При современном состоянии изучения источников истории Украины XVII в. полное знакомство с еврейскими хрониками этой эпохи доступно только специалистам-гебраистам. Но буржуазные еврейские историки не случайно ничего не сделали для популяризации этих источников: как мы увидим дальше, еврейские хроники всем своим материалом разрушали созданные этими историками националистически-апологетические конструкции.

Однако и то немногое из этих еврейских источников, что в переводе на различные языки поступило в общий научный оборот, почти не было использовано исследователями[1]. И это объяснялось не столько тем, что весь этот материал был разрознен, будучи напечатан в малодоступных и редких изданиях, сколько широко распространенным ошибочным априорным представлением, будто все повествования еврейских летописцев лишены всякого общего научного интереса. Сплошной мартиролог еврейских бедствий, в котором глаз даже самого пытливого историка не обнаружит ничего, кроме хроники погромов и молитвенных ламентаций, — так может быть резюмировано обычное неправильное представление об этих источниках.

Поверхностное ознакомление с этими источниками как бы подтверждает справедливость такого отношения к ним. Казалось бы, что от еврейских хронистов, потрясенных неисчислимыми бедствиями, которыми ознаменовалась для еврейского населения Украины крестьянская война, нельзя было ожидать какого-нибудь относительно широкого понимания разыгравшихся событий, особенно учитывая их классовую и национальную ограниченность.

Значение еврейских источников, казалось бы, особенно сужается тем обстоятельством, что авторы их преследовали зачастую весьма специальные задачи: утилитарно-ритуальные или литургически-синагогальные. Значительная часть дошедших до нас еврейских источников той поры — это синагогальные элегии и всякие поминальные записи. Имея самое скромное историко-литературное значение, они содержат в себе только крупицы фактических данных, которые могут быть использованы летописцами «еврейских бедствий», и этим исчерпывается их роль как исторических памятников.

Но присмотримся к самой большой по размерам и, как мы увидим, самой значительной по содержанию хронике Натана Ганновера, и все предположения о незначительности этих источников отпадут.

В своем «предисловии сочинителя» автор хроники между другими причинами, побудившими его написать и предать печати свой труд, счел нужным особо отметить, что в нем также обозначаются даты наибольших бедствий, дабы каждый смог установить день, в который умер его отец или мать, чтобы приличествующе оплакать их[2]. Сочинитель (или переводчик) другой хроники — «Плача на бедствия святых общин Украины» — поспешил сообщить на заглавном листе, что он свой «Плач» напечатал «размером в одну четвертушку листа для того, чтобы его можно было приложить к молитвеннику»[3].

Значит ли это, что эти авторы видели основное назначение своих работ в возможности их практического использования в религиозно-бытовых целях? Конечно нет.

С первых же строк авторы хроник торжественно заявляют о более высоких целях своих произведений: «Чтобы все сохранилось в памяти будущих поколений»[4] — говорит о назначении своей хроники упомянутый только что Ганновер. Как бы повторяя его, Мейер б. Самуил из Щебржешина со свойственной ему архаичной вычурностью стиля заявляет: «Склоните свое ухо к моему рассказу, дабы знали ваши сыновья и внуки и смогли поведать последующим поколениям обо всем происшедшем с нами»[5].

Но источниковедческая ценность еврейских хроник, конечно, меньше всего определяется намерениями и декларациями самих хронистов. Вопрос должен быть поставлен так: 1) дают ли еврейские хроники исследователю сколько-нибудь интересный и значительный материал для истории классовой борьбы на Украине XVII в. и 2) являются ли они сами по себе памятниками социальной борьбы тех лет.

Совершенно ясно, что эти два вопроса, касаясь двух сторон одной проблемы, не могут быть подвергнуты исследованию изолированно один от другого. Политическая позиция повествователя — его связь с тем или другим из борющихся лагерей — полностью предопределяет характер отбираемых им фактов, метод их интерпретации, литературной подачи и т. д., что в свою очередь явится лучшим материалом для суждения о классовом лице самого хрониста.

Для того чтобы читатель получил возможность судить о политической позиции еврейских хронистов, об их классовом лице, ему необходимо хотя бы в самых общих чертах ознакомиться с социальной структурой еврейского населения Польши и Украины рассматриваемого нами периода.

Еврейская мелкобуржуазная историография создала жалкую фикцию замкнутой «еврейской экономики», что дает ей якобы возможность рассматривать изолированно «еврейский исторический процесс» на «собственном» экономическом базисе. Нужно ли говорить, насколько научно неверной и методологически бесплодной является всякая попытка вырвать явления истории евреев из конкретной социально-исторической среды, в которой они протекали, вполне обусловленные этой средой, в теснейшем переплете с общими событиями. Говоря о еврейском населении Польши, Украины и Белоруссии той поры, более чем уместно вспомнить глубокое и меткое замечание Маркса (оброненное им в случайной связи) о восточно-европейском (по терминологии Маркса «польском») еврействе как о существующем «в порах польского общества»[6]. Вот почему, рассматривая социальную структуру еврейского населения Украины, необходимо будет также наметить и то место, которое каждая из его социальных прослоек занимает в сложной расстановке классовых сил в первой половине XVII в.

В то же время только что цитированное замечание Маркса является важным указанием для понимания места «еврейских моментов» в событиях, развернувшихся на Украине в 1648–1654 гг. А это снова подчеркивает необходимость введения в научный оборот еврейских источников.

Конец XV в., весь XVI и первая половина XVII в. в истории земель, входивших в состав польского государства, характеризуются усилением феодально-крепостнической эксплуатации. На основе углубляющегося общественного разделения труда, развития ремесла и выделения городов быстро развивается внутренний рынок. К концу XV в. Польша, получив в результате колониально-захватнической политики доступ к берегам Балтийского моря, становится крупным экспортером продуктов сельского хозяйства на внешние рынки. Польское панство и растущая многочисленная шляхта жадно захватывают крестьянские и общинные земли. На коренных польских землях становится тесно. Украинские «дикие поля» своими природными богатствами все более и более манят к себе польских феодалов. Один из польских публицистов того времени, ксендз Верещинский, писал:

«Украина может быть житницей других стран, как некогда был Египет. Поля ее так прекрасны, как Елисейские поля у Вергилия…, на Украине такое изобилие скота, зверей, различных птиц, рыб и других вещей, служащих для пропитания людей, что можно подумать, будто бы она была родиной Цереры и Дианы… Но к чему тратить напыщенные слова, когда можно одним словом определить, что Украина — это все равно, что та обетованная земля, текущая молоком и медом, которую Господь Бог обещал народу Израилеву»[7].

После Люблинской унии (1569), закрепившей гегемонию польского панства в белорусско-литовских и украинских землях, процессу колониально-феодального освоения Украины был дан особенно мощный толчок. Тогда начинается широкое наступление польского магнатского землевладения на земли Украины. Сюда жадной толпой устремляются важные польские магнаты и средняя шляхта, ищущие здесь богатств и почестей. С начала XVII в. магнаты проникают и на левый берег Днепра.

Беспредельные земельные угодья оказываются в руках феодалов-крепостников. По их племенной и религиозной принадлежности они вовсе не исключительно только поляки и католики; среди них были и «единоверные» и «единоплеменные» со своими хлопами украинские паны.

Магнатство добивалось максимальной товаризации своего хозяйства, расширяло свои громадные латифундии, заводило подсобные предприятия (мельницы, гуральни, «будные ямы» и т. д.). Вместе с тем росла эксплуатация крестьянской массы, создавалась запутанная система поборов, пошлин, взимаемых по самым разнообразным поводам; всякие «очковые» (с пчельников), «опасные» (на право пасти скот), «ставщины» (на право ловить рыбу) и т. д. При таких условиях организация хозяйства и эксплуатация всех его многочисленных и зачастую произвольно устанавливаемых доходных статей требовала большого и разветвленного аппарата.

Наступление магнатского землевладения все время вызывало острое противодействие со стороны украинских хлопов, не желавших идти под ярмо. Украина XVI и первой половины XVII века знает не одно восстание украинских крестьян против магнатского землевладения, разгромленное силами польской государственности.

Особенностью острой классовой борьбы середины XVII века на Украине, отличающей ее от прежних, чисто крестьянских восстаний, является сложный переплет национальной и классовой борьбы.

Против польско-магнатского господства поднимается, с одной стороны, казацкая старшина во главе с Хмельницким и союзник старшины — украинское мещанство, стремившееся к свержению господства Польши и к созданию независимой украинской государственности, как формы, наиболее обеспечивающей их классовые интересы, а с другой стороны, украинское крестьянство, борющееся против феодального гнета.

Общность врага, против которого была направлена война, создала союз между ними. Различие социальных целей должно было рано или поздно привести к срыву этого союза, к предательству интересов хлопов со стороны казацкой старшины, которая вовсе не стремилась к ликвидации феодального гнета, а только к тому, чтобы самой занять место польских магнатов.

Украинский хлоп оказался обманутым казацкой старшиной, ибо последняя была экономически сильнее, отчетливо знала свои цели и лучше была организована в сравнении с хлопами, не имевшими ни ясной цели, ни самостоятельной организации. Господствующая верхушка тогдашнего еврейства Украины в этой борьбе оказалась в лагере господствующих классов польского феодализма.

Известно (правда, при современном состоянии исследования только в весьма общих чертах), какое заметное место во всей системе феодальной эксплуатации крестьянских масс на Украине занимала социальная верхушка еврейского населения Украины. Эти «вечные спутники» магнатского землевладения в Польше выступают и здесь в уготованной всем социально-экономическим строем польских земель роли агентов феодалов и их соучастников в деле перманентной экспроприации и эксплуатации селянства. Магнаты передают им зачастую непосредственное управление и эксплуатацию своих угодий, сдают им в аренду и в откуп многочисленные источники феодальных доходов. Дошедшие до нас договоры ярко иллюстрируют деятельность этих евреев-арендаторов и откупщиков. Так, в договоре, заключенном князем Коширским с «жидом, славным паном Абрамом Шмойловичем» (1595), писалось, что последнему за 5 тыс. польских злотых в год отдавались в аренду все владения князя «с чиншами денежными, мельницами, корчмами, шинками и продажей в них разных напитков, с данью медовой, с обыкновенным в том месте мытом, с боярами и со всеми людьми тяглыми и нетяглыми, живущими в тех местах и селах, с их пашнями, работами и подводами, с дяглом, деревом бортным, с прудами, мельницами, которые теперь находятся в вышеупомянутых местах и селах или после будут устроены, с их доходами, с озерами, бобровыми гонами, с полями, сенокосами, борами, лесами, гаями, дубравами, фольварками, гумнами, с хлебом всяким, на поле посеянном, и вообще со всеми и всякими доходами, поименованными и непоименованными».

Арендатору передавалась вся полнота феодальной власти, вплоть до права «судить и рядить бояр путных, также всех крестьян наших, виновных и непослушных, наказывать денежными пенями и смертью, по мере поступков»[8]. Хотя иногда таким арендаторам, облеченным всей полнотой феодальной власти по отношению к крестьянам, и случается становиться жертвой произвола магнатов, арендаторы-евреи всеми своими классовыми интересами, всей своей хозяйственной практикой смыкаются с феодальной верхушкой польского общества.

Даже по своему внешнему облику, по одежде, они почти не отличались от польских шляхтичей. Кардинал Коммендони, посетивший Украину во второй половине XVI в., отмечал, что евреи, владеющие землями, в нарушение постановлений церковных соборов, не носят на своей одежде никаких знаков, отличающих их от христиан и даже носят саблю — признак принадлежности к шляхте[9].

Польский еврей.

Со старой итальянской гравюры.

Совершенно очевидно, что эти евреи-арендаторы, максимально увеличивая доходность феодальных латифундий и деля эти доходы с магнатами, соответствующе увеличивали и феодальный гнет, тяготевший над хлопами. Арендатор не был заинтересован в сохранении в течение длительного срока доходности имения на определенном уровне. С точки зрения хозяйственных интересов землевладельца-феодала, полное разорение крестьян, приводящее к утрате ими инвентаря и к бегству из деревни, было чрезвычайно невыгодно. В ином положении был арендатор, стремившийся в течение срока своей аренды выкачать из объектов своей эксплуатации максимум доходов. Как указывают исследователи крестьянского быта того времени, у арендаторов наблюдалось повышение тяжести барщины в шесть раз против «нормальной»[10] (в имениях, эксплуатируемых без арендаторов). И это относится ко всем арендаторам вне всякой зависимости от национальности и религии: арендаторы не евреи из польских шляхтичей или украинских мещан были, конечно, не лучше арендаторов-евреев.

Но эти еврейские крупные арендаторы, откупщики и т. д., этот сравнительно небольшой по численности, но очень заметный по своей социальной и политической роли слой евреев не стоит изолированно внутри еврейского общества: он обрастает значительным кругом своих соплеменников — субарендаторов, мелких откупщиков, управляющих, приказчиков. Эти последние находятся в полной экономической и социальной зависимости от своих более знатных и богатых единоплеменников и являются объектом их эксплуатации. В арендном договоре, заключенном с феодалом, «жидом Турейским Абрамкой» (1595), среди объектов, передаваемых ему в эксплуатацию, отмечались «жиды с получаемыми от них доходами»[11]. Таким образом, все эти «жиды» (очевидно, мелкие откупщики, корчмари и т. д.) оказываются в положении тягловых и полукрепостных: они полностью зависят от произвола арендатора. Но по отношению к крестьянам вся эта масса евреев, зависимых от главного еврея-арендатора, выступает в роли панских пособников. Чем больше давил на них хозяин-арендатор, а через него сам ясновельможный пан, беспечно проматывавший в столице или за границей свои доходы, тем туже завинчивали они феодальный пресс над крестьянством в стремлении и надежде отжать и для себя что-нибудь от кровавого крестьянского пота.

Эта связанная непосредственно с панско-магнатским землевладением часть еврейского населения Украины была разбросана мелкими островками в обширном украинско-хлопском море.

Известная «дума» вспоминала:

«Як жиды рандари всі шляхи казацькі зарандовали, на одній мілі да по три шинки становили, зводили щогли по високих могилах, да брали миту про миту од возового, по півзолотого, од пішого — пешеници по три денежки мита брали…»[12]

Пестрее по социальному составу было еврейское население городских центров. Здесь мы встречаем представителей крупного торгового капитала, ведущих оживленные внутренние и внешнеторговые операции и держащих в своих руках главные нити транзитной торговли с левантийскими рынками. Они торговали главным образом продуктами сельского хозяйства или снабжали верхушку общества предметами роскоши и панского обихода. Этот характер их хозяйственной деятельности ставит их в тесную связь с феодальным землевладением.

Рядом с ними, на той же верхней ступени социальной лестницы, находятся и представители ссудо-ростовщического капитала, связанные неразрывной «золотой цепью» с тем же паном-феодалом. Дальше от них, ближе к основанию общественной пирамиды, находится довольно широкий слой средних, мелких и мельчайших торговцев, торговых посредников и приказчиков, в большей или меньшей степени зависящих экономически и социально (через систему катальной организации) от верхушечных прослоек еврейского населения.

Городской еврейской буржуазии приходится вести ожесточенную борьбу за сохранение и расширение своих экономических позиций с ее конкурентами — с нееврейским мещанством, возглавляемым своими магистратами. Эти последние в борьбе с евреями-конкурентами широко используют богатый арсенал разнообразного антиеврейского законодательства. Но и еврейская городская буржуазия добивается зачастую всевозможных привилегий и активного вмешательства в защиту ее «прав» со стороны королевской власти, которая стремилась укрепить свои позиции в городах и преследовала интересы фиска. Противоречия между еврейскими торговцами и развивающимся украинским мещанством на почве торговли принимают на Украине первой половины XVII века довольно острую форму. Ярким свидетельством антиеврейской борьбы украинского мещанства является, например, жалоба мещан города Переяслава от 1623 года, в которой писалось, что «немалое число жидов в месте нашем Переяславском… мало не весь торг в числе оселяся домами, лавками и подобными хоромными строениями своими в пожитках им (мещанам-христианам) утеснения разные чинят»[13].

Еврей-купец на Украине был тесно связан с немецко-еврейским (данцигским) и польско-еврейским купечеством и был проводником чужеземного влияния. Агентом этого купечества был и еврей-арендатор в крупной магнатерии.

Поэтому рядом с лозунгом изгнания магнатства ставился лозунг удаления еврея-купца и еврея-арендатора. Этот лозунг ставился не только крестьянством, но и мещанством. Именно как требование последнего получил он свое отражение в Зборовском трактате, а еще раньше в таком любопытном документе, как грамота, изданная в 1623 году королевичем Владиславом. Получив в «администрацию» Северскую и Черниговскую земли, королевич писал: «Выражаем нашу непременную волю, чтобы в вышеуказанных местах (в областях Черниговской и Новгород-Северской) не допускали жидов ни селиться, ни проживать, чтобы не осмеливались принимать в города и чтобы они не только не брали никаких аренд, но никакой продажи и торговли не производили»[14]. Эта грамота, данная в порядке некоего политического маневра, насколько известно, реальных последствий не имела.

Типы евреев — представителей имущих классов.

Со старинных рисунков (из книги М. Бадабана)

Среди городского еврейского населения, особенно в районах, расположенных ближе к коренным польским землям, довольно значительную и заметную прослойку составляет многочисленный и разветвленный еврейский клир и тесно примыкающие к нему (точнее, составляющие часть его) представители, так сказать, «идеологических профессий»: учителя, преподаватели раввинских школ — иешив и т. д. Они находятся в непосредственной экономической зависимости от верхушечных слоев еврейского населения и теснейшим образом социально связаны с этой верхушкой, безраздельно владычествующей в еврейских официальных общинных организациях.

Но еврейское население Украины состояло, конечно, не только из этих эксплуататорских и нетрудовых элементов.

В составе еврейского населения Украины мы имеем трудовой люд (ремесленники) и различные плебейские элементы (извозчики и т. п.). Специфические условия еврейской колонизации Украины (в особенности ее восточных частей) привели к тому, что здесь эта трудовая прослойка была значительно меньше в своем социальном весе, чем в коренных районах польской государственности с ее старым еврейским населением (коронные земли, Литва). Ремесленники всевозможных специальностей, обслуживающие городской и малоемкий сельский рынок, а также панов со всем их окружением, составляют в то время еще небольшую часть еврейского городского и сельского населения.

Рассматривая весь дошедший до нас материал, мы ясно видим признаки социальной дифференциации среди этого еврейского ремесленного населения. Ювелиры и ремесленники-хозяева других специальностей, имеющие по нескольку подмастерьев и учеников, добиваются относительно «почетного» положения в обществе. Но громадное большинство ремесленников (все мелкие мастера, подмастерья, новички, ученики, рабочие) принадлежало к социальным низам и вело полуголодную жизнь. Для представителей эксплуататорских слоев общества «ремесленник» был синонимом «невежды», «грубияна». Как мы увидим дальше, общинные организации (кагалы) обращают ремесленников в полубесправных членов общества, лишая их зачастую избирательных прав. Но в то же время кагалы стремятся держать в своих руках руководство ремесленными братствами, строго контролируют их деятельность, энергично пресекают всякие проявления оппозиционного духа и недовольства со стороны ремесленников. Недовольство это возникает главным образом в связи с фискальной практикой кагала, перекладывающего на плечи трудящихся почти всю тяжесть налогового обложения.

Далеко не всем подмастерьям и ученикам удается пробиться в самостоятельные мастера. Возникшие в начале XVII в. еврейские ремесленные братства (цехи) ставят себе задачей не столько защиту интересов евреев-ремесленников в борьбе с христианскими цехами и регулирование конкуренции, сколько всяческое сокращение доступа в «мастера». Подмастерье на своем пути в мастера (так же, как в христианских цехах того времени) должен был преодолеть ряд нелегких препятствий.

Подмастерья и ученики, не пробившиеся в мастера, странствующие ремесленники, не находящие работы, мелкие торговцы, оставшиеся не у дел и вытесненные жестокой конкуренцией арендаторы, корчмари и т. д. — все они пополняют ряды пауперов, составлявших значительную часть плебейских элементов еврейского населения Украины.

Эти плебейские элементы представляют собой весьма пеструю картину. По шляхам и проселкам Украины и Литвы движутся толпы нищих-евреев — объект «социальной опеки» и неустанных преследований со стороны кагальных организаций. В постановлении литовского ваада (центрального органа еврейских общин) от 1623 г. мы читаем об этих нищих («кабцанах») такие выразительные строки: «О кабцанах (нищих), странствующих вдоль и поперек по свету. Они являются из дальних стран, наводняют Литву и Русь, идут извилистыми путями, занимаются темными делами и отягощают страну, жадно поедая ее добро. Не успеет еще один уйти, как на смену ему является другой. Они становятся невыносимым бременем…» и т. д. Ваад под страхом «херема» (отлучения) и штрафа запретил общинам оказывать этим «кабцанам» приют больше, чем в течение суток[15].

Наряду с такими совершенно пауперизованными элементами мы встречаем в составе еврейского населения Украины деклассированный люд, вытолкнутый суровой конкуренцией за узкие пределы традиционных еврейских промыслов и дел.

Не найдя себе места в иерархически построенном еврейском обществе, они выступают зачастую в самых неожиданных ролях (например ландскнехтов, участников казачьих отрядов и т. д.)[16].

Организация еврейского населения польских земель в XVII в. получила резкие черты национально-религиозной обособленности, создающие внешнее впечатление почти полной изолированности еврейского мира от окружающей среды. Но при более пристальном рассмотрении легко обнаружить достаточно заметные признаки классовой дифференциации еврейства и в то же время сложной взаимообусловленности и связанности интересов каждой из прослоек еврейства с вне стоящими социальными силами. Кроме того, необходимо подчеркнуть, что в социальном быту и исторических судьбах еврейства польских земель (в том числе Украины) мы очень немногое поймем, если не учтем, значение и роль еврейской общинной (кагальной) организации.

Еврейские кагалы, порожденные сословно-корпоративным строем всего феодального мира и корнями своими уходящие в глубь истории еврейства, существовали не только среди польского еврейства в условиях диаспоры[17]. Но только здесь, на почве польской государственности, с характерным для нее сложным административным строем — децентрализацией и нечеткостью границ различных «властей», многочисленными юрисдикциями, автономными городами с их «мадебургиями» в сложной системе различных сеймов и сеймиков — еврейская автономия достигла наиболее полного развития, отлившись в законченные формы кагальных объединений, возглавляемых своим сеймом (ваадом).

Окружные объединения общин с периодическими съездами («сеймиками») возникают уже в первой половине XVI в.; в 1580 г. образуется нейтральный орган всей автономной еврейской общинной организации Польши — так называемый «ваад четырех стран»; в 1623 г. Литва выделяется из него в самостоятельный ваад. Ваады, как окружные, так и центральный, собирались на периодические сессии. В перерыве между сессиями действовали центральные органы ваада, в лице «парнеса» (президента), казначея и секретарей; сессия ваада выделяла также трибунал, который разбирал тяжбы между кагалами.

Низовые ячейки общинной организации (кагалы) тоже имели весьма сложную и стройную организацию. Общиной управляют головы (roschim) в числе 3–5, сменяя друг друга поочередно каждый месяц. Дальше каждая община выделяла нескольких (до 5) «тувов» — знатных людей (в латинских актах «boniviri»), исполнявших судебные функции, как асессоры воеводских судов. Все эти должностные лица общины выделялись из своей среды так называемыми «кагальниками» (до 14 чел.), представлявшими собой, так сказать, пленум кагальной организации. Кагальники своими подписями подтверждали кагальные обязательства. Кроме того, в состав кагалов входили многочисленные, выделяемые по различным поводам, комиссии (благотворительные, торгово-санитарные, школьные, по выкупу пленных, по раскладке налогов, по наблюдению за нравственностью и т. д.).

Основа реальной власти общинных организаций заключалась в их фискальных правах. В 1549 г. устанавливается в Польше еврейская поголовная подать, окончательно фиксируемая в 1579 г. Эта подать из года в год повышается, делаясь все более и более обременительной для еврейского населения (в 1649 г. она достигает для Короны 60 тыс. польских злотых, для Литвы — 12 тыс. польских злотых). Королевская власть смотрит на евреев как на важнейший источник фискальных доходов, но она считает более удобным и очевидно более выгодным не заниматься сбором этой подати с каждой семьи в отдельности или даже с каждого отдельного кагала. Поголовная подать выплачивается коллективно всем еврейским населением страны в целом в лице центральной автономной организации. Не случайно, конечно, установление фиксированной еврейской подати (1579 г.) совпадает с возникновением «ваада четырех стран» (1580 г.). Ваад выступает таким образом перед казной в качестве откупщика еврейской подати. Возложив на руководителей общинной организации ответственность за выполнение существенной части государственного бюджета, центральная власть наделяет их соответствующими административными правами. Эти же фискальные функции ставят кагальных заправил в положение представителей государственной власти. Главари ваадов и кагалов, работающие в теснейшем контакте с представителями центральной администрации, по существу, врастают как составная часть в государственный аппарат польского феодального государства.

Если вспомнить, что поголовной податью далеко не исчерпывались все еврейские поборы и налоги, что еврейское население платило еще целый ряд обыкновенных и чрезвычайных налогов, всевозможные косвенные налоги, что, наконец, громадных размеров достигали сборы в пользу самой кагальной организации и ее многочисленных органов, то станет ясным громадное значение фискального момента в жизни ваада. Ваад возникает вместе с установлением еврейской поголовной подати и ликвидируется вместе с ее отменой (1764 г.).

Однако было бы совершенно ошибочным считать, что фискальными функциями исчерпывалась социально-экономическая роль кагальной организации в еврейском быту.

Хума, т. е. цепи, в которые по приговору кагала заковывали провинившихся членов общины.

Из книги М. Балабана.

Кагалы имели в своих руках и другие сильнейшие средства экономического воздействия. Тут в первую очередь следует отметить право «хазака» (концессии), т. е. предоставление монопольного права эксплуатации какого-нибудь объекта (аренда, откуп и т. д.). Такие «хазаки», бывшие значительным источником доходов для кагала, возникли как средство некоторого регулирования конкуренции среди скученного еврейского населения; они, однако, скоро превратились в мощное средство укрепления позиций имущих слоев. При помощи специальной «хазаки подворения» (cheskath ischub) кагал борется с пришлым населением, опять-таки укрепляя этим положение более зажиточных, не вынужденных скитаться в поисках заработка из общины в общину.

Чрезвычайно характерным для законодательной деятельности ваада было, например, постановление, принятое на люблинской сессии 1607 г. о так называемом «гетер иско». Это постановление было принято в обход недвусмысленно сформулированного в библейско-талмудическом законодательстве запрещения евреям давать евреям деньги в рост (по отношению к неевреям это разрешалось), что, конечно, чрезвычайно тормозило развитие денежного оборота. Новое постановление придумало хитроумную юридическую конструкцию: согласно ей, кредитор объявлялся компаньоном должника, имеющим, стало быть, право на участие в прибылях. Таким образом ваад легализовал кредитно-ростовщические операции и по отношению к евреям.

Так вся экономическая и законодательная деятельность кагалов во главе с ваадом ясно показывает значение еврейской общинной организации как орудия классового господства социальной верхушки еврейского общества над всей массой еврейского населения.

Кагальные заправилы вербовались, конечно, целиком из числа имущих и обеспеченных членов общины. Это достигалось системой выборов и установлением довольно высокого (особенно в крупных общинах) имущественного ценза для избирателей.

Стоя на страже интересов эксплуататорской верхушки еврейского населения, насильно перелагая всю тяжесть фискальною обложения на плечи неимущих, общинные главари энергично боролись со всяким проявлением оппозиции со стороны плебейских элементов. Эта борьба с «недовольными» запечатлена в целом ряде любопытных документов. Так, в постановлении литовского ваада от 1623 г.[18] было записано: «Если несколько лиц соберутся и составят сообщество для обсуждения действий кагала, на их взгляд неблаговидных, и притом будут побуждать друг друга довести дело скопом до кагала или областного собрания, то к ним применяется общее положение о сообществе злоумышленников»[19]. В другом постановлении, принятом тогда же, говорилось «о неурядице, соблазняющей многих простолюдинов», которые потешаются и легкомысленно острят над деятельностью «тувов» (общинных главарей). Постановление приписывало привлекать их к строжайшей ответственности[20].

Не менее последовательны и беспощадны кагальные заправилы в борьбе со стремлением ремесленников, образовавших свои цехи («братства»), покончить с мелочной опекой кагала и добиться какого-нибудь влияния на кагальные дела. Дело доходит в некоторых случаях до лишения ремесленников избирательных прав.

Каждый член общины чувствовал на себе длинную и цепкую руку кагала. Кагал следит за его поведением, контролирует его деятельность, всячески «опекает» каждый его шаг и в значительной мере определяет его материальное благополучие. Кагал может его задушить поборами, разорить, отняв «хазаку», предать «херему», превратив этим в подлинного изгоя, и т. д.

Кагал обладал значительной полицейско-административной властью. Достаточно вспомнить пресловутую «куну», т. е. цепи, в которые по приговору кагала заковывались провинившиеся члены общины; кагал и находившиеся под его контролем судебные органы широко применяли и денежные штрафы, и телесные наказания (экзекутором выступает кагальный служка), и тюремное заключение (в специальных карцерах). Государственная власть передоверила таким образом главарям еврейской общинной организации не только фискальные функции, но и задачи полицейского надзора над еврейскими массами. Для последних польская государственная власть олицетворялась почти полностью еврейскими кагальными заправилами и чиновниками.

Неподсудными кагалам были только богатые евреи — крупные арендаторы и откупщики. На них, состоявших под покровительством крупнейших магнатов, юрисдикция кагала не распространялась. Они не платили и еврейских податей, усугубляя этим еще больше тяжесть обложения для еврейских народных масс.

Играя важнейшую роль в социальном быту еврейства, кагалы не могли не обратиться в арену столкновений между различными классовыми прослойками еврейского населения. Раскладка налогов, распределение «хазак», выселение пришлых элементов и т. д. — все это происходит зачастую в обстановке ожесточенной борьбы. Но еврейским социальным низам в условиях феодальной государственности, естественно, не удается уничтожить в общинах монополию власти эксплуататорской верхушки еврейского общества.

Цепко держась за свою гегемонию в общинных организациях, богатая верхушка еврейства не только опирается на прямую поддержку государственной власти: в борьбе со всякими проявлениями оппозиции она широко использует авторитет кагала как «всенародного» (всееврейского) органа. Не следует забывать, что кагал выполнял не только светские, но и чисто религиозные функции. На него возложено было удовлетворение всех потребностей религиозного быта (приглашение раввинов, синагога, кладбища, духовная школа и т. д.). Это одно, если вспомнить роль религии в еврейской жизни тех лет, чрезвычайно укрепляло и «освящало» позиции кагала. Наряду с этим кагал выступает как представитель «общееврейских» интересов в борьбе с магистратами, защищая права местного еврейского населения от всевозможных нападок со стороны мещанства, церковных властей и т. д.; особенно энергично подчеркивается кагалом эта его роль защитника национальных интересов в моменты очередных еврейских бедствий (ритуальные наветы, погромы и т. д.).

Эту же цель всяческого укрепления авторитета кагала как национальной организации преследовала и широко развитая социальная деятельность: всевозможные благотворительные мероприятия; торговая и санитарная инспекция; демагогические попытки «справедливого» регулирования конкуренции среди арендаторов, торговцев, ремесленников и т. д.

Как мы узнаем из дальнейшего изложения, в годы крестьянской войны, когда авторитет кагальной организации находился под особой угрозой, общинные заправилы прибегают к довольно широким социальным маневрам, обнаруживая большую политическую гибкость.

Следует здесь же отметить, что никогда авторитет кагальной организации не стоял на такой высоте, никогда в его руках не было такой значительной реальной власти, как в десятилетия, предшествующие национально-классовой борьбе на Украине в XVII в.[21]

Эта «еврейская автономия» с ее официальными общинами на местах и «ваадом четырех стран», являвшаяся позже предметом гордости и вожделений еврейских националистов из буржуазного и мелкобуржуазного лагеря, во много раз увеличила обособленность еврейских масс от окружающего населения и в значительной мере определила размеры той катастрофы, которая обрушилась на массы еврейского населения, неповинные в жестокой эксплуатации «хлопов» панами-поляками и евреями-арендаторами городов и имений.

Внутри этой еврейской общины, как мы указывали выше, шла классовая борьба, ибо еврейство и тогда уже было социально дифференцировано, и существовали противоречия интересов между эксплуататорскими верхами еврейства, этими подлинными союзниками польского панства в деле эксплуатации хлопа, и незначительным еврейским плебсом, который (правда, иначе, чем хлопы) также подвергался эксплуатации со стороны богатой верхушки еврейства, заправил «еврейской автономии». Поэтому, как мы увидим дальше, еврейские хронисты то здесь, то там отмечают непосредственное активное участие в крестьянской войне представителей еврейского плебса, еврейской юродской бедноты на стороне хлопов. Но в силу незначительности этой социальной прослойки классовая борьба внутри еврейства в ту пору не приняла таких острых форм, чтобы в этот период взрыва всех противоречий в польском феодальном обществе изнутри взорвать так называемую «еврейскую солидарность». Еврейские массы остались прикованными к той колеснице, которой руководили евреи-арендаторы, союзники польских панов.

Организованное в польском феодальном государстве как сословие, в верхушке своей пользовавшееся большими привилегиями со стороны феодального государства, еврейство в общественном мнении хлопов фигурировало как сословие, союзное правящему польскому панству. Украинский мещанин выступил против еврея-торговца в силу непосредственных экономических интересов, стремясь убрать с дороги конкурента. Украинский хлоп поднялся против «панов» и «жидов», и это было понятно, так как паны считали «жидов» своими союзниками (и это было верно в отношении правящей в еврейских общинах богатой верхушки), а хлопы считали это «единое еврейство» своим врагом, перенося на всех евреев свою законную ненависть к арендаторам. Католическая и иудейская веры в глазах православного украинского хлопа были внешними признаками, которые определяли лагерь его врагов. Восставший хлоп обращался к массе евреев с требованием перейти в его, хлопскую, веру и расправлялся со всей жестокостью с еврейской массой, единоверной с арендаторами-эксплуататорами украинского хлопа.

«Еврейская автономия», закреплявшая национальную сплоченность и солидарность еврейства вопреки внутренней социальной дифференциации и во много раз увеличившая авторитет и власть над всем еврейством его эксплуататорской верхушки, мешала взрыву классовых противоречий и в то же время в глазах восставших хлопов закрепляла представление о «единстве евреев», об общей их ответственности за преступления верхушки. В результате низы еврейства, еврейский плебс, подверглись жесточайшему, катастрофическому разгрому со стороны восставших украинских хлопов.

Катастрофа, обрушившаяся на массы еврейства в крестьянской войне, в свою очередь была широко использована заправилами «еврейских общин» и особенно ее идеологами — официальной религией (и в том числе еврейскими хронистами и позднейшими еврейскими историографами) для дальнейшего углубления обособленности еврейских масс от всего нееврейского населения, в первую очередь, от хлопов.

С каких социальных позиций освещаются события середины XVII в. в изучаемых нами «еврейских хрониках»?

Мы располагаем чрезвычайно скудным биографическим материалом о хронистах. Принадлежность каждого из них к той или иной общественной прослойке не всегда может быть установлена даже с относительной точностью.

О Натане Ноте Ганновере, авторе наиболее значительной по своей источниковедческой ценности и литературным достоинствам хроники, мы знаем больше, чем о ком-либо другом из интересующих нас авторов[22].

По некоторым признакам (способ титулования) можно предположить, что его отец, живший в Остроге и там погибший во время захвата города повстанцами, принадлежал к клиру. В хронике мы не находим прямых указаний, чем занимался Ганновер. В 1646 г. он произнес в Кракове проповедь (она была издана в Амстердаме в 1652 г.); из этого факта, а также из того обстоятельства, что во время своих странствований по Европе (куда он бежал после событий крестьянской войны) Ганновер выступал со своими проповедями в синагогах различных стран (Германии, Голландии и Италии), Израильсон делает вывод, что Ганновер был по своей профессии проповедником.

Но из ряда оброненных в хронике Ганновера замечаний автобиографического характера, нам представляется совершенно бесспорным, что Ганновера правильнее всего будет характеризовать как еврейского ученого — «зятя на иждивении» у богатого жителя г. Заслава Авраама (очевидно, купца), причем Ганновер выступал иногда как любитель-проповедник (а не профессионал) с синагогальных амвонов[23]. В еврейском быту того времени это было весьма распространенным явлением; не приобщенные к богословской культуре богачи-купцы стремились выдавать замуж своих дочерей за ученых юношей, преимущественно отпрысков видных раввинских родов. Предоставляя последним возможность отдавать все свое время изучению талмуда, они подымались на ступень выше в общественном мнении, больше всего ценившем «ученых». Так, путем браков, осуществлялся «союз богатства и знания», который был издавна идеалом еврейской буржуазии. И не кто иной, как сам Ганновер, выступает красноречивым апологетом этого института «зятьев на иждивении», видя в нем один из важнейших залогов процветания наук (богословских «наук») среди польского еврейства. В хронике Ганновер уделяет много внимания этим «ученым зятьям». «Да и вообще не было во всем королевстве ни одного еврейского дома, в котором не изучали бы торы: или сам хозяин был ученый, или сын, или зять». Тут же Ганновер приводит соответствующую талмудическую цитату: «Кто почитает ученых, у того будут зятья ученые», и удовлетворенно констатирует: «вследствие сказанного всякая община изобиловала учеными»[24].

Не связанный непосредственно с «низменной материей», но являясь по существу «стипендиатом» социальной верхушки еврейства, в свою очередь смыкавшейся с верхушкой всего феодального общества, — Ганновер мог полностью отдаваться парению в мире «духа». И надо сказать, что свои неограниченные досуги он использовал самым плодотворным для себя образом. Читая хронику Ганновера, мы обнаруживаем, что автор не только овладел верхами еврейской богословской науки и был блестящим знатоком еврейской письменности, но и не был чужд увлечениям, охватившим тогда и наиболее рафинированные прослойки еврейской интеллигенции, став одним из адептов «лурианского» каббалистического учения.

В эти годы, еще носившие название «золотого покоя», накоплявшаяся революционная энергия народных масс уже улавливалась наиболее чуткими и пытливыми представителями эксплуатирующих классов. Еще были свежи в памяти крестьянско-казацкие выступления конца XVI и начала XVII в., и многие предвидели неизбежность новых и новых хлопских и казацких «бунтов». В этой атмосфере смятения и горьких предчувствий, охвативших часть представителей господствующих классов, каббалистическое учение Исаака Лурья (1536–1572) обладало особенно притягательной силой: оно уделяло исключительное внимание всевозможным магическим подсчетам (например, установление даты пришествия Мессии), «осмысливало» все «еврейские бедствия» как неизбежный этап непосредственного перехода к «освобождению», уводило своих адептов из мира страданий и тягостных предчувствий в чудесный мир «потустороннего», в мир мессианско-эсхатологических ожиданий. Мистические увлечения Ганновера очень заметно обнаруживаются в его хронике (меньше, впрочем, чем в других его произведениях). Вместе с тем Ганновер жадно впитывал в себя ничтожные крупицы «светского» знания, которые изредка проникали в еврейскую схоластическую талмудическую письменность его эпохи. Он знает и скудную еврейскую историческую литературу. Он цитирует хронику Ганса[25] и как бы связывает с ней свою летопись. Но Ганновер, очевидно, соприкасался иногда и непосредственно с «иноверной» культурой. Надо думать, что еще в годы своей жизни на Украине он знал кое-что из европейских языков (латинского, немецкого), не говоря уже о знании языков польского и украинского. Позже, находясь вдали от родины и, очевидно, пополнив свои лингвистические познания, Ганновер даже издает древнееврейско-немецко-латинско-итальянский словарик «Sofoh bruroh» (изд. 1-е, Прага, 1660).

Но что особенно выделяло Ганновера из круга его современников и земляков, это стиль. Мастерское владение языком, литературный такт и сдержанность приближают его хронику к классическим образцам. Книга Ганновера ни на одной странице не обращается из хроники в слезоточивую элегию, в плач Иеремии, который большинству еврейских мартирологистов представлялся совершеннейшим образцом. Пронизанная глубокой скорбью книга Ганновера — бесспорно, одно из замечательных и выдающихся явлений, ярко выделяющихся на сером фоне древнееврейской литературы его годов, находившейся в полосе длительного упадка.

Во всем культурном облике Ганновера было много необычного, выделявшего его из польско-украинской еврейской культурной среды и делавшего его на этом фоне своеобразным «европейцем». В нем было много от современного ему западно- и южноевропейского еврейского интеллигента, на умственном развитии которого отходящая эпоха «гуманизма» оставила некоторые, пусть и весьма нечеткие, следы. Вот почему несколько позже он почувствует себя так хорошо в Италии в кружке венецианских и ливорнских каббалистов[26].

Не возникает никаких проблем при фиксировании общественной позиции Саббатая б. Меир Гакогена — автора другого исторического источника этой поры — «Послания»[27].

Саббатай Гакоген (1621–1663), более известный под аббревиатурой «Шах»[28], был раввином в Вильно[29]; как автор большого числа произведений богословско-правового характера он был одним из наиболее авторитетных представителей раввинской иерархии своего столетия. Отсюда тот привкус официальной реляции, которым так сильно отдает «Послание» Саббатая. Чувствуется, что написано оно не только потому, что автор считает себя обязанным известить зарубежные еврейские общины о чрезвычайных событиях, обрушившихся на еврейское население Украины и Белоруссии, а еще, и главным образом, потому; что он считает необходимым, чтобы информация была подана в нужной трактовке, была соответствующе осмыслена, и Саббатай Гакоген с легкостью подгоняет материал к заранее заготовленной схеме. Четкость и продуманность тенденции — вот что прежде всего характеризует этот источник, и это, конечно, значительно облегчает работу исследователя над ним.

Совсем в ином положении оказывается исследователь при работе над другими источниками. Тут, в лучшем случае, удается установить только имя автора. Через ткань повествования не проступают никакие индивидуальные черты рассказчика. Но зато тем ярче и обобщеннее выступает классовое и типичное.

Фактическая осведомленность авторов этих хроник весьма ограничена. Она зачастую врядли полнее того набора данных и слухов, которыми обладал средний еврейский обыватель — современник событий. Если эти хроники были вообще написаны и изданы, то это случилось только благодаря тому широкому интересу к событиям крестьянской войны, особенно к ее «еврейским последствиям», который возник среди еврейского населения.

Это подтверждается таким, например, фактом, что хроника Мейера из Щебржешина стала объектом наглого плагиата. Напечатанная в 1650 г. в Кракове она издается вновь в Венеции в 1656 г. под именем нового автора — Иегошии из Львова.

Но эти хроники порождены не только спросом на такого рода еврейскую книгу, но также и писательскими претензиями их авторов, что ни в какой мере не повышает их значения как исторического источника. Все они продолжают традиции еврейской мартирологической литературы с ее сложившимися и стандартизировавшимися формами; не удовлетворяясь более или менее удачной стилизацией «Плача Иеремии» или другого соответствующего классического образца, авторы хроник и поминальных элегий проявляют увлечение формально-стилистическими задачами.

Ярким образцом является только что упомянутая нами хроника Мейера из Щебржешина. Она почти вся целиком соткана из отдельных подобранных библейских стихов (или фрагментов их) и сплошь написана рифмованной прозой. Первые буквы абзацев, слагаясь в акростих, составят полное имя автора; потом первые буквы абзацев пойдут в порядке алфавита. Все это, впрочем, весьма обычные трюки в еврейской литературе того времени, главным образом, литургической.

Весьма своеобразно по своей литературной форме произведение Габриеля б. Иегошии «Врата покаяния»[30]. Оно разбито на ряд небольших глав, которые в свою очередь делятся на две такие части: несколько библейских стихов (главным образом, из «Плача Иеремии») и комментарии к ним. В этот комментарий, выдержанный в обычном стиле еврейской экзегезы[31], вплетены всякие факты из событий крестьянской войны и соответствующие ламентации к ним. Конечно, автор не забыл пропустить через все произведение и длиннейший акростих. Эти литературные причуды автора чрезвычайно затрудняют освоение конкретно-исторического материала, заключенного в этом произведении.

Несколько особняком среди всей хроникальной литературы стоит «Плач на бедствия святых общин Украины». В отличие от других разбираемых нами памятников «Плач» написан не на древнееврейском языке, а на еврейском (идиш).

Правда, в первых же строках «Плача» сообщается, что этот «Плач» был превосходно сочинен на святом языке. Однако у нас есть как будто основание поставить под сомнение это заявление автора (переводчика?). Нам до сих пор неизвестен древнееврейский оригинал «Плача», и можно предположить, что только для большей солидности была сделана ссылка на не существовавший оригинал. Составитель «Плача» не только не был очевидцем описываемых им событий, он даже и не жил на Украине. Житель Моравии, он обо всем знал, главным образом, из рассказов многочисленных беглецов. По своей форме «Плач» принадлежит к весьма распространенному в литературе на «идиш» тех столетий разряду поминальных повествований — «плачей» (Techinoth), предназначавшихся для благочестивых чтений и молитвенного времяпрепровождения женщин: последним ведь не был понятен древнееврейский язык молитв и «настоящей» литературы. Автор «Плача» даже предусмотрительно указывает, на мотив какой молитвы должно читаться его произведение.

При всем этом «Плач» значительно отличается от многочисленных плодов литургической продукции, вызванных событиями крестьянской войны. В отличие от них, не содержащих в себе почти никаких конкретно-исторических фактов и являющихся беспредметно-элегическими излияниями (поэтому мы не использовали их в нашем исследовании), «Плач» насыщен весьма любопытным фактическим материалом, дающим ему право войти в число еврейских исторических источников той поры.

