Ты менеджер по продажам в компьютерном салоне, у тебя спокойная тусклая жизнь… И вдруг — планета джунглей, рабовладельцев и разумных деревьев! Хочешь жить тысячу лет? Хочешь быть могучим воином, шаманом-колдуном, освобождать рабов и наказывать злодеев? Тогда тебе сюда, на планету Машрум! Только вначале придется валить лес в рабских лагерях, бегать по джунглям, спасаясь от врагов, учиться в племени лучших воинов этого мира… Тебе предстоит преодолеть много трудностей и бед, но ты со всем справишься, потому что ты — герой!
v 1.0 — создание fb2 — (MCat78)
Я с трудом разлепил веки и застонал: ужасно болела рука, тело чесалось и зудело. В глазах как будто мелькали тучи мошек, которые кружились так, что меня начинало тошнить. Я повернулся на бок, и меня вывернуло. Голова немного очистилась, и я стал осознавать, что здесь что-то не так: где речушка, возле которой мы разместились, выехав всем коллективом на майские посиделки? Первое мая — дело святое. Как не выехать на природу и не напиться всем коллективом во славу будущих продаж комплектующих! А также, параллельно, не потискать свою соседку по офису Аньку — ее стол стоит рядом, всего в метре от моего. Она так-то вполне благосклонно посматривает на меня — хотя, может, это мне и кажется. Я не отличаюсь особым «мачизмом»: рыхловатый, не очень высокий парень — рост под метр восемьдесят (а точнее, увы, сто семьдесят пять) и вес под сто килограммов (причем двадцать из них, как минимум, приходится на жирок и пивной животик) — двадцати пяти лет от роду, с подслеповатыми глазами. Мне даже справку на право вождения машины не выдали, сволочи, заявив: как, мол, с таким зрением водить машину?
За четверть века моей спокойной и скучной жизни у меня была всего одна женщина, да и та — менеджер с нашей работы, на десять лет старше меня, у которой неистребимо пахло изо рта табаком. Ей после развода требовался мужик, хоть какой-то, пусть даже он будет таким дрябленьким и лоховитым, как я.
Как я дошел до такой жизни? А как все доходят? Спокойная семья, где отец инженер, а мама инспектор в собесе. Школа, потом институт, физмат, по окончании которого пристроился менеджером по продаже в крупную фирму, торгующую компьютерным железом. Зарплата недурная, думать особенно не заставляют, по-тихому можно поболтать по аське с друзьями, после работы пивка попить и в ролевик погонять — тут я уже просто зверь, фулл золотые доспехи, рву всех, в консте состою. Ну а личная жизнь… А что личная жизнь — или мечты, или порносайт, или тридцатипятилетняя баба с запахом табака, — а что еще может позволить себе небогатый бесперспективный парень из приличной семьи?
Ой! Какая-то здоровенная крылатая сука ужалила меня в шею. Что за хрень? Где я?
Мы набрали пива, водяры и все, двадцать человек, загрузились в пять автомобилей. Через два часа, пробившись через потоки «леммингов», выдвигавшихся на дачу, мы уже мчались по трассе, уносившей нас к светлому будущему — шашлыку, солнцу, речушке Клязьме, тихо несущей свои слегка опоганенные дачниками воды к своей сестре Оке. Купаться в якобы пьяном бессмысленном состоянии, прижимать к себе упругие телеса офисных красоток, играть в дурацкий волейбол — терпеть его не могу — вот наше счастье на ближайшее время.
Все развивалось так, как я и ожидал: манагеры быстренько перепились, девки визжали, потрясая обтянутыми купальниками сиськами, парни напрягали накачанные в спортзале мышцы, а я, стыдясь дряблых телес, бегал в резиновых шлепках, слаксах и толстовке с капюшоном. Не то чтобы я был совсем уж уродом — несмотря на свою полноту и категорическое нежелание проводить время в спортзале, я был довольно силен, отец говорил, что это я в прадеда, кузнеца из станицы Добринской, что на Дону, — но по сравнению со спортивными загорелыми коллегами я смотрелся как плюшевый медведь с вытертым ворсом — большой, но… хм… облезлый какой-то. Моя старшая подруга говорила, что я слишком уж к себе придирчив и мне не хватает уверенности — мол, не такой уж я и лох, как о себе возомнил, но я ничего не мог с собой поделать — ну вот такой, какой я есть. Раскрепощался я, лишь выпив пивка, литра эдак три-четыре — как ни странно, выпить я мог очень много и даже не падал с ног, только потом блевал с похмелья и долго болел. Читал про это в Сети: типа особенности организма такие, мои телеса долго сопротивляются отравлению алкоголем, и не пьянею я поэтому, но потом наступает возмездие — трясет по полной. Не знаете, что такое «вертолет»? Тогда расскажу. Это когда вы ложитесь на постель, закрываете глаза, а кровать встает вертикально и начинает вращаться, все ускоряя и ускоряя движение, пока не наступает разрядка — в тазик рядом с кроватью. Брр… как подумаешь, так дурно делается… вот как сейчас, под этим здоровенным деревом.
Деревом? Это что на хрен за дерево?! Его высота не меньше чем метров двести! Это на Клязьме-то? Да там выше осин ничего не растет! А на любой такой осине даже Иуда бы не повесился, так как она сразу бы сломалась пополам!
Я приподнялся, сел, оперся спиной о корявый ствол дерева-гиганта и осмотрелся. Впереди зеленела гладь то ли болота, то ли пруда, поверхность которого была затянута огромными зелеными листьями какого-то плавучего растения. Вокруг, в неярком зеленоватом свете, пробивавшемся через густые кроны деревьев, стояло и лежало очень много восхитительных ярких цветов — если бы не болела башка и не хотелось бы блевать, я б залюбовался такой красотой. В воздухе носились в огромном количестве какие-то то ли насекомые, то ли птицы. Я не мог понять, кто это, потому что размером они были с кулак и даже больше, при этом сверкали всеми цветами радуги и издавали странные звуки — гудели, как шмели, стрекотали, как кузнечики, пищали и кричали. Одно из этих ярких изумрудно-зеленых существ нацелилось на венчик красивейшего цветка, диаметром с крупный подсолнух, зависло над ним — видимо, пытаясь напиться нектара. Я протер свои заляпанные грязью очки о толстовку, надел и вздрогнул — цветок неожиданно ожил и с различимым даже отсюда хлопком, как будто ребенок хлопнул в ладошки, схватил этого любителя сладкого и тут же замер, сжавшись в тугой комок.
Опа, подумал я, это что-то вроде росянки, что ли… я о такой пакости в наших широтах и не слыхивал. Здоровенный какой цветочек… Похоже, я где-то в джунглях. Южная Америка или Африка? А как же я тут оказался? Меня напоили, усадили в самолет, как в фильме Рязанова, и заслали в джунгли Южной Америки? Фу, бред какой… А это — не бред? Вот эти хищные цветы, размером с тарелку, вот эти деревья, высотой с Эмпайр-стейт-билдинг, эти летающие светофоры? Все это явно не пригородный лес! Как я тут оказался?
Итак: мы ели, пили, скакали, визжали, потом я собрался в кустах охватить любовью Катю Миханькову — ну, типа трахнуть ее, пока она поддатенькая и благосклонная, и мы полезли в кусты подальше от всех. Катька шагала неохотно, приговаривая, что пока мы тут ползаем, там весь шашлык кладовщики сожрут, а они парни прожорливые и бесстыжие, однако шла со мной, вернее, тащилась — все-таки мои сто килограммов и энергия желания, подогретая алкоголем и двухнедельным воздержанием, делали чудеса.
Я пер сквозь заросли крапивы и смородины как танк, остановившись лишь на небольшой полянке, покрытой слоем прошлогодней травы и новой зелени, пробивавшейся сквозь этот войлочный слой. Прижав к себе податливую, пахнущую водкой и шашлыком Катьку, я впился в ее губы, не обращая внимания на ее попискивания: «Вот ты медведь! Кто бы подумал! Осторожнее! Лифчик порвешь, зараза, он стоит столько, сколько ты ни фига не зарабатываешь! Да не рви, скотина! Я сама сниму их! Тьфу, связалась с озабоченным пацаном! Ой! Что это?! Да стой ты, болван, глянь — шаровая молния, что ли? Да черт, остановись ты, отстань!»
Она пихнула меня в грудь кулаками, тяжело дышащего и стоявшего уже со спущенными штанами, и с удивлением и испугом вперилась во что-то за моей спиной.
Я с досадой натянул обратно на чресла свои слаксы и с неудовольствием повернулся, чтобы рассмотреть эту погань, которая помешала воссоединению разнополых манагеров великой фирмы «АРРО». Было желание просто разорвать эту помеху — видимо, спермотоксикоз вкупе с алкоголем сделали из меня берсерка, — но рвать оказалось некого. Более того, объект, который появился поблизости, совсем не вызывал желания находиться с ним рядом.
Я не понимал, что это. На шаровую молнию — ну, как их описывают в литературе и рисуют на картинках — оно мало походило. Впрочем, я за свою жизнь еще не видал ни одной шаровой молнии, так что сказать ничего по поводу их вида не могу. В общем, это был шар с зеркальной поверхностью, в которой отражались наши искаженные и глупые лица, он переливался радугой, сверкал и был настолько чужд — и по виду, и по ощущению чего-то неуловимо неземного — окружающей нас природе, что становилось ясно: эта штука совсем не с Земли, не из этого мира.
Потом я долго думал: что же это такое было? Спрашивал ученых, мудрецов, но никто так и не смог дать мне ответ или хотя бы определить природу этого явления. После многолетних размышлений я пришел к выводу, что два мира, наш и Машрум, каким-то образом соприкоснулись, как будто произошел сбой. В чем заключался этот сбой? Да кто же знает! Я же компьютерщик, так что могу только размышлять как манагер по продаже «железа»: сбой, и все тут! В общем, образовался пространственный пузырь, дырка, причем в тот самый момент, когда я уже был близок к великой цели этого дня — сексу с Катькой.
Следующим моим шагом стал подвиг — типа спасение прекрасной дамы. Если быть честным, эта «дама» стояла на пути моего спасения, с противоположной стороны от этого хренова пузыря (он был порядка полутора метров в диаметре), который не так уж и медленно двигался в нашу сторону с явно недобрыми намерениями. Чтобы спастись, мне надо было в первую очередь преодолеть барьер в виде стоявшей как истукан с открытым ртом Катьки, прижимавшей скомканный лифчик к голой груди. Я задержался на долю секунды, толкнул Катьку, послав ее, как мяч для регби (вроде бы он называется «дыня»?), вперед. Этой доли секунды хватило, чтобы сфера коснулась моей спины.
Меня завертело, закружило, как кровать-вертолет после попойки, и я потерял сознание. В общем, похоже, что я совсем не в Южной Америке и не в Африке, а… я даже боялся сознаться, где я мог оказаться. Конечно, я прочитал множество книг про попаданцев, про великих магов и воинов, каковыми становились, по определению, все земляне, угодившие в параллельные миры, но что-то как-то не чувствовал в себе великих магических сил. Все, что я ощущал в тот момент, это какую-то тварь, которая ползла по моей ноге, да впившийся в шею кусок коры дерева-великана, в руку… Ай, тварь мерзкая! Я раздавил на руке здоровенного комара, величиной с фалангу пальца, раздувшегося от моей крови. Кровь брызнула, залила мне руку, и на нее с жужжанием, похожим на звук вентилятора, набросилось еще несколько этих тварей, привлеченных запахом. Я яростно замахал руками, разгоняя кровососов, сбил в полете нескольких и увернулся от какого-то жука величиной с мой кулак, тоже собиравшегося полакомиться моей сладкой, вскормленной на газировке и бутербродах кровью.
Видя, что кровососов становится все больше, я вскочил на ноги и помчался прочь от этого места, выбирая дорогу посуше. Вскочил и помчался — сказано громко. На самом деле я с трудом поднялся, хромая и накренясь, и заковылял, как подбитый истребитель времен Второй мировой войны.
Кровососы вроде как отстали, но тут новая напасть… Сердце мое едва не выпрыгнуло из груди, когда я неожиданно наткнулся на тех, кто, собственно, и владел этим миром: передо мной стояли три человека — выше меня ростом, черноволосые, похожие то ли на тайцев, то ли на японцев, то ли на индейцев майя. Они ошеломленно смотрели на меня, как бы не веря своим глазам. Ну, я бы тоже не поверил своему зрению, если бы возле речки Клязьмы встретил человека в набедренной повязке, шлеме, панцире и с копьем в руках.
Я остановился, тяжело дыша, и в голове мелькнула дурацкая мысль: «А может, они сейчас брякнутся на колени с криками „Кетцалькоатль! Кетцалькоатль!“? Вот было бы здорово! Это решило бы много, очень много проблем».
Однако я всегда был неудачником — и когда шел в школу, и меня обдавал грязью проезжающий автомобиль, и когда разбил папину вазу, преподнесенную ему за ударный труд, и когда вместо Катькиной теплой любви получал в спину портал между мирами. Вот и на сей раз один из этих типов отдал резкий отрывистый приказ, и второй — тот, что был с копьем, — врезал оным мне прямиком по тому месту, которое ранее прельщало Катьку.
Я выругался матом и свалился на землю, задыхаясь от боли и скорчившись, как зародыш в животе матери. Эти придурки засмеялись, один из них сказал что-то в мой адрес, наверное, очень веселое, после чего они заржали еще громче. Затем тот, у которого на поясе я заметил что-то вроде длинного ножа или меча, подошел ко мне, схватил за волосы и, оттянув голову назад, приложил к шее свой клинок с очевидной целью лишить меня вместилища разума.
Так бы оно и случилось, если бы их командир не прикрикнул на него, остановив, и не подошел ко мне. Он посмотрел на мое небольшое и многострадальное тело, пнул его в бок и что-то сказал. Я ничего не понял. Тогда второй опять схватил меня за волосы и потащил вверх, после чего я вынужден был подняться на колени, а потом на ноги. Со стороны, наверное, это выглядело комично — этакий микро Пьер Безухов стоял на цыпочках перед возвышающимся, как гора, смуглым худым дикарем, держащим его за хвостик волос.
Надо сказать, я волосы свои отрастил довольно большой длины, так что они легко складывались в хвостик сзади — такой, как у пленивших меня солдафонов. (А кем же еще они могли быть, если обвешаны оружием и ведут себя как солдафоны?) Предводитель что-то с презрением сказал, и держащий меня солдат взмахнул своим мечом. Ну, тут я решил — мне конец! Однако конец наступил только моему длинному хвосту из волос, полетевших в грязную лужу под деревом. Волосы, что сохранились на голове, рассыпались в разные стороны, и некоторое время я ничего не видел… до тех пор, пока не лишился и этих остатков, срезанных почти под корень злостным «парикмахером». Процедура стрижки завершилась минут через пять — я не видел себя в зеркале, однако предполагал, что зрелище это было жалкое и отвратительное…
Меня ткнули в спину древком копья, и я зашагал вперед, сопровождаемый смехом и разговорами мучителей. Прислушиваясь к их речам, я пытался понять, что это за язык, есть ли в нем какие-то знакомые выражения или фразы, ведь я много читал о том, что параллельные миры время от времени общаются между собой, так что не следует исключать, что и народы как-то роднятся с теми, которые были и есть на Земле. А я все-таки знал английский язык, еще изучал немецкий и испанский — так, по приколу, чтобы материть противника в ролевой игре на их родном языке, — и вот теперь подсознательно искал знакомые слова в их речи. Но нет, язык был совершенно мне незнаком.
Через полчаса ходьбы по еле заметной тропинке мы вышли к опушке леса, за которой был виден лагерь типа концентрационного или же просто зоны, каких много на севере, — этакий ГУЛАГ со всеми его атрибутами: вышки, солдаты на них, ворота, высокие заборы и толпы заключенных. Впрочем, не сказал бы, что там наблюдались толпы, — лагерь был огромный, но заключенных в нем оказалось не очень много, они что-то перетаскивали, перекатывали, суетились. Все они были обнаженные, только в набедренных повязках, смуглые… и не очень. С удивлением я увидел людей, смахивающих на меня, — русоволосых, довольно высоких, с более бледной кожей, не от природы темной, а загоревшей на солнце.
Наша странная процессия заинтересовала всех, даже заключенных (или рабов? Скорее всего, рабов, какие к черту заключенные). Они остановились и завороженно смотрели на нас. Мои сопровождающие гордо и надменно прошли мимо голых рабочих, подталкивая меня вперед, и остановились перед высоким смуглым мужчиной в украшенных стекляшками (или настоящими драгоценными камнями) доспехах.
Он отрывисто спросил у них что-то. Типа, что за чучело вы привели? Старший ответил, начальник пренебрежительно сплюнул, кивнув на меня, старший опять в чем-то стал его убеждать и подтолкнул меня к лежавшему рядом бревну толщиной сантиметров тридцать, показывая жестами: подними, мол, и положи на плечо.
Подумав немного, я решил, что лучше бревно на плечо, чем мечом по шее, подошел к бревну, поднял его и взвалил на себя. Все вокруг радостно закричали, старший развел руками, как дрессировщик на арене, а главный хмыкнул, чего-то сказал и кивнул. Похоже, что меня продали.
Старший дал мне пинка, придавая направление движения, и я потащился в центр огромного периметра — видимо, там было что-то вроде рабских казарм или бараков заключенных, я так до конца и не разобрался, «кто есть ху».
Казарма оказалась длинным помещением с сотнями, а может, тысячами нар, сколоченных из грубо обработанных досок, на которых лежали тюфяки, вероятно набитые соломой. Одеял, похоже, не полагалось, да и какие одеяла в такую жару, температура приближалась к тридцати градусам — понятно, почему тут все бегают голышом.
Возле входа вытянулись столбами с десяток обитателей казармы — то ли дежурных, то ли постоянных, этаких завхозов, и старший что-то приказал им, после чего двое сорвались с места и побежали вглубь помещения. Мне же, снова жестами, было приказано раздеться догола, что я и сделал, под заинтересованными взглядами рабов. Все, что я снял, тут же было реквизировано старшим воином. Так-то мне было наплевать, если не думать о том, что он забрал и очки, а без этих стеклышек я был практически беспомощен — не видел дальше десяти метров, вернее, видел, но без деталей — туманные фигуры, и все.
Убежавшие рабы вернулись, держа в руках какие-то тряпки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся набедренной повязкой, такой же, как у них, только еще более затрепанной. Впрочем, ее, хоть плохонько, но все-таки стирали — по крайней мере, она не воняла, и то ладно.
Я стал прилаживать к себе эту повязку, но долго не мог понять, как же она крепится и как ее наматывать, потом сообразил: это просто два болтающихся спереди и сзади куска ткани, никак не скрепляющихся между собой, а просто соединенных веревочкой, завязываемой на поясе. Почему-то я думал, что эти куски еще и снизу, между ног, крепятся или завязываются, чтобы любой ветерок не мог обнажить то, что нравилось Катьке… иногда. Однако нет — просто тряпочки на бедрах, и все.
Старший хмыкнул, глядя на мои потуги одеться, и вышел из казармы. Я остался один, если не считать десятка туземцев, дружелюбно и не очень взирающих на меня. Один из них, думаю, казарменный старшина, махнул мне рукой — следуй за мной! — и пошел вдоль барака.
Скоро я узнал, что мое место не так чтобы у параши, но и не очень далеко от нее… в общем, фигурально, мне сразу указали, что мое место в этом мире — очень, очень низко, ниже первой ступени социальной лестницы.
Моя лежанка была на третьем ярусе, где довольно жарко и душно: казармы вентилировались из дверных проемов, и горячий спертый воздух поднимался вверх. Само собой, все верхние места занимали самые слабые и униженные в социальном отношении типы, к коим сразу причислили такого увальня, как я.
Я горько усмехнулся: придется пробиваться с самых низов, раз сюда попал. И первое, с чего надо будет начинать, — язык. Без языка нет информации, а без информации — гибель. Что-что, а это я понимал, как никто другой, — все-таки компьютерщик как-никак. Жаль только, что не спецназовец, и не боксер, и не… да мало ли еще кто «не» — теперь надо использовать то, что даровала мне природа, а именно — силу. Я совсем не был слабаком, хотя и испытывал отвращение к физкультуре. Крепкий костяк достался мне от прадеда-кузнеца, в юности все уговаривали меня заняться борьбой, классической или вольной, но я отказывался.
Лежа на своей убогой лежанке на третьем этаже, под самой крышей, я размышлял обо всем, что со мной произошло, и пока не находил в своих действиях ошибки — все было сделано правильно: я жив, здоров, ну а дальше посмотрим.
Кое-что мне показалось странным: я очень легко залез на свое место на полке, да и эта демонстрация с бревном, которое я поднял, — как-то уж очень свободно я его поднял. Мозг напряженно поработал и выдал результат — сила тяжести на этой планете была минимум на сорок процентов меньше, чем на Земле. Поэтому я двигался тут быстрее и был сильнее аборигенов. Кстати, я не видел среди них ни одного толстого человека — или генотип у них такой, или условия жизни, но что есть, то есть — толстых тут не было. То-то они с отвращением взирали на мои телеса — с их точки зрения, я был совершеннейший урод… с моей точки зрения — тоже. Никогда не считал себя красавцем…
Итак, я, по меркам туземцев, силен, как медведь, и очень выгодное приобретение. Есть ли шанс у меня выбраться из этих казарм, стать свободным, подняться наверх по социальной лестнице? Да кто знает… Может, они как-то выкупаются или же временно отрабатывают, а потом их выпускают… да мало ли какие существуют у них законы — узнаю язык, сам все точно выясню.
Незаметно я уснул и когда услышал сквозь сон удары — как будто кто-то бил в тамтам или что-то подобное, то решил, что слышу передачу по телевизору. Затем я опомнился: какой телевизор? Жесткие нары, колючий, видимо наполненный соломой, тюфяк, духота под потолком — я в чертовом чужом мире!
Меня кто-то дернул за ногу — спускайся, мол! Я спрыгнул вниз, едва не подвернув голеностоп — проклятая неуклюжесть! — и увидел, что в казарму втягиваются толпы узников — разного возраста, разной комплекции, с зубами и без зубов, со шрамами и без, черные и русые, седые и рыжие — кого только не было… не было только такого придурка, как я, — это было сразу видно по тому, как воззрились на меня большинство из вошедших. Впрочем, это мне показалось, что большинство, основной массе вернувшихся с работы плевать было, что в бараке добавился какой-то толстый белый коротышка, но какой-то части народа хотелось зрелищ и развлечений, и они их получили.
Обступив меня, мужчины стали щипать, трогать, дергать за остатки волос, хватать за нос, пока я не разозлился и не крикнул:
— Пошли отсюда, уроды!
Это еще больше развеселило окружающих, и они начали развлекаться еще более откровенно: один задрал мне повязку сзади и погладил по заду, ужимками откровенно изображая свои гнусные намерения. Этого я не выдержал, схватил ублюдка и оттолкнул от себя. Он пролетел метра два по воздуху и ударился головой о столб, поддерживающий крышу барака, — там и остался лежать, как куча тряпья.
«Что-то я не рассчитал — хлипковаты они тут! — запоздало подумал я. — А ведь все выше меня на голову! Сила тяжести, да, что же еще. По ходу дела я попал…»
Толпа взирала на меня с неодобрением и угрозой, придвигаясь все ближе и ближе. Может, я какого-то их авторитета зашиб? Ну а я откуда знаю, авторитет или не авторитет? Не хрена было меня за задницу хватать, что я им, баба, что ли?
Последовали выкрики, потом на меня набросились сразу трое — один ударил в лицо, другие повисли на спине, пытаясь завалить на пол, — да хренушки вам, доходяги! Я заревел аки медведь, схватил одного из повисших и метнул его следом за угасшим первым придурком, потом второго, а третий, который бил меня в лицо, неосмотрительно оказался в пределах досягаемости моих загребущих манагерских рук и за то поплатился. Любишь бить в лицо? На! Я зажал его голову под мышкой и долбал кулаком в нос, в глаза, в губы — в общем, куда попало, пока тот не залился кровью и не обмяк у меня в руках.
С удовлетворением я отметил, что кровь у них тоже красная, — почему-то подсознательно я ожидал, что кровь окажется голубой или зеленой, ну инопланетяне же. Вот теперь мне пришлось совсем туго. Толпа, человек двадцать, взревев, набросилась на меня, явно горя желанием отомстить за поругание местных авторитетов, а может, боясь их гнева за то, что все стояли и смотрели, как тех безнаказанно избивали. В общем, меня просто задавили телами, и я ворочался под ними, придушенный и пытающийся уберечь свои правильные нордические черты лица от пинков, укусов и царапаний. Паре человек я точно сломал руки и ноги, в ярости пытаясь продать свою никчемную жизнь как можно дороже, раз так уж случилось.
Это торжество плоти прервал наряд охранников, обходивших казармы. Послышались тонкие пронзительные свистки дудок, набежало много солдат, которые палками, древками копий, мечами, бьющими плоской стороной, разогнали толпу.
На полу остались только покалеченные мной агрессоры да я, залитый кровью, ободранный, искусанный и избитый. Сознание я не потерял, а после легкого осмотра обнаружил, что повреждения, нанесенные моему телу, не очень велики — не больше, чем в обычной мальчишеской земной драке. Усмехнулся: все-таки как классический попаданец, я имею преимущество перед аборигенами — ну не маг я и не спецназер, но силы и крепости мне не занимать.
Заметив мою ухмылку, старший наряда со всей дури врезал мне палкой по спине так, что я сразу забыл о своем великом преимуществе над диким народом и завопил диким голосом: «А-а-а!!!» Честно говоря, это было ужасно больно!
Старший, не обращая внимания на мои вопли, стал расспрашивать дежурных барака, что здесь произошло, потом осмотрел лежащих. Первый, зашибленный мной охальник, так и валялся с открытыми глазами возле столба — похоже, он свернул себе шею при ударе. Старший отдал распоряжения — раненых подхватили и вынесли из барака, а меня пинками погнали вперед через весь лагерь, опять к командному пункту.
Недовольный начальник лагеря вышел из своего помещения, жуя на ходу кусок мяса, — возможно, я оторвал его от обеда, и это совсем не добавляло ему хорошего настроения. Он выслушал объяснения, угрожающе взглянул на меня, прищурился и что-то коротко выкрикнул, тут же повернувшись и забыв о моем существовании. Если сравнить бифштекс и толстого белого увальня по степени важности — конечно, приоритет за бифштексом, в соотношении один к пяти миллионам.
Меня повели к помосту, возле которого были разложены неприятные на вид предметы — кнуты, плетки, палки. Я понял, сейчас будет очень больно и несправедливо: я же не нападал на этих уродов, не приставал к ним, не издевался, почему я должен получить наказание? Этот тип сломал себе шею — и что? Это же случайность! Но нет в мире справедливости — это подтвердил один из охранников, разведя руками и произнеся витиеватую фразу, что-то вроде: мы ни при чем, это начальник велел!
Длинная скамья, на которой, вероятно, можно было наказывать сразу по нескольку человек, была покрыта засохшей кровью, пахнущей сладким тленом, и лежать на ней было страшно. Я чуть не описался, но сдержался — не пристало земному человеку проявлять слабость перед гнусными дикарями. Эта мысль вылетела у меня с первым ударом кнута — я визжал, орал, мочился под себя, блевал, заливался кровью, пока наконец благословенная тьма накрыла меня спасительным покровом.
Очнулся я в темноте, в неизвестном месте. Первое же движение причинило мне такую боль, что в голове заплясали красные искры, — что там было на месте моей спины, я не знал, но подозревал, что ничего хорошего там не было. Если судить по тому, что я знал о тропических странах, то жить мне оставалось максимум неделю — пока бактерии, попавшие в мои открытые раны, не сделают окончательно свое гнусное дело и не сожрут мой организм изнутри. В тропиках любая царапина может привести к фатальному результату, а тут превращенная в отбивную, исполосованная до мяса спина.
«Вот тебе и съездил на пикничок», — горько подумал я, и слезы сами собой закапали у меня из глаз. Прежняя моя жизнь менеджера по продажам теперь казалась мне райской, невозможно-недостижимой…
Ночь прошла страшно, мучительно, утро же не прибавило мне оптимизма и радости. Я находился в небольшом бараке, с закрытыми деревянными решетками окнами и дверями — похоже, это была тюремная больница или штрафной изолятор, а может, и то и другое, вместе взятое, — там было несколько десятков людей, и больных, и не очень. Разглядывать барак мне было некогда — надо было скорее подыхать, и этим занятием я был сосредоточенно увлечен.
Меня трясло, лихорадило так, что я чуть не подпрыгивал на месте, спину дергало, как раскаленным железом, руки и ноги сводило судорогой. Осознание того, что мне конец, пришло еще ночью, так что неудивительно, что я равнодушно встретил приход того, кто давал здоровье больным в этом мире. Как его назвать? Врач? Хм… можно и так. Но скорее, шаман. Если у человека в носу торчит костомаха, а уши оттягивают здоровенные черные каменюки, каким-то образом вставленные в мочки, — как его еще назвать? Его тело покрывали разнообразные татуировки, изображавшие непонятных зверей и людей в процессе охоты — то ли человека на этих зверей, то ли зверюг на человека.
Шаман внимательно осмотрел меня, выслушав объяснения окружающих, потом задал мне какой-то вопрос, на который я мудро ответил:
— Пошел на хрен, скотина, дай сдохнуть спокойно, уродина татуированная!
Видимо, шаман услышал то, что хотел, удовлетворенно кивнул и сделал знак рукой, после чего достал из мешка за спиной кувшинчик с каким-то резко пахнущим содержимым. На меня набросились сразу четверо узников, прижав к лежанке, а шаман приступил к намазыванию моей спины вонючей зеленой мазью, похожей на слизь. Меня можно было и не держать, потому что я после первых прикосновений потерял сознание от боли и очнулся только тогда, когда в глотку мне полилась горькая пахучая жидкость. Я захлебывался, но глотал — деваться было некуда, нос зажали. После того как было выпито, по моим ощущениям, не менее литра этой гадости, на меня навалилась усталость, и я снова провалился в забытье — наверное, жидкость содержала что-то одурманивающее.
В таком наркотическом дурмане прошла неделя — я просыпался, мне в рот вливали жидкость — иногда горькую, как в первый раз, иногда что-то питательное, вероятно густой бульон или жидкую кашицу. Я спал, опять спал, снова спал… в общем, вел нормальную растительную жизнь. Спина уже болела не так сильно, вероятно зажила, и я мог спать не только на животе и на боку, но и на ней.
Наконец в меня прекратили вливать горький отвар, и настал день, когда я спустил ноги с лежанки и попытался сесть.
Голова кружилась, меня штормило, но я удержался, поморгал и постарался сфокусировать глаза. Все, что я видел перед собой четко, это были двухъярусные лежанки, столбы опор, тюфяки — в общем, тот же набор, что и в большой казарме, только размер помещения поменьше. Хотя я же не видел далеко, так что, может, помещение было и гораздо больше…
Рядом со мной кто-то сел на нары, я повернул голову — возле меня находился высокий тонкий мужчина лет тридцати — тридцати пяти, в такой же набедренной повязке, с небольшой курчавой бородой. Его смуглая кожа отдавала легкой краснотой, как у индейцев, а большие миндалевидные глаза внимательно смотрели на меня.
— Анам ту катан марак? — спросил меня мужчина.
— Не понимаю! — хрипло ответил я.
Мужчина досадливо поморщился, приложил к груди руку и сказал:
— Аркан.
Потом приложил руку к моей груди и изобразил всем лицом вопрос:
— Ту?
— Василий.
— Василай? Василай? — повторил мужчина.
— Василий! — кивнул я.
— Василай! — удовлетворенно сказал мужчина.
Дальше все пошло по накатанной — Аркан указывал мне рукой на предметы, части тела и все, что нас окружало, и называл их на языке этого мира. Я старался повторить и запомнить — шло довольно туго, объем информации был слишком велик, да и состояние моего здоровья все еще оставляло желать лучшего. К вечеру я уже мог оперировать парой десятков слов, таких как «идти», «есть», «пить». Кстати сказать, жрать я хотел, как из ружья, — неделя питания одной кашицей да плюс еще и лихорадка — тут поневоле захочешь есть. Я даже в весе убавил — ну не так, чтобы очень, но килограммов десять точно сбросил, и были подозрения, почти уверенность, что толстеть мне тут не дадут.
Аркан притащил глиняную миску с кашей, лепешку, глиняную кружку с водой, и я стал взахлеб пожирать густую, пахнущую мясом массу, мало заботясь о ее вкусе и происхождении. Так я еще никогда не был голоден. Ну, хотелось иногда покушать — после гуляния или в обед на работе, но чтобы вот такой всепоглощающий голод — никогда в жизни.
Запив все теплой, отдающей тиной водой, я снова плюхнулся на лежанку, исчерпав остаток сил. В животе бурчала каша, а в голове, сквозь сонный туман мелькали мысли: как быть дальше? Как выжить? Но эти мысли были отодвинуты одной: вначале надо подняться на ноги, поздороветь, получить информацию о мире, а там посмотрим. Все-таки мои предки были казаками с Дона, неужели я посрамлю их память и дам себя убить каким-то туземцам? Внутри меня вспыхнула ярость, и я решил: выживу во что бы то ни стало и пусть берегутся те, кто будет мешать мне в этом.
Скоро я узнал, чем занимались люди, уходя в лес. А чем можно заниматься в лесу? Вырубкой, конечно. Вот только шла эта вырубка мучительно медленно — у них не было стальных инструментов. Да и вообще никаких металлических инструментов! Весь металл, что я на них видел, употреблялся в виде украшений — медные пластинки, золото и… все. Железа не видал ни разу. А как же мечи? А мечи тоже были деревянными, изготовленными из какого-то дерева сверхтвердой породы, острые, как настоящие стальные.
На моих глазах охранник разрубил голову зверьку, напоминающему небольшую свинью, неожиданно выскочившему на него из зарослей кустарника. Потом он весь день жарил мясо на костре и обжирался, радостно гогоча со своими товарищами-солдатами.
В общем все — топоры, пилы — было сделано из камня. Вернее, так: топоры каменные, с деревянными рукоятями, а пилы — зубья каменные, а полотно деревянное. Впрочем, пилы применялись редко, хотя и имелись. Возможно, их использование считалось непрактичным. Я видел, что их применяли только раз пять — когда рубили особое пахучее дерево с ярко-желтой древесиной. Оно было очень мягкое и рыхлое. Вот его еще можно было как-то пилить, все остальное тупо срубалось каменными топорами — по кусочку, по волоконцу подгрызая лесных великанов. Затем эти стволы тем же варварским и медленным способом разделывали сначала клиньями, потом обтесывали и получали готовые доски, увозимые волокушами в лагерь. Куда они девались потом? Ясно дело: куда-то в города, селения — в общем, куда надо.
Узнал я, кто я тут есть и зачем: тут я, чтобы до конца жизни рубить деревья, делать из них доски, а зовут меня Белый Василай, или просто Белый, или просто Вас. Я раб его великолепия, слуги Ока Машрума Сантанадапия, первого советника Каралтана, а проще — рабочий скот советника Каралтана, ни больше ни меньше.
В сравнении с условиями на других деревообрабатывающих предприятиях этой планеты в лагере Каралтана они были еще вполне щадящими, даже со своими понятиями о справедливости, ведь меня за убийство и порчу имущества Каралтана не кастрировали и не посадили на кол, как это делалось у других хозяев, а только лишь высекли кнутом. То, что я выжил чудом, никого не волнует, не сдох же?
Как мне рассказали, на мое счастье, в лагерь завернул известный шаман, который направлялся к соседнему помещику для лечения его беременной жены. Он остановился на отдых у начальника и пожелал испытать свое новое снадобье на каком-нибудь подыхающем от ран рабе — вот его и привели ко мне. Шаман заинтересовался странным пациентом и оставил запас снадобья для моего лечения. Если бы не его академический интерес, я бы подох на месте. Шаман обещал заглянуть в лагерь через месяца два-три — посмотреть, выжил я или нет.
На работе в лесу я оказался уже через дней десять после порки — раны зажили, силы потихоньку восстановились, так что разлеживаться мне не дали. Штрафной барак оказался более дружелюбным, чем общий, — ни наездов, ни издевательств в мой адрес никаких не было. А может, они узнали, чем закончил последний из тех, кто захотел надо мной подшутить?
Мы ходили связанные по десять человек одной веревкой — типа командой. Подъем с рассветом, завтрак — миска каши, лепешка, вода, потом нас связывали в команды — и в лес. До обеда долбим по стволам деревьев, в обед едим похлебку с мясом, фрукты, неизменную лепешку — их привозили на чем-то вроде волокуш, в деревянных котлах, потом до вечера опять долбим деревья, и так каждый день, каждый день, каждый день… за вычетом одного дня в неделю. В этот день мы занимались уборкой лагеря, стиркой своих нехитрых пожитков и отдыхом.
Не могу сказать, что кормили нас плохо, — рачительный хозяин заботится о своей скотине. Не будешь кормить — передохнут. А рабы стоят денег, надо за живым товаром отправлять экспедиции в леса, плыть через море, надо покупать их на рынке, — не проще ли этих содержать более гуманно, нормально кормить.
Через месяц я уже сносно общался со своими товарищами по несчастью — метод погружения всегда способствовал быстрейшему изучению языка. Жрать захочешь — на любом языке залопочешь. Язык Машрума напоминал что-то вроде смеси языка ацтеков и суахили — это я могу утверждать с полной ответственностью, так как поймать меня на вранье некому, ни одного землянина на этой планете больше не было. Языка ацтеков и суахили я не знал никогда, да и знать не хочу, а вот язык Машрума выучить пришлось.
В штрафном бараке содержались все, чье поведение вызывало опасение, однако убивать их было нецелесообразно. Как правило, бунтари были сильные и крепкие рабы — и что с того, что они постоянно хотят кого-то прибить или сбежать на волю? На то есть солдаты, чтобы следить за порядком, иначе за что они жалованье получают.
Некоторые из моих «коллег» пробовали бежать по три-четыре раза, за что были так сильно покалечены, что жить им помогала только их несгибаемая вера в освобождение и ненависть к хозяевам. Они лелеяли мечту вырваться и поотрезать башки всем солдатам и охранникам лагеря, а также работорговцам, которые их силой и обманом сюда засунули.
Выяснил я устройство этого мира, насколько мог. Этот мир назывался Машрум, что в переводе… правильно! Мир!
Материк, на котором я сейчас отбывал срок за свою похотливость (не побежал бы в кусты с Катькой, не попал бы в беду), назывался Арканак — так же, как и государство, в котором я имел честь быть рабом. Во главе его в настоящий момент стоял Око Машрума Сантанадапия — что-то вроде императора или султана. В тонкости я не вдавался, но было понятно, что Арканаком управляют несколько знатных семейств — около пятидесяти, из числа которых и выбирают Око Машрума. Название громкое, но на самом деле это что-то вроде президента, выбранного, правда, пожизненно, а семейства — не что иное, как прототип парламента. Каждое имеет там один голос, а место передается по наследству. Какой-то кастовой системы я не уловил. В принципе любой житель страны мог стать и жрецом и солдатом — по мере сил и ума, а также наличия денег. В остальном — и какие-то законы были, и жизнь шла, вот только одно «но»: вся система была построена на труде рабов, которых тащили откуда придется — ловили прохожих, нападали на другие страны, использовали заключенных, разводили, как скот, — в общем, обыкновенный рабовладельческий строй. Металлы тут считались огромной ценностью, то-то они набросились на мои очки — дужки-то были металлические! Я столько не стоил, как раб, сколько стоили мои очки.
Товарные отношения строились или на обмене чего-то на что-то, или же ходили деньги, сделанные из раковин, с вырезанными на них значками, изображавшими номинал монеты. Как-то я спросил своего напарника во время обеда: «А почему никто не наладит производство этих денег? Так просто — сиди и вырезай эти монетки из раковин, и другой работы не надо!» Он посмотрел на меня как на умалишенного и сказал, что, во-первых, так и делают особо отчаянные люди, но если их ловят — а в конце концов их все равно ловят, — то самое меньшее, что с ними делают, — кастрируют и сажают на кол. Самое большее — тут уже вариантов много, и все какие-то неприятные, а главное — очень болезненные. Изготовление денег — прерогатива государства, и никто сам по себе не может их производить.
Были и металлические деньги — золотые и серебряные, но они имелись только у очень богатых людей и отличались огромным номиналом — за сотню золотых монет можно купить целое поместье с сотнями гектаров земли и несколькими сотнями рабов. Сами золотые монеты при этом были размером не больше ногтя большого пальца, и одна такая монета стоила сто тысяч монет из раковины.
Ходили легенды о металлическом оружии — обычно оно было у эпических героев и больше носило ритуальный характер, в быту же применялись или деревянные, или кожаные мечи, ножи, кинжалы. Я вначале тоже удивился — как это, кожаные мечи? Оказалось, эти мечи делались из специальной, особо выделанной кожи, которая проклеивалась смолами некоторых деревьев, растущих в глубине джунглей. Смола проходила после проклейки термообработку, и в результате заточки получались острейшие мечи, крепостью не уступавшие клинкам из железного дерева, но более легкие и острые. Доспехи тут тоже были деревянные — из пластин растения вроде бамбука. Их изготовляли из его древесины, так же проклеивали, соединяли ремешками — я прикидывал, эти доспехи должны были быть очень, очень эффективны против деревянных мечей.
Главный вопрос, который меня интересовал: есть ли у меня шансы вообще освободиться от рабства, стать полноценным свободным гражданином? Оказалось, что у такого, как я, шансов практически нет. Меня никто не выкупит, не обменяет на своего друга или родственника, сам я тоже не смогу выкупиться, так что есть только два варианта: или хозяин меня отпустит на все четыре стороны (а на черта это ему надо?), или же я сбегу, устроюсь где-то и начну свою жизнь сначала. Как я уже упоминал, некоторые пытались убежать по три-четыре раза…
Вот в такой обстановке я и начал свою жизнь на планете Машрум…
Как-то вечером ко мне на лежанку подсел Аркан. Он начал издалека: поинтересовался, как у меня самочувствие, как я втянулся в работу, не надо ли сменить солому в тюфяке… наконец я не выдержал и спросил:
— Аркан, что случилось? Чего это я стал предметом такой повышенной заботы с твоей стороны? Что ты хочешь?
Он помялся, потом выдавил:
— Не мое дело, но слышал я краем уха, что тебя хотят замочить — ты же убил их главаря, Таноаса, а он пользовался большим авторитетом, да еще покалечил его помощников. Тебе надо остерегаться в лесу. В лагере они не решатся, а вот в лесу… в лесу — кто знает, откуда прилетит заостренная палка. Охранники не будут раздувать дело, если тебя грохнут, — скажут, что упал на ветку и умер, иначе их накажут за то, что не уследили. И рабы не рискнут поднимать шум, им это тоже не надо. Если сдадут охранников, те потом им припомнят, превратят жизнь в ад. В общем, будь внимательнее.
— А почему ты решил предупредить меня? — настороженно спросил я, всматриваясь в лицо барачного завхоза.
— Честно — сам не знаю, — развел руками Аркан. — Есть в тебе что-то такое, сам не могу понять что. Есть у меня дар предвидения, от бабушки моей достался, шаманка она была, иногда вижу будущее. Так вот, кажется мне, что наши с тобой судьбы связаны, и если ты умрешь, мне тоже будет несладко. Хочешь верь, хочешь не верь…
— Скажи, Аркан, а в этом мире есть магия? Ну, есть люди, которые скажут какие-то слова, и совершаются какие-то действия — огонь загорается или еще что-то происходит? — Ранее я уже рассказал Аркану, что попал сюда из другого мира. Поверил он или нет, не знаю, но говорить о чем-то стало легче, можно было оправдать свое незнание простых вещей, известных каждому человеку на Машруме.
— Есть, конечно. Вот шаманы этим и занимаются. Только у нас это называется не магия, а шаманство. Только шаманство делается не с помощью слов. Они что-то делают руками, глаза таращат, и что-то случается… или не случается. Я с этим близко не сталкивался — меня еще пацаном украли рабовладельцы и вывезли с соседнего материка, Арзума, экспедиция по поимке рабов на меня наткнулась, когда я шел купаться вместе с остальными ребятами. Часть детей наши мужчины успели отбить, а меня уволокли на корабль — вот с тех пор тут и обитаю, уже двадцать лет. Так что особой помощи я тебе в раскрытии секретов шаманизма не окажу, сам ничего не знаю. Не успела бабушка меня ничему обучить.
— Скажи, а ты не пробовал убежать отсюда?
— Тсс! Ни с кем не говори на эту тему — продадут на раз. Нет, не пробовал. А куда? Куда я побегу? У меня в этой стране ни родни, ни друзей. Куда мне бежать? Поймают сразу, спрятаться негде — ни денег, ни связей. Сейчас я уважаемый среди рабов человек — завхоз, в лес работать не хожу, по нашим меркам, занимаю высокое положение. А если поймают, я лишусь своего места, буду лес валить. Да еще и после сорока ударов палками — редко кто такое выдерживает и не умирает.
— Ладно. Вернемся к главному вопросу. Как мне избежать смерти от рук мстителей? Есть какая-то возможность? Может, поговорить с ними — мол, я не виноват, это случайность?
Аркан изумленно воззрился на меня:
— Ты что, правда такой наивный и глупый? Законов не знаешь? А! Ты же не из нашего мира, вспомнил. Как глаза от тебя отведу — забываю, ты уже лихо по-нашему говоришь. Итак, о законах: они обязаны отомстить за своего пахана, иначе потеряют авторитет. Или они погибнут, или убьют тебя. Другого не предвидится.
— Ты меня просто обрадовал, — грустно усмехнулся я. — Значит, мне надо их всех убить? Или бежать. Только вот как я до них доберусь, когда я не знаю их лиц, не знаю, кто они, сколько их, я же привязан веревкой к девяти компаньонам?
— В общем, так: через неделю всех, по очереди, начнут отводить в соседний женский лагерь для случки. И там…
— Для случки?! — Я поперхнулся и перебил Аркана: — Какой такой случки? Как животных, да? Женский лагерь рядом?
— Не перебивай, слушай! — нахмурился Аркан. — Для случки, да. А ты думаешь, откуда рабы берутся? Не всех же ловят на улицах и в лесу… есть и рожденные рабами, и таких большинство. А как их разводить? Вот в два месяца раз мужчин и водят в женский лагерь, тем более что это хороший способ поощрить или наказать. Будешь хорошо себя вести, поведут к бабам, плохо — сам себя обслуживай. Так вот, единственный реальный способ бежать — по дороге из лагеря. Именно
— А веревка? Нас же на веревке водят по десять человек! Как я сбегу, если привязан?
— В женский лагерь водят без веревки. Считается, что охраны много, сбежать невозможно, а веревка снижает скорость движения, потому веревки не будет. И погонятся за тобой только человека два-три самое большее — остальных тоже ведь не бросишь, а то разбегутся. Вот тебе и шанс вырваться на свободу, если, конечно, сможешь уйти от трех солдат и не сгинуть в болотах.
— А куда мне идти потом, если я все-таки оторвусь от погони?
— Смотри. — Аркан стал рисовать пальцем ноги на полу. — В пятидесяти километрах от нас, вниз по реке, есть город, называется он Скарламон. Он находится на берегу бухты, в месте, где река вливается в Канасаническое море. Это довольно большой город, тысяч сто населения. Тебе надо пробраться в порт и попытаться устроиться матросом на любой из кораблей, лучше на какую-нибудь из небольших шхун — они промышляют чем угодно, часто контрабандой. Если договоришься с капитаном, возьмут матросом. Хоть ты и не такой белый, как был тогда, когда тебя привезли сюда, уже загорел на солнце, и волосы отросли, но все равно ты отличаешься от местных жителей, как белая птица в стае радужных, — низкий, массивный. Искать тебя будут точно, а значит, надо уйти отсюда подальше. Ну а там… там как судьба тебе даст, и насколько у тебя хватит ума выжить в этом мире. Знаю, что ты не так безобиден, как выглядишь… да и будущее у тебя странное: я видел кровь, видел смерти… но твоей смерти в ближайшее время не видел. Только еще тебе скажу: если тебя догонят и ты им скажешь, кто тебе посоветовал поступить именно так, как ты поступил, ты убьешь меня так же верно, как если бы ударил мечом по горлу, понимаешь?
— Чего уж не понимать, — хмыкнул я, — буду умирать молча. Сомневаюсь, что уйду от тренированных солдат, при моей-то комплекции и неуклюжести.
Аркан с интересом посмотрел на меня:
— Ты что, и правда считаешь, что являешься таким неуклюжим увальнем, как говоришь? Ты поднимаешь такой вес, который не могут поднять двое крепких мужчин, двигаешься иногда так быстро, что размазываются движения, глаз не ловит, тебя боятся почти все отморозки, даже из штрафников, — тот, кого ты прикончил, был одним из самых опасных людей этого лагеря, быстрый и сильный убийца. Может, ты просто придуриваешься? Да вроде нет… Странно. Кто вбил тебе в голову мысли о твоей неполноценности? Или у вас такие все богатыри, что на их фоне ты выглядишь увальнем? Тогда ваш народ состоит из по-настоящему великих бойцов.
— Не будем обо мне, — смутился я. — Лучше расскажи, что меня может ожидать в джунглях, какие опасности, чего остерегаться? Я ничего не знаю ни об этом мире, ни о джунглях.
— А о джунглях до конца никто ничего не знает… ну, может, кроме диких племен, но они живут в самой глубине лесов, за болотами, и мы почти с ними не соприкасаемся. Хотя… в джунглях и их можно встретить. Если такое случится, нельзя делать резких движений, громко кричать, демонстрировать угрожающие жесты — они реагируют сразу и мгновенно выпускают отравленную стрелу из лука или трубки. После того как она в тебя попадет, жить тебе — десять минут. Дикари небольшого роста, даже ниже тебя, похожи на детей. Ходят в джунглях абсолютно бесшумно, где живут и куда исчезают — никто не знает. Но не их тебе надо опасаться, они все-таки люди, с ними можно договориться, а вот в реку не лезь — она кишит чудовищами, для которых ты желанная закуска. В лесу обходи все подозрительное — очень красивые цветы, странные деревья, необычные кусты. Положись на свои чувства: если что кажется странным, отбегай. Не пей воды из луж — только из лиан, я попрошу парней показать тебе, из каких можно пить, а из каких нельзя. Ешь только те фрукты, которые тебе известны, а если известных нет — попробуй маленький кусочек и подожди полчаса. Если за это время тебя не пронесет или не вырвет, значит, можно есть. Впрочем, лучше было бы просто потерпеть с едой — твоего запаса жира хватит надолго. Хотя… ты сильно похудел, работа с топором тебе только на пользу. — Аркан усмехнулся и внимательно оглядел меня. — Худым, как мы, ты никогда не будешь, но вот толстым — тоже вряд ли.
— И все-таки, Аркан, почему ты решил меня спасти? — Я уставился в глаза завхозу. — Близкими друзьями мы с тобой никогда не были, ты меня едва знаешь, почему ты вдруг доверился мне?
Аркан помолчал, заметно смутился и нерешительно сказал:
— Только не смейся. Мне бабушка сказала, чтобы я тебе помог.
Я раскашлялся — заявление завхоза было настолько неожиданным и странным, что я чуть не расхохотался в голос:
— Бабушка? Каким образом? Ты о чем говоришь?
— О своей бабушке. Я уже тебе говорил, что она шаманка. Иногда я вижу ее во сне, и она дает мне советы, как правильно сделать то-то и то-то. Она сказала мне, что моя судьба связана с тобой и я обязан тебя спасти. Бабушка еще ни разу не ошибалась, она всегда славилась как великая провидица.
— Если она такая великая, чего тебя-то не уберегла от работорговцев? — недоверчиво спросил я.
— Не знаю, — грустно и задумчиво протянул Аркан, — у шаманов свои дела. Может, мне так было назначено судьбой, чтобы я тебя встретил через двадцать лет рабства. Бабушка? Да что бабушка… прежде всего она шаманка. Двадцать лет… ну да ладно — речь не обо мне. Ты все усвоил по поводу ситуации?
— Вроде ясно. И ничего не ясно. Когда, говоришь, поведут на случку?.. Тьфу, слово-то какое! Противно!
— Мне тоже вначале было противно… а потом стал ждать этого дня. А куда деваться, — виновато развел руками Аркан, — мы же все-таки мужчины. Конечно, можно найти себе партнера среди рабов… но мне лично претит это дело. Надеюсь, как и тебе…
— Само собой! — сплюнул я. — Думаешь, за что я этого кадра прибил?
— Ну вот и ладно. Отдыхай. И берегись в лесу неожиданностей. — Аркан хлопнул меня по плечу и ушел на свое место, а я улегся на тюфяк и задумался.
Почему-то рассказ Аркана меня не удивил. Все мы, русские люди, так или иначе соприкасались с лагерной тематикой и заключенными: песни о тюрьмах (ненавижу тюремный шансон), рассказы, жаргонные и блатные словечки, так называемые «понятия» — все это въелось в кровь, так что я ожидал чего-то подобного и больше был удивлен не тем, что мне объявили «вендетту», а что они так долго ждали.
Но и это было объяснимо. Я их хорошенько покалечил, сломал руки и ноги, поэтому им тоже нужен был период для восстановления, да и если вспомнить фразу одного из итальянских донов: «Месть — это то блюдо, которое нужно есть холодным», то многое встанет на свои места.
Жаль, что я не знаю их лиц, поубивал бы к чертовой матери…
Я усмехнулся. Что сделалось с представителем офисного планктона Василием Звягинцевым? Куда делся этот рыхлый кусок поролона, плывший по течению двадцать пять лет? А что делать? Засунь вас в рабские казармы, поставь под угрозу смерти — не так еще начнете думать! Только вот и лица этих врагов мне бы ничего не дали, прав Аркан, единственный способ спастись — бежать.
Ну вот, к примеру, поубивал бы я часть супостатов, а у них еще есть друзья, они опять начали бы мстить, и процесс этот бесконечен. А хозяева? Что, они будут спокойно смотреть на то, как я уничтожаю их имущество? Короче говоря, раз увернулся от попытки убить, два увернулся, сорок раз… а на сорок первый грохнут, вот и все. Да и на свободу хочется выйти. Только вот я смутно представляю, как я буду жить в этом мире. Что я умею делать? Долбить каменным топором по стволам деревьев? Поднимать тяжести? Грузчиком в порт идти? А что, тоже вариант. Ладно, там посмотрим, надо еще выбраться отсюда, не погибнуть в лесу, добраться до города. Чувствую, что это будет очень, очень сложно.
Неделя до «дня случки» прошла спокойно, если не считать того, что я чуть не погиб в болоте. Можно было бы счесть это случайностью, но после рассказа Аркана я уже во всем видел руку врага.
Вот как это было. Через три дня после нашего разговора я, до того предельно осторожный и подозрительный, слегка расслабился: покушений нет, ничего не происходит — любой человек решит, что все в порядке и нечего бояться. И вот как-то раз наша цепочка тянула здоровенную ветку, только что отрубленную от гигантского ствола. Я, как обычно, шел предпоследним в связке, таща это корявое бревно наравне с остальными девятью своими соратниками. Под ногами чавкало болото, и если бы не ременные завязки, которые фиксировали мои деревянные сандалии на ноге, обвивая икры ног, обувь давно бы осталась в черной вонючей жиже. Одно место было особенно топким, его обходили стороной, осторожно шагая по краю заросшей зеленой ряской лужи.
Неожиданно я почувствовал, как ствол дерева у меня на плече резко потяжелел, как будто сила тяжести увеличилась раза в два. Я напрягся и постарался удержать дополнительный вес, что вначале мне удалось, хотя для этого пришлось остановиться. Встала и вся цепочка. Я попытался посмотреть, что там случилось, и внезапно получил удар под колено, причем той ноги, которая была ближе к участку с трясиной.
Как потом объяснял виновник происшествия, сосредоточенно прятавший глаза во время рассказа, он увяз в болоте, споткнулся и повис на бревне, которое мы тащили.
Вытянув из трясины свои ноги, он попытался встать, но поскользнулся на гнилой ветке и случайно подбил мою ногу. Как бы то ни было, но я свалился, потянув за собой всю цепочку рабов.
Ощущение было отвратительное. Погрузившись с головой в вонючую черную жижу, я рефлекторно попытался вздохнуть и с трудом заставил себя успокоиться. Воздуха, что был в моих легких, вполне хватит на несколько минут, где-то сверху лежит бревно, которое нужно нащупать руками, да и цепочка не оставит меня в трясине — сейчас же вытянут. Так оно и случилось — веревка натянулась, и меня стали вытаскивать наверх, сдирая кожу с ноги. Вот только эффект это вызвало противоположный — нога подымалась к поверхности, погружая в трясину мою голову. Я понял, что сейчас меня нормально утопят, и, как всегда в критических ситуациях, меня охватила ярость: а вот хрен вам! Я уцепился руками за веревку, перехватил, ощущая, как в висках стучит кровь, — перед глазами уже плавали багровые круги, еще немного, и я или потерял бы сознание, или вдохнул эту грязную жижу, — и вытолкнул себя наверх, к стволу, лежащему поперек трясины. Нащупав руками шершавую кору, я рванулся вверх и… хлоп! — выставил на воздух заляпанную, покрытую ровной грязевой коркой физиономию.
Вероятно, кто-то был очень разочарован таким результатом. Ну что тут поделаешь — не все получается, как мы хотим, а убить Белого Васа не так просто… Было ли это случайностью? Не верю. Слишком много совпадений. Бить этого придурка я не стал, но теперь утроил осторожность, так что до дня «икс» ничего со мной больше не случилось.
Это был выходной день — просто так совпало. Наш штрафной барак в полном составе отправлялся в женский лагерь. Перед этим все сосредоточенно отстирывали свои набедренные повязки, мыли голову, отмывали свои телеса. Как ни странно, собрались идти и те, кому женское общество, казалось бы, и не совсем необходимо. Гомосексуалистов тут хватало, и это понятно — десятки лет в мужском обществе, без женщин, да еще в атмосфере насилия… Потом я понял, почему и они с удовольствием шли к женщинам — все какое-то разнообразие, новые впечатления, новая информация, как поход на танцульки, если сравнивать это с Землей.
После недолгого завтрака нас построили и, окружив стражей — человек двадцать с луками, копьями, мечами, — вывели из лагеря. Я внимательно присматривался к охранникам — очень уж не понравились мне их луки, они напоминали те, что я видел на картинках в Инете — кривые штуки со множеством изгибов, сделанные из кусков кости и дерева.
Эти луки хранились в специальных чехлах. Откуда-то из глубин памяти у меня всплыло: чехлы назывались горитами. Луки очень походили на те, что были у земных скифов, и я помнил, что они при небольших размерах — до семидесяти сантиметров в длину — отличались огромной мощностью. Так-то мне было наплевать на эти луки, если только не вспомнить, что стрелы, выпущенные из них, вполне могли пробить некоего офис-менеджера навылет. Ну, может, и не навылет, но от этого не легче. Кроме луков, как я с печалью отметил, у каждого имелось несколько отвратительно острых метательных предметов, именуемых дротиками…
В общем, моя задача не была легкой, это я увидел воочию. Мне предстояло пробежать, петляя, около пятидесяти метров до леса, укрыться в нем от летящих стрел и дротиков, а потом, пользуясь только чутьем и удачей, выйти к городу, который отсюда находился километрах в сорока. И это человеку, для которого выезд на пикник с шашлыками был на уровне путешествия за три моря… Кошмар!
По дороге я внимательно осматривался, наблюдая за поведением охранников, и увидел, что они все были насторожены и готовы к любым гадостям. Рабов было человек сто пятьдесят, и если бы все сразу кинулись в лес, то точно ушли бы от солдат… бо́льшая часть, остальные полегли бы. У охранников луки были вынуты из горитов, стрелы наложены на тетиву — а то, что они умеют пользоваться своим оружием, я видел полчаса назад, когда солдат сбил стрелой зверька с дерева за сто метров от нашей колонны. Мне кажется, что он это сделал нарочно, чтобы продемонстрировать: вот что будет с каждым, кто решится бежать. Пришлось поверить Аркану и отложить побег на обратную дорогу.
Поход к женскому лагерю занял около трех часов — по прикидкам, до пункта нашего назначения было километров пятнадцать, шли мы очень быстро.
Лагерь открылся с возвышения. Он, как и наш, стоял на плоской равнине. Как я узнал у «старожилов», рабыни там занимались ткачеством, выделкой кож и шитьем, не считая производства новых рабов, — живот же не мешает женщине шить тунику или набедренную повязку.
Фактически это была ферма, специализирующаяся именно на производстве новых рабов, причем производители постоянно менялись, чтобы улучшать породу. Обычно для случки подбирали самых сильных и крепких, но велось и несколько линий. К примеру, была и такая — красивых рабов спаривали с красивыми рабынями, чтобы на свет появлялись невольники для утех и работы в качестве домашней прислуги. Хозяева желали иметь красивый рабочий скот, а также сильный и выносливый.
Я, конечно, вряд ли попадал в графу «красивый производитель», скорее в разряд сильного скота, поэтому ничего особо интересного не ожидал. Да и противно все это было. Хотя в моем теле и кипела нерастраченная мужская сила, но мысль о том, что придется совокупиться с неизвестной женщиной, через которую прошли многие мужчины, не способствовала одобрению этой затеи. А вдруг она от меня забеременеет? И мои дети всю жизнь будут рабами на этой хреновой планетке?! От этой мысли делалось тошно. Все мое цивилизованное воспитание, все мои гены свободолюбивой казацкой донской вольницы протестовали против такого порядка вещей. Если я вырвусь из этого дерьма, сделаю все, чтобы помешать рабовладению!
Широкие деревянные ворота тяжело, со скрипом, открылись, и мы вошли на территорию лагеря. Особого ажиотажа не виделось — похоже, здесь привыкли к приходу партий мужчин. Нас провели к зданию в центре лагеря. Это был огромный барак, длиной метров двести, не меньше.
По дороге мои сотоварищи рассказывали, что в этом бараке огромное количество, не менее тысячи, комнаток, в которых, собственно, и происходит все действо. На все про все нам отпускалось два часа. За это время мы имели право зайти в любую комнатку и вступить в контакт с женщиной, которая в ней находилась, а в знак того, что там не идет процесс соития, на двери вывешивался засохший кукурузный початок… что-то вроде фаллического символа.
Посреди барака тянулся длинный коридор, терявшийся вдали, он освещался окошками, сделанными под потолком. Мне почему-то казалось, что женщины в этом лагере должны быть зашуганы. Сидит, мол, такая рабыня и все время плачет, ожидая, когда придет производитель и овладеет ею под всхлипывания и причитания о несчастной жизни. Все оказалось не совсем так, а вернее, совсем не так.
Когда я в числе претендентов шел по коридору мимо «кабинетов», неожиданно дверь одного из них распахнулась и довольно крепкая рука втянула меня внутрь. Я оказался перед светлыми очами женщины лет двадцати пяти — тридцати, довольно миленькой, но выше меня более чем на полголовы.
Вообще-то я уже стал привыкать, что все вокруг выше меня. Большие размеры местных обитателей, а также животных и растений, конечно, объяснялись условиями гравитации — все тянулось ввысь, зато и кости живых существ, и древесина были менее прочны, чем на Земле. Природа практична, зачем тратить больше ресурсов на укрепление плоти, когда можно обойтись гораздо меньшим количеством материала.
В общем, все люди, которых я видел в этом мире, отличались высоким ростом и довольно субтильным телосложением. Если у мужчин это смотрелось как-то… по-женски, то у женщин… судя по тому экземпляру, что стоял передо мной, это выглядело прелестно.
Стандартная набедренная повязка и что-то вроде короткого топика прикрывали ее смуглое тело, а немного раскосые большие серые глаза с интересом рассматривали мое приземистое массивное тело.
— Привет, белый! — со смехом поприветствовала меня эта «подиумная» модель. — Наконец-то я выцепила что-то интересное, а то одни и те же, одни и те же! Ты откуда такой взялся? Иди сюда, садись на лежанку, знакомиться будем! Или ты сразу готов перейти к делу? О-о-о! Вижу — уже готов! А чего остолбенел? Ну-ка иди сюда, времени не так много, а тобой еще моя подружка заинтересовалась, Синига, она тебя в щелку видала, когда вас по полю вели. Как я ловко тебя выдернула! Ай да я, ай да молодец!
Все это девушка выпалила скороговоркой, не дав мне сказать ни слова, затем в считаные секунды она ободрала меня, как капустную кочерыжку, сорвав набедренную повязку и плюхнув на лежанку. Вот не думал, что со мной так легко сладить какой-то девчонке… Впрочем, я и не сильно сопротивлялся… два раза.
Потом мы лежали рядом, в испарине, довольные друг другом.
Как всегда, после энтого дела меня потянуло поговорить:
— Скажи… хм… как тебя звать-то? Карана? Карана, у тебя много мужчин было?
Девушка хихикнула, поглаживая мне живот:
— Глупый! Я что их, считала? У меня уже трое детей есть, удачно зачатые. Вообще-то я из рабынь для прислуги, сюда недавно попала. Провинилась, побила хозяйскую посуду, вот они сюда меня и засунули, типа в наказание, вместе с подружкой моей, Синигой. Кстати, я бы, конечно, еще с тобой покувыркалась. Но как подружку обидеть? Давай, собирайся с силами, скоро к ней пойдешь.
— А надо? Мне и тебя хватит.
— Да-а-а? А может, и правда ну ее, эту Синигу? Так вот, здесь даже лучше, чем в семье хозяина, веселее — много мужчин, много женщин, а там — шаг не сделай, хозяйка лупит все время. Я красивее ее в сто раз, вот она и ревнует, стоит хозяину позвать меня к себе в постель. Хозяйка потом лупцует, якобы за какие-то провинности, грязная карга. Сама побила посуду и на меня свалила — в отместку. А тут не так уж плохо.
— А то, что ты рабыня, тебя не угнетает? Неужели на свободу не хочется?
— А я другой жизни не знаю — я так и родилась рабыней. Как вошла в возраст — с мужчинами стала спать. Если я выйду на свободу, куда я пойду? Что буду делать? Спать с мужчинами, пока им меня хочется, в публичный дом. Так чем жизнь на свободе отличается от моей здесь? Тем, что там еще и голодать можно, а тут всегда накормят, дадут одежду, дадут мужчину, чтобы с ним спать. Тем более что после смерти, если я буду правильно себя вести и не нарушать законов, я могу возродиться уже той же хозяйкой поместья с множеством слуг, и тогда сама буду помыкать рабами. Наша жизнь тут временная — так говорят жрецы, у нас множество циклов перерождения, и если вести себя хорошо, можно возродиться богатой и успешной.
Я задумался — вот те раз! — это все ведь напоминает индийские верования. Перерождения, карма — очень удобная религия для поддержания порядка в государстве. Сегодня ты раб, а завтра богатей. Очень, очень удобная религия. Хорошо они промывают мозги согражданам…
— Ну так что, беленький, продолжим? Тебе помочь?
И она помогла…
Два часа пролетели как одна минута.
По коридору засновали охранники и забарабанили в двери. Карана потянулась гибким обнаженным телом, блестящим от любовного пота, и сказала:
— Ну что же, прощай, беленький, надеюсь, еще увидимся… При твоем небольшом росте твои части тела… хм, очень даже достойны. Рада, что я тебя уцепила. А Синига будет ругаться! Ой-ой! — Она рассмеялась и утомленно закрыла глаза.
На обратном пути колонна шла гораздо медленнее, как минимум в два раза — все шагали вразнобой, нога за ногу, нестройно, некоторые охранники частью спрятали луки в гориты, а другие размахивали ими (уже без стрел) в такт движению, обсуждая тех стройняшек, которых посетили.
Они яростно обличали друг друга в брехне. Один упорно спорил с товарищем, доказывая, что тот ну никак не мог посетить десять женщин за два часа, а оппонент упорно настаивал на своем. Дескать, он-то мог, а все остальные не способны на такое, потому что они жалкие подобия мужчин. Два охранника на этой почве даже чуть не подрались. Заключенные тоже обсуждали недавние впечатления — в общем, все было так, как описывал Аркан.
Все это я отмечал, наматывал на ус и готовился к побегу. Место для судьбоносного рывка я наметил еще по дороге в женский лагерь — река там делала крутой поворот под девяносто градусов, и можно было бежать вдоль нее прямо вглубь джунглей, ну а там уже ясно будет, что и как.
Конечно, мне было сложно, с моим-то зрением, видеть то, что находится далее ста метров — какие-то туманные картинки, но что поделать — я надеялся на свою удачу.
Это место находилось примерно на полпути к нашему лагерю, что меня вполне устраивало: утомленные любовными играми охранники расслабятся еще больше под палящими лучами солнца и мой замысел легче будет осуществить.
Через три часа — как я уже говорил, дорога назад заняла минимум в два раза больше времени — мы подошли к тому месту, которое было назначено мной для побега. День склонялся к вечеру, здесь это самое жаркое время суток — ни единого дуновения ветерка, только палящее солнце и пыльная дорога с выбитыми волокушами колеями.
Наклонив голову, боковым зрением я осторожно стал изучать обстановку… Ага, охранники собрались кучками и увлеченно обсуждают поход к бабам, заключенные тихо переговариваются и идут, взбивая пыль сандалиями… Пора!
Я рванул из строя и успел пробежать метров тридцать, когда мой побег был замечен. Охранники закричали, загомонили, а я все бежал, ожидая, когда же мне в спину воткнется стрела с полированным обсидиановым наконечником.
В предвкушении смертельной стрелы я постоянно изменял направление движения и несся вперед, как взбесившийся паровоз. Но выстрела не последовало — то ли охранники не успели снять свои луки, заброшенные за спины, то ли решили, что возьмут меня и так, выследив в джунглях, — в любом случае я беспрепятственно проник под густую тень зарослей. Я мчался так, что сердце чуть не выпрыгивало из груди, а в глазах крутились огненные круги, — никогда в жизни я не бегал с такой прытью. Вероятно, моей скорости очень помогала такая картина: мой толстый белый зад с торчащим ежиком стрел. Хотя… я давно не видал свой зад в зеркале — сейчас он был не таким уж и толстым, для землянина конечно. Тяжелый труд на воздухе, сытное, но не слишком калорийное питание способствовали тому, что мой жир почти весь преобразовался в мышцы, и сейчас я больше напоминал штангиста, чем офисный планктон, вскормленный на бигмаках.
Итак, я несся, как танк, раздвигая телом кусты, сбивая хищные цветы, хлопающие своей обманчиво красивой пастью, отмахивался от семафорных жуков и громадных комаров, норовивших усесться мне на спину или на макушку — не знаю, с какими целями, но явно не для того, чтобы нашептать мне в ухо стихи Омара Хайяма.
Остановился я только через час напряженного бега, когда уже совсем не мог двигаться. Привалившись спиной к стволу дерева, я сел и усмехнулся. Мог ли я предполагать несколько месяцев назад, что буду бегать голышом по джунглям, да еще после двухчасового секса, с такой скоростью, что прежде и не ожидал от своего нежного организма?!
Немного отдышавшись, я побрел вперед — то перебегая трусцой, то быстрым шагом. Сейчас мне надо было уйти как можно дальше в джунгли, отрываясь от преследования. Представляю, что там сейчас делается, — охранникам точно не поздоровится, если они меня упустят.
Кстати сказать, после посещения лагеря женщин мне стала гораздо понятнее, как бы это сказать… идеологическая составляющая рабства. Вот почему не вспыхивают бунты рабов, почему они не бросаются на жалкую кучку охранников, чтобы растерзать их. Первое и главное — это религия, вера в то, что они возрождаются бесчисленное количество раз и за свою карму получают хорошие и плохие судьбы. Второе — хм… да и первого хватит. Остается только небольшой процент тех, кого насильно захватили или продали в рабство за долги и преступления, — вот те стремятся на свободу, но боятся за свою жизнь. Да и опять, кстати, все сводится к религии: надо переждать до смерти, а там глядишь — олигарх! Почему это наши правители в России еще не приняли такую религию на вооружение?
Ночь застала меня далеко от того места, где я углубился в джунгли. Во избежание гибели от неизвестных хищников я забрался на высоченное дерево и устроился в развилке ствола, где и провел ночь, обнявшись с веткой, как с девушкой в женском лагере. Только утром до меня дошло, что это было глупо, — когда мимо меня по веткам проползла змея толщиной с мое туловище и пронеслась стая зверей, очень похожих на наших рысей, только полосатых, как зебры. Как только они не сожрали меня спящего — одному Богу известно. Я бы даже убежать не успел — куда бежать с ветки, торчащей над землей на высоте пятиэтажного дома, — хорошо постарался залезть.
С большим трудом я спустился со своего насеста и, сопровождаемый урчанием пустого желудка, стараясь не думать о миске каши с кусочками мяса, побрел в прежнем направлении. Мне следовало идти вниз по течению реки, именуемой Моор, в то место, где она вливается в Канасаническое море.
Через некоторое время, усталый и голодный, я с ужасом и отчаянием услышал то, чего больше всего боялся, — вой собак. Я уже слышал этот звук — местные «собаки», вернее, существа, напоминающие земную росомаху, не лаяли, а эдак завывали, с промежутками в две-три секунды. Этих тварей использовали для охоты, и, как видно, не только на четвероногих зверей. Похоже, я здорово всколыхнул здешнее болото, раз на мои поиски отправили целую команду с собаками, а не двух-трех охранников, как предполагал Аркан. Может, я был такой бросающейся в глаза личностью, что меня не хотели терять? Или просто коменданту лагеря вожжа под хвост попала? Но, так или иначе, дело было худо. Мои внутренности сжались от страха в предвкушении той порции боли, что я получу при поимке… В этот раз шамана рядом может не оказаться.
Я прибавил ходу. Слева меня ограждала река, лезть в которую строго-настрого не советовал мне Аркан, справа — джунгли, как я знал, километров двадцать от реки. Вой собак и крики солдат слышались, насколько я мог понять, вдоль всей реки и приближались с каждой минутой.
Перейдя на бег, я помчался вдоль реки, надеясь, что успею выйти из опасной зоны, а если оставлю их за спиной, то тут уже будет моя выносливость против их выносливости и еще неизвестно, кто выиграет, — все-таки мои мышцы сильнее, сила тяжести для меня тут меньше, так что, может, уйду… Не ушел. Впереди, метрах в ста, я заметил туманные фигуры людей и, пониже, собак, сладострастно завывающих в предвкушении крови. Похоже, они выставили кордоны впереди, вниз по реке, запоздало пришло мне в голову. Скорее всего, пока я спал на ветке. Я даже застонал от своей недальновидности и чувства обреченности — надо было идти всю ночь и не останавливаться! Какого черта я дрых на этой ветке?! Вот городской болван, все никак не привыкну к реалиям этого мира, а они таковы: ошибка тут стоит не испорченной накладной, а жизни!
Кольцо стягивалось все плотнее и плотнее, и даже при моем хилом зрении я уже мог отчетливо различать фигуры солдат и черные шкуры собак.
— Эй, Белый Вас, давай сдавайся, побегал и хватит! — крикнул один из преследователей и засмеялся: — Попортят тебе шкуру, так первый раз, что ли?! Побежишь — пристрелим!
У меня даже слезы потекли от отчаяния и разочарования. Как сомнамбула, я двинулся с места, разбежался и прыгнул в воды Моора.
— Эй, болван, ты чего делаешь? — отчаянно завопил тот же голос. — Нам твою башку надо принести самое меньшее, иначе с нас шкуру сдерут, скажут, соврали, что тебя нашли! Вас, скотина, вернись, там тебя точно сожрут!
Я заработал руками и ногами, уносясь наискосок по течению реки к противоположному берегу. Лодок тут у них не было, моста тоже — кто мог подумать, что раб решится на такой самоубийственный поступок! А я решился — помирать, так с музыкой! Пусть лучше я сдохну в пасти чудовища, чем под кнутом палача. Через несколько минут я уже пожалел о своем решении и кнут палача показался не таким уж страшным.
Справа от меня вода всколыхнулась, и на поверхности показалось самое ужасное чудовище, которое я мог представить, — какая-то помесь крокодила и каракатицы. Вокруг воронкообразной пасти колыхался венчик щупалец, каждое из которых оканчивалось черным когтем, красные глаза с интересом смотрели на то, как я бултыхаюсь в воде, — спасибо речке Клязьме за мое умение плавать чуть лучше топора.
Это чудовище было размером с джип и приближалось ко мне спокойно и уверенно, как крузак задним ходом на парковке у «Ашана», сияющий красными глазами габаритников. Я дико заорал и так активно заработал руками, что взбил пену, — это еще больше порадовало чудовище, и оно ускорило свое неумолимое движение к шустрому бифштексу.
Мои преследователи завопили и вдруг выпустили в мою сторону тучу стрел — я не знаю, в кого они целили, в меня или в чудовище, однако это их действие меня спасло.
Несколько стрел ударило прямо в венчик щупалец в тот момент, когда он уже готов был накрыть меня смертельным объятием, — чудовище заклекотало, забилось, поднимая волны высотой метра полтора, так что я чуть не захлебнулся, и вода вокруг окрасилась кровью и вспенилась.
Неожиданно из пены выскочило с десяток монстров поменьше, размером с крупную собаку, они оценивающе осмотрели поле битвы и решили, что вот эта мелкая пенящая воду хреновина менее заманчивый объект, чем здоровенная кровавящая туша, и набросились на «крокодила». Тому пришлось туго и резко стало не до меня — он терял щупальца и куски мяса от своего бочкообразного тела, отбиваясь от стаи и тут же заталкивая в пасть неосторожно приблизившихся на расстояние досягаемости хищников.
Глядя на этот пир, я так ускорился, что, наверное, побил бы мировой рекорд по плаванию где-нибудь на чемпионате мира или Олимпийских играх.
На глинистый топкий берег я вылетел просто как торпеда — рядом воткнулись две стрелы, дрожа оперенным древком, но было уже поздно, я скрылся в джунглях. Отбежав метров на сто вглубь, я повалился навзничь, предварительно пнув два хищных цветка, — невзлюбил я их почему-то.
Мне понадобился час, чтобы мало-мальски прийти в себя, — картина окровавленных щупалец и тварей, состоящих, казалось, из одних зубов, надолго выветрила у меня из головы желание искупаться в тихой лесной речке. В общем, дуракам везет, решил я для себя, а Чапаев, наверное, дураком не был, потому и потонул. Но больше Чапаева изображать не хочу.
Итак, что я имею? Рупь за сто, что сейчас преследователи кинулись вниз по реке и скоро будут ожидать меня с обеих ее сторон, вооруженные. В этот раз у них будут лодки, или же где-то там есть мост, который я миновать не смогу. В общем, идти вниз по реке глупо. Значит, альтернативы нет: мне нужно уйти от реки километров на… много. Затем опять повернуть в ту сторону, куда течет Моор, и шагать до моря, потом по побережью до порта. Задача-максимум, понимаешь… нарисовали и пошли.
Вот только идти трудновато: жрать нечего, под ногами чавкающая жижа и заросшие травой участки, которые приходится обходить осторожно-осторожно — змей, как грязи. И не надо забывать, что я голый! Время от времени какая-нибудь сука норовит отсосать у меня крови либо отложить яйца в ухе или ноздре. Я был против этого, потому сорвал огромный лист, типа гигантский лопух, и шел, отбиваясь от атак крылатых пакостников. И это еще был слабый накат на меня — на работах в лагере все удивлялись, что москиты жрут меня гораздо меньше, чем всех остальных рабов. Размышляя над этим, я пришел к выводу: твари чуют, что я инопланетник, — я пахну по-другому, вкус у меня другой, и они меня облетают.
Так я шел дотемна, останавливаясь лишь для того, чтобы попить воды из лианы, — меня научили, из какой можно пить, а из какой нет. Лиана полезная была похожа на лиану ядовитую настолько, насколько похожи опенок и ложный опенок, поэтому я все время опасался, что напился не оттуда, откуда надо, и скоро мои ноги похолодеют и белый свет потемнеет. Впрочем, иногда посещала мысль, не напиться ли правда этого хренова яду, чтоб закончить дурацкую историю. Но я отбрасывал малодушные помыслы и тащился дальше.
Во время ходьбы я бурчал себе под нос русские народные песни, такие как «Степь да степь кругом» и «Черный ворон», это как-то соответствовало моему настроению.
К вечеру, по моим расчетам, я отошел от реки километров на двадцать — прошагал я уже часов десять, скорость движения по жиже километра два в час, вот и получилось, что двадцать. Нужно было выбирать место для ночлега — не в сырости же спать? Еще залезет в зад какая-нибудь многоножка, отложит яйца, и буду я этаким манагером-инкубатором, поедаемым изнутри, брр… гадость какая!
Впереди я увидел, сощурив глаза, какую-то темную стену высотой с пятиэтажный дом и подумал, что, может, это горка какая-нибудь — заберусь на нее, все приятнее на сухом спать, чем в этом болоте, — у меня от воды ноги уже распухли, как будто месяц в ванне лежал, скоро сандалии не налезут.
Вообще, на мои сандалии молиться нужно — если бы не их удобство и прочность, я давно бы или поранил ногу, или потерял бы их в болоте. Они крепились к ногам длинными ремешками, обвивающими икры, а сами были сделаны из очень прочного легкого дерева, не оттягивающего ноги своим весом.
Подойдя ближе к этой «горке», я с удивлением и содроганием увидел, что это лежащий на боку ствол невероятно гигантского дерева. Даже в лежачем положении высота — или правильно будет сказать, толщина — была такова, что если рядом поставить девятиэтажный дом, то он был бы ненамного выше. Да что я говорю, толщина ствола была больше девятиэтажного дома! Как я ни щурился, так и не смог рассмотреть его верхнюю точку, она уходила ввысь, наверное, на несколько сот метров, а то и на километр! Только на планете с низкой силой тяжести мог зародиться такой гигант.
Во время вырубки лесов я не видел такого огромного дерева и даже никогда не слышал ни о чем подобном. Впрочем, я и не расспрашивал. Может, кому-то и попадался подобный гигант. И вот он тут, лежит. Поверженный, как выброшенный на берег гигантский синий кит. Что с ним случилось? Ураган? А может, просто время пришло ему умереть? Кто знает… Скорее всего, я никогда не узнаю об этом. Ну ладно, надо решать насчет ночлега. Я прикинул, хватит ли сил забраться по коре этого исполина на самый верх. Это было бы идеально. Там, наверное, и ветерок обдувает, кровососов меньше, да и сухо. Кора вся изборождена глубокими трещинами, удобными для того, чтобы ставить в них ноги и руки, поэтому подниматься было вполне удобно.
Шаг — подтянулся, еще шаг — подтянулся, перехватился, подтянулся… Если бы не маленькая сила тяжести, я давно бы выдохся и свалился вниз, а так — какие-то полчаса, и вот я уже стою на вершине… Хм, вершине ли? На боку этого супермонстра! Длина его действительно очень велика, а облако из его ветвей располагается где-то очень далеко от меня.
И я пошел вперед, надеясь найти укрытие и пищу — должно же было это дерево как-то размножаться, бросать семена, растить какие-то плоды, чтобы я их нормально съел. Дерево было реально очень-очень старым — местами его толстая кора отваливалась, обнажая какие-то глубокие дупла и покрытые плесенью участки древесины, и мне приходилось их обходить, все время следя за тем, чтобы не споткнуться и не полететь вниз.
Шагать до первых веток пришлось довольно долго, и то, что я увидел в конце, привело меня в почтительный восторг: это был целый лес, вздымающийся высоко в небо. Никаких плодов на этих ветвях, к своему разочарованию, я не обнаружил, но нашел удобное дупло, ну просто великолепное дупло, в котором было сухо и уютно.
Большая полость в стволе, как будто сделанная искусственно, была выстлана чем-то вроде мха, плотным ковром покрывающим всю эту пещерку, диаметром метров пять. Внутрь вело узкое отверстие, шириной не более семидесяти сантиметров.
Вначале я с опаской заглянул в это дупло, потом отломил побег дерева, нависающий над головой, и этой палкой пошевелил внутри, готовясь тут же отпрыгнуть в сторону — но нет, никаких саблезубых тигров и пещерных медведей не наблюдалось, ну и слава богу.
Я залез в это гнездышко, с наслаждением вытянул ноги, натруженные за день бегом и плаванием, и закрыл глаза. Перед мысленным взором мелькала мешанина из последних событий, и почему-то все больше отвратительная: кровь, щупальца, зубы, стрелы, грязь — в общем, все то, что составляло смысл моей жизни последние два дня. Не сомневаюсь, если бы я путешествовал по саунам и ресторанам, привиделся бы мне стриптиз, стаканы и девицы, а не щупальца крокодилокаракатиц. Хотя… пару раз мелькнул в голове и силуэт смуглой обнаженной красотки, которая подарила мне незабываемые два часа.
Поймал себя на ощущении, что чего-то не хватает, открыл глаза, пошарил рукой по телу — вроде все на месте, ничего не откусили и не высосали. Ах, вот что: как раз сосущих и откусывающих не было — комаров и москитов. Почему-то они не решались влететь в пещеру — может, дерево их как-то отпугивало? А почему и нет — источают же многие растения фитонциды, отпугивающие или приманивающие насекомых, я в Сети читал, а тут еще инопланетное дерево, может, оно вообще всех гадов в округе распугивает! Классно я приземлился… придеревился… при… Мысли мои погасли, и я погрузился в тяжелый, наполненный сновидениями сон.
Сновидения были совершенно безумные. Мне снилось, будто меня кто-то кусал — что-то вроде тонких длинных червей, глистов каких-то. Они втыкались в меня, проникали в тело и, шевелясь, ползали в мышцах, костях, в голове… я хотел дернуться, пошевелиться — и не мог. Это напоминало то, как однажды, когда я был у бабушки в деревне, мне приснился сон, как за мной гонятся цыгане. На хрена я им сдался — не знаю, но целая толпа цыган гналась за мной по деревенской улице, освещенной тусклыми фонарями с обычными лампами накаливания, раскачивающимися на ночном ветерке, как в блоковском стихотворении. Я пытался убежать от цыган, но ноги не слушались и передвигались медленно-медленно… Потом в руке одного из цыган появилась удочка — обычная, рыбацкая, с крупным крючком, и он забросил ее за меня, зацепил воротник рубашки и подтянул к себе, после чего достал нож и ударил снизу вверх — больно-больно. Я тогда проснулся в холодном поту и долго не мог уснуть, настолько картина была яркая, переживательная и страшная.
Вот и сейчас я вскинулся, встрепенулся и стряхнул с себя сон — этот сон с червяками, какой-то оплетающей меня паутиной, был настолько ярким и четким, что меня трясло от возбуждения, как в лихорадке. Лихорадке? А и правда, у меня вроде как начиналась лихорадка: тело горело, меня трясло, бросая то в жар, то в холод. Я тут вообще давным-давно не мерз — замерзнуть при температуре окружающего воздуха от тридцати градусов и выше мудрено.
Выбравшись из дупла — сон слетел с меня, как старая листва с дерева-гиганта, — я увидел, что солнце уже встает над горизонтом, — красный диск показался над линией леса, облака порозовели, небо было уже совсем светлым. Картина джунглей, залитых утренним солнцем, была очень красива: зеленые волны бесконечного лесного моря, тучи разноцветных птиц, взлетающих и садящихся на ветки, — красотища! Если только забыть, что я в этих джунглях не турист, а загнанный раб — бесправное и низшее существо, преследуемое и в любую секунду готовое погибнуть или драться за свою жизнь. Как бы я хотел увидеть родные леса, перелески, степи России! Вот когда начинаешь родину-то любить…
Я усмехнулся своим мыслям, почесался — тело зудело, как будто его искусали сотни комаров. Присмотрелся к рукам, к животу — правда, что ли, искусали? — множество красных точек испещряло кожу. Впрочем, они исчезли минут через двадцать, так что после сна в дупле у меня не осталось никаких неприятных ощущений, кроме тяжести в затылке — туда как будто вколотили небольшой колышек и обломили, ощущение инородного предмета в голове не оставляло, а потом и оно прошло.
Нужно было спускаться с дерева. Забраться-то одно, а вот спуститься с него — совсем другое. Кто лазил по горам, знает: спуск гораздо опаснее подъема. Проще говоря, когда ты лезешь вверх, ты видишь все рытвинки, все щели, в которые ты можешь поставить ногу или засунуть руку, а вот наоборот… в общем, понятно.
Я начал спускаться, «каждый шаг осторожненько взвеся»,[1] как в песне поется, и первые метры все шло хорошо, но где-то на середине пути произошла беда.
В этом месте кора гиганта отщепилась, видимо, отгнила, и в образовавшемся дупле поселилась стая то ли летучих мышей, то ли еще каких-то других крылатых тварей, довольно противных на вид и отличающихся еще более отвратительным нравом. Стоило мне уцепиться за край их жилища, как я тут же получил укус в правую руку и повис на левой, соскальзывающей по мокрой трухлявой древесине. С ужасом я осознал, что это конец! Говорят, что перед смертью люди вспоминают прошедшую жизнь, как кино видят. С полной ответственностью могу заявить: брехня! Все, что я успел подумать и сказать, когда летел к земле с высоты пятиэтажного дома: «Все, трендец!»
Мне повезло — я не упал на голову, не нанизался на ствол торчащего внизу небольшого дерева, не сломал себе позвоночник… А больше всего повезло в том, что сила тяжести на этой планете в два раза меньше, чем на Земле, — я плюхнулся в грязную жижу так, что забрызгал грязью окружающие меня кусты на десять метров вокруг. Спасибо матери-земле за крепкую плоть и кости! Но падение все-таки выбило из меня дух, и я погрузился в небытие на неопределенное время. Полагаю, что довольно долгое, поскольку, когда я пришел в себя, солнце стояло уже высоко в небе — его лучи вертикально пробивались сквозь кроны деревьев, освещая меня, а также охранников, ехидно улыбающихся, которые стояли над моим распростертым телом.
— Ну что, Белый Вас, набегался? Хорошо тебе лежать в грязи? Тут тебе и место, скотина ты неблагодарная! Тебя сводили к бабам, а ты что устроил? Мы за тобой бегаем двое суток, животное ты ублюдочное! Нас из-за тебя жалованья за неделю лишили! Мы все ночи не спали, таскаясь за тобой по джунглям! Вставай, ублюдок!
Старший охранник сильно пнул меня ногой в бок. Если бы я не был землянином, он точно сломал бы мне ребро, а так — просто ушиб себе ногу и запрыгал на другой, поливая меня грязной бранью и поминая всех моих родственников до седьмого колена. Затем он выхватил меч и стал лупить по моему многострадальному телу, нанося удары плашмя. Я прикрывался руками — им-то и досталось больше всего. Казалось, скоро руки станут полностью синими от гематом.
Один из охранников остановил его, сказав:
— Командир, может, хватит? Забьешь ублюдка — кто его потащит? Комендант сказал доставить целиком и по возможности живым — он сам хотел насладиться его наказанием. Так мы еще жалованья лишимся!
Волшебное слово «жалованье» произвело магическое действие, и старший перестал меня избивать. Меня грубо подняли и потащили, связав руки за спиной веревкой. Другую веревку старший накинул мне на шею петлей и время от времени мстительно дергал, когда я перешагивал гниющие стволы деревьев или перебирался через лужи, чтобы причинить мне как можно больше неудобств.
Мне было очень плохо: болело избитое тело, хотелось есть, но самое главное — я весь горел, как в огне, похоже, заразился какой-то болезнью. Где заразился? А кто знает где. Может, хлебнул водички из тропической реки, когда переплывал ее, может, грязи в болоте, а может, укусила какая-то тварь. Я еще удивляюсь, что раньше не заболел. Скорее всего, это как-то было связано с тем, что я с другой планеты. Ну не по вкусу я был местным бактериям!
Все это крутилось у меня в голове, пока я тащился к лагерю, как побитая собака, на поводке. У реки нас ожидала большая лодка, что-то вроде катамарана, с прочным широким помостом и стоящими по бокам охранниками с мощными луками.
О как! Для моей поимки была организована целая экспедиция! Вот тебе и два-три солдата! Ошибался Аркан. Не два-три солдата… А что я хотел? Странная личность, нашли в джунглях, в необычной одежде и с невиданным драгоценным приспособлением на глазах. Вот сволочи! Мои очки! Как я без них? Как?.. Что за черт, я увидел катамаран на реке метров за сто, да еще со всеми подробностями — с солдатами у бортов, рассмотрел луки в руках, стрелы на тетиве и даже завязки на их набедренных повязках! Это как понять? Что со мной происходит? Я так никогда не видел, даже в детстве. Сколько себя помню, носил очки, а теперь… Вот это да! Это я теперь типа Зоркий Сокол? Тэ-э-экс… и с чем это связано?
«Ну-ка, Васька, давай рассуждать, каким это образом ты вдруг прозрел, — сказал я себе. — Лихорадка? По логике — лихорадка. Может, какой-то вирус вселился в меня? И что? Исправил мне глаза вместо того, чтобы выесть внутренности? Как-то глупо… Ну а что еще-то? Так, что-то мелькает в голове, какие-то смутные воспоминания, какие-то слова… Слова? Стоп! Какие такие слова?! „Носитель“, „семя“ — это к чему? Ой, как голова заболела… ну что за хрень? Я никогда не отличался мигренями и всяческой такой головной гадостью — боксом не занимался, по голове в подъезде меня не били — с чего это такая дикая головная боль? Опять все сводится к лихорадке. Ладно, потом соображу… если время дадут. А почему не дадут? А потому, что они постараются вышибить из меня дух — я же беглец, за которым отправили целый отряд охранников. А если спросить? Ну, в крайнем случае, получу пару лишних тумаков, а может, и получу информацию?»
— Господин начальник, а чего это за мной столько солдат отправили? Неужто я такая важная личность? — осведомился я у старшего охранника.
Он скривился с отвращением:
— Тварь ты этакая! Я бы тебя и тащить не стал — башку бы отрезал на месте в знак того, что нашел, а начальник лагеря потребовал, чтобы тебя живым доставили! Типа шаман тебя видеть хочет! Вот только мне не было сказано, что тебя надо с руками и ногами доставить, а особенно с языком, и если ты, вонючка толстозадая, не перестанешь болтать, я отрежу тебе язык прямо тут, на месте!
Я благоразумно заткнулся и задумался. Шаман? Это тот шаман, что вылечил меня в прошлый раз? С одной стороны, я ему благодарен, хотел он или нет, но спас меня, когда я умирал, иссеченный кнутом. С другой стороны, если бы не его желание меня посмотреть, я бы спокойно ушел от преследователей, перебравшись за реку, и никто не стал бы тратить столько усилий, чтобы меня ловить. Так-то оно, если взвесить, первое перевешивает второе. Вряд ли сейчас они меня засекут до смерти, раз решили доставить живым. Впрочем, кто знает? Может, они любят смотреть на зрелище наказания штрафников, как сказал один из солдат. Только мне почему-то в это не верилось — если это касалось нынешней ситуации и меня лично. Всегда не хочется верить в плохое и кажется, что со мной ничего такого не может случиться по определению.
Переправа через реку прошла спокойно, без эксцессов — никаких чудовищ не вылезло, никто не попытался сожрать меня, выпрыгнув из воды, хотя солдаты были довольно напряжены и стояли за высокими бортами с луками наготове. Похоже, попытки сожрать людей, переправляющихся через реку, были здесь обычным делом.
Лодка приводилась в движение длинными веслами, за которыми сидели рабы, так же проклинающие меня, как и охранники. Просто какое-то поветрие пошло — все меня ненавидят, и всем я насолил в этом мире! Я даже почувствовал к себе почтение — это же надо так
К тому времени, как я вошел в знакомые ворота лагеря, состояние мое ухудшилось: меня мотало, в глазах, теперь отлично все видящих, метались красные искры, а весь мир качался и шумел, как Ниагарский водопад. Или это у меня в ушах шумело? В общем, мне было очень хреново. Хватило меня только на то, чтобы войти в ворота, сделать шагов пятьдесят по направлению к помещению коменданта и там упасть навзничь в нагретую солнцем пыль. Я уже не видел, как меня несли, обмывали, раздевали. Потом узнал, что был без сознания трое суток.
После пробуждения я долго не мог понять, где нахожусь. Беленый потолок, кровать — не нары, а именно кровать — рядом на табуретке кусок лепешки, кувшин с чем-то и кружка, чашка с остывшей кашей. У меня страшно забурчало в животе, и я поспешил сесть и протянуть дрожащие руки к еде.
Холодная каша и черствая лепешка пошли так, как будто это были яства из элитного магазина для богатеев. Все познается в сравнении. Когда-то я нос воротил от вчерашнего супа — не люблю подогретый, картошка там дубовой делается, — а сегодня рад и лепешке, твердой, как подошва. В кувшине оказалась подкисленная жидкость — что-то вроде сока, сильно разбавленного водой. В глотке у меня так пересохло, что кувшин опустел в два приема. Вот теперь можно было подумать и о будущем.
Я откинулся на кровать и замер, переваривая пищу, как довольный удав, и стал я анализировать ситуацию. Итак, меня не избили и не убили. От меня чего-то ждут. Чего? В деле замешан шаман, а шаманы, как я узнал, являются хранителями знаний и своеобразными учеными. Я представил нобелевского лауреата Алферова с костью в носу и хихикнул. Зачем я шаману? Получать знания, конечно. Как извлечь из этого выгоду? Продавать свои знания постепенно, не все сразу, заинтересовать шамана и выбраться из концлагеря. Возможно. Это даже лучший выход, чем бегство по лесам, — по крайней мере, более комфортабельный и безопасный. А я уверен, что безопасный? Ну а как я могу быть в чем-то уверенным в этом дерьмовом мире? Конечно, не уверен! Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления.
Мои размышления прервал стук открывшейся двери, и довольно звучный, поставленный голос сказал:
— Ну что, Белый Вас, поговорим? Не притворяйся, я знаю, что ты не спишь. Давай открывай глаза, и начнем общение.
Открыв глаза, я стал рассматривать вошедшего. Это был высокий, даже для жителей этой планеты человек, вполне приятной наружности, и если бы не торчащая в его носу кость, то его можно было бы принять за преподавателя университета… хм… почему-то бегающего перед своими студентами в двух тряпочках спереди и сзади. Надо сказать, что и тряпочки у него были из хорошей ткани, судя по всему, шелковой, и отливали золотом.
— Все рассмотрел? — усмехнулся шаман (а это был именно он). — Ты — Белый Вас, по крайней мере, тебя так зовут здесь, в лагере, а я великий шаман Ангоскан. Тебе, наверное, интересно, почему ты не корчишься под ударами кнута, а лежишь тут, как важный господин, и беседуешь с самым могущественным шаманом в радиусе тысячи километров? Скажу: ты меня заинтересовал. Никто еще не видал такого строения тела, такого цвета кожи, как у тебя. При тебе, как я узнал, были найдены странные вещи, стоящие очень дорого и сделанные по неизвестным нам технологиям. Я хочу знать, кто ты. Учти, от твоих ответов зависит твоя жизнь. Если мне будет интересно то, что ты мне расскажешь, я заберу тебя из лагеря и сделаю своим слугой. Ты будешь хорошо питаться, жить в хорошем доме, возможно, я сделаю тебя своим помощником — будешь готовить мне снадобья. Ну так что, готов говорить?
Я медленно кивнул и, натужно крякнув, сел на кровати. Голова уже не кружилось, в глазах не двоилось, и чувствовал я себя на удивление прекрасно — каша с лепешкой наверняка пошли мне на пользу. Подумав, я решил, что хитрить с шаманом себе дороже, и сразу взял быка за рога.
— Я пришелец из другого мира. Как здесь оказался — не знаю. Очнулся уже здесь, и ваши солдаты взяли меня в рабы. С тех пор сижу тут, в лагере. Больше ничего не знаю. Попытался убежать — меня поймали и привели обратно. Вот и все.
— И все? — пришел в восторг шаман. — Только самого факта, что ты пришелец, достаточно, чтобы сжечь тебя на костре! А ты говоришь — и все!
— Как это на костре?! — неприятно удивился я. — С какой стати-то? При чем тут другой мир и костер?
— Как при чем? По нашим верованиям, с того мира в этот приходят очень неприятные твари, которые вредят людям, вносят смуту, подрывают основы нашей морали и жизни, и, чтобы очиститься от скверны, надо их сжигать. Ты готов к сожжению?
— Никак не готов! Никакого сожжения не хочу! Никакие основы морали потрясать не собираюсь. И вообще, ваш хренов мир мне уже так надоел, что и выразить не могу! Только и вернуться домой я тоже никак не могу! Я вообще не знаю, где находится мой мир!
— А как узнать? Может, ты врешь? Может, тебя надо поджарить и выяснить, как ты собирался подорвать основы морали и нашего общества?! Чем ты тут недоволен? Что тебе не нравится?
— Рабство, конечно, — не подумав, быстро выпалил я.
— Ага! Значит, ты задумал освободить рабов и лишить государство основы его благосостояния? Ты демон! Ты настоящий демон! Тебя обязательно надо сжечь. Это ясно и обсуждению не подлежит. Но твое сожжение может быть мучительным или же быстрым и безболезненным, а потому ты должен мне раскрыть секреты, которые ты принес с собой из своего мира: шаманские заклинания, тайны оружия, какое-нибудь шаманство, которое мне пригодится. Расскажешь — тебя не будут бить, будут хорошо кормить, а когда наступит день твоего сожжения… ага, это на праздник бога воды, значит, через неделю, тебе перед сожжением дадут напиток, от которого тебе не будет больно, а даже приятно, когда тