мы говорили об искусстве жить в Святой земле. Чтобы по-настоящему жить здесь и вдыхать особый мистический аромат этого города, нужно непрерывно пребывать в состоянии наивысшего духовного напряжения. Жить здесь — это все равно, что жить в святой тиртхе Вриндавана. Только здесь, в отличие от Индии, явно присутствовало чувство крайней необходимости, срочности — лила была здесь не столько божественной игрой, сколько божественной предопределенностью.

Мы смотрели друг на друга так, словно заглядывали в самую глубину. Но это не было похоже на случайную встречу двух душ. Сам контекст этой встречи оставлял в тени личную историю каждого из нас, и даже желание. Не нужно было делать ничего, кроме того, что уже было сделано. «Я лягу на кушетке», — сказал я. Она накрыла меня еще парой одеял, и я провалился в другой мир.

Когда я открыл глаза, она была уже на ногах. Ила улыбалась. Мы пили чай, сидя у окна. Она протянула мне лист бумаги. На нем была написана суфийская поэма «возлюбленным». Она дала мне немного денег на обратную дорогу.

Было еще рано. Я намеревался сесть в первый же автобус и был готов на все, ожидая встречи с кармической неизбежностью. Я шел по одной из узких улиц. Воздух был все еще прохладным. Солнце только-только показывалось над Иудеей. Я свернул за угол. И не успел пройти и шести шагов, как споткнулся о какой-то предмет. Это была моя заплечная сумка — документы, бумажник, деньги и блокнот были на месте!

Рабби

Я вернулся в «Палм» и сразу же позвонил Рубену, объяснив, почему не явился днем ранее на ужин. Мы договорились встретиться после обеда в иешиве, а вечером отправиться к нему домой. Я вернулся в комнату, упал на койку и на несколько часов заснул мертвым сном.

Большинство студентов иешивы были американцами. Все они носили ермолки, но следы американской культуры были все еще видны в образе каждого из них: голубые джинсы с радугами, длинные волосы с хвостиками, хиповские разговоры. Один из них рассказал мне, что согласился остаться в иешиве только при условии, что ему позволят и дальше соблюдать макробиотическую диету. Однажды он заболел, и ему принесли миску куриного супа, от которого он не смог отказаться. Тем более что это была мицва. Он съел суп и вскоре поправился.

Я имел беседу с другим студентом иешивы. Он был, мягко говоря, крупным человеком, примерно шесть на шесть футов. Джинсы его были увешаны радугами. «Меньше всего в жизни я был готов принять тот факт, что я — еврей, и у меня еврейская душа, и это мой путь, — рассказывал он. — Один мой хороший друг привел меня сюда. Шесть месяцев подряд я боролся с этим, сопротивлялся и всячески уклонялся. Но, в конце концов, я сдался. Я не стану рассказывать тебе, через что мне тут пришлось пройти — одежда, еда... Я даже не знаю, останусь ли я здесь навечно, но я точно тебе говорю: эти люди — самые клёвые, самые благородные из всех, с кем мне приходилось тусоваться. Здесь все — одна большая семья, и это прекрасно, просто великолепно».

Один из преподавателей был выходцем из Гарварда и чем-то напоминал мне учителя истории в моем седьмом классе, мистера Уинклера. Он сокрушался над тем, что люди вроде меня, с моим образованием, не знают самого главного о своей собственной религии. Мы вступили с ним в интеллектуальную перепалку. Выкуривая сигарету за сигаретой, он рассказывал мне о том, что древние индийские писания на санскрите выросли из источников, написанных на иврите, а «Брахма» вообще происходит от «Авраама». Я сказал, что мне теперь безразлично — кто, откуда и куда пришел, но в ответ он всучил мне полнейшую библиографию этого вопроса и предложил место в своей исследовательской группе. «Ха Шем* возвращает своих заблудших детей домой. Эта иешива станет великой школой», — сказал он.

Я сказал, что тронут его предложением, но в Штатах у меня остались нерешенные дела. Ему наше общение в целом показалось забавным, особенно в той части, где разговор переместился в академическую сферу. Я сообщил ему, что в Америке образованные люди с научными степенями впадают в отчаяние от того, что денег на жизнь решительно не хватает, и многим приходится работать на такси, а не за кафедрой. Он слегка засмеялся, сделал смачную затяжку, и сказал: «Все деньги — у Ха Шема. Нужно всего лишь знать, какой танец сплясать, чтобы получить их».