Хронисты — современники из польско-магнатского лагеря почти все свое внимание уделяли описанию военных операций, особо оттеняя «зверство» повстанцев и «вероломство» казаков. На выяснении общих причин острой борьбы останавливаются не все, и при этом весьма скупо. Говоря о мотивах восстания, официальный королевский историограф Коховский (Annalium Poloniae climacteres) и современник Грондский (Historia belli cosacopolonici) выдвигают на первый план религиозную вражду, поверхностно увязывая, таким образом, описываемые события с целой цепью явлений внутренней истории Польши всей предшествующей поры и замазывая подлинную социальную и национальную сущность конфликта.

Много внимания уделяется ими одному из элементов блока: выяснению причин возникновения специально казацкого недовольства. Именно здесь, полагают эти хронисты, была основная и решающая причина катастрофы. Весьма влиятельные панские круги полагали, что политикой мелких уступок казачьей старшине можно было предотвратить восстание или найти путь к примирению, после того как восстание разразилось. Отголоски этой концепции не исчезли и позже в польской историографии, отразившись, например, в знаменитой книге К. Шайнохи.

Но и магнатские хроники не могли совсем не заметить второго элемента антимагнатского блока — широкие крестьянские массы и плебейские слои городского населения: уж слишком остро поставлен вопрос о них всем ходом борьбы.

Рассматривая истоки хлопского недовольства, магнатские хронисты особенно заостряют внимание на роли евреев, пособников и соучастников польских магнатов в деле эксплуатации крестьян. Так, Коховский очень обстоятельно рассказывает о тех способах (монополии, аренды и т. д.), которыми евреи «снискали всеобщую ненависть, которую должны были потом искупить смертью» (op. cit., 1, 27). А Грондский поведал, что «селянские повинности возрастали со дня на день большей частью потому, что отдавались в аренду евреям, а те не только придумывали всевозможные доходы к большей обиде крестьян, но и стали судьями над крестьянами» (op. cit., р. 32). Выпячивая на передний план вопрос об евреях-арендаторах, панские хронисты прежде всего преследовали цель отвести от польских магнатов обвинение в том, что они своими методами эксплуатации сделали неизбежным взрыв, потрясший до основания всю польскую государственность. Вместе с тем выпячивание специфически-отрицательных сторон «еврейского засилья» среди арендаторов отражало реальные интересы широких слоев малоземельной и безземельной польской шляхты, которая сама не прочь была завладеть выгодными позициями, занятыми евреями-арендаторами. Так, автор одного вирша[32], опубликованного в 1654 г., восклицает, обращаясь к магнатам:

С еврейской арендой ведет борьбу и католическая церковь, преследуя главным образом цели социальной демагогии. В этом смысле особый интерес представляет, например, памфлет ксендза Верещинского (изданный в Кракове в 1590 г.), в котором он объявляет еврейских арендаторов важнейшим препятствием «к более быстрому и легкому заселению пустынь в русских областях польского королевства»[34].

Как известно, до нас не дошло памятников летописного характера, непосредственно отразивших на себе настроения и чаяния крестьянских масс Украины, поднявшихся на борьбу против крепостников.

Украинская историографическая традиция о крестьянской войне ведет свое начало от произведений, вышедших из-под пера представителей казацкой старшины — той социальной верхушки казачества, которая вступила в борьбу во имя своих собственных классовых интересов, вела эту борьбу под лозунгом национальной украинской государственности, но достигнув известных успехов благодаря поддержке массового крестьянского восстания, предала это восстание крестьянства, поддержанное городской беднотой. Последовательная, доведенная до конца борьба с крепостничеством была менее всего в интересах казацкой старшины. Борясь против монополии польского феодала в деле крепостнической эксплуатации украинского селянства, казацкая старшина предъявляет свои «права» на «единоплеменное» крестьянство.

Видя наиболее легкий и короткий путь к достижению своих задач в сговоре с польским панством, казацкая старшина на каждом из этапов поднятой борьбы предавала крестьянские массы.

Стратегический план казацкой старшины в конечном счете, как известно, оказался нереализованным. Уж слишком высоко и грозно поднялась волна крестьянской антифеодальной борьбы. Казацкая старшина во главе с Богданом Хмельницким пошла на более сложные маневры и в конце концов, запродав украинские крестьянские массы московскому самодержавию, разделила с московскими крепостниками монополию на феодальную эксплуатацию крестьян.

Обо всем этом следовало напомнить раньше, чем мы приступим к изложению того, как выглядят социально-исторические предпосылки обостренной классовой борьбы в изображении современных ей украинских хронистов. Громадное внимание уделяют они изложению так называемых «казацких кривд» и в то же время, так же как и магнатские хронисты, непомерно выпячивают значение религиозного момента. Религиозная принадлежность (в тогдашних конкретно-исторических условиях совпадавшая с национальной) была ведь по существу единственным реально осязаемым признаком единства между казацкой старшиной, с одной стороны, и крестьянскими и плебейскими массами — с другой, при антагонистичности их классовых интересов. Апелляция к религиозно-национальному единству являлась незаменимым оружием в руках казацкой старшины в ее борьбе с польским феодалом. Казацкие летописцы склонны были свести все предпосылки крестьянской войны к этим моментам. Так, известный «Самовидец»[35] с предельной четкостью заявлял:

«Початок и причина войны Хмельницкого есть едино от ляхов на православие гонение и казаков отягощение».

Но не ставя крепостническую эксплуатацию крестьянства в число важнейших причин восстания, идеологи казацкой верхушки не могли, конечно, совершенно обойти в своих летописях и этот вопрос.

Останавливаясь, с первого взгляда, достаточно детально на описании «лядской неволи», казацко-старшинские хронисты сводят все к отдельным проявлениям и симптомам существовавшего социального строя. И при этом они отводят еврею-арендатору виднейшее место в ряду виновников всего комплекса «кривд» украинского народа. Только что цитированный «Самовидец» особенно последователен в своем стремлении к оправданию польского панства за счет евреев-арендаторов. «Сами державцы на Украине не мешкали, тильки уряд держали, и так о кривдах людей посполитых мало знали, албо любо и знали, только заслеплени будучи подарками от старости жидов-арендарей, же того не могли узнати, же их салом по их шкуре и мажут: з их подданным видравши оним даруют»[36].

Раздувание старшинскими хронистами роли, которую играл до восстания еврей-арендатор, выполняло сейчас особо актуальную функцию. Ведь это были годы, когда, по словам известной песенки:

Исчезновение унии врядли слишком воодушевило народные массы; «ляхов» вполне успешно заместили «свои» крепостники, а вот «жид» действительно исчез — и казалось навсегда — с территории части Украины, попавшей под власть Москвы. Это было важнейшим достижением украинского мещанства, на время покончившего со своими конкурентами. Далее важно было показать массам все значение этого, по существу почти единственного, наглядного достижения борьбы. И, конечно, здесь меньше всего можно было ждать соблюдения меры и правильных масштабов, особенно если иметь в виду все громадное значение еврейского момента с точки зрения социальной демагогии. Крестьянские массы сохранили достаточную память об евреях-арендаторах, соучастниках крепостнической эксплуатации.

Потом, когда после ряда лет «свободной» эксплуатации селян, казацкая старшина обрастет феодальным жирком, почувствует себя всамделишными панами и по мере расширения хозяйственных операций свяжется теснее с представителями торгового и ссудного капитала — потомки полковников Хмельницкого будут в обход российских законов держать в своих имениях евреев-арендаторов и даже возбуждать ходатайство о восстановлении «старинных преимуществ и прав», среди которых не последнее место займет предоставление евреям «свободного для их промысла въезда»[38]. Но это случится еще не скоро: через несколько десятилетий.

К еврейскому населению Украины, хотя и не ко всем его социальным прослойкам в одинаковой мере, война середины XVII в. на Украине обернулась своей самой страшной стороной, жестокой, всеразрушающей стихией. Как упоминалось выше, для еврея-хрониста события тех лет — это раньше всего десятки тысяч трупов, сотни разрушенных общин, разорение и почти всегда лично перенесенная смертельная опасность.

Все это в сочетании с определенной классовой и национальной ограниченностью давало соответствующее направление истолкованию событий еврейскими хронистами. Именно поэтому для них это прежде всего восстание хлопов, крестьянская война. К этому нужно прибавить насквозь теологизированный образ мышления наших хронистов, обусловленный характером еврейской культуры тех лет. Все предопределено небесами: «божественный разум» во исполнение каких-то им предначертанных и ему одному известных планов ниспосылает бедствие за бедствием на «богоизбранный народ». И можно ли искать «человеческие» причины для объяснения гнева господнего? Такая предельная теологичность исторического миросозерцания характерна для всей еврейской историографии, вплоть до победы буржуазного рационализма в начале XIX в.

Обратимся, однако, к текстам изучаемых нами хроник и в первую очередь развернем повествование Ганновера.

Первая же строчка «Предисловия сочинителя» показывает, как цепко традиционная схема держит в своих руках хрониста. «Я тот муж, — начинает Ганновер, — глаза которого узрели жезл гнева, каким разил господь народ израильский, своего первородного сына и т. д.»[39]. Значит все, что случилось, есть только одно из столь частых в истории Израиля проявлений гнева господнего. Больше того, Ганновер даже знает тайный и в то же время глубоко обнадеживающий смысл этого страшного по своим результатам вмешательства небес в земные судьбы «богоизбранного народа». Превосходно владея техникой каббалистических «изысканий», он не только «показал» с абсолютной точностью, что события 1648 г. были предугаданы еще псалмопевцем Давидом, но теми же методами лурианской каббалы он еще «доказал», что все ниспосланные бедствия были проявлением «мук, возвещающих пришествие Мессии…».[40]

Но при дальнейшем чтении хроники обнаруживается, что Ганновер умел с неожиданной четкостью отделять «божественные» причины явлений от реально «человеческих». Он не сразу приступает к изложению событий крестьянской войны, а задерживается, правда, относительно коротко, на тех явлениях, которые, по его мнению, обусловили «бедствия».

Ганновер в первую очередь отмечает рост гонений на православие, повторяя здесь общераспространенную точку зрения. Но важно то, что религиозное угнетение ставится им в теснейшую связь с ухудшающимся социальным положением масс. «Вышеупомянутый король[41] стал возвышать магнатов и панов польской веры и унижать магнатов и панов греческой веры, так что почти все православные магнаты и паны изменили своей вере и перешли в панскую, а православный народ стал все больше нищать, сделался презираемым и низким и обратился в крепостных и слуг поляков и даже — особо скажем — у евреев»[42].

Изложению событий 1648 г. Ганновер предпосылает краткие заметки о восстаниях Наливайки и Павлюка, правильно видя в этих выступлениях «православного народа» предвозвестников грядущих событий. Прекрасно зная неоднородность в социальном отношении «православного народа», он понимает и то, что в лагере антимагнатском имеет место блок различных сил. Он отмечает особо привилегированное положение казаков и уделяет достаточное место изложению причин специально казацкого недовольства, допуская, правда, при этом некоторые фактические ошибки (например, в размерах устанавливаемого реестра). Но первопричину события он видит не здесь, не в казацких «кривдах». «Казаки были освобождены от податей и пользовались вольностями наравне со шляхтой, но остальная беднота из православного народа была порабощена магнатами и панами, они омрачили их жизнь и тяжкими работами, и всякими трудами дома и в поле. И наложили на них паны большие подати, а некоторые паны подвергали их тяжелым и горьким мучениям. И так они были унижены, что почти все народы — и даже тот народ, что стоит ниже всех[43] — владычествовали над ними»[44].

В своем дальнейшем изложении Ганновер обронит еще немало фраз, которые покажут, как близко он подходит к правильному пониманию основных движущих сил крестьянского восстания, в то же время не видя и не понимая значения борьбы всего украинского народа за создание своей государственности.

Ганновер знает, что восставшие «были все простые крестьяне и мещане»[45], ищущие избавления от польских панов, «угнетавших их тяжкими работами»[46]. Хронист знает также, что поражение крестьянских восстаний раньше приводило к еще большему усилению крепостнической эксплуатации: так, после разгрома восстания Наливайки его «единоплеменники подвергались еще большему порабощению»[47]. Ганновер прекрасно сознает, что и сейчас в случае поражения восставшие обратятся в свое «первобытное состояние», в хлопов[48]. Хронист даже склонен, так же как и польский хронист Самуил Грондский, объяснить нерешительность действий поляков в битве под Пилявцами своеобразным экономическим расчетом. Ганновер рассказывает, как слабые воинским духом князья Доминик, Заславский, Тышкевич и др. на второй день сражения согласились на перемирие с врагом, заявив князю Вишневецкому: «Доколе ты будешь уничтожать православных, ведь это наши крепостные. Кто будет пахать наши земли и исполнять всяческие домашние и полевые работы? Если мы убьем всех холопов, над кем же мы будем панами?»[49].

Очень интересен по социальной четкости рисунка рассказ Ганновера об убийстве владельца Тульчина, князя Четвертинского: «И подошел к нему один наглец, мельник из его бывших крепостных, и, сняв перед князем шапку, сказал ему, смеясь и издеваясь: „Что пан прикажет?“. После этого он напомнил князю, как тот мучил своих крепостных, как он их угнетал тяжкими работами и т. д.»[50].

Но особенная наблюдательность Ганновера видна из того, что он смог близко подойти даже к пониманию тех социальных явлений, которые определили судьбы еврейского населения Украины в событиях войны. Так, излагая предпосылки восстания, Ганновер отмечает, что еврей Захарий Собиленко «арендовал указанный город Чигирин у пана, подобно всем евреям на Украине, которые, таким образом, стали там повсеместно управляющими и хозяевами. Это и являлось причиною страшного бедствия, ибо евреи своим высоким положением вызывали зависть»[51].

Глубокая наблюдательность и относительно высокая культурность дали Ганноверу возможность многое понять в происходящих событиях. Но из этого не следует, что хронист проявит хоть где-нибудь готовность оправдать действия восставших, что он станет на точку зрения «хлопов».

Не мысля себе иного социального уклада, кроме существующего — феодально-крепостнического, Ганновер осуждает всякую попытку борьбы с ним. Жесточайшая расправа с повстанцами представляется ему с точки зрения «высшей справедливости» настолько оправданной, что он заявляет, будто сами «бунтовщики» считали «возмездие заслуженным»[52].

Как мы еще ярче увидим из последующего изложения, хроника Ганновера насквозь тенденциозна: оценка восстания «хлопов» и казацкой старшины ведется с социальных позиций польских крепостников и, очевидно, определяется социальным и политическим положением самого Ганновера, связанного в конечном счете бесчисленными нитями с эксплуататорской верхушкой еврейского населения Украины, а через нее с польским панством. Привилегированное положение богатого еврейства в польском феодальном государстве определяло враждебное отношение его ко всяким попыткам нападения на это государство, будь то со стороны хлопов, будь то со стороны казацкой старшины и украинского мещанства.

Историческое чутье Ганновера в полной мере можно оценить, только если сравнить приведенные замечания его с высказываниями современников. Точка зрения польских и украинских хронистов нами уже излагалась. Об остальных еврейских летописцах речь будет впереди. Сейчас интересно вспомнить об одном (в литературе, как будто, не использованном) замечании современника-еврея. Автор сборника проповедей Берахия бен Ицхок тоже как будто считает, что причиной «бедствий» были «аренда городов и сел, откупа по продаже вина и меда». Но на следующей же строчке Берахия ставит все с ног на голову, выдвигая такую каузальную связь явлений: аренды и откупа заставляли евреев нарушать святость субботнего отдыха и даже разводить свиней, их служанки-христианки торговали по субботам — и вот все это, вызвав справедливый гнев небес, и явилось причиной ниспосланного «бедствия»[53]. Мы вряд ли впадем в преувеличение, если скажем, что Ганновер ближе, чем кто-либо из его современников, подошел к правильному пониманию и формулированию социально-исторических предпосылок крестьянской войны.

Натан Ганновер был едва ли не единственным еврейским хронистом, поставившим себе задачу осветить предпосылки острой классовой борьбы второй половины XVIII в. Авторы всех остальных дошедших до нас хроник, исключая автора «Врат покаяния», где есть упоминание о Павлюке и Наливайке, начинают свое изложение непосредственно с выступления Хмельницкого. Элементарная теологичность их «философии истории» и чрезвычайная узость их общего развития вчистую «снимала» для них проблему исторических коренных явлений.

Но если мы не найдем у этих хронистов никаких общих высказываний о причинах обрушившихся на евреев бедствий, то отдельные их замечания дадут не лишенный интереса материал для суждения об их понимании происходивших исторических событий.

Мейер из Щебржешина, например, прекрасно знает, что основную массу «бунтовщиков» составляли «землепашцы, жители деревень»[54]. В другом месте он указывает, что разгром города Немирова был совершен бунтовщиками, к которым «присоединилось громадное число селян»[55]. Здесь уже есть понимание наличия блока. Ему достаточно ясны и мотивы крестьянского участия в восстании. Он рассказывает. «Когда крестьяне узнали о заключенном соглашении[56], и они затрепетали: ведь они взбунтовались против своих господ… И вот селяне ожидали, что, когда паны возвратятся, они снова будут принуждены обрабатывать панские земли…»[57]. Он ничего не говорит ни о религиозных, ни о национальных моментах, но в одной случайной связи, почти в конце хроники, он роняет примечание, замечательное по своей выразительности: «И перебили татары множество селян, ибо они были зачинщиками всех злодейств и причинами всех бедствий»[58].

Тут же следует привести чрезвычайно любопытную цитату из хроники «Врата покаяния», ясно показывающую, что автор понимал, какие различные прослойки были среди повстанцев, поднявшихся на борьбу с панством, понимал, что в антимагнатском лагере имел место блок этих сил.

«Почему злодеи успели в своем замысле? Они соединились с татарами, с которыми враждовали, теперь они объединились со своими врагами — бичом королевства польского. Так татары соединились с жителями городов, с обитателями лесов, владеющими загонами скота (по-польски это называется „хутора“); и начало сборищ было положено жестокосердными людьми, живущими сотнями по лесам на границах татарских земель и промышляющими охотой на зверя и птицу и рыбной ловлей[59], и они, все как один, предались военачальнику Хмелю, когда тот был в крепости на одном из островов реки Днепра, называемом „Сулимград“ (к ним присоединились также селяне). Таким образом, вся чернь (am haorez), даже жители деревень участвовали много лет в заговоре, и среди них не было доносчиков. Поэтому они одержали верх и победили»[60].

«Послание» Саббатая Гакогена, в котором, в соответствии с его официальным назначением, особенно подчеркнута политическая лояльность по отношению к королевской власти, «причиной всех бедствий» считает «изменивших своей присяге» презренных и низких православных бунтовщиков и разбойников, прозываемых казаками. Правда, он сейчас же замечает, что к казакам присоединились и «крестьяне, виноградари[61] и землепашцы»[62]. Но характерно для выдержанности его политической позиции то, что крестьяне в его изложении восстают не против панов, а «против короля, его вельмож и вассалов»[63].

Автор «Плача» Саббатай Гакоген, как отмечалось, не был непосредственным наблюдателем событий. Своим произведением он преследовал исключительно морально-религиозные задачи. Но мы и у него встречаем несколько замечаний, свидетельствующих о том, что он составил себе, хоть и чрезвычайно примитивное, но весьма близкое к истинному представление о движущих силах восстания. Так же как и другие хронисты, он знает, что среди восставших было большое число крепостных[64], и понимает, что это обстоятельство должно было придать особенную ожесточенность борьбе. Современник и сам являющийся одной из жертв тридцатилетней войны, он хорошо знает ужасы войны, но восставшие крестьяне представляются ему куда страшнее отрядов ландскнехтов: «Стрелки и казаки собрались, словно пчелы, и с ними — бывшими крестьянами и крепостными — ни о чем никак нельзя было договориться»[65]. А в другом месте эта мысль высказана еще более четко: «О, как страшно, когда рабы восстают против своих господ. Ведь с ними немыслимо ни столковаться, ни сговориться. Им ведь только рубить и колоть»[66]. Нужно ли отметить, что эти фразы с максимальной выразительностью определяют и собственное отношение автора «Плача» к событиям?

Кстати, с почти аналогичной и весьма выразительной характеристикой событий мы встречаемся в одном произведении еврейской богословской литературы начала XVIII в., Яков Шапиро, автор комментария на сказочные «агадические» части талмуда, отмечал в предисловии, что родом он с «Украины, которая всегда была просторной и прекрасной страной, их дома[67] были полны всякого добра… во время ниспосланного несчастья я был ребенком 6–7 лет… тогда восстали рабы и стали властвовать над своими господами»[68].

«Философия истории» большинства еврейских хронистов «сняла» для них не только проблему отдаленных предпосылок «хмельничины». Их не занимает даже выяснение ближайшего повода возникновения событий. Все еврейские хронисты начинают свое изложение непосредственно с первых «бедствий» — с начала реализации «приговора небес».

Исключением и в данном случае является Ганновер. Он посвятил много внимания вопросу о непосредственной причине выступления Богдана Хмельницкого. Нужно также отметить, что версия, предлагаемая им, весьма существенно расходится с украинской и польской летописной традицией. В то время как для польских и украинских хроник исходной точкой «хмельничины» является конфликт, возникший между Хмельницким и Чигиринским под старостой Чаплинским, Ганновер (допуская бесспорную ошибку) рассказывает о столкновении Хмельницкого с самим магнатом, с сыном коронного гетмана Конецпольского.

Как известно, ряд хронистов (а за ними большинство «исследователей»), желая придать «романтический» характер завязке кровавых исторических событий, сводит «кривду», нанесенную Хмельницкому, к роковой «борьбе за женщину», отобранную у Хмельницкого. Ганновер отбрасывает целиком эту галантную версию и говорит о более прозаическом объекте ссоры — об отобранном у Хмельницкого хуторе, скоте и т. д.

По рассказу Ганновера, заметная роль в возникшем между Хмельницким и молодым Конецпольским конфликте выпала на долю арендатора Чигирина еврея Захария Собиленко. Конецпольский, повествует еврейский летописец, озабоченный стремлением выкачать из своих «подданных» как можно больше денег, обратился к своему арендатору с просьбой дать ему список наиболее богатых жителей города. Еврей-арендатор не преминул упомянуть Хмельницкого, указав, что он «очень богат и владеет большими стадами», и этим навлек на его голову все беды. Но еще более активную роль сыграл еврей-арендатор в дальнейшем развитии событий. После того как Конецпольский отобрал у Хмельницкого «хутор со всем многочисленным скотом, находившимся там» (всего несколько сот голов — почти половину состояния Хмеля), последний решил отомстить пану. Он предупредил татар о подготовляемом Конецпольским нападении на них и этим привел к позорному поражению Конецпольского. Кстати, отметим, что с этой версией истории возникновения будущего союза Хмельницкого с татарами мы не встречаемся в других источниках.

Предательство Хмельницкого, рассказывает дальше Ганновер, долго оставалось тайной. «И случилось однажды, что сидели казаки — Хмель и его приятели — на попойке у еврея-арендатора упомянутого города и пьянствовали. Как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, и вот Хмель рассказал, как он отомстил пану за отобранный хутор. А упомянутый еврей, который сидел за своим столом и производил свои расчеты, услышал это и рассказал все пану. Хмельницкий был брошен в темницу и приговорен к смертной казни»[69].

Эти факты, сообщаемые еврейским летописцем Ганновером, было бы куда более естественным встретить в украинских хрониках, уделявших, как мы знаем, так много внимания вопросу о роли евреев-арендаторов в эксплуатации крестьян. Сообщение о еврее-арендаторе, предающем украинца Хмельницкого в руки пана, могло бы в руках хрониста из казацкой старшины послужить убедительнейшим — а для биографа Хмельницкого — прямо-таки блестящим оправданием антиеврейских эксцессов крестьянской войны. Ганновер в соответствии со всей своей трактовкой вопроса выдвигает свою оценку: он в Захарии Собиленко видит еврея-арендатора, тщательно охраняющего интересы своего пана и чуть было не спасшего страну от ужасного бедствия.

Правда, тут же Ганновер рассказывает о другом еврее, однофамильце Захария — Якове Собиленко, который был другом Хмельницкого и составил хитроумный план спасения Хмельницкого от панского гнева. По его совету, друзья Хмельницкого отправились к пану, уверили его, что Хмельницкий стал жертвой оговора, взяли Хмельницкого на поруки и дали ему, таким образом, возможность бежать в Запорожье и оттуда организовывать войну против Польши.

Очевидно, в этом любопытном рассказе Ганновер передал те слухи о причинах восстания, которые носились среди еврейского населения Украины: в этом бесспорный интерес сообщения. И надо сказать, что по естественности изложения и по правдоподобности всех деталей версия Ганновера представляется много убедительнее других известных нам рассказов о непосредственной завязке «хмельничины» с их многочисленными явно фантастическими подробностями. (Ср. особенно свод почти всех домыслов о начале крестьянской войны в «Сказании о войне казацкой» Величка).

Война на Украине XVII века протекала в обстановке острейшей внутренней борьбы разных группировок внутри правящего класса феодальной Польши. Вопрос о тактике по отношению к восстанию вырос в важнейшую проблему внутренней политики. В то время как часть феодалов Польши, в первую очередь, не имеющая непосредственных интересов на Украине, искала путей к компромиссному разрешению конфликта, правильно разгадав такую же готовность со стороны казацкой старшины, использовавшей восстание «хлопов» в своих интересах, магнаты Украины были непримиримы и требовали самых энергичных действий. Это разногласие понятно, ибо всякий сговор с повстанцами мог пойти только за счет некоторого, более или менее далеко идущего ограничения их особых привилегий в крепостнической эксплуатации украинского крестьянства. Подозревая, что король Владислав (он умер в самом начале крестьянской войны) в своем стремлении укрепить позиции королевской власти готов был использовать казацкую старшину, и склонные, таким образом, рассматривать случившееся, как результат «антимагнатских интриг короля», владельцы латифундий на Украине недоверчиво следили за мероприятиями центральных органов власти, действовавших к тому же с обычной для периода «межкоролевья» нерешительностью и медлительностью.

Шляхетство Польши не очень спешило на помощь украинским магнатам. Большинство правящего панства долго недооценивало опасность, угрожавшую со стороны восстания всему феодально-крепостническому строю. Оно рассчитывало на сговор с казацкой старшиной, не понимая, что временами последняя сама была уже не в состоянии противостоять все более грозно вздымающейся волне крестьянской войны. Только следовавшие одно за другим поражения польских войск в войне с Хмельницким, превратившие этот очередной бунт на «крессах» в подлинную войну, непосредственно угрожавшую самому существованию польской государственности, только вырисовывающаяся реальная опасность, что крестьянская война на Украине, распространившаяся уже и на Белоруссию, поднимет против феодалов крестьянские массы «коренной» Польши, заставили позже правящие слои Польши перейти к более энергичным методам борьбы против восставших. Но и тогда еще не прекращаются трения в правящем лагере. Магнаты Украины борются за влияние на руководство военными операциями. Они с горечью отмечают неумение правительства мобилизовать на борьбу все «живые силы» феодально-крепостнической Польши. Они не одобряют стратегических планов командования, осуждают его недостаточную активность, ставя ему в вину военные ошибки и поражения. Магнатство ясно ощущало, что причина поражений польских армий лежала не столько, в бездарности ее командования — эта бездарность была неоспорима, — сколько в том, что многие наиболее влиятельные польские военачальники первого этапа войны принадлежали к той группировке, которая считала возможным и желательным достижение соглашения с Хмельницким. Магнатство в этом видело причину нерешительного характера военных операций и их полной неудачи.

Если к этому добавить происки и интриги всевозможных панских клик, борьбу магнатского честолюбия и претензий, если вспомнить все эти обычные для Речи Посполитой атрибуты политической борьбы, сейчас выступившие в особо подчеркнутом виде, нам станет ясным, почему под пером хрониста-современника, находящегося в контакте с политической жизнью командующих классов Польши, повествование о событиях крестьянской войны не могло не приобрести характера острого политического памфлета.

И с этой точки зрения хроника Ганновера представляет значительный интерес. Она откровенно пристрастна. Излагая военную историю «хмельничины», еврей-хронист не скрывает своих симпатий и антипатий к военным руководителям польской армии, критически оценивает их стратегические планы и дает в результате насквозь тенденциозное освещение событий.

Деятельность главнокомандующего князя Доминика, выдвинутого на этот пост кругами, ориентировавшимися на сговор с верхушкой казачества, получает у хрониста предельно отрицательную оценку. Ганновер считает Доминика прямо-таки злым гением Польши. «Этот князь[70] еще больше увеличил злосчастие евреев и всего королевства польского: он был знаменит своим богатством, и никогда в жизни не участвовал в войнах: он был труслив и мягкосердечен». И дальше по этому поводу Ганновер вспоминает талмудическую поговорку: «Когда пастух сердится на своих овец, то назначает их вожаком слепую овцу». И прибавляет: «И так за прегрешения наши великие случилось и в Польше»[71]. Что казацкая старшина склонна была действительно договориться с панством и что таким образом тактика Доминика не объяснялась только его личной трусостью и не была «бессмысленной», этого Ганновер не понимал. Маневры Хмельницкого, направленные на достижение сговора с панством, изображаются им только как военная хитрость, имеющая шансы увенчаться успехом из-за глупости и трусости польского главнокомандующего.

Но Ганновер был не только очень низкого мнения о военной доблести и политической мудрости Доминика[72].

Ганноверу ясно даже, что несчастный исход военных операций Доминика был обусловлен в значительной степени его примиренческой позицией по отношению к Хмельницкому. Очень показателен в этом смысле рассказ нашего хрониста о битве под Пилявцами. Так же как другой современник-летописец и панегирист князя Вишневецкого поляк Твардовский — Ганновер считает, что единственным виновником поражения был Доминик, заключивший, несмотря на решительные возражения Вишневецкого, перемирие с Хмельницким. Это, убеждает Ганновер, вырвало из рук Вишневецкого неминуемую славную победу. Желая еще нагляднее подчеркнуть тяжесть вины Доминика, Ганновер цитирует фантастическое благодарственное письмо Хмельницкого к Доминику: «Мир тебе, господин наш, великий князь Владислав Доминик, военачальник польского народа. Я и мой народ очень признательны тебе за милость, которую ты нам оказал, милосердно согласившись устроить во вторник перемирие» и т. д. И уже прямым обвинением в сговоре с неприятелем звучала последняя фраза этого вымышленного адресованного Доминику письма. «В благодарность за милосердие, нам тобою оказанное, — писал якобы Хмельницкий, — мы отплатим тебе добром и не разорим подвластные тебе местности, подобно владениям других польских панов»[73].

Но Ганновер идет еще дальше. Он не останавливается и перед прямым обвинением Доминика в предательстве: «Питая вражду к князю Вишневецкому по причине того, что все были очень расположены к князю и имя его было очень прославлено по всей стране, и народ считал, что по своей храбрости и воинскому искусству князь должен был быть гетманом, князь Доминик умышленно задерживал посылку войск на выручку Вишневецкого. Гетман Доминик надеялся, что князь Вишневецкий попадется в руки врагов»[74]. Военные неудачи, которые терпела ка полях Украины руководимая Домиником польская армия, обрекали на разгром и гибель все новые и новые еврейские общины, а всякая попытка сговора с казацкой старшиной могла пойти в первую очередь и главным образом за счет социальной верхушки еврейского населения Украины. Все это достаточно ясно объясняет, почему Ганновер занял такую ярко враждебную позицию по отношению к Доминику и в то же время предопределяет отношение нашего хрониста к другому крупному польскому военному деятелю той поры — к князю Вишневецкому.

Если у Ганновера не оказывается для Доминика ни одного светлого штриха, ни одного оправдывающего слова, то это вызывается стремлением еще рельефнее оттенить все высокие качества героя повествования — Вишневецкого.

Князь Иеремия Вишневецкий, ожесточенно и упорно борющийся с восстанием, совершенно непримиримо и решительно отвергающий всякие компромиссные решения, готовый биться до конца за восстановление «старого порядка» на магнатской Украине, — вот кто в глазах Ганновера олицетворяет воинскую доблесть, ум, благородство и даже высшую справедливость. Мерилом благородства Вишневецкого для Ганновера является, конечно, в первую очередь, его отношение к евреям. И здесь Ганновер впадает прямо-таки в безграничную апологетику. Он безоговорочно причисляет Вишневецкого к сонму «благодетелей Израиля»:

«Князь Вишневецкий (да будет благословенна его память), — повествует летописец, — был грозный в этот час со своим войском в Заднепровье. Он относился чрезвычайно благожелательно к евреям и как военачальник не имел себе равных в государстве. Князь Вишневецкий отступал со своим войском по направлению к Литве, а вместе с ним бежало около 500 хозяев-евреев… Когда грозила опасность с тыла — он приказывал евреям идти впереди; когда опасность была спереди, он выступал вперед, как щит и панцирь, а евреев оставлял позади»[75].

Так, на протяжении всего повествования еврея-летописца, Вишневецкий выступает как мужественный защитник евреев и благородный мститель за них[76]. Жесточайший и кровожадный «князь Ярема» украинских хронистов и народных песен превращается под пером нашего летописца в носителя высшей правды и милосердия. Кровавые «подвиги» Вишневецкого, его карательные экспедиции описываются Ганновером с глубочайшим сочувствием и подлинной радостью. В соответствии со своей классовой позицией он видит в этих расправах с восставшими казаками, крестьянами и мещанами не акт классового террора и мести, а восстановление попранной справедливости. Ганноверу настолько чужда была мысль о возможности оправданий восстания с какой-либо точки зрения, что он готов был даже утверждать, что и сами крестьяне признали кровавую расправу над ними вполне заслуженным возмездием…

Немало внимания уделяет Ганновер и описанию военных операций Вишневецкого. И тут апологетический тон не покидает хрониста. Если ему верить, Вишневецкий не знал ни одного поражения. Если он был вынужден отступить, то это только мудрый стратегический маневр[77]. Если битва, в которой он участвует, кончается поражением польских войск, это случается только потому, что ему помешали (так изображает Ганновер битву под Пилявцами); если Збараж устоял в долгой осаде, это опять-таки исключительно заслуга Вишневецкого[78].

Для Ганновера нет сомнений, что Вишневецкий был крупнейшим польским военачальником и что он по своим воинским талантам превосходил и Хмельницкого. Он убежден, что будь во главе польской армии Вишневецкий, она легко и быстро разбила бы восставших. Отсюда понятно, с какой горечью и раздражением повествует Ганновер об интригах, направленных против Вишневецкого и имеющих своей целью не допустить его к руководству армией. Для него всякий, кто противодействует выдвижению Вишневецкого на пост гетмана, является по существу прямым пособником Хмельницкого. Если верить Ганноверу, самому Хмельницкому удалось ловким маневром отстранить своего опаснейшего врага Вишневецкого от командования польской армией. После защиты Збаража, в которой так отличился Вишневецкий, «король возвеличил князя Вишневецкого над всеми панами и назначил его главнокомандующим всего польского войска». Тогда Хмельницкий уплатил татарскому хану выкуп за пленных гетманов Потоцкого и Конецпольского. «Делал он это не из любви к гетманам, а из ненависти к князю Вишневецкому и из опасения, что тот станет военачальником… Король и все паны были поражены, узнав, что гетманы отпущены татарским ханом, они не знали истинной причины этого, и король восстановил обоих гетманов в их прежних должностях»[79].

Уделив так много внимания коварным интригам, которые плелись вокруг Вишневецкого его многочисленными завистниками и недругами, Ганновер в этом же плане объясняет неожиданную кончину своего героя. «В это время паны преисполнились завистью к князю Вишневецкому, слава которого все время возрастала. И они дали ему отравленный напиток. И умер князь Вишневецкий. Да будет благословенна его память»[80]. В данном случае мы имеем дело не с домыслом нашего хрониста: он повторяет ходившие тогда в широких кругах населения слухи. В самом деле, при острой борьбе противоречивых интересов и честолюбий вокруг поста гетмана с трудом можно было поверить в «естественность» внезапной кончины наиболее удачливого претендента[81].

Князь Вишневецкий под пером Ганновера вырастает в такую эпическую и монументальную фигуру, что рядом с ним представляются совсем мелкими и незначительными другие положительные герои его повествования. Так, Ганновер весьма скупо рассказывает о гетмане Фирлее, хотя он не без удовлетворения сообщает, что тот «нанес православным тяжкое поражение… мстил им, воздавал за все содеянное». О «большом храбреце» Ланцкоронском мы встречаем только несколько слов[82].

Гетман Литвы князь Радзивилл должен был бы привлечь к себе живейшую симпатию Ганновера. Ведь в его позиции было так много схожего с позицией Вишневецкого. Так же как последний, он энергично боролся с хлопами-повстанцами, проводил карательные экспедиции против «мятежников», был непримиримым и не был склонен ни к каким компромиссам. Но здесь чрезвычайно наглядно сказывается «украинский патриотизм» Ганновера и его особое пристрастие к Вишневецкому. Рассказав о расправе Радзивилла с бунтовщиками в Пинске и констатировав с радостью, что «так он отомстил за евреев»[83], Ганновер в дальнейшем больше не вспоминает о грозном литовском гетмане. Герой магнатской Литвы и конкурент его героя — Вишневецкого — не вызывает особых эмоций у нашею хрониста.

Приведенных данных достаточно, надо думать, для того, чтобы судить не только об определенных классовых симпатиях Ганновера, но и об его весьма широкой осведомленности о внутриполитических проблемах Польши тех кризисных лет. Ясно ощущая, как тесно связаны дальнейшие судьбы социальной верхушки еврейского населения Украины с борьбой разных группировок польского панства за выбор той или иной стратегической линии в войне, хронист уделяет этому вопросу особое внимание и оказывается весьма информированным. Чтобы оценить должным образом эту осведомленность хрониста, нужно вспомнить чрезвычайно низкую степень общеполитической информированности еврейского населения Польши и Украины; ведь оно непосредственно не участвует в политической жизни страны и замкнуто в свой обособленный культурный мирок. Тот же Ганновер, очевидно, лучше, чем кто-либо другой из его земляков-современников разбиравшийся в событиях внешнего мира, допускает ряд грубых ляпсусов (хронологического и фактического порядка) в своих немногочисленных экскурсах в область общей истории и политики. Его генеалогические справки о родственных связях польских королей оказываются сплошь ошибочными. Так например, польскую королеву Марию-Людвигу Гонзага, жену Владислава IV и будущую жену Яна-Казимира, наш хронист считает дочерью французского короля[84]; а о самом короле Яне-Казимире Ганновер неверно сообщает, что до его восшествия на престол он был гнезненским кардиналом и примасом Польши, а значит, и так наз. interiex-ом во время «безкоролевья»[85]. Институту interiex-ов Ганновер дает тут же, кстати, интересное объяснение. «Архиепископ в святой общине Гнездо замещает короля, когда тот умирает, чтобы не оставалась Польша без короля, ибо если бы так случилось, люди глотали бы друг друга заживо»[86].

Как мы писали в начале настоящей главы, остальные еврейские хронисты, в полном соответствии с их «философией истории», не уделили внимания рассмотрению непосредственных причин крестьянской войны. У них можно будет найти только самые отрывочные замечания по всему тому, что выходило за пределы изложения «еврейских бедствий». Однако и у этих хронистов то тут, то там оброненные указания могут послужить некоторым материалом для уточнения социальной позиции авторов изучаемых хроник.

Мейер из Щебржешина почти такой же апологет Вишневецкого, как и Ганновер. Он тоже рассказывает много о храбрости «славного князя»[87], говорит о выказанных им «по отношению к евреям доброте и справедливости»[88]. У него мы также встретим известный уже нам из повествования Ганновера рассказ о том, как по наущению Хмельницкого только для того, чтобы не допустить назначения «героя из героев» Вишневецкого на пост гетмана, был отпущен из татарского плена князь Потоцкий[89]. Но восхваление Вишневецкого не сопровождается у этого хрониста отрицательной оценкой его соперников и недругов. Он не отпускает даже по адресу Доминика — этого bete noire современных хронистов — ни одного недружелюбного замечания. И если щедрые эпитеты, отпускаемые Мейером из Щебржешина по адресу Вишневецкого, достаточно ясно говорят об его симпатиях, то все же приходится констатировать его чрезвычайную сдержанность и нарочитую лояльность по отношению к официальным деятелям (наряду с его очевидно недостаточной ориентированностью в политической борьбе среди командующих классов).

Саббатай Гакоген, автор «Послания», сосредоточив все свое внимание на специально еврейских моментах и преследуя главным образом цели информации зарубежных еврейских общин, не счел нужным даже мимоходом задержаться на изображении общеисторического фона событий. Он не только не вспоминает Вишневецкого, но мы у него не встретим даже и простого упоминания о литовском гетмане Радзивилле, несмотря на то, что этот хронист особенно много внимания уделил белорусско-литовским делам. Но зато в полном соответствии со своей уже выше подчеркнутой нарочитой официально-политической лояльностью он посвящает несколько строк памяти умершего короля Владислава. И смерть короля (известие о которой воспринимается, по его словам, еврейским населением, как предчувствие грядущих бед) изображается «первопричиной» всех обрушившихся позже несчастий.

В «Плаче», «Вратах покаяния» и других источниках мы уже не встретим достойных внимания экскурсов в область нееврейской истории и политики.

Исследуемые нами еврейские хроники должны пролить новый свет и на историю евреев на Украине.

Они ровным счетом ничего не оставляют от концепции «молота и наковальни», проводимой еврейской националистической буржуазной историографией в отношении роли украинского еврейства в крестьянской войне XVII века.

Коротко, эта «теория» сводилась вот к чему: всячески доказывали, что в классовой борьбе XVII века на Украине евреев нельзя рассматривать как субъект исторических явлений. Евреи, дескать, были только объектом: не будучи стороной в грозном историческом столкновении, евреи явились его жертвой.

Поэтому нельзя говорить о какой-либо «вине» евреев, а значит, и о заслуженном «возмездии». Социальная верхушка еврейского населения, согласно этой «теории», была не соучастником польского пана в деле крепостной эксплуатации селян, не проводником укрепления влияния польской феодальной государственности в украинской деревне и в городе, а только его орудием (или даже жертвой). «Полонизм, призвав еврея в исполнители своих насилий над крепостным русским населением, восстановил против него и простолюдина»[90]. Зависимость еврея-арендатора и ростовщика от пана всячески подчеркивалась и преувеличивалась. На последнего перекладывается вся ответственность за угнетение украинских (или «русских», по терминологии этих историков) крестьян. Даже жадность еврея-ростовщика и арендатора объявлялась результатом исключительно «корыстолюбия и бесчеловечности панов, которые своими постоянными и бесчестными поборами с евреев побуждали последних без зазрения совести обирать крестьян, чтобы в случае нужды иметь, чем удовлетворить алчность пана»[91].

Борьба украинского крестьянства, казацкой старшины и украинского мещанства, направленная против польских панов и польского феодального государства, жестоко ударила по еврейству только в силу «рокового» исторического недоразумения. Как любили метафорически выражаться еврейские буржуазные историки, еврейство оказалось «между молотом и наковальней».

Творцом этой наивной, апологетической, научно совершенно бесплодной «теории» надо, очевидно, считать И. Оршанского, наиболее одаренного представителя еврейской буржуазной публицистики 60 — 70-х годов.

И на дальнейших этапах развития еврейской буржуазной историографии теория «между молотом и наковальней» входит в ее «железный инвентарь»[92].

Еврейские буржуазные историки не были заинтересованы в преодолении этой теории, так легко снимающей «вину» с их предков по классу.

Для того чтобы показать, в какой степени еврейская буржуазная историография остается по сегодняшний день на почве излюбленных ею «теорий»: «между молотом и наковальней» и «одноклассовости» еврейского населения Украины — Польши, приведем достаточно показательную цитату из последней работы крупнейшего еврейского националистического историка С. Дубнова, десятки лет работавшего в области истории восточноевропейского (главным образом украинского) еврейства. В своем многотомном произведении, подводящем итог его работам, С. Дубнов пишет: «Украинский крестьянин ненавидел в пане помещика, католика и „ляха“ одновременно, но еще больше ненавистен был ему еврей-арендатор, в котором он видел не только представителя пана, но и чуждого ему „нехристя“. Так попали евреи между молотом и наковальней, между господином и рабом, поляком и русским. На почве, насыщенной вулканическими силами, столкнулись три класса, три религии, три нации и катастрофа оказалась неминуемой»[93].

Как мы уже знаем, еврейские хроники могут быть правильно поняты и истолкованы только при условии правильного учета важнейшего в них момента, а именно того, что социальная верхушка еврейского населения явилась стороной в грозном социальном столкновении между польскими магнатами и польской государственностью, с одной стороны, и украинским хлопом, казацкой старшиной и украинским мещанством — с другой. Эта мысль насквозь пронизывает еврейские хроники. Еврейские хроники бьют по теории «молота и наковальни» не только ценнейшим конкретно-историческим материалом, но ярко выраженными классовыми установками их авторов. В первую очередь это относится к Ганноверу.

Менее всего сам Натан Ганновер, автор важнейшей хроники, подходит под теорию «молота и наковальни», приписывающую евреям роль исключительно объекта в жестокой схватке между классами XVII в. Натан Ганновер не только правильно вскрывает социальные корни крестьянского участия в войне — он занимает в этой войне определенную позицию: поддерживает польских панов против украинских хлопов, он желает победы панам и поражения хлопам. И в этом отношении он — верный сын своего класса; эксплуататорской верхушки еврейского общества — союзника польских панов. Это проявляется и в большом и в малом: в большом, когда Ганновер скорбит о неурядицах в польском магнатском лагере и о неудачливости военачальника Доминика, используемых Хмельницким, и в малом, когда он не забывает по нескольку раз на одной странице при каждом упоминании Хмельницкого прибавить к его имени традиционно-еврейское проклятие: «да будет стерто имя его», а при упоминании «славных» королей и военачальников так же неизменно прибавлять традиционное еврейское благословение: «Да будет благословенна его память».

То же с Мейером из Щебржешина. Для него паны — воплощение всего доброго в человечестве, а хлопы — злодеи. Он пишет, отчетливо отдавая себе отчет в социальном характере конфликта, в момент поражения, нанесенного хлопами польскому войску:

«Бессильные вельможи и начальники отдались во власть злодеев. Так рабы стали властвовать над своими господами. И подвергли они их жестоким и разнообразным пыткам… Грабители, казаки и селяне стали объединяться в ватаги, и у них было одно намерение, один замысел: убить всех евреев…»[94].

А в другом месте он пишет:

«А теперь я поведаю о бедствиях Тульчина. Там в крепости заперлось шестьсот мужественных панов и к ним присоединились сбежавшиеся из разных мест две тысячи евреев, владеющих оружием, и они заключили между собой союз и поклялись стоять друг за друга. Паны находились в цитадели, а евреи защищали стены крепости, и во время приступа они так стреляли, что трусливые православные бежали. Паны и евреи бросились преследовать их и перебили множество врагов»[95].

Читатель согласится, что это описание и трактовка события со стороны хрониста очень мало подтверждает теорию «молота и наковальни»: верхушечка еврейства была стороной в социальном конфликте.

Натан Ганновер прекрасно ощущал теснейшую связь интересов польского панства и социальных верхов еврейского населения Украины. Он достаточно понимал также, что дальнейшие судьбы этих социальных верхов еврейского населения полностью определяются результатами борьбы польского государства с крестьянским восстанием, и ему меньше всего могло хотеться скрывать, что в этой борьбе еврейские социальные верхи не могли не принять посильное и непосредственное участие.

Ганновер особо подчеркивает, как в процессе развертывания борьбы крепнет и цементируется союз «панов» (отметим, что хронист никогда не пишет «поляки», а четко указывает: «паны») и евреев. (Ганновер говорит об евреях вообще, хотя, как мы увидим, ему не чуждо было понимание того, что существуют различные социальные прослойки внутри украинского еврейства). Ганновер рассказывает, что укреплению этого союза между «панами» и «евреями» в самом начале войны весьма способствовала превосходно организованная евреями-арендаторами и корчмарями «служба информации»[96]: «Во всех православных поселениях у евреев были также свои шпионы, и евреи сообщали панам, своим господам все собранные сведения. Из одной общины в другую с верховыми гонцами посылались ежедневно письма, в которых сообщались новости, интересующие евреев и панов. Поэтому паны очень сблизились с евреями и они — паны и евреи — стали один союз, одна душа… Если бы не это, был бы конец, — от чего да хранит господь, — и остатков Израиля»[97].

Этот союз был союзом «по расчету». Союзники следят друг за другом с большой настороженностью. Паны не прочь в первый удобный момент откупиться от восстания за счет евреев. Достаточно вспомнить тульчинский эпизод.

Осада тульчинской крепости, в обороне которой активное участие принимали и евреи, затянулась. Тогда, как рассказывает Ганновер, «православные» порешили отправить панам, находившимся в крепости, мирное предложение, предлагая им мир, при условии, что те, как выкуп за свои жизни, отдадут им на разграбление евреев. «Паны согласились» и стали предательски обезоруживать евреев. «Когда евреи поняли хитрость, — продолжает летописец, — они решили отомстить прежде всего панам, которые нарушили заключенный с ними договор, и постоять за себя». От выполнения планов мести они были удержаны речами главарей общины, указывавших, что такая месть панам вызовет всеобщую расправу с евреями со стороны панства. Эту аргументацию полностью разделяет и наш хронист.

Зато дальнейшее развертывание событий принесло Ганноверу глубокое удовлетворение. После того, как евреи были перебиты, настал черед панов; хлопы жестоко расправились с панами. Как повествует Ганновер, панской кровью был зацементирован их союз с евреями: «Паны, узнав об этом происшествии, сочли это заслуженным возмездием, и с этого времени паны держались вместе с евреями и не предавали их злодеям, и, несмотря на то, что православные много раз присягали панам, что не тронут их, а только евреев, паны им больше не верили. Если бы не это, был бы конец — от чего да хранит господь, — и остатков Израиля»[98].

Хронисты ясно сознавали, что судьбы социальной верхушки украинского еврейства полностью определяются результатами войны против хлопского восстания. Это видно из ряда весьма характерных замечаний. Так, например, Ганновер повествует: «Когда услыхали евреи, что неприятель отступил в свои пределы, а паны следуют за ним, возвращаясь по домам в свои владения, то евреи начали возвращаться по своим местожительствам, туда, где уже водворились польские паны»[99]. Или мы читаем у Мейера из Щебржешина: «В стране еще не наступило успокоение. На Украине еще не мог показаться ни пан, ни еврей»[100].

Виды украинской мужской одежды XV–XVII вв.

Представители социальной верхушки еврейского населения видели в восставших массах не безликую, обратившуюся против них стихию, а поднявшихся на борьбу крестьян, хлопов из арендованных ими поместий, жертв их поборов и обирательства. В этой многоликой массе восставших они явственно различали своих слуг и подчиненных, т. е. тех, в глазах которых они были единственными и непосредственными носителями эксплуатации. В этом смысле очень красноречив жуткий по своим подробностям эпизод, рассказанный во «Вратах покаяния». «Случай был с одним арендатором, очень тучным человеком; у него вспороли живот и, вырезав кусок сала, заставляли его есть, говоря: „Ты раздобрел и разжирел на нашем…“; вырезая у него полосы на спине, они говорили: „Вот тебе отплата за то, что ты приказал сечь нас за отлынивание от работы“»[101].

Тут же следует вспомнить два рассказа, записанные автором «Плача». В первом повествуется про казаков, которые оделись в еврейские праздничные костюмы, имитируя еврейскую свадьбу. «И они разговаривали, шутя, по-еврейски: ведь они служили у евреев, зарабатывали у них свой хлеб»[102]. «А теперь я вам расскажу, что сделала одна девка-служанка со своей госпожой: она заставила госпожу одеть ее платье и выгнала ее из дому. Она отвела госпожу туда, где находились разбойники, и стала насмешливо спрашивать ее: „Все ли ты прибрала и сделала ли ты все, что нужно?“. „Ты так поступала со мной всегда, — сказала она потом, — да не будет тебе спасения“»[103].

Весь приведенный в «еврейских хрониках» материал — четко выраженная тенденция хронистов и их интерпретация исторических явлений — является достаточным доказательством того, что в этой войне социальная верхушка еврейского населения Украины должна рассматриваться как воюющая сторона. Ее роль как стороны в остром социальном столкновении, конечно, измеряется не степенью ее непосредственного участия в самой вооруженной борьбе, а ее социальными позициями. Однако будет не лишним для задач нашего исследования отметить, что «еврейские хроники» дают немало данных, свидетельствующих также о непосредственном участии евреев в вооруженной борьбе с повстанцами.

Наиболее подробно рассказывают хронисты об участии евреев в защите крепости Тульчин. Здесь, как повествует Ганновер и Мейер из Щебржешина, «собралось до двух тысяч евреев, и среди них были и храбрецы, обученные военному делу». И евреи не раз, по их словам, «обращали православных в бегство». Только измена панов открыла повстанцам доступ в крепость[104]. Еврейские летописцы рассказывают также об участии евреев в защите Полонного[105], Бара[106], Острога[107], Замостья[108], Комарно[109] и приводят отдельные эпизоды этой борьбы[110]. Ганновер рассказывает и об отряде в 1000 воинов-евреев, выступившем в рядах польской армии в поход во время четвертого наступления «православных и татар»[111], и о нескольких сотнях евреев, участвовавших в карательных экспедициях Фирлея[112].

Эти приведенные еврейскими летописцами данные частично подтверждаются свидетельствами и других источников.

Так, об участии евреев в защите Тульчина рассказывают как польские (например, автор «Historia о buntach»[113]), так и украинские летописцы. Величко говорит о «много боронившихся» евреях в Нестерварском, т. е. Тульчинском, замке[114].

Активное участие евреев в вооруженной борьбе находится, конечно, в резком противоречии с традиционным представлением о «польском еврее» той поры. Однако следует отметить, что при более пристальном изучении источников фигура владеющего оружием польско-украинского еврея (разных социальных прослоек) не покажется неправдоподобной. Напомним неоднократно цитировавшееся в литературе свидетельство посетившего Украину папского нунция Коммендони (1564) о том, что украинские евреи «пользуются равными со всеми правами» и «им даже дозволено носить сабли и ходить вооруженными»[115]. Впрочем, последнее явно относится только к евреям, которые «владеют землями» и «держат в аренду пошлины и приобретают большие богатства». В «респонсах» польско-украинских раввинов XVI–XVII вв. разбираются несколько казусов, говорящих о том, что владение оружием не было необычным явлением среди украинского еврейства, особенно среди арендаторов, живших в тревожной обстановке тогдашнего села[116].

Специфические условия жизни на «крессах», постоянная угроза татарских набегов, казацких и крестьянских восстаний придавали особый военно-крепостной оттенок городскому быту. На евреев-горожан зачастую возлагаются некоторые обязательства и по обороне города. Так, например, в городе Ржешове по статуту 1627 г. евреи-горожане выбирали из своей среды hetmana żydowskiego (еврейского гетмана), который совместно с двумя «гетманами»-христианами должен был руководить обороной города[117]. Еврейский «кузнецкий цех» в этом же городе по своему уставу был обязан иметь определенное количество вооружения[118]. В этой обстановке возникает и особый архитектурный стиль синагог «крепостного» типа: с толстыми стенами, узкими бойницами, которые используются как крепостной редут. О попытках такого использования синагог есть материалы и в наших еврейских хрониках.

Более всего укрепляет доверие к сообщениям хронистов этот сухой протокольный тон, в котором они повествуют об участии евреев в боевых столкновениях. Законченные выразители идеологии своего класса и времени, наши хронисты очень далеки от того, чтобы по-особому смаковать или преувеличивать воинские доблести своих одноплеменников. По их представлению, своевременно дать выкуп и этим спастись всегда будет значительно разумнее[119]. А если уже говорить о «национальной чести», о героизме, подвигах и т. д., то в их глазах героями являются те, кто с безропотным мужеством идет на заклание «за святость имени» (т. е. за веру). Описывая эти «подлинно еврейские» — в их глазах — подвиги, наши хронисты, как мы увидим, окажутся не в пример более красноречивыми.

Разгром ударил с далеко не одинаковой силой по различным слоям еврейского населения. Социальная война, обращенная против еврея-арендатора, ростовщика, купца как сообщника феодала, ударила между тем сильнее всего по социальным низам еврейского населения. Последним при наступлении повстанцев труднее было бежать: у них не было лошадей и телег и не на что было купить их[120]. Часто в городах, подвергавшихся всем ужасам осады, из еврейского населения оставались только бедняки. Так было, по словам хронистов, в Пинске, где было перебито только «множество нищих и бедных евреев, не смогших по недостатку средств бежать»[121]. Это же повторилось в Бресте[122], в Люблине[123].

Ганновер рассказывает, что при первых признаках успокоения первыми на родину возвращаются бедняки, и причин для этого достаточно: у них не было больше возможности скитаться на чужбине[124]. Но так как «успокоение» оказывается очень нестойким, при новом подъеме волны они же падут первыми жертвами.

Следует отметить один очень интересный факт, рассказанный Ганновером: в непосредственной вооруженной борьбе с повстанцами активное участие принимает еврейская беднота. Ганновер сообщает[125], что к войску Фирлея, расположившемуся боевым порядком у Замостья, «присоединилось несколько сот храбрецов из еврейской бедноты»[126]. Очевидно, социальная верхушка польско-украинского еврейства сумела переложить полностью на плечи бедняцкой массы вооруженную защиту своей жизни и имущества, оперируя при этом лозунгами «еврейского единства», борьбы «за веру» и т. д., но не в меньшей мере, надо полагать, используя материальную зависимость и социальное подневольное положение плебейских слоев еврейского населения.

Здесь мы подходим вплотную к чрезвычайно важной проблеме.

Социальные причины движения с необычайной яркостью прорываются через национально-религиозную оболочку его. По ходу изложения нами уже отмечался переход широких слоев мелкой польской шляхты на сторону восставших, точнее на сторону казацкой старшины, предательски использовавшей движение в своих классовых интересах. С другой стороны, известно, что крупное «православное» землевладение было полностью в правящем лагере — в лагере врагов восстания.

Вспомним роль киевского воеводы Адама Киселя, этого, по его собственному определению, natione polonus, gente ruthenus. Больше того, активными противниками крестьянской войны оказываются и высшие православные иерархи Украины. А крестьянские массы — эти «защитники православия» — в самом начале восстания, наряду с фольварками польских магнатов, католическими костелами и еврейскими лавками, разгромили Густинский и Мгарский православные монастыри.

И, естественно, возникает вопрос, приняли ли социальные низы еврейского населения Украины и в какой мере — участие в антифеодальной борьбе масс. Как мне уже пришлось писать в другом месте, классовый спектр еврейского населения Украины был значительно более ярким и полным, чем это обычно изображается националистической историографией. Среди плебейских элементов еврейского населения Украины мы встречаем в конце XVI и начале XVII вв., например, ландскнехтов. Так, среди наемников Валленштейна было несколько евреев, выходцев из польской Украины. Но что еще важнее для нашей темы, отдельные евреи из украинских земель подвизаются и у себя на родине на военном поприще в рядах казачьих отрядов. Напомним здесь неоднократно цитированное показание из респонсов р. Иоэля Сиркеса об еврее-рыцаре, Борохе, погибшем во время московского похода 1610 г. в рядах казацкого войска. Причем, этот текст говорит, что указанный Борох был не единственным евреем в этом отряде. Респонс так и начинается: «Нас было одиннадцать хозяев, служивших в войске»[127].

Для позднейшего времени у нас есть еще более любопытный материал. Так, мы встречаем евреев-казаков и в Запорожской сечи — в месте, куда сходятся со всех концов юго-востока Европы разноплеменные плебейские элементы. Дошедшие до нас биографические данные об евреях-запорожцах показывают, что и они, при всей необычности их судьбы, были выходцами из обычной еврейской среды, типичные люди своего времени. Если здесь же отметить, что из дошедших до нас ста с небольшим «аттестатов» казаков четыре свидетельствуют об еврейском происхождении их владельцев (а всего нам известно о восьми евреях-запорожцах, служивших в течение одного и того же десятилетия в войске), то при всей случайности этой пропорции нельзя не прийти к выводу, что еврей-запорожец не был совершенно необычным явлением[128].

Встречаем мы позже евреев и в составе гайдамацких отрядов. Об этом согласно свидетельствует ряд источников. Так, например, в «Кратком известии о заграничных делах» 1767 г. сказано: гайдамаки «не из одних запорожцев состоят, но по большею частью между ними природные поляки, жиды, волохи и др. наций беспокойные люди находятся». Больше того, из недавно опубликованных документов мы узнаем даже о действовавшей на Украине в годы, непосредственно следовавшие за «колиивщиной», шайке евреев — вооруженных грабителей, состоявшей из 10 человек. Любопытно, что они строго придерживались еврейских религиозных обычаев. Так, прибыв в пятницу на место грабежа и не застав хозяина дома, они отправились в ближайшее местечко, чтобы там провести субботу, как это полагается благочестивым евреям. В ночь на воскресенье они возвратились, убили помещика (офицера русской службы капитана Цыгана), ранили его жену и основательно пограбили[129].

Даже разрозненные факты такого характера — уже не исторические курьезы. Они ломают твердо сложившееся представление о социальной структуре и быте еврейского населения Украины той поры.

Но сейчас вопрос ставится не об евреях-одиночках среди хлопско-казацких отрядов, а об участии целых прослоек евреев.

Обратимся к тому скудному материалу, который дает некоторый ответ на этот вопрос.

Житель Стародуба Григорий Климов, рассказывая московским властям в самые первые месяцы крестьянской войны о событиях на Украине, сообщил между прочим об отношении евреев к Хмельницкому: «а жиды де многие крестяца и приставают к их же войску[130]. А лях де хотя и похочет креститца, а их не принимают, а всех побивают»[131]. Значит, если верить стародубцу, еврейское население массами переходит к Хмельницкому, и это приветствуется повстанцами. С не меньшей категоричностью говорит об этом же Федор Арсеньев в донесении к царю Алексею Михайловичу. Он пишет (2 декабря 1648 г.), что, по полученным им сведениям, Хмельницкий захватил Вишневецкого в плен. Многие же евреи крестились и живут теперь в городах заодно с казаками[132]. В актовом материале московских приказов сохранилось еще одно весьма глухое известие (со слов какого-то грека-купца) о том, что «иные де многие жиды крестились»[133].

Здесь же следует отметить один запечатленный в раввинских респонсах факт, сам по себе на первый взгляд незначительный, но представляющийся нам весьма знаменательным. Никольсбургский (в Моравии) раввин записал следующее свидетельское показание: «Я знаю эту женщину, и имя ее Буня, на нашем языке Бунька, а мужа ее звали Иосиф, и они проживали в святой общине Бурза… а в четверг, после праздника, туда явились бунтовщики и вечером того же дня они учинили резню среди бежавших туда евреев… И вот, я знаю, что именно тогда муж этой женщины был убит рабочим, мстившим ему за то, что тот иногда бил его, когда он портил работу… После этого показала женщина: рабочий указанного еврея, прислужник в принадлежащем ему шинке, зарезал из мести». Мы выделяем этот респонс[134] из многочисленных аналогичных свидетельств, так как по ряду признаков представляется почти несомненным, что убийцей упомянутого Иосифа был еврей[135]. Таким образом, есть как будто основание считать, что в данном случае мы встречаемся с фактом классовой мести еврея-работника, действовавшего под влиянием революционного подъема, охватившего «иноверные» массы.

Нет сомнения, что дальнейшие исследования различных источников эпохи крестьянской войны дадут еще дополнительный материал к вопросу об участии социальных низов еврейского населения Украины в антифеодальной борьбе. Нужно ли напоминать, что даже самая постановка такой проблемы совершенно невероятна для националистической историографии «Хмельничины» во всех ее национальных секторах.

Что же рассказывают еврейские хроники об участии в крестьянской войне социальных низов еврейского населения?

Переход на сторону повстанцев был неизбежно связан (в исторически сложившихся условиях) с актом крещения, но крещение было зачастую и единственным способом сохранить свою жизнь. И в большинстве случаев, когда хронисты говорят о крещении, нельзя еще делать вывода, что мы здесь встречаемся с переходом в ряды повстанцев. Следует тут же отметить, что хронисты чрезвычайно нехотя говорят вообще о случаях «измены вере». Некоторые, например, Саббатай Гакоген Рапопорт, об этих фактах не говорят вовсе.

Ганновер и Мейер из Щебржешина отделываются одним упоминанием[136]; автор «Плача» также чрезвычайно лаконичен: говоря о разгроме Погребища и Прилук, он отмечает: «многие изменили своей вере»[137]. Но зато все хронисты становятся значительно красноречивее, когда рассказывают о последовавшем после победы польского панства возвращении в иудейство крестившихся[138].

Автор Tit hajawan[139] не поставил себе никаких далеко идущих историографических или литературных задач; он с протокольной сухостью фиксировал факты. И он в нескольких местах после упоминания местности вместо привычного «убито столько-то душ евреев» отмечает «крестились»[140]. Но одна запись в этой хронике привлекает особое внимание. При упоминании местности «Петровы ворота»[141] записано: «Было там много евреев. Часть их отправилась на войну[142], часть же крестилась»[143]. И невольно возникает мысль, не является ли эта лапидарная запись глухим отголоском острой внутренней борьбы, расколовшей еврейское население поселения на два лагеря: на врагов и на союзников восстания. А о скольких аналогичных фактах до нас не дошло никаких сведений… Это все, что может быть извлечено из еврейских хроник по интересующему нас вопросу. Мы не находим у них ни одного прямого указания. Но надо полагать, что наши хронисты знали об этом значительно больше, чем сочли нужным поведать.

Из предшествующих замечаний видно, что мы далеки от утверждения о сколько-нибудь массовом переходе еврейских социальных низов на сторону повстанцев. Но такое явление, частично засвидетельствованное другими источниками, в каких-то ограниченных масштабах бесспорно имело место. Установление истинных масштабов этого явления — одна из интереснейших очередных проблем, стоящих перед исследователями истории крестьянской войны на Украине. Об этом явлении не могли не знать еврейские хронисты. Но их молчание, конечно, не случайно. Оно достаточно красноречиво и определилось их политико-идеологическими установками.

Страшные по своей неожиданности и трагические по своим последствиям события крестьянской войны на Украине эксплуататорскими классами еврейства самым широким образом используются для укрепления идеологии национально-религиозного единства — этого основного средства их духовного господства над массами. И умный и наблюдательный мистик Ганновер, велеречивый обыватель Мейер из Щебржешина, сентиментальный автор «Плача», строгий охранитель традиций Саббатай Гакоген Рапопорт, многочисленные сочинители поминальных молитв — все они полностью подчиняют этой задаче свое изложение и расценивают свои произведения в первую очередь с точки зрения их соответствующего воспитательного значения.

Гравюра из «Плача», посвященного бедствиям, перенесенным евр. населением Украины во время крестьянской войны.

(Из Бодлеанской библиотеки в Оксфорде)

Эти «внутренне-еврейские» тенденции хронистов обнаруживаются с такой отчетливостью даже при самом беглом просмотре текстов, что мы здесь считаем необходимым ограничиться только немногими замечаниями.

Показывая на опыте событий все значение еврейской солидарности, хронисты (в первую очередь Ганновер) оказываются особенно многословными. Подчеркивание общности интересов всего еврейства оказывается для хронистов тем более существенной задачей, что они, как мы знаем, замечали наличие различных социальных прослоек в еврейском населении Украины, Белоруссии, Польши. Кагальные (общинные) организации и сейм («ваад четырех стран») как верховная организация автономного польско-украинского еврейства — эти органы классового господства социальной верхушки еврейского общества — в годы описываемой войны предпринимают ряд чрезвычайных мероприятий, долженствующих продемонстрировать все жизненное значение еврейской национальной солидарности. Установление покаяния, назначение дней общественного поста, сбор и ассигнование немалых средств на выкуп пленных (у татар) и на оказание помощи погромленным, беженцам и т. д. — все это были духовные и материальные средства укрепления позиций общинных организаций, реальной власти которых грозит сейчас, в годы революционного подъема, явная опасность.

В этой связи нужно вспомнить одну очень любопытную строфу, которую мы встречаем в написанном на идиш «Плаче», посвященном бедствиям, перенесенным еврейским населением Литвы во время похода московских войск 1656[144]. («Плач» этот как исторический источник лишен почти всякого значения.) «Что было, — спрашивает автор „Плача“ — причиной ниспосланных бедствий? Это то, что богатый не приходил на помощь бедняку»[145]. В этом заявлении нельзя не услышать приглушенного голоса социальных низов еврейского населения. Не случайно мы эту строфу встречаем в «Плаче», напечатанном на идиш, рассчитанном на женщин, которые не знали древнееврейского языка, языка литературы и культа (начинается «Плач» — «Вы, милые женщины»). Хотя здесь звучит не голос социального протеста, а обращение к благотворительности богачей, интересно, что этот призыв остался неподхваченным. Ни у одного из хронистов мы не встретим и намека на упрек по адресу богачей. Наоборот, все они очень подробно говорят о «подвигах благотворения», проявленных имущими слоями еврейского населения.

Неудивительно поэтому, что хронисты оказываются панегирическими истолкователями и популяризаторами всей этой деятельности общинных организаций и уделяют особое внимание прославлению «благочестивых» и «мудрых» постановлений «ваада», кагалов, раввинских авторитетов. Особо задерживаются хронисты на постановлениях, носящих на себе явный отпечаток социального маневра и долженствовавших быть воспринятыми широкими массами еврейского населения как доказательство проявленной по отношению к нему заботы со стороны «пастырей» еврейства. Так, Ганновер и Мейер из Щебржешина подробно рассказывают о существенных облегчениях, внесенных в практику об «агунах», т. е. о женщинах, смерть мужей которых не может быть точно засвидетельствована. Если строго придерживаться норм талмудически-раввинского права, эти женщины оказались бы осужденными на вечное вдовство[146]. Много говорят хронисты об актах благотворительности. Острый социально-демагогический привкус этой филантропии особенно сильно чувствуется в следующем очень любопытном эпизоде, рассказанном Ганновером.

Когда армия повстанцев подходила к Люблину, сообщает хронист, «более почтенные жители-евреи уехали из города за реку Вислу и оставили в городе несколько сот хозяев из бедноты, передав им большие средства для благотворения среди бедняков и особенно среди беженцев из разных мест»[147].

Но интересно, что некоторые очень знаменательные постановления ваада не находят никакого отражения в хрониках.

Так, например, «литовский ваад» принял в 1650 г. постановление, в котором писалось:

«В эти тяжкие времена все видели, какие великие злоключения и напасти и сколь многие горькие страдания обрушились в годину жестоких гонений на весь дом израилев… многие десятки тысяч евреев были убиты (бог мести да отомстит за кровь их, пролитую, как вода…). Поэтому всякий… да преисполнится печалью и соблюдает траур по случаю пережитых тяжких бедствий».

В ознаменование траура под угрозой проклятия («херема») было запрещено носить «адамашковое», атласное, «тобинковое» или шитое золотом платье. Соболий, лисий и куний меха запрещалось употреблять, кроме как для «женской шубы для ношения по субботам и праздникам». Запрещалось «нашивать золотые и серебряные галуны», украшать себя «золотыми цепочками и ожерельями из жемчуга» и т. д.[148]. Если бы речь шла только об ознаменовании траура, у хронистов, несомненно, нашлось бы место для упоминания об этом постановлении. Но для более или менее проницательных современников было ясно, что вся эта мелочная регламентация траура преследовала не столько ритуально-поминальные задачи, сколько имела целью всячески ограничить демонстрацию богатства верхушечных слоев еврейского населения, ограждая их этим от «зависти» «иноверных». Что «траур» выполнял, главным образом, эту задачу, видно, например, из такого замечания в постановлении: «однако, всем тем, что запрещено выше по отношению к нарядам и платьям, разрешается убирать столы и постели». Значит, дома, вдали от недоброжелательных глаз, не возбранялось показывать и соболя, и золото, и драгоценности. Теперь понятно, почему это и аналогичного характера постановления хронисты не считали необходимым вспоминать.

С исключительно интересным случаем использования конкретных исторических событий в целях укрепления авторитета кагала мы встречаемся в хронике «Врата покаяния». Хронист повествует, что в городе Бар в результате происков «доносчиков и отступников» был повешен глава общины, заключен в тюрьму раввин и была нарушена, в интересах этих доносчиков, «хазака» (предоставляемое общиной монопольное право на эксплуатацию какого-нибудь объекта). «Но, — удовлетворенно сообщает хронист, — там было показано господне возмездие», а именно: во время нападения повстанцев погибли эти действовавшие в нарушение «хазаки» арендаторы, а также как будто и паны, предоставившие им эту «грешную» аренду и так жестоко расправившиеся с общинными заправилами. В хронике этот эпизод изложен нарочито туманно, полунамеками, которые сейчас не полностью могут быть вскрыты[149].

Хронисты явились апологетами еврейской солидарности не только в масштабе своей страны. Сейчас обстоятельства сложились так, что хронисты на своей личной судьбе почувствовали все реальное значение прославляемого «братства» еврейства всех стран «рассеяния». Десятки тысяч украинских евреев нашли спасение в Германии, Турции, Италии, Голландии и других странах. На чужбину попали и сами авторы хроник и они, так же как тысячи их земляков, должны были прибегнуть к помощи зарубежных «братьев», вкусить от горького хлеба благотворителей. Следует напомнить, что хроники, написанные и напечатанные далеко за рубежом Украины и Белоруссии[150], должны были служить главным образом целям информации зажиточных слоев еврейского населения тех стран, где нашли свое прибежище беженцы, о бедствиях, перенесенных украинским еврейством.

Прославляя подвиги благочестия общин Турции, восхваляя широкую благотворительность «святой общины венценосного Рима, славного и справедливого Ливорно, блистательной Венеции», поведав, что, «где бы ни пролегал путь спасшихся от меча врага — как то: в Моравии, Австрии, Богемии, Германии, Италии, — они всюду встречали милосердный прием со стороны наших братьев — тамошних евреев»[151], хронисты не столько отдавали долг чувству благодарности, сколько стремились возможно усилить приток пожертвований в пользу эмигрантов из Украины.

Собственно говоря, эту же цель преследовал специальный и несколько выпадающий из изложения раздел в хронике Ганновера. В конце своей хроники Ганновер помещает несколько страниц[152], посвященных описанию «обычаев Польской страны, покоящихся на благочестии, справедливости и правде». Описание ведется, как об этом был предварен читатель, многоречивым заглавным листом, «по шести столпам». «Столпы» эти следующие: 1) «Столп изучения закона» (торы); 2) «Столп богослужения»; 3) «Столп благотворительности»; 4) «Столп правосудия»; 5) «Столп правды» и 6) «Столп миролюбия». Это «описание» почти полностью лишено значения исторического источника. Оно ведет идеализированную, прикрашенную и исполненную такой безудержной апологетики картину, что эти страницы правильнее было бы рассматривать, как нарисованную фантазией Ганновера картину страны идеальных еврейских обычаев (нечто вроде еврейской утопии[153]. Общество, о котором повествует хронист, перенесено его мыслью в мир «чисто духовных ценностей». О «низменной материи» на этих страницах совершенно не говорится. Уделив почти все свое внимание проблеме постановки образования (первому «столпу» посвящено почти столько места, сколько остальным пяти вместе) и благотворительности, наблюдательный Ганновер, используя кое-какой реальный материал о порядках, существовавших в современном ему польско-украинском еврейском обществе, по существу излагает свои педагогические и общественные идеалы. Мы не задерживаемся здесь на рассмотрении этих по-своему интересных страниц, так как это лежит вне пределов нашей темы, а классовое лицо Ганновера вскрывается с достаточной отчетливостью на историческом материале хроник.

Но нас занимает сейчас, главным образом, другое. Нетрудно понять специальное целевое назначение этого экскурса. Он должен был высоко поднять престиж беженцев и этим самым еще значительнее усилить приток пожертвований. Не случайно поэтому, так подробно и конкретно повествует Ганновер о различных формах благотворения, существовавших у евреев Польши. Это, по существу, программа благотворительной деятельности, которую хронист в такой деликатной полузавуалированной форме предлагает богатым евреям Германии, Голландии, Турции, Италии и других стран[154].

Всяческое прославление необыкновенной учености «польских раввинов и рош-гаиешив» (руководителей «духовных академий»), которому Ганновер посвящает в том же экскурсе не один абзац, непосредственно отвечало интересам той группы беженцев, с которыми Ганновер был связан самым тесным образом. Эта тема интересует его и в чисто профессиональном плане. Многочисленные представители клира жадно ищут (и, как известно, массами получают) приглашения на занятие всяческих духовных должностей на местах своего нового местожительства.

Если хронистами всячески культивируется тема «еврейской солидарности», им необходимо, конечно, показать и «общееврейское» (или, как принято было выражаться в националистических кругах, «вечноеврейское») в самых бедствиях.

Хронисты, как мы помним из предшествующего изложения, с достаточной иногда ясностью ощущали социальную подоплеку событий. Они, как было показано, были очень далеки от понимания развернувшейся перед ними жестокой борьбы (взятой в целом), как «войны за веру». Не вполне скрыта от их глаз была и социальная расчлененность еврейского общества, а у Ганновера мы встречаемся с замечаниями, показывающими, как близко он подошел к правильному пониманию социальных причин войны.

Но несмотря на все это, впадая зачастую в прямое противоречие со своими собственными высказываниями, еврейские хронисты, все в равной мере, свои описания «еврейских бедствий» выдерживают в строжайшем соответствии со стандартом повествования о «гибели за веру» (или, по их специальной терминологии, «за святость имени»), сложившимся в националистически-клерикальной еврейской летописной традиции. Это противоречие легко объясняется классовой природой хронистов. Всей впитанной ими культурой и своим классово и национально ограниченным сознанием они были подготовлены к осмысливанию событий в «вечно-еврейском» национально-религиозном аспекте. Только такая трактовка делала возможной использование всех этих жесточайших бедствий для укрепления и пропаганды еврейского религиозно-национального единства.

Задачи хронистов (стало быть, и социальной верхушки украинско-белорусского еврейства) максимально были облегчены тем обстоятельством, что по сложившимся условиям переход на сторону восставших был сопряжен с актом крещения. Как уже отмечалось, хронисты неохотно и скупо, явно скрывая многое, рассказывают о случаях «вероотступничества». Но с тем большим пафосом многословно и со многими особо поучительными, с их точки зрения, подробностями хронисты повествуют о героической «твердости в вере» и засвидетельствованной десятками тысяч трупов жертвенной готовности «покласть свои выи на заклание». И есть хроники, которые почти полностью посвящены описанию такого «мученичества за веру». Это относится к таким произведениям, как уже упомянутые выше «Врата покаяния» и особенно к остававшейся до недавнего времени неизвестной хронике «Zaar bath rabim»[155]. Из этих хроник только первая представляет в некоторой части исторический интерес, вторая же является явной компиляцией. В них характерно подробнейшее описание всех ужасов, сопровождавших разгром еврейских общин, еще ярче оттеняющее проявленную «твердость в вере» и отсутствие в этих хрониках упоминания о случаях крещения.

Излагая историю бедствий, хронисты традиционно начинают с Немирова и Тульчина. Это были первые крупные общины, подвергшиеся разгрому. И память о многочисленных жертвах, погибших «за святость имени» в этих городах, запечатлелась особенно сильно. Ко дню разгрома Немирова был приурочен и ежегодный поминальный пост в память «бедствий 5408 г.»[156]. Естественно поэтому, что о событиях в Немирове и Тульчине хронисты повествуют особенно подробно. Описанию разгрома других общин они уделяют значительно меньше внимания.

Так, вспоминая Гомель, Ганновер ограничился таким лапидарным замечанием: «в св. общине Гомеля были убиты неисчислимые тысячи евреев за святость имени, а оттуда казаки направились и т. д.»[157]. Но вот в хронике Саббатая Гакогена наиболее подробно как раз повествуется о «бедствиях» Гомеля[158]. Очевидно здесь мы встречаемся с ярким выражением «местного патриотизма» хронистов, происходящих из Польши и особенно из Белоруссии, стремящихся — в противовес «украинцу» Ганноверу — наделить достаточным ореолом мученичества и «своих» земляков; однако если мы сравним рассказ Ганновера о Тульчине и Саббатая Гакогена о Гомеле, то увидим, что они составлены по совершенно одной и той же стандартной схеме, а именно:

Схема рассказа Ганновера о бедствиях Тульчина.	Схема рассказа Саббатая Гакогена о бедствиях Гомеля.
1. Описание событий, сопровождавших захват повстанцами Тульчина.	1. То же о Гомеле.
2. Речь раввина, призывающего народ быть твердым в вере.	2. См. п. 3 в схеме Ганновера.
3. Приход посланца от казаков и его речь, призывающая евреев креститься.	3. См. п. 2 в схеме Ганновера.
4. Отказ евреев от крещения и их добровольная отдача себя на «заклание во славу имени».	4. То же.

Это сопоставление достаточно убедительно, надо думать, демонстрирует тождественность методов литературно-идеологической обработки хронистами исторических фактов…

Подчинив все свое изложение задачам укрепления идеологии национально-религиозного единства еврейства, хронисты уделяют меньшее внимание задачам чисто религиозной пропаганды. Так, Ганновер на ряде примеров «доказывает», что только покаяние и божья милость спасли еврейское население Львова и Люблина от гибели[159]. Очень много религиозно-моральных ламентаций мы встречаем в «Плаче». Автор его начинает свое произведение следующим характерным абзацем: «Каждый, кто прочтет этот „Плач“, испытает потребность в раскаянии, молитве и благотворении. И господь перестанет посылать бедствия на Украину, Литву и Моравию»[160].

Такого рода заключительной формулой традиционно заканчиваются еврейские исторические памятники, повествующие о «бедствиях».

Особенно целеустремленным в своих религиозно-моралистических тенденциях является автор «Послания». Принадлежавший сам к крупнейшим представителям раввинской иерархии, он особенно подчеркивает религиозное мужество раввинов, вкладывает в уста «духовных пастырей» длинные речи, исполненные религиозной апологетики, и т. д.[161].

«Внутренне-еврейские» тенденции хронистов проявлены, таким образом, очень отчетливо. В основном они сводятся к апологии национально-религиозного единства еврейства, этого главного средства духовного господства эксплуататорской верхушки еврейского населения над широкими массами. Этой задаче хронисты полностью подчиняют свое изложение. Расценивая свои произведения в первую очередь с точки зрения их воспитательного значения, хронисты подвергают фактический материал нужному отбору и необходимой литературной обработке.

Настоящие указатели охватывают все имена собственные и географические наименования, встречающиеся в хрониках. Их следует рассматривать как составную часть комментариев. Задачи комментирования текста и определили характер краткой справки при каждом названии.

Анна — первая жена короля Сигизмунда III (1573–1599), дочь австрийского эрцгерцога Карла Фердинанда.

Влиер — начальник немецких частей в Замостье.

Вишневецкий — Иеремия, князь (1612–1651) — крупнейший магнат Украины. Происходил из древнего литовско-русского рода. Получив образование у иезуитов, он в 1631 г. принял католичество. Инвентарь 1641 г. насчитывал в его громадных владениях (главным образом в Заднепровье, так называемая Вишневечина) 53 города и деревни, 39640 хозяйств, кроме значительного количества фольварков, 423 мельницы и т. д. Принял активнейшее участие в борьбе с восстанием и своими «партизанскими» выступлениями всячески противодействовал достижению какого-либо компромисса и примирению с казацкой старшиной. Расправлялся с исключительной жестокостью с повстанцами.

Владислав IV — (1595–1648) польский король (1632 до 1648), сын Сигизмунда III. Попытки Владислава вести активную внешнюю политику (притязания на шведский престол, планы большой коалиции против турок) не имели успеха ввиду противодействия шляхты, вообще всячески препятствовавшей укреплению королевской власти.

Гловацкий — поляк — шляхтич, сподвижник Хмельницкого.

Доминик — см. Заславский Владислав Доминик, князь.

Заславский — Владислав Доминик, князь (умер в 1656 г.) — крупнейший магнат, владевший колоссальными угодьями на Волыни. На «конвекационном сейме» 1648 г. был выбран одним из трех предводителей польского войска; был очень несчастлив в своей военной деятельности.

Иехиель Михель сын Элиезера (умер в 1648 г.) — немировский раввин, погибший во время разгрома Немирова.

Ислам Гирей III — крымский хан (1644–1654), союзник Хмельницкого.

Казимир, король — см. Ян Казимир.

Калиновский Мартын (умер в 1651 г.) — великий коронный гетман. Участник борьбы с Хмельницким.

Карл Фердинанд — сын Владислава IV, претендент на польский престол.

Конецпольский Александр (1620–1659) — сын коронного гетмана Станислава. Конецпольский на так называемом «конвекационном сейме» 1648 г. был назначен одним из трех предводителей польского войска.

Конецпольский Станислав (1591–1646) — великий коронный гетман, видный польский военный деятель. Особо отличался при усмирении казацких и крестьянских восстаний. Крупный магнат.

Корецкий Самуил, князь (умер в 1651 г.), — крупный волынский магнат; активный участник борьбы с крестьянским восстанием.

Кривонос Михаил — выдающийся вождь крестьянской войны. Стоя во главе голоты, он своими решительными действиями против польской шляхты вызвал недовольство Хмельницкого и казацкой старшины, искавших способов договориться со шляхетской Польшей.

Кроняк — польский военачальник. Организатор защиты Перемышля.

Ланцкоронский Станислав (умер в 1657 г.) — гетман, кастелян кременецкий; участник борьбы с крестьянским восстанием.

Лащ Самуил (умер в 1649 г.), подольский хорунжий и коронный стражник; прославившийся в войнах с татарами и казаками рыцарь.

Лащ Флориан — владелец города Нароля.

Наливайко — вождь казацкого восстания 1596 г., стоял во главе отрядов нереестрового казачества, с которым совершил поход в Молдавию в 1593–1595 гг. После поражения восстания был казнен в Варшаве в начале 1597 г.

Оссолинский Юрий (1595–1650) — канцлер, боролся за укрепление королевской власти за счет ограничения шляхетских «вольностей».

Павлюк (Карп Павлович Гудзик) — предводитель казацкого восстания. Казнен в 1638 г.

Потоцкий Николай (умер в 1651 г.) — великий коронный гетман; усмиритель крестьянских восстаний Павлюка (1637) и Гуки (1638), участник борьбы с Хмельницким. Крупнейший магнат, владел громадными земельными угодьями на Украине.

Радзивилл Януш, князь (1612–1655) — гетман литовский, крупнейший магнат, отличался особой активностью и «прославился жесточайшей расправой с восставшими крестьянами».

Ракоци Юрий (1615–1660) — князь семиградский (1648–1660), претендент на польский престол.

Самсон из Острополья (Самсон Острополер), — известный каббалист, автор ряда мистических произведений, частично посмертно изданных (в XVIII в.).

Сигизмунд III (1566–1632) — король польский (с 1587 г.) и шведский (с 1592 г.), сын шведского короля Иоганна III. Яркий представитель католической реакции. Внутренняя политика Сигизмунда была в значительной степени направлена на не увенчавшуюся успехом борьбу абсолютизма и ограничение золотых свобод шляхты.

Собиленко Захарий — еврей-арендатор города Чигирина.

Собиленко Яков — еврей, житель Чигирина.

Тугай-Бей — мурза, командующий татарским войском, посланный крымским ханом Ислам-Гиреем на помощь Хмельницкому.

Тышкевич Казимир, граф — один из польских военачальников, крупный магнат.

Фирлей Андрей, граф — кастелян белзский, польский военачальник, участник борьбы с Хмельницким.

Хан Татарский — см. Ислам-Гирей.

Хмель — см. Хмельницкий Б.-З.

Хмельницкий, Богдан Зиновий (родился в конце XVI в., умер в 1657 г.). passim

Четвертинский Илья, князь (умер в 1618 г.) — начальник польского отряда в Тульчине, крупный магнат.

Ян Казимир — польский король (1648–1668), принимал личное участие в борьбе с Хмельницким.

Звездочкой отмечены названия местностей, точное местонахождение, а также и правильную транскрипцию которых не удалось установить.

§ 1. Первая попытка собрать еврейские источники истории Украины была сделана «одесским городовым раввином» магистром восточных языков И. Гурляндом, опубликовавшим в ряде брошюрок, (отдельные оттиски из галицийского журнала «Ozar hasifruth») элегии, поминальные молитвы, мелкие хроники, повествующие о событиях «хмельничины» и «колиивщины». Сборнички Гурлянда выходили под общим названием «Lekoroth hageseroth al Isroel», вып. I–V, Перемышль, 1887 — Краков, 1892; вып. VI (дополнения Н. Брюлля) — Краков, 1892; вып. VII (посмертный) — Одесса, 1892. Ряд очень важных произведений, относящихся к этой теме, Гурляндом не был опубликован (например, хроника Ганновера, «Послание Саббатая Гакогена», «Плач» и др.). «Научная» установка Гурлянда достаточно видна из заглавия его издания (в переводе на русский язык «К истории гонения на Израиль»). Сборнички Гурлянда и по своей эдиционной технике, и по научному уровню скудного комментария были и во время своего выхода в свет явлением архаического порядка.

§ 2. Д-р С. Бернфельд, составивший трехтомную антологию еврейской мартирологической литературы («Sepher hadmaoth» — «Книга слез») в соответственном разделе ее (указ. соч. т. III, Berlin, 1926, стр. 113–184) явился, главным образом, переиздателем текстов, опубликованных Гурляндом. Подходя к своему материалу преимущественно с точки зрения его литературного значений, Бернфельд подверг тексты значительным сокращениям. Научная ценность книги Бернфельда, внешне превосходно оформленной, оказывается еще менее значительной, чем свода Гурлянда.

§ 3. Недавно, уже в советское время, Д. Маггидом была предпринята попытка дать свод всех еврейских источников истории гражданской войны на Украине в переводе на украинский язык («Події 1648–1656 р. на Україні й Польші в єврейській літературі XVII–XIX в. Бібліографія й регести». Збірник прань єврейскої історично-археографічної комісії, т. II, Київ, 1929, стр. 246–271). Этот широко задуманный план оказался реализованным только в совершенно незначительной части: опубликовано несколько мало интересных регест и дан перевод (несколько сокращенный) только одной хроники «Tit hajawen» (см. дальше № 8). Научный аппарат опубликованной части свода свидетельствует о том, что составитель его не ставил себе никаких задач, идущих дальше справок чисто библиографического характера.

§ 4. Наиболее выдающаяся по своему историческому значению и историковедческому интересу хроника Натана Ноты Ганновера «Jawen mezulah» была впервые напечатана в Венеции в 1653 г. С тех пор она неоднократно перепечатывалась (не всегда достаточно тщательно). Известны следующие переиздания: Dyhernfurt, 1727; Жолкиев s. а. Лемберг, 1851; Варшава, 1872; Лемберг, 1877; Краков, 1896; Петроков, 1902; перепечатка (сокращенная) в указ. сборнике Бернфельда, стр. 111–133.

Очень рано появились переводы Ганновера на идиш. Хроника Ганновера в переводе Моисея б. Авраама появилась впервые в Амстердаме в 1686 г. и там же в 1725; Wandsbek, 1738 г. Новый перевод на идиш был недавно выполнен Ляцким — Бартольди (печатался газетой «Dos folk» в Риге, 1926 г. а также на страницах еврейской газеты в Буэнос-Айресе[1]. Вышел ли этот перевод отдельным изданием, нам не известно. Первый значительно сокращенный перевод Ганновера на польский язык был опубликован Авр. Штерном (1762–1842), известным в свое время математиком и изобретателем-самоучкой, позже директором раввинского училища в Варшаве, на страницах журнала «Pamiętnik Warszawski». 1823 г., № 3, стр. 327–352, под названием «Opis buntów ukraińskich». Этот перевод оказался совершенно забытым, и о нем не знал и новейший переводчик Ганновера на польский язык проф. М. Балабан, опубликовавший свой перевод на страницах журнала «Rus» (Львов 1911, № 1–4). Имеется также отдельное издание («Jawein Mecula» Bagno głębokie, Lwow, 1912, 80 стр.).

