— Вам знаком этот галстук, господин Шаад?

— Мне его уже показывали.

— Этим галстуком, как вы знаете, пользовались при удушении — жертва, вероятно, уже задохнулась, но преступник, очевидно, не надеялся, что женского гигиенического пакета, заткнутого в рот, будет достаточно, и потому он использовал еще и этот галстук.

— Я не преступник.

— Вы поняли мой вопрос?

— Да.

— Это ваш галстук или нет?

— Возможно...

— Да или нет?

— Я чувствовал себя в ее квартире как дома, я это уже говорил, может быть, в один из жарких дней я и снял там галстук. Вполне возможно. Я бывал в ее квартире только днем. Я это уже говорил. А потом я, может быть, забыл его, свой галстук, это возможно. Я не всегда надеваю галстук, когда выхожу из дому, и потому галстук мог остаться у нее в квартире.

— Господин доктор Шаад...

— Вполне возможно.

— Судебно-медицинская экспертиза не оставляет сомнений, господин Шаад: это ваш галстук.

Оправдан за недостатком улик.

Как с этим жить?

Мне пятьдесят четыре года.

— Вы, значит, не помните, господин Шаад, и по-прежнему не можете сказать, где вы находились в ту субботу после обеда, когда Розалинда Ц. была задушена с помощью вашего галстука в своей квартире на Хорнштрассе...

Бильярд — вот что помогает. Теперь я уже не тычу судорожно кием, как раньше, а бью по шару точно и мягко, и он катится как надо. Если играть каждый вечер, рука становится более твердой, и, если хорошенько продумать смелую комбинацию, осуществляешь ее уверенно и спокойно. Мне случается забивать в лузы по три, а то и по четыре шара подряд. Лишь когда я промажу и играть должен партнер, а я стою у зеленого стола, натираю кий голубым мелком и жду, пока промажет партнер, я снова слышу голос прокурора:

— Когда вы в понедельник вошли к себе в кабинет и услышали от своей тогдашней ассистентки, что в субботу была убита Розалинда Ц., вы сделали вид, будто ничего не знаете...

— По воскресеньям не выходят газеты.

— И потому вы ничего не знали?

— Совершенно верно.

— А почему вы, господин доктор Шаад, сразу спросили ассистентку, не была ли Розалинда Ц. задушена?

— Мне так подумалось.

— Почему же задушена?

— Проституток чаще всего душат.

На бильярде можно играть и одному. Когда я промажу и играть должен был бы партнер, будь он здесь, я бью рукой по трем шарам, разгоняя их во все/ стороны, бью вслепую и наотмашь, так что грохот раздается: роль партнера я поручаю случаю. Я не плутую, это не имеет смысла, я признаю любую позицию, которая создается на бильярдном столе, когда шары наконец остановятся.

— Почему вы лжете? Все, что вы говорите, господин доктор Шаад, не дает вам алиби. Почему вы наконец не признаетесь?

Когда я знаю, как покатится мой шар, и вдумчиво целюсь, моя левая рука, которая не бьет — на ней лишь покоится кий, — совершенно спокойна.

— А почему вы, господин доктор Шаад, не пошли на похороны? Ведь не происходило ничего такого, что могло бы вас тогда задержать. Вы и тут говорите неправду! Вы сидели в своем кабинете с легким приступом гепатита, а между делом вели долгие переговоры по телефону с бюро путешествий. Разве не странно, господин доктор Шаад, что, хотя вы в этот день были в Цюрихе, вы не пошли на похороны? Как-никак Розалинда Ц. когда-то была вашей супругой.

Время от времени, когда игра уж совсем не ладится, даже пирамидка, я меняю кий. Может быть, все дело в кие, бывают короткие и длинные кии. Правда, прежде чем снова склониться над зеленым сукном, чтобы прицелиться, надо помелить новый кий, возникает пауза, и прокурор снова тут как тут:

— Относительно ваших регулярных посещений Розалинды Ц.: значит, вы знали, каким промыслом она занимается в этой квартире?

— Да.

— И это вас не трогало?

— Нет.

— А верно ли, господин доктор Шаад, что, когда вы были женаты на Розалинде Ц., вы страдали, если она просто танцевала с кем-нибудь другим? И особенно, если в полночь ее все еще не было дома и она задерживалась у своей больной матери. Ваша необузданная ревность была известна широкому кругу друзей. Как выразился один свидетель, вы страдали, как пес.

— Когда был женат —^вполне возможно.

— А потом нет?

—Нет.

— Вы знали, кто у нее бывает?

— Это была ее профессиональная тайна.

— Вы, значит, знали, что у Розалинды Ц. ночью бывали клиенты, и тем не менее вы, господин доктор Шаад, совсем не страдали?

— Нет.

— Чем вы это объясняете?

— Мы стали друзьями.

— Вы стали друзьями...

— Меня не мучили больше подозрения.

Задача не только в том, чтобы попасть в шар и на том успокоиться. Надо обдумать позицию для трех последующих ударов. Игра от двух бортов рискованна, но, если она удается, следующее попадание почти обеспечено.

— Вы, значит, часто видели обвиняемого, господин

Биккель. А других посетителей вам доводилось видеть в подъезде?

— Я работаю только днем.

— Видели ли вы мужчин, покидавших дом по утрам, когда вы работали, и если да, то запомнился ли вам кто-нибудь из них, могли бы вы его опознать, если и не назвать по имени?

— Я ведь служу не сторожем...

— Тем не менее у человека есть глаза.

— Я могу только сказать, что не обращал на это внимания, а мадам Цогг всегда здоровалась со мной, когда шла к почтовому ящику. Я работаю привратником и в других домах, а там тоже случается, что иной раз утром выходит из дома какой-нибудь господин, который здесь не живет, а дама делает вид, что вообще никого не замечает, если рядом с ней муж. Я не знаю, что вы хотите от меня услышать.

— Вы, значит, встречали обвиняемого.

— Да, днем, время от времени.

— А в ту субботу вы его видели?

— Нет.

— Господин Биккель, это противоречит вашему первому показанию в полиции: вы тогда сказали, что господин Шаад в ту субботу не мог подняться на лифте и шел по лестнице пешком.

— Его видела моя жена.

— А вы сами его не видели?

— Я ведь был в подвале...

— Вы, значит, не можете сказать, нес ли обвиняемый в ту субботу, когда поднимался по лестнице пешком, потому что лифт не работал, цветы в руках, ну, скажем, лилии?

— Нет.

— Вы работали в подвале...

— Я и говорю, лифт стоял, я смазывал дверцы и потому находился в подвале.

— Когда это было, господин Биккель?

— Между одиннадцатью и двенадцатью.

— А потом лифт снова заработал?

— Конечно.

— Еще один вопрос, господин Биккель...

— Мне ведь надо было не только смазать дверцы, я стирал надписи, которыми то и дело поганят лифт, а это требует времени: ведь нынче в ход пускают не мел или грифель.

— А что же?

— Распылитель.

— Понимаю...

— «Иисус победит».

— Последний вопрос, господин Биккель...

— Теперь это перестали делать.

— Вы не заметили, был ли у обвиняемого ключ от почтового ящика Розалинды Ц., не пытался ли он каким-нибудь способом вытаскивать письма из ящика?

— Господин доктор Шаад — благородный господин.

Я не могу больше кормить лебедей.

Их длинные шеи...

Когда я бросаю в воду кусочки хлеба (остатки от завтрака), они величаво подплывают, как всегда, наклоняют к воде свои длинные шеи и не жадно, не спеша склевывают все. Не знаю, те же ли это лебеди, которых я кормил, передо мной сейчас, после десяти месяцев предварительного заключения. Они выпрямляют белые шеи. Они не узнают меня, медленно куда-то уплывают.

— Слово имеет прокурор...

Лебеди — не свидетели.

— Я спрашиваю в последний раз, где вы были, господин доктор Шаад, после того как около полудня расстались с Розалиндой Ц., как вы утверждаете, в добром согласии.

— Может быть, кормил лебедей.

— Лебедей?

— Да.

— Вы часто кормили лебедей?

— Время от времени.

— Где?

— На озере.

— А в ту субботу не шел снег или дождь?

— Лебедям все равно.

Целый день, если в приемной никого нет и если я не выезжаю по какому-нибудь экстренному вызову, я сижу в кабинете в белом халате, положив ноги на стол, и слышу все снова и снова:

— На первом допросе у окружного прокурора вы утверждали, что в означенный день гуляли по окрестностям, называли даже местность — Васберг ,или что-то в этом роде. Вы говорили, что обычно в таких случаях оставляете свой «вольво» у гравийного карьера и бредете по лесу куда глаза глядят, часто не зная, куда вас выведут лесные тропинки... К сожалению, установлено, что ваш голубой «вольво» в ту субботу стоял не у гравийного карьера, господин доктор Шаад, а в гараже на Кройцплац.

— Я ведь признал, что ошибся...

— Затем вы утверждали, что находились в своем врачебном кабинете, хотя в субботу у вас приема нет. Искали налоговые квитанции. Вы указали даже точное время: между пятнадцатью тридцатью и семнадцатью ноль-ноль.

— Да.

— Примерно в это время Розалинда Ц. была задушена в своей квартире... К сожалению, ваша тогдашняя ассистентка, работавшая в ту субботу, не видела вас в кабинете и не слышала... Потом вы отказались от своего утверждения, что в означенное время находились в кабинете и искали там налоговые квитанции, вы показали, что в то время, когда была убита Розалинда Ц., вы якобы смотрели чешский фильм. Ваш пересказ фильма свидетельствует о превосходнейшей памяти, господин доктор Шаад, ибо установлено, что этот чешский фильм уже полтора года не демонстрируется на экранах... Лишь ваше четвертое утверждение, что вы по пути, а именно на Фельдеггштрассе, покупали табак, более или менее подтвердилось. Киоск, где вы покупали табак, стоит недалеко от места преступления...

Собственно говоря, я могу оставить свою практику. Время от времени бывают экстренные вызовы — когда пациентам не приходится выбирать врача, и тогда я ночью отправляюсь к больному. Днем в кабинете тихо; новая ассистентка разбирает медицинские журналы. Иные пациенты, которых я годами пользовал, возможно, умерли за время моего предварительного заключения, другим пришлось переменить врача, я их понимаю, десять месяцев — долгий срок. Халат, который я надеваю, войдя в кабинет, как всегда, белоснежен. Но пациент, в третий раз оказавшийся в пустой приемной, постепенно теряет к врачу доверие: он испытывает облегчение, когда я в конце концов направляю его к уро- догу, а я принимаюсь за чтение старых журналов, разложенных в приемной. Никогда не было у меня столько свободного времени. Еще в день моего ареста приемная была переполнена, больные сидели даже на подоконнике. Конечно, известно, что меня оправдали, но люди слишком многое узнали обо мне. Даже новую ассистентку мне удалось найти с трудом. Она югославка. Прежде чем войти в кабинет, она должна постучаться: я не хочу, чтобы ассистентка видела, как я сижу, положив ноги на стол и сцепив руки на затылке. Те пациенты, которые по-прежнему ценят меня как врача, очевидно, в настоящее время здоровы, и я мог бы с таким же успехом сидеть дома. Домой мне тоже никто не звонит. Кое-кто из знакомых, выступавших свидетелями на суде, видимо, не ожидал, что я буду оправдан, и теперь, вероятно, избегает встреч со мной.

— Это верно, господин Пфайфер, будто вы однажды слышали, как обвиняемый сказал, что он мог бы задушить эту женщину?

— Он был тогда изрядно пьян.

— Вы, значит, слышали эти слова?

Свидетель сморкается.

— Вы давно дружны с Феликсом Шаадом?

— Я никогда не спал с его Розалиндой!

— Я не об этом спрашиваю.

— Но, может быть, он так думал...

— И поэтому хотел задушить Розалинду?

— Я находил ее очаровательной.

— Еще один вопрос, господин Пфайфер...

— Я имею в виду — очаровательной хозяйкой.

— Относительно вашего долга...

— Он сам потребовал, чтобы я никогда о нем не заикался. Он помог мне закончить учение. Я вовсе не собираюсь это отрицать. Кстати, он ведь не давал мне взаймы. Когда я попросил одолжить мне денег, он ответил, что в долг денег не дает: долги осложняют дружбу.

— Какую сумму он вам дал?

— Кажется, двадцать пять тысяч...

Свидетель сморкается.

— Я не знаю, чего от меня хотят.

— Вы, значит, часто ночевали у Шаадов?

— Я же не отрицаю этого.

— Вы слышали, как обвиняемый говорил, что мог бы задушить эту женщину. Или вы отрицаете, господин

Пфайфер, что нередко рассказывали об этом в кругу ваших общих знакомых?

Когда я мою руки в уборной, мне и теперь еще кажется, что вот я вытру их и мне снова придется возвращаться в зал суда и слушать показания следующего свидетеля.

— Вы фрау Биккель?

— Да.

— Ваше имя?

— Изольда.

— Ваша профессия?

— Уборщица.

— Как свидетельница вы обязаны говорить правду, и ничего кроме правды, фрау Биккель, вы знаете, что ложные показания караются тюремным заключением, в тяжких случаях — сроком до пяти лет...

Вероятно, есть свидетели, которые ждут, чтобы я поблагодарил их хоть кратким письмом за их показания на суде.

— Я могу только сказать, что господин доктор — человек, который и мухи не обидит, это все, что я могу сказать.

Три недели прошло с тех пор, как меня оправдали, а я еще не написал ни одного письма, по-прежнему сижу, скрестив на груди руки, как в зале суда.

— Вы, значит, часто бывали в ее квартире, фрау Биккель, приходили убирать, когда мадам была одна, и, если я правильно понял, обычно с утра?

— Иногда там бывал и господин доктор.

— А других мужчин вы не видели?

— Только в подъезде... Иногда она просила меня прийти вечером. Когда у нее бывало много гостей. И это были, знаете, не одни только господа, но и супружеские пары, и все они много разговаривали. Чаще всего подавались холодные закуски. Я не знаю, что за люди приходили, но фрау Розалинда все равно была среди них главной, это чувствовалось.

— Господин доктор Шаад тоже бывал там?

— Нет.

— Не помните ли вы каких-нибудь имен?

— Бывал там какой-то грек — одно время он даже жил у нее, студент, лысый такой, с черной бородой, он все заглядывал на кухню, но он не знал немецкого, и лицо у него всегда было такое серьезное. Мне его почему-то жалко было. Мне кажется, вся эта компания была неподходящей для него, вот он и заглядывал на кухню попить воды.

— Что еще вы можете сказать?

— Больше я и в самом деле ничего не могу сказать.

— На первом допросе вы, фрау Биккель, показали, что в ту субботу, когда фрау Розалинда была убита, лифт не работал...

— Это у нас случается.

— И господин Шаад поднялся по лестнице пешком.

— Ему ничего другого и не оставалось.

— В какое именно время это было?

— Между одиннадцатью и двенадцатью дня.

— Вы, значит, видели господина Шаада?

— Лифт часто выходит из строя: то дверь плохо открывается, то свет в кабине гаснет — спросите об этом моего мужа, он привратник.

— Ваш муж никого не видел.

— Потому что он работал в подвале.

— Когда вы ушли из дому, фрау Биккель?

— Вскоре после двенадцати.

— А когда ушел из дому господин Шаад?

— Этого я не знаю.

— Но ведь вы убирали на лестнице.

— Тем временем заработал лифт.

После того как господин Шаад, поднялся по лестнице, вы не слышали на четвертом этаже спора, так сказать, "громкого" разговора?

— Я убирала на втором этаже.

Вы ничего не слышали?

— Я всегда начинаю убирать сверху.

— Вы знали, что господин Шаад и фрау Розалинда раньше состояли в браке, или вы узнали об этом только от окружного прокурора?

— Я догадывалась об этом.

— Последний вопрос, фрау Биккель...

— Он никогда не приносил шампанского.

Почему вы в ту субботу вечером снова пришли на Хорнштрассе? На первом допросе вы сказали, что так было договорено...

— Иначе я и не пришла бы.

— О чем было договорено, фрау Биккель?

— Что я поглажу и помогу упаковать вещи.

— Фрау Розалинда собиралась уезжать?

Видно, так.

— Когда вы позвонили в полицию, фрау Биккель, вы были очень взволнованы, оно и понятно; на первом допросе вы не могли сказать, заперта была дверь в квартиру или нет...

— Мне кажется, она была заперта.

— Это означает, что преступник имел ключ от квартиры, а это очень важно, фрау Биккель

— Да.

— Вы, значит, считаете, что дверь была заперта?

— Я не знаю.

Бильярд — вот что помогает.

— Вполне возможно, что обвиняемый, как мы уже слышали, и мухи не обидит. К сожалению, речь в данном случае идет не о мухе...

Иной раз на помощь приходит судья:

— Господин прокурор, я протестую против подобного тона!

Когда играешь на бильярде один и промажешь, пауза иной раз затягивается; я стою у стола, натираю голубым мелком кий, изучаю расположение шаров и все натираю и натираю кий — ведь партнера, который нетерпеливо ждет, чтобы я прицелился и ударил, нет; я стою, мелю кий и слышу слова защитника:

— Значит, это верно, господин Шаад, что вы все-таки знали о прошлом этой женщины?