Ночь я провел у Рубена. Я проснулся рано и почти сразу начал медитировать, а где-то на горизонте моего сознания были слышны звуки молитв, которые Рубен читал на иврите. Жена и дети еще не вернулись, и раковина в кухне была завалена грязной посудой. Он даже не умел готовить. Это было обязанностью жены. Вместе мы сытно позавтракали готовыми продуктами — баранки, йогурты, сыры, апельсины, финики и тому подобные яства. Рубен сообщил, что в обед я смогу повидаться с рабби, основателем иешивы.

Рабби сидел в кресле, откинувшись назад. Из-под черного пиджака выступал круглый, обтянутый белой рубахой живот, одежды порваны в знак скорби по ушедшему недавно отцу. Влажные губы его были слегка опущены, и он то и дело чесал или тер себя. Рабби смотрел на нас глубоко посаженными глазами, а крупное лицо его покрывали морщины, однако выглядело оно при этом довольно молодым. Он осмотрел меня с ног до головы, а потом жестом усадил в кресло напротив себя.

Я выразил соболезнование по поводу смерти его отца, как наставил меня перед встречей Рубен, и рабби принял мои слова. Ученики, все как один похожие на него в молодости, одетые в одинаковые одежды, сидели возле учителя полумесяцем. Он был похож на доброго дедушку с хорошим чувством юмора.

— Так, значит, ты по Индии путешествовал? — сказал он со знакомым акцентом. — Ты знаешь, здесь многие путешествовали по Индии, прежде чем пришли сюда... — во время разговора он ритмично постукивал пальцами по подлокотнику, полностью контролируя ситуацию. — Ты следовал сначала одному пути, потом другому, так почему же теперь не попробовать еврейский путь? Что скажешь? Просто попробуй... В конце концов, сколько тебе сейчас?

Я сознался, что мне уже под тридцать лет.

— Вай-вай! А ты все скитаешься. Знаешь, чем все закончится, если будешь продолжать в таком же духе? — он показал на меня пальцем. — Ты будешь скитаться до конца своих дней, и так никуда и не придешь!

Он сказал это с такой интонацией, будто подобная участь была хуже самой смерти. Я спросил, что в том плохого? И он рассказал. У меня не будет семьи, а это — одна из шестиста тринадцати важнейших мицв, которые за время жизни должна соблюсти каждая еврейская душа. Сидевшие на полу ученики согласно кивали почти каждому его слову.

— Так почему бы тебе не остаться здесь? Можешь жениться... на хорошенькой еврейской девушке, на очень духовной девушке. Оставайся здесь и сам все увидишь. Мы, конечно же, не можем силой заставить тебя остаться, но сделаем все возможное. Поживи тут, скажем, года два, а там видно будет.

Мы еще долго говорили, после чего сердечно распрощались.

Доктор

Вечером я узнал, что прибыл «доктор». Должно быть, он был в иешиве важной персоной — о нем постоянно все говорили. Я был удивлен, узнав, что он ищет встречи со мной. Возможно, их всех удивил гарвардский эпизод моей биографии.

Он стоял рядом со своим кабинетом в строгом синем костюме и при галстуке. Доктор был невысокого роста, но держался с достоинством. Он подозвал меня к себе и предложил совершить легкий променад. Мы вышли к той части стены, которая выходит на Сион и Оливковую гору. Некоторое время мы шли молча, потом он заговорил:

— Ты приехал в Иерусалим. Зачем?

Я даже не знал, что ответить. Только еще раз посмотрел на горы, храмы, мечети и прочие памятники древности. Подножие горы окружали многочисленные захоронения.

— Меня тянуло сюда, — ответил я. — Для этого много причин... — я смешался. — Но думаю, что пришел я сюда за Богом.

После этих слов лицо его стало более спокойным. Я оперся о стену и перегнулся через нее. Солнце стояло высоко над святым городом, разукрашивая небо полосками своих лучей. Доктор поднял глаза и взял меня за запястье. Я ощутил сильное тепло его руки.

— Как тебя там зовут? А отца как зовут? А его отца? Тогда твое еврейское имя — Иуда. И знаешь, что? У тебя еврейская душа, — реакция на его слова возникла автоматически, но он перебил мою попытку ответить:

— Нет, то что у тебя «еврейская душа», означает лишь одно: ты приехал в Иерусалим по определенной причине. Ты ищешь лучшей жизни. Я здесь по той же причине. Я практикую здесь врачебную деятельность уже двадцать лет, а последние десять лет служу на разных полезных должностях. Как и ты, я не собирался переезжать сюда из Европы. Нет, все дело здесь в особом качестве души — ее тянет сюда не поиск спасения, а, скорее, сострадание по отношению к человечеству. Я расскажу тебе историю из Талмуда. Вообще, ее редко рассказывают.

С чувством и расстановкой доктор начал неторопливый рассказ. Он говорил глубоким, завораживающим голосом. В нем было нечто такое, что напомнило мне о йоге Рамшураткумаре.

— Ты знаешь о жертвоприношении Исаака? Согласно некоторым великим рабби, Бог никогда не просил об этом Авраама. Более того, слово, переведенное как «жертва», на иврите означает также «выращивать». А это значит, что Бог просил Авраама воспитать своего сына до его же уровня, но Авраам не мог принять этого, не мог допустить, чтобы его сын, нижестоящий, оказался равным с ним перед Господом, — он остановился и окинул взором город, раскинувшийся внизу. — И даже сегодня никто не может этого по-настоящему принять, — он показал в сторону иешивы: — И поэтому они не могут принять тебя. И никто не принимает другого так же, как самого себя. Мы стремимся подчинить друг друга своей воле. Авраам предпочел увидеть своего сына мертвым, а не равным себе. И тогда Бог послал ангела, чтобы остановить руку, замахнувшуюся ножом, и Авраам увидел, что не прав, и был вынужден отпустить сына.

— Заклание агнца, — продолжил он после паузы, — это принесение в жертву зла Авраама во славу Ха Шема. И сейчас я говорю тебе: иди своей дорогой, а я пойду своей. Но души наши останутся едиными, потому что у них одна цель. — Он взял меня за руку, и я ощутил прилив древнего тепла, легкости и умиротворенности, исходящих из земли иерусалимской.

Согласно писаниям, Мессия придет с Оливковой горы. Мертвые восстанут. Больные излечатся. Народы будут осуждены, и на всей Земле установится Царствие Небесное. Истина победит несправедливость, неверие исчезнет с лица Земли, и больше не будет совершаться ничего неправедного.

Оливковая гора возвышалась над куполом Великого храма, и упиралась своей вершиной в плотную ткань неба. У ее подножия располагался Гефсиманский сад — святыня, окруженная деревьями. В здешнем небе все еще можно было услышать дрожь копыт, падающих замертво всадников, бурление кровавых рек прошлого. По преданию, Он спустится с горы, и подлинный Израиль, сумевший выстоять под натиском грехопадения, пробудится к жизни и выполнит свою миссию — понесет пред собой завет Света.

Но свистящий ветер и длинные караваны верблюдов, медленно идущих через пустыню, казалось, совершенно не замечали течения человеческого времени. Одетые в кожаные одежды люди пустыни с ясными глазами, нагруженные провизией ослы, женщины, несущие воду, молодые люди, мечтательно смотрящие из окон на звездное небо, базарная суета, осыпающиеся с холмов камни, рваные одежды, реки и башни — все это пролетает мимо, словно ветром оторванный от ветки лист.

Закатное солнце заливало тусклые зубчатые стены Старого города и храмовые ворота мягким багрянцем. Ветер безразлично задувал все, что стояло на его пути. Могилы у подножия холма постепенно погружались в ночную тьму. Ожидая воскрешения, они потрескались и почти рассыпались под натиском ветра, времени и событий истории.

Здесь каждый памятник, каждое надгробие служит напоминанием об ушедшей жизни, на каждом камне высечена эпитафия — впрочем, скоро ветер окончательно сотрет все надписи. Об этих могилах забудут, а для будущих поколений все эти надписи окажутся нечитаемым набором символов, окруженным бесконечными догадками относительно их истинного значения.

Я вспомнил одного мудреца, который мог преподать Закон во всей его полноте, стоя на одной ноге.

Кто, если не мы?

Когда, если не сейчас?

Эпилог

ИЗ ВАЙОМИНГА В ВАШИНГТОН

Капитолий, как всегда, был аккуратным и ясным, все здесь было на своих местах. Никакого беспорядка, никаких волнений. В обнаженных перед ветром скульптурах около фонтанов отражались сделанные из стекла здания с массивными табличками на фасадах: «Министерство финансов США» и «Институт истории Америки». Памятник Вашингтону возвышался над Капитолийским холмом, подобно фаллической инкарнации Шивы, которой проходящие мимо паломники выражают свое почтение. На лужайке расположились две группы демонстрантов. Одни требовали отменить запрет на совершение молитвы в школах, другие же держали в руках плакаты, гласящие, что публичное совершение молитвы есть грех.

Прошло уже несколько месяцев с того момента, как я вернулся в Штаты, но я все еще переваривал опыт своего паломничества. На некоторых вещах я особенно сосредоточился. Помимо всего прочего, я обрел внутреннюю цельность и решимость жить в миру, полностью принимая дар воплощения. Приключения, образы, полет сердца — все это часть посюстороннего мира. Отказаться от него, значит, отказаться от рая. Истинный полет возможно совершить только через Землю и время и только посредством данной тебе ситуации.

Я обручился со своей ближайшей подругой и товарищем по духу, Элизабет, которая сопровождала меня почти во всех моих путешествиях. У нас было немножко свободного времени и энергии, и мы запрыгнули в машину и отправились в поездку через всю страну. Вашингтон, округ Колумбия, был конечным пунктом нашей поездки.

Памятник Вашингтону и здание Капитолия соединяла длинная зеленая аллея, вдоль которой стояли аккуратные скамейки. Вместе со многими другими людьми мы шли, чтобы отдать дань уважения символам своей земли. Вдоль Конститьюшн-авеню выстроилась длинная вереница открытых фургонов, продающих футболки с изображением Капитолия и фотографии легендарных спортсменов.

Внутренний интерьер Капитолия был украшен портретами борцов за свободу. На фресках были изображены Вашингтон, пересекающий Делавэр, памятные записки Джефферсона и даже Хануман, поднимающий гору. После посещения этого мемориала мы расположились в тишине около пруда и погрузились в медитацию.

На газоне собралось немало демонстрантов. На специально сооруженном подиуме были установлены усилители, микрофоны, а на полу извивался массивный клубок проводов. Охрана в опрятной униформе следила за порядком. Часть демонстрантов расположилась на ступенях Капитолия, раздавая всем желающим открытки с памфлетами. Когда мы уходили, я взял одну из открыток и сунул в карман.

Мы проделали немалый путь через Вайоминг, проехали через Бедленд, побывали в Йеллоустоне и оказались в пустыне Нью-Мексико. Мы ночевали в кемпингах на вершинах гор в компании уфологов из Седоны. В Хопиленде мы сидели перед танцующими качина. За шумом радиоэфира и свалкой пустых банок из-под кока-колы скрывалась древняя культура индейцев, отступивших в сердце пустыни подальше от глаз белого человека. Двигаясь в сторону запада, мы ощутили резкую перемену. Связи с европейской культурой становились слабее с каждой милей. Земля дышала жизнью и была молода. В этих местах явно ощущался дух коренной американской культуры. Здесь было много храбрых индейских воинов, красивых скво, и целителей, стремящихся помочь каждому независимо от его цвета кожи и происхождения. Здесь сесть свои святыни: скалистые массивы силы, исцеляющие леса и священные реки. У этих земель было свое тайное прошлое — такое же величественное и странное, как и бизоны с лосями, смотревшие на нас в лесах Йелоустона. Мать-Земля и традиционные культуры не в силах терпеть насилие и пренебрежение со стороны современности, наверное, скрылись от нашего взора. Но все, что однажды уходит, имеет свойство возвращаться.

Паломничество раскрыло передо мной простую истину: цикличная мозаика священного была всеобъемлющей. В некотором смысле, я был всеми этими местами, был всеми этими людьми, играл все возможные роли — был высокомерным и заносчивым, был униженным и оскорбленным. Их видимая диалектическая противоположность была самым поверхностным из качеств. Это представление разыгрывалось под девизом, выгравированным на каждом обменном пункте: «e pluribus unum», увидеть единственное во множестве... и все равно оставаться множеством. Именно эту возможность хранила в себе здешняя земля.

Мы проехали тридцать пять миль по грязным дорогам Нью-Мексико по пути в каньон Чако. Мы разбили уютный лагерь прямо в ущелье, а рано утром обнаружили древние заброшенные поселения индейцев анасази, расположенные прямо в скалах. Они напоминали о начале нового цикла, о клане, о сообществе доверия, а в центре располагалась ритуальная кива. Откуда пришли эти люди? Куда они исчезли? Что за наследие оставили они среди этих каменных руин?

Через Пуэбло Бонито мы шли одни. Граница всегда считалась уделом одиночек, а Америка как раз известна как страна границ. Любое паломничество совершается, как правило, в одиночестве, но в ходе этого путешествия мне стало абсолютно ясно, что человек никогда не бывает один, даже если он смог уединиться. Дух проявляется через сообщество, и священное место становится таковым только тогда, когда вы признаёте и заботитесь о людях, живущих в нем.

Вскоре после этого мы отправились по дорогам Аризоны в неизвестном направлении, не имея четкого плана. Мы просто прислушивались к себе. Однажды нам стало интересно, откуда приходят эти внутренние «голоса», куда они ведут — это было одной из наиболее увлекательных забав эпохи, открытой движением нью эйдж. Если соборы и догмы могут исчезнуть, то Мастера духа вечны. А фанатичные последователи и приспешники экстравагантностей всегда смогут найти новые дороги к рабству, собираясь вокруг кого-то, кто вступил в «тесную связь» с «учителями прошлого», «архангелами» и тому подобными сущностями. Но за этой экзотической мощью, за необоснованной надеждой на новый опыт стоит открытое сердце. И оно действительно ведет своего хозяина к новому измерению интуиции, двигает в неизвестность с чувством абсолютной открытости.

Во время путешествий это чувство многократно усиливается, особенно если взору человека открываются священные горы и реки, башни и храмы, существующие не только «от Бога», но также благодаря самим людям, отраженным в их опыте, связанном со священными местами. Именно в ходе удивительного контакта духа со своими воспреемниками, людьми, возникают священные памятники, и символика их всегда доступна незамутненному взору сердца.

В аризонском городе Коттонвуд мы заскочили в магазин здорового питания. В восемь утра двери магазина были уже открыты. Бородатый рабочий в полосатой робе предложил нам сесть и выпить чашечку чая. Ворота дхармы отворяются, священные места раскрывают себя и люди духа узнают друг друга. Мы спросили хозяев, не знают ли они Шона и Аурелию. Они дали нам номер телефона. Мы, конечно, не предупреждали о своем визите, но нежданными гостями тоже не были. Здесь всегда найдется место для кого-то, а телефонные звонки совершаются чаще мысленно.

Этим утром погода стояла невыносимо жаркая. Шон, Аурелия, их двухлетний сын Рафаэль, Элизабет и я — мы отправились в пустыню. Мы ехали по ухабистой дороге, поднимая за собой столб пыли, и, наконец, Шон остановил свой фургон посреди пустыни. Мы пошли за ним, обжигая ноги раскаленным песком, до скалистого ущелья, за которым скрывалась река. Ее нельзя было найти на картах. Остаток дня мы провели на берегу — грелись на солнце, плескались в прохладной воде, словно буйволы, плавали вверх по течению, смотрели в глаза рыбам, подчинялись глубокому ритму течения ее зеленых вод. Рафаэлю даже не нужно было хныкать или кричать, чтобы привлечь к себе внимание. Центром внимания была река, и притягательная красота ее глубоких вод объединяла наше внимание и нас самих в одно целое.

Аурелии была близка индейская культура — музыка ее духа, мокасины и бусы, чувство общности и глубокая любовь к земле. Она подготовила дом для проведения церемониального омовения в сауне. Брат Джон должен был проводить ее. На церемонию приходили не только люди из близлежащих домов, некоторые шли издалека. Шон зарабатывал на жизнь строительством домов, и он построил этот и несколько других домов на аризонском плато. Все живущие здесь люди разделяли одни и те же взгляды на жизнь. Здесь не существовало ни сект, ни религий, а между поселениями отсутствовали какие-либо границы. Здесь не было слышно высокомерных речей на духовные темы. Здесь одни люди мирно жили бок о бок с другими, вот и все. Рафаэль мог спокойно прогуливаться по деревне. Куда бы он ни пошел, за ним всегда кто-то присматривал. Здесь не было нужды в том, чтобы вешать замки на двери, опасаясь соседа. Не нужно было и спрашивать разрешения, чтобы прийти на ужин.

Люди стали приходить с заходом солнца. Аурелия закладывала дрова в печь сауны. Вскоре камни, на которые следовало лить воду, раскалились докрасна. В углу стоял массажный стол, и любой желающий мог устроиться на нем для проведения этой приятной процедуры.

Все пришедшие собрались в сауне. Горячий воздух, смешанный с паром и дымом горящего шалфея, поднимался из центра комнаты, расползаясь вдоль стен. Мужчины и женщины сидели друг с другом плечом к плечу, и сквозь поры пробивалась томная, горячая испарина. Так поступали индейцы навахо. В рамках любой традиционной культуры подобное совместное времяпрепровождение мужчин и женщин в сауне было бы совершенно немыслимым. Немыслимыми были бы и традиционные индийские напевы, звучащие в индейской парилке, или сделанный из кедра, священного дерева, крест, висящий в гостиной.

Но такова Америка: нечистокровная, наивная, эпатажная. И в этой наив­ности родилась возможность свободы и сверхъестественного творчества. Когда ты не обусловлен определенной традицией или культурой — будь то индийская, африканская, индейская, кельтская, языческая или христианская культура — весь мир сливается в новую форму, и форма эта одновременно и уникальна, и воспитана опытом прошлого мира. Путешествие через формы не заканчивается привязкой к атавизмам или отрицанию самих форм. Весь процесс путешествия порождает его продолжение, открывает новые пути, бросает приятный вызов ответственности.

Под звук мелодичных распевов поднимался дым. Унисонный гул смешивался с паром и запахом жженой древесины. Брат Джон стоял в центре и говорил: «О предки! Дайте мне скромное сердце». Он лил немного воды на камни, и комнату обдавало сильной волной горячего пара. Пот струился ручьем. Воздух уплотнялся. Становилось все жарче. Дышалось трудно, но мы держались вместе. «О, предки! Да не стану я заложником своего ума и поступков своих!» — еще один ковш воды многократно усилил жару. Тело и ум очищались от скверны и нечистот. Кто-то продолжал петь. Кто-то сидел молча. Воздух, казалось, застыл в неподвижности. Каждый, кто имел что-либо сказать, говорил — прямо как на собрании квакеров: «О Великий дух! Научи нас уважать землю эту!»

Уровень грунтовых вод в этих местах сильно снизился за последнее время. Ситуация казалась серьезной, но люди продолжали закрывать глаза на проблему, продолжали транжирить воду, оставляли краны открытыми. В этой же общине люди использовали воду крайне бережно. Каждая капля была здесь на вес золота, и все знали об этом. «О, Великий дух! Удержи нас в своем потоке. Не дай нам сбиться с пути. Да не утратим мы твоих божественных источников».

В этом потоке тишины, в облаке раскаленного тумана люди держались за руки. Зависть и страх испарялись, поднимаясь вверх вместе с дымом и паром. Здесь никто не был хозяином над остальными, но среди нас присутствовал Бог. Здесь никто не опасался быть оскорбленным, но само чудо природы делало каждого человека скромным. Здесь не было нужды кем-то становиться, что-то делать. Но люди, собравшись вместе, подготовили почву для рождения нового способа жизни — новой жизни, напоминающей произведение искусства, созданное искусным трудом и терпением, сопряженными с чувством общего предназначения. И произведение это неподвластно времени.

По мере очищения люди покидали сауну. Снаружи воздух был ясным, а над головой сияли миллиарды звезд. Некоторые прыгали в бассейн с прохладной водой, а затем спешили назад в сауну. В воздухе явно ощущалось Высшее присутствие. Я последовал примеру других, и прыгнул в бассейн. Покидая его, я чувствовал себя таким ясным и чистым, таким расслаб­ленным и свободным! Исчезли все беспокойства, страстные желания, не осталось никакого позерства, никаких амбиций — только треск сверчков и легкое дуновение пустынного ветерка, только дыхание вселенной, твое дыхание, прозрачный воздух и сияние луны, безграничность пространства.

Мы выехали из Аризоны, проехали через южные штаты и остановились у родителей Элизабет на неделю: мы отдавали дань уважения своим непосредственным корням, сердцу своей мозаики — семье. После этого была поездка в Вашингтон, округ Колумбия. Здесь наши пути переплелись, миновав множество мест, множество жизней. Путешествие стало для нас способом существования. Оно оказалось и нашим испытанием, и нашей возможностью.

Мы провели некоторое время около зеркальных вод пруда вблизи Капитолия, а затем отправились в птичий заповедник имени Теодора Рузвельта — он располагался на острове, и мы хотели отдохнуть на лоне природы. Небо было спокойным и ясным. Мимо пролетали птицы, садились на покачивающиеся ветви деревьев, а над всем этим многообразием медленно проплывали редкие облака. Каждые пять минут над нами пролетал самолет — так низко, что шум турбин на некоторое время заглушал птичий гомон, стоящий над рекой Потомак. Казалось, мы сидели под самолетным ливнем. Прямо за рекой виднелись очертания Уотергейта. Справа от него начиналось суетливое дорожное движение вдоль дороги Вашингтон–Мемориал. Я вытащил из кармана карточку, которую мне всучил один из демонстрантов. На ней было написано:

Я обращу взор свой на горы,

С которых должна прийти помощь.

Сам Господь помогает мне.

Возможно, путь состоит в том, чтобы соединить старое с новым, одно с множеством, индивида с сообществом. В Америке сама жизнь становится паломничеством. Здесь проходят духовные границы. Здесь проходят физические границы. Индейские каньоны и базы данных, пустынные старцы и кибернетические машины, испанские алтари и ракеты НАСА, африканские целители и микрочипы из силиконовой долины, азиатское орнаментальное искусство и лазерная графика, хасидские песнопения и цифровое видео, Кришна, Христос и Аллах на улицах повседневного мира... Здесь начинается моя настоящая жизнь, а вместе с ней и подлинное путешествие, и здесь я смогу ходить по дорогам Господа, и неважно, будут ли на мне открытые сандалии или баскетбольные кроссовки.

ОБ АВТОРЕ

Рик Джароу бросил обучение в Гарвардском университете в 1970 году и отправился в путешествие по Европе. Он провел немало времени в различных духовных сообществах, ашрамах, бенедиктинских и цистерианских монастырях. Затем он обосновался в Индии, в течение нескольких лет изу­чая различные духовные практики, в частности Раджа- и Бхакти-йогу. Он стал научным сотрудником академии Браджа во Вриндаване, и там изучал движение вишнуитов, а также индийские языки и литературу.

Сразу же после возвращения в Америку в 1978 году Рик начал искать пути соединения древних учений Востока со знаниями и откровениями традиций Запада как на теоретическом уровне, так и на практическом, причем его особенно волновало создание новых способов духовного самовыражения в западной культуре. К этому времени он разработал и вел множество различных учебных курсов, проводил мастер-классы по медитации и традиционной медицине. Кроме того, он получил ученую степень на кафедре индийских исследований и сравнительной литературы в Колумбийском университете, и работал деканом на кафедре Непрерывного образования при Новой семинарии в Нью-Йорке — эта организация занимается подготовкой духовных консультантов и межконфессиональных пасторов.

В течение последних четырех лет автор является научным сотрудником отдела южно-азиатских исследований при Колумбийском университете на кафедре санскрита и сравнительной литературы, а также преподает восточный гуманизм. Из-под его пера вышло множество статей на самые разнообразные темы. В их числе «Святые Востока и герои культуры Запада», «Опыты параллельной смерти в восточной и западной традициях», «Вриндаван — священный город Кришны», а также «Оккультные сказки» и несколько поэм в духе движения нью эйдж. Он получил стипендию Фулбрайта и собирается вернуться в Индию для продолжения исследований.

Книги серии «Четвертый путь»

Книги серии «Путь воина»

Книги серии «Знания из подсознания»

Книги серии «Искусство магии»