Французский перевод вышел в 1855 г. в Алжире (в городе Tlemcen) под названием «Quatre années de guerre des Polonais contre les Russes et les Tartares». Переводчик (D. Levy) не имел никакого представления о славянских языках и проявил анекдотическую неосведомленность в истории Украины, Польши (так он транскрибирует вместо Хмель — «Hamil», Вишневецкий — «Wisnouveski». Полонное — «Palnaw» и т. д.). В заключительном примечании он сообщает, что Хмельницкий в конце концов был взят в плен и торжественно предан казни в Варшаве. (Об интересном предисловии к этому изданию см. выше стр. 56.)

Немецкий перевод хроники Ганновера, выполненный д-ром С. Кейзерлингом, был выпущен издателем упомянутого выше французского перевода (J. Benjamin) и вышел под названием «Jawen mezula. Schilderung des коsakisch-polnischen Krieges und der Leiden der Juden in Polen während der jahre 1648–1653. Bericht eines Zeitgenossen», Hannover, 1863. Ляпсусы французского перевода в этом издании устранены, так как переводчик пользовался текстом французского перевода, выправленным знаменитым польским историком и деятелем национально-освободительного движения Иохамом Лелевелем (см. предисловие издателя и переводчика, указ. соч., стр. V–XI; эти замечания полностью разрешают недоумения П. Кона (см. «Р. Kon. Nekrolog hebrajski о Lelewelu — Ateneum Wilenski», 1929, № 3–4. отд. оттиск, стр. 5–6). Немецкий перевод снабжен рядом примечаний, сохраняющих частично и сейчас некоторое научное значение.

Русский перевод хроники Ганновера был опубликован С. Манделькерном в 1878. г. («Богдан Хмельницкий». Рассказ еврея-современника, очевидца, о событиях в Малороссии за 1648–1652 годы. Одесса, 1878, стр. 68, второе издание вышло в Лейпциге в 1883 г.) Превосходный гебраист, С. Манделькерн в полном соответствии с апологетическими тенденциями еврейской буржуазной историографии в России дал текст Ганновера, в заметной степени фальсифицированный. Приведем несколько примеров. Десятки раз встречающееся у Ганновера восклицание «Господь да отомстит за их кровь!» Манделькерном переводится «Да умилосердится господь над их душами!». У Ганновера (л. 9): «Там к нему присоединилось несколько сот отважных воинов из еврейской бедноты»; у Манделькерна (стр. 49): «Там к нему присоединилось несколько сот ополченцев»; у Ганновера (л. 2): «православный народ обратился в крепостных и слуг поляков и даже — особо скажем — евреев»; у Манделькерна (стр. 8) даже «евреев» пропущено и т. д., и т. д.

§ 5. Хроника Zojk haitim («Тяготы времен») Мейера из Щебржешина была напечатана в Кракове в 1650 г. Г. Гретц (Geschichte d. jud. Volkes. Lpzg., 1897, стр. 60), а за ним С. Дубнов (Weltgeschichte d. jud. Volkes VII, Berlin, 1928, стр. 43) считают, что эта хроника написана под прямым воздействием книги Ганновера. Если это верно, тогда приходится предположить, что год на заглавном листе книги указан неверно, и она вышла после 1653 г. (но во всяком случае не позже 1656 г.). Не останавливаясь здесь подробнее на этом вопросе, отметим, что речь может идти только о заимствовании части фактического материала; идейные установки Ганновера и Мейера из Щебржешина, как было показано, были глубоко отличны. Впрочем, нам представляется, что не исключается возможность того, что оба хрониста заимствовали свой материал из какого-то одного до нас не дошедшего источника[2].

Мейер из Щебржешина оказался жертвой бесцеремонного плагиатора. В 1656 г. в Венеции его хроника была напечатана вновь, но уже подписанная новым автором Иошией б. Давидом из Львова. Это издание отличается от подлинного только ничтожными стилистическими вариантами, понадобившимися для того, чтобы приспособить к новому имени акростих, проходящий через первые страницы хроники. Хроника перепечатана Гурляндом (указ. соч, IV. стр. 107–146).

Произведение Мейера из Щебржешина до сих пор не появлялось в переводе. «Прикомандированный к департаменту духовных дел иностранных исповеданий и состоящий при киевском генерал-губернаторе по еврейским делам», М. Берлин под видом перевода опубликовал в 1859 г. изобилующий ошибками краткий пересказ хроники «Бедствия времен, составлен Егошиею, сыном львовского раввина праведника Давида». Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских, 1859 г. № 1. Берлин, как многие другие, не знал, что имеет дело с плагиатором.

§ 6. Megilah eifoh «Послание» Саббатая Гакогена — впервые напечатано как предисловие к написанному им «Плачу», «Selichoth» Амстердам, 1651. С тех пор неоднократно перепечатывалось как приложение к хронике Соломона ибн Берги «Schewet Jehudah» (начиная с издания 1655 г.), перепечатано у Бернфельда с некоторыми сокращениями (указ. соч., стр. 133–144). Переведено было на немецкий язык Ю. Фюрстом. «Das fliegende Blatt. Beitrag zur Geschichte der Kosakenaufstandes 1648, Jahrbücher für slawische Literatur, Kunst und Wissenschaft», 1842, № 2. c. 102–108. Лучшее издание в оригинале и в немецком переводе у М. Винера в его «Liber schevet Jehudah» (еврейский текст — вып. I, Ганновер, 1855, стр. 134–139; немецкий перевод — вып. II, там же, 1856, стр. 268–278).

§ 7. Petach teschubah («Врата покаяния») Габриэля бен Иошуа впервые напечатана в Амстердаме в 1651 г. Перепечатано Гурляндом (указ. соч., вып. VII, стр. 29–54), X. Полаком (Pressburg, 1897). Вышла также во французском переводе в издании гр. Кс. Браницкого, La porte de la pénitence. Elegie historique. Traduit par L. Wogue. Paris, 1879, XXVI 72). Об этом издании см. также на стр. 56.

§ 8. «Tit hajawen», буквально «Грязь тины» (Название это построено на игре слов: Javen значит не только «тина», «грязь», но и «грек», т. е. православный. Эта же игра слов, напомним, использована Ганновером для заглавия своего произведения.) Самуила-Файзел Натана была впервые напечатана в Венеции без указания года издания (приблизительно 1659). Перепечатана дважды Гурляндом (указ. соч., IV, стр. 3 — 19; VII, стр. 17–28) и Берифельдом (указ. соч., 111–157). Имеется в украинском переводе (см. указ. работу Маггида, стр. 270). Сокращенный перевод на немецкий дан М. st. (Шгейн) в статье «Der Zug d. Chmielnicki und der Zahl der (1648) nach Samuel b. Nathan’s „Tit hajaven“», Hebräische Bibliographie VII (1864),* стр. 36, сл.

§ 9. «Zaar bath rabim» («Горесть многих») Авраама б. Самуила Ашкенази, Венеция, без указания года издания. Уникальный экземпляр этой книжки имелся в библиотеке А. Фреймана (Франкфурт н/М). Современная рукописная копия этой книги имеется в Британском Музее, откуда перепечатана Гурляндом (указ. соч., II, стр. 11–19).

§ 10. Некоторые материалы можно найти в караимской хронике «Sepher sichronoth („Книга воспоминаний“) Аарона Луицкого, см. A. Neubauer, Aus der Petersburger Bibliothek, Lpzg, 1866, S. 130.

§ 11. Kinoh al geserath Ukraina („Плач на бедствия св. общины Украины“) Иосифа б, Элиезера Липмана (Ашкенази) Машеля (Вайнрайх считает указанное лицо переводчиком). Напечатано без указания места и года издания (Прага, са. 1648; второе издание — Амстердам без года издания). Перепечатано по уникальным изданиям, хранящимся в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, д-ром М. Вайнрайхом в его книге „Bilder fun der jiddischer Literaturgeschichte“, Вильно, 1928, стр. 198–209. В отличие от всех приведенных выше памятников „Плач“ напечатан на идиш (а не на древнееврейском языке).

§ 12. На идиш написан также и другой „Плач“, посвященный бедствиям, перенесенным еврейским населением во время событий войны (в том числе и разгрому Вильны войсками Алексея Михайловича в 1656 г.). Этот „Плач“ не имеет заглавного листа, начинается словами In libn weiber (без указания места и года издания, предположительно — Амстердам, 1656). Впервые напечатан по уникальному экземпляру, хранящемуся в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, Вайнрайхом (указ. соч… стр. 215–218). В этом „Плаче“ имеется любопытная гравюра, впервые публикуемая мною (см. иллюстрации на стр. 66).

§ 13. Библиографические справки о литургической литературе, посвященной жертвам крестьянской войны, весьма полно даны в книге М. Stein- Schneider, Geschichtliteratur der Juden, 1. Frankfurt a. M., 1905 (стр. 123–124). Указанный материал, имеющий весьма незначительную источниковедческую ценность, перепечатан частично в упомянутых работах Гурлянда и Бернфельда. (Ср. также книгу М. Литинского „Когoth Podoliah“ — Одесса, 1895, стр. 43–50. Несколько отрывков из упомянутых выше элегий имеется в польском переводе М. Балабана; см. его „Z historyi zydow w Polsce“, Warszawa, 1920, стр. 116, 119.

§ 14. Опубликованная в сборнике „Пережитое“ (т. III, СПб., 1911, стр. 378 — 79) в оригинале (на идиш) и в русском переводе „Народная песнь о казацкой резне в Баре 1648 г.“ (из бумаг Литинского) представляется нам литературным произведением относительно недавнего прошлого.

§ 15. Рассыпанные в различных произведениях еврейской литературы XVII–XVIII вв. отдельные свидетельства о событиях на Украине XVII в. до сих пор не собраны. Очень малая часть этого материала попала в сборники Гурлянда, несколько фрагментов приведено в указанной выше работе Магида. Отметим, что материалы такого характера особенно тщательно отмечались в незаконченном публикацией каталоге еврейских книг Азиатского музея Академии наук С. Винера — „Koheloth Mosche“, Catalogus, librorum hebreorum in Museo Asiatico… asservatorum». Петроград, 1891–1918.

§ 16. Особого внимания исследователя заслуживают исторические свидетельства, заключенные в литературе так называемых раввинских респонсов. Эти свидетельства являются незаменимым источником для истории социально-экономического положения еврейского населения Украины, Белоруссии и Польши и классовой борьбы в его среде. В некоторых случаях в респонсах можно встретить и свидетельства хроникального характера (см., например, рассказ о событиях в Тульчине в респонсах «Eithan haesrocht», Острог, 1796, § 22). Между тем исторические материалы респонсов до сих пор не только не собраны, они даже полностью не приведены в известность, и значительная часть их не введена в научный оборот. Особенно приходится пожалеть, что задуманное и частично подготовленное к печати Еврейским сектором Белорусской академии наук издание корпуса социально-исторических материалов респонсов, относящихся к белорусско-литовскому еврейству, оказалось неосуществленным. Часть материалов респонсов, относящаяся к событиям: украинско-польской войне, перепечатана в совершенно неудовлетворительном с научной и политической точки зрения сборнике Katz В., Lekoroth haiehudim, Berlin, 1899. см. особ. стр. 38–43. См. также публикацию Рубашова в «Historische Schriften», т. 1, Варшава 1929, стр. 125 и след. Неполные библиографические данные о литературе респонсов XVII–XVIII вв. см. в «Библиографии по истории евреев в Польше и Литве» — «История еврейского народа» (изд. «Мир»), т. XI, стр. 507–508.

§ 17. Постановления «литовского ваада», относящиеся к событиям крестьянской войны, опубликованы в «Областном пинкосе ваада главных еврейских общин Литвы», т. I, СПб., 1912, стр. 252 и след, (оригинал с параллельным русским переводом); лучшее издание протоколов литовского ваада (только в оригинале, но с большим научным аппаратом) опубликовано в 1925 г. Pinkass hamedinah, 1925, стр. 98 и след. Протоколы «ваада четырех стран» за годы хмельничины до нас не дошли.

Запорожская сечь является уже давно предметом пристального исторического изучения. В научном обороте находится большое число документов, освещающих отдельные моменты жизни этого своеобразного общественного организма. Всеже, все это кажущееся богатство материалов оказывается явно недостаточным для разрешения или даже постановки существеннейших проблем истории Запорожья.

«Евреи и Запорожье» и весь круг вопросов, примыкающих к этой теме, еще никогда не был предметом специального изучения. Отсутствие интереса к этой теме легко объясняется царившим в великодержавной российской и националистической украинской историографиях традиционным взглядом на Запорожье, как на своеобразный военно-монашеский орден, форпост православия и украинской (или русской — в зависимости от политико-национальной ориентации историка) национальной идеи.

Известный историк Запорожья, типичный представитель украинской национал-народнической историографии, Д. Эварницкий дал, в полном соответствии с историографической традицией, ответ на этот вопрос: «Резать, вешать, казнить и всячески истреблять ляхов и неразлучных с ними жидов составляло одну из существеннейших задач запорожских низовых казаков, всегда питавших симпатии ко всем заветам простого украинского народа и всегда твердо стоявших за предковскую православную веру и малороссийскую народность»[2].

Националистическая еврейская историография остается полностью на почве этой же схемы, внося от себя естественно иные оценки[3]. Проводя свои наивно-апологетические тенденции, она оперировала тем же материалом…

История еврейско-запорожских «отношений» сводится, таким образом, для одних к летописи подвигов, для других — к горестному мартирологу.

Общеизвестные исторические факты давали обширнейший материал для обоснования традиционной схемы еврейско-запорожских отношений. Аналогичный материал в большом изобилии поставляли и произведения так наз. «народного творчества». Нетрудно подыскать ряд достаточно выразительных цитат, напр.,

или

Не менее характерные параллели можно подыскать и в еврейском фольклоре[6].

Запорожская сечь была теснейшим образом связана с хмельничиной и гайдамачиной, и это полностью определило трактовку нашей проблемы.

Украинская крестьянская война XVII в., использованная в классовых интересах казацкой старшиной (хмельничина), и крестьянские восстания XVIII в. (гайдамачина) были направлены против польского дворянского землевладения и соучастников его в деле крепостническо-колонизаторской эксплуатации украинского селянства*— евреев арендаторов и еврейской торговой буржуазии. В этой жестокой и кровавой войне представители еврейских командующих классов были не «мучениками», а воюющей стороной. Их интересы полностью совпадали с интересами польских магнатов. В исторически сложившейся обстановке Украины той эпохи основной социальный конфликт осложнялся национальными и религиозными моментами. Социальная война обращается в национальную, и жертвой крестьянской войны становятся не только (точнее, не столько) социальные верхи еврейского общества, а вся масса еврейского населения.

Реакционно-романтическая украинская, великодержавная российская, шляхетско-крепостническая польская и наивно- апологетическая националистическая еврейская историографии дали нам донельзя искаженную концепцию истории евреев на Украине. Характер дальнейших еврейско-украинских отношений (антиеврейские тенденции украинского народничества, рост еврейского национализма, петлюровщина и т. д.) придавал этой теме всегда актуальное значение. Только историк нашего — послеоктябрьского — поколения, вооруженный марксистско-ленинским методом исследования, сможет впервые правильно вскрыть социально-исторические корни и дать подлинно-научную историю евреев на Украине в XVII–XVIII вв.

Представляется, что с этой точки зрения материал, положенный в основу дальнейшего изложения, имеет особое значение. Впервые извлеченный из архива Запорожской сечи и еще никогда не бывший в научном обороте, этот материал дает возможность по-новому построить историю еврейско-запорожских отношений. Еще неокончательно изжитая буржуазно-националистическая концепция истории евреев на Украине оказывается разбитой на одном, представлявшемся наименее уязвимым, «запорожском участке». Но эти найденные нами в кошевом архиве документы[7], думается, имеют не только такой общий интерес — они внесут ряд не лишенных значения социально-экономических и бытовых деталей в еще не написанную подлинно-научную историю Запорожской сечи.

К северной, западной и южной границам земли, заселенной запорожскими казаками (так наз. Запорожским Вольностям), примыкали страны, в торговой жизни которых еврейский элемент занимал заметное место. Еврейское купечество, испытывая все возрастающую конкуренцию на внутренних рынках, сохраняет главенствующую роль во внешних торговых операциях в Польше и в Крыму и вместе с тем, в поисках барышей, пренебрегая опасностью, попадает в самые отдаленные углы юго-востока Европы. Раввинская литература того периода сохранила немало известий о гибели такого рода торговых предприятий. Раввинов-современников занимали только, конечно, каноническо-ритуальные проблемы, вызванные таким исходом дела (напр., можно ли объявить жену безвестно исчезнувшего купца вдовой и, значит, разрешить ей вторичный брак), но для нас эти разрозненные упоминания, затерянные в грудах схоластическо-казуистического материала, приобретают ценность непосредственного и точного свидетельства.

Среди еврейского купечества польских и украинских земель было много отважных и предприимчивых людей. Они занимались иногда опасными, в особенности для них, как евреев, предприятиями, торгуя как маркитанты в войсковых обозах и армейских лагерях. Там они встречались не только с польскими «жолнерами», но и с украинскими казаками, в том числе и с запорожцами, принимавшими в ту эпоху деятельное участие во всех главнейших польских военных предприятиях (напр., московский поход 1610 г.). Здесь могли завязаться первые торговые связи, мог установиться некоторый контакт; здесь, наконец, они могли услышать некоторые подробности о мало доступных и мало известных землях за Днепром[8] с их большими природными богатствами, о том весьма выгодном, но и очень опасном рынке, который представляла собой Запорожская сечь.

В самой Сечи евреев-купцов в этот период мы не встречаем (во всяком случае в известных нам материалах не находим сведений о них). Но мы можем предположить, что еврейские купеческие маршруты пролегали где-то в непосредственной близости к запорожским землям.

Если на заре европейской истории (особенно в восточно- европейских странах) среди внешне-торговых операций еврейских купцов видное место занимает торговля «живым товаром» — рабами, то сейчас, в особых условиях быта польско-украинско-татарской пограничной полосы, выкуп пленных, попавших в «бусурманскую неволю», представляет собой очень выгодное купеческое предприятие.

Выкуп пленных евреев был делом не только промысла, но и «благочестия», выкуп же христиан из мусульманского плена был, конечно, для еврея-купца обыкновенным торговым предприятием, весьма опасным, но сулившим, очевидно, значительные барыши.

Имеются сведения о еврее-купце, занимавшемся выкупом пленных, который погиб где-то совсем близко от земель сечевых казаков.

Некий Иегуда из Червонной Руси отправился в Крым в Кафу (Феодосию) «чтобы разыскать польских пленных, с ним ехал один мусульманин, чтобы покупать пленных». Иегуда был убит «в пустыне, где живет татарский народ»[9], т. е. очевидно, в ногайских степях, граничивших с запорожскими владениями. Это происходило в первые десятилетия XVII в.

Мы можем напомнить об одном интересном факте этого же периода, уже непосредственно относящемся к занимающей нас теме, на который до сих пор не было обращено никакого внимания. В феврале 1594 г. в Прагу, столицу императора Священной Римской Империи, Рудольфа II, явился некий Станислав Хлопицкий, именовавший себя запорожским полковником. Он предложил императору от имени запорожских войск союз в войне с Турцией. Казаки за известное вознаграждение обязывались, по его словам, переправиться через Днепр и напасть на татар, союзников Турции. Император решил воспользоваться этим предложением и отправил в Сечь своего представителя Эрика Лассоту, который должен был окончательно оформить союз. Союз, однако, осуществлен не был, так как против него высказалось большинство сечевиков. Все это хорошо известно в исторической литературе. Записки Эрика Лассоты, в которых описано его путешествие в Запорожье, внимательнейшим образом изучаются, как ценнейший источник для истории Запорожья. Но почему-то украинской историографией полностью игнорировался один факт: здесь наряду с полковником Хлопицким фигурирует также некий таинственный «еврей Мозес», он вместе с Хлопицким принимает присягу на верность императору; он же вместе с Хлопицким уезжает из Праги. В Сечи в описании Лассоты Моисея мы уже не встречаем[10] Кто был этот Моисей и в чем заключалась его роль?

Как я уже отмечал, украинская националистическая историография сочла почему-то удобнее вовсе умолчать об этом таинственном еврее[11]. Единственное вообще известное нам упоминание в исторической литературе о Моисее имеется в книге консервативного польского историка Равиты-Гавронского, который, не входя в дальнейшие рассуждения, объявляет Моисея… шпионом[12].

Об этом «еврее Моисее» мы не имеем решительно никаких сведений, кроме упоминания в записках Лассоты (какие-нибудь дополнительные данные о нем можно найти, возможно, в пражских или венских архивах), поэтому на вопрос: кто был этот еврей и к чему сводилась его истинная роль — не может быть дан окончательный ответ. Был ли он только переводчиком? Но тогда почему он должен был принимать присягу одновременно с полковником Хлопицким в такой торжественной обстановке? Лассота вспоминает еврея и запорожского полковника, как совершенно равноправных лиц. Более вероятно предположение, что Моисей принадлежал к той категории предприимчивых и отважных странствующих торговцев-предпринимателей, о мелких представителях которой мы упоминали выше. Он здесь мог выступить как комиссионер, посредник, а может быть и инициатор весьма выгодного «дела».

Такой еврей, уже не только торгующий с казаками, но находящийся в каких-то близких отношениях с высшими представителями запорожского войска, участвующий в предприятиях военного характера, может показаться фигурой совершенно неожиданной и мало Вероятной на фоне социально-бытового строя польско-украинского еврейства той эпохи. Однако при более внимательном изучении можно будет подыскать для такого «еврея Моисея» и некоторый социально-исторический контекст. Он покажется уже не таким одиноким и неожиданным в еврейском обществе того века.

Мы очень недостаточно знаем социальную структуру польско-украинского еврейства рассматриваемого периода. Официальные акты и раввинские респонсы (наши основные источники) отразили весьма полно жизнь и быт верхов еврейского общества: духовенства, купцов и, главное, арендаторов. О мелких торговцах и ремесленниках у нас уже совсем мало сведений, и мы почти ничего не знаем о жизни низов еврейского общества, о тех деклассированных элементах, которые не нашли себе места в иерархически построенном еврейском социальном организме: они почти не имели дел с польскими канцеляриями и весьма редко появлялись перед раввинским судом.

В эту пору расцвета кагальной организации цепкая паутина привилегий (хазак), произвол верхов общины и строгий иерархический строй общества сильно осложнял и затруднял борьбу за существование и свободный выбор экономической деятельности для отдельных членов общины, не нашедших для себя общепризнанного места на социальной лестнице. А вне еврейского мира перед ними стояло густым частоколом суровое антиеврейское законодательство, обширнейшая коллекция мелких и крупных ограничений, жестокая конкуренция с нееврейскими торговыми и ремесленными организациями. Внутри еврейских обществ, за густою завесою формул о братстве, солидарности интересов и т. д. происходят все время глухие, в значительной части закрытые от наших взглядов столкновения разных социальных группировок. Суровая конкуренция выталкивает многих за узкие пределы традиционного еврейского социального быта. Они не находят себе применения в ограниченной среде обычных еврейских промыслов и дел. Еврейское население польско-украинских земель находится в значительно более тесном контакте с иноверными соседями, чем это принято было думать. Отдельные элементы еврейского населения, особенно в выдвинутых в глубину Украины сельских поселениях, подвергаются значительному ассимилированию, причем не только внешнему. Вытолкнутые в результате экономической борьбы за пределы еврейского общества, они часто втягиваются в нееврейский социальный быт; находят себе применение в совсем не «еврейских делах». Для многих такой путь к необычной в еврейской среде или недозволяемой антиеврейским законодательством деятельности лежит через крещение, другие же, порвав связи с кагальным обществом, сохраняют все еще свои внешние связи с еврейством.

Среди еврейского населения польско-украинских земель XVI–XVII вв. мы встречаем, напр., представителей такой профессии, как военной.

Респонсы р. Иоеля Сиркеса (1561–1640) сохранили рассказ об одном польском еврее Менделе Хаите, который умер в лагере Валленштейна, где и был похоронен.

«У него была кличка Хаим Цимбалист, — свидетельствует респонс, — потому что он играл на инструменте, называемом цимбалы: потом он крестился и стал служить в армии Валленштейна»[13].

Очевидно к армии Валленштейна имел отношение и другой польский еврей Самуил сын Самсона из Брод, получивший после крещения имя Фердинанда Драдецкого, который явился к венскому раввину, желая дать развод своей жене, оставшейся в Бродах, так как он отправляется в далекий поход[14].

Сохранился еще ряд свидетельств о евреях польско-украинских выходцах, солдатах-наемниках, сражавшихся далеко от своей родины[15].

Но значительно больший интерес для нас, в связи с нашей темой, имеют известия, свидетельствующие о том, что отдельные евреи из польско-украинских земель подвизались на военном поприще и у себя на родине. Вот рассказ о некоем Мадруссе, называвшемся после крещения Александром, служившем в войсках у Потоцкого. Он был в конце концов повешен по обвинению в краже лошади[16].

В этой же связи нужно напомнить неоднократно цитировавшееся показание из респонсов р. Иоела Сиркеса об еврее — рыцаре Берахе, сыне мученика Аарона из Тышовец, погибшего в рядах казаков во время Московского похода 1611 г. Его гибель оплакивалась его товарищами по оружию. «И многие казаки говорили: О, боже, как жалко, что рыцарь еврей Бераха так печально погибнул: он был разрублен и расколот бердышами… По прошествии нескольких недель многие казаки из войска Наливайки рассказывали также о геройстве Берахи и условиях его смерти». Но всего интереснее то, что Бераха был в том войске не единственным евреем. Респонс так и начинается: «Нас было одиннадцать хозяев, служивших в войске»[17].

Из этого интересного факта нельзя делать, конечно, таких широких выводов, как это попытался сделать в свое время А. Гаркави, преследуя в данном случае явно публицистическо- апологетические цели[18].

Евреи-воины, принимавшие участие в казачьих военных предприятиях (надо напомнить, что в польском походе на Москву принимали участие как украинские, так и запорожские казаки); евреи-маркитанты, сопровождавшие польско-казачьи армии в ее походах, евреи-купцы, отправляющиеся в далекие и опасные странствования, — все эти факты помогут объяснить, из какой социальной среды мог появиться наш «еврей Моисей». Для нас все эти разрозненные факты свидетельствуют о значительно более пестром социальном составе польско-украинского еврейства той поры, чем это принято было думать.

Начало XVIII в. было в истории запорожского казачества годами чрезвычайных и бурных событий. В 1709 г. совершается давно назревшая «измена»: запорожцы порывают с московской ориентацией и вместе с Мазепой переходят на сторону Карла XII. В наказание за измену русские войска берут штурмом Сечь, разоряют ее, предают казни взятых в плен запорожцев. Ушедшие казаки основывают Сечь в Каменке (1710), однако, им не удается здесь закрепиться, и эта Сечь очень скоро разоряется русскими войсками. Запорожцы в ответ «углубляют» еще более свою измену; они идут «під турка» — передаются под власть Крымского хана (турецкого вассала), поселяются и основывают Сечь в Алешках (1711). Петр приказывает совершенно прекратить запорожцам доступ в пределы России, на их старые места поселения и хозяйствования; запорожцы, пойманные за турецко-русской пограничной чертой, должны быть казнены.

Отрезанные от своих насиженных земель, от привычных районов хозяйственной деятельности, попавшие в новую политическую и бытовую обстановку, испытывая и некоторые притеснения со стороны татарской администрации, казаки не долго уживаются «під турком». Использовав первую удобную внешне-политическую ситуацию, когда они оказываются весьма нужны России (войны за польский престол 1734–1736 гг.), они добиваются амнистии, бросают татарские земли и возвращаются в старый район поселения, где и основывают в 1734 г. так наз. «Новую сечь» на р. Подпольной.

Кратковременная история Алешкинской сечи принадлежит к наиболее темным страницам истории Запорожья и не может быть до сих пор восстановлена в ее самых существенных подробностях; но для нас этот период представляет большой интерес. Здесь, в Алешкинской сечи казаки попадают в новые и непривычные экономические условия. Здесь они несомненно входят в связь с еврейско-крымским купечеством, игравшим, как известно, весьма заметную роль в торговой жизни Крыма. Для этого периода у нас уже есть точное свидетельство о наличии еврейских торговцев в самой Сечи.

Князь Мышецкий, саперный офицер русской службы, посетивший Новую сечь в самые первые годы ее основания (1736 г.), рассказывая о жизни сечевиков под татарским владычеством, сообщает между прочим: «оному же войску от татар и турок запрещено было, чтоб в Крыму и в Очакове ничем не торговать, и они не торговали; токмо позволено им было всякой товар в тех местах покупать, и до Сечи отвозить, а крымцы, очаковцы, греки и жиды у них в Сечи торговали всякими товарами мелочными»[19].

Но надо думать, мелочной торговлей не ограничивались экономические отношения крымско-еврейских купцов с запорожцами. В этот период, очевидно, создались довольно прочные торговые связи между казаками и крымскими евреями- купцами, ведущими крупные внешние торговые операции. Эти связи получили свое развитие в следующее десятилетие, когда Новая сечь стала важнейшим транзитным пунктом на путях крымской торговли с восточной Европой; торговли, в которой еврейское купечество Крыма занимало с давних времен видное место[20].

Новая сечь (1734–1773), эта последняя глава истории Запорожья, может быть лучше всех остальных освещена подлинными документами. Перелистывая и просматривая множество опубликованных и неопубликованных актов и документов, мы не находим и намека на пресловутое запорожское социальное и экономическое равенство, на какой-то своеобразный чуть ли не коммунизм, — а видим общество, достаточно сильно социально дифференцированное, с явными признаками столкновений интересов классов и с подлинной классовой борьбой. Военная деятельность занимает в этот период в жизни Запорожья скромнейшее место, по существу, она сводится к участию далеко не всех сил запорожцев, в качестве вспомогательных второстепенных войск, в русско-турецких войнах. Запорожье в ту пору имеет вид какой-то своеобразной военной фактории, транзитно-перевального пункта на важнейших торговых путях, ревностно охраняющего свои торговые привилегии и выгоды. Значительный рост населения на так наз. «Запорожских вольностях» и экономическое развитие Сечи, выделение из среды казачества зажиточных и материально сильных элементов превращают, в свою очередь, и самое Запорожье в весьма важный рынок, где может найти сбыт весьма значительный ассортимент товаров и откуда могут вывозиться товарные излишки разворачивающегося запорожского хозяйства.

Достаточно бросить беглый взгляд на географическую карту, чтобы уяснить себе чрезвычайное экономическое и геополитическое значение запорожских земель. Через Запорожье проходят торговые пути из Крыма на Север. Запорожье владеет важнейшими переправами через нижний Днепр, стоя на путях, соединяющих Польскую Украину, а через нее польское королевство, с одной стороны, Гетманщину и Слободжанщину, а значит и Российскую империю, с другой стороны, с берегами Черного моря. Беря в свою пользу сбор за переправу (что составляло значительную часть сечевого бюджета) и, главное, извлекая значительные выгоды как страна транзита, Запорожье очень ревниво оберегало свое монопольное положение на торговых путях. Добившись прощения грехов, Новая сечь с первых шагов своих добивается у правительства всяких торговых привилегий. Во всех прошениях и просьбах забота о торговых правах и преимуществах выдвигается на первое место[21]. Когда в «Законодательной комиссии» 1767 г. депутат города Харькова предложил установить торговый путь в Крым в обход Сечи, то это предложение встретило самый резкий отпор со стороны запорожских депутатов, вообще не проявлявших на заседаниях никакой активности[22].

В годы мира эти, находящиеся под контролем Запорожья, торговые пути очень оживлены. В 1744 г. полковник князь Путятин, описывая все эти шляхи и переправы, писал: «И по вышеозначенным дорогам проезжают купецкие всякие люди из польской области, жиды и польские обыватели, в турецкую область, в Крым и в Белгород и Очаков, и в Российскую Запорожскую Сечь и из турецкой области из оных же мест греки, армяне и волохи в Польшу с съестными и питейными разными припасами и с виноградными винами, сукнами и прочими разными товарами»[23]. В этом торге не менее заинтересована была конечно и ханская администрация. Так, в 1762 г. хан Крым-Гирей специальным ярлыком, адресованным запорожскому полковнику, ведающему главнейшей переправой (Бугогардовской), напоминал: «следственно по требованиям вечного мира надлежит проезжающим от вас к сторонам Очакова, Бендер, Балты и Тумбасара с купечеством и товарами без опасения паки по прежнему…»[24].

Итак, мы имеем подтверждение того, что торговыми путями, следующими через запорожские земли, двигались и еврейские купцы из Польши. Напомним, однако, что необходимо строго различать два вида купеческих шляхов, находившихся под контролем Сечи: пути, идущие в самую Сечь, и пути, проходящие по запорожским землям или пролегающие через речные переправы, на которых находились запорожские посты. Приводимое свидетельство относится явным образом к путям второго рода.

Просматривая внимательнейшим образом опубликованный документальный материал о Сечи той эпохи и, главное, ценнейший и недостаточно до сих пор изученный архив Новой сечи, мы не находим решительно никаких прямых свидетельств о наличии евреев-купцов в Новой сечи в первые десятилетия ее существования. Ряд источников, перечисляя национальности торговавших в ту пору в Запорожьи иностранных купцов, как будто бы, наоборот, ясно свидетельствует об отсутствии там представителей еврейского купечества. Вот, напр., характерная в этом смысле цитата: «Что было в Новой сечи торговых камор, армянских и греческих и прочих, все же крамы запорожцы разграбили и всякие шинковые напитки распили, а помянутые армяне и греки побежали из Сечи в Крым»[25]. Очень хорошо осведомленный автор статьи о Сечи в «Словаре географическом российского государства», перечисляя приезжающих в Сечь за товарами купцов, вспоминал «приезжающих из Польши и Малороссии греков, турок и армян»[26]… Интереснее всего, что заслуженный историк Новой сечи, посвятивший всю свою долгую жизнь изучению ее архива, А.А. Скальковский на всем протяжении своего 3-х томного труда «История Новой Сечи» ни одним словом не упоминает о какой-либо связи Запорожья с еврейским купечеством, хотя как раз он в отличие от большинства историков казачества — его современников — довольно четко уяснил себе роль торговли в жизни Сечи и уделил этому вопросу достаточно много внимания[27]. Никаких упоминаний о евреях-купцах в Сечи мы не находим и в многочисленных работах Д. Эварницкого[28], равно как и в новейших исследованиях экономической истории Запорожья М. Слабченко[29]…

Все это дает как будто бы достаточные основания для утверждения, что до тех пор, пока документы не говорят прямо о наличии евреев-купцов в Запорожской сечи (а найденные нами документы такого содержания, как будет видно из дальнейшего изложения, относятся только к 70-м годам XVIII в.), — мы можем с полной категоричностью утверждать, что среди многочисленного и пестрого по национальному составу купечества, посещавшего и торговавшего в Запорожской сечи, не было евреев. Argumenta ex silentio могут быть, по моему мнению, истолковываемы только в отрицательном смысле.

Значит, должны были быть какие-то особые обстоятельства, препятствовавшие проникновению евреев-торговце в в Сечь — а priori как будто бы неизбежному, если вспомнить, с одной стороны, роль торговли в жизни Запорожья, и с другой — видное участие евреев во внешней торговле прилегающих к Сечи стран.

В те годы среди еврейского населения Украины еще ярко жило воспоминание о годах хмельничины, роль запорожцев в кровавых (с еврейской точки зрения) событиях, конечно, не забывалась. Но было бы ошибкой думать, что только исторические реминисценции заставляли еврейское купечество Украи- ны, осваивавшее вновь потерянные перед этим экономические позиции, воздержаться от торговых связей с Сечью. Это делалось вовсе не в силу особой осторожности или боязливости. По путям, ведшим из Сечи в «крессы» Украины, все время просачивались ватаги гайдамаков, которые уничтожали и разоряли еврейские поселения: грабили и убивали встречавшихся на пути евреев. Шляхи, ведшие в Сечь, в ту пору для евреев были почти непроходимы. Еврейское население, жившее на окраинах Украины, не делало, конечно, особого различия между запорожцами и гайдамаками. Они ясно ощущали теснейшую связь между теми и другими, общность их интересов и настроений. Гайдамаки для них это, очевидно, только запорожцы вне Сечи. Но почему же Запорожье, ведущее такую оживленную торговую деятельность, оказывается так долго не заинтересованным в том, чтобы связаться с еврейским купечеством и создать для него возможность торговых сношений с Сечью? Мы подчеркивали уже выше роль торговли в жизни Сечи XVIII в. (что в исторической литературе еще совершенно недостаточно освещено): Сечь стремится монополизировать в своих руках всю торговлю юго-востока Европы с южными портами (с Крымскими и Очаковом, через которые шел транзит товаров из Константинополя и всего Средиземноморского бассейна), используя свое выгодное географическое положение. Вытеснение с этих торговых путей еврейского купечества, которое, как мы видели, специализировалось в течение ряда веков на продвижении левантийских товаров на польско-украинские рынки, является, таким образом, насущнейшей задачей запорожской торговли. В своих, отмеченных такими жуткими эпизодами, столкновениях с еврейским населением Украины запорожское казачество не было только бескорыстным защитником эксплуатируемого хлопа (выполняя, таким образом, роль выразителя украинской национальной идеи и дела, как это принято было изображать), а преследовало свои собственные, вполне реальные цели, подсказываемые экономическими интересами[30].

Конечно, на этот базис напластовывалась соответствующая идеологическая оболочка, где фигурировали обычные национально-религиозные моменты; очень сильно чувствовались также отголоски хлопской ненависти к еврею-арендатору, шинкарю и т. д., что совершенно естественно, если вспомнить, что Запорожье заполнялось главным образом выходцами из Польской Украины, с которой все время поддерживалась связь. Но у Запорожья были свои собственные специфические стимулы для антиеврейских эксцессов. Они лежали в плоскости торговой конкуренции.

В эти же десятилетия упорная борьба с еврейским купечеством, но уже в легальных рамках антиеврейского законодательства, а не погромными выступлениями, ведется на Левобережной (Российской) Украине. Застрельщиками и инициаторами еврейского изгнания являлось несомненно местное купечество, состоявшее в заметной части из выходцев из Запорожской сечи. Местное купечество так же, как и российское, которое в это время жадно осваивает новый богатый рынок, в равной степени в данном случае заинтересовано в устранении такого опасного конкурента, каким является еврейский купец, более опытный и связанный с другим, польско-балтийским рынком. В борьбе с еврейской конкуренцией интересы украинского и российского купечества, в ряде других случаев антагонистичные, явно совпадают. Никак нельзя поэтому присоединиться к утверждению М.Е. Слабченко[31], а за ним и Т. Гейликмана[32], «что украинская буржуазия не только не сопротивляется, но всячески идет навстречу тяге еврейского торгового капитала», что единственным врагом еврейского купечества в Гетманщине было российское купечество, а «украинцы» (как пишет Слабченко без дальнейшей социальной дефиниции) хлопочут и добиваются свободного допущения евреев-купцов. Доводы, приводимые М. Слабченко в защиту его точки зрения (письмо помещика Мартоса, в котором он пишет, что евреи-купцы продавали товары дешевле, чем местные купцы, либеральное распоряжение Алостола и др.), подтверждают только тот хорошо известный, хотя бы из документов, опубликованных в свое время С. Дубновым[33] или совсем недавно проф. В. Рыбинским[34], факт, что землевладельцы левобережной Украины, в противоположность купечеству, были прямо заинтересованы в привлечении евреев, с одной стороны, в качестве арендаторов, шинкарей и т. д.[35], а с другой — в качестве купцов; крупные помещики, как главные потребители ввозимых из-за рубежа товаров, были, конечно, против протекционистской политики и связанного с ней роста цен. Антиеврейское законодательство российского правительства шло, таким образом, на пользу украинскому купечеству, но было против интересов представителей землевладения, с которыми М. Слабченко идентифицирует, в данном случае, всю Украину.

Итак, в свете приведенных соображений и данных, то обстоятельство, что для украинско-польского еврейского купечества был фактически прегражден доступ в Сечь, не должно вызывать никакого недоумения. Это полностью подсказывалось соображениями торговой политики Запорожья.

Приведенными выше соображениями нисколько не решается вопрос об участии еврейского купечества Крыма и Черноморских портов (Очакова, Белгорода, Аккермана и др.) в торговле Сечи. Стремясь захватить в свои руки продвижение товаров с юга в прилегающие к Запорожью с севера земли, тесно связанные с купечеством Гетманщины, запорожцы замещали на украинских рынках евреев-купцов, торговавших товарами Черноморского бассейна, но это же обстоятельство делало их особенно заинтересованными в том, чтобы иметь на юге своих контрагентов, поставляющих им товары. В Запорожье идет все время усиленный ввоз из Крыма и Черноморья (частью водой, — в Сечи был порт на глубокой речке Подпольной, где приставали корабли, идущие из Очакова). Точные размеры торговли Сечи с Крымом и Очаковом (как и вообще всей торговли Сечи) при современном состоянии разработки проблемы установить нет возможности.

По расчетам М. Слабченко, которые являются чрезвычайно неточными и могут приниматься только как совершенно ориентировочные, размер годовой торговли с турецкими портами достигал 200–250 тыс. руб., а с Крымом — 60 тыс. (последняя цифра очень преуменьшена, так как по имеющимся сведениям запорожцы покупали в Крыму одной соли ежегодно на эту же сумму)[36], в то время как, по его же расчетам, торговля с Польшей не превышала 20–30 тыс[37].

Среди многочисленного турецкого и крымского купечества, которое вело оживленные торговые операции с Сечью и посещало ее с торговыми целями, были несомненно евреи. Внешне в ассимилированном на тюркский манер крымско-турецком еврее-купце не было ничего от того польско-украинского «жида», с привычной, в ее внешних особенностях, фигурой которого ассоциировался весь юдофобский идеологический комплекс. Тем более, что у сечевиков не было даже часто возможности отличить татарина или турка-купца от еврея. Все эти крымско- турецкие купцы в актах сечевой канцелярии фигурируют как «турчины». И в этом для нас заключается полная невозможность установить точно размер и роль еврейского элемента в крымско-турецком торге Запорожья.

Просматривая многочисленные акты запорожского архива, относящиеся к торговле с Крымом и Черноморскими портами, мы явно чувствуем среди этих «турчинов», разных Юзефов, Дувидов и т. д. — евреев, но лишены возможности точно доказать это. Вот, напр., переписка о «турчине Дувиде Юзефовиче», купившем у казаков в польском местечке Жиговцы 58 лошадей[38]. Его имя как будто с достаточной ясностью говорит об его еврейской национальности, но документальных доказательств этого у нас нет. Мы знаем далее, что аренда и эксплуатация солончаковых и соленых озер на севере Крыма находилась и в XVIII в. главным образом в руках евреев[39]. А торговля крымской солью, как известно, занимала видное место среди торговых операций Запорожья[40]. Евреи арендуют также постоялые дворы в предместьях Очакова[41], столь часто посещаемого запорожцами.

Забегая несколько вперед, мы скажем, однако, что в следующем изложении у нас будут уже более прочные доказательства представляющегося нам несомненным участия евреев — турецко-крымских купцов в торговле с Сечью. А пока, быть может, достаточным покажется, в качестве косвенного доказательства, такой любопытный факт.

В 1766 г. по поручению российского правительства с разведывательной целью отправляется в татарские владения переводчик войска запорожского Андрей Константинов. Он едет под видом купца. Чтобы не возбудить подозрения в истинных целях своей поездки, Константинов должен, естественно, поступать так, как полагается обычному запорожцу-купцу в ханской Украине. И вот интересно, что, прибыв в город Олту, он отправляется к одному «жиду», с которым ведет беседу на интересующую его тему. Очевидно, встреча купца-запорожца с евреем, тоже, вероятно, купцом, не могла возбудить ни в ком никакого подозрения.

В донесении этого же Константинова есть еще и другой интересный для нас факт. Донося о результатах осмотра так наз. Ханской Украины, он писал: «Из Палеева Озера возвратился я в Сечу, а во всей моей поездке нигде я российских подданных в татарских слободах не нашел, но оные населены волохами, армянами, польскими украинцами и жидами… Оные жиды не орют, не сеют, однак за торговый промысел со всякой продажной вещи по два процента платить должны»[42].

Представляется, что это еврейское купечество ханской Украины, т. е. страны, непосредственно прилегающей к Запорожью и вовлеченной в значительной степени в ее хозяйственную орбиту, должно было в крымско-турецкой торговле с Сечью занимать заметное место, точные размеры которого не могут быть однако учтены при настоящем состоянии материалов.

«Едва ли сыщется такой народ, из которого бы не было между ними [запорожцами] его уроженца», — писал современник Сечи[43]. «Селения их [запорожских казаков] есть сборище многоразличнейших народов», — свидетельствует генерал Манштейн, близко познакомившийся с запорожцами во время своего участия в походах Миниха[44].

О пестром этническом составе Запорожья говорил в 1736 г. и лорд Рондо, английский посол в России. «Запорожцы допускают в свое братство всех вообще без различия национальности, если поступающий принимает греческую веру»[45].

В пестрой по племенному составу Запорожской сечи XVIII в. были и евреи. Много ли их было? Русский эмиссар, посетивший Сечь в 70-х гг. XVIII в., которому, по ряду политических соображений, важно было доказать, что большинство запорожцев есть «природные российского престола» подданные, писал: «Говорят при том запорожские старшины, что у них в войске есть разного рода иностранные люди и наполняют его с разных сторон; но однако же великого бы им труда стоило, если бы они во всей своей земле отыскали несколько человек прибегающих к ним иногда армян, греков и жидов»[46]. Итак, если верить автору этой записки, евреев-сечевиков могло быть совсем ничтожное число, несколько человек, но у него, как мы отмечали, было особое основание приуменьшать число иноплеменных элементов в Сечи.

Если до сих пор ведутся споры о точном числе населения Запорожской сечи, отдельных куреней, поланок и т. д., то, естественно, совершенно безнадежным было бы попытаться установить, претендуя даже на самую приблизительную точность, число евреев в Сечи. Полных списков казаков у нас нет, а имеющиеся мало могут помочь. Как мы увидим дальше, большинство евреев-казаков фигурирует под именем, которое не может свидетельствовать об их еврейском происхождении. Кое-какие биографические данные о запорожце можно получить только тогда, когда вокруг него возникает какая-нибудь официальная переписка или же он, желая переменить место жительства, получает от войсковой канцелярии рекомендацию-аттестат.

В нашем распоряжении имеются биографические данные о восьми запорожцах еврейского происхождения (о пяти из них сведения извлечены нами из архивных источников, причем о двух из них были некоторые данные и в литературе, о трех других наши сведения почерпнуты из печатных источников по истории Запорожья). Эти красочные биографии с несколько варьирующимися деталями оказались бы типичными, вероятно, и для остальных, оставшихся нам неизвестными казаков из евреев.

Выше мы уже говорили о тех деклассированных элементах, которые, утратив еврейские социальные связи, находили себе применение в нееврейской среде. После жесточайшего экономического разгрома, с особой тяжестью обрушившегося на низы еврейского общества (Хмельничина и гайдамацкие погромы), среди еврейского населения Украины появляется таких деклассированных и ассимилированных элементов не в пример больше. Надо напомнить, что отдельных евреев мы встречаем даже в гайдамацких бандах[47].

Больше того, мы знаем даже о действовавшей на Украине в годы, непосредственно следовавшие за «колиивщиной», шайке евреев — вооруженных грабителей, состоявшей из 10 человек (в 1772 г. ее жертвой был офицер русской службы капитан Цыган)[48]. Пусть все это будут единичные факты, но как они ломают созданное еврейской апологетической историографией представление об украинском еврействе той поры.

Очевидно, из этой же деклассированной, утратившей обычные еврейские социальные связи среды вышли евреи-запорожцы.

Объявленное ныне легендой, но распространенное когда-то представление о том, что безбрачные и, значит, не имевшие потомства, запорожцы готовили себе «смену» путем кражи детей, имеет под собой все же некоторые основания: запорожцы часто уводили или сманивали мальчиков, которые сначала служили им в качестве «джур», а потом, достигнув зрелого возраста, производились в казаки. Большинство, однако, приходили в Сечь уже взрослыми и вполне сознательно определялись в казаки.

В аттестате казака кущевского куреня Василия Перехриста говорится: «родился он польской области губернии Чигринской в местечку Чигрине от евреина Айзика и в 1748 году будучи и тамо по купеческому промислу войска запорожского низового казаком куреня пластуновского Яковом Коваленком его Перехриста с Чигрина з добровольного его согласия в Сечь Запорожскую вывезенное где в Сечи Запорожской, будучим в то время начальником киево-межигорского монастыря иеромонахом Пафнутием… окрещен и т. д.»[49]. Несколько менее подробно рассказано про однофамильца и тезку этого Перехриста — Василия Павлова Перехриста, казака Ираклиевского куреня: «еще с малых лет во время крымских походов в Сечь запорожскую с Польши запорожскими казаками вывезен, что породы был жидовской окрещен и грамоте обучен и достигший в возраст совершенный начал служить е. и. в. в войске Запорожском и Низовом»[50]. Весьма интересные детали имеются о третьем их однофамильце — Иване Перехристе, о котором точно сказано, что он был просто похищен. «Отец его и мать народа были жидовского, жительство имели в г-рстве Польском в городе Збораже, а в прошлом-де 732 г. в бытность в Польше российской ее имп. велич, армии, взят он, Иван, из местечка Микулец, где он учился в жидовской школе, набежавшими туда запорожскими казаками, которые-де возили его с собой, по окончании войны с поляками и провезен в Запорожскую Сечь, а в котором году не упомнит, где и окрещен в православную веру запорожскими казаками, где и грамоте российской читать выучился»[51].

Остальные известные нам евреи-запорожцы пришли в Сечь уже совершенно взрослыми людьми. Так, казак Шкуринского куреня Семен Чернявский «был закона еврейского в коем у Запорожскую Сечь полковым асаулом Василием Рецетовым вывезен в прошлом в 1765 году, где в Сечи з охотно греко-российскую веру и святое крещение восприняв записался в шкуренский курень в казаки и на верную службу присягу принял»[52]. Этот же асаул Рецетовый[53] привел в Сечь и другого еврея, получившего при крещении имя Степана Заведовского. «Он Степан Заведовский, — написано в аттестате, — родился в турецком городе Хотине в законе еврейском, в котором он жительствовал до 763 году, когда случился он Заведовский в турецком городе Очакове, то бытностию тамо слободской украинской губернии господин абшитованный полковой асаул Василь Рецетовый по выданному ему, Рецетовому, в силу е. и. в. указа Киевской губернии о секретной экспедиции наставлению к вызову в Россию людей иностранных, его, Заведовского, в Россию вызвал и провел в Запорожскую Сечь, где с того еврейского закона в веру кафолическую по желанию его Заведовского выкрещен и в числе протчих казаков войска Запорожского низового в курень Bедмедовский принят»[54]. Встречающаяся в этих двух аттестатах фраза «выведен в Сечь и т. д.» — не должна толкать на мысль о каком-нибудь специальном сманивании, уводе или, тем менее, похищении. Это обычная, встречающаяся в большинстве известных нам аттестатов, формула, свидетельствующая о вполне традиционном порядке.

Причудлив был жизненный путь польского еврея Моисея Горлинского, приведший его в конце-концов в Запорожскую Сечь. «1762 году мая 31-го дня вывезенный из Крымской области из Бахчисарая жид, зовемый Муся Иосифович, показал: родился он в Польской области в г. Барахте от жида Иосифа Горлинского, при коем мало подросши, оставя его, жил в волостном городе Богдане, при жиду тамошнему Якову, четыре года, а после того, отошедши от того жида, пристал до лекаря ханского, при коем с ним в Бахчисарае в найму жил два года, а от лекаря отошедши служил там же в Бахчисараи у резидента прусского генерала, коего по имени прозвания не знает, за толмача по турецкому языку полтора года, с коим ездил в прусский город Бреслав, где с ним быв шесть месяцев, паки обратно с ними в Крым поворотился, и за поворотом зараз из Бахчисарая с бывшим тамо из Сечи запорожцем толмачем Семеновым сего мая 30-го приехал в Сечь с намерением, чтоб крещение здесь принять. И сие показал правидно»[55].

Жизненная карьера этого пришельца смутила даже редко удивлявшихся сечевиков. Об этом еврее в сечевой канцелярии были уже некоторые сведения еще до его прихода в Запорожье. Дело в том, что приезд в Крым посланника Фридриха Великого, стремившегося втянуть в семилетнюю войну и крымское ханство, и его деятельность там вызвали большой интерес и настороженное внимание русского правительства. Русское правительство, естественно, имело основания опасаться, что вовлечение Крыма в союз с Пруссией, ее недавним военным противником, может иметь нежелательные последствия для России. По сложившейся традиции запорожцы в этом случае выполняли поручение русской разведки в Крыму. Запорожец, посланный для разведки, донес в кош, что прусского посланника не видел, а видел только «при нем бывших служителей, едного пруссака, а другого жида»[56]. Каким способом удалось сманить этого слугу посланника в Сечь, неизвестно; тем более, что не вполне ясно, действительно ли Горлинский был приведен в Сечь толмачем Семеновым, как сказано в цитированном документе, или пришел сюда по собственной инициативе. Во всяком случае приход его вызвал большие подозрения. Он не был оставлен в Сечи, и его казачья карьера таким образом не удалась. Его отправили в Киев. В сопроводительной бумаге на имя киевского генерал-губернатора говорилось, что посылается он к «надлежащему с ним исследованию за сумнительством, может быть, под видом принятия крещения с каким другим умышлением сюда зашел и не имеет ли за собой каких ухищрений»[57]. Отправили его в Киев с осторожностью под крепким караулом, и конвою наказали следить «дабы в пути бежать не мог»[58]. Горлинский был доставлен благополучно в Киев, был окрещен и получил прозвище Семенова[59].

Не в пример более удачливо сложилась в Запорожье карьера другого еврея, получившего имя Ивана Ковалевского. Он, в отличие от всех остальных, пришел в Сечь уже крещеный. Как сообщают источники, был он «еврейской породы», «христианскую веру принял в польской области в городе Смелой малолетним, оттуда вывезен в местечко Кременчуг, где грамоте славянской изучен, а потом проживал в войске запорожском низовом при войсковой канцелярии и произведен в полковые старшины». Однако Ковалевский, несмотря на свои служебные успехи, не задержался на военном поприще, а пошел по линии духовной. Тридцати четырех лет он женился и был посвящен в священники. Духовная карьера ему удалась: он умер протоиереем[60]. Еврей, ставший на Украине в XVIII в. видным православным церковным деятелем, не был фигурой совершенно необычного порядка. Можно вспомнить о таких представителях украинского духовенства того времени, как архимандрит Владимир Крыжановский, игумен Иннокентий, Яков Маркович и др., бывших, как известно, по происхождению евреями[61].

Духовная «карьера» выпала на долю и другого еврея — запорожца, Ивана Перехриста. Он уволился из казаков, чтобы поступить в услужение к священнику Покровской церкви (в Сечи) Павлу Марковичу. Когда последний выехал из Сечи, чтобы занять должность наместника Киево-Межигорского монастыря, Иван Перехрист отправился вместе с ним. Дальнейшая его судьба неясна. Он был потом (в 1742 г.) привлечен к следствию по делу об убийстве в монастыре шляхтича Д. Лясковского[62].

Более нормально прошли свой жизненный путь остальные известные нам евреи-казаки. В аттестатах Заведовского и обоих Василиев Перехристов говорится, что каждый из них «по засвидетельствованию и представлению куринного атамана и других старых товарищей…. в государственных службах и войсковых посылках, случающихся партиях по наряду с того куреня находился и все куринные надобности и службу выполнял верно, радетельно и т. д.»[63]

Чернявский, по словам аттестата, не только ревностно выполнял обычную службу, но несколько раз исполнял и специальные поручения войска запорожского; так, он провел в Москве более полутора лет вместе с запорожскою делегациею в комиссии по составлению Нового уложения[64], затем участвовал в войне с Турцией и «в том войска числе будучи и по разным крымским степам даже до Очакова доезжал». Потом он был отправлен в почетную командировку в Петербург (препроводить ко двору пленных турок)[65].

Все они, однако, в Сечи не задержались. Кончается их биография одинаково: они отправляются с аттестатами и рекомендациями, полученными в Сечи, в левобережную Украину, чтобы там записаться в купцы. Заведовский и Чернявский обосновываются в Ахтырке, один Василь Перехрист в Ромнах, а второй Василь Перехрист получает рекомендацию, адресованную вообще к малороссийскому начальству[66]. Не следует думать, что запорожский казак, обменивающий «вольную жизнь» в Сечи на мирную торговую деятельность, — редкое явление и что в приведенных случаях сказалась «еврейская кровь». Украинское купечество Левобережья состояло, вообще, в некоторой части из выходцев из Запорожья. Но, конечно, для еврея, которому тогда, в силу существовавшего законодательства, торговый промысел да и просто легальное жительство не были доступны, возможность стать там купцом имела особое значение. Можно предполагать, что и живя в Сечи они занимались торговлей. Во всяком случае, о Василе Перехристе нам точно известно, что он был связан какими-то денежными делами с крупнейшим купцом в Сечи, с самим кошевым атаманом Петром Калнышевским[67].

Никаких биографических данных у нас нет о последнем известном нам еврее-запорожце, крестном последнего кошевого сечи, Калнышевского — Якове Крыжановском[68].

Если эти евреи-казаки уходят из Сечи ради купеческого промысла, то поворот торговой политики Запорожья приводит в Сечь уже подлинных, не замаскированных — ни под «турчина», ни в платье казака — евреев-купцов из Польши.

Торговая политика Запорожской сечи последних десятилетий ее существования представляет большой интерес. Именно здесь, в области торгово-политических интересов, завязывается тот клубок неразрешимых внутренних и внешних противоречий и столкновений, который определяет исторические судьбы Запорожья и предопределяет его политическую гибель.

Русское купечество в то время наступает на украинские рынки, прорываясь дальше к югу, к незамерзающим портам Черного моря. Запорожская сечь, лежавшая на пути этого наступления, представляла собой наиболее выдвинутый на юг форпост, защищавший степные границы Российской Украины, и в то же время стратегически ценный плацдарм для дальнейших наступлений. Вместе с тем русское и украинское купечество широко использовали налаженные запорожцами торговые связи с Крымом и турецкими портами побережья. Они не оспаривали пока гегемонию Запорожья на этих еще трудных и опасных торговых путях. Запорожье получило ряд важных льгот и привилегий торгового и таможенного порядка, которые оно ревниво оберегает от всяких поползновений, как основную «Запорожскую вольность».

Однако при растущих торговых связях с крымско-турецкими портами русскому, а вместе с ним и украинскому купечеству начинает казаться немотивированным привилегированное положение Сечи. Сечь, с ее архаическим политически-бытовым укладом, представляется им основным препятствием для нормального развития торговых отношений на этих важных путях обмена. Российское правительство, чувствовавшее себя уже достаточно прочно в этих местах, ждало только подходящей политико-стратегической ситуации для окончательной фактической инкорпорации Запорожья и ликвидации этого исторического анахронизма. За Сечью перестают ухаживать: ее земли раздаются новым поселенцам, ее торговые и таможенные привилегии урезываются.

Торговля Запорожья с Польшей начинает привлекать особое внимание русского правительства, хотя в эти годы (до конца 60-х годов XVIII в.) торговые обороты Запорожья с Польшей были очень незначительны. В правительственных кругах возникает подозрение: не перевозят ли запорожцы в Польшу товары, которые они получают без пошлины из России. Особый указ сената 1760 г. оговаривал, что товары, идущие через Запорожье только транзитом, подлежат оплате пошлиной[69].

Из Польши в Запорожье ввозилась главным образом водка, что было запрещено указом 1762 г.[70] Это запрещение очень больно ударило по интересам Запорожья. В наказе депутатам в «комиссии по составлению новых законов» (1767 г.) этому вопросу посвящен особый параграф (5-й): «С привозимого с Польши в Запорожскую Сечь горячего вина немалая пошлина недавно взыскиваться начала, чего прежде никогда не бывало», поэтому они просят «с ввозимого в войско запорожское горячего вина и протчего пошлину снять… яко войско запорожское тем довольствовалось всегда с области польской»[71].

Но несмотря на то, что торговля Запорожья с Польшей начинает встречать все более сильные препятствия, как раз в эти годы торговые связи его с Польшей начинают расти и особенно крепнуть. Казалось бы, намечается какой-то поворот в торговой политике Сечи, делается какая-то попытка оторваться от российских рынков и торговых связей, которые, как уже начинают инстинктивно чувствовать в Сечи, несут им политическую и социальную гибель.

В 1761 г. в Умани, при торжественной обстановке, происходил церемониал закладки нового города. Выдвинутый вглубь украинских степей торговый польский городок — Умань — был разгромлен и разорен гайдамаками. Граф Потоцкий, владелец Умани, решил отстроить город наново, оградить его крепостными сооружениями от привычных в украинско-польской пограничной полосе «неприятностей» и, желая оживить в нем торговлю, учреждает на особо заманчивых условиях ярмарку. Переведенное на украинско-русский язык (написанное церковно-славянскими литерами) приглашение явиться на торжество закладки получают и в Сечи[72].

В 1762 г. об уманской ярмарке гр. Потоцкий пишет специальное письмо кошевому: «А как в наследственной моей вотчине Умани, моими стараниями и по высочайшему государя моего утверждению, зановлены мною ярмарки с предоставлением разных преимуществ торговцам всех пограничных народов, то и прошу вас, ясновельможный пане, чтобы вы целому кошу объявили, чтобы запорожцы, которые в Польшу ездят с лошадьми, скотом, войском, салом, мехами и другими товарами, отправлялись за вашими паспортами в Умань на ярмарки». Кошевой благодарил за приглашение[73], и у нас есть достаточно данных, свидетельствующих о том, что запорожцы были привычными посетителями уманских ярмарок. Вероника Кребс, дочь трагически погибшего «губернатора» Умани Младоновича, вспоминала запорожцев, которые приходили в Умань на ярмарку святого Павла: «они привозили множество возов с громадной рыбой различного рода, с солью, вязигой и рыбьим жиром. Продавая товар, они долго веселились в Умани»[74]. Умань привлекает и значительное еврейское население; в 1765 г. перепись отмечает там уже 103 еврейских дома[75]. Кребс вспоминала: «Этот период был периодом все большего и большего заселения Умани. Тогда уже была построена и большая деревянная ратуша, в которой помещались турецкие, греческие и жидовские лавки»[76].

Между запорожцами, посещавшими по торговым делам Умань и другие места польской Украины, и польско-еврейским купечеством не могли сейчас не установиться торговые связи. Старый запорожец вспоминал между прочим: за шкуру выдры «платили дорого не только запорожцы, но и ляхи и жиды»[77]. Очевидно, речь идет о тех мехах, которые запорожцы, по словам Кребс, продавали на ярмарках Умани. Вот еще отрывок из завещания запорожца-купца, умершего в эти годы, во время поездки по торговым делам в польскую Украину, где он говорит о каком-то еврее, с которым имеет какие-то тортовые дела: «За росписку, которую дал покойный Иван к отсылке до Сечи, имеющуюся от жида Зятковского, то прошу, чтобы сюда назад была прислана через Ивана Шаргородского, яко жид просит»[78]. Но все эти торговые связи возникали пока, насколько нам позволяет судить материал, за пределами Запорожской сечи.

Ближайшая судьба Умани достаточно хорошо известна. Во время колиивщины город подвергся жесточайшему разгрому. Но проходит немного времени, и требования жизни делают свое. По торговым дорогам, при первых признаках успокоения, мы видим торговые обозы предприимчивых еврейских купцов, энергично продвигающиеся к новому богатому и заманчивому рынку, бывшему для них в течение десятилетий наглухо закрытым: еврейские купцы из польской Украины впервые проникают в Сечь.

Во время кампании против турок и татар 1769–1774 гг. к устьям Днепра и Буга был послан отряд запорожских казаков. Эта «низовая команда» захватила в ногайских степях в октябре 1770 г. часть табора крымского хана Крым-Гирея. В числе пленных было свыше 500 волохов и более 100 евреев из местечка Янова с женами и детьми (не ясно, как они попали в ханский обоз. Надо думать, это имеет связь с событиями «колиивщины», когда, спасаясь от гайдамаков, часть еврейского населения Польской Украины бежала в ханские владения). Кошевой распорядился: волох отпустить, «а жидов от громады годовать, а иначе они все от голоду сгинуть». Все это делается вовсе не из одного человеколюбия, а казаки надеются получить за евреев богатый выкуп от их единоверцев. Они выбирают «шесть человек таких, у которых здесь оставались жены и дети, либо родственники, а паче отцы», и отпускают их в польскую Украину в родные места с тем, чтобы они там собрали денег на выкуп. А выкуп с них требуют большой: 8000 руб. Деньги должны быть собраны в течение 5 месяцев, иначе «оставшиеся жиды и все их родство имеют окрещены быть и по неволе, или самой смерти преданы будут без всякого пощадения, неприменно». Проходит много времени, почти целый год, посланцам такой суммы собрать не удается. В письме, посланному кошевому, они извещают, что смогли собрать всего 600 рублей, каковой суммой просят ограничиться. Их ходатайство энергично поддерживает также специальным письмом фельдмаршал Румянцев. Он просит снизойти к обнищавшим от войны и болезней евреям, которые не могут большим помочь своим попавшим в плен единоверцам. Кош собирает сходку, которая соглашается ограничиться указанным выкупом в 600 руб. Оставшиеся 77 евреев с женами и детьми (остальные очевидно погибли в трудных и непривычных условиях плена, а, может быть, кое-кто и спасся в индивидуальном порядке) передаются уже в польских пределах еврейским уполномоченным: Самуилу Марковичу, Марку Лазаревичу и Мошке Осиповичу, которые вносят эти 600 руб. и 40 аршин тонкого сукна в подарок кошевому. Они посылают из Умани также благодарственное письмо и подношение в 8 голов сахару. В этом письме уполномоченные среди разных комплиментов пишут: «да и впредь ясневельможность вашу всенижайше упрашиваем, если, по воле всемилосердного бога, еще под случай наш род в запорожское низовое войско попадется, не оставлять…» В свете дальнейших событий эта фраза получает особое значение. Весь этот эпизод, такой стильный и так легко укладывающийся в рамки привычных рассказов о Запорожье, был сообщен уже давно, еще в 1884 г., на страницах «Киевской Старины» неутомимым историком Новой сечи А. Скальковским[79]. Он, однако, не рассказал, потому ли, что это ему осталось неизвестным, либо не желая ломать представление о запорожцах, как о «извечных» и «принципиальных» врагах евреев[80], что этот эпизод был только началом весьма любопытных событий. Это осталось неизвестным и всем другим историкам Сечи.

Томясь в плену, ведя переговоры о своем выкупе, еврейские уполномоченные не теряют, однако, времени и решают использовать свое невольное пребывание на запретной территории с максимальной эффективностью. Они завязывают здесь связи, знакомятся с обстановкой и добиваются успеха, открывая этим еврейскому купечеству двери в Сечь. Тот самый казак, который привозил в кош цитированное выше благодарственное письмо, 8 голов сахару и сообщение о том, что он благополучно доставил пленных евреев, привозит с собой также официальное послание, подписанное тем же Самуилом Марковичем (уполномоченным пленных) и еще двумя евреями. Самый текст послания достаточно убедительно говорит за себя и не нуждается поэтому в комментариях. Евреи писали: «Да еще уведомились мы, что при запорожском войске, в Сечи Запорожской же и в прочих тамошних жительствах во владениях вашей вельможности купцам с навозом разных товаров, яко сукон, материи и протчего, также и горелки, довольно нет. А здесь ныне по воле божией благополучно. Для того вельможность вашу упрошуемо, з нашею покорностью повелеть нас в Сечь Запорожскую и во все тамошние места отсель горелку, з сукон и с прочих разных товарей и людей препровождать и тамо то продавать, ежели тако позволение от вельможности вашей сделаете [известите] своим писанием через своих нарочных казаков… Не оставить для опровождения дабы в пути обид следовать не могло. Также, когда и непозволение уведомить же с нарочными теми…» Послание было получено в кошевой канцелярии в самом начале 1772 г. (вероятно в конце февраля)[81].

Предложение попало на подготовленную почву, оно явно шло по линии уже четко наметившихся торгово-политических интересов Сечи, которая искала новых торговых связей и новых рынков сбыта. Кошевой атаман Петр Калнышевский, которому было адресовано это послание, близко принимавший к сердцу, как лидер так называемой «торговой партии», торговые интересы Сечи, а, как крупнейший купец, достаточно сильно непосредственно заинтересованный в них, ответил быстро. Надо думать, что для П. Калнышевского это предложение не было неожиданно; если не он его сам вызвал, то, во всяком случае, очевидно, он был подготовлен к нему за время переговоров с уполномоченными пленных (интересно отметить, что ответ его адресован не тем только трем евреям, которые подписали цитированное письмо-предложение, но и другим «уполномоченным»).

В своем весьма любезном ответе кошевой пишет не только о том, что он удовлетворяет ходатайство еврейских купцов, вместе с ними «в представляемых товарах признавая здешним казакам надобности», он указывает также, каким способом можно обставить совершенно безопасно их поездку в Сечь (предоставляя им специальный караул с Бугогардовой переправы) — он предлагает им также не ограничиваться только импортными операциями, а сообщает: «здесь же вы можете доставать лошади, рогатый скот, рыбу и прочее». П. Калнышевский вовсе не хочет, чтобы торговля с Сечью стала монополией именно этой группы еврейских купцов. Он считает нужным подчеркнуть, что Сечь вообще становится ныне открытой для евреев-купцов. Он просит их объявить, что «и из других мест ваши братья могли сюда приезжать с товарами». Им будет оказано такое же покровительство[82].

Кошевой проявляет большую энергию, и в тот же день, того же 12 марта 1772 г. он отправляет также ордер начальнику Бугогардового поста-переправы (через эту переправу шла вся торговля с Польшей), в котором он его извещает, что «уманским жидам… в здешние места привоз товаров позволен, то и повелеваем вам, когда начнут к вам приходить оные к вашим перевозам через реку Буг, стараться переправлять со всякою скоростью и [без]опасностью, чтобы притом никакой траты следовать не могло; и по требованию их давать им из ваших казаков для препровождения в путь людей достойных и верных, посколько надобно человек, коим приказываете, чтобы они до надлежащего места оных жидов со всякою справностью доставляли»[83].

Словом, принимаются все меры к обеспечению безопасности еврейских купцов на новых местах их торговой деятельности. Если вспомнить, что еврейские купеческие обозы должны идти из Умани всего через четыре года после ее разгрома, следуя через степи, где недавно рыскали ватаги гайдамаков, то эти заботы не кажутся излишними. Неудивительно поэтому, что в своем ответе на письмо кошевого от 25 марта 1772 г. купцы уделяют главное внимание именно вопросу о безопасности в пути. А пока они посылают небольшой презент кошевому: «штуку швабского сукна да сахару две головы»[84].

Наконец, в Сечь является первый еврей-купец: это был Майорко Майоркович. Он приехал, очевидно, еще в значительной степени с целью рекогносцировки. Он привозит от имени своих компаньонов и всего уманского кагала новый гостинец кошевому (полотно и т. д.) и получает от кошевого новое, еще более решительно формулированное, разрешение и приглашение еврейским купцам вступить в торговые связи с Сечью. В письме подчеркивается, что для них открыты не только пределы запорожских земель, но и сама Сечь, что они могут здесь как продавать, так и покупать и менять товары. Кошевой писал (в апреле 1772 г.): «что ж предлежит до продолжаемого з вашей стороны в запорожские приделы купечества, то как прежде от нас к вам писано, так и через сие подтверждаем, дозволяем чтоб все з вас желающие внутр приделов запорожского войска комерцию иметь в оные запорожского войска приделы [приезжали]. Коли ж ви паче в самую Сечь запорожскую надобние разных рук товары привозили, так там не только сходственно збувать будут, но и вдалую себе з тамошнего продукту разность выменою и за деньги доставать и в свои места отвозить могут… и хто из уманського кагалу сюда соберется с товарами, тот должен взять провожатых». Очевидно, у кошевого явилась даже мысль сделать этого Майорку чем-то вроде уполномоченного или посредника в этом торге. В черновике этого письма зачеркнута фраза, где сказано, что «желающие жиды ехать в Сечь с товарами могут явиться в оного Майорка»[85].

Этими документами исчерпывается вся, так сказать, «официальная часть» дела. Но в архиве сохранился еще один документ уже «полуофициального характера», который объясняет энергию атамана Калнишевского, с которой он, как мы видим, устраивал это дело. Упомянутый Майорка должен снова приехать в Сечь с товарами. Так как в это время кошевой находился в отъезде, то он особым письмом предупреждает войскового судью Косапа о предстоящем приезде Майорки, просит оказать ему всяческое содействие, сообщая, между прочим, что водка, которую привезет еврей, «проторгована» им самим. Вместе с тем он дает также дружеский совет судье: попытаться продать Майорке шерсть. «Возна когда у вас есть, то думаю, что сей Майорка заплатит»[86]. Из ответа судьи видно, что он воспользовался этим советом[87].

Начинается еврейский торг с Сечью.

Было бы ошибкой думать, что специальный конвой, предупреждение и т. д. не были в привычном порядке вещей в торговом обиходе Запорожья. Надо вспомнить особые условия «быта» польской запорожской пограничной полосы. «Дикое поле», отделявшее «Запорожские вольности» от польской границы, пугало не только евреев, у которых кровавые воспоминания о колиивщине были еще совсем свежи.

В Сечи еврейские купцы должны были встретиться с довольно многочисленной колонией иностранного купечества, должны были как-то освоиться и приспособиться к своеобразному, сложившемуся здесь, торговому быту, весьма необычному, требовавшему особых навыков и особого подхода.

В самой Сечи, кроме ретрашемента, где стоял небольшой русский гарнизон, и ряда куреней-казарм, в которых жили казаки-сечевики, был форштадт, где в то время было до трехсот дворов и значительное число лавок — не менее ста[88]. Эта часть Сечи называлась «крамным базаром», лавки и шинки, расположенные здесь, принадлежали либо куреням, либо проезжим купцам; тут же на базаре было жилище базарного атамана и войскового кантаржея (хранителя весов и мер)[89]. Неказачье население Сечи (купцы и ремесленники и т. д.), так называемые «люди, питающиеся своими промыслами», жили в форштаде[90].

В многочисленных лавках сечевики находили необходимые предметы питания и обихода. «Претерпевали бы казаки недостаток в съестных припасах, если бы соседи со всех сторон к ним потребного не привозили, или из казаков не было бы таких, кои купечеством промышляли. В крепости на площади построены были торговые ряды, в коих находились, кроме хлеба, муки, круп, мяса, масла, меду и протчих съестных припасов, всякие шелковые и шерстяные товары, полотно, мягкая рухлядь, золотые и серебряные позументы и проч. В шинках продаваемо было вино, водка, пиво и мед»[91].

Все же несмотря на такое большое количество лавок, здесь нередко, из-за трудных условий подвоза, особенно осложнявшихся в частые годы политических осложнений и оживления гайдамацких ватаг, испытывали недостаток в нужнейших припасах. Киевский монах, приехавший в 1764 г. в Сечь за сбором подаяний, жаловался: «Винам новым еще привозу нет, а уверяют, что будут вина добрые, да разве в декабре, старого же отнюдь на нашу руч не имеется. Бакалея у нас очень дорога, а деякой и не имеется»[92]. Сейчас в годы появления еврейских купцов в Сечи торговая конъюнктура должна была быть особенно благоприятной. Тянущаяся война с Турцией преграждала доступ в запорожские пределы очаковским и крымским купцам, а русская политика по отношению к Сечи, не прекращающиеся пограничные осложнения с так называемой «Новой Сербией», которая закрыла ряд важных торговых артерий, соединявших сечь с империей, весьма препятствовала развитию торговли Запорожья с российскою Украиною.

Но была ли выгодна вообще торговля в Сечи? Неоднократно цитированный нами прекрасно осведомленный автор статьи в «Новом и полном географическом словаре» (1788 г.) сообщает на этот счет ряд весьма любопытных сведений.

«О лавочниках и шинкарях должно еще объявить, что сии люди имели в Сечи превеликий прибыток, потому что они все товары, казаками либо добычей от своих набегов, или звериной и рыбьей ловлей доставаемые, покупали весьма дешево, напротив того потребное купить казакам продавали очень дорого, чего инако быть и не можно было потому, что казаки покупали и продавали товары свои почти всегда пьяные»[93].

Однако к этому категорическому утверждению надо сделать коррективы. С торговцев, особенно торговавших вином и водкой, брали большие поборы. «Если какой купец привозил в Сечу вино или водку, то должен был давать от каждой бочки, а по их наречию от куфы, по некоторой определенной мере кошевому и старшинам, также доубышу и пушкарю, хотя бы оный товар тут и не продан, но только провезти надобно было, а когда там продавалось вино или водка, то давал купец либо продавец от каждых десяти бочек кошевому и трем старшинам по ведру, или по их названию по кварте, доубышу и пушкарю по полуведру; сверх того на церковное употребление ведро, да на всех атаманов куренных ведро же. После чего назначалась продавцу цена, почему продавать ведро вина или водки. Из других товаров, состоящих из харчу или принадлежащих к одежде и прочим потребностям, должна всякая купеческая ватага от каждого товару принесть несколько в подарок кошевому и старшинам…»[94]. Таким образом мы видим, что те подарки, которые делают еврейские купцы кошевому не есть знак их какой-то особой «любезности» или искательства — это совершенно обязательный и нормальный торговый расход. Но, очевидно, одаривать и «любезничать» приходилось не только с высшей старшиной, надо было поддерживать «хорошие отношения» еще с большим количеством людей.

Торговый быт Запорожья знал еще один обычай, который, очевидно, тоже не мог способствовать преуспеянию купцов. «Если же оные казаки обычай имеют, — вспоминал кн. Мышецкий, — ежели шинкари, крамари или мясники будут продавать свои товары дорого, то от войсковой старшины или от атаманов дается позволение оных крамаров, шинкарей и мясников, кто из них будет виноват, грабить»[95] Об этом самом «обычае» говорит и цитированная выше статья в «Географическом словаре». Торговля в Сечи требовала, таким образом, большой изворотливости, постоянной о сторожкости и дипломатического таланта.

В Запорожьи не вели торговой статистики и регистрации приезжих купцов. Поэтому у нас нет никаких способов установить, с приблизительной хотя бы точностью, число еврейских купцов, торговавших в Сечи, размер их торговли и роль ее в общем торговом обороте Сечи. Как всегда, когда мы имеем дело с архивным материалом актового характера, до нас не доходят сведения о нормальном, обычном ходе дел, документы запечатлевают события экстраординарного порядка, на которые обращается особое внимание или о которых возникает специальная канцелярская переписка.

Еврейские купцы приезжали в Сечь, не испрашивая специального разрешения, а ограничивались, очевидно, только просьбой о высылке караула для охранения их обозов. Мы знаем только об одном случае, когда отправляющийся в Сечь купец- еврей заручается еще особым рекомендательным письмом, адресованным самому кошевому. Это письмо дает ему личный знакомый кошевого атамана Калнышевского, известный в то время «уманский раввин и доктор медицины Марко».

Евреи-купцы действуют не только в самой Сечи. Так, мы встречаем Моисея Юзефовича в Новом Кодаке, крупнейшем после Сечи торговом пункте Запорожья.

Чрезвычайный интерес имеют для нас сохранившиеся два документа, которые свидетельствуют о стремлении кошевого обеспечить торговую деятельность Юзефовича всеми необходимыми правовыми гарантиями. Юзефович жаловался, что когда он торговал в Новом Кодаке на ярмарке «лавочным товаром», то какой-то казак, назвав себя слугой кошевого, набрал у него в долг товаров на 68 руб. Этот товар он поставлял в заклады у разных жителей Н. Кодака (очевидно, главным образом, в шинках). Кошевой полагает, что Юзефович, как «сторонний человек в обиде оставаться не должен», а кодацкие жители сами виноваты, «такому плуту поверив в отпуске напитка», поэтому он приказывает отобрать у них оставленные в заклад товары и вернуть их еврею, «чтобы впредь так легко незнаемым не верили»[96].

Не менее энергично он вступает в защиту интересов Юзефовича, когда один ново-кодацкий житель остается ему должен 30 руб. Так как оставленные им в закладе у еврея вещи, по продаже их, не покрыли долга, кошевой приказывает произвести продажу принадлежащей должнику будки и рассчитаться с кредитором[97]. Таким образом, здесь мы имеем дело с типичной кредитно-ростовщической операцией. Деятельность такого рода нуждается, конечно, всегда в специальной правовой защите. Если в нашем распоряжении нет никаких данных о деятельности евреев в самой Сечи, то это очевидно только потому, что, администрируя в своей резиденции, кошевой не имел надобности писать бумаги и ордера. Его действия не запечатлевались в документах и, значит, не отразились в актовом материале.

Много хлопот причинил сечевой канцелярии известный нам из предыдущего изложения Шмуйло Маркович (один из уполномоченных пленных евреев). Он ведет в Сечи весьма разнообразные операции. С ним работают родственники, компаньоны и приказчики. «Приехавши с Польши сюда в войско ради торгового промысла», он задолжавшись «здесь казакам донемала числа денег и не оплатив всего», уехал, оставив в качестве порутчиков «двоих жидов: швагера своего Шулю и Ярашевского жителя Зейлика». Потеряв надежду дождаться его возвращения, кош принимает энергичные меры: в это время из Умани приезжает сюда с водкой шляхтич Орловский, его водка (на сумму 88 руб.) заарестовывается. Об этом ставят в известность уманского губернатора, которого просят взыскать со Шмуйла в пользу поляка, который в данном случае неожиданно выступает здесь как солидарный ответчик[98], эту сумму. А пока до приезда в Сечь Шмуйлы и уплаты им остальной части долга, войсковой судья постановляет не выпускать из Сечи оставленных им здесь «порутчиков»[99]. Выясняется, однако, что Шмуйло вовсе не покинул пределы Запорожья, а шинкует при войске, которое сейчас находится в походе под начальством кошевого (дело происходит во время русско-турецкой войны). Кошевой заступается за Шмуйло, он указывает, что хотя по закону ему надлежало бы приехать в Сечь для уплаты долгов, но так как Шмуйле здесь не на кого оставить товары, то он предлагает всем кредиторам приехать сюда для учинения расчета[100].

Этот Шмуйло ведет весьма разветвленные торговые операции. Сам он, как мы знаем, шинкует при войске, а его приказчики торгуют в это время его товарами в Сечи и в Кодаке. Кроме того он не ограничивается одними только торговыми операциями, а является еще «по искусству» шмуклером (поэтому в актах он и называется то Шмойло Шмуклер, то Шмойло Маркович), и вот, взяв у разных казаков заказы и авансы на покупку нужного ему для работы шелка, серебра и золота, он опять (и, кажется, уж окончательно) исчезает из Сечи, задолжав многим. Кошевая канцелярия просит уманского губернатора и знакомого нам раввина и доктора Марка содействовать отысканию бежавшего Шмуйла[101]. Ответ раввина нам неизвестен, а уманский губернатор ответил, что упомянутый еврей, оставшись в Умани многим должным, бежал в турецкие пределы, в город Балту, и находится, к сожалению, вне досягаемости[102].

Тогда возникает любопытный юридический казус. В порядке известной уже нам репрессалии, запорожцы забирают на указанную сумму горелки у находящегося сейчас в Сечи какого-то еврея Хаима Мошковича. Но, приняв во внимание, что какие-то запорожцы остались должны какому-то уманскому еврею, торговцу водкой, некоторую сумму, для восстановления справедливости мудро было решено взыскать этот долг, но не больше, чем половину тех денег, которые остался должен Шмуйло, в пользу пострадавшего еврея, который должен будет таким образом вернуть эти деньги указанному уманскому еврею в случае, если ему удастся взыскать с Шмуйла долг[103].

Таким образом создается весьма сложная правовая конструкция. Все еврейское купечество воспринимается как единое юридическое целое; все они должны отвечать друг за друга, как солидарные ответчики. Так, помимо, а может быть и вопреки своему желанию, еврейские купцы трактуются как какое-то товарищество, делаются членами какой-то корпорации. Дальнейшее развитие еврейских торговых отношений с Сечью должно было бы вызвать неизбежно какое-нибудь организационное и правовое оформление этой извне установленной солидарной связи еврейского купечества в Сечи.

Как материал, свидетельствующий, что Запорожье являлось местом транзита, где осуществлялась смычка между еврейско- польским и еврейско-крымским купечеством, интересен один документ, к сожалению, написанный очень невразумительно и дошедший до нас в дефектном состоянии. Из документа видно, что между запорожским евреем Моисеем Соломоновичем и перекопским евреем Салсаем были торговые и долговые сношения[104].

До нас дошли сведения еще об одном деле, ставшем предметом судебного следствия и носившем как будто бы уголовный характер.

Арендатор села Каторницы Уманской губ. Хаим, сын Моисея, приехавший по торговым делам в Сечь, показал под присягою, что у него было украдено 217 руб.[105] Он, очевидно, требовал от коша возмещения убытков. Следствиеי однако, выяснило, что присяга была дана ложно.

Одна подробность судебного следствия заслуживает внимания. Евреи дают свои показания в присутствии свидетелей евреев, которые подписываются под показанием трафаретной фразой по украински, но еврейскими буквами «при сем был у восвидетельство подписался жид» (имя рек). Значит перед судом создаются для евреев-ответчиков некоторые гарантии.

Если прибавить еще показание казака Дрона, в котором он говорит, между прочим, о том, что вез для еврея из Умани в Сечь горелку, а в Умань из Сечи — табак[106], то этим будут исчерпаны все найденные нами в архиве Новой сечи данные об еврейской торговле.

Материалы наши, таким образом, нельзя не признать скудными, фрагментарными и достаточно случайными. Дело заключается, очевидно, не только в том, что архивной материал по своему свойству отражает только некоторые (и не самые важные) моменты интересующего нас явления; возможно, что часть материалов, относящихся к нашей теме, просто не сохранилась[107]. Поэтому опасно на основании этого материала делать какие-нибудь выводы. Попытаемся только вкратце резюмировать наши наблюдения.

В торговле с Сечью, в которую втягивается еврейское купечество пограничной Брацлавщины (главным образом Умани и Уманского уезда: Ладыжин, Кантаржин и т. д.), главное место занимает ввоз водки — предмета широчайшего потребления в Запорожье. Водка ввозится частью для оптовой продажи, частью продается в арендуемых евреями шинках[108]. Кроме водки, евреи ввозят и так называемый «лавочный товар» (мануфактура и галантерея); очевидно, также и предметы роскоши. Из Сечи евреи-купцы вывозят основные предметы запорожского экспорта: табак, шерсть и т. д. Евреи-купцы встречаются по всей территории запорожских вольностей: они сопровождают казачье войско в походе, имеют постоянные лавки в самой Сечи, Кодаке и других местах. Большинство известных нам евреев-купцов, приезжая в Сечь по торговым делам, остаются на положении приезжих «гостей», они здесь живут только временно, сколько требуют их торговые операции. Но кое-кто поселяется здесь постоянно; это в первую очередь приказчики при лавках, остающиеся в пределах Запорожья до того по крайней мере времени, пока не распродан весь товар. О купце Моисее Соломоновиче, напр., уже совсем определенно сказано: «жительствующий в пределах войска Запорожского низового». Значит, можно предположить наличие в Сечи какого-то постоянного еврейского населения; хотя у нас нет решительно никаких данных, которые бы говорили о существовании здесь чего-нибудь, напоминающего еврейскую общину или общинную ячейку. Синагоги в Сечи, как мы случайно узнаем из одного архивного документа, не было[109].

Наши материалы свидетельствуют также с достаточной убедительностью о том, что евреи в Сечи в эту пору не подвергаются какому-нибудь особому режиму и не испытывают в своей деятельности каких-либо особых затруднений. Мы вправе, таким образом, говорить об еврейском «равноправии» в Сечи, в тех, конечно, рамках, в каких было равноправно неказачье население Запорожья, не принимающее участия в его политической жизни.

Обороты еврейских купцов больших размеров, по-видимому, не достигают. Все же, наличие приказчиков у некоторых торговцев, разветвленные операций Шмуйло Марковича, о которых мы писали подробнее выше, говорят о наличии в Сечи и более сильных представителей еврейского купечества. Наши документы свидетельствуют также достаточно убедительно о том, что в своих торговых делах еврейские купцы не действуют совершенно изолированно, они связываются прочными нитями общих интересов с местным запорожским купечеством[110]. Рассказанный выше эпизод с Юзефовичем свидетельствует как будто бы и о деятельности в Сечи еврейского кредитно-ростовщического капитала (по-видимому, мелкого). К сожалению, отсутствие материалов не дает возможности задержаться на этом вопросе подробнее. И о чем особенно приходится жалеть — это об отсутствии каких-либо данных об еврейском ремесле в Сечи (где была, как известно, довольно значительная колония иностранных ремесленников). Вполне естественно предположить, что в эти годы наряду с евреем-купцом в Запорожье проникает и еврей-ремесленник. Шмуклер Шмуйло Маркович, как мы помним, берет авансы с казаков на изготовление для них изделий «по своему искусству», однако, этим он собирался заняться, кажется, вне пределов Сечи.

Как мы уже писали выше, современное состояние изучения торговли (и вообще экономики) Запорожья не дает нам возможности с какой-либо точностью установить место и роль еврейского купечества в общей торговой жизни Запорожья. Общие наблюдения (внешнего больше порядка) говорят, что в эти годы (1772–1775) роль его, по-видимому, весьма заметна.

В 1772 г. гайдамаки подвергают разгрому местечко Джурин (Чурилово). В погроме приняли участие, как это обычно бывало, и запорожцы (именно кисляковского куреня). На общем фоне гайдамачины это очень мелкое событие. Но материально серьезно пострадало некоторое количество жителей, евреев и шляхтичей. Финал этого дела был непривычен. Евреи составляют подробные реестры похищенных у них вещей (с точной расценкой). Из этих реестров, которые представляют весьма значительный культурно-исторический интерес, мы узнаем, что Хаим Лейбович пострадал на 5117 руб. 50 коп. (он был, очевидно, торговец драгоценностями, так как у него забрали большое число колец, браслетов и т. д. Номенклатура вещей наводит также на мысль не торговал ли он с казаками, так, как у него было забрано «поясов казацких серебряных — 2 — 30 червонцев»), Гершко Лейбович — 1672 руб. 25 коп., Ицко Асатчий — 504 руб. 60 коп. и Лейба Срулевич — 138 руб. 35 коп.; Калман Есевич — 126 руб. 90 коп.[111]. Пострадавшие евреи поручают взыскать убыток с коша запорожского известному нам Майорке Майорковичу. Он очевидно поддерживает все время торговые связи с Сечью, вероятно, связан даже личными торговыми делами с самим Калнышевским, и естественно было поручить эту роль «ходатая» именно ему.

Свою миссию Майорка выполняет очень успешно. Уступив с искомой суммы в 7559 руб. 60 коп. «з доброй воли без всякого принуждения» 1559 руб. 60 коп., он получает 6000 руб. серебром, в чем и дает соответствующую расписку[112]. Очевидно, в счет этой суммы входят также и отобранные у казаков вещи, среди которых оказались не только принадлежавшие джуринским евреям, но и «несколько ограбленных одной же дороги теми ж грабителями в марковских жидов вещей»[113].

Довольно скоро, впрочем, в Сечи начинают раскаиваться в быстром расчете с евреями. В Сечь дошли слухи, что евреи «весьма увеличили» размер своих претензий. Поэтому решили привести их к присяге, чего раньше сделано не было. Кош посылает специального нарочного войскового старшину, который должен вытребовать получивших удовлетворение евреев и привести их в Сечь, чтобы они «присягу здесь по своему закону в смертельных шапочках и сорочках учинили». Собрать этих евреев оказывается, однако, делом весьма нелегким. Посланный в Джурин войсковой старшина в рапорте жаловался: Хаим куда-то исчез из Джурина, другие евреи тоже увиливают от присяги под разными предлогами. И все это делается при явном попустительстве губернатора. Губернатор счел своим долгом в специальном письме разъяснить, что Хаим «poszedł z wolami na jarmarek do Lenesky» («пошел с волами на ярмарку в Ленески»), что он вернется недели через четыре и тогда приедет для принятия присяги. Евреи дают также расписку (на еврейском и украинском языке) в том, что обязуются — в обеспечение дела — представить в войсковую канцелярию все те вещи, которые уже успели получить.

Теперь, подписав такое обязательство, они уже, конечно, не могли (и это было бы не в их интересах) уклоняться от явки в Сечь. В Сечи они собираются в сентябре 1773 г., и Калнышевский особым письмом просит также явиться Майорку Майорковича. В самой Сечи, однако, джуринские евреи отказываются принять присягу под тем предлогом, что здесь нет «школы» (синагоги). Тогда решают отправить евреев в сопровождении представителей Сечи в ближайший город Саврань, где кстати, как выясняется, наш Майорка является арендатором. Скоро из Саврани и Сечи приходит рапорт, в котором сообщается, что 10 октября 1773 г. присяга была учинена «в смертельных сорочках и шапочках, держа в руках десять приказаний (заповедей) и реестр их представленной»[114].

Интересно отметить, что значительно больше трудностей возникает в связи с удовлетворением претензий пострадавших при разгроме Джурина шляхтичей, и они остаются, кажется, в значительной степени не удовлетворенными.

Таким образом, создается редкий, очевидно, не повторявшийся прецедент в истории гайдамачины: добровольное возмещение еврейских убытков. Создавшиеся еврейско-запорожские торговые связи открывают как будто бы новую главу в истории еврейского населения в польской Украине. Этому не пришлось получить дальнейшего развития, вследствие наступивших решающих перемен внешне-политического характера.

Все изложенные в этой главе события происходят в самые последние, поистине «роковые» годы истории Запорожья: 1772–1775 гг. Последние документы, относящиеся к еврейской торговле, помечены маем 1775 г., а 4 июня Сечь подвергается знаменитому «атакованию». Войска генерала Текели разгромляют Сечь, арестовывают казачьих вожаков во главе с Калнышевским (который проводит потом, как известно, двадцать лет в одиночном заключении в Соловецком монастыре). Значительная часть казачьих низов, так называемой «серомы», бежит по проторенному уже их предшественниками пути «под турка».

5 августа того же 1775 г. Екатерина II подписывает манифест, который оформляет и дает декларативное объяснение этому давно подготовлявшемуся акту. Торгово-политический повод ликвидации Сечи с предельной отчетливостью формулирован в указанном манифесте: «…торговля с землей порты Оттоманской… не могла бы достигнуть сама по себе того совершенства… если бы вредное скопище запорожских казаков, обративших хищность и грабительство в первое свое ремесло, не было благовременно изъято из тех мест, через которые сия торговля отчасти неминуемо проводить и действовать долженствует»[115]. Некоторые обрывочные и фрагментарные данные свидетельствуют о том, что политическою смертью Запорожья не была еще окончательно ликвидирована еврейская торговля с поселениями, расположенными в пределах бывших «вольностей Запорожских».

Овладевшее громадными пространствами на юге российское правительство лихорадочно старается заселить почти совершенно пустынные степи «Новой России». Оно тратит большие средства на привлечение зарубежных колонистов, поощряя в то же время перевод сюда помещиками крепостных крестьян. Новороссия объявляется также единственной из областей империи до разделов Польши — открытой для жительства евреев (неофициально в 1764 г., официально только в 1769 г.)[116].

Известно, что в большом колонизационном движении, которое начинается тогда на этих громадных степных просторах, некоторое, в эти годы еще небольшое место, занимают евреи, выходцы из Польской Украины. Делается попытка переселения значительных групп евреев из Балтского кагала и других мест в районы устьев Ингула, Буга и Днепра, т. е. район бывших Запорожских вольностей. Российская администрация весьма охотно пошла навстречу их предложению, и только категорическое требование переселенцев о предоставлении им права беспошлинного ввоза «горячего вина» помешало реализации этой попытки[117]. Все же район ликвидированной Сечи привлекает и при изменившихся условиях евреев-купцов, главным образом, очевидно из числа тех, кто имел здесь налаженные торговые связи. Евреи-купцы из прилегающих районов, являвшиеся в последние годы политической жизни Сечи главными импортерами «горячего вина», пытаются и сейчас сохранить свои позиции. Так, мы узнаем из донесения славянской провинциальной канцелярии (от 12 июня 1777 г.), что «евреи, записавшиеся в Новороссийскую губернию, из разных мест поприезжали в Покровск (б. Сечь Запорожская) и привезли туда 50 бочек вывезенного горячего вина, за которое нигде пошлины не уплатили»[118]. Из ряда документов, опубликованных Ивановым, мы видим, как расширяется ввоз евреями водки в пределы Новороссийской губернии, охватывая как пределы бывших Запорожских вольностей, так и район Екатеринославщины и Таврии[119].

Очевидно, в эти годы еще сохраняется надежда, что поселение, остающееся на месте Сечи Запорожской, переименованное в г. Покровск, сохранит некоторое торговое значение, и мы встречаем попытку 20 семейств евреев «от разных мест Польской области» получить разрешение «иметь жительство в Покровском в пустых дворах, с которых казаки посходили» (прошение от 13 июня 1777). Их просьба была удовлетворена[120]. Через несколько месяцев (23 сентября 1777 г.) Новороссийская губернская канцелярия постановляет принять на попечение в Покровск еще 5 семейств[121]. Еврейская торговля с Сечью переживает, таким образом, самостоятельность Запорожья, выигрывая, как будто бы, даже на разгроме, получив безвозмездно опустевшие после «атакования» дома. Может быть, впрочем, эти прошения свидетельствуют о другом: о желании легализировать свое пребывание в Сечи при новой политической обстановке со стороны тех, кто уже и раньше нашел здесь себе приют.

Нужно напомнить, что Покровское очень скоро теряет всякое торговое значение. Уже в 1778 г. оно из города переименовывается в местечко, в 1784 г. — в слободу, а скоро обращается просто в село[122], подаренное потом царицей кн. Вяземскому при 200000 дес. земли[123].

Перед еврейским купечеством с колонизацией южной Украины, однако, открывается новая и обширная арена деятельности, в сравнении с которой описанная нами в предыдущем изложении торговля с Сечью представляется только мелким, хоть и очень любопытным эпизодом[124].

Переводы цитат из хроники Натана Ганновера в основном принадлежат Боровому.

Впервые хроника Натана Ноты Ганновера «Пучина бездонная» была опубликована в Венеции в 1653 г. (репринт — см. Литература, № 85) и переиздана в Дигернфурте в 1727 г. С тех пор она неоднократно переиздавалась; последнее научное издание на иврите вышло в 1966 г. под редакцией И. Гальперина (№ 71). Первый перевод хроники на идиш появился в Амстердаме в 1686 г.; современный перевод был выполнен З.-В. Лацким-Бертольди и напечатан в 1938 г. в книге Я. Шацкого (№ 86). Перевод на французский язык был сделан Д. Леви в 1855 г. (№ 34), на немецкий язык С. Кайзерлингом в 1863 г. (№ 32), на польский — М. Балабаном в 1912 r. (№ 25), на английский — А. Мешем в 1950 г. (№ 28).

Пересказы хроники Ганновера на русском языке впервые появились в середине прошлого века (№ 7, 15). Первый же перевод на русский язык был сделан Соломоном Манделькерном в 1878 г. (№ 6).

Книга Мейера бен Шмуэля из Щебржешина «Бедствия времен» впервые была напечатана в Кракове в 1650 г. (перепечатана Х.-Й. Гурляндом (№ 66), том 4, с. 11—129. Репринт — № 85), затем в Салониках в 1652 г. В 1656 г. книга была издана в Венеции под именем Йегошуа бен Давида из Львова (перепечатана Х.-Й. Гурляндом (№ 66), том 4, сс. 130–146). На русский язык она была переведена И. Берлиным в 1859 г. (№ 17).

1. Боровой, Саул, «Национально-освободительная борьба украинского народа против польского владычества и еврейское население Украины», Исторические записки, 9 (1940), сс. 81— 124.

2. Вишницер, Марк, «Общий очерк политической и социальной истории евреев в Польше и Литве. Десятилетие погромов (1648–1658)», История еврейского народа, т. XI (I), Москва, изд. «Мир», 1914, сс. 67–74.

3. Вишницер, Марк, «Хмельничина», Еврейская энциклопедия, т. 15, СПб., [1913], сс. 645–647.

4. Владимирский-Буданов, М., «Передвижение южно-русского населения в эпоху Богдана Хмельницкого», Киевская Старина, 1888, 7, сс. 92–94. Рецензия: Дубнов, Семен (псевд. С. М.) Восход, 1889, № 8.

5. Талант, Илья, «К истории поселения евреев в Польше и Руси вообще и в Подолии в частности», СПб, 1897.

6. [Ганновер, Натан Ноте], Богдан Хмельницкий. Летопись еврея-современника Натана Ганновера о событиях 1648–1652 годов в Малороссии вообще и о судьбе своих единоверцев в особенности, Пер. Соломон Манделькерн, Одесса, 1878 (репринт — Тель- Авив, 1986, второе издание — Лейпциг, 1883).

7. Гинстлинг, В., «Резня на Украине во время Богдана Хмельницкого», Приложение к «Гакармель», 1861, № 33, сс. 1–2.

8. Гретц, Генрих, «История евреев», СПб, 1888, т. 10, сс. 48–75 (Второе издание: Одесса, 1909 — т. 11, сс. 48–74).

9. Дубнов, Семен (псевд. С. Мстиславский), «Бедствия евреев на Украине в 1648–1652 гг.», Рассвет 1882, № 24, сс. 915–919, № 25, сс. 956–961, № 37, сс. 1434–1436, № 39, сс. 1498–1500, № 40, сс. 1532–1534.

10. Дубнов, Семен, «История евреев в Европе», т. 4, Рига, 1937, сс, 9-33.

11. Ефименко А. Я. Бедствия евреев в Южной Руси в 17 в. (По поводу кн. Гретца «История евреев от эпохи Голландского Иерусалима до падения франкистов»), Киев, 1890. Отт.: Киевская старина, 1890, № 6, сс. 397–408.

12. Затуловский, М., «Раввинские книги времен Хмельницкого», Киевская Старина, 15 (1896), сс. 98—100.

13. Костомаров, Николай, «Богдан Хмельницкий», тт. 1–2, СПб 1904 (репринт — Гаага 1967).

14. Легкий, В.И., Крестьянство Украины в начальный период освободительной войны 1648–1654 гг., Ленинград, 1951.

15. Летопись самовидца о войнах Хмельницкого. Издание Императорского Общества Истории и Древностей Российских, Москва, 1846, сс. 11–12.

16. Маггід, Давид, «Події 1648–1656 на Україні і Польщі в єврейській літературі 17–18 ст.», Збірник праць єврейської історично-археографічної комісії, 2 (1929), сс. 247–271.

17. [Меир бен Шмуэль из Щебржешина], Бедствия времен. В память бедствий, постигших евреев в 408 и 409 гг. (1648 и 1649) в Украине, Подолии, Литве и Белоруссии от соединенных бунтовщиков (под начальством Богдана Хмельницкого). Составлено Егошею, сыном львовского раввина, праведника Давида (из Замостья), Пер. Моисеем Берлиным, Чтения в Обществе Истории и Древностей Российских, 1859, кн. 1 (отдельное издание — Москва, 1859).

18. «Народная песня о казацкой резне в Баре 1648 г.», Пережитое 3 (1911), сс. 378–379.

19. «Освободительная война 1648–1654 и воссоединение Украины с Россией», Киев, 1954.

20. Петровский, H., «Богдан Хмельницкий», Москва, 1944.

21. Скальковский, А., «Наезды гайдамаков на западную Украину в XVII столетии», Одесса, 1845, сс. 155–159 (Молитвы евреев в память убитых в Немирове и в Баре в 1647 и 1648 гг.)

22. Шевченко, Ф.П., «Участь представників різних народностей у Визвольній війні 1648–1655 pp. на Україні», Український історичний журнал, 1978, № 11, сс. 10–22.

23. Эттингер, Шмуэль, «Правовой и социальный статус евреев Украины в XV–XVII вв. (до погромов 1648 г.)», Эттингер, Шмуэль, Россия и евреи, Иерусалим, 1993, сс. 27–85. (Пер. с иврита, см. № 59).

24. Эттингер, Шмуэль, «Участие евреев в колонизации Украины (1569–1648 гг.)», Эттингер, Шмуэль, Россия и евреи, Иерусалим, 1993, сс. 86—154. Пер. с иврита, см. № 57.)

25. Bałaban, Meir (ed.), Jewein mecula t. j. bango gebokie — Kronika zdarzeń z tot 1648–1652 napisana przez Natana Hannovera z Zasławia, Lwów, 1912.

26. Ettinger Shmuel, «Chmelnicki, Bogdan», Encyclopedia Judaica, vol. 5, pp. 481–484, Jerusalem, 1972.

27. Ettinger, Shmuel, «Jewish participation in the Settlement of Ukraine in the 16th and 17th Centureis», H. Aster and P. Potichnyj (eds.), Ukrainian — Jewish Relations in Historical Perspective, Edmonton, 1988, pp. 23–30, (Перевод на иврит см. № 56.)

28. Hanover, Nathan, Abyss of Despair (Translated by Abraham Mesch), New York, 1950.

29. Hunert, Gershon and Bacon, Gershon, «The Jews in Poland and Russia. Bibliographical Essays», Bloomington, 1984, pp. 47–48 — Аннотированная библиография.

30. Hrushevsky, Michael, «History of Ukraine», New Haven, 1941.

31. Kamienski, Andrzej, «The Cossack Experiment in Szlachta Democracy in the Polish-Lithuanian Commonwealth», Harvard Ukrainian Studies, 1 (1977) pp. 178–197.

32. Kayserling, Simon, Jewen Mezulah, Schilderung der polnisch-kosakischen Krieges und Leiden der Juden in Poland während des Jahre 1648—53, Hannover, 1863.

33. Krochmalnik, Daniel, «Juden und Kosaken», Diskussiosbeiträge aus dem Jüdischen Lehrhaus in Frankfurt am Main — Eine Sammelschrift, Frankfurt/M., 1986, S. 88–99.

34. Levy, D., «Quatre années de guerre des polonais, Contre des russes et les tartares», Tlemcen, 1855.

35. Mackiw, Т., «Jews, Khmelnytsky and the Treaty of Zboriv 1649», Ukrainian Review, 15 (1968), pp. 63–70.

36. Mackiw, Т., «Die Situation der jüdischen Bevölkerung in den Konflikten um die Ukraine im 17 Jahrhundert», Studien zur Nationalitätfragen, 2 (1986), S. 56–69.

37. Mackiw, Т., «The Ukrainian — Jewish Relation in the 17th Century», Ukrainian Review, 29 (1891), pp. 40–47.

38. Nadav, Mordechai, «The Jewish Community of Nemirov in 1648: Their Massacre and Loyality Oath to the Cossaks», Harvard Ukrainian Studies, 8 (1984), pp. 376–395. (См. также № 80.)

39. Pelenski, Jaroslaw, «The Cossack Insurrections in Jewish — Ukrainian Relation», H. Aster and P. Potichnyj (eds.), Ukrainian — Jewish Relations in Historical Perspective, Edmonton, 1988, pp. 31–42.)

40. Possony, S.Т., «The Ukrainian — Jewish Problem», Ukrainian Quarterly, 40 (1984), pp. 360–381.

41. Raba, Joel, «Das Schicksal der Juden in der Ukraine während des Aufstands von Chmelnyckyj im Spiegel zeitgenössischer Veröffen tlichungen», Jahrbücher Jur Geschichte Osteuropas, 37, 3 (1989), S. 387–392. (См. также № 83.)

42. Ravita-Gawronski, F., «Straszne dni — kartka z dziejów żydowskich, 1648», Lwów, 1906.

43. Ravita-Gawronski, F., «Żydzi w historii literature ludowej na Rusi», Warszawa, 1923.

44. Rosman, Moshe, «Jewish Perceptions of Insecurity and Powerlessness in 16th—18th Century Poland», Polin, 1 (1986), pp. 19–27.

45. Schall, J., «Role 1648 i kniaź Jeremi Wisniowiecki w świetle współczesnych historyków żydowskich (na marginesie walki o rzeczywistosc historyczna „Ogniem i mieczem“)», Miesięcznik żydowski, 4 (1934), s. 265–268.

46. Shmeruk, Chone, «Yiddish Literature and Collective Memory: The Case of the Chmelnicki Massacres», Polin, 5 (1990), pp. 173–183.

47. Shulvass, Moses, «From East to West: The Westward Migration of Jews from Eastern Europe during the Seventeenth and Eighteenth Centuries», Detroit, 1971.

48. Sysyn, Frank, «A Contemporary Account on the Causes of the Khmelnytsky Uprising», Harvard Ukrainian Studies, 5 (1981), pp. 245–257.

49. Sysyn, Frank, «A Curse on Both Their Houses: Catholic Attitudes toward the Jews and East Orthodox during the Khmelnytsky Uprising in Father Pawel Ruszel Fawor niebieski», S. Almog (ed.), Israel and the Nations. Essays Presented in Honor of Shmuel Ettinger, Jerusalem, 1987.

50. Sysyn, Frank, «The Jewish Factor in the Khmelnytsky Uprising», H. Aster and P. Potichnyj (eds.), Ukrainian — Jewish Relations in Historical Perspective, Edmonton, 1988, pp. 43–54.

51. Sysyn, Frank, «Seventeenth Century Views on the Causes of the Khmelnytsky Uprising — An Examination of the „Discours on the Present Cossack or Peasant War“», Harvard Ukrainian Studies, 5 (1981), pp. 430–466.

52. Weinryb, Bernard, «Hebrew Chronicles on Bohdan Khmelnytsky and the Cossack-Polish War», Harvard Ukrainian Studies, 1 (1977), pp. 153–177.

53. Weinryb, Bernard, «The Jews of Poland. A Social and Economic History of the Jewish Community in Poland from 1100 to 1880», Philadelphia, 1973, pp. 181–205.

54. Vernadsky, G., «Bohdan, Hetman of Ukraine», New Haven, 1941.

55. Widacki, J., «Kniaź Jarema», Katowice, 1984.

56. אטינגר, שמואל, ״חלקם של היהודים בהתיישבות באוקראינה במאות ה- 17–16", אטינגר, שמואל, בין פולין לרוסיה, ירושלים, 1995, עמ׳ -148 143

(Шмуэль Эттингер, «Участие евреев в колонизации Украины в 16–17 вв.». Пер. с англ. яз. См. № 27.)

57. אטינגר, שמואל, ״חלקם של היהודים בקולוניזציה של אוקראינה (-1648 1569)׳׳, ציון 21 (1956), עמ׳ 142–107. (אטינגר, שמואל, בין פולין לרוסיה, ירושלים, 1995, עם׳ 142–107).

(Шмуэль Эттингер, «Участие евреев в колонизации Украины (1569–1648 гг.)». Пер. на русский яз. см. № 24.)

58. אטינגר, שמואל, ״חמלניצקי, זינובי בוהדן״, האנציקלופדיה העברית, ירושלים, 1969, כרך י״ז, עמ׳ 571–565.

(Шмуэль Эттингер, «Хмельницкий, Зиновий-Богдан».)

59. אטינגר, שמואל, ״מעמדם המשפטי והחברתי של יהודי אוקראינה במאות הט״ו — הי״ז(עד גזרות ת״ח)״, ציון, 20 (1955), עמ׳ 152–128. (אטינגר, שמואל, בין פולין לרוסיה, ירושלים, 1995, עמ׳ 173–149).

(Эттингер, Шмуэль, «Правовой и социальный статус евреев Украины в XV–XVII вв. (до погромов 1648 г.)», перевод на русский яз. см. № 23.)

60. אידלברג, שלמה, ״רבנים מהגרים מפוליו לאשכנז במאה הי״ז״, דברי הקונגרס העולמי החמישי למדעי היהדות, כרך 2, ירושלים 1972, עמ׳ -54.49

(Шломо Эйдельберг, «Раввины эмигранты из Польши в Германию в 17 в.»)

61. איזראעלסאן, יעקב,״נתן-נטע האנאווער, זיין לעבן און ליטערארישע טעטי- קייט״, היסטארישע שריפטן, 1, ווארשע, 1929, ז׳ 26-1.

(Яаков Израэльсон, «Натан-Ноте Ганновер, его жизнь и литературная деятельность».)

62. בלבן, מאיר, ״המלחמה הגדולה 1666–1648׳׳, ישראל היילפרין (עורך), בית ישראל בפולין, א׳, ירושלים 1948, עמ׳ 90–81.

(Меир Балабан, «Великая война 1648–1666 гг.»)

63. בלקי, פנחס, ״רישומן של גזירות ת"ח ת"ט במקורות העבריים״, בר-אילן, א' (1985), עמ׳ 202–186.

(Пинхас Балки, «Отражение погромов 1648-49 годов в еврейских источниках».)

64. בקון, גרשון; רוסמן, משה, ״קהילה ׳נבחרת׳ במצוקה: יהודי פולין בעקבות גזרות ת׳׳ח־ת״ט״, רעיון הבחירה בישראל ובעמים, 1991, עמ׳ 219–207.

(Гершон Бэкон и Моше Росман, «„Избранная“ община в беде: евреи Польши после погромов 1648-49 гг.)

65. ברנפלד, שמעון, ספר הדמעות, כרך 3, ברלין 1926, עמ׳ ק״ט־קפ״ד.

(Шимон Бернфельд, «Книга слез)

66. גורלנד, חיים יונה, לקורות הגזרות על ישראל, כרכים 7–2, פשמישל-אודסה, 1892-1886

(Хаим Йона Гурлянд, «К истории бедствий Израиля».)

67. היילפרין, ישראל, ״עזרה וסיוע לקהילות פולין בעקבות גזירות ת״ח ות״ט״, ספר יובל ליצחק בער ׳ ירושלים 1961. (= היילפרין, ישראל, יהודים ויהדות במזרח אירופה, ירושלים 1968, עמ׳ 262–250.)

(Исраэль Гальприн, «Помощь общинам Польши после погромов 1648-49 гг.»)

68. היילפרין, ישראל, ״קבץ שבכתב-יד על גזרות ת״ח-תט"ז׳׳, קרית ספר, 29 (1954–1953), עמ׳ 283–282, (= היילפרין, ישראל, יהודים ויהדות במזרח אירופה, ירושלים 1968, עמ׳ 265–263).

(Исраэль Гальприн, «Рукописный сборник о погромах 1648–1656 гг.»)

69. היילפרין, ישראל, ״שביה ופדות בגזירות אוקראינה וליטא שמשנת ת״ח ועד שנת ת״ך", ציון, 25 (1960), עמ׳ 56–17. (= היילפרין, ישראל, יהודים ויהדות במזרח אירופה, ירושלים 1968, עמי 249–121).

(Исраэль Гальприн, «Плен и выкуп из плена во время погромов на Украине и в Литве с 1648 по 1660 гг.»)

70. הנדל, מ׳, גזירות ת״ח-ת״ט, ירושלים, 1950.

(М. Гендель, «Погромы 1648-49 гг.»)

71. הנובר, נתן נטע, יון מצולה, עורך י׳ היילפרין, תל אביב, 1966.

(Натан-Ноте Ганновер, «Пучина бездонная». Под. ред. И. Гальприна.)

72. הערץ, יעקב, די ײדן אין אוקראינע, ניו-יארק, 1949.

(Яаков Герц, «Евреи на Украине)

73. ואהרמן, נחום, מקורות לתולדות גזירות ת"ח ות״ט, ירושלים, 1949.

(Нахум Варман, «Исторические источники о погромах 1648-49 гг.)

74. וויינרייך, מאקס, בילדער פון דער ײדישער ליטעראטור געשיכטע, ווילגע, 1928, ז׳ 218–192.

(Макс Вайнрайх, «Очерки истории литературы на идиш».)

75. יערי, אברהם, ״לקוטים ביבליוגרפיים. ל״ג", קרית ספר, 16 (1938-39), עמ׳.377-375

(Авраам Яари, «Библиографические сообщения».)

76. כהנא, אברהם, הספרות ההיסטורית הישראלית, כרך 2, ורשה, 1923. (מהדורת צילום: ירושלים 1969.)

(Авраам Кагана, «Еврейская историческая литература».)

77. כהנא, י״ז,ספר העגונות, ירושלים, 1954, עמ׳ 26.

(И.-З. Кагана, «Книга вдов»)

78. כ״ץ, יעקב, ״בין תתנ״ו לת״ח ות״ט״, ספר יובל ליצחק בער, ירושלים 1961, עמי 337–318.

(Яаков Кац, «Между 1096 и 1648-49 гг.»)

79. מלאכי, אייר, "רושמי גזירות ת"ח", ספר השנה ליהודי אמריקה, 11–10 (1959), עמ׳ 444–425.

(A.-Р. Малахи, «Хроникеры погромов 1648 г.»)

80. נדב, מרדכי, ״למשמעותה של שבועת אמונים של יהודים לקוזאקים בגזירות ת״ח בנמירוב״, ציון 47 (1982), עמ׳ 153–196.

(Мордехай Надав, «Значение клятвы верности евреев козакам во время резни 1648 г. в Немирове». См. также № 37.)

81. קפלן, יוסף, "פליטים יהודיים מאשכנז ומפולין באמשטרדם בימי מלחמת שלושים השנה ובימי הגזירות שבין ת״ח לת״ך", בן ששון (1989), עמ' 622–587.

(Йосеф Каплан, «Еврейские беженцы из Германии и Польши во время тридцатилетней войны и погромов 1600–1648 гг. в Амстердаме»)

82. רבא, יואל, בין זיכרון להכחשה. גזירות ת״ח ות"ט ברשימות בני הזמן ובראי הכתיבה ההיסטורית, תל אביב, 1994.

(Йоэль Раба, «Между памятью и отрицанием. Погромы 1648- 49 гг. в хрониках современников и в историографии».)

83. רבא, יואל, ״גזרות ת״ח-ת״ט בראי העתונות הגרמנית של אותם הימים״, גל- עד, 11 (1989), עמ' כ״ה — ל״ד.

(Йоэль Раба, «Погромы 1648-49 гг. в отражении современной им немецкой прессы». См. также № 41.)

84. רבא, יואל, ״תמורות ההשתקפות גזירות ת״ח-ת״ט במקורות פולניים של המאה ה-17״, גל-עד, 13 (1993), עמ׳ ט״ו — מ״ב.

(Йоэль Раба, «Изменения в отражении событий 1648-49 гг. в польских исторических источниках 17 в.»)

85. רוסמן, משה, סיפורי הגזירות ת״ח ות״ט, מבוא, ירושלים, 1981, עמ' 10-2.

(Моше Росман, предисловие к изданию «Рассказы о погромах 1648-49 гг.» На сс. 11–12 — краткая библиография.)

86. שאצקי, יעקב, ״היסטאריש-קריטישער אריינפיר צום יון מצולה״, גזרות ת"ח, ווילנע, 1938, ז׳ 159-9.

Библиографический обзор еврейских источников дан в приложении к настоящей работе.

Jawen mezulah («пучина бездонная»), Венеция 1653, л. 2. Все цитаты из Ганновера приводятся нами по этому первому изданию. В дальнейшем цитируется Ганновер.

Kinoh al geserath Ukraina s. а. е. 1. Прага (са 1649) и Амстердам (са 1649). Благодаря любезности дирекции Бодлеанской библиотеки в Оксфорде я имел возможность пользоваться фотоснимками с этих редчайших, возможно, уникальных изданий. Цитаты из этого «Плача» приводятся мною по научному изданию в книге Weinreich М., Bilder fun der jidischer literaturgeschichte, Wilna, 1928, стр. 198–218. В дальнейшем цитируется «Плач».

Ганновер.

«Zojk haitim» («Тяготы времен»), Краков 1650. Цитаты приводятся по изданию Gurland в вып. IV его Lekoroth hageseroth — оттиск из журн. Ozar hasifruth, Краков 1890. В дальнейшем цитируется «Мейер из Щебрж».

К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 40. М. Партиздат: «Народы, торговые в собственном смысле этого слова, существуют лишь в междумировых пространствах старого мира, как боги Эпикура или как евреи в порах польского общества».

Иосиф Верещинский. «Верная дорога к более быстрому и легкому заселению пустынь в русских областях польского королевства». Краков 1590 (цитирую по переводу в «Киевской старине», № 3, 1895, стр. 312).

«Памятники», изд. Временной комиссией для разбора древних актов, 1 Киев. 1848, втор. лаг., стр. 83–95; ср. там же, стр. 66, 96, а также Архив Юго-западной России, т. 1, ч. VI, Киев, 1876, стр. 233, 263, 283, 340.

Архив Юго-западной России, т. 1, ч. VI, Вступительная статья Новицкого, стр. 146.

Czacki Т. Rozprawa о żydach, Wilno 1807, p. 93.

«Памятники», т. I, стр. 69.

Українські народні думи, т. II, Київ, 1931, стр. 172.

Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, т. X, стр. 522.

Историко-статистическое описание Черниговской епархии, т. I, Чернигов, 1873, стр. 122.

Pinkass hamedinah, Berlin, 1925, p. 17.

См. подробнее в моей работе «Евреи в Запорожской Сечи», Исторический сборник I. Ленинград, 1934, стр. 147, 148.

Т.е. в условиях рассеяния евреев по всему миру и их расселения среди других народов.

Мы оперируем материалами главным образом: литовского ваада, так как из материалов ваада четырех стран, или коронного, до нас дошли только жалкие фрагменты.

Pinkass hamedinah, стр. 11.

Там же, стр. 12.

Из довольно значительной литературы, посвященной кагальной организации, отметим здесь статьи М. Балабана, М. Вишницера, П. Марека и И. Шиппера в «Истории еврейского народа» (изд. «Мир», т. XI, Москва, 1914) и единственную советскую работу на эту тему: Т. Гейликман «История общественного движения евреев в Польше и Литве», Москва, 1930, стр. 222-269

Биографические данные о Ганновере с большой тщательностью собраны в статье I. Israelson, N. Hannover, напечатанной в «Historische Schriften», изд. Еврейского научного института, т. 1, Варшава, 1929, стр. 1—26 (на еврейском языке). Автор не делает даже и попытки обрисовать социальное лицо хрониста и проанализировать значение его хроники как исторического источника. А отдельно оброненные замечания о «хмельничине» свидетельствуют, что ученый-исследователь был куда дальше от понимания характера исторических явлений, чем герой написанной им биографии.

Ганновер, л. 6. Ср., например, такое характерное место: «И мы оставили свои дома, полные всякого добра — товара, книг и других ценностей». Так не будет вспоминать профессионал-проповедник.

Ганновер, л. 11.

Давид Ганс (1541–1613), автор хроники «Zemach David» — изложения событий, которые доведены до конца XVI в. Первое издание хроники вышло в Праге в 1592 г.

Дальнейшая судьба Ганновера сложилась трагически. После нескольких лет, проведенных в Италии, он переехал в Молдавию, где был раввином сначала в Яссах, потом в Фокшанах. В начале 70-х годов он переехал в Моравию, в городок Унгарнш Броды, где и погиб в 1683 г. во время разгрома этого городка одним из венгерских (куруцких) отрядов графа Текели — союзника Турции в ее борьбе с Австрией.

Megilah eifoh — מגילה עיפה впервые напечатано как предисловие к написанной этим же автором поминальной элегии, посвященной жертвам крестьянской войны (Selichoth סליחות, Амстердам, 1651). С тех пор печаталось, главным образом, как приложение к хронике Берга «Scehewet Jehudah», начиная с Амстердамского издания 1766 г. (Первое издание Берга вышло в Адрианополе в 1550 г.). Все цитаты приводятся по лучшему научному изданию «Scehewet Jehudah», ed. Wiener (Ганновер, 1855). В дальнейшем цитируется «Послание».

Сокращенное обозначение.

В 1655 г. перед захватом Вильно московскими войсками он вместе с большинством еврейского населения города бежал оттуда. Жил в различных городах Моравии.

«Petach teschubah» פתח תשובה. Впервые напечатано в Амстердаме в 1651 г. Цитирую по перепечатке в последнем (посмертном) выпуске «Lekoroth hageseroh» (Одесса, 1892). Дальше цитируем «Врата покаяния».

Толкование текстов «священного писания».

Записки Украінського наукового товариства ім. Шевченка, т. XXIII–XXIV, (1898), стр. 59.

Неужели еврей арендатор, секретарь, управляющий дороже вам, чем ваш ближний христианин?

Перевод единственного сохранившегося экземпляра опубликован в «Киевской старине» № 3 1895 г.; ср. особ. стр. 327, 328.

О том, кто именно является автором «Летописи самовидца», ведется дискуссия, особенно оживившаяся в последние годы. Но все исследователи согласно считают его видным представителем казацкой старшины.

Летопись Самовидца. Киев, 1878, стр. 5.

Да не будет лучше у нас на Украине (чем сейчас) когда не стало жида, когда не стало ляха и не будет унии.

«Киевская старина» 1883, № 6, стр. 341.

Ганновер, л. 2.

Там же.

Король Сигизмунд.

Ганновер, л. 2.

Имеются ввиду евреи.

Там же, л. 6.

Там же, л. 110.

Там же л. 4.

Там же, стр. 90.

Там же, л. 110 (не совсем совпадает).

Ганновер, там же, стр. 110.

Там же, л. 102.

Там же, л. 90.

Ганновер, л. 10.

Сборник проповедей «Zera borok», ч. II. Амстердам, 1662 (Предисловие).

Мейер из Щебрж., стр. 155.

Мейер из Щебрж., стр. 121.

«Зборовская угода».

Там же, стр. 128.

Там же.

Казаки.

«Врата покаяния», стр. 33.

Виноградари, конечно, попали только в порядке библейской стилистической реминисценции.

«Послание», стр. 134.

Там же.

«Плач», стр. 210.

Там же, стр. 203.

Там же, стр. 205.

Из контекста не ясно, имеет ли автор в виду только евреев или вообще все население страны.

«Ohel Jaakob». — Frankfurt а. M., 1719 (предисловие).

Ганновер, л. 91.

Доминик.

Ганновер, л. 4.

Этот бесталанный военачальник, получивший характерную кличку «перина», был заклеймен почти всеми хронистами, стал объектом сатирических выпадов в современных виршах и т. д., что вполне естественно, если вспомнить сплошные неудачи, которыми заканчивались руководимые им военные операции.

Ганновер, л. 111.

Там же, л. 104.

Ганновер, л. 93.

Ср., например, следующий характерный рассказ Ганновера: «Князь Вишневецкий был тогда со своим войском в Литве. Узнав об этих событиях, он был очень опечален участью евреев святой общины Немирова. Ведь Немиров был под его властью. Тогда он, опоясав свои чресла, отправился со своими людьми (всего около трех тысяч человек) в святую общину Немирова, чтобы отомстить за евреев. И поклялся князь, что не успокоится, пока не окунется в крови врагов» и т. д… (Там же, л. 103).

Ганновер, л. 7.

Там же, л. 123. Описание воинских подвигов Вишневецкого у Ганновера очень напоминает соответствующие страницы у другого апологета Вишневецкого — анонимного автора польской «Historya о buntach Chmielnickiego» (русский перевод см. «Чтения в Обществе истории и древностей российских при М. Университете», № 4 1846, см. особ. стр. 7 — 23).

Ганновер, л. 126.

Там же, л. 128.

Об отравлении Вишневецкого говорит ряд польских хроник (см Костомаров И., Богдан Хмельницкий, т. II. Спб., 1884, стр. 405). Но интересно, что такой последовательный апологет Вишневецкого, как автор «Historia о buntach Chmielnickiego», не видит ничего таинственного в смерти своего героя.

Ганновер, л. 122.

Там же, л. 122.

Ганновер, л. 2. Происхождение этой ошибки совершенно ясно. Дочь Мантуанского князя Мария-Людвига воспитывалась при французском дворе и, выйдя благодаря интригам французской дипломатии, замуж за польского короля, она получила титул fille de France.

Ганновер, л. 4.

Конечно, еще больше ошибок в хронологии событий и других фактических ляпсусов мы встретим у других хронистов. Так Мейер из Щебржешина указывает неправильную дату смерти короля Владислава (указ. соч., стр. III. Эту же ошибку повторяет Саббатай Гакоген, см. «Послание», стр. 135). В своем дальнейшем изложении Мейер из Щебржешина допустит чрезвычайно грубое нарушение последовательности событий, относя осаду Збаража и зборовское перемирие к 1650 г. (указ. соч., стр. 128).

Мейер из Щебрж., стр. 127.

Там же, стр. 121.

Там же, стр. 129.

Оршанский И. Евреи в России. Очерки экономического и общественного быта. Спб., 1877, стр. 248.

Там же, стр. 403.

В свете этой теории станет совершенно ясной та система пропусков, «исправлений» и т. д., которая была последовательно проведена С. Манделькерном в выполненном им русском переводе Ганновера («Богдан Хмельницкий». Рассказ еврея-современника-очевидца, Одесса, 1878), совершенна обесценившая этот перевод для использования в качестве исторического источника. Подробнее см. на стр. 672–673.

Dubnow S. Weltgeschichte des judischen Volkes, В. VII, Berlin, 1928, p. 18.

Мейер из Щебржешина, стр. 112.

Там же, стр. 114, 156.

В этой связи интересно отметить, что «еврейские хроники» эпохи крестьянской войны неоднократно использовались как раз с целью демонстрации еврейско-польской «дружбы». Тут следует в первую очередь напомнить о французском издании Ганновера «Quatre années de guerre des polonais contre les russes et les tartares». Tlemcen, 1855. Автор интереснейшего предисловия J. Beniamin, известный также в еврейской литературе, как Вениамин II, обращаясь к полякам, восклицал:

«Pourquoi au 17-mе siede comme au 19-me, en 1650 comme en 1831, sépare-t-elle la cause des juifs de sa propre cause?.. En 1650, о, Pologne, vous les avez livres a VOS ennemis communs. En 1831 vous avez repousse avec dédain le sacrifice da leurs diens et de leur vie gu’ies venaient noblement appoter en tholocauste sur Jautel de ia patrie pour cómbattre ces mêmes ennemis». («Почему в 17-м столетии, также, как в 19-м, в 1650 г., так же как в 1831 г. они отделяли дело евреев от своего дела? В 1650 г. — о, Польша! Вы их предали вашим общим врагам. В 1831 г. вы с пренебрежением отвергли их жертвы имуществом и жизнью, которые они так благородно хотели положить на алтарь отечества для борьбы с этим же врагом»).

К этому изданию Ганновера какое-то отношение имел Иоахим Лелевель, знаменитый польский историк и деятель национально-освободительного движения. Не останавливаясь здесь на других изданиях, характерных с этой точки зрения (например, польские переводы Ганновера Авр. Штерна (1823) и М. Балабана (1911), отметим еще французский перевод «Врат покаяния» (La porte de la penitence, Paris, 1879). Этому изданию предпослано длиннейшее предисловие графа Ксаверия Браницкого, в котором он распинался за «освященный историей» союз евреев и поляков. В этом же духе было написано и предисловие переводчика раввина Л. Вог (L. Wogue).

Ганновер, л. 4. В связи с этим нужно напомнить рассказ Ганновера об арендаторе-еврее Собиленко, раскрывшем пану планы Хмельницкого (л. 3).

Ганновер, л. 5. Рассказ Мейера из Щебржешина о Тульчине во всех деталях совпадает с повествованием Ганновера (ср. Мейер из Щебржешина, стр. 114–115).

Ганновер, л. 9.

Мейер из Щебрж., стр. 127.

«Врата покаяния», стр. 42.

«Плач», стр. 205.

«Плач», стр. 205.

Ганновер, л. 100, Мейер из Щебржешина, 158, «Врата покаяния», стр. 40.

Мейер из Щебржешина рассказывает: «Евреи, укрепившиеся в Полонном, были мужественны; они знали военное дело, и они, стоя у стены с ее внешней стороны, храбро защищались от бунтовщиков, в которых стреляли также и паны» (стр. 161. Ср. также Ганновер, л. 105).

Ганновер, л. 113.

Там же, л. 120, 121.

Мейер из Щебржешина, стр. 124.

Там же, стр. 172.

Ср., например, в «Плаче» рассказ о канторе, перебившем множество злодеев (стр. 209).

Ганновер, л. 127. С. П. Рабинович в примечании к древнееврейскому переводу «Истории евреев» Гретца (т. VIII, Варшава, 1894, стр. 147) сообщает, что это указание Ганновера подтверждается также польским хронистом Твардовским (автором «Wojna domowa»). Однако проверка показала, что это указание неверно.

«И послал гетман Фирлей несколько тысяч поляков и несколько сот евреев по окрестным местностям, где были восставшие православные, и они воевали против них, и нанесли православным тяжкие поражения, и покорили все эти места». Ганновер, л. 122.

«pamiętnik о wojnach kozackich», Wroclaw, 1842, p. 9.

Величко С. Летопись, т. I, Киев, 1848, стр. 93.

Цит. по Gzacki Т. Rozprawa о żydach, Wilno, 1807, р 93.

В этом отношении очень поучителен эпизод с одним евреем, очевидно, сельским арендатором, который на Волыни во время татарского смятения, имея обыкновение бывать в окружных городах, где все были обязаны владеть оружием и быть готовыми по приказанию главнокомандующего и начальников к военным действиям, упражнялся в стрельбе из ружья и нечаянно убил наповал другого еврея. (Ср. респонсы Maharam Lublin, § 43 изд. 1-е. Венеция, 1619; цит. по изд. Варшава, 1881, стр. 36). См. также ряд фактов в «Истории еврейского народа», т. XI, М., 1914, стр. 338.

Balaban М. Zabytki historyczni zydow w Polsce, Warzsawa, 1929, p. 83.

Там же, p. 65.

Ганновер, л. 8.

Ганновер, л. 6.

Мейер из Щебрж., стр. 163.

Ганновер, л. 7.

Там же, л. 8. Ср. интересную параллель в донесении панского нунция Торреса: в Люблине, по его словам, restadoi solamento alcuni pochi poverelle («Сборник статей и материалов по истории юго-западной России», в. 2, Киев, 1916, стр. 26). Аналогичное замечание имеется и о Ковеле: по сообщению тамошнего ксендза, многие евреи не могли оставить города перед занятием его повстанцами «по причине великой бедности своей» (Архив Юго-западной России, т. 1, ч. VI, стр. 563).

Ганновер, л. 120.

Ганновер, там же.

В оригинале «dalath haom».

См. мою статью «Евреи в запорожской сечи». Исторический сборник Академии Наук СССР, т. I, Ленинград, 1934 г., стр. 161–168.

Там же, стр. 161–167.

Там же, стр. 162–163.

Войску Хмельницкого.

Акты Южной и Западной России, т. III, стр. 215.

Там же, т. VIII, стр. 281.

Там же, т. III, № 226, стр. 236. Ср. также любопытное сообщение о некоем «торговом человеке, Афоньке Григорьеве», родом «жидовине», который «за гетмана Богдана Хмельницкого, в Нижине крестился в православную христианскую веру». «Акты московского государства», т. III, № 575, стр. 359.

Респонсы Zemach zedek. Амстердам, 1675, § 101.

Он назван «poel» — этим термином в еврейской актовой литературе обозначается всегда еврей-рабочий, подручный у ремесленника. Вместе с тем, цитируемый текст, говоря об этом poel-e, не прибавляет ни одного из эпитетов, употребляемых и почти обязательных при всяком упоминании «злодея»-нееврея.

Ганновер, л. 7, Мейер из Щебржешина, стр. 113.

«Плач», стр. 203.

Ср. особенно Ганновер, л. 10.

Хроника «Tit hajawan» Самуила б. Натана, 1-е изд. Венеция s. а. (са 1660). Цитирую по лучшему переизданию в книге S. Bemefeld, Sepher hadmooth, В. III, Berlin, 1926, p. 141–157. Цитируется дальше «Tit hajawan».

«Tit hajawan», стр. 145, 148.

Географическая номенклатура дана в хрониках в такой ужасающей транскрипции, что в большинстве случаев ее не удается расшифровать.

Очевидно, против повстанцев.

«Tit hajawan», p. 145.

«Плач» этот, не имеющий особого названия, без места и года издания (очевидно, Амстердам, 1656), начинающийся словами «In liben weiber» сохранился в единственном экземпляре в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде. Перепечатан в выше цитированной книге Weinreich, «Bilder», стр. 215–218. Я имел возможность пользоваться фотоснимками с этого уникального издания.

Weinreich, указ. книга, стр. 217.

Ганновер, л. 10; Мейер из Щебрж., стр. 176.

Ганновер, л. 8.

См. последнее и лучшее издание протоколов «литовского ваада», «Pinkass hamedinah». Berlin, 1925, стр. 102–104.

«Врата Покаяния», стр. 49–50.

Книжка Ганновера была напечатана впервые в Венеции; Мейера из Щебржешина — в Кракове; Саббатая Гакогена — в Амстердаме; «Плач» — в Праге и т. д.

Ганновер, л. 95, 132. Ср. также первые строфы «Плача»: «Каждый, кто прочтет этот плач, преисполнится потребности в раскаянии, молитве и благотворении» и т. д.

Ганновер, л. 129–132.

См. также, например, замечание: «Не случалось, чтобы трое, обедая вместе, не рассуждали про Тору». «Ни одна бедная девушка не выходила замуж старше 19 лет» и т. д.

В этом отношении особенно показательны следующие замечания Ганновера: «Если приезжали из дальних стран или отдаленных местностей дети или юноши, хозяева или девушки, то их немедленно снабжали платьем, а если кто-нибудь желал учиться ремеслу, его отдавали к ремесленнику, а если кто-нибудь желал служить, его отдавали в услужение, а кто хотел учиться, того отдавали к учителю; а потом, когда этот мальчик становился достойным юношей, его брал какой-нибудь богач, давал ему свою дочь и несколько тысяч злотых в приданое и одевал его по-царски» и т. д. (л. 12).

Автор — Авраам б. Самуил Ашкенази, напечатана в Венеции S-a. Перепечатана (по современному рукописному списку, находящемуся в Британском музее) во 2-м выпуске упомянутого выше сборника Гурлянда (Краков, 1888).

5408 г. — по еврейскому летоисчислению — 1648 г. Приурочивая ко дню разгрома Немирова устанавливаемый пост, «пастыри еврейства» использовали одно совпадение: этот день совпадал с днем «бедствий» в Блуа, города во Франции, где возникло обвинение евреев в употреблении христианской крови (1171 г.). Все еврейское население города погибло на костре, отвергнув, согласно преданию, предложение принять христианство и тем спасти свои жизни. Таким образом бедствия 5408 г. удачно вплетались в «священную» цепь еврейского религиозного мученичества.

Ганновер, л. 112.

«Послание», стр. 136.

Ганновер, л. 8.

«Плач», стр. 199.

«Послание», стр. 136 и др.

Заимствованное из Библии (ср. Псалмы 69, 3) заглавие должно было восприниматься читателем как игра слов. В древнееврейской письменности слово «jawen» (йовн), кроме значения «тина, пучина», означает также «грек», в литературе же XVI–XVII вв. обычно «православный», т. е. христианин греческого исповедания, а иногда — специально казак или гайдамак. В последнем понимании это слово «йовн» еще долго встречается в еврейских народных песнях исторического содержания.

Но для автора, увлекавшегося каббалой и верившего в тайный смысл, заключенный в словах и буквах, это заглавие скрывало еще особую «тайну», которую он впрочем «открывает» в предисловии. Древнееврейская письменность, так же как греческая, церковнославянская и т. п., не знает специальных знаков для цифр: вместо них используются буквы, каждая из которых имеет свое числовое значение. Ганновер избирает для своей хроники заглавие «гематрия», которое равняется «гематрии»* слов. «Хмель и татары соединились с православными». Таким образом, заглавие как бы обыгрывается автором дважды: и как игра слов, и как «гематрия»

Под этим обозначением в хронике Ганновера фигурирует Червоная Русь и другие польские воеводства, населенные украинцами.

Дата на первом издании книги помечена с некоторым для еврейских книг того времени весьма обычным трюком. На месте даты напечатано: «В год пришествия Мессии», причем слово «пришествия» выделено крупным шрифтом. Если подсчитать гематрию слова «пришествия» (biath), то получится 413, что означало 5413 год по еврейскому летосчислению, а по обычному календарю — 1653 г.

Весь этот абзац составлен почти полностью из библейских цитат (см. «Плач Иеремии», З, 1; «Книга царей», 1—14, 15; «Плач Иеремии». 2, 1; Псалмы, 48, 3; «Плач Иеремии», 2, 2; Псалмы, 94, I).

Гематрия подчеркнутого слова «это» — 408, т. е. еврейская календарная дата начала крестьянской войны 5408 (1648).

См. примечание 5.

Автор, очевидно, предполагая у своего книжно образованного читателя знакомство с легендой, рассказанной в гл. 2-й Megilath taanith, сборнике назидательных легенд на «исторические» темы, принадлежащем к раннеталмудической литературе. По этой легенде, отнесенной еще к эпохе сирийско-эллинистического владычества в Палестине, «греки» (а значит, и евреи, изменившие своей вере) помечали на рогах своих быков, «что владельцы их не имеют ничего общего с Богом Израилевым».

Умереть «за святость имени» — формула, которой в старой еврейской письменности обозначается всякая смерть за веру, а в распространительном толковании — всякая смерть, причиной которой явилась принадлежность к еврейству погибшего: например, гибель во время погрома от руки «врагов Израилевых» и т. п.

Гаон — собственно титул глав талмудических академий и толкователей еврейского религиозного закона в Вавилоне в VI–XI вв. Позже, как в нашей хронике, этим титулом обозначали прославленных раввинов и знаменитых талмудистов.

См. примечание 5.

Автор прав: только вычтя из первой фразы числовое значение «алеф», мы получим совпадение гематрий (630).

«Гематрия» — термин, обозначающий арифметическую сумму числовых значений всех букв одного или нескольких слов.

В оригинале Хмелецкий. Во всех немногих случаях в этой хронике, когда автор употребляет полное имя Хмельницкого (а не «Хмель»), он называет его «Хмелецкий». Возможно, что это не опечатка и не случайная описка хрониста. Дело в том, что в первой половине XVII в на Украине жил и действовал Стефан Хмелецкий, киевский воевода, совершивший ряд «славных подвигов» в боевых столкновениях с татарами и воспетый в ряде польских од и песен. Возможно, что Ганновер считал своего Хмеля если не представителем этого же рода, то во всяком случае однофамильцем «славного Стефана Хмелецкого».

В украинских народных источниках; Хмельницкий обычно именуется Хмелем. Хмельницкий — это польско-шляхетская форма его имени.

«Исаия», 52; 2. В практической каббале такой прием — подыскание какой-нибудь фразы или, еще лучше, библейского стиха, начальные буквы каждого слова которого составили бы искомое или истолковываемое слово, — называется «нотарикон». Для всякого рода мистических «прозрений», каббалистических комбинаций и отыскания «сокровенного смысла» слов и имен этот метод имел такое же значение, как и упоминаемая выше «гематрия».

Напомним, что книга издана была при жизни Хмельницкого, в период его наибольшего могущества.

Как видно из текста, автор имел в виду только описание еврейского быта в Польше.

Надежда Ганновера не осуществилась: эта книга осталась ненапечатанной.

Указание хрониста ошибочно: Сигизмунд III занял польский престол в 1587 г.

Хроника еврейских мученичеств «Zemach David» («Растение Давида») — популярнейшее произведение еврейской средневековой историографии. Автор ее — испанский еврей врач Соломон Ибн Верга (жил в конце XV и первой половине XVI в.). Первое издание появилось в Турции в середине XVI в., без названия года и места издания (предположительно Адрианополь 1550), с тех пор много раз перепечатывалось обычно с дополнением сведений о дальнейших событиях. Ганновер, очевидно, ссылается на 5-е издание хроники (Амстердам, 1638).

Нужно ли говорить, как мало вяжутся с исторической правдой все эти щедро рассыпаемые автором эпитеты — яркое свидетельство политической ориентации хрониста.

В оригинале «lehawdil» («чтобы отделить») — формула-штамп, применявшаяся как в еврейской литературе того времени, так и в речи для «отделения» при перечислении евреев от «неверных».

См. «Книгу исхода», 1, 14.

Т.е. евреи.

Хронологическая ошибка — бунт Наливайки был в 1596 г. (казнен он был в Варшаве 11 апреля 1597 г.).

Наливайко вовсе не был попом (см. именной указатель). Его старший брат Домиан был священником в Вильно; возможно, это обстоятельство послужило причиной ошибки хрониста.

Всякое поселение, в котором проживали также евреи, именуется в еврейской литературе того времени, как «святая община» (передается двухбуквенной аббревиатурой), Эта приставка не опускается даже и тогда, когда упоминается какой либо город, вне всякой связи с событиями, которые затрагивали бы жизнь еврейской общины в нем.

Неукоснительно приводимая после каждого упоминания имени «злодеев» и «недругов Израиля» (в данной книге Хмельницкого, Кривоноса и т. д.) лапидарная формула «да будет стерто его имя» в еврейской письменности передается трехбуквенной аббревиатурой, которая в глазах старого читателя как бы срослась с именем этих исторических деятелей. Нам представляется, что мы ближе передадим дух подлинника, если эту формулу (которая в этой книге встретится множество раз) будем передавать не в развернутом виде, а в соответствующем, сделанным по образцу оригинала, — сокращением (д.с.е.и.)

Это сообщение Ганновера совершенно неверно. Число казаков, занесенных в реестр, т. е. официально признаваемых польскими властями и получающих содержание от казны, никогда не достигало такого числа. В 1581 г. жалованье получало всего 500 казаков, а по постановлению 1617 г. реестр был установлен в 1 тыс. казаков. Однако фактическое число казаков было всегда во много раз больше. В 1608 г., например, в лагере «тушинского вора» под Москвой насчитывалось до 30 тыс. запорожских казаков. По так называемому Каруковскому договору 1625 г. казацкий реестр был установлен в 6 тыс.

В своем генеалогическом экскурсе Ганновер допускает ошибку. Первая жена Владислава IV Цецилия Рената (1632–1644), сестра Фердинанда III, императора св. Римской империи (1637–1657), была дочерью императора Фердинанда II (1619–1637), а не императора Матвея (1612–1619).

Снова генеалогическая ошибка: вторая жена Владислава IV Мария-Людовика Гонзага (1611–1667) была дочерью мантуанского князя. Дочерью французского короля она названа, очевидно, потому, что воспитывалась при французском дворе и, выйдя по проискам французской дипломатии замуж за польского короля, она получила титул «filie de France». После смерти Владислава, она вышла замуж за его брата, короля Яна Казимира, унаследовавшего его престол.

Юдофильство Владислава IV было, конечно, весьма относительным, если сравнивать его политику, отличавшуюся некоторой веротерпимостью, с политикой его отца, Сигизмунда III, яркого представителя «католической реакции». Нужно, однако, отметить, что «еврейская политика» Сигизмунда в конечном счете определялась не одним его религиозным фанатизмом. Стремясь укрепить свои позиции и преследуя интересы королевского фиска, Сигизмунд даровал еврейскому населению ряда городов привилегии и боролся с магистратами за еврейские «права».

Как известно (в дальнейшем изложении Ганновер сам говорит о восстании Павлюка), трудно говорить об «абсолютном мире» в годы царствования Владислава IV. Однако благодаря решительному противодействию шляхты всем многочисленным и широко задуманным военным планам короля, Польша в эти годы пользовалась относительным миром, и эти годы приобрели в польской историографии наименование «золотого покоя».

Хронологическая ошибка: восстание Павлюка было в 1637 г.

Конечно, это не совсем верно. Уже и в этот период в Запорожье проникают отдельные неказаки, например, оставивший интересные записки посланец императора Рудольфа II Эрик Лассотта (1594 г.). В дальнейшем, когда Запорожье превратилось в транзитно-перевальный пункт на оживленнейшем торговом пути и в крупный пункт сбыта сельскохозяйственных продуктов, тут обосновывается постоянная, довольно многолюдная и разноплеменная колония неказачьего населения, среди которого, как было выяснено недавними изысканиями, встречались в последние годы существования Запорожья и евреи-купцы (см. С. Боровой, Евреи в Запорожской Сечи. «Исторический сборник Академии наук СССР», т. 1, Ленинград, 1934).

Смысл этого неясного места разъяснен в примечании 7.

О казни Павлюка сохранился и ряд других легенд. Так, автор «Истории руссов» рассказывает, что Павлюку живому содрали с головы кожу и набили ее гречаной соломой. Голову отвезли в Чигирин, где ее выставили для устрашения, а потом всенародно сожгли на ярмарке. Между тем Павлюк был казнен в Варшаве весьма «обычным» способом: ему отрубили голову, которую воткнули на кол.

Хронист в основном верно передает главные положения так называемой «Ординации войска реестрового запорожского, находящегося на службе Речи Посполитой», принятой постановлением сейма в 1638 г.

См. примечание 21 и 20.

В оригинале это передано иносказательно библейской цитатой: «И вышел этот телец» («Книга Исхода», 32, 24).

Свидетельство хрониста о довольно значительной состоятельности Хмельницкого подтверждается показаниями и других современников. Так, папский легат Пиночи говорит о мельницах и шинках, принадлежавших Хмельницкому.

Притчи 26, 25.

Псалмы 76, 36–37.

Злотый польский (в оригинале shuw — серебряная монета, введенная в обращение в 1505 г. и заключающая в себе 30 грошей. О покупательной силе злотого в эти годы можно было судить по следующим примерам: в 1650 г. четвероконный воз сена стоил 17 злотых, корова — 20 злотых; работнику платили в год 27–35 злотых. Возможно, что этим же еврейским словом автор иногда называет и так называемый «Червоный злотый» (дукат) — золотую монету, стоимость которой = 16,5 злотого.

В оригинале — Собиленки. Очевидно, здесь опечатка. Следует, надо думать, читать Собиленко или Собиленский.

Историческая традиция, подтверждаемая показаниями источников и свидетельством актов, считает исходной точкой хмельничины столкновение Хмельницкого с чигиринским подстаростой Чаплинским, а не с сыном коронного гетмана Конецпольского, как сообщает Ганновер. Стремясь придать более «романтический» характер непосредственному поводу кровавых исторических событий, ряд хронистов сводит столкновение подстаросты и Хмельницкого к роковой «борьбе за женщину»; Хмельницкий — так рассказывают — жил невенчанный с «прекрасной Еленой», и эту женщину у него отобрал Чаплинский, обратил ее в католичество и женился на ней. После корсунского погрома польского войска Елена вновь досталась Хмельницкому, и он даже обвенчался с ней, получив на это специальное разрешение от константинопольского патриарха. В 1651 г., уличив свою жену в измене с одним из своих приближенных, Хмельницкий приказал казнить ее. Этот последний кровавый эпизод в семейной жизни Хмельницкого, очевидно, имел место в действительности, все же остальное, сообщаемое о «прекрасной Елене», несомненно, является плодом домысла, возникшего в результате естественного стремления сконструировать достаточно «роковую» биографию для женщины, жизнь которой так трагически оборвалась. Все хронисты, в том числе и Ганновер, писавшие до 1651 г. и по свежим следам, описывающие возникновение хмельничины, говорят о более прозаическом поводе ссоры, а именно; об отобрании у Хмельницкого хутора, скота и т. п. Несмотря на явную неправдоподобность, миф о «прекрасной Елене» еще по сей день встречается в буржуазной историографии. Эту галантную версию полностью принимает не только известный шляхетский историк Равита Гавронский в своей двухтомной монографии «Bohdan Chmielnicki», Lwow, 1906, но и новейший мелкобуржуазный еврейский идишистский «историк» д-р М. Вайнрейх в своей книге «Schturmwint», Вильно, 1927, исключительно убогой методологически и изобилующей грубейшими фактическими ляпсусами.

Малая Польша — часть Польши, охватывавшая воеводства Краковское, Любельское, Сандомирское и украинские земли.

Т.е. евреи.

Подлинник не дает возможности точно установить, идет ли речь о празднике крещения, или о чьих-то крестинах. Правдоподобнее первое предположение; по более достоверным сведениям, бегство Хмельницкого относится к ночи под николин день (6 декабря).

Этот рассказ Ганновера, представляющийся чрезвычайно правдоподобным почти во всех своих деталях, значительно расходится с украинской и польской летописной традицией. Так, мы нигде больше не встречаемся с версией о том, что Хмельницкий предупредил татар о нападении, которое на них собирается совершить Конецпольский. Рассказ об еврее-шинкаре, выдавшем Хмельницкого, столь естественный, казалось бы для украинских хроник, пронизанных антиеврейскими настроениями, тоже нигде больше не встречается. Украинские и польские источники зато много говорят о перипетиях тяжбы Хмельницкого С Чаплинским за отобранный хутор (Хмельницкий со своими жалобами дошел якобы до самого короля и сейма). Они сообщают, что перед побегом в Запорожье Хмельницкий похитил королевские грамоты казакам и воспользовался ими для того, чтобы поднять казаков на восстание в защиту своих привилегий. Однако все эти (и еще ряд других) подробности, которыми в украинских и польских хрониках обставляется начало восстания (наиболее обстоятельно изложено в «Сказании о войне казацкой» Велички), являются, как показывает исторический анализ, скорее всего плодом литературной фантазии.

О деятельности Хмельницкого в Сечи сохранилось очень мало достоверных сведений. Один из наиболее аутентичных свидетелей, курчанин Никита Гридин, находившийся в то время в Сечи, рассказывает: «А казацкий гетман Богдан Хмельницкий пришел в запорожское войско с королевскими листами за три недели до масленицы; и посылал гетман Хмельницкий к крымскому царю послов дважды по королевскому велению на ляхов на помощь звать крымского царя со всей ордою… а буде казаки с крымским царем ляхов одолеют, и им казакам и с крымской ордою итти в Польшу, чтоб ляхов и жидов в Польше не было» («Акты московского государства», т. II, № 357).

Книга «Исайя», 13, 8.

Готовность, с которой татары пошли на союз с Хмельницким, объясняется раньше всего причинами общего характера, коренящимися в особенностях социально-экономической структуры феодального общества Крыма, жившего в значительной степени за счет периодических «налетов» на прилегающие страны. Но здесь сыграли роль и некоторые побочные обстоятельства. Во-первых, Польша в течение ряда лет не вносила хану причитающейся ему контрибуции («поминки»), а главное — в том году в Крыму был большой голод.

Цитата из Талмуда, трактат «Sanhedrin», л. 105.

Следует отметить, что Ганновер совершенно не упоминает про поражение польского авангарда во главе с сыном гетмана Потоцкого под Желтыми водами, предшествовавшее корсунскому погрому. Самая же корсунская битва описана в общем довольно точно. Число казаков и татар, конечно, значительно преувеличено, однако, по другим источникам, и поляков было несколько меньше, чем указывает Ганновер (4–5 тыс.). Отдельные детали в рассказе Ганновера полностью совпадают со свидетельствами других источников. Ср., например, донесение путивльского воеводы: «Хмельницкий с казаками и татаровя меж лесов на приходах в тесных местах выкопали рвы большие и на тех же местах во рвах и в лесах по обе стороны дороги наперед завели пехоту запорожских казаков» и т. д. («Акты московского государства» II, № 346).

Переход на сторону Хмельницкого значительных слоев мелкой польской шляхты объясняется совпадением их классовых интересов с интересами казацкой старшины. Как известно, Хмельницким был издан даже специальный «универсал», которым ограждались имущественные права перешедшей к нему шляхты.

Хронист имеет в виду Чигиринского полковника Кречовского и Яна Виговского, ставшего войсковым писарем (нечто вроде начальника штаба) Хмельницкого. Среди польских шляхтичей, близких сподвижников Хмельницкого, следует вспомнить полковника Гловацкого.

Цитата из талмуда, трактат «Sanhedrin», 39 в.

Псалмы 68, 3.

«Исайя», 1, 9.

В 1648 г. первый день праздника «Шевуот» (так называемая «семидесятница») был 27 мая.

Между 1580–1764 гг. еврейские общины (кагалы) всего Польского королевства были объединены так называемым ваадом, или «сеймом четырех стран» (а после выделения Литвы в 1623 г. в самостоятельный ваад — трех стран), имевшим значительную административную власть, главным образом в области государственного фиска. Каждая из «стран» разбивалась в свою очередь на округа.

Острог назван столичным городом как центр «княжества Острожского», сохранившийся и после ликвидации политической самостоятельности удельных княжеств, как самостоятельная единица феодального общества. Вместе с тем Острог был крупным центром еврейской общинной организации.

Львов был одним из главных окружных центров так называемой русской области ваада, охватывающей Русское, Брацлавское и Подольское воеводства.

Прикагалками назывались небольшие еврейские поселения, не образующие самостоятельного кагала и подчиненные в административном и фискальном отношении ближайшей общине.

Четыре вида казни по так называемому «моисеевому» (библейскому) законодательству.

Тефилин (или филактерии) — молитвенные принадлежности, одеваемые на голову и на руку.

2-я книга «Царств», 21, 12.

Аллегорическим названием «Эдом» еврейская словесность той поры обозначает Рим и вообще католические государства. Печатая свою книгу в католической Италии, Ганновер должен был соблюдать по отношению к католицизму особую осторожность.

Талмудическая поговорка, трактат «Megilah», 13 в.

«Исайя», 5, 25.

Т.е. Бог — Прим. пер.

Положения талмудического права, трактат «Sanhedrin» 72 а.

12 июля Хмельницкий отправил на имя короля (о смерти которого он еще, возможно, не знал) письмо, в котором заверял его в своей полной лояльности по отношению к Речи Посполитой и выставлял ряд чрезвычайно умеренных требований. Требования эти отражали узко-классовые, эгоистические интересы казацкой старшины. Хмельницкий был готов предать присоединившиеся к нему крестьянские массы, сделавшие его движение таким грозным и победоносным. Попытки Хмельницкого договориться с польскими правящими кругами являются не хитрым маневром, как полагает Ганновер, а подсказывались всей линией его поведения, основанной на классовых интересах представляемой им социальной группы.

Цитаты из нравоучительного произведения раннеталмудической («мишнаистской») литературы — «Pirke aboth» («Поучения отцов»), III, 2.

Это замечание хрониста неверно. Король Ян Казимир считался действительно кардиналом, но он никогда не был «бискупом» гнезненским и примасом Польши, а значит, не был и так называемым interrex-oм, каковым был тогда Мацей Любинский. Интеррексом назывался временно исполнявший обязанности короля в период между смертью прежнего короля и избранием нового.

Талмудическая поговорка, трактат «Baba kama», 5 а.

Князь Доминик — «bete noire» и польских хронистов. Современные польские вирши всячески клеймят его личные привычки, трусость, противопоставляя ему Иеремию Вишневецкого, этого «Сципиона», «Геркулеса польского и Атласа». Непопулярность Доминика объясняется не столько его военными неудачами и его бесспорной бесталанностью как полководца, сколько его принадлежностью к той группировке польских политиков, которые считали возможным и желательным достижение соглашения с Хмельницким; отсюда нерешительный характер его военных операций и в результате их полная неудача.

Несколько измененный библейский стих, «Исайя» 1, 21.

Начальник (ректор) высшей богословской школы.

Тора — в широком смысле — еврейский религиозный закон, в узком — Пятикнижие Моисея.

В еврейском религиозном быту исполнению всех обрядов «израильского погребения» придается особое значение.

«Книга Исхода», 13, 18.

Первая книга Самуила, 2, 4.

Талмудическая поговорка, Мишна, — трактат «Aboth», II, 15.

Главная догма еврейской религии («Второзаконие», 6, 4).

Распространенное библейское выражение.

Первая книга Самуила, 26, 19.

Гайдуки в Польше XVI–XVIII вв. — личная охрана вельможи, одетая в венгерскую (отсюда название) либо в казацкую одежду.

Зогар (по-древнееврейски «Книга сияний») — основной памятник каббалистической письменности, приписываемый перу талмудиста Симона бен Иохан. Вопрос об авторстве окончательно не разрешен и по настоящее время. По мнению большинства исследователей, книга «Зогар» составлена в Испании в XIII в. с использованием дошедших до него мистических произведений более ранней поры Мойсеем де Леоном из Гвадалаксара. Каббала (по-древнееврейски — «предание») — еврейское религиозно-мистическое учение, возникшее, как верили его приверженцы, в глубокой древности, на самом же деле, оформленное в Северной Испании не ранее XIII в. (как синтез и развитие «тайных учений», зародившихся в более ранние эпохи). Доктрина каббалы складывалась под заметнейшим влиянием философии неоплатоников и гностиков. Каббала, явившись реакцией на усилившиеся преследования евреев, уводила своих адептов из мира земных страданий в чудесный мир «потустороннего» и мессианско-эсхатологических ожиданий.

Ари (по-древнееврейски «лев») — аббревиатура имени Исаака Лурия (1536–1572). Глава каббалистического кружка в Сафеде (Палестина), Лурия был одним из творцов и важнейшим представителем так называемой «практической каббалы». В этом направлении, главенствующем в каббале XVI–XVII вв., основное внимание уделялось всевозможным магическим «изучениям» и эсхатологическим подсчетам (например, установление даты пришествия Мессии). В годы хмельничины условия еврейской жизни в большинстве стран придавали эсхатологическим ожиданиям особую напряженность, что способствовало широкому увлечению «практической каббалой». Автор нашей хроники, как известно, был тоже далеко не чужд этому увлечению.

Талес — молитвенное одеяние.

Так называемый «techum schaooth», т. е. то расстояние, которое разрешается пройти в субботу благочестивому еврею, не нарушая святость субботнего отдыха (2 тыс. шагов).

«Исход», 15, 15.

Талмудическая поговорка, трактат «Moed katan», 25 в.

«Числа», 16, 34.

Несколько перефразированная цитата из Иезикиеля, 7, 15.

«Левит», 26, 17.

«Исайя», 14, 7.

«Второзаконие», 28, 65–66.

«Плач Иеремии», 4, 9.

Сообщение о разорении усыпальницы князей Заславских подтверждаются и другими современными источниками.

Пост в память падения Иерусалима и разрушения храма (70-й год н. э.). Этим днем еврейские памятники датируют конец политической самостоятельности еврейского народа.

Имя первого татарского военачальника в подлиннике опущено.

Эти же слова вкладывает в уста князя Доминика известный польский хронист Сам. Грондский.

Первая «Книга царств», 1, 40.

Описанное здесь сражение в исторической литературе известно под названием «битвы под Пилявцами». Ганновер, по своему обыкновению, чрезвычайно преувеличил число участников боевого столкновения. Поляков было, очевидно, не более 40 тыс. (без обоза, в котором было не менее 50 тыс. телег, груженых панским добром), у Хмельницкого же было до 200 тыс. Рассказ Ганновера о том, что князь Доминик Заславский заключил перемирие против желания князя Вишневецкого и тем не дал возможность последнему нанести решительное поражение войскам Хмельницкого, является, конечно, только эпизодом из «мифа о Вишневецком» (Ср. почти аналогичный рассказ у другого современника, тоже панегириста Вишневецкого, поляка Твардовского). Все источники согласно рассказывают об исключительно драгоценной добыче, захваченной казаками в обозе панов.

Великая Польша — историческое наименование северо-западной части Польши (Познань, Поморье).

«Второзаконие», 32, 25.

«Числа», 20, 2.

Штадлан — по-древнееврейски — ходатай. Особенности социально-правового положения евреев в феодальной Европе вызывали необходимость создания при еврейских общинах специальной должности ходатаев. Штадлан за определенное, весьма высокое вознаграждение (в редких случаях безвозмездно) должен был постоянно представлять общину перед высшими властями, добиваться защиты еврейских прав, отмены всяких ограничений и т. д. Штадланы рекрутировались из социальной верхушки еврейского населения, связанной денежными и экономическими отношениями с представителями правящих кругов.

По подсчетам львовских мещан, контрибуция достигла еще большей суммы — полумиллиона злотых.

Талмудическая поговорка, трактат «Berachoth» IX в.

Нароль был разгромлен казачьим «загоном» под командой Небабы.

Речь идет не об известном Самуиле Лаще (см. указатель имен), а о Флориане Лаще, владельце Нароля, действительно убитом повстанцами.

Кошерным мясом называется мясо скотины, битой согласно еврейскому религиозному ритуалу; трефным — мясо, запрещенное к употреблению религиозным евреям.

Т.е. совершали «пародию» на так называемую «bedikah» — осмотр мяса для установления его «кошерности».

О гадании по «небесным знакам» под Замостьем говорил и один поляк — современник Битонский. По его словам, Хмельницкий привез трех ворожей, которые и занимались чародейством.

Ян Казимир и был тогда выбран в короли Польши, но он, однако, как уже отмечалось, не был гнезненским кардиналом.

Хотя до сих пор остается не вполне выясненным, вступил ли Казимир — в бытность свою претендентом на престол — в непосредственную связь с Хмельницким, всем было широко известно, что Хмельницкий поддерживает эту кандидатуру, и это в большой мере способствовало избранию Казимира. Значительные круги панства рассчитывали, что Казимир легко договорится с Хмельницким.

«Исайя», 46, 7.

Конец февраля — начало марта

Осада Збаража описана в общем верно, однако, число участников, как всегда, значительно преувеличено, так же как и в официальной польской реляции, которая насчитывала 300 тыс. казаков и 100 тыс. татар. Казаков, очевидно, было не более 100 тыс. и приблизительно тысяч семьдесят татар. Поляков же вместе с челядью было не более 30 тыс.

Король весьма «медленно спешил»: на три недели он задержался в Люблине. Объявлена была мобилизация шляхты только в трех ближайших воеводствах. Остальной шляхте был только назначен срок для «записи» (регистрации). Вообще королю и его приближенным ситуация представлялась весьма оптимистически. Даже полученное грозное сообщение из Збаража не заставило короля поторопиться.

«Бытие», 19, 20.

Одновременно с мирным предложением хану король обратился также и к Хмельницкому с предложением вступить в переговоры. Однако это обращение по соображениям престижа скрывалось и не было даже занесено в официальные акты (оно сохранилось только в частных списках).

Условия Зборовского перемирия изложены в общем верно. Из состава Украины выделилась «казацкая страна», в которую входили территории трех воеводств: Киевского, Черниговского и Брацлавского. В Волынском и Подольском воеводствах восстанавливался прежний режим, только из населения «казацкой Украины» составлялось казацкое войско (в числе 40 тыс., а не 30 тыс., как пишет Ганновер). Вся же масса селянства, не попавшая в реестр, должна была вернуться в «первобытное состояние», в подчинение польскому панству. Пункт, касающийся евреев, в условиях Хмельницкого был изложен следующим образом: «Чтобы евреи не только в качестве арендаторов, но и жителей нигде в вышеупомянутых местах не допускались, за исключением приезжающих временно, по купечеству». Зборовское соглашение, которым Хмельницкий и казацкая старшина предавали польской шляхте восставшее украинское селянство, не удовлетворило ни панов, ни казацкую старшину и было в ближайшее же время взорвано дальнейшим течением событий.

В условия мирного договора с ханом было включено дозволение татарам при их возвращении «воевать землю в левую и правую сторону огнем и мечом». Этот позорный пункт, впрочем, не был записан в официальном акте. Современники единодушно считали, что этот пункт был внесен в соглашение по собственной инициативе короля, желавшего расправиться с бунтовщиками. Масса восставшего украинского селянства, преданная Хмельницким и казацкой старшиной под Зборовым, перенесла, однако, всю ненависть за ужасный разгром, произведенный татарами, на Хмельницкого. Народная песнь той поры такими словами честила «национального героя»:

«Бодай Хмеля Хмельницкого перва куля не минула,

Що велів брати дівки и парубки і молодиі молодиці,

Парубки йдуть гукаючи, а дівчата співчаючи,

А молодиі молодиці старого Хмеля проклинаючи.

Бодай того Хмельницького перва куля не минула,

А другая устріла — у серденько уціліла».

Один из современников отмечает, что от голода «люди падают и лежат, как дрова, по Днестру, возле Шаргорода и дальше до Брацлава».

«Притчи», 30, 15.

Речь идет о законоположении насчет десятины (десятая часть дохода, подлежавшая отчислению в пользу духовенства в виде подати), установленном патриархом р. Иегудой (умер около 220 г.). Ср. талмудический трактат «Nedarim», 39, 61.

Гетман Хмельницкий самым решительным образом содействовал польскому панству в деле восстановления крепостнической эксплуатации украинского селянства и в меру своих реальных возможностей кровавым террором подавлял всякое противодействие реставрации феодальных привилегий и прав панов и шляхты.

Указ, о котором говорит хронист, был издан 5-го мая 1640 г. (Опубликован в «Жерела до історіі Украні-Руси» т. IV, Львів 1898, стр. 261).

«Агуна» — женщина, муж которой находится в безвестной отлучке. По еврейскому религиозному закону ей запрещается вступать в новый брак, вне зависимости от длительности отсутствия мужа. Для того, чтобы «агуна» была объявлена вдовой, требовалось предъявление показаний очевидцев, с точностью свидетельствовавших об обстоятельствах смерти мужа.

Так наз. «Иебам» — т. е. бездетный брат умершего мужа, без разрешения которого вдова не может вступать в новый брак. Этот институт (так называемый «левират»), сохранившийся в еврейском религиозном праве, является, по мнению исследователей, пережитком группового брака.

Ср. постановление по этому же вопросу литовского ваада (от 1650 г.): «Также и это было установлено: ввиду того, что многие утверждения и свидетельские показания об убийствах вызывают подозрения, то посему следует предостеречь все общины, чтобы они стояли на страже и зорко следили за тем, чтобы не писали обручальные договоры, а тем более не совершали обряда венчания над вдовцом раньше, чем он не представит письменного удостоверения какого-нибудь раввина о том, что перед ним было выяснено, что тот действительно вдовец или разведенный» и т. д. (ed. Berlin, 1925, стр. 102).

Наряду с установлением ежегодного поста был также объявлен трехгодичный траур. Очень интересное постановление о трауре принял литовский ваад (1650 г.): «В эти тяжкие времена все видели, какие великие злоключения и напасти и сколь многие горькие страдания обрушились в годину жестоких гонений на весь дом Израилев… многие десятки тысяч евреев были убиты (бог мести да отомстит за кровь их, пролитую, как вода)… Поэтому всякий… да преисполнится печалью и соблюдает траур по случаю пережитых тяжких бедствий». Под угрозой проклятия («херема») было запрещено носить «адамашковое», атласное, «табинковое» или шитое золотом платье; соболий, лисий и куний меха запрещалось употреблять кроме как «для женской шубы для ношения по субботам и праздникам»; запрещалось «нашивать золотые и серебряные галуны», украшать себя «золотыми цепочками и ожерельями из жемчуга», строжайше запрещалось приглашать на свадьбу более пятидесяти человек; ни в одном еврейском доме, даже для увеселения жениха и невесты, не должно раздаваться звуков музыки в продолжение целого года и т. д. И еще вносился целый ряд различных ограничений в одежду и обиход (ed. Berlin, 1925, стр. 102–104). Совершенно очевидно, что вся эта мелочная регламентация траура преследовала не только ритуально-поминальные задачи, а имела еще целью всячески ограничивать демонстрацию своего богатства со стороны верхушечных слоев еврейского населения, оградив их этим от «зависти» как еврейских, так и особенно иноплеменных, социальных низов, что могло вызвать тогда острые эксцессы.

Ганновер повторяет здесь слухи, распространяемые многочисленными приверженцами Вишневецкого. Цель их была — выставить соперников Вишневецкого чуть ли не ставленниками Хмельницкого.

Ганновер дает весьма неожиданное объяснение причин молдавского похода Хмельницкого, который в действительности был вызван его далеко идущими внешнеполитическими планами и династическими расчетами, а также стремлением разрядить энергию вооруженных масс, собравшихся под его знаменами.

Это место у Ганновера вызывает некоторое недоумение. Конечно, речь идет не о «восстании православных из Московии против короля польского», а, очевидно, о польско-московском конфликте весной 1650 г., когда Хмельницкий, продолжая свои дипломатические маневры, по слухам, подтверждаемым и сообщениями папского нунция Торреса, предлагал королю свою помощь против Москвы.

Намек на «четыре чаши» вина, обязательные для каждого участника ритуальной пасхальной вечерней трапезы.

Талмудическая поговорка, трактат «Вегасhoth», 13а.

Яков — одно из аллегорических наименований Израиля — евреев.

Описанное Ганновером поражение казацко-татарской армии под Берестечком произошло 3–4 июля 1651 г. Как всегда, хронист чрезвычайно преувеличил число участников. Поляков участвовало, очевидно, не более 70–80 тыс. Сообщение хрониста о пленении Хмельницкого ханом, надо думать, неверно. По другим версиям, Хмельницкий сам бросился вдогонку за неожиданно отступившими татарами, в надежде вернуть их на поле сражения. Причина разгрома была не столько во внезапном отходе татар, сколько в сказавшемся недоверии масс селянских повстанцев к не раз уже предавшей их казацкой старшине. Во время задуманного прорыва сквозь кольцо осаждающих среди селян-повстанцев возник — очевидно, не без основания — слух о том, что казаки бросают их на произвол судьбы. Поднялась паника, которая повела за собой катастрофический разгром войска Хмельницкого.

Рассказ об отравлении Вишневецкого — легенда, происхождение которой достаточно понятно. Клубок интриг, завязавшихся вокруг Вишневецкого, неожиданно развязался его внезапной, смертью, — это и толкало на мысль об отравлении.

По другим источникам, Хмельницким был заплачен выкуп в размере 800 тыс. талеров. Как отмечалось, вопрос о пленении Хмельницкого после поражения под Берестечком вообще недостаточно ясен.

Талмудическая цитата, трактат «Sotha» 45 а.

«Второзаконие», 28, 67.

Цитата из так называемого «Проклятия Моисея» («Если же не будешь слушать гласа Господа Бога твоего… то придут на тебя все проклятия и достигнут тебя»). «Второзаконие», 28, 61–64.

«Иеремия», 14, 7.

«Бытие», 44, 16.

«Притчи», 3, 12.

«Иезекиль», 9, 6. Для того чтобы был понятен весь ход экзегетически-нравоучительного рассуждения автора, приведем здесь подвергаемый толкованию библейский стих полностью: «Старика, юношу, и девицу, и младенцев, и жен бейте до смерти… и начинайте со светлицы моей».

Ср. талмудический трактат «Schaboth», 55 а.

Ср. там же, 33 в.

Дальше следует описание «обычаев польской страны, основанных на благочестии и справедливости». Описание «обычаев» ведется, как это было обещано в заглавии книги, по «шести столпам». Чрезвычайно далекое от исторической правды, «описание обычаев» дает крайне идеализированную, безудержно апологетическую картину жизни польского еврейства. Если эта заключительная часть хроники Ганновера и имеет некоторую историческую ценность, то только как чрезвычайно выразительный памятник идеологии клерикальных элементов польского еврейства, сросшихся с социальной верхушкой еврейского общества той поры.

Но не следует забывать, что это апологетическое описание имело и некоторую совершенно практическую установку. Хроника была написана вдалеке от родины в эмиграции; она должна была служить, главным образом, источником информации о бедствиях, перенесенных польско-украинским еврейством, для зажиточных слоев еврейского населения Италии, Турции, Германии и т. д. Ее заключительная часть вызывала уважение и сострадание к евреям, бежавшим от «ужасов» великой крестьянской войны на Украине и должна была вызвать приток пожертвований в их пользу. Эта практическая установка весьма ярко отразилась в заключительном абзаце хроники.

Симеон-праведник — преосвященник живший во II–III вв. до н. э., из последних «мужей великого собора».

Мужи великого собора — высшая религиозно-законодательная коллегия, существовавшая в VII в. до н. э. «Мужи великого собора» приняли ряд важнейших религиозных постановлений; в том числе окончательно установили состав библейского канона.

Трактат «Aboth», 1, 2.

Глава «великого синедриона» в Ямнин.

«Pirke aboth», 1, 18.

Здесь хронист всюду под «Торой» понимает еврейский религиозный закон и вообще «учение».

Иешива — (иешибот) высшая богословско-талмудическая школа.

См. примечание 76.

Бет-гамедраш (буквально — «дом исследования») обычно находился по соседству с синагогой; в нем занимались изучением талмуда и богословской науки. Помещение бет-гамедраша использовалось также как приют для странствующих «ученых» бахуров, проповедников и вообще бродячих нищих и пауперов.

Бахур — буквально юноша; так называли учащихся иешив, будущих «ученых» и раввинов.

Как мы видим, здесь Ганновер совершенно забывает об еврейской бедноте, о тысячах странствующих нищих — «кабцанов». стекавшихся со всех сторон в поисках подаяний на ярмарки.

Чрезвычайно характерно для Ганновера его стремление показать рош-гаиешив — этих высших представителей духовенства совершенно независимой силой, стоящей над еврейской общинной организацией. Между тем хорошо известно, что рош-гаиешивы, равно как и другие представители еврейского клира, являлись только орудием в руках социальной верхушки еврейского населения, заправляющей в общинных организациях. Вся их деятельность была направлена на укрепление устоев общины, и этой задаче они полностью подчинили все свое влияние на широкие массы населения.

Бет-Дин — еврейский суд, действующий на основе талмудическо-раввинского права. По польскому законодательству того времени тяжбы между одним евреем и другим не должен разбирать никто, кроме их же старшин. Бет-Дин представлял собой коллегию, выбранную кагалом. Во главе его стоял раввин (даян); в крупных общинах было несколько бет-динов (во Львове — три). Наделенный очень большой властью, бет-дин был важнейшим оружием власти кагала.

Речь идет о «вааде четырех стран». Собственно в эти годы можно было говорить о «вааде трех стран», так как Литва с 1623 г. выделилась в самостоятельный ваад.

См. примечание 9.

Синедрион (сангедрин) — высшее судебное учреждение иудейского государства. Iischkath hagosith — место, где, согласно Талмуду, заседал синедрион (ср. трактат «Midoth», 85).

О вааде и его органах см. подробнее во вступительной статье.

Судебный строй тогдашней Польши отличался исключительной сложностью и запутанностью. Наряду с бет-дином и «еврейским воеводским судом» (разбиравшим дела, в которых ответчиком являлся еврей, а истцом христианин; в состав этого суда входили евреи-ассесоры, а заседал он в синагоге) евреи могли — в обход специальных еврейских судебных органов — обращаться и в королевский, и в магнатский суд, и в воеводское правление и т. д. И мы знаем, вопреки категорическому заявлению Ганновера, что многие евреи, по разным причинам стремившиеся вырваться из-под власти кагала, зачастую обращались и к нееврейским судам. Однако кагалы очень энергично отстаивают свою судебную власть. Комментируемый абзац Ганновера является ярким отражением этой борьбы кагалов за нераздельность своей юрисдикции. Интересно, кстати, отметить, что весь этот абзац опущен в старом русском переводе Ганновера. С. Манделькерн, очевидно, считал, что он может явиться материалом, подтверждающим, что евреи являются «государством в государстве» (а это было в ту пору основным идеологическим аргументом юдофобской пропаганды и соответствующей законодательной практики).

Ср. «Исайя», 32, 31.

Имеются в виду арабские страны Северной Африки (Марокко, Тунис, Алжир, Триполи).

Для заглавия хроники использован стих из библии — ср. «Книга Даниила», 9, 25.

Дата на первом издании указана при помощи уже известного нам трюка. На месте даты напечатана фраза: «Господи, да будет этот час часом милосердия и благоволения». В этой фразе жирным шрифтом выделено несколько букв, сумма числовых значений их равна 410, т. е. 5410 г. (1650).

«Милосердные, сыны милосердных» — распространенный эпитет Израиля.

Как известно, начало выступления Хмельницкого было еще до внезапной смерти Владислава.

Вельмож Эдома — см. примечание 66 к хронике Ганновера.

Как и Ганновер, наш хронист начинает описание военных событий крестьянской войны с Корсунской битвы (не упоминая первое столкновение под Желтыми водами).

Погибнуть за «святость Имени» — см. примечание 8 к Ганноверу.

Ср. «Второзаконие», 28–49. Цитата из так называемого «Проклятия Моисея»: «Как орел, налетит народ, языка которого ты не разумеешь, народ наглый, который не уважит старца и не пощадит юноши.»

Ср. аналогичный рассказ в хронике Ганновера.

По Ганноверу, в Немирове было убито шесть тысяч евреев.

Гибель р. Иехиэля Михеля описана и у Ганновера с совпадающими почти во всех деталях подробностями.

Молитвенные принадлежности, одеваемые на голову и правую руку.

Рассказ хрониста об активном участии евреев в защите Тульчина (именуемого в других источниках Нестерварским замком) подтверждается показаниями и других источников, не только еврейских (например, Ганновер), но и украинских (например, «Летопись» Велички), и польских. В «Pamiętnik о wojnach kozackich», например, повествуется: «Иудеи, видя последний свой час, защищались отчаянно чем попало, даже женщины отбивались от казаков, обороняя детей».

Рассказы в нашей хронике (см. также у Ганновера) и у польского хрониста Твардовского об ужасной участи, постигшей семью кн. Червертинского, явно преувеличены из-за достаточно понятных моралистических тенденций: сколько известно, он совершенно не имел детей, а жена его впоследствии вышла замуж.

Ср. «Второзаконие», 28, 66.

Так мы переводили слово «guejor» (от латинского galeanus — оруженосец, паж). О гайдуках, обратившихся против своих панов и евреев, мы знаем и из других источников, например, из описания «Бедствий Полонного» Ганновера. А может быть, здесь имеются в виду так называемые «джуры», юноши, прислужники, оруженосцы и «ученики» казаков.

Выполняя еврейский религиозный обряд семидневного траура по умершим.

Т.е. евреев.

Покутьем называется юго-западная часть Галиции.

Интересно отметить, что в то время, как Ганновер посвятил разгрому Гомеля всего две строчки, хронисты, происходящие из Польши и особенно из Литвы (ср. страницы, посвященные Гомелю у Саббатая Гакогена), уделяют особое внимание благочестию и мученичеству гомельских евреев. Очевидно, в этом сказалась их тенденция наделить особым ореолом литовских евреев. Рассказ о Гомеле выдержан в строгом соответствии с созданным в клерикально-националистической еврейской летописной традиции стандартным описанием гибели за «святость Имени». Ср. написанный в этом же традиционном стиле рассказ Ганновера о Тульчине.

Как документальную параллель к этому месту — напомним, что и ковельский ксендз сообщал, что многие евреи не смогли оставить город перед занятием его повстанцами «по причине великой бедности своей» (Архив Юго-западной России, ч. VI, т. 1, стр. 5)

«Исайя», 24, 12.

Ср. «Второзаконие», 28, 67.

Подляшье — историческое название одной из частей Польши, населенной частично белорусами и украинцами, вытеснившими древних насельников — ятвягов. С XIV в. по 1569 г. входило в состав Литвы. С 1569 г. образовало самостоятельное воеводство.

Князь Вишневецкий («Ярема» украинских хроник и песен), награжденный нашим хронистом (как и другими еврейскими летописцами тех лет) чертами безупречного рыцаря и «защитника Израиля», отличался, как известно, исключительной жестокостью, «Пусть они чувствуют, что умирают» — кричал он, по преданию, присутствуя на массовых казнях восставших хлопов.

Хронист, конечно, без всякого основания связывает со вторым разгромом Немирова назначение князя Доминика Заславского одним из главнокомандующих польских армий (вместе с Остророгом и Конецпольским).

Описанное здесь поражение поляков известно под названием пилявецкой битвы (весьма подробно описана Ганновером).

Панегирист Вишневецкого, наш хронист изображает события таким образом, будто его герой не был участником несчастной пилявецкой битвы, что, как известно, не соответствует действительности.

Речь идет о так называемом «высоком замке», находившемся вне городских стен Львова.

Некоторые польские хронисты сообщают, что Хмельницкий потребовал от львовских горожан выдать евреев, в чем они ему благородно отказали. В других источниках это сообщение отсутствует.

Талмудическая поговорка (ср. трактат «Berachoth», 9, трактат «Pessochim», 119).

Жалкиев принадлежал князьям Жолкевским. Деятельность основателя Жолкиева гетмана Жолкевского (1517–1620) тесно связана с историей казачины. Он в крови потопил восстание Наливайки; сторонник обуздания казацкого «своеволия», он делал некоторые попытки добиться почти полной ликвидации казачества. Но в 1619 г. под влиянием политических требований момента им было заключено соглашение с казацкой старшиной, которым делалась одна из попыток подчинить казачество военно-политическим задачам польской государственности. Для казаков устанавливалось жалование польской казны, выплачиваемое из сумм еврейского подушного налога, и т. д. Очевидно, этот акт создал Жолкевскому некоторую популярность в кругах казацкой старшины.

Т.е. униатской церкви.

Ср. псалмы, 67, 21.

Вторая книга Самуила, 1, 23.

«Злодей», убивающий детей, подражая ритуалу еврейского убоя скота — распространеннейший сюжет, широко используемый еврейскими хрониками той поры. «Трефное мясо» (в отличие от «кошерного») — мясо, не дозволенное религиозным евреям к употреблению.

Подробнее о борьбе за польский престол см. в хронике Ганновера и в соответствующих примечаниях к ней.

В оригинале «Разрушенный город» — очевидная опечатка.

Речь идет о владельце города, организаторе его обороны, Флориане Лаще, действительно погибшем при падении Нароля.

Вторая книга Самуила, 1, 23.

По Ганноверу, в Нароле погибло 12 тыс. евреев.

Т.е. в полном молитвенном облачении.

Ср. аналогичный рассказ о чудесном змее над Замостьем в хронике Ганновера. О подобного рода «чародействах» есть еще целый ряд сообщений в польских и украинских хрониках.

Как известно, перемирие наступило не тотчас же после воцарения Яна Казимира, а после зборовскай битвы, в которой принял участие и только что избранный король. Но и заключенное зборовское перемирие внесло только относительное успокоение. Удовлетворив только отчасти интересы казацкой старшины, условия перемирия не разрешили основной проблемы крестьянской войны — отношений между хлопами и панами, — и мир не мог быть хоть сколько-нибудь прочным.

Речь идет о ландскнехтах (немцах, шведах, венграх и др.), бывших в большом числе среди польских войск и представлявших собой ее лучшую, наиболее дисциплинированную и квалифицированную часть.

Неумеренное воодушевление, в которое впадает хронист, описывая подвиги благочестия жителей, Щебржешина легко объясняется, если вспомнить, что он сам был жителем этого города.

Ср. «Исайя», 58, 12.

Распространенная библейская поговорка (ср. «Бытие» 22, 17; Гошея, 2, 1.)

Хронист грубо нарушает хронологическую последовательность событий, относя осаду Збаража, Зборовскую битву и зборовское перемирие к 1650 г. Как известно, все это происходило в 1649 г. Ср. более подробное и точное описание этих событий в хронике Ганновера и соответствующие примечания к ней.

Ср. «Бытие», 32, 25.

«Ацерес» — день праздника кущей (сукот), приходится на сентябрь — октябрь.

«Агуна» — см. примечание 128 к Хронике Натана Ганновера.

См. примечание 129 — там же.

См. примечание 130 — там же.

Известное по Хроникам «Бедствие в гор. Блуа». Это произошло во Франции в 1171 г. Вследствие ложного обвинения в ритуальном убийстве вся еврейская община гор. Блуа была подвергнута сожжению.

«Плач Иеремии», 4, 2.

См. примечание 29 к хронике Ганновера.

Речь идет о так называемых реестровых казаках.

Сообщение о битве под Корсунью не совсем точно. Как известно, польские военачальники (Потоцкий и Конецпольский) не были убиты, а взяты татарами в плен.

Снова хронист допускает хронологическую неточность, желая, очевидно, сильнее драматизировать события. Влавдислав умер 20 мая, а корсунская битва произошла 26 мая.

«Исайя», 33, 8.

От польского слова pastoly — лапти.

Так называемые «бедствия Блуа». См. примечание 55 к «Тяготам времен».

«Притчи», 26, 22.

По Ганноверу, в Тульчине было убито 1500 евреев, а по другому источнику, «Tit hajawan», — 6 тысяч.

По библейской космогонии мироздание было закончено в шестой день (в пятницу).

По библейскому преданию, Моисей, возвратившись с горы Синай со скрижалями завета, полученными от бога, увидев евреев, поклоняющихся золотому тельцу, разбил скрижали, (ср. Исход, 32, 15–19). Произошло это «событие», по талмудическому свидетельству, 17 тамуза (трактат «Baba bassra», 121).

Урим и тумим — магические предметы, входившие в облачение иудейского первосвященника и служившие для вопрошения судьбы. 9 тамуза, когда, согласно преданию, был разрушен Иерусалимский храм, урим и тумим, по талмудической легенде, были скрыты.

В то время, как в еврейских источниках украинского происхождения словом «Русь», «Русия» обозначалась Червонная Русь, литовско-белорусские авторы под этим наименованием разумели всегда Белоруссию (так называемую «Reissin»).

В субботу, по еврейским религиозным постановлениям, дозволяется проходить расстояние, не превышающее 2000 шагов.

«Плач Иеремии», 5, 17.

«Исайя», 64, 12.

«Плач Иеремии», 4, 19.

Талмудическая поговорка («Megilah», II), использованная здесь для игры слов. Кстати отметим, что в еврейских источниках Белая Церковь называется «Белое Поле» (Sodeh lowon).

Так называемое «проклятие Моисея» — полная номенклатура всевозможных бедствий и напастей, которые должны обрушиться на Израиль в случае его отступничества от заветов Господних («Второзаконие», 28).

Следует перечисление нескольких умерших и погибших тогда раввинов, уснащенное соответствующими эпитетами, которое мы опускаем.

Неясно, почему автор послания приписывает себе установление поста 20 сивана.

По еврейской религиозной традиции, «дарование Торы» произошло 20 сивана (в память чего в этот день установлен праздник «шевуот»).

См. примечание 8.

Впервые напечатано в Амстердаме в 1651 г., с тех пор несколько раз перепечатывались в молитвенниках литовского обряда (Амстердам, 1671 Dyhernfurt, 1702; Франкфурт-на-Одере, 1693; Амстердам, 1804 и 1806; Кенигсберг, 1846 и др.)

Этот перевод, равно и комментарии к хронике Лацкого, до нас не дошли, и мы поэтому вынуждены отложить критику до другого случая.

Если верно, что существует издание хроники «Салоники 1652» (Hebräische Bibliographie (XIX, стр. 95), тогда с предположением Гретпа-Дубнова уже совершенно невозможно согласиться.

Статья напечатана в «Историческом сборнике» (Ленинград, 1934, т. 1, с. 141–190). Перепечатывается с исправлениями и дополнениями автора, и с минимальными сокращениями, оговоренными с тексте.

Д. Эварницкий. История запорожских казаков, т. I. СПб., 1892, с. 438

Ср. напр, новую сводную работу I. Meisel. Geschichte der Juden in Polen und Russland. Bd. II. Berlin, 1922, S. 5 u. s. w.

Д. Эварницкий. Запорожье в остатках старины и преданиях народа. СПб., 1888, с. 74.

Там же, с. 58.

См. напр. Пережитое, т. III. СПб., 1911, с. 378. См. также недавно переизданную Weinreich-ом поэму «Kenah al geserath Ukraina» в его книге «Bilder fun jidischer Literaturgeschichte». Wilna, 1928, c. 198–218. Обильная литургическая литература, посвященная жертвам еврейско-казачьих «встреч», собрана весьма неполно у Gurland. Lekогоth hageseroth bеisгаеl. в. I–VI (1887–1892).

Кошевой архив хранился до 1931 г. в Одесском историческом архиве, а ныне находится в Харьковском Центрально-историческом архиве. Описание этого фонда опубликовано в книге «Центральне архівне управління УС PP. Археографічна комiсiя. Apxiв Запорозької Січі». Київ, 1931 Пользуюсь случаем, чтобы отметить, что имеющееся в этой книге указание (на с. 126), что мной опубликован ряд документов из дела № 314 — неверно. Указанное там издание оказалось неосуществленным.

Характерно, в этом смысле упоминание о Запорожье в Jawen Mezulah Н. Ганновера — единственное, кажется, вообще прямое упоминание о Запорожье в еврейской литературе той поры, как о стране, совершенно недоступной для неказаков: «И они пошли в степи, ведущие к Черному морю, называемые „позади порога“, по-русски „За пороги“. Там расстилается обширная пустыня, и всякий раз, когда православные бунтуют — они бегут туда, ибо туда спокон веков не проникал никто кроме казаков». — Jawen Mezulah. Венеция, 1653, с. 2 об.

Респонсы Beth chodosch hajeschonoth, § 77. Острог, 1834.

Tagebuch des Erich Lassota von Steblau, herausg. v. R. Schottin. Halle, 1866, z. 193.

Записки Лассоты дважды переводились на русский язык и оба раза с комментариями. Однако, как первый переводчик К. Брун (Путевые записки Эрика Лассоты… СПб., 1878, с. 10), так и второй — Б. Антонович (Мемуары, относящиеся к истории южной Руси, т. 1, Киев, 1878, с. 198) оставили это место без каких-либо пояснений или даже догадок. Историки же Запорожья, рассказывающие естественно весьма подробно обо всем этом эпизоде, просто забыли упомянуть этого «еврея Моисея». См. М. Грушевский. История украинского казачества, т. 1. М., 1913, с. 255, и сл. — Д. Эварницкий. История запорожских казаков, т. 1. СПб., 1892, с. 92 и сл.

F. Rawita-GawronskL Żydzi w historii i literaturze ludowej na Rusi. Warszawa, s. a. (c. 1925), c. 114.

Респонсы Beth chodosh hajeschonoth,§ 103.

Респонсы Ponim Меirоth, т. II, § 68. Sulzbach, 1733.

См. напр, респонсы Pne Iehoschua р. Иехошуа б. Иосифа (умер в 1648 г.). Lemberg, 1860, № 63.

Респонсы Beth chodosch hajeschonoth, § 70.

Там же, § 57. Русские перевод А. Гаркави. Евреи-казаки в начале XVII в. — Русский еврей, 1880, № 9; перепечатано в «Киевской старине», 1890, № 5, с. 377–379.

А. Гаркави. Указ. соч.

Князь Мышецкий. История о казаках запорожских. Одесса, 1852, с. 22. — См. также Чтения в обществе истории и древностей Росс., 1847. № 6, с. 10.

См. замечания Михалона Литвина (Michalonis Literani De moribus Tartarorum, litvanorum et Moscovum… Basiliae, 1615).. «Mercimoniis guegue exoticis affluit Kiovia… Non alia certeriore, rectiore et magis trita via guam ea guae a porta ponti Euxini, hoc est, ab urba Caffa, per portam Tauricae, et Tovvani, traiectum Boristhenis, et inde per campos Kioviam ducens, antiqua et sulcorum suorum profunditate notissima est Solent enim illac crebro proficisci exteri mercatores plerunque mille numero, aggregati in cohortes Korovani appellatos, cum multis carpentis onustis et camelis clitellatis…» (c. 35); а что этим путем двигались и евреи-купцы, видно хотя бы из такого замечания того же Михалона: «pessima gens ludaica… quae nostras merces… adulterat, іn omnibus emportis vietum christianis praeripit» (c. 25) и из erо рассказа об еврее таможенном откупщике Перекопских ворот (с. 11). В Чуфут-Кале погребен ездивший по торговым делам в землю (Польша) лях и умерший там в 1615 г. купец Мордохай с. Ицхака (караим). После его смерти тело его было перевезено из Польши назад в Крым (ср. Д. Хвольсон. Сборник еврейских надписей. СПб., 1884, с. 319). В XVI в., по свидетельству современников, евреи-купцы, так же, как и армяне, вели еще довольно оживленную торговлю по этому же пути (ср. Al. Iablonowski. Handel Ukrainy w XVI w., «Pisma», t. II, Warszawa. 1910, p. 225). O том, что этот торговый путь из Крыма вверх по Днепру, на Киев, Волынь и т. д. был хорошо знаком евреям-купцам еще раньше, в XIV–XV вв. ср. данные, собранные Шиппером (I. Schipper, Studja nad stosunkami gospodarczymi Zydow w Polsce podczas Średniowiecza, Lwow. 1911, p. 175 и сл.).

См., напр., Д. Эварницкий. Источники для истории запорожских казаков, т. II. Владимир, 1903, с. 1295, там же, с. 1687. — Он же. Сборник материалов для истории запорожских казаков, СПб. 1888, с. 72 и др. Торговым же делам посвящена значительная часть наказа, данная запорожским делегатам в знаменитой комиссии «Нового Уложения». — См. А. Скальковский. История Новой Сечи, изд. 3-е, т. III, Одесса, 1886, с. 321.

А. Флоровский. Депутаты войска запорожского в Законодательной комиссии 1767 г. Записки Одесского общества истории и древностей, т. XXX, Одесса, 1912, с. 361.

А. Андреевский. Материалы для истории южно-русского края в XVIII в. Одесса, 1886, с. 55.

Всенародная библиотека Украины, Киев. Рукописное отделение. Рукопись № 5989.

Андреевский. Указ. соч., с. 8.

«Новый и полный географический словарь российского государства», ч. II. М., 1788, с. 33.

«Столь выгодное местоположение было причиню, что запорожцы любили торговлю и судоходство, занимались им весьма деятельно, и можно сказать, что вся торговля Польши и Южной России в XVI–XVIII вв. была в руках Запорожья или шла через его руки». Указ. соч, т. I. Одесса, 1885, с. 213.

В своей «Истории запорожских казаков» (т. I. СПб., 1892, с. 174) Д. Эварницкий пишет: «лавки… принадлежат купцам, приезжим малороссианам, армянам, татарам, полякам, жидам», давая при этом ссылку на цитированную выше статью в Географическом словаре, где как раз нет никаких упоминаний об евреях-купцах в Сечи. В своем письме ко мне (от 4 января 1930 г.) автор разъяснил, что в его распоряжении не было никаких материалов, свидетельствующих о приездах евреев с торговой целью в Сечь, кроме «Записок кн. Мышецкого», которые относятся, однако, как мы знаем, к Алешкинской сечи.

Соціяльно-правова організація Січи-Запорозької (Праці комісії для внучування історії західно-руського та вкраїнського права, т. II). Київ, 1927. — Он же. Поланкова організація запорозьких вольностів (там же, т. VI). Київ, 1929.

Нельзя ли обнаружить следы этой борьбы специально с еврейским купечеством в таком интересном памятнике запорожско-гайдамацкой идеологии. как знаменитая «Золотая грамота»: «Приказываем… М. Железняку, полковнику и командующему в наших землях низового Запорожья… вступить в пределы Польши… чтобы вырезать и уничтожить, с помощью божьей, всех поляков и жидов, хулителей нашей святой религии… Но для того, чтобы договоры и дружба с нашими соседями были сохранены, мы запрещаем под самым строгим наказанием оскорблять или беспокоить купцов турецких, греческих, армянских и наших русских, которые проезжают Польшу ради торговых интересов» (цитировано по предисловию к книге Кребс «Уманская резня», Киев, 1879, с. 11–12).

М. Слабченко. Организация хозяйства Украины, т. III. Одесса, 1923, с. 175–176.

Т. Гейликман. История общественного движения евреев в Польше и России. М. — Л., 1930, с. 220–221.

С.Д. Выдворение евреев из Малороссии во второй четверти XVIII в., — Еврейская старина, 1913, с. 123, 124. — Он же. Перепись евреев 1736 г., там же, с. 400 и сл.; с. 526 нал.

До історії жидів на Лівобережній Україні в половині XVIII ст. — Збірник праць жидівск. історично-археографічної комісії, 1. Київ, 1928, с. 1 — 97.

Ср. о попытке малороссийского дворянства добиться для евреев разрешения поселиться в левобережной Украине — А. Каманин. Евреи в Левобережной Украине в XVIII в. Чтения в историческом обществе Нестора-Летописца, т. V. Киев, 1891, с. 42.

Д. Эварницкий. Сборник материалов… с. 203.

М. Слабченко. Поланкова организация, с. 195, прим.

Архив Запорожской Сечи (дальше цитируется везде как АЗС). Дело № 187 «О сношениях с очаковским пашой и татарами», л. 94 — 109.

Д. Маггид. Евреи в Крыму. — История еврейского народа, т. XII, вып. I. М, 1921, с. 110.

Ср. Н. Василенко-Полонська. З історії останніх часів Запоріжжя. — Зап. істор. філософ, відділу, кн. IX, 1926, с. 315–316.

Записки барона Тотта. — Киевская старина, 1883, сент. — октябрь, с. 194.

А. Андреевский. Материалы по истории Запорожья и пограничных отношений. — Записки Одесского общества истории и древностей, т. XVII, 1894, с. 94–96; см. также с. 101.

Новый и полный географический словарь, ч. II, с. 22.

К. Манштейн. Современные записки о России, ч. I. Дерпт, 1810, с. 68.

Английские известия о запорожцах. — Киевская старина, 1889. № 11, с. 446. Ср. что писали запорожцы в своем упомянутом наказе (§ 8): «В войско запорожское из разных наций для проживательства и службы малолетними и уже совершенных лет люди приходят и по принятии ими закона Греко-российского и на верность е. и. в. присяги записываются на службу и выучась совсем как должно ретули казацкой живут некоторые, прочие ж по желанию их и по вольности поживши, идут в мал. Россию, у Полшу, в Волошину й тамо женятся». Флоровский, ук. соч., с. 373.

Запорожье в конце XVIII в. (современные записки). — Архив исторических и практических сведений, относящихся до России, II. СПб., 1861, с. 10.

См., напр., Matfy Perechrest (1713). — Архив Юго-Западной России, ч. III. Киев, 1876, с. 20; там же, ч. III, т. II, с. 772; Anton Wykrzst (1747) — там же, ч. III, т. III, с. 387; Marco Ponamareno Pizekizta (1747), там же, с. 392; ср. также упоминание об евреях среди гайдамаков в «Кратком известии о пограничных делах» 1767 г., где сказано, что гайдамаки «не из одних запорожцев состоят, но по большей части между ими природные поляки, жиды, волохи, и других наций беспокойные люди находятся». — Архив кн. Воронцова, кн. 34, М., 1888, с. 91. Об этом же говорит и Китович, автор известных Записок «Do tych hajdamaków który wyszli z Siezy przywiezywolosie wiele hultatwa s ruscinów polskich i Żydów» (Kitowicz Ks. Opis obyczajów i zwyczajów za panowania Augusta III, t. II, Petersb., 1855, p.136).

Интересно отметить, что Вл. Антонович, который, в полном соответствии со своей политической идеологией, идеализировал гайдамаков, делал в этом отношении специальное исключение для евреев-гайдамаков. «Среди гайдамаков мы встречаем довольно часто „выхрестов“, т. е. крещеных евреев, которые конечно смотрят на гайдамачество исключительно, как на прибыльное занятие». — Исследование о гайдамачестве. Киев, 1876, с. 23.

Во главе шайки стоял Майорка Шиманович. Судебный акт сообщает об этих бандитах любопытные подробности. Придя к Цыгану под видом странствующих купцов, они не застали хозяина. Это была пятница и они поспешили вернуться в близлежащее местечко (Городенка), чтобы провести субботу так, как это полагается благочестивым евреям. В ночь на воскресенье они вернулись, убили капитана, ранили его жену и основательно пограбили. — Українській Архів, т. II. Київ, 1931, с. 183–186.

АЗС, дело № 21 — «Аттестаты, выдаваемые кошем казакам…» л. 9. — Извлечение из этого аттестата напечатано Скальковским, ук. соч., т. I, с. 261.

АЗС, там же, лл. 117–118.

Исторические материалы из архива Киевского губ. правления, изд. А.А. Андреевский, вып. IX, Киев, 1885, с. 76.

АЗС, дело № 147, «Аттестаты, выдаваемые старшинам и казакам», л. 97.

Подробнее о Рецетовом см. статью А. Андриевского «Русские конфиденты в Крыму в 1765 — 68 гг.». Чтения в Историческом обществе Нестора-Летописца, кн. VIII. Киев, 1894, с. 56, 57.

АЗС, там же, л. 93. Этот же документ опубликован по материалам Краснодарского краевого архивного управления В. Голубуцким в статье «Социальные отношения в Запорожье в XVIII в.» — Вопросы истории, 1948, № 9, С. 76.

АЗС, дело № 119, «По секретам войска запорожского», л. 60. Напечатано также у А. Андреевского «Материалы для истории южно-русского края», с. 377. В архивном оригинале есть еще приписка «в подлинном подписался по еврейски тако Муся Данило». Напечатано также в статье В. Рнбинського «До історії жидїв на лівобережній Україні». — Збірник праць жидівської іст-археографічиої комісії, т. I, с. 84–85.

А. Андреевский. Указ. соч., с. 386.

Там же, с. 377.

АЗС, дело № 119, л. 72.

А. Андреевский. Указ. соч., с. 378.

Д. Яворницкий в сб. «До історії степової Україні». Дніпропетровськ, 1930, с. 35.

И. Харлампович. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь, т. I. Казань, 1914, с. XIV.

Исторические материалы, там же, с. 76.

АЗС, дело № 147, л. 94; ср. дело № 21, л. 9, там же, л. 118.

Не надо, однако, думать, что он занимал в Запорожской делегации ответственное место. Он был только в числе довольно многочисленной свиты. Ср. Флоровский, ук. соч., с. 340.

АЗС, дело № 147, л. 98–99.

См. ук. архивные дела.

М. Слабченко. Указ. соч., с. 225.

Он был связан торговыми делами с Калнышевским. После «атакования Сечи» Калнышевский указал, что между его деньгами находится «Якова Крыжановського евреина моего крестного 517 р.». — Н. Полонська-Василенкова. Майно запорозької старшини як джерело для соціально-економічного дослідження історії Запоріжжя. — Прапі комісії соц. — екон. історії України, т. І. Київ, 1932, с. 114. Укажем также, что среди запорожцев мы находим нескольких по фамилии Перекрист, между тем, на Украине того времени такую фамилию обычно носили «выкрещенные» татары и евреи.

Д. Эварницкий. Сборник материалов…, с. 164.

Там же, с. 179.

А. Скальковский. История, т. III, с. 321.

А. Скальковский. Наезды гайдамаков на западную Украину в XVIII в. Одесса, 1845, с. 185–188. АЗС, дело № 80 — Уманская ярмарка — л. 23 и сл.

Там же, с. 42–44.

В. Кребс. Уманская резня, I. Киев, 1897, с. 32.

Архив Юго-западной России, ч. V, т. II. Киев, 1890, с. 195.

О. Кребс. Указ. соч.

Корж. Устное повествование бывшего запорожца. Одесса, 1842, с. 29.

А. Скальковский. К истории Запорожья. — Киевская старина, 1882, декабрь, с. 532.

А. Скальковский. Еврейский плен в Запорожье. — Киевская Старина, 1884, январь, с. 159–165. АЗС, дело № 259.

Ср.: А. Скальковский. Опыт систематического описания Новороссийского края, ч. 1. Одесса, 1850, с. 313: «несмотря на ненависть запорожцев к иудеям, они именно в Запорожье прежде чем где-либо в нашем крае приезжали и там обитали. Они имели дома и лавки в „Сечевом базаре“, т. е. в предместье Сечи, и вели там большую торговлю розницей».

АЗС, дело № 314, «О дозволении из Польской Украины у войска Запорожское привозить жидам разные товары», л. 2.

Там же, л. 3.

Там же, л. 4.

Там же, л. 7.

АЗС, дело № 315, «Ордера и письмо из коша запорожского», л. 4.

АЗС, дело № 314. л. 27.

Там же. л. 29.

Топографическое описание землям 1774 г. Записки Одесского общества истории и древностей, т. VII, с. 176, пр. 42.

А. Скальковский. Указ. соч., с. 47.

Новый и полный географический словарь…, с. 34.

Там же, с. 24.

Переписка с Запорожьем в 1764 г. — Чтения в Историческом обществе Нестора-Летописца, т. XVIII, вып. III–IV. Киев, 1905, с. 33.

Новый и полный географический словарь…, с. 38.

Там же, с. 33

Кн. Мышецкий. История казаков, с. 58.

АЗС, д. 314, л. 31.

Там же, л. 32.

Надо отметить, что с точки зрения юридических воззрений того времени такое действие было совершенно правомочно и обычно проводилось под юридический титул репрессалия. Ср., напр., респонсы Ponim Меiroth, 49, Судилков.

АЗС, там же, лл. 9—10.

Там же, л. 42.

Там же, лл. 16–19.

Там же, л. 21.

Там же. л. 22.

Там же, д. 35.

Там же, л. 42.

Там же, л. 38.

Скальковский, публикуя материалы об «еврейском плене в Запорожье» (тесно связанные, как мы знаем, с нашей темой), отмечал: «в недавно добытых мною обрывках архива „последней Сечи Запорожской“ я среди тысячи бумаг, вполне истлевших и поневоле преданных мною огню, отыскал и т. д.» (указ. сог., с. 159).

Тут интересно напомнить, что в Зборовском договоре Богдана Хмельницкого (1649) специально отмечалось (ст. 11); «Арендам жидовским и никаким шинковым в Запорожском войску не быть». «Акты Южной и Западной России», т. Ill, с. 396. Ср., что писал, отражая обычное в историографии представление, историк-нечаевец И. Прыжов: «Запорожье не знало ни жидов-арендаторов, ни всех панских проделок по поводу корчем». История кабаков в России в связи с историей русского народа, изд. 2-е. Казань, 1914, с. 166.

АЗС, дело № 313, л. 66.

А может быть, не только с местным купечеством. Так, напр., уже известный нам купец Моисей вел очевидно какие-то торговые дела в компании с курским купцом Федором Князьковым, производившим обширные операции в Сечи. См. АЗС, дело № 355 «О долгах купца Князькова», л. 17. Тут же имеется интересный реестр товаров Моисея, находившихся среди товаров, которые транспортировал из Крыма Князьков. Реестр перечисляет весьма обширный ассортимент тканей и одежды (там же, л. 26).

АЗС, дело № 313 «О грабительстве в Польском Джурине шляхтичей и жидов в 1772 г.», лл. 3 — 16.

Там же, л. 36.

Там же, л. 32.

Там же, лл. 40–69.

ПСЗ, № 13354.

Там же, № 13383.

Подробнее в моей книге «Еврейская земледельческая колонизация в старой России». Настоящее издание, с. 18.

П. Иванов. Дело о выходящих из за границы в Новороссийскую губернию жидах. — Записки Одесского общества истории и древностей, т. XVII, Одесса, 1894, с. 180.

Там же, с. 165–188.

Там же, с. 183.

Там же, с. 185.

Д. Эварницкий. История, т. 1, с. 180.

Отметим попутно любопытную деталь. Наследники кн. Вяземского продали это имение Штиглицу (впоследствии барону), бывшему, как известно, по происхождению евреем. Это дало повод к следующим лирическим излияниям одному из современников: «кто бы смел подумать, в прежние времена сказать запорожцам, что их милая Сечь будет со временем принадлежать жиду» — Примечания Александра Пришевичева на Новороссийский край. — Киевская старина, 1884, № 1, с. 121.

Большую помощь во время работы в архиве оказал мне ученый архивист Одесского исторического архива А.А. Рябинин, которому выражаю свою благодарность.

Wetstein Р.Н. Divrei khefets; m’pinkasei ha-kanal b’Kraka; l’korot Israel b’Polania b'khial v’b'Kraka b'fray. Ha-myasef, 1902, part 1, p. 9

«Петах тшува», работа, написанная Габриэлем бар Иегошуа Шусбергом из Жешува и опубликованная впервые в Амстердаме в год ТаЛ (1650/51 г.): «И я, бедный человек, стоял на дороге в святой общине Рейша (Жешув), город, ближайший к жертвам Израиля, где собрались все путники, и скитальцы, и раненые и спасшиеся от меча, и, увидев бедствия, я хочу сообщить эту жестокую весть множеству народа». (Gurland Kh. L’korot ga-gzeirot Israel, 7 parts. Przemysł-Grakow-Odessa, 1886–1892, part 7. p. 30).

«Эль мале рахамим» из пинкасa общины в Фрауштаде (Вшова), см, Wahrmann. M’korot l’toldot gzeirot TaKh v’TaT; tfilot v'slikhot I'Kgaf Sivan; I'mlot 300 shana l’myoraot ha-damim b’shnot 1648/49. Jerusalem, 1949, pp. 13–13; молитву рабби Исаака Приспела из Лиссы, см. там же. pp. 15–21.

См. Наlрегіn I. «Esra v'siuaa I’kgiot Polin b'ikvot gzeirot TaKh v’Tat», Sfere haeovel I’ltskhak Beer b’mlot lo shiv’im. Jerusalem, 1960. pp. 338–350; о выкупе пленных, см.: его же. «shiva v’pdut b’gzeirot Ukraina v’Lita m’shnat TaKg v'ad shay TaK» // Zion, 15(1960), pp. 17–56; фрагменты источников были опубликованы: Hendel, Gzeirot TaKg v’TaT. Jerusalem, 1950, pp. 45–49.

Friedberg B. (ed.), Abraham ben Samuel Aszkanas, Zaar bat rabim; Beschreibung der Juednmetzeleien in Lithauen and Poken wathred der Jaehre 1648–1649. Lwow, 1905, p. 16.

Hanover N., Meshc A.J., (transt). Abyss of Despair. New York, 1950, p. 121. Оригинальное название этой книги, впервые опубликованной в Венеции в 1653 г. — «Явен мецула». Ганновер, конечно, не обошел молчанием роль, сыгранную евреями Османской империи в целом и общинами Стамбула и Салоник в частности, упомянув и о средствах, собранных итальянскими общинами (об этом также см.:Simonsohn Sh. History of the Jews in the Duchy of Mantua. Tel Aviv. 1977, pp. 463–465.

Halperin I. (ed.). Pinkas Vaad Arba Artsot; likuted takanot, ktavim v’rshimot. Jerusalem, 1945, pp. 77–78; Dubnоv Ah (ed.). Pinkas ga-mdina shel vaad ha-kgilot ha-rashiot b’mdinat Lita — koveta takanot v’psakim m’shnat ShaPaG ad shnat TaKKhA St. Petersburg 1909, pp. 89–99 (1649), 101–106 (1650). Некоторые источники, относящиеся к проблеме, были опубликованы: Hendel, pp. 37–41). Об установлении поста в Польше и Литве и роли Йом-Това Липмана и Шабтая ха-Коэна (известного сокращенно как ШаХ), см.: Wahrmann, pp. 7–8.

Цит. по: Shatzку. Historisch-kritischer arainfir tsum «Yaven Metsula» fun Natan Neta Hanover//YIVO, Historiah sektsie, Gzeirot TaKh, Wilno, 1938, pp. 83.

Цит. no: Wahrman, p. 9.

Gurland, pert 7. p. 56; Yerushalmi Y.H. Zakhor; Jewish History and Jewish Memory, London, 1982, p. 120. См. также: Haberman. Piutav v’shirav shel Pabbi Yom-Tov Lipman Heler, J.L. Ha-Cohen Maimon (ed.), L’ihovod Yom-Tov — maamarim v'mekhrarim im mlot shlosh-meot shana l'ptirato shel Rabeinu Yom-Tov Lipman Heler. Jerusalem, 1957, p. 126. Молитва Йом-Това Липмана по жертвам погромов 1648–1649 гг. была опубликована в Кракове в 1651 г. (там же, р. 125).

Yerushalmi Y.H., p.31.

Мintz А. Hurban, Responses to Catastrophe in Hebrew Literature, New York, 1984, p. 104.

Balaban M. (ed.). Jawein mecula t.j. glebokie; kronika zdarzeń z lat 1648–1652 napisana przez Natana Hannowera z Zaslawia…, Lwow, 1912, p. 3.

Согласно свидетелям-евреям, было убито шесть тысяч. Однако накануне восстания еврейское население Украины не превосходило 50 тыс. человек (см. Etinger Sh. Khelkacn shel ha-jhudim b'kolonizatsia shel Ukraina//Zion, 21 (1956), p. 124), и в целом в Речи Посполитой не было более 480000 евреев, а может быть, и меньше; Вейнриб считает, что еврейское население не превосходило 170 тыс. (см. Weinryb B.D. The Jews in Poland; A Social and Economic History of the Jewish Community in Poland from 1100 to 1800. Philadelphia, 1973, p. 192).

Cp, Weіпгуb В.D. The Hebrew Chronicles on Bogdan Kgmel’nytski and the Cossak-Polish War//Harvad Ukrainian Studies, 1 (1977), p. 165, О сущности и хранении хроник преследований, см. Tscherikower E. Jewish Martyrology and Jewish Historiography//YIVO Annual of Jewish Sciences, 1 (1946), p. 23. О сохранении памяти о мучениках, см. также: Kochan L. The Jews and Yis History. New York, 1977, p. 19.

О стереотипах и позициях, выражаемых в хрониках, см. Weinryb, р. 164–66, 176-77.

Кагz J. Bein TaTNU l’TaKh-Tat, Sefer ga-yovel l’ltskhak Beer b’mlot to shiv’m shna. Jerusalem, 1960, pp. 318–337.

Ср. Mintz А., p. 105; в особенности же: Shmeruk. Gzeirot TaKh v’TaT — sifrut yidish v’zikaron kolektivit, Sefer ha-yovel l’Itskhak Beer b’mlot lo shiv'im shna, Jerusalem, 1960, pp. 338–350; Zion, 52 (1988), pp. 371–384 and esp. p. 378.

Shatzky, p. 9.

Meir ben Shmuel m’Shebreshim. Sefer tsuk ha-etim (Kraka, 1650). Gurland, p. 7. Относительно степени доверия автору; см. также: Nadav М. L'mashmauta shel shvuat emunim shel jhudim l’kozakim b’gzeirot TaKh b'Nemirov//Zion, 47 (1982), p. 81.

Gurland, part 4, p. 9.

Как влияние, так и популярность книги Ганновера несомненно сыграли роль в преуменьшении значения книги Меира из Щебржешина в работах Греца и Дубнова, убежденных в том, что Меир использовал рукопись Ганновера. См.: Gгаеtz. Geschichte der Juden von den aelteaten Aeiten bis auf die gegenwart, vol. 10. Die Geschichte der Juden von den dauernden Ansiedlung der Marranen in Holland (1618) bis zum Beginne der Mendelssohnschen Zeit (1750). Leipzig, 1896, (3rd ed.), p. 61; Dubnow S. Weltgeschichte der Judischen Volkes, von seinen Uranfangen bis zur Gegenwart…, vol. 7; Die zweite Haelfte des XVII und das XVIII Jahrhundert. Berlin, 1928, p. 43. Shatzky (p. 16) придерживался обратного мнения, не сомневаясь, что Ганновер читал книгу Меира бен Шмуэля и что она оказала на него влияние. С этим мнением солидарен Грейзель в предисловии к английскому переводу Ганновера (Hanover, р. 9).

Первые стихи обеих версий этого труда см.; Gurland, part 4, p. 7, 29. Уже в середине девятнадцатого века появился русский перевод этого труда (точнее, прозаическое переложение, не всегда верное оригиналу)//Берлин М. (ред.) Бедствия времен — в память бедствий, постигших евреев в 408, 409 (1648, 1649) гг. (в Украине, Подолии, Литве и Белоруссии). Чтения в Обществе Истории и Древностей Российских, 1859, часть 1: Материалы иностранные, I–IV, 1-16.

Gabriel R. Jehoshua. Sefer petakh tshuva//Gurland, part 7, pp. 29–54. Фамилия автора «Шусберг» (p. 30) передается здесь как «Шусбург» (р. 54).

Ibid., p. 43.

Ibid., p. 30.

Shabbetai Hacohen. Megilat eifa//Sh. Bernfeld? Sefer ha-dmaot, (ed.), Beilin, 1926, vol. 3, p. 133.

Ibid.

Эти стороны «Мегилат эфа» обсуждаются: Rоskiеs. Against the Аросаlypse; Reponses to Catastrophe in Modern Jewish Culture. Cambrige (Mass), 1984, pp. 49–57. Cp. Katz, pp. 335–336; Nadav, p. 80.

Hanover, p. 26.

О жизни и трудах Ганновера см. статью: Izraelson J. [Nathan Hanover’s biography]//Shatzky, pp. 106–109, и введение к английскому переводу «Abyss of Deapair»; о реалистическом характере его труда: Katz, р. 335; о переводе на идиш: Shmeruk, pp. 382–384.

Hanover N.N. Halperin I. (ed.), Yaven Metsula. Tel Aviv 1945 (1966), p. 6.

Гурлянд считает, что текст этого труда был опубликован на основании рукописи, хранящейся в одной лондонской библиотеке (Gurland, part 2, титульный лист).

Friedberg.

Некоторые склонны читать число 140 как 740. См.: Магид Д. Події 1648–1656 р. на Україні Польщі в єврейської літературі XVll — XVIIІ в.//3бірник праць єврейської історично-архівної комісії. Київ, 1929, стр. 271.

Ср.: Tcherikover, p. 14; Karz, p. 336–337.

Weinreich M. Tsvai yidishe kinot oif Kgmelnitskis gzeirot, Bilder fun der yjdisher literaturgeshikhtw. Wilno, 1982, pp. 192–193; Shmeruk, p. 337.

Gurland, part 1, p. 10.

Ibid., p. 9.

Wahrmann, pp. 15–20.

Garland, part 3, pp. 19–27.

Ibid., pp. 14–17.

Буквально «Бог спал», на иврите: «по-лан-ия» (Ibid, part 5, pp. 22–27).

Ibid., part 3, pp. 14, 20.

Ср. Dubnow, part 7, p. 44.

Например, введение рабби Аарона Шмуэля Кайдановера к его книге «Биркат ха-цевах» о побеге из Вильно в 1655 г. (Hendel, pp. 25–26) или записки еврея из г. Пила о том, что было с его семьей осенью-зимой 1655/56 гг. (Levin L. Ein grosspolnischer Bericht aus der Zeit des ersten Schoweden-kriege.//Historische Momatsblaetter fuer die Provinz Posen, 5 (1904), H. 3, pp. 23–38).

Можно назвать как пример «Эль мале рахамим» по убитым в Могилеве (Dubnov Ag. Tson ha-hareiga, цит. по: Hendel, p. 29); записи в книге кагала людинской общины об убийствах, совершенных русской армией и казацкими частями в 1655 г. (ВегnfeId, pp. 204–206); молитву «Эль мале рахамим» по убиенным шведам в Сандомире в 1655 г. (Кandеl D. Rzez Zydow sandomierskich w r. 1655//Kwatalnik poswiecony badaniu przeszlosci Zydo w Polse, 1 [191], no. 2, pp. 111–117); дополнительные сведения о судьбе сандомирского еврейства можно найти в привилегии Яна Казимира от 10 августа 1658 г Goldberg J. Jewish Privileges in the Polish Commonwealth; Charters of Rights granted to Jewish Communities in Poland-Lithuania in the 16th to 18th Cent. Jerusalem, 1958, no. 46, pp. 296–298; «Эль мале рахамим» из книги кагала из Рычивола (Великопольша) по убиенным поляками. Cm.: Levin. Hazkarot kdoshim m’рinkasei mdinat Polin Gadol//Kovets al Yad, 10 (1903), p. 43.

Крыпякевич И.П. Богдан Хмельницкий, Киев, 1954, стр. 18–19.

Wojcik Z. Dzike pola w ogniu; o kozaczynie w dawnej Rzeczypospolitej, Warszawa, 1969, p. 148.

Etinger, pp. 107–142; Kh. Ben-Sason, Toldot Israel b’jmei ha-beinaim (Toldot am Israel, 2), Jerusalem, 1969, pp. 246–247.

Hanover, p. 27.

Ibid., p. 28.

Ibid., p. 29.

Ibid., 34.

Ibid p. 36.

Ibid., p. 38.

Хотя автор «Петах тшува» упоминает также казнь Павлюка (Gurland, part 7, p. 31).

Gurland, part 4, p. 7.

Ibid, part 7, p. 33.

Bernfeld, pp. 133–134.

Weіvгуb (p. 166) пишет об «общей судьбе» евреев и поляков.

Если опустить упоминание о злой роли С. Чарнецкого в «Тит ха-явен», (Gurland, part 7, pp. 26–27).

Gurland, part 4, p. 7.

Ibid., part 1, p. 26.

Hanover, p. 41.

Ibid.,p. 27.

«Мегилат эфа»//Вernfeld, p. 134.

Gurland, part 7, p. 21.

Hanover, p. 42.

Gurland, part 4, p. 17.

Hanover, p. 108.

Hanover, p. 40–41; Tsuk ha-etim//Gurland, part 4, pp. 7–8.

Ср. с призывом князя Доминика Заславского и воеводы Тышкевича к Вишневецкому во время битвы у Пилявец: «Сколько вы еще будете приносить уничтожение украинцам, рабам нашим. Кто будет пахать поля… Если мы их перебьем, у нас не станет рабов. Над кем мы будем хозяева?» (Hanover, pp. 74–75).

Gurland, part 4, pp. 17–18; 7, p. 50.

Hanover, p. 42.

Gurland, part 7, pp. 32.

Hanover, p, 58.

Gurland, part 4, pp. 10, 22; Hanover, pp. 51, 54–55, 62, 82.

Один из подчиненных кн. Доминика Заславского в Дубно (Hanover, p. 81).

Gurland, part 4, pp. 22–23.

Hanover, p. 58.

Gurland, part 4, p. 14.

Ibid p. 10; Hanover, р. 44 («также против неевреев, против поляков были совершены эти жестокости, особенно против ксендзов и монахов»).

Hanover, р. 80.

Ibid., pp. 58–59.

Ibid., p. 70.

Gurland, part 4, p. 12.

Hanover, p. 76.

Ibid., p. 102.

Gurland, part 4, p. 16.

Hanover, p. 58.

Ibid., p. 96.

Ibid., pp. 101–102 (1649/50 — 1650/51 гг.).

Hanover, p. 34.

Gurland, part 4, p. 7.

Megilat efa//Вernfeld, pp. 133–134.

Hanover, pp. 89–90. («В городе Кременец один негодяй взял нож резника и зарезал несколько сот еврейских детей и спрашивал, глумясь, своего товарища, „кошер“ ли это, или „треф“»); Gurland, part 7, pp. 52–53; Zaar bat rabim, p. 11.

Gurland, part 4, p. 20.

Ibid., part 7, p. 43.

Hanover, pp. 43–44.

Ibid., pp. 67–68.

Hendel, pp. 25–26.

Gurland, pp. 21–22.

Сандомир (andel); Лечица (Вernfeld, pp. 199–203); список убитых евреев и данные об их смерти (Ibid., р. 203).

Регесты и надписи; свод материалов для истории евреев в России (80 г. — 1800 г.). СПб., 1899. Т. I. № 962, стр. 438–439.

Достоверность этой записи подтверждается подписями 40 шляхтичей, изгнанных из города (там же, т. 1, № 961, 436–438; этот документ был также скопирован в летопись Витебска, но с примечанием, где утверждалось, что это подделка, ибо невероятно, чтобы евреи могли активно оборонять город; впрочем, в это время евреев в Витебске не было).

Tsuk ha-etim//Gurland, part 4, p. 16; Zaar bar rabim, p. 10.

Tsuk ha-etin//Gurland, part 4, p. 8; Hanover, p. 53.

Gurland, part 1, p. 31; Вernfeld, pp. 195–196.

Levin, p. 35.

Gurland, part4, p. 21.

Ibid., p. 20.

Ibid., p. 37; Petakh tshuva//Gurland, part 7, p. 37.

Hanover, p. 76.

Автор «Петах тшува» пишет, что только молодые мальчики и девочки уводились в плен; пожилых евреев уничтожали (Gurland, part 7, p. 38).

Gurland, part 4, p. 29; Hanoveг, p. 44.

Gurland, part 7, p. 42.

Ibid., part 1, p. 27.

Bernfeld, p. 135; Gurland, part 7, p. 23.

Hanover, p. 56.

Gurland, part 4, p. 44.

Zaar bat rabim, p. 9.

Hanover, p. 78.

Petakh tshuva//Gurland, part 7, p. 44; Megilat efa//Bernfeld, p. 136.

Tsuk ha-etim//Gurland, part 4, p. 15.

Megilat efa//Bernfeld, p. 137.

Petakh tshuva//Gurland, part 7, p. 33.

Zaar bat rabim, p. 8.

Gurland, part 1, p. 26.

Ibid., p. 15.

Ibid., part 7, p. 32.

Ibid., part 3, p. 20.

Ibid., part 3, pp. 25–27.

Zaar bat rabim, p. 7.

Hanover, p. 109

Megilat efa//Bernfeld, p. 135; Йом-Тов Липман сравнил жертвы TaX с жертвой рабби Акивы (Gurland, part 1, p. 10).

Zaar bat rabim, p. 12; то же у авторов «Цук xa-этим»//Gurland, part 4, pp. 12, 16; Petakh tshuva//ibid., part 7, p. 47.

Tsuk ha-etim//Gurland, part 4, p. 14.

Ibіd., part 3, p. 13.

Ibid., p. 15.

Hanover, p. 63.

Gurland, part 1, p. 10.

Bernfeld, p. 168.

Hanover, p. 121.

Боровой С.Я. Национально-освободительная война украинского народа против польского и еврейского населения Украины.//Историч. записки, 1940, т. 9, стр. 102–115.