— Я любил ее.

— Я не об этом вас спрашиваю, господин Шаад.

— Я любил ее.

— Это вы уже говорили.

— Я любил ее.

— Значит, вы это знали: она вышла замуж в девятнадцать лет, потому что ее изнасиловал один офицер, капитан авиации. Ее отец был майором и кантональным советником. Брак был с самого начала неудачным. Потому-то она так скоро и завела роман. Это была ее первая любовь. Дело происходило в Сионе. Капитан авиации подал в суд, обвинив ее в прелюбодеянии; потом она училась в Берне.

— Один или два семестра.

— Что вам еще известно?

— Ей не хватало веры в себя.

— Не можете ли вы объяснить это точнее?

— Ее отец, майор, возлагал на нее надежды, которые она попросту не могла оправдать, и из-за этого Розалинда вообще потеряла веру в себя. Я думаю, она могла добиться успеха только как женщина, и ей это было необходимо для самоутверждения. Ее можно понять. Я знаю лишь, что в Берне она прожила три или четыре года с мужчиной, которого действительно любила. Он был певцом. Его имя я забыл.

— Здесь сказано: художник-график.

— График — ее второй муж. Певец был женат, много разъезжал, он лет на десять был старше Розалинды.

— Что еще вы знали?

— Она не была нимфоманкой.

— Но время от времени ей необходимо было самоутверждаться как женщине, потому что ее отец, майор, служивший в Сионе, возлагал на нее другие надежды, и все это вы можете понять, господин доктор Шаад...

— Да.

— Это верно, что у вас, господин Шаад, была связь с Розалиндой, когда она еще была замужем за графиком?

— Да.

— Это было в Берне?

— Да.

— А вы с женой жили в Цюрихе?

— Да.

— Известно ли вам, как воспринял в свое время бернский график известие о ее связи, я имею в виду — о связи с вами?

— Я думаю, это было ударом для него.

— Розалинда рассказывала вам об этом?

— Да, в общих словах.

— Что вы знали конкретно?

— Она не была нимфоманкой...

— Это вы уже говорили.

— Она по натуре "товарищ.

— И потому вы в шестой раз женились.

— Это верно.

— А позднее, господин доктор Шаад, уже будучи мужем Розалинды, когда однажды утром за завтраком вы пожелали узнать, что, собственно, происходит с ней последние полгода, как вы восприняли ее сообщение, господин доктор Шаад?

— Вы имеете в виду ее связь с Яном...

— Хотя бы.

— Она продолжалась больше года.

— Вы были потрясены?

— Да.

— Вы были потрясены...

Когда на бильярде играешь один, иной раз находятся зрители, которые, со стаканом в руке, хотят увидеть, как я решу очередную задачу. Это заставляет продолжать игру, и потому я рад, если бывают такие зрители. Обычно они задерживаются ненадолго; промазав два или три раза подряд, я снова оказываюсь один.

— Слово предоставляется прокурору...

Вынесенный мне оправдательный приговор никогда его не убедит.

Относительно дверного замка резюмирую: насильственное вторжение в квартиру исключено. Никаких повреждений не обнаружено. Значит, остаются две возможности. Первая: защелкивающийся замок был открыт изнутри, то есть Розалинда Ц. сама впустила преступника в свою квартиру. Правда, против этого свидетельствует то обстоятельство, что Розалинда Ц. в означенное время, как нам известно, находилась под действием сильного снотворного. Поэтому она, по-видимому, и не оказала сопротивления. Вторая возможность: у преступника был ключ от квартиры. Мы не знаем, у кого еще, кроме обвиняемого и уборщицы, был ключ от квартиры, но у обвиняемого он несомненно был.

О чем не упоминалось на суде: о наших давних мальчишеских играх в гравийном карьере. Маленький Эгон, которому мы связали ноги — не мог же настоящий индеец называться Эгоном, — был через три дня найден с воспалением легких собакой-ищейкой (кто связал ему ноги, он так и не осмелился тогда сказать); позднее, уже известным пианистом, он погиб в авиационной катастрофе; как свидетель он выпал.

— Вы тоже, фройляйн Шлегель, как ассистентка, можете подтвердить, что обвиняемый, если его к этому не вынуждает врачебный долг, и мухи не обидит?..

Гравийный карьер, где собралась группа бойскаутов в то самое время, когда Розалинду Ц. задушили у нее на квартире, и где никто не видел мой голубой «вольво», расположен вместе с другими карьерами, как я показал на первом допросе, между Цумиконом и Эбматингеном. Это подтвердила и полиция.

Я благодарен за каждое подтверждение.

— Хотя была суббота, вы тем не менее находились на работе неотлучно, все послеобеденное время, так вы утверждаете, фройляйн Шлегель...

— Я ждала телефонного звонка.

— И чтобы не пропустить этого звонка, вы все послеобеденное время не выходили, к примеру, чтобы выпить чашку кофе или купить сигарет...

— Я ведь не курю.

— Я спрашиваю вас в последний раз.

— Я работаю в задней комнате, в лаборатории, поэтому мне не видно, прошел ли кто-нибудь через прихожую. И наконец, у господина доктора есть ключ, ему незачем звонить, когда он приходит.

— Значит, вы не видели обвиняемого?

— Этого я не утверждаю...

— Вы слышали за стенкой обвиняемого?

Свидетельница задумывается.

— Фройляйн Шлегель, вы обязаны говорить правду.

— Возможно, он прошел через прихожую как раз тогда, когда позвонил мой друг, а господин доктор не хотел мне мешать и прошел прямо к себе в кабинет, да, я считаю это вполне возможным.

— В котором же часу ваш друг звонил?

— Я думаю, в начале пятого.

— Когда вы ушли с работы?

— Я думаю, около пяти.

— Так и не увидев обвиняемого...

Свидетельница молчит.

— У меня нет больше вопросов к свидетельнице.

Прокурор откидывается назад.

Свидетельница испугана.

Слово предоставляется защитнику:

— Когда вы работаете в лаборатории, фройляйн Шлегель, вы можете услышать, если в кабинете кто-нибудь кашлянет, например, до вас вообще что-нибудь доносится оттуда, шаги, например?

— Нет.

— Почему?

— Потому что там весь пол затянут ковром.

Снимки, сделанные судебно-медицинской экспертизой полиции: обнаженный труп в морге, низ живота прикрыт черной материей; важны синие полосы на шее жертвы — они сняты крупным планом; важны также полосы на обеих лодыжках; еще один снимок крупным планом — ноги жертвы, которые преступник сперва обмотал клейкой лентой. Почему жертва, судя по всему, не сопротивлялась? Это важно, поскольку у Феликса Шаада, арестованного через пять дней после преступления, не обнаружено никаких царапин. Третий снимок крупным планом: женский гигиенический пакет во рту; невидимому, им жертва и была задушена, и преступнику незачем было прибегать еще и к галстуку. Наконец, снимок, который сейчас затребовал прокурор: жертва на ковре у кровати, полностью одетая, руки сложены на животе, на груди — пять линий.

— Можно со всей уверенностью утверждать: речь идет о преступлении на почве интимных отношений. Убийство с целью ограбления исключается, как я уже излагал. Способ, каким преступник выполнил свое намерение, — удушение жертвы женским гигиеническим пакетом — свидетельствует о том, что побудительной причиной была ревность...

Какое-то время помогают прогулки по окрестностям.

— Почему вы бродили по подлеску?

— Потому что дорога внезапно оборвалась.

— Как это дорога оборвалась?

— Лесовозная дорога...

— Вы говорили, что хорошо знаете этот лес, почему же вы шли не по тем тропкам, которые знаете десятилетия, господин доктор Шаад, тем более в такой туманный день, как сегодня?

— Я не люблю бродить по асфальту.

— Вы любите подлесок...

— Необязательно, нет, и не тогда, когда сыро, как сегодня, а ты идешь в туфлях, да еще все время оступаешься.

— А что вы называете лесовозной дорогой?

— Ее сразу не распознаешь, поначалу вроде бы хорошая дорога, довольно широкая, местами шагаешь по гравию, потом гравий кончается, но все-таки это еще дорога. Она идет между поваленными стволами. Мне кажется, со стволов уже ободрали кору. И вдруг от прогалины — только глубокие следы бульдозера, извилины в глине, а кругом подлесок.

— Вы встретили рабочих в лесу?

— Нет.

— Вы слышали механическую пилу?

— Нет.

— Вы, значит, полагаете, господин доктор Шаад, что в течение часа вас никто не видел?

— Этого я не знаю.

— А вы знаете, где в данную минуту находитесь?

— Где-то за Тоггвилем...

— Почему вы вдруг мочитесь на эту паутину?

Потом мне захотелось пива, сосисок.

— Был ли на господине галстук, когда он зашел в трактир? И если да, то какого цвета был галстук?

Кельнерша задумывается.

— Вы не помните...

— Нет.

— Вы прежде встречали этого господина?

— Я ведь только месяц здесь работаю.

— И вы ничего не слышали о деле Шаада?

— Нет.

— Что вам тогда бросилось в глаза?

Свидетельница задумывается.

— Вам ничего не бросилось в глаза...

— Он приложил руку к зеленой изразцовой печи, да, вот это мне и бросилось в глаза, да, еще он пожелал сесть за столик у изразцовой печи, а это место, по правде говоря, только для постоянных клиентов, и еще мне бросилось в глаза, что господин был небрит, по-моему, и шапки не снял, да, не снял берета.

— Он нервничал?

— Когда я подала ему карточку, он даже не глянул на меню и сразу заказал маленькую кружку пива.

— Что было потом?

— Он так и сидел там у изразцовой печи.

— А вас не удивило, когда он спросил, как вас зовут, и потом записал имя на клочке бумаги?

— Записал имя?

— Вы этого не заметили...

— Когда я принесла пиво, он заказал жареную сардельку, а их у нас не бывает в такое время дня. Видно, он и не поглядел в карточку. После двух часов у нас подают только холодные закуски — салями, например.

— Было, значит, больше двух часов...

— Уж конечно.

— Господин разговаривал с вами?

— Я, само собой, заметила, что господин все посматривал на меня, когда я стояла у буфета, но для кельнерши это дело привычное. Может быть, он и сказал что-нибудь о погоде. Но я не слушаю, когда клиенты говорят о погоде.

— Больше вам ничего не бросилось в глаза?

— Я перетирала стаканы.

— Сколько же времени он просидел у вас?

— Потом он заказал рюмку шнапса.

— В котором часу это было?

— Без четверти четыре.

— Почему вы это так точно помните?

Потому что господин вдруг спросил, который час,- хотя часы у нас висят над буфетом, да и у самого господина были на руке часы. Зачем же спрашивать! Вот это и показалось мне странным.

— Больше он ничего не сказал?

— Ну потом, когда он расплатился и уже поднялся со стула, я сказала, как всегда: «Adieu» [1]. А он сказал: «Сейчас четверть шестого, фройляйн, ровно четверть шестого!» Как будто так важно, чтобы я это знала...

1 Прощайте

— Сколько рюмок он выпил?

— Три.

— Это как-то сказалось на нем?

— Он вспотел.

— Что еще бросилось вам в глаза?

Свидетельница задумывается.

— Он не разговаривал сам с собой?

— Он спросил, где у нас телефон.

— И пошел звонить?

— Сперва нет...

— А потом?

— Потом он вдруг пошел.

— Сколько времени он говорил по телефону?

— Он сказал, что не дозвонился, и это правда — мы же видим по счетчику, но потом господин еще раз заходил в кабину и еще раз и сказал, что номер занят.

Правду, и ничего кроме правды.

— Господин Шаад, кому вы сейчас хотели позвонить из трактира?

— Розалинде.

— И номер был занят?

— Этот номер уже отключен.

— Сегодня исполнился год, как Розалинду Ц. убили, и вас удивляет, господин доктор Шаад, что этот номер отключен?

— Нет.

— Тем не менее вы неоднократно пытались звонить?

— Трижды...

Алкоголь тоже не помогает.

— Вы часто видели его пьяным?

— Изредка.

— Как он вед себя в таких случаях?

— Об этом я не хочу говорить...

— Становился ли он, к примеру, агрессивным?

— Меланхоличным.

— Вы имеете в виду плаксивым?..

— Я этого не говорил.

— Вы имеете в виду, что он начинал жалеть самого себя?

— Я не верю, что папа убийца, я этому не верю. Он эгоист — это да, он эгоист. Не знаю, как он обращался с моей матерью, ведь я тогда был еще ребенком, а то, что иногда моя мать рассказывает, пусть она сама вам и расскажет. Как она с ним обращалась, я ведь тоже не знаю. Мне шестнадцать лет, и я теперь уже не всему верю.

— Что вы понимаете под словом «эгоист»?

— Я хотел сказать: эгоцентрик.

— А в чем разница?

— Эгоист ничего никому не дает.

— А про вашего отца этого нельзя сказать?

— Нет, видит бог, нет.

— А что же такое эгоцентрик?

— Такой скорее с собой покончит.

— Если он не трус.

— Я этого не говорил.

Свидетель всхлипывает.

— Не могу же я обсуждать своего отца!

Три недели прошло с тех пор, как меня оправдали, а меня все еще продолжают защищать, куда бы я ни шел, где бы ни лежал или ни стоял; в данный момент я сижу в сауне, уперев локти в колени и уткнувшись лицом в ладони.

— Относительно микроследов на галстуке, речь, следовательно, идет о табаке, как мы слышали от эксперта, и если я вас правильно понял, господин профессор, нет ни одного предмета одежды обвиняемого, на котором не было бы обнаружено следов табака, даже после химчистки...

— Совершенно верно.

— Но обвиняемый никогда и не отрицал, что галстук, которым воспользовался преступник, принадлежит ему, и я не понимаю, что эта экспертиза должна доказать?

— Я хотел бы, чтобы меня правильно поняли...

— А разве преступник обязательно должен курить трубку?

— Как я уже говорил, речь идет о микроследах, которые мы исследовали, причем результаты анализа бесспорны, но, к сожалению, частицы на галстуке, использованном при удушении, слишком ничтожны, и мы не можем с уверенностью сказать, идет ли речь о том же сорте табака, который обычно курит обвиняемый.

— Вы поняли мой вопрос?

— Я могу только повторить то, что сказано в нашем заключении, вы слышали это заключение и получите его в письменном виде.

— Почему вы не отвечаете на мой вопрос?

— Полученные нами данные не исключают того, что обвиняемый, который повсюду оставляет микроследы табака, является преступником.

— Это ясно.

— Какой вопрос вы задали?

— Мне важно также знать, где еще, кроме галстука, были найдены микроследы табака...

— Об этом сказано в нашем заключении.

— Если я правильно понял: на полотенце в туалете, на подлокотнике одного кресла следы есть, на постельных принадлежностях Розалинды Ц. их нет, зато они есть во многих местах на кухне, на левом рукаве пальто — словом, повсюду, но только не на трупе, если я правильно понял, не на платье, которое было на убитой, и поэтому я спрашиваю: чем господин эксперт может объяснить, что микроследы табака, указывающие на обвиняемого, обнаружены чуть ли не повсюду в квартире, но только не на самой жертве?.. Может быть, господин Шаад в тот день не курил, руки у него были чистыми, как во время приема во врачебном кабинете или в клинике, но что же в таком случае доказывают следы табака на галстуке? То, что этот галстук когда-то ему принадлежал, ну и что с того?

— Я отсылаю вас к нашему заключению.

Господин профессор, это я слышал.

— По-моему, я уже говорил, что все зависит от материи: очень гладкий шелк, к примеру, в отличие от шерстяного галстука, которым пользовался преступник, или от льняного полотенца, или от гобелена на подлокотнике кресла, — очень гладкий шелк относится к самым неблагоприятным материям, когда речь идет о следах, и это касается также отпечатков пальцев, как я, по- моему, отметил в нашем заключении; шерсть галстука, правда, благоприятна, когда речь идет о табачных следах, но столь же мало благоприятна, как шелк, когда речь идет об отпечатках пальцев, и все было сделано для того, чтобы сохранить отпечатки пальцев только господина доктора Шаада; что же касается следов табака, то они действительно на жертве не обнаружены, но они обнаружены на ковре, где лежала жертва, причем в большом количестве, как я уже говорил, и речь идет не о сигаретном пепле, он тоже не обнаружен, но мы знаем, что сигаретный табак сгорает полностью или совсем не сгорает, смесь же пепла и опаленного табака, даже в микроследах, указывает на трубочный табак. Эти результаты анализа бесспорны.

В зале суда нельзя фотографировать; печать воспроизвела только зарисовки: обвиняемый, скрестив руки, уставился в потолок.

— Вы фрау Шаад?

— Да.

— Ваше имя?

— Лилиан.

— Ваша девичья фамилия Хаберзак?

— Совершенно верно.

— Профессия?

— Воспитательница в детском саду.

— Вы в разводе, фрау Шаад?

— Совершенно верно.

— Вы, следовательно, знаете обвиняемого лично...

Смех в зале.

— Как свидетельница вы обязаны говорить правду, и ничего кроме правды, вам известно, что ложные показания караются тюремным заключением, в тяжких случаях — сроком до пяти лет.

Когда на суде допрашиваются супруги, зал полон: как видно, и для студентов брак — проблема.

— Применял ли обвиняемый, когда вы еще были его женой, по отношению к вам физическое насилие или угрожал, что применит? Скажем, когда вы ссорились, бил ли он вас или хватал за горло и вы боялись, что он может вас задушить?

В сауне можно ни с кем не разговаривать, все сидят голые и потеют, даже и не смотрят друг на друга, а потом отправляются под душ и потом сидят под открытым небом, чтобы остыть.

— Значит, это верно, фрау доктор, что, хотя обвиняемый и не занимался рукоприкладством, вы страдали от его ревности, несмотря на то что оснований ревновать у него не было?

Свидетельница кивает.

— И в чем же выражалась эта его почти патологическая ревность?

Свидетельница задумывается.

— Он вскрывал ваши письма?

— Не думаю.

— И тем не менее он вам не доверял...

— Например, он посылал мне цветы. Не указывая отправителя. А когда я их разворачивала, наблюдал за мной, не смущена ли я.

Я все еще сижу и остываю, обмотав бедра голубым полотенцем, и, когда слово предоставляется официальному защитнику, я кажусь себе еще более голым, чем другие купальщики, остывающие рядом со мной.

— Это верно, фрау доктор Шаад, что после развода у вас установились дружеские отношения с обвиняемым?

— Почему бы и нет?

— Можете ли вы вспомнить, как вел себя обвиняемый, когда вы в последний раз встретились с ним в вегетарианском ресторане, желая получить совет по налоговым делам?

— Он не дал мне никакого совета...

— Как бы то ни было, вы встретились с ним, фрау доктор Шаад, через два дня после убийства, в понедельник; не было ли у вас впечатления, что господин Шаад ожидает ареста?

— Нет.

— Он нервничал?

— Я показала ему повестку налогового управления, и он сделал вид, будто его это вообще не интересует...

— Что же он сказал?

— Он был какой-то странный, да, пожалуй, — странный.

— Не такой, как обычно?

— Он не постоянный мой советчик по налоговым делам...

— Вы вместе пообедали?

— Он вообще ничего не ел.

— Он не постоянный ваш советчик по налоговым делам, но о чем же тогда говорил доктор Шаад в этом вегетарианском ресторане?

Свидетельница задумывается.

— Он говорил о Розалинде Ц.?

— Да.

— Вы уже знали об убийстве?

— Нет.

— Вы узнали об этом от доктора Шаада?

— Да.

— Что же доктор Шаад вам сказал?

— У него на глазах были слезы.

Я переменю сауну. Я могу ходить только туда, где никто меня не знает, где банщик не здоровается со мной как с завсегдатаем, где никто не следит, как я потею, уперев локти в колени и закрыв глаза.

Вы тоже фрау Шаад?

— Да.

— Ваше имя Гизела?

— Гизель.

— Ваша девичья фамилия Штамм?

— Совершенно верно.

— Вы тоже состояли в браке с обвиняемым, а теперь в разводе с ним, фрау доктор Шаад, следовательно, личность обвиняемого вам знакома...

Свидетельница кивает.

— Сколько времени вы состояли в браке?

Свидетельница задумывается.

— Примерно?

— Да мы и до того жили вместе, когда Шаад был еще не разведен, а потом мы поженились, но перестали жить вместе, так вот бывает, я не знаю, что тут сказать, он ведь не считает, что Это был брак.

— Тем не менее вы носите его имя.

— Совершенно верно.

— Ваша профессия?

— Я была ассистенткой врача...

Страшнее любых показаний, которые могут дать мои супруги, — воспоминания, но их суд присяжных не слышит: серый кролик (Пиноккио) с перерезанным бритвой горлом и маленький Феликс, плакавший целые дни напролет после гибели кролика, мама купила ему другого, но он не мог его любить так, как того серого.

— Верно ли, господин Шаад, то, что сказала свидетельница?

— Наши воспоминания расходятся.

— Свидетельница утверждает: вы неоднократно грозили, что просто оставите ее багаж на перроне и уедете один, если она еще раз опоздает на поезд, и это — в первый же год вашего брака.

— Я этого не помню...

— А однажды вы, господин доктор Шаад, по словам свидетельницы, так и поступили, было это через три года: свидетельница пошла купить в киоске сигареты и кого-то по дороге встретила или засмотрелась на витрину, а когда вернулась, ее вещи стояли на перроне, а вы, ее супруг, помахали ей рукой из отъезжающего поезда.

— Это было в Берне.

— Вы, значит, помните.

— Да.

— Правду ли говорят, господин доктор Шаад, что, если ваши мужские желания тотчас не удовлетворялись, вы очень легко теряли самообладание?

Если обвиняемый смеется, это производит неблагоприятное впечатление. Свидетельница еще больше теряется, и прокурору это облегчает дело:

— Верно ли, фрау доктор, что вы порой ночевали у подруги, хотя обвиняемый, как вы свидетельствуете, вас никогда не душил и не угрожал физической расправой?

— Я не понимаю вопроса...

— Сознайтесь, фрау доктор, разве не потому вы время от времени ночевали у подруги, что испытывали страх перед этим человеком?

Защитник отклоняет вопрос:

— Относительно этих ночевок у подруги я хочу задать вопрос обвиняемому: вы, значит, знали, господин Шаад, где ваша тогдашняя супруга время от времени ночевала, когда опасалась вас?

— Да.

— Откуда вы это знали?

— С ее слов.

— А вы спрашивали когда-нибудь эту подругу, действительно ли ваша перепуганная жена время от времени ночует у нее?

Да, однажды я позвонил...

— Потому что вы сомневались в этом?

— Потому что я боялся за нее.

— И ваша перепуганная жена была там?

— Да.

— Вы говорили с ней? ,

— Нет.

— Как так —- нет?

— Ее подруга сказала, что моя жена уже спит, и действительно было очень поздно, около трех часов ночи, я извинился.

— Вы успокоились?

— Я был пьян.

— И ваша жена узнала об этом...

— Да, к сожалению, я, вероятно, наговорил много глупостей, наутро моя жена узнала об этом.

— И больше вы никогда не звонили?

— Нет.

— В другой раз, когда ваша жена, не чувствуя себя в безопасности дома, ушла ночевать к вышеупомянутой подруге, вы встретили на концерте в фойе вышеупомянутую подругу. Верно это?

— Верно.

— Что же вы подумали?

— Она была очень смущена.

— Что вам сказала эта подруга?

— Мы только кивнули друг другу.

Хорошо, хотя и на короткое время, помогает эргометр — как врач я часто его рекомендую. Большинство пациентов считают это занятие скучным. Десять минут стресса, сидишь, уставившись на процедурные часы. Затем частота пульса нормализуется и становится легче.

— Вы тоже фрау Шаад?

— Да.

— Ваше имя Коринна.

— Верно.

— Ваша девичья фамилия?

— Фогель.

— Вы тоже в разводе...

Если присяжные видят, что свидетельница нагоняет на обвиняемого скуку, это тоже производит неблагоприятное впечатление: за скукой может скрываться жестокость.

— Вы тоже, фрау Шаад, не помните, чтобы муж угрожал вам физической расправой, зато вы страдали, когда он ходил взад-вперед по комнате и читал вам, как вы это называете, лекции, иной раз даже после полуночи...

— Да.

— Такое часто случалось?

— Два или три раза в месяц.

— Можете вы нам сказать, что за лекции вам читал обвиняемый, шагая взад-вперед по комнате?

Свидетельница задумывается.

— Он ругал вас?

— Это не в его характере.

— Что же вам здесь казалось жестоким?

— Я хотела спать...

— Вы, значит, не помните, что за лекции часами читал вам господин доктор Шаад, не давая спать?

— Философию...

— Какую?

— Он хотел меня переубедить...

— И ему это не удавалось?

— Однажды, когда я перестала слушать, Феликс швырнул чашку об стену, такое бывало.

— Потому что вы перестали слушать?

— Чашка была дорогая.

Дом на Линденштрассе, где свидетельницу мучили не физически, но морально, снесли, а жаль: дом был в стиле модерн. По-видимому, это произошло уже давно: мусор за оградой покрылся травой, «Вход посторонним строжайше запрещен», даже сквозь изгородь пробивается трава; только на брандмауэре соседнего дома видно, где были прежде этажи, лестница, голубые туалеты один над другим; там, где мы раньше жили, теперь порхают воробьи.

— Верно ли, господин Шаад, то, что рассказывает свидетельница?

Одинаковой памяти не бывает.

Бильярд — вот что помогает.

Если на зеленом прямоугольнике под лампой не возникает особенно сложной позиции, я наловчился, играя, выслушивать показания моих супруг.

— Вы тоже фрау Шаад?

— Это верно.

— Ваше имя?

— Андреа.

— Ваша девичья фамилия?

— Падрутт.

— Ваша профессия — домашняя хозяйка?

— Это неверно.

— Но здесь написано: домашняя хозяйка.

— Сейчас я работаю в художественной галерее.

— Как называется ваша профессия?

— Я училась в институте...

— Как свидетельница, фрау доктор, вы обязаны говорить правду, и ничего кроме правды, вам известно, что ложные показания караются тюремным заключением, в тяжких случаях сроком до пяти лет?

— Я читала романы...

— Сперва вас допросит господин прокурор.

По-прежнему от меня требует больших усилий удар из-за спины или как это там называется; он мне редко удается.

— Вы поняли вопрос, фрау доктор Шаад?

— Нет.

— Угрожал ли вам обвиняемый физической расправой, когда вы были его женой? Например: если вы ссорились, бил ли он вас кулаками или хватал за горло, и вы боялись, что он вас задушит?

Надо наконец отработать удар из-за спины: ударять в низ шара так, чтобы он, столкнувшись с другим шаром, притормозил и в силу инерции вращения покатился назад. Удар должен быть сильным и точным, надо стараться не задеть кием сукно. Первый удар мимо. Второй удар мимо, третий попал в цель, но привел в такое безнадежное положение мои шары, что на четвертом ударе я опять промазал; затем пошла серия удач, я перестаю считать попадания, удачные удары следуют один за другим, я хватаю голубой мелок и мелю кий.

— Вы можете привести пример, фрау доктор? Вы говорите, что Феликс Шаад нежная натура, но с наклонностями собственника...

— Потому-то дело и дошло до развода...

— Вы можете привести пример?

Свидетельница задумывается.

— Фрау Шаад, может быть, вам поможет, если я напомню, что в то время у вас была связь с мужчиной, к сожалению, женатым.

— Я не понимаю вопроса...

— Вы сопровождали его, фрау Шаад, в качестве ассистентки на все международные конгрессы, это не было секретом, Феликс Шаад об этом знал.

— Это входило в мои служебные обязанности.

— Чего же вы тогда боялись?

— Я не понимаю вопроса...

— Когда господин Шаад как-то поинтересовался, не роман ли у вас, вы это отрицали, ибо, как я полагаю, чего-то боялись.

— Я хотела его пощадить.

— Вы хотели его пощадить...

— Совершенно верно.

— Ибо вы боялись, что обвиняемый, узнав то, что другим было давно известно, будет способен на все, например снимет галстук и тут же вас задушит?

— Не думаю, чтобы он был на это способен.

— Тем не менее вы его боялись?

— Он бывал очень несдержан.

— Вы можете привести пример?

Свидетельница задумывается.

— Когда позднее он узнал со стороны, что вы три года не уходили от него только потому, что профессор Л. женат и имеет детей, и вам пришлось подтвердить это, как повел себя обвиняемый?

— Он держал себя в руках.

— То есть?

— Молчал.

— Сколько времени?

— Несколько дней, а потом уехал...

— И прислал письмо из Вены, суд ознакомился с копией, не знаю, помните ли вы это довольно длинное письмо, фрау Шаад?

— К этому времени с той историей, о которой он писал, было уже покончено.

— Что было потом?

— Он ночевал в своем рабочем кабинете.

— А потом?

— Я тогда чувствовала себя очень подавленной.

— Оттого, что у него наклонности собственника?

— Оттого, что он начал пить.

— А когда он пил, фрау Шаад, и это мой последний вопрос, что он делал, когда напивался?

— Он говорил...

— О чем?

— Всегда одно и то же...

— А именно?

— Я уже не помню...

— Вы уже не помните...

Иной раз даже судье это надоедает:

— Я полагаю, можно отпустить свидетельницу?

Свидетельница берет свою сумку.

— Допрос свидетелей будет продолжен в понедельник в восемь часов.

Я ставлю бильярдный кий на подставку. Надеваю пиджак. Галстук я перед игрой не снимаю, затягиваю. В баре поблизости я заказываю бокал «Ферне-Бранка». Стою в пальто и кепке. На улице день. Нахожу свою машину. Штрафная квитанция не наклеена, хотя время для стоянки истекло. Сажусь за руль. Идет дождь. Включаю зажигание и пробую сообразить, где я сейчас живу.

— Господин Кнюттель, вы, значит, помните, что он заходил к вам в магазин и вы разговаривали с ним. Это верно?

— Да.

— Он, значит, интересовался антиквариатом...

— Это верно.

— Он искал что-то определенное?

— Я обратил внимание на господина, потому что он подолгу простаивал на улице перед моей витриной, иной раз по четверти часа, даже когда шел дождь, у него было на примете что-то определенное, так мне казалось.

— Вы знаете, что у него было на примете?

— Нет.

— Господин доктор Шаад утверждает, что у вас в магазине несколько недель стоял английский письменный стол вишневого дерева, с Зеленой кожей на столешнице...

— Это верно, да, это так.

— Когда господин Шаад вошел наконец в магазин, чтобы взглянуть на английский письменный стол, он справился у вас о цене?

— Это верно, да, теперь я припоминаю, но английский письменный стол был уже продан, когда господин Шаад в первый раз зашел в магазин и справился о цене. Господин, по-видимому, разбирается в мебели.

— Вы не помните, от кого стол попал к вам?

— От одной дамы.

— От одной из фрау доктор Шаад?

— Вполне возможно...

— Обвиняемый что-нибудь сказал об этом английском письменном столе, который был уже продан, или он только рассматривал его?

— Он хотел знать точные размеры,

— А .зачем?

— Этого я не знаю. Я измерил его: проданный письменный стол оказался как раз того размера, какой господин и предполагал.

— И после этого он ушел из магазина?

— Нет.

— Что же было дальше?

— Он огляделся... У меня в магазине были и другие письменные столы, но, видимо, все это было не то, что искал господин. Потом он спросил, можно ли посмотреть вещи на складе, и я повел его на склад. Он очень внимательно все осмотрел. Его заинтересовало кресло, кресло- качалка. Он сел в него. Когда я сказал, что кресло это очень удобное, он засмеялся: «Я знаю». И еще он спросил о стоимости французских напольных часов.

— Которые попали к вам от той же дамы?

— Совершенно верно.

— Что было дальше?

— Когда я увидел, что господин знает толк в вещах, я предложил ему чашку чая, как это принято, и он не отказался, но садиться не стал, а пил чай стоя и сказал, что чувствует себя в моем магазине как дома.

— Господин Шаад приходил к вам еще раз?

— Нет.

Сны тоже подлежат допросу:

— У вас, значит, было такое чувство, будто вы можете летать. Я вас правильно понял — летать?..

— Да, но только недолго.

— Сколько времени приблизительно?

— Пока могу двигать локтями. Как крыльями. Но это требует большого напряжения. И все же я почти достигал потолка этого зала.

— Здесь восемь метров высоты.

— Собственно говоря, это не разрешается, я знаю, но полет наполнял мою душу радостью и даже своего рода гордостью: я единственный умею летать.

— Что было дальше?

— Планирующий полет.

— Как это понимать?

— Потом я сделал вираж — вираж мне удался, но это было уже не в зале суда, внизу подо мной вдруг открылся ландшафт: гористая местность, зеленоватый водоем, я испугался, что не долечу до берега, а берег был отвесный, как скала, совершенно отвесный.

— И тут вы проснулись, господин Шаад?

— Нет.

— Что же было дальше?

— Я снова сидел в этом зале...

Шестьдесят одного свидетеля — мужчин и женщин — ввел в зал и усадил служитель, некоторых я прежде видел лишь мельком.

— Господин директор, вы отец жертвы...

Некоторые свидетели смотрят только на судей, потом на прокурора или защитника, но никогда — на обвиняемого, хотя и были в свое время с ним в родственных отношениях.

— Когда вы в последний раз видели свою дочь и разговаривали с ней?

— Когда Розалинда была еще замужем.

— Вы, значит, никогда не бывали на ее последней квартире?

— Никогда.

— Вы знали, на какие доходы жила ваша дочь?

— Вы хотите сказать — после развода?

— Или вы не имели никакого представления об этом?

— Известно, сколько примерно зарабатывает врач, и я полагал, что Розалинда обеспечена. Я имею в виду — соответственно своему положению.

— Вы полагали, что до конца жизни ей не придется самой зарабатывать...

— Я имею в виду: соответственно своему положению.

— Еще один вопрос, господин Цогг.

— Письмо, которое обвиняемый прислал тогда моей жене, чтобы сообщить о своем разводе — этого письма у меня, к сожалению, больше нет, — звучало вполне успокоительно.

— То есть?

— Он и Розалинда остаются друзьями и тому подобное.

Следующий свидетель — девочка.

— Значит, тебя зовут Вренели?

— Да.

— Ты знаешь господина Шаада, который здесь сидит?

— Нет...

— Ты даже никогда его не видела?

— Да.

— Ты должна говорить нам только то, что знаешь. Ребенок кивает.

— Ты знаешь, что мадам Розалинда потом умерла, но ты перед этим видела ее в окне. Так ты сказала. Не помнишь, когда это было? Я имею в виду: в какое время дня. На улице было еще совсем светло?

Г Да-

— И она, как всегда, помахала рукой?

Ребенок молчит.

— Не помнишь...

Ребенок кивает.

— Она подошла к окну?

— Да.

— Что же она там делала?

— Не знаю.

— Окно было открыто?

— Да.

— Она закрыла окно?

— Да.

— И потом задернула шторы?

Защитник что-то записывает.

— Вренели, не можешь ли ты вспомнить, как мадам Розалинда была одета, прежде чем она задернула шторы? Она была в белом халате или в кожаном пальто?

Ребенок молчит.

— Не помнишь...

Ребенок пожимает плечами.

— Ты не видела, был ли еще кто-нибудь у нее в квартире? Может, какой-нибудь господин? Молодой или пожилой? Вроде господина Шаада...

Ребенок пожимает плечами.

— Ты слышала крики?

Ребенок молчит.

— Не помнишь...

— Нет.

— И в самом деле это было давно.

Не знаю, нужно ли в нашей стране официальное разрешение на покупку револьвера. В воскресенье магазин закрыт. Но можно воспользоваться охотничьим ружьем из тех, что висят за стеклом витрины. Хозяин магазина как свидетель исключается, поскольку по воскресеньям его нет в магазине. Не думаю, что кто-нибудь видел, как я стоял у витрины.

— Это было сегодня утром?

— Да.

— И ни одного человека на улице?

— Было довольно рано.

— В котором примерно часу?

— Между семью и восемью.

— Что же вы делали в такое время в городе, господин доктор Шаад, в воскресенье, между семью и восемью утра, когда Цюрих еще спит?

— Гулял...

Иной раз помогает алкоголь... Я хожу по комнате взад-вперед, держа стакан в правой руке, и, пользуясь возможностью, которую предоставляет только алкоголь, произношу свое последнее слово, на этот раз, совсем другое.

— Я не считаю себя невиновным...

— Правду, и ничего кроме вашей правды...

— Чем короче, тем лучше! — говорит мой защитник...

— Я прошу показать снимок обнаженного трупа...

— Хочу поблагодарить прежде всего служителя...

— Кто-нибудь из вас знал эту женщину?

— Я не знал ее...

— Не завидую присяжным: откровенно говоря, я разделяю вашу строгую безучастность при виде этого снимка...

— Чем короче, тем лучше!

— Начиная с четырнадцатилетнего возраста я испытываю чувство вины, это верно, хотя, с другой стороны, я не могу точно сказать, где я находился в ту субботу после обеда...

— Из этого снимка вовсе не следует...

— Я могу говорить, сколько мне угодно...

— Снимок нам больше не нужен...

— Перехожу к делу...

— Чего вы только не раскопали в моей биографии, господин прокурор, да, ничего не скажешь — поработали на славу...

— Хочу также поблагодарить прессу...

— Относительно мотива...

— Далее я благодарю судебно-медицинскую экспертизу за ту черную материю, которой на вышеупомянутом снимке прикрыт низ живота у трупа, каждый подросток может себе это представить...

— Что такое вина?

— Но я не преступник...

— Или я это уже говорил?

— От улик, собранных прокурором, не отмахнешься, это я признаю, они меня, откровенно говоря, потрясли, и я благодарен своему защитнику за то, что он не дал себя ими потрясти...

— К сожалению, в данный момент я изрядно пьян...

— Свидетели обязаны говорить правду, и ничего кроме правды...

— Прошу еще раз показать снимок...

— Благодарю!

— Снимок мне больше не нужен...

— Мне повезло...

— Да вы меня слушаете?

— Десять лет тюрьмы...

— И ничего кроме правды...

— Далее я благодарю господина председателя за терпение, проявленное им при допросе моих супруг...

Но стоит мне протрезвиться — обычно это бывает не позднее следующего утра, когда я сижу в своем врачебном кабинете, сцепив руки на затылке и положив ноги на письменный стол, — как все возобновляется.

— Вам уже не приходилось строить догадок, вы знали о ее ремесле, как вы сказали, и прекрасно себя чувствовали в ее квартире, вы были друзьями...

— Да.

— И о чем же вы беседовали?

— О Боге и о мире.

— Говорила ли с вами Розалинда Ц. о своей профессии?

— Никогда.

— Но вы давали ей советы по налоговым вопросам.

— Тут она была совершенно беспомощна. Как и все мои супруги. Это моя вина, я знаю. В семье всеми делами занимался я, по возможности без их участия, а потом, после развода, они оказывались беспомощными.

— Значит, вы знали, каков размер ее доходов?

— В точности не знал, нет, я ей только говорил, сколько она может тратить из своих доходов, а ей, как я знал по опыту совместной жизни, требовались значительные суммы: на туалеты, машину, шофера и так далее, а также, думал я, на театральные билеты, и почему бы, думал я, еще и не на книги, пластинки и так далее — иные клиенты хотят не только выпивки, они желают, чтобы царила атмосфера интеллигентности. Она ведь не была уличной женщиной. По-видимому, к ней заходили и люди, совсем не знавшие о ее ремесле, и, естественно, они ничего не должны были платить, они создавали, так сказать, соответствующую атмосферу, их угощали, как во времена нашего брака.

— Последний вопрос, господин Шаад.

Мы были друзьями.

— Как это у вас получилось, господин доктор? Я хочу сказать: что же в конце концов избавило вас от вашей патологической ревности?

— Видео.

— Не понимаю...

— Вы не знаете, что такое видео?

— Конечно, знаю...

— Я сделал это не тайком, а по ее предложению: я сидел в соседней комнате, даже не курил, и смотрел на экране, как она занимается любовью с другими мужчинами, в тот самый момент, когда я смотрел. Поначалу мне было не по себе, но Розалинда настояла. Чтобы избавить меня от ревности. Это был важный урок для меня. Я тогда наблюдал трех клиентов, каждый раз дело происходило, конечно, несколько иначе, но все же более или менее одинаково.

— Почему это был важный урок?

Хотя экран довольно маленький, все было ясно видно: как правило, половые отношения для нее мало что значили. В лучшем случае, говорила она, это ее забавляет. Даже если мужчине удавалось вызвать у нее экстаз, это никак не было связано с какой-то личной симпатией, не знаю, догадался ли об этом второй клиент. Он не знал, что до него у нее уже кто-то побывал и он унаследовал ее в состоянии определенного возбуждения, которое ему льстило. Но он отнес это на свой счет... Потом мы с ней вместе пошли в Кроненхалле, мы разговаривали о других вещах, и я уже не чувствовал себя обманутым. В сущности, я давно мог это понять. Еще во времена нашего брака. Розалинда не рассматривала постель как что-то слишком интимное.

Я сижу в своем врачебном кабинете, сцепив руки на затылке, уставившись в окно (оно выходит на задний двор с пятью березами и детской площадкой) или в затянутый зеленым ковром пол, а на входной двери по-прежнему висит медная табличка:

Д-Р МЕД. ФЕЛИКС ШААД

терапевт

ПРИЕМНЫЕ ЧАСЫ ПО ДОГОВОРЕННОСТИ

Югославка не решается постучать в кабинет, когда не знает, чем ей заниматься. Вероятно, она читает, учит немецкий. Когда руки у меня затекают, я снимаю их с затылка, стригу себе ногти.

— Есть ли еще у кого-нибудь вопросы?

Чего только не выискивает прокуратура.

«Признаюсь, вчера на футболе я думал только о тебе: две команды в качестве постельных партнеров, одиннадцать в белых майках и одиннадцать в красных, да еще лысый арбитр и два его помощника — всего двадцать пять человек. Как ты сама сказала. От этой картины мне уж не избавиться. В конце концов, тебе тридцать один год. Мне не следовало спрашивать, сколько у тебя было мужчин, — ты с такой искренностью мне ответила. Прости меня за этот вопрос! Сидя на футболе, я учел и то, что двоих, по твоим словам, ты бы охотно вычеркнула, и потому я попросту игнорировал обоих помощников арбитра оставшихся с лихвой хватало, ты — и две полные команды, да еще запасные игроки, сидящие на скамье, да еще один, бегающий у края поля, чтобы согреться, — с ума можно сойти, а вечером я вижу, как ты стоишь под душем...»

Три месяца спустя после оправдательного приговора (свою практику я тем временем продал) прокурор все еще допытывается:

— Как бы то ни было, подобные письма, отправленные или неотправленные, свидетельствуют о патологической ревности и мании преследования, никоим образом не исключающих некоторых действий в состоянии аффекта — действий, которые преступник, естественно, сразу же вытесняет из своего сознания воспоминаниями, например, о том, как он кормил чаек или лебедей...

Цюрих — город небольшой, и рано или поздно на улице неизбежно встречаешь кого-нибудь из выступавших на суде как свидетели:

— Я полагаю, господин Штоккер, вы каждый раз договаривались по телефону о времени визита, так что, когда вы нажимали звонок, Розалинда Ц. знала, кто стоит у ее двери.

— Разумеется.

— Бывало ли когда-нибудь, чтобы дверь ее квартиры не была заперта и можно было войти, просто нажав на ручку?

— Нет.

— Такого с вами никогда не бывало...

— Никогда.

— И вы никогда просто не нажимали на ручку, не позвонив в дверь?

— Это не в моем характере.

— Я полагаю, господин Штоккер, иной раз во время своих визитов вы пользовались ванной, и если так, то не видели ли вы там галстука, галстука, принадлежащего другому посетителю?

— Видел, но не в ванной.

— Где же?

— В прихожей.

— Вы помните, какого цвета был галстук?

— Конечно, я знал, что я не единственный посетитель, и мне не было никакого дела до этого галстука. Но заметить я его заметил, должен признаться. Это было в декабре. Я даже, помнится, что-то сказал, какую-то шутку, и в следующий раз галстука на вешалке уже не было.

— Где же он был?

— Этого я не знаю.

— Вы знали, чей это галстук?

— О таких вещах не спрашивают, господин прокурор...

Если встретишь на улице человека, которого прежде видел в зале суда, кто должен первым поздороваться: оправданный или свидетель?

— Когда вы в последний раз были у Розалинды Ц ?

— В январе.

— Согласно записной книжке Розалинды Ц., это было шестого февраля, что сходится также с датой вашего последнего чека, господин Штоккер.

— У меня нет с собой моего календарика.

— Еще один вопрос, господин Штоккер...

— Что касается чека, то, мне кажется, вы неправильно себе представляете, как обстояло дело. Розалинда вовсе не была проституткой, уличной девкой, как вы, по- видимому, считаете, господин прокурор.

— Кем же она была?

— Иной раз мы только разговаривали.

— И за это вы потом оставляли ей чек...

— Я, конечно, задавался вопросом, каким образом Розалинда может все это оплачивать — хорошую квартиру, лососину, шампанское, известно, сколько все это стоит, и все эти книги, которые лежали у нее на кровати, и прочее.

— Что это были за книги?

— Я не такой уж интеллектуал.

— Вы считали Розалинду интеллектуалкой?

— Да, я бы так сказал.

— Относительно книг, которые лежали на кровати: у вас, господин Штоккер, было впечатление, что Розалинда Ц. читала эти книги, или они лежали просто так, для создания атмосферы?

— Я не понимаю вопроса...

— Почему книги лежали на кровати?

— Я тоже задавался этим вопросом.

— А о чем вы с ней разговаривали, господин Штоккер?

— О людях и вообще.

— Например, о господине докторе Феликсе Шааде?

— Нет.

— Никогда не упоминали?

— Я знал, что есть такой господин — доктор Шаад.

Попадаются свидетели, от которых никакого толка:

— Разве Розалинда Ц. выдавала себя за венгерку или вы просто считали, господин Шпицер, что дочь валлийца и уроженки Аппенцеля не может быть такой очаровательной?

— У меня в этом отношении нет никаких предрассудков.

— Знакомы ли вы с настоящими венгерками?

— Пожалуй, нет.

— Еще вопрос, господин Шпицер: пользуясь ванной, не замечали ли вы галстука — галстука, принадлежащего какому-то другому господину?

— Нет.

— И в прихожей тоже не видели?

— Нет.

— Вы знали о существовании господина доктора Шаада?

— Я думал, его зовут Цогг.

Ничего другого не остается, кроме бильярда. Конечно, я испробовал и кино, но редко досиживал до конца сеанса: не выношу сцен насилия.

— Вы тоже сказали бы, что обвиняемый и мухи не обидит?

Через тринадцать недель после оправдательного приговора я уже почти не волнуюсь, когда вижу, как прокурор вяло поднимает руку, прося разрешения задать новый вопрос свидетелю, — ему приходится ждать, пока я ударю по шару, и, если попаду, ждать, пока я обойду стол и, неторопливо изучив расположение шаров (к сожалению, опять придется бить из-за спины), снова ударю кием.

— Когда ваша сестра была замужем за Феликсом Шаадом, вы, значит, часто видели ее с заплаканными глазами?

— Да.

— Верно ли утверждение, господин Цогг, что Розалинда была мягкой и покладистой женщиной, готовой все снести от мужчины, если она его любит?

— Она умела быть покладистой.

— Когда вы видели ее заплаканные глаза, господин Цогг, вам не приходило в голову, что обвиняемый причинял Розалинде, вашей сестре, физические или моральные страдания?

Свидетель задумывается.

— Разве Розалинда никогда не рассказывала, что господин доктор Шаад болезненно ревнив, что он с трудом сдерживает себя, если она с кем-нибудь танцует, что он устраивает сцены, если она целый вечер проводит неизвестно где?

Моя сестра была очень скрытной.

Не следует вести никаких записей — в один прекрасный день тебя могут арестовать по ложному подозрению, и тогда прокурор зачитает:

— «Она мразь, мразь, даже если иной раз и не врет, а мразь не задушишь».

Свидетелям защиты нелегко:

— Господин Шаад спас мне жизнь.

— Каким образом?

— Не как врач... Я видел, как он кормит лебедей, и заговорил с ним, не будучи знаком. Я тогда еще учился в школе. Была суббота, я это помню, потому что потом у нас было общее собрание.

— Дождь шел в тот. день?

— Нет.

— А может, снег?

— Нет.

— Значит, это было не восьмого февраля.

— Да я этого и не говорил...

— Вам известно, господин Росси, что ложные показания караются тюремным заключением, в тяжких случаях — сроком до пяти лет, а сейчас это и был бы тяжкий случай: речь идет об алиби обвиняемого.

— Я и говорю только правду.

— Каким же образом господин Шаад спас вам жизнь?

— Могу только сказать, что вовсе не ждал этого, когда заговорил с незнакомым господином. Дождешься такого от взрослых! Это был первый человек, который не делал вид, будто знает все лучше всех.

— Господин Шаад вам представился?

— Он слушал меня.

— И таким образом спас вам жизнь...

— Да.

— Кормя лебедей...

— Если можно так выразиться.

— Господин Росси, речь идет об очень серьезном деле.

— Этот господин заметил, какое у меня настроение, и вдруг спросил, как я собираюсь покончить с собой.

А ведь я ничего не говорил о себе. Просто плел всякую чушь. Сейчас я уже не помню точно, почему тогда хотел покончить с собой. Господин Шаад говорил очень по-деловому. Не читал никакой морали.. Говорил о чисто технических деталях.

— Относительно самоубийства?

— Да.

— Что же он вам говорил?

— Если бы я только помнил...

— Именно этот разговор у озера, господин Росси, как вы считаете, и спас вам, тогда еще ученику, жизнь?

— Господин Шаад, может быть, об этом и не подозревает.

Иной раз и сам обвиняемый узнает что-то новое.

— Вы художник-график?

— Дизайнер.

— Вы знали обвиняемого?

— Я и сейчас его знаю.

— Вы были друзьями, когда Розалинда, ваша тогдашняя супруга, вступила в тайную связь с господином доктором Шаадом в Цюрихе?

— Да.

— Вы были друзьями...

— Мы вместе гуляли по окрестностям.

— Верно ли, господин Швандер, что во время одной из прогулок обвиняемый попытался откровенно поговорить с вами о вашем браке, но вы попросту не захотели его слушать. Это было на Альбисе под Цюрихом, так утверждает господин Шаад, и вы с ним три часа просидели тогда в гостинице, но вы так и не пожелали ничего слушать, господин Швандер, о его связи с Розалиндой. Это верно?

— Припоминаю...

— Почему вы не хотели выслушать его?

— Я знал о другой тогдашней связи Розалинды, но мне казалось, что Феликс ничего об этом не знает, и не хотелось говорить о моем браке, это верно.

Прокурор нашел еще одну мою запись и увидел в ней новую патологию:

«Я смотрю, например, как она чистит спаржу, мы о чем-то разговариваем, как вдруг я начинаю пересчитывать очищенные тугие стебли на кухонном столе — их двадцать четыре, я, конечно, ничего не говорю, но думаю: одного не хватает!»

Сколько кессонов на потолке в зале суда? Мне кажется, тридцать шесть. Зал продолговатый. Это значит четырежды девять? Попробую еще раз подсчитать: их сорок пять. Квадратные они или ромбовидные? Пожалуй, квадратные. И балки крашеные, это я помню, сам же потолок белый. Или наоборот? Посудине висела монументальная люстра. Я знаю: когда в окна бьют лучи солнца, ее даже не замечаешь; лишь при дождливой погоде она торжественно разливает свой свет. Сколько рожков у этой люстры? Они вроде бы медные. Признаться откровенно: точно я не знаю! Хотя я и просидел там по меньшей мере сто часов, скрестив руки на груди, уставившись в потолок, в то время как мои супруги давали показания.

— Вы фрау профессор Йетцер?

— Я не профессор.

— Значит, фрау Йетцер...

— Да, пожалуйста.

— Баше имя?

— Хелена Матильда.

— Ваша девичья фамилия Кнухель?

— Я домашняя хозяйка.

— Вы были первой супругой обвиняемого, фрау Йетцер, прошло много времени, и вы, конечно, не обязаны давать показания, если не помните...

Если по лицу обвиняемого видно, что он растроган, и если он не сидит, бесстрастно скрестив руки на груди, но весь вид его выражает сочувствие и согласие еще до того, как свидетельница начала отвечать, — это производит благоприятное впечатление.

— Вы поняли вопрос, фрау Йетцер?

— Мы оба были очень молоды.

— Феликс Шаад никогда вас не бил, не угрожал физической расправой, он выносил мусор, уходя на работу, в воскресенье мыл посуду и так далее... Что вы еще помните, фрау Йетцер?

— У нас было мало денег.

— Я спрашиваю об особых происшествиях.

— Феликс работал ассистентом.

— У вас было мало денег...

— Очень мало.

— А что еще вы помните?

— Мы много бродили по окрестностям.

— У вас не бывало впечатления, фрау Йетцер, что Феликс Шаад страдал болезненной ревностью, хотя, как правило, обуздывал себя? Я хочу сказать: даже когда у него не было повода к ревности.

— У него не было для этого поводов.

— Вы много бродили по окрестностям...

— Летом с палаткой.

— Вы оба любили природу...

— Зимой мы бегали на длинные дистанции.

— Почему же дело дошло до развода?

— Я думаю, мы оба разочаровались.

— А почему?

— У меня это тоже был первый брак.

— Позднее вы снова вышли замуж, госпожа Йетцер, стали матерью трех дочерей, очевидно, причина непрочности брака была не в вас.

— Со временем я тоже стала более зрелой...

Мы переоцениваем память людей, ежедневно читающих бульварную прессу. Я могу без стеснения подойти к киоску, где несколько недель назад висел мой портрет с такими подписями: «У Шаада нет алиби», «Рыцарь Синяя Борода перед судом», «Доктор с семью женами». А между тем я ношу тот же костюм, что и до суда. Даже когда я покупаю новые очки и оптик, собственноручно записав фамилию, смотрит клиенту в глаза, чтобы измерить расстояние между зрачками, я не чувствую, что меня узнали.

— Что означает для вас крест, господин Шаад?

Сны тоже предмет допроса.

— Какой величины был тот крест?

— Небольшой. Примерно как аварийный знак. Поэтому я и хотел поставить его на дороге. Как аварийный знак. Но вдруг он стал большим, почти с меня величиной. Как надгробный крест.

— А откуда у вас взялся этот крест?

— Не имею представления.

— Если он был небольшой, как аварийный знак, господин Шаад, то, может быть, вы нашли его в багажнике, когда искали аварийный знак?

— Может быть...

— A как он попал в багажник?

— Не имею представления...

— Вы хотели, как вы говорите, поставить на дороге аварийный знак, а когда пешеходы заметили, что это надгробный крест из железа и с орнаментом, они остановились.

— Вдруг собралась целая толпа.

— Вы можете более подробно описать этот крест?

— Он был довольно тяжелый.

— А еще?

— Мне кажется, он был ржавый.

— Вы хотели воткнуть его в асфальт?

— Да.

— Как аварийный знак?

— Я так думаю.

— Прохожие что-нибудь говорили?

— Я ничего не слышал. Нет. Впрочем, я был готов к тому, что меня арестуют.

— Почему?

— Потому что крест мне не принадлежал.

— Вы это сознавали, господин Шаад?

— Кто-то спросил, откуда он у меня, этот крест, но это был не полицейский. Скорее знаток. Он проявил интерес как антиквар, но цены не спрашивал.

— А потом?

— Мне стало стыдно.

— Вы помните, почему вам стало стыдно?

— Потому что у меня ничего не получалось, я снова и снова пытался вбить крест в асфальт, все смотрели на меня, а у меня ничего не получалось...

— На этом вы и проснулись?

— Я был весь в поту... Знаю только, что вдруг меня окружили, мафия, или мне это почудилось, но я совсем не удивился; когда я захотел положить крест обратно в багажник, мою машину украли. На глазах у свидетелей! Но они ничего не знали, или же они исчезли...

Путешествия — в Японию, например, где никто не знает о висевшем на мне обвинении, никто не слышал показаний свидетелей, — совсем не помогают; я сижу, обхватив руками колено, на скамье в императорских садах в Киото и слышу показания эксперта-психиатра:

— Несомненно, налицо параноидный симптом, как это нередко бывает у алкоголиков. Мы видели, что это находит свое выражение прежде всего в письмах, которые часто остаются неотправленными, что, с другой стороны, свидетельствует о том, что обвиняемый, как правило, уже через несколько часов осознает, сколь сильно поддался он подозрительности. Его повышенную эмоциональность я ужо охарактеризовал вначале. Резюмирую: обвиняемого нельзя признать ограниченно вменяемым...

Сады камней и т. д., всякие там искательницы жемчуга — обо всем этом знаешь и не побывав в Японии. Для алиби этого недостаточно. Даже если я рассказываю, как японская массажистка разминает своими маленькими пятками мой позвоночник, это не доказывает, что я сейчас нахожусь в Японии, —об этом тоже можно было где- то прочитать.

— Относительно японских садов камней, которые вы, господин доктор Шаад, якобы посетили в то воскресенье, и маленьких искательниц жемчуга в Микимото — так, кажется, называется это место, — то вам, видимо, известно о них из журналов, которые лежат в вашей приемной, господин доктор Шаад, а может быть, вы сами это видели?

Кратковременная поездка в Гонконг тоже мало помогает. Две ночи в китайском борделе. Но уже во время экскурсии в гавань в ушах снова звучат вопросы присяжных:

— Я тоже прочитал письма, имеющиеся в распоряжении суда, и хотел бы спросить у господина доктора Шаада: разве женщина не имеет права сжечь свои любовные письма?

— Да, конечно...

— Почему же вы оставили копии?

— Вы шесть раз разводились, господин доктор Шаад, почему ваши браки становились все короче?

— Жизнь становится короче.

— Вам не кажется, господин доктор Шаад, что причина в вас? Зачем вы женитесь все снова и снова?

— Я хотел бы спросить у обвиняемого, считает ли он, что когда-либо понимал женщину. Мне кажется, господин доктор, что нет: ведь вы постоянно объясняете женщин на свой манер, а если какая-нибудь из них не соответствует вашему мужскому представлению о ней, что тогда?

— Относительно цветов, которые лежали на трупе: кровавое злодеяние произошло в феврале, и, следовательно, это могли быть только оранжерейные лилии, это не вызывает сомнений, относительно лилий — мы видели их на снимке, и, поскольку я развожу цветы, я хочу задать один вопрос: известно ли суду, сколько времени могут сохраняться оранжерейные лилии? Как специалист, я считаю, что только сам преступник мог принести эти лилии, иначе на снимке, который мы сейчас видели, они не были бы такими свежими... Это не вопрос, это утверждение.

Незабываемое впечатление оставил также один мой приятель:

— Вы, значит, беседовали с обвиняемым главным образом об астрономии, это мы слышали, господин Нойенбургер, и то, что вы охотно распивали с ним бутылочку старого бордо, хотя обвиняемый, как вы заверяете, вообще ничего не понимает в астрономии, это мы тоже уже слышали.

— Он попросту не умеет думать.

— Господин Нойенбургер...

— А в остальном он славный малый.

— Вы знали Розалинду Ц.?

— Я не знаю ни одного врача, умеющего думать.

К примеру, мой врач удивляется, что я до сих пор жив, и он мне за это благодарен. Врачу, который никого не отправил на тот свет, просто везет...

— Вернемся к моему вопросу.

— А Шааду просто не повезло.

— Как он говорил о Розалинде?

— В то время я как раз занимался Эйнштейном...

— Вы хотите сказать: Шааду приходилось при этом помалкивать?

— Говорить об Эйнштейне, если собеседник ничего не смыслит в математике, очень нелегко, но, к счастью, у меня есть две собаки, и, если бывает нужно переменить тему, стоит только похлопать себя по бедру.—.и они уже тут как тут, а собачьи истории всегда забавны... Шаад начисто лишен чувства юмора;.. Я бы не хотел быть его женой... Глядите-ка, я уже двадцать четыре года женат, ведь все дело в юморе, человеку этого не выдержать, если у него нет чувства юмора, моя жена тоже чуть не стала актрисой...

— Когда вы видели Розалинду в последний раз?

— Он ведь знакомил меня с каждой женщиной, на которой собирался жениться, и говорил, пусть бог его проклянет, если он когда-нибудь ее обманет.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да это же нелепость.

Свидетель хихикает.

— Господин Нойенбургер...

— Мне жаль Шаада,.

— Вы назвали Розалинду Ц. коровой; но в то же время вы однажды подарили и посвятили этой женщине свой рисунок...

— Стало быть, я говорил о другой.

— Но речь идет о Розалинде Ц.

— Меня никогда не интересовали браки моего друга,, и я думаю, он это ценил. Я сам тоже не особенно распространяюсь о своем браке. В делах сексуальных мой дух безмолвствует.

— Последний вопрос, господин Нойенбургер.

— Врач, который не знает, что в биохимии происходит революция, это же нелепость, в таком случае уж лучше я отправлюсь гулять со своими двумя собаками...

Вернемся к обвиняемому.

— Мои собаки всегда действовали ему на нервы.

— В каком смысле господин Шаад — славный малый?

— В конце концов, мы тридцать лет друзья, хотя нам и нечего сказать друг другу. Но я охотно распиваю с ним стаканчик вина. Лично я в друзьях не нуждаюсь. Я сам умею думать.

— Вы говорили об Эйнштейне...

— Я без конца изучаю Эйнштейна, великое значение его идей до сих пор еще по-настоящему не осознано. В философском плане. Я человек философского склада, моя жена — скорее музыкального.

— Я не об этом вас спрашивал.

— Меня раздражало его вранье, лучше уж действительно беседовать только об Эйнштейне; когда Шаад рассказывает что-нибудь о себе, это все неправда...

— Вы можете привести пример?

— Я не хочу говорить о нем ничего плохого.

— Вы можете вспомнить, о чем говорил обвиняемый, ваш друг, когда он заводил разговор?

— Этого я не помню...

— Как свидетель, господин Нойенбургер, вы обязаны говорить правду, и ничего кроме правды, вы знаете, что ложные показания караются...

— И потом, Шаад ведь такой чувствительный, сверх всякой меры!

— Если ему становилось известно, что вы говорили за его спиной...

— Тогда он целый год мне не звонил.

— А вы ему звонили?

— Я думаю, он ждал этого... А потом хлоп — и он уже опять женат, а я даже не знал, что он развелся со своей Розмари!

Свидетель украдкой хихикает.

— Последний вопрос, господин Нойенбургер...

Путешествия заканчиваются возвращением домой. (Цюрих — Клотен.)

Таксист, приветливый венгр, знает, как ехать — через Кройцплац. Мой свидетель, хозяин гаража, как раз там заправляет баки горючим.

— Вам, значит, показалось, что он пьян?

— Он даже не помнил, что утром уже был здесь и что я ему утром говорил о сцеплении.

— Он был вашим клиентом?

— Много лет.

— Когда он привез к вам свой «вольво»?

— До обеда, я точно помню, и не будь господин доктор старым клиентом, я бы ему не обещал, что он в тот же день сможет поехать за город. По субботам у нас работает только один механик.

— Когда господин Шаад снова пришел к вам?

— Вскоре после полудня.

— Вскоре после полудня...

— Я все ему объяснил — сцепление долго не выдержит. Оно напрочь сносилось. А чтобы заменить сцепление, как известно, требуется время.

— Его машина, следовательно, в полдень еще не была готова...

— К сожалению.

— Значит, он не мог поехать за город...

— Господин доктор огорчился, но единственное, что я мог пообещать ему в субботу, и господин доктор это понимал, что попытаюсь еще раз подтянуть сцепление.

— Когда господин Шаад пришел еще раз?

— Около шести часов. Как договорились.

— И его машина была уже в порядке?

— Вроде бы.

— Когда обвиняемый около шести часов вечера пришел в гараж, на нем по-прежнему был галстук, как и в полдень?

— Вроде бы.

— Да или нет?

— Галстук у него сбился набок, и вид у него был довольно расхристанный, ну как это бывает, когда человек перебрал, потому-то я и не выдал ему машину, иначе у него попросту отобрали бы права. Уж очень от него несло спиртным. А что врачу делать без водительских прав!

— Я не об этом спрашиваю, господин Люшер.

— Уж очень от него несло.

— Я спрашиваю вас: когда вы в ту субботу видели обвиняемого около шести часов вечера, был на нем галстук или нет?

— Так я это уже сказал.

Сцепление еще и по сей день не в порядке.

— Господин Шаад, почему вы все время качаете головой?

Я и сегодня еще жду, чтобы мой официальный защитник, в течение трех недель старавшийся заставить моих бывших супруг дать обеляющие меня показания, наконец ознакомил девятерых присяжных с тем, что тоже является правдой:

— Хочу напомнить о его четырехлетней деятельности в совете общины, о его дельных предложениях при постройке больниц, не забудем также, что он лично участвовал в размещении и устройстве беженцев, боролся против загрязнения наших озер, не говоря уже о его повседневной работе в качестве практикующего и пользующегося популярностью врача, далее напомню о его самоотверженном труде в Биафре, где он три месяца занимался лечением больных, а также о его многочисленных лекциях по планированию семьи, не забудем его деятельности по борьбе с наркоманией среди нашей молодежи, серьезного изучения иглоукалывания и не в последнюю очередь — его успехов в лечении иглоукалыванием. В конце концов, его биография состоит не только из многочисленных браков! Не в последнюю очередь напомню о его интересе к музыке, например...

Прокурор нашел еще одну запись:

«Если эрекция порой не происходит, а сейчас это бывает довольно часто, женщины склонны ставить под вопрос и все прочие способности мужчины. Не проходит дня без нескольких хотя бы небольших укоров. Нив самом деле совершаю промах за промахом: в обществе, за рулем, в саду и т. д., надеюсь, хоть не в клинике».

Помощь приходит со стороны садовника-присяжного:

— Я хотел бы задать вопрос обвиняемому, то бишь спросить насчет обвинения и остановиться на нем, ведь эта Розалинда Ц. как женщина была удовлетворена, я хочу сказать, в то время, когда она была убита, так зачем ей было доводить придирками господина доктора Шаада до того, чтобы он убил ее, ведь он же улаживал ее налоговые дела, вот этого я никак не понимаю.

Иной раз я остаюсь лежать в ванне уже после того, как вытекла вода — только капает из крана, а я лежу с закрытыми глазами и слышу:

— У нас была прислуга — испанка, и Феликс иногда сам готовил, это доставляло ему удовольствие. Пожалуйста, не сочтите это жалобой! Он знал, что я не буду выполнять роль его служанки.

— Он знал это...

— Феликс всегда был очень великодушен.

— Но материально вы чувствовали себя зависимой от него..

— Этого я не могу отрицать.

Это, видимо, была белокурая Андреа.

— Я, например, играла на скрипке.

— Но у вас же на это не хватало времени...

— Возможно, тут я сама была виновата.

— В чем вы были виноваты, фрау Шаад?

— Я очень требовательна к себе.

— А Феликс Шаад этого не понимал?

— Я часто посещала собрания Эраноса.

— Что это такое?

— Феликс считал, что от университета было бы больше пользы, посещать какой-нибудь курс лекций или семинар, а потом сдать экзамены, но какой предмет избрать, он тоже не знал.

— Понимаю...

— Но это еще не значит, что я была просто домашней хозяйкой.

— Верно.

— Я вышла замуж за Шаада, потому что любила его.

— Чем вы до этого занимались?

— Я должна была зарабатывать себе на жизнь. i

— Вы были классной надзирательницей? j

— Да.

— А кем вы работаете сейчас?

— Я больше не верю в нашу систему школьного обучения.

— И вы можете на это жить, фрау доктор Шаад?

Я намыливаю голову.

— Вы тоже, фрау доктор Шаад, сказали бы, что обвиняемый и мухи не обидит?

— Я бы так не сказала.

А как бы вы сказали?

— Когда он выходил из себя, я хочу сказать, когда он терял голову, или как это там называется, он мог разорвать на себе рубашку, я это не раз наблюдала, а то хватал какой-нибудь предмет и разбивал его вдребезги на моих глазах.

— Что за предмет?

— Что под руку попадет...

— Например?

— Если бы он не мог проделать это у меня на глазах, думаю, он не стал бы этого делать. Например, у меня на глазах разбивал свою трубку, самую лучшую, или очки — только чтобы меня наказать.

— За что?

— Вот это-то больше всего и выводило его из себя: я не понимала, за что он хочет меня наказать. Только видела, как он разбивал свои дорогие трубки, одну за другой, единственно потому, что я не понимаю, чем вызвана его ярость. Однажды он выбросил из окна свои часы.

— То есть исключительно предметы, которые принадлежали лично ему?

— Это я и имею в виду, когда говорю: одержимый собственными переживаниями.

— На других он, значит, не кидался?

— Этого мне не доводилось видеть.

— Этого вам не доводилось видеть...

— Уж скорее он задушил бы самого себя.

Это Гизель.

(Она тоже пополнела.)

Я намыливаю голову.

— Когда он выпивал, фрау Шаад, — а это доводилось видеть и вам, — он ходил взад-вперед по комнате и говорил.

— О да.

— Это доводилось видеть и вам...

— Я давала ему выговориться.

— Ни в чем не возражая?

— Он только этого и ждал.

— И потом вы шли спать?

— В полночь.

— А что делал он?

— Мне становилось жалко его.

Это Коринна.

(Или Андреа?)

Я промываю волосы.

— Вы знали, фрау доктор, что Феликс Шаад, когда был вашим мужем, вел что-то вроде тайного дневника?

Свидетельница молчит.

— Вы этого не знали?

— Я предполагала.

— Почему?

— Когда мы ссорились, я хочу сказать, когда Феликс вел себя так, словно больше не в силах выдержать, — это, вероятно, бывает во всяком браке, — то он уходил с собакой в лес, раньше у нас была собака, но, когда нашу собаку задавила машина, мы не стали заводить другую, и теперь, когда мы ссорились, Феликс уходил не в лес, а в свой кабинет, и я предполагала, что он что-то там записывает в свой дневник, потому что через час или около того он как бы успокаивался. Это я заметила. Когда он возвращался из своего кабинета, он вел себя так, будто спорить нам больше не о чем.

— Потому что он записал свою версию?

— Он словно становился другим человеком.

— А вас не задевало, что муж, вместо того чтобы откровенно поговорить с вами, исписывал тетрадку за тетрадкой?

— Я предполагала...

— Вы никогда не заглядывали в его тетрадки?

— Я знала, где он их прячет.

— И вы ими не интересовались?

— Когда он прогуливал собаку, я ведь тоже не знала, что он говорил нашей собаке в лесу.

— Вы, значит, не интересовались...

— Иногда я находила тетрадку в кармане его пиджака, но, откровенно говоря, не считала таким уж интересным то, что Феликс записывал туда.

— Вы, следовательно, шпионили за ним?

— Нет.

— Откуда же вы, фрау доктор, знаете, что было написано в тетрадках? Кстати, их несколько десятков.

— Мне достаточно было немного выждать.

— Что вы имеете в виду?

— Когда мы в очередной раз ссорились, Феликс выкладывал все, что он думал по поводу последней или предпоследней ссоры.

— И вы не считали это интересным?

— Откровенно говоря, нет...

Это Лилиан.

(Мать моего сына.)

Я сушу волосы.

— С какого времени у вас водительские нрава, фрау доктор?

— Я должна заглянуть в них.

— Ну примерно?

— Думаю, со дня моего совершеннолетия.

— Вы когда-нибудь попадали в аварию, фрау доктор, я имею в виду не просто царапины или вмятины на кузове, а в такую аварию, после которой Феликс Шаад беспокоился бы о вас, когда вы ездили одна на машине?

— Я езжу лучше его.

— Ваша машина застрахована на полную стоимость?

— Кажется, на половину.

— Вы, значит, как водитель уверены в себе. По праву. Вы никогда, не попадали в настоящую аварию, фрау Шаад, ни до брака, ни после того, как вы стали фрау доктор Шаад и ездили на «моррисе».

— У нас был «фиат».

— Потом уже, после «морриса».

— Я и сейчас еще езжу на этом «фиате».

— Фрау доктор Шаад, помните ли вы семейную ссору в Милане: обвиняемый, ваш тогдашний супруг, чтобы положить конец ссоре, хотел отправить вас домой одну на машине, а сам лететь самолетом? Так это было? И вы будто бы сказали: «В таком случае я наеду на дерево».

— Во время семейной ссоры всякое говорят.

— Что ответил господин Шаад?

Свидетельница задумывается.

— Что он вам сказал: «Ну и наезжай на дерево!», или он сказал: «Это что, шантаж?»

— Это было не в Милане.

— А где это было, фрау Шаад?

— Мне кажется, в Пьяченце, вернее, я точно знаю, что было в Пьяченце, он хотел взять такси до Милана, но не взял, и мы вместе поехали через Сен-Готард.

— Кто тогда сидел за рулем?

— Я.

— Относительно дерева: обвиняемый утверждает, что есть фразы, которые он никогда в жизни не смог бы произнести, — например, фразу: «Ну и наезжай на дерево!» Поэтому он и возмутился, когда вы потом говорили его друзьям, будто Шаад сказал вам: «Ну и наезжай на дерево!»

— Это были мои друзья.

— А вы действительно это говорили и он пригрозил вам разводом, если вы не возьмете свои слова обратно, причем письменно?

— Я так и сделала.

— В таком случае у меня нет больше вопросов.

А вот Андреа:

— Но ведь он это сказал!

Одинаковой памяти не бывает.

— Можно отпустить свидетельницу?

Один раз, один-единственный раз за три недели участковый судья, который держит у левого уха руку, когда дают показания свидетели, задает мне вопрос:

— Вы знаете, господин доктор Шаад, как выглядит машина — «фиат», например, — после того, как она наедет на дерево?

— Нет.

— Конечно, все зависит от скорости.

— Наверное.

— Вы, значит, никогда не видели машины, которая на дозволенной скорости — восемьдесят километров в час — наехала бы на дерево?

Им осталось допросить еще одну супругу.

— Вы, значит, не разведены, фрау доктор Шаад?

— Нет.

Вы замужем за Феликсом Шаадом?

— Да.

— Это правда?

Мы улыбаемся друг другу.

— Я полагаю, фрау доктор, что год назад, выходя замуж за Феликса Шаада, вы знали о прошлой жизни обвиняемого, например о его шести браках, или вы узнали о них на этом процессе?

— О большинстве я знала.

— И это вас не испугало?

— У меня тоже есть прошлое.

— Это верно, что вы иной раз называли обвиняемого рыцарем Синяя Борода, фрау Шаад?

— Это ласковое прозвище...

— Вы так считаете?

— Феликс рыцарь.

— А почему вам пришло в голову прозвище Синяя Борода?

— Потому что он как-то сказал, что у него в погребе уже сидит шесть жен, да к тому же я знала: его прежние жены живут неплохо.

— За исключением Розалинды Ц.

Свидетельница молчит.

— Вы знали Розалинду Ц.?

— Он рассказывал о ней.

— Что, например?

— Ну, что она думает о новом римском папе.

— Значит, вы знали, что господин доктор Шаад регулярно ее навещает, и это вас не беспокоило?

— Нет.

— Верно ли, фрау Шаад, что вы и господин доктор Шаад видитесь редко, что вы вместе путешествуете, но живете врозь?

— Верно.

— Вы считаете это правильным...

— Я не девочка, господин прокурор, мне тридцать шесть лет, и я давно убедилась, что никогда больше не захочу жить вместе с мужчиной.

— И господин Шаад не возражает?

— Он рыцарь.

— Тем не менее я хочу задать еще один вопрос. Если я правильно понял ваши письма, фрау Шаад, вы с самого начала заявили, что не собираетесь давать никакого зарока — вдруг какой-нибудь мужчина заинтересует вас, ну и так далее.

— Я не понимаю вопроса...

— Как к этому отнесся обвиняемый?

— Если что-то изменится в наших отношениях, мой муж может быть уверен, что я поставлю его в известность.

— И господин доктор Шаад был уверен...

— Поначалу ведь никогда не знаешь и по большей части ошибаешься, а уже недели через две видишь, что с другим мужчиной вовсе не так интересно, и я не считаю нужным, чтобы Феликс каждый раз об этом знал.

— И он об этом не знает...

Эта Ютта

(в настоящее время живет в Кении).

Свидетели всегда вызывают больше доверия, чем обвиняемый, поэтому защитник охотнее обращается к свидетельницам:

— Вы, значит, считаете этот брак счастливым...

Я справился в библиотеке: сказку о рыцаре, который убил семь своих жен, а их трупы спрятал в подвале, написал француз, Шарль Перро, в семнадцатом веке.

— Слушание дела объявляю законченным. Суд удаляется на совещание. Приговор будет оглашен в пятницу в одиннадцать часов утра.

Чтение газеты помогает ненадолго.

Папа выживет...

Розалинда не воскреснет.

— Часто ли случается, чтобы посетитель спрашивал, как ему найти какую-нибудь могилу? Я имею в виду не могилу родственника.

— Случается.

— Вы никогда не слыхали про дело Шаада?

— Нет.

— Оправданный утверждает, что ему пришлось трижды задать свой вопрос, прежде чем вы наконец перестали подстригать газон и остановили машинку, чтобы услышать, о чем он вас спрашивает.

— На каждой могиле имеется табличка.

— Вы не знали, где находится разыскиваемая могила, и продолжали работать. Верно? А тот господин смотрел на вас.

— Да, некоторое время смотрел, верно.

— Сколько времени?

— Он так смотрел, будто никогда не видел машинки для подстригания газонов, а тут начался дождь, это было, я думаю, около шести часов вечера. А в шесть вечера кладбище закрывается.

— Господин Шаад знал об этом?

— Это ведь написано на вывеске при входе.

— Пока оправданный смотрел, как вы подстригаете газон, он вас еще о чем-нибудь спрашивал, или вы не слышали?

— Он пошел дальше.

— Верно ли, господин Кнапп, что оправданный сначала пошел не в том направлении, хотя вы ему сказали, где примерно находятся могилы тех, кто был захоронен в феврале прошлого года?

— Может быть, он не расслышал.

— Из-за машинки для подстригания газонов?

— Наши машинки не такие уж шумные.

— Господин Кнапп, можете вы показать на этом плане, где вы вчера подстригали траву, когда оправданный справлялся о могилах тех, кто был захоронен в феврале прошлого года?

— Вот здесь, да, примерно здесь...

— То есть недалеко от ворот?

— Как раз там, где газон.

— И это было, как вы сказали, около шести часов вечера, а ведь кладбище очень большое, обойти его нелегко, тем более если сначала идешь не в том направлении...

— Скажем: без четверти шесть.

— А вообще-то это возможно, господин Кнапп, чтобы, взяв неверное направление, человек потом мог за четверть часа найти могилу, которую искал, и вовремя уйти с кладбища?

— Едва ли.

— И вы его больше не видели?

— Возможно, это было чуть раньше, скажем, в половине шестого. Я ведь не мог работать до шести часов. Возможно, он ушел с кладбища, когда я отвозил машинку на склад. И потом, ее нужно еще чистить, машинку-то. А находят или нет люди свои могилы, я хочу сказать, могилы своих родственников, это, в конце концов, не мое дело. Я отвечаю за газон и за венки, которые потом идут на компост, а в шесть я кончаю работу.

— Последний вопрос, господин Кнапп.

— Да и что человеку делать ночью на кладбище?

— Когда оправданный, как вы сказали, ступил на газон, что строжайше запрещено, не было ли у него в руках каких-нибудь цветов?

— Мне кажется, нет.

— Лилий, например?

Дальше:

— Когда это было, фрау Хофер?

— Сегодня.

— В какое время дня?

— Сегодня утром. Я удивилась: я ведь первой вошла, когда открыли ворота, — их всегда открывают в девять часов, я это знаю, точно в девять часов.

— Чему же вы удивились?

— Тому, что этот господин уже стоял там.

— Правильно ли я понял вас, фрау Хофер: могила, за которой вы ухаживаете, находится в том же ряду, что и могила Розалинды Цогг?

— Да, это так, к сожалению.

— Вы знали о деле Шаада?

— К счастью, мой покойный муж ничего об этом не узнает.

— Вы, значит, удивились, фрау Хофер. А как себя повел этот господин, когда увидел, что вы подходите?

— Он стоял у меня на пути.

— Что вы имеете в виду?

— Я думаю, он не видел меня и даже не слышал, а ведь эта дорожка посыпана гравием и слышен каждый шаг. Он просто стоял на дорожке. Обычно я подхожу справа. Но я не хотела мешать господину, так глубоко задумавшемуся.

— Вы видели его впервые?

— Прошел уже год, как умер мой муж, и я каждую неделю хожу на кладбище, но у этой могилы я никогда никого не видела. Он просто стоял на дорожке, засунув руки в карманы брюк, — вот все, что я могу сказать, да, а когда я подошла с другой стороны, он вдруг достал сигарету, закурил ее и ушел.

— Этот господин был чисто выбрит или нет?

— Я не присматривалась.

— А на могиле, фрау Хофер, — я имею в виду могилу около вашего умершего мужа — вам ничего не бросилось в глаза?

— Множество окурков.

— Еще что?

— Там все еще нет могильной плиты — только веночек от кладбищенской администрации и табличка с номером.

— И никаких цветов?

— Несколько лилий...

— Лилии были свежие?

— Так уже бывало два или три раза, и потом они лежали целую неделю, эти несколько лилий, пока садовник не уносил их и не выбрасывал.

Дальше:

— Вы, значит, не отрицаете, господин Шаад, что провели ночь на кладбище, хотя это запрещено?

— Нет.

— Зачем вам это понадобилось?

— Так получилось...

— Вы обнаружили, что ворота заперты.

— Совершенно верно.

— Почему вы не позвонили сторожу? Ведь должен быть сторож, когда кладбище заперто. А около ворот телефонная будка. Почему вы не позвонили в полицию?

— Я об этом не подумал...

— Значит, вы остались на кладбище, хотя шел дождь. Что же вы делали все это время?

— Дождь шел недолго.

— Правильно ли я понял, господин доктор Шаад: вы впервые посетили эту могилу?

— Да.

— Несмотря на то что когда-то были женаты на жертве... Год назад, во время похорон, вы еще не были арестованы, господин доктор Шаад. Вас арестовали позднее. И вы знали, когда и где состоятся похороны. Почему же вы не пришли на похороны?

— Об этом меня уже спрашивал окружной прокурор.

— Вы ведь не были в отъезде.

— Нет.

— Когда хоронили жертву, вы в своем врачебном кабинете вели прием пациентов, которые могли и подождать два часа. Верно? Согласно записям, в одном случае это был больной с хронической мигренью, другой был с опухолью предстательной железы вы направили его к урологу, затем была дама, которой вы сообщили, что анализы у нее удовлетворительные. То есть никаких срочных случаев.

— Совершенно верно.

— Тем не менее вы не пошли на похороны.

— Совершенно верно.

— Разве это не странно, господин Шаад?

— Да.

— Согласно протоколу, вы ответили окружному прокурору, что не любите похороны, не выносите, когда пастор пытается рассказать о покойном, которого он никогда в глаза не видел.

— Да, я это говорил.

— Ну, а когда вы пришли на кладбище: вы что, всю ночь простояли около могилы?

— Нет.

— Что же вы делали?

— Я потом обнаружил скамейку и какое-то время, видимо, спал, а на рассвете опять пошел к могиле, чтобы посмотреть, по-прежнему ли лежат там пять лилий.

— Эти лилии принесли вы?

— Нет.

— Кто же принёс эти лилии?

— Я тоже раздумывал об этом всю ночь.

Вопрос председателя суда:

— В беседе с психиатром вы утверждали, что Розалинда Ц. никогда не знала сексуального удовлетворения. В том числе и со своими прежними партнерами. Откуда вам это известно?

— Так она говорила.

— А почему она вам это говорила?

Чтобы сказать правду...

— Вы врач, господин доктор Шаад, и я полагаю, вы откровенно и профессионально беседовали с Розалиндой Ц. о том, что она понимала под сексуальным удовлетворением.

— Мне не хотелось бы больше говорить об этом.

— А когда она вам это сказала?

— После развода... До этого я был уверен, что все дело во мне. Тогда ей было лишь немногим больше тридцати. Я знал только, она боится, что всю жизнь так и останется неудовлетворенной, и я не хотел, чтобы в этом была моя вина.

— И потому вы потребовали развода?

— Я любил ее.

— Потому развод...

— Совершенно верно.

Звонок от Нойенбургера: у него есть бутылка совершенно необыкновенного старого бордо. Он предлагает распить ее, вполне искренне, я знаю. Он смеется. Чего еще я ждал от суда присяжных, если не комедии? Он смеется так громко, что мне приходится отвести трубку от уха.

— Вы, значит, не можете сказать, господин Шаад, кто была та женщина, которая, как вы утверждаете» сунула вам в руку три пилюли?

— Нет.

— Она хотела вам помочь?

— Как будто.

— Вы говорите, у вас в руках был револьвер, маленький револьвер. Но вы не знаете, откуда он у вас взялся. И какой системы был револьвер, вы тоже не можете сказать. Вы только знали, что он заряжен и предохранитель спущен.

— Да, я это знал.

— И тем не менее он дал осечку?

— Я трижды нажимал на спусковой крючок.

— И вы полагали, что вы один?

— Я и был один.

— Но где это происходило, вы тоже не знаете. В лесу или в вашем врачебном кабинете. Вы, значит, приставили револьвер к правому виску, господин доктор Шаад, и вы всерьез хотели застрелиться...

— А как же иначе?

— У вас была определенная причина?

— Это было всерьез.

— А вы можете сказать, какого цвета были волосы у той женщины, которая неожиданно оказалась там и видела, что револьвер дал осечку?

— Нет.

— Тем не менее вы узнали эту женщину?

— Она была мне хорошо знакома, о да...

— Следовательно, женщина, которая видела, как этот нелепый револьвер дал осечку, и которая вдруг сунула вам в руку три пилюли со словами, что и одной будет достаточно, вовсе не была для вас неизвестной, это было вполне определенное лицо?

— О да...

— И она улыбалась?

— Она действительно хотела мне помочь.

— Что же было дальше?

— Я почувствовал, что за мной наблюдают, сначала несколько человек, по-видимому ее новые друзья, потом их стало больше, и все они видели, что я струсил и не могу проглотить три такие надежные пилюли.

Когда приступают к чтению приговора, обвиняемый должен встать; трое судей и десять присяжных сидят, и каждый старается, чтобы публика в зале не догадалась по выражению его лица, как он высказался во время семичасового совещания — «виновен» или «невиновен»: прокурор и защитник сидят теперь не напротив обвиняемого, а на своих обычных местах с правой и с левой стороны, оба равнодушно уставились в потолок; зал полон, требование прокурора известно: десять лет тюрьмы, за вычетом времени, проведенного в предварительном заключении! А на улице светит солнце, поэтому в зале суда так светло. Итак, обвиняемый стоит; лишь по его рукам видно, что он не исключает возможность судебной ошибки. А потом, услышав приговор, он роняет руки на столик перед собой, подбородок его начинает дрожать, он плачет, опустив голову, — очевидно, от счастья.

ВСЛЕДСТВИЕ ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННОГО СУД ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Признать обвиняемого Феликса Теодора Шаада, д-р мед., невиновным в совершенном преступлении и оправдать.

2. Издержки по ведению следствия и судопроизводства отнести на счет судебного ведомства.

3. За ущерб, нанесенный предварительным заключением сроком в 291 день, равно как за причиненные судопроизводством неприятности, обвиняемому в возмещение убытка выплатить сумму в размере 178 000 фр.

4. Настоящее решение довести до сведения прокуратуры, обвиняемого, потерпевших, а также эксперта-психиатра господина профессора д-ра Герберта Феттера.

5. Настоящее решение может быть опротестовано путем подачи кассационной жалобы в кантональный суд и суд Конфедерации; жалобы должны быть переданы в течение десяти дней председателю суда присяжных. За недостатком улик.

Почему мне это послышалось?

В приговоре этого нет.

ДАЛЕЕ СУД ВЫНОСИТ СЛЕДУЮЩЕЕ РЕШЕНИЕ:

1. Орудие преступления, а также план квартиры на Хорнштрассе передать в качестве вещественных доказательств в полицейское управление Цюрихского кантона.

2. Конфискованные во врачебном кабинете и в квартире обвиняемого документы — письма, фотографии, дневники и т. п.— после вступления настоящего приговора в силу вернуть обвиняемому.

Самоубийство после оправдания за недостатком улик исключается: оно было бы истолковано как признание задним числом своей виновности.

Что нужно сделать:

составить новую налоговую декларацию (сокращение заработков из-за предварительного следствия), проверить зубы и т. д.

— Вы господин Шаад?

— Да.

— Ваше имя Герман?

— Да.

— Вы отец оправданного?

Предостережение судьи о том, что ложные показания караются тюремным заключением, в тяжких случаях сроком до пяти лет, излишне, когда допрашиваются мертвые.

— Вы помните историю с кроликом? Феликсу было девять лет, и вы подарили ему кролика. Это верно? Серого кролика...

Документы — письма, фотографии, дневники и т. д.— я должен лично получить в полицейском управлении Цюрихского кантона; у них же останется мой галстук в качестве вещественного доказательства.

— Ваш сын, господин Шаад, оправдан...

Прогулки по окрестностям — вот что помогает. (Альбис.)

Мой отец был учителем:

— Ты знаешь, что такое нагельфлю?

— Нагельфлю — это скальная порода.

— Так ли?

— Вот это нагельфлю, сразу видно — многочисленные вкрапления мелких камней, причем они круглые, эти камни, как галька в ручье, и потому ясно, что они попали сюда издалека и по пути отшлифовались; Альбис частично состоит из нагельфлю.

— Что же такое нагельфлю?

— Морена.

— Правильно.

— Все эти камни когда-то упали с горных вершин на глетчеры, когда они еще существовали, потом их несла вода таявших глетчеров, обкатывала их, поэтому они такие круглые, а потом глетчеры исчезли, но за миллионы лет камешки успели спрессоваться, поэтому нагельфлю твердый, как скала, но это не скала, а нагельфлю.

— Что ты еще знаешь?

— Нагельфлю типичен для нашей родины.

— А что еще у нас можно встретить?

— Песчаник и известняк.

— А еще?

— Сланец.

— Я сейчас другое имею в виду.

— Но сланец тоже есть...

Ты не догадываешься, что я имею в виду?

— Когда-то глетчеры покрывали всю нашу родину, поэтому остались их следы на скалах и нагельфлю, эти места годятся для гравийных карьеров.

— А что же еще у нас есть?

— Озера...

— Мы говорим о горных породах, Феликс.

— Не знаю...

— Что мы видим здесь, в лесу?

— Это вот ледниковый валун.

— Правильно!

— Да, они у нас тоже попадаются, но только редко.

— А что такое ледниковый валун?

— Ледниковый валун — это настоящая горная порода, но он откуда-то занесен, это тоже связано с глетчерами, которые потом исчезли, а валун остался, когда ледниковый период кончился, потому что глетчер не унес его дальше, этот ледниковый валун, например, из сланца.

— Разве это сланец?

— Нет.

— Что же это?

— Ледниковый валун.

— Это гранит?

— Нет.

— Что такое гранит?

— «Кварц, шпат, слюда — не забуду никогда».

— Правильно.

Письмо из Кении:

«До скорого! Твоя Ютта».

Я уже опорожняю пепельницы.

— Вы, значит, считаете, фрау Шаад, что это, в общем-то, счастливый брак, если я вас правильно понимаю, свободный брак: вы пользуетесь личной свободой и никоим образом не чувствуете угрозы со стороны Феликса Шаада, вашего супруга...

— Совершенно верно.

— Вы называете его настоящим рыцарем...

Алкоголь тоже перестал помогать.

— Вы мать Феликса Шаада?

— Да-да.

— Вы состарились, фрау Шаад, вам почти восемьдесят. Тем не менее вы, может быть, помните какое-нибудь происшествие той поры, когда Феликс ходил в школу...

— Да-да!

— Сперва вас допросит господин прокурор...

Мертвые тоже могут ошибаться:

— Сколько лет ему тогда было?

— Семь или около того.

— И отчего же умер его кролик?

— Феликс так ревел.

— Вы видели эту бритву?

— Да-да.

— И что вы подумали?

— Он произвел вскрытие кролика, да-да, так он мне сказал, да-да, он хотел посмотреть, почему кролик умер...

Обычно я вовсе не думаю, что кто-либо следит за моей игрой на бильярде потому, что знает мою историю; но вдруг я замечаю: человек смотрит совсем не на то, как катятся шары, а на мою руку — на руку возможного убийцы, а когда я поднимаю на него глаза, он уходит в бар.

К этому тоже привыкаешь.

Уехать отсюда означало бы почти признание.

— Вы, значит, утверждаете, что ничего такого вам не пришло в голову, когда самолет приземлился и Ютты на нем не оказалось. Вы не рассердились, что она в который раз отложила свое возвращение? Вы говорите, самолет прилетел с опозданием, а когда стоишь у выхода, и перед тобой проходят только незнакомые пассажиры, и нет никакой Ютты, конечно, бываешь несколько разочарован...

— Это верно.

— Но вы не рассердились?

— Я забеспокоился.

— А что вы потом сделали, господин Шаад?

— Поехал домой.

— Сразу?

— Я не торопился.

— Почему вы поехали к гравийному карьеру?

— Не знаю...

— Вы хотели прогуляться?

— Я остался сидеть в машине...

— Сколько времени вы так просидели?

— Потом я пошел в кино...

— Это верно, господин Шаад, есть доказательства ~ вас видели на сеансе между пятнадцатью ноль-ноль и семнадцатью пятнадцатью, справа в последнем ряду.

— Возможно.

— Какой фильм вы смотрели?

— Не помню.

— Феллини.

— Возможно.

— Почему вы не досмотрели его до конца?

— Я подумал, может быть, дома есть телеграмма — так оно и оказалось. Я почувствовал облегчение. По крайней мере я узнал, что Ютта уже в Женеве.

— Вы почувствовали облегчение...

— И что сегодня она приедет!

— Это было, значит, вчера.

— Да.

— А почему Ютта осталась в Женеве?

— Самолет делает промежуточную посадку в Женеве, я это знал, и, конечно, после семичасового полета она вышла, чтобы размяться, это можно понять.

— А почему о шепотом не полетела дальше?

— Потому что опоздала на самолет.

— Согласно телеграмме.

— Да.

— Но есть ведь и поезда из Женевы в Цюрих.

— Ютта чувствовала себя слишком усталой.

— Она переночевала в отеле...

— Согласно телеграмме.

— А почему Ютта не позвонила вам из отеля?

Гравийный карьер заброшен. Он зарос травой, гусеничный транспортер все еще стоит там, но он совсем заржавел, как и вывеска «Вход воспрещен». Хотя нагельфлю здесь еще очень много. Решето для гравия валяется в коричневой луже. Неподалеку куча серого гравия. С позавчерашнего дня дождя не было: на глине еще отчетливо виден след моей машины — четкий рисунок шин, мой позавчерашний поворот.

— Когда вы узнали, что он оправдан, фрау Шаад, вы, значит, находились в Кении и ждали, когда пойдет дождь...

— Совершенно верно.

— Вы работаете в кино?

— Да.

— В качестве ассистентки кинооператора?

— Собственно говоря, я монтажница, но у нас маленькая съемочная группа — кинооператор и звукооператор плюс этнолог и шофер. В такой маленькой группе приходится делать то одно, то другое.

— Понимаю...

— Я была незаменима.

— Понимаю. /

— Конечно, я обрадовалась, когда узнала об оправдательном приговоре, можете себе представить, как я обрадовалась, я плакала, как ребенок!

— От радости...

— Можете спросить у группы.

— Вы не подумали, что будете нужны оправданному, когда он вернется домой после долгого предварительного заключения и суда?

— Наши съемочные работы затянулись.

— А вы были незаменимы...

— Собственно говоря, монтажница при съемках еще не нужна, это верно, но Герберту важно было, чтобы я присутствовала с самого начала съемок, это было обусловлено в договоре, он хочет, чтобы монтажница видела не отснятый уже материал, а следила за всем процессом. „

— Кто такой Герберт?

— Наш кинооператор.

— Значит, съемочные работы затянулись...

— Мы ждали, когда пойдет дождь.

— Без этнолога...

— От обоих писем Феликса веяло скорее покоем: он сидит в своем кабинете, и у него наконец есть время для чтения, он играет на бильярде, да и я тоже написала ему довольно большое письмо.

— О съемочных работах...

— Да.

— Позавчера, когда вы вернулись из Кении, фрау Шаад, и оправданный встречал вас на аэродроме, его вид поразил вас?

— Он похудел.

— А еще?

— И постарел, да, и это тоже.

— Оправданный утверждает, что вы испугались, когда увидели его, и вы позволили поцеловать себя только в щеку.

— У меня было так много багажа.

— Верно ли, что у него дома было припасено шампанское, чтобы отпраздновать встречу, и что в этот первый вечер, то есть позавчера, вы не хотели ничего рассказывать о Кении?

— У меня просто не было сил.

— Поэтому вы не пожелали выпить шампанского?

— Я теперь не пью.

— Вы хотели спать...

— Да.

— Почему вы легли в комнате для гостей?

— Мы так давно не виделись.

— В последний раз вы виделись в суде.

— Когда Феликс упомянул, что он продал свою практику, меня это очень испугало, и я, конечно, спросила, как же он представляет себе свое будущее.

— Что же он ответил?

— Он пожал плечами.

— И вы пошли спать...

— Я не могла уснуть...

— Почему не могли, фрау Шаад?

— Он, по-моему, сидел в гостиной и один пил шампанское — я слышала, как били часы,

— Еще один вопрос, фрау Шаад...

— Что Феликс станет делать без своей практики!

— Верно ли предположение оправданного, что вы боялись, как бы он в постели не признался вам в преступлении и вы вдруг не оказались бы рядом с убийцей?

— Я убеждена в его невиновности.

— Значит, фрау Шаад, не это является причиной того, что вы легли спать в комнате для гостей?

— Нет.

— Вы убеждены в его невиновности...

— Совершенно.

— Относительно вчерашнего вечера, фрау Шаад...

— Я сдержала свое слово, что скажу ему, если в наших отношениях что-то изменится, а сейчас это произошло.

— Как он воспринял услышанное?

— По-рыцарски.

— Вы так и ожидали?

— Да.

— А когда это произошло, фрау Шаад?

— Мне не хотелось говорить ему этого до суда.

— Я понимаю.

— Писать об этом мне тоже не хотелось.

— Последний вопрос, фрау Шаад...

— Писать — это трусость.

— Каковы теперь ваши планы, фрау Шаад?

— Мы еще не знаем, все зависит от того, останется ли Герберт на телевидении или нет.

Помогают прогулки по окрестностям.

— Вы слышали, господин доктор Шаад: в ваших с Юттой отношениях что-то изменилось.

— Я ценю ее откровенность.

— Десять месяцев — долгий срок для женщины, которой уже почти тридцать пять, вы это сознавали еще во время предварительного заключения, господин Шаад, и, значит, вчерашнее открытие вас не поразило...

— Я ценю ее откровенность.

— Вы оставили машину у гравийного карьера и бродили целых четыре часа; начался дождь, и полчаса вы просидели на пне, господин доктор Шаад, вы не были поражены, но промокли до нитки и все еще ни о чем не могли думать. Это верно?

— Да.

— Ютта сдержала свое слово.

— Я ценю ее откровенность.

— Вы это уже говорили.

— Если в наших с Юттой отношениях что-то изменится, она скажет мне об этом, — так она обещала.

— Вас знобит, господин Шаад...

— Я ценю Ютту.

— Тем не менее вы простудитесь, господин Шаад, вы все еще сидите на этом пне, он мокрый, а вы без пальто и без кепки и надеетесь, что Ютта проснулась и кинулась вас искать. Это верно?

— Это верно.

— Почему вы не продолжали свою прогулку?

Чего я в прошлом году не видел, сидя в тюрьме: зазеленевших кустов, пашни в комьях земли, черных, как корочка шпика. Пастбища у ручья еще красноваты. Трактор отбрасывает черные комочки земли на дорогу, и пахнет навозом. Я стараюсь избегать лесовозных дорог. В воздухе прогрохотал реактивный истребитель. Я знаю, где я нахожусь. Вдали синеют горы. Фруктовые деревья еще голы, леса прозрачны, сквозь обнаженные ветви видно небо, а между стволами иной раз блеснет озеро, не голубое, но светло-серое, точно цинковое. На опушке елового леса в тени еще лежит пятнами снег, воздух теплый, вот и первая бабочка...

— Когда вы похоронили свою мать?

— Шесть лет назад.

— С тех пор вы в Рацвиле не бывали?

Нет.

— Вы понимаете, почему я спрашиваю вас об этом?

— Нет.

— Вам пятьдесят пять, господин доктор, и вы не можете сослаться на старческую забывчивость. Не странно ли, что вы все забыли? Во время первого допроса вы утверждали, что никогда не видели креста, который как-то хотели использовать в качестве аварийного знака.

— Я беру обратно свои показания...

— И вдруг теперь, шесть лет спустя, вы вспоминаете: этот самый крест, который никак не подходил в качестве аварийного знака, именно этот вычурный крест находится на церковном куполе в Рацвиле, где похоронена ваша почтенная матушка.

— Мне только сейчас это пришло в голову.

— Вы этого не забыли, господин доктор Шаад, вы это просто вытеснили из памяти. Как и многое другое. И вдруг теперь, пока вы бродили по окрестностям, вам понадобилось отказаться от своих прежних показаний.

— Ничего не поделаешь.

— Вас это не пугает?

— Нет.

— А не может ли случиться так, господин доктор

Шаад, что вдруг, например чистя зубы, вы вспомните, где на самом деле были в ту субботу после обеда, когда Розалинда Ц. была задушена с помощью женского гигиенического пакета и вашего синего галстука, и вспомните, что преступник — именно вы?

Помочь могли бы занятия греблей.

Моя лодка лежит на берегу у здания клуба.

Я думаю, они ждут моего выхода.

— Вы, следовательно, знаете обвиняемого?

— Как яхтсмена.

— Что вы можете сказать о его характере?

— Должен заметить, что Феликс Шаад всегда был очень корректным яхтсменом. Общественными делами клуба он, правда, занимался мало: у врача не так уж много времени... Конечно, мы не знали того, что узнали сейчас, что было напечатано в газете, но я хотел бы только сказать, что эта Розалинда Ц. никогда не бывала в нашем клубе. В этом можно убедиться по книге посетителей...

Я не знаю, каким образом ее альбом оказался среди моих старых папок с историями болезни. Альбом с переплетом из синей искусственной кожи. Подписи под фотографиями сделаны ее рукой:

Наш сад в Сионе

Розалинда во время причастия

Наша собака Аякс

Прогулка на Горнерграт

Свадьба (с капитаном)

Пальма де Мальорка

Папа в форме майора

Мой тренер (теннис)

Медвежий ров в Берне

Репетиции «Фиделио» (певец)

Пикник с друзьями

Игнаций в мастерской (график)

В Касселе

Зима в Вене (певец)

Папа в Берне Крит (график)

Лебеди под Цюрихом

Феликс в своем врачебном кабинете

Мама в больнице

Игнаций и Феликс за пинг-понгом

Феликс в лодке (дважды)

Мое тридцатилетие

Наш архитектор (Ян)

Наш дом в Цумиконе

Улыбающаяся жертва:

Девочка с собакой

Невеста перед церковью

Студентка в Берне

Русалка на побережье (с гарпуном)

Дочь в кругу семьи

Собирает грибы

За рулем «порше»

За столиком в «Кроненхалле» (Цюрих)

Танцует с архитектором

Хозяйка дома (Цумикон)

Подстригает газон (там же).

— Вы Розалинда Ц.?

— Да.

— Ваша профессия — терапевт?

Улыбающаяся жертва.

— Вы знаете, кто вас задушил?

Улыбающаяся жертва.

— Кого вы, фрау Цогг, видели в своей жизни последним?

— ...

— Это был господин доктор Шаад?

— ...

— Когда он навестил вас в ту субботу между одиннадцатью и двенадцатью часами, вы вместе пили чай. Так? По-видимому, это был ваш первый завтрак — чай и тосты с гусиным паштетом. Ничего другого у вас в желудке не обнаружено... Фрау Цогг, вы не помните, о чем шел разговор в то утро?

— ...

— Когда Феликс Шаад ушел от вас?

— ...

— Согласно показаниям уборщицы, с тех пор как у вас собственная квартира, обвиняемый, ваш бывший супруг, регулярно навещал вас, он знал, чем вы зарабатывали себе на жизнь. И это не вызывало у него недовольства. Так он утверждает. А вы, фрау Цогг, ценили его помощь как советчика в налоговых делах. Верно это? Он считает, что вы относились к нему как к товарищу...

Улыбающаяся жертва — невеста.

— Вы ссорились в ту субботу?

Улыбающаяся жертва.

— Оправданный не помнит, о чем шел разговор в то утро. Или же он об этом умалчивает. Он даже не помнит, в каком пеньюаре вы были...

Улыбающаяся жертва — дама.

— После обеда вы были в брюках.

— ...

— Что-нибудь произошло, фрау Цогг, или вы сказали что-нибудь, настолько взволновавшее вашего бывшего супруга, что он через три часа вернулся к вам и задушил вас своим галстуком, или вы тоже утверждаете, что с тех пор, как между вами и Феликсом Шаадом прекратилась половая связь, отношения у вас были вполне дружескими, даже гармоничными?.. Вы знаете, что Феликс оправдан?

Улыбающаяся жертва — с гарпуном.

— Это верно, что после ухода посетителя вы, как правило, запирали дверь квартиры? И если да, то у кого, кроме жены привратника и господина доктора Шаада, имелся ключ от квартиры на Хорнштрассе?

— ...

— Вы не желаете отвечать...

Улыбающаяся жертва — подстригает газон.

— Вы пользовались в ту субботу гигиеническим пакетом? Простите за этот вопрос. И если нет, то где преступник мог взять уже открытый гигиенический пакет? По всей вероятности, не в гостиной же, фрау Цогг, где вас потом обнаружили.

— ...

— Почему вы днем приняли снотворное?

— ...

— По всей вероятности, потому вы и не могли сопротивляться, когда вам связывали ноги, или вы считали, что это любовная игра?

Улыбающаяся жертва — девочка.

— Бывало ли, чтобы господин доктор Шаад приходил к вам с цветами? И если да, то были ли это лилии? Обвиняемый утверждает, что он не любит лилий и никогда в жизни не дарил лилий. Можете вы это подтвердить? И если да, то кто в ту субботу принес или прислал вам свежие лилии, которые были найдены на трупе?

Улыбающаяся жертва — с собакой.

— Поскольку вы являетесь жертвой, вас нельзя заставить давать показания, фрау Цогг; с другой стороны, ваши показания были бы очень полезны.

— ...

— Фрау Цогг, мы не можем точно установить, когда вы приняли снотворное. Согласно медицинской экспертизе, не исключено, что в шестнадцать часов вы еще были в состоянии открыть дверь в свою квартиру. Одной свидетельниц, правда, она несовершеннолетняя — кажется, что она помнит, как вы позднее задернули шторы. Верно ли это? Мы точно знаем, что вы не обедали. Чем вы занимались, фрау Цогг, до убийства?

Улыбающаяся жертва — собирает грибы.

— Относительно галстука, который вы однажды убрали из прихожей, после того как он вызвал недовольство вашего посетителя: вы знали, чей это галстук?

Улыбающаяся жертва — за рулем «порше».

Суду известна лишь небольшая часть ваших посетителей, фрау Цогг, поскольку в вашей книге записей они значатся чаще всего только по имени, и расплачивались они, очевидно, не чеками... Возможно, был какой-то посетитель, который обнаружил указанный галстук обвиняемого в вашей зеленой бидермайеровской спальне и пришел в ярость?

— ...

— Вы поняли вопрос?

— ...

Бывают мужчины, которые влюбляются, даже если платят за любовь, они не желают признавать того, что им, собственно, хорошо известно, и, так сказать, падают с неба на землю, когда случайно обнаруживают галстук, принадлежащий другому...

Улыбающаяся жертва.

— Кто бы это мог быть, фрау Цогг?

Улыбающаяся жертва — в кругу семьи.

— Я задам вопрос иначе...

Хуже всего — полусон, когда кажется, что на улице уже стоит наготове машина с маленькими зарешеченными окошками, хотя и в полусне знаешь, что ты оправдан.

— Так какая же это была рыба?

— Большая.

— Щука?

— Больше.

— И рыба лежала на земле?

— Да.

— Но она была живая — так вы сказали?

— Да.

— Вы когда-нибудь слышали, господин доктор Шаад, чтобы рыба, какой бы большой она ни была, проглотила змею?

— Я тоже был удивлен.

— А что случилось дальше?

— Я смотрел. Это было ужасно: сперва она проглотила половину змеи, начиная с головы, и я знал — больше рыбе не проглотить. Я видел, как змея начала медленно шевелиться, и рыба вдруг поняла, что умирает, а змея стала медленно выползать из мертвой рыбы...

— И на этом вы проснулись?

— Это было ужасно.

— Господин доктор Шаад...

— Ужасно!

— Вы знаете, что означает этот сон?

Ничего не остается, кроме прогулок по окрестностям.

— Вы все еще утверждаете, что расстались с жертвой в добром согласии?

— Да.

— От этого показания вы не отказываетесь?

— Нет.

— Когда вы вспомнили, что в то утро, пока вы вместе пили чай, непрестанно звонил телефон и Розалинда встала и вытащила штепсель из розетки, а вы рассмеялись, потому что это напомнило вам времена вашей совместной жизни?

— Только сейчас пришло на память.

— Вы не сказали об этом на суде.

— Это выпало у меня из памяти...

— Зато на суде вы сказали, что в то утро, придя к Розалинде, вы не заметили в ее квартире лилий.

— Совершенно верно.

— От этого показания вы не отказываетесь?

— Нет.

— Далее вы утверждали, что никогда не давите лилий, не любите этих цветов, считаете их пошлыми...

Банально-торжественными.

— Вы так заявили, господин доктор, и, к счастью, одна свидетельница, жена привратника, подтвердила на суде, что, когда она в то утро встретила на лестнице господина доктора Шаада, он не нес никаких цветов для мадам Цогг, а уж тем более лилий...

— Это правда.

— Вы никогда в жизни не дарили лилий?

— Это правда.

— Вы были потрясены, увидев сделанный полицией снимок: труп на ковре, пять лилий на трупе...

— Это было ужасно.

— Эти лилии подарили не вы?

— Я часто видел в квартире лилии.

— Вы об этом не сказали на суде...

— Каждый раз пять штук.

— Почему вы об этом не сказали?

— Не знаю...

— Предварительное заключение длилось почти десять месяцев, господин Шаад, судопроизводство три недели, у вас было достаточно времени, чтобы обо всем рассказать.

— Это выпало у меня из памяти.

— А сегодня здесь, в лесу, где никакой судья вас не допрашивает, вы вдруг припомнили, что часто видели в квартире лилии!

— Каждый раз пять штук.

— Телефон звонил непрестанно, и она, очевидно, знала, кто звонит, потому и вытащила штепсель из розетки, и вы рассмеялись, поскольку это напомнило вам времена совместной жизни, а когда Розалинда пошла на кухню, чтобы приготовить еще тостов, вы не удержались и встали, чтобы взглянуть на письмо, которое Розалинда так и не вынула из портативной пишущей машинки. Верно это? Вы прочитали по крайней мере обращение.

— Это верно.

— Что же это было за обращение?

— Чрезвычайно нежное.

— Вы не помните имени?

— Это было ласкательное имя...

— Обо всем этом вы не сказали на суде, потому ли, что вам неприятно, господин доктор Шаад, что вы заглянули в чужое письмо, или почему-либо другому?

— Это действительно выпало у меня из памяти.

— Потому что вам это было неприятно.

— Какое мне было дело до ее романов!

— И еще у вас выпало из памяти, что потом, после того как вы выпили рюмочку по дороге, вас обуяло желание зайти в цветочный магазин и послать ей пять лилий.

— Это была шутка.

— В котором часу это было?

— Не имею представления.

— Но это были лилии...

— Совершенно верно.

— Господин доктор Шаад!

— Это правда.

— Что еще у вас выпало из памяти?

Прогулки по окрестностям тоже, конечно, не помогают.

— К сожалению, господин Шаад, то, что вы вчера заявили в полиции, — неправда: вы прибыли в Рацвиль не пешком. К сожалению! Иначе вы не оказались бы сейчас здесь, в больнице.

— Нет...

— Вы наехали на дерево.

— Да, признаюсь...

— А дорога вообще была не скользкая, даже не мокрая. Вы опять сказали неправду, господин Шаад, и на асфальте не было палой листвы, ведь сейчас лето, вам стоит только открыть глаза, и вы увидите за окном зеленые листья.

— Как так не пешком...

— Вы чувствуете, что кто-то держит вас за руку?

— Да

— Вы знаете, кто держит вас за руку?

— Женщина.

— Почему вы не открываете глаза?

Все кругом белое, бесформенное и белое.

— Почему вы поехали именно в Рацвиль?

— Это моя родная деревня.

— Верно, господин Шаад, но почему вам понадобился унтер-офицер именно рацвильской полиции, когда вы вдруг решили сделать признание, что вы убили Розалинду Ц.? Ведь вы могли это сделать в любом полицейском участке.

— Но я был в Рацвиле.

— Вы давно уже не бывали в Рацвиле, вы ведь едва узнали деревню. По меньшей мере у двух человек вы справлялись, Рацвиль ли это. В гостинице «У медведя», где вы пили черный кофе после минеральной воды, вы рассказали хозяину, что прибыли в Рацвиль пешком, хотя ваша голубая машина стояла у церкви.

Утром она стояла у гравийного карьера.

Как и всегда, когда вы гуляете...

— Совершенно верно.

— Возможно, вы хотели прогуляться, вполне возможно. Но, вероятно, вы передумали, господин Шаад, и вернулись к машине, чтобы поехать в Рацвиль. Вы этого не помните?

— Я вдруг оказался в Рацвиле.

Согласно полицейскому донесению, вы были совершенно трезвы, когда появились у унтер-офицера Шлюмпфа. Через два часа вас отпустили — ровно в семнадцать десять, опять-таки трезвого. И вы не стали заходить в гостиницу «У медведя», чтобы выпить чего-нибудь, или в гостиницу «Под короной» — это по времени было бы невозможно: авария произошла в двадцати девяти километрах от Рацвиля, меньше чем через четверть часа после того, как вас отпустили из общинного управления Рацвиля; для этого вам пришлось бы ехать со скоростью сто двадцать километров в час.

— Это был бук?

— Почему вы решили наехать на дерево?

— Правду, и ничего кроме правды.

— Это был не бук, а сосна, господин доктор, вне всяких сомнений; по-видимому, вы уже и раньше собирались наехать на дерево, один раз вы увидели липу, потом, возможно, бук.

— А это была сосна...

— Да.

— А это были лилии...

— Вы опять говорите о другом, господин Шаад... Что касается вашего признания: понял ли вообще этот унтер-офицер, о чем вы ему говорили? Или вам пришлось рассказать всю историю убийства и про удушение галстуком, и только тогда он надел на вас наручники?

— Ему было это неприятно.

— Он знал о Розалинде Ц.?

— Я даже не заметил, как он защелкнул наручники. Мы вместе ходили в школу, унтер-офицер Шлюмпф и я; правда, в разные классы, унтер-офицер Шлюмпф на год моложе меня.

— Когда вы заметили наручники?

— Он только все время повторял: господин доктор. Если это правда, господин доктор, я должен составить протокол, господин доктор, если это правда, господин доктор, вы должны подписать этот протокол.

— И вы это сделали...

— Без наручников.

— Что было дальше?

— Я почувствовал облегчение.

— Вы почувствовали облегчение...

— Правду, и ничего кроме правды.

— Что вы испытали, господин Шаад, когда сидели один в караульном помещении и заметили наручники?

— Мне невозможно было закурить...

— Когда же вы вспомнили, что совершили преступление, господин Шаад, причем изложили все так подробно, как записано в этом протоколе? Вы забыли только о женском гигиеническом пакете во рту жертвы.

— Наручники совсем легкие...

— Когда унтер-офицер через некоторое время вернулся и повел вас не к тюремной машине, а в общинное управление, в так называемую комнату бракосочетаний, где с вас сняли наручники, — о чем вы думали там, когда вам пришлось снова ждать?

Мне нечего было курить...

— Вы помните, кто-то вошел в комнату бракосочетаний, чтобы поговорить с вами с глазу на глаз?

— Да.

— Это был секретарь общины.

— Он понял, что мне нечего курить, и предложил сигареты — а остального он так и не понял.

— Вы помните, что он вам говорил?

— Что мое признание ложно.

— Это вы помните?

— Он даже не стал читать протокола, этот молодой человек, а когда я попросил его все-таки прочесть, он бегло пробежал его глазами и вернул мне, вот и все.

— Ваше признание, господин Шаад, ложно.

— Он так и сказал.

— Преступник — греческий студент, его зовут Никос Грамматикос, в данное время он находится в кантональной тюрьме.

— ...

— Говорите громче, господин Шаад, мы не можем разобрать, что вы говорите, господин, Шаад.

— Вы наехали на дерево.

— И это была сосна!

— Господин Шаад, вы могли разбиться насмерть.

— ...

— Почему вы не открываете глаза?

— ...

— Господин Шаад, операция прошла удачно.

— ...

— Что вы сказали?

— ...

— Мы не понимаем, господин Шаад, что вы хотите сказать.

— ...

— Почему вы сделали это признание?

— ...

— Вас мучают боли.

[1] Прощайте(фр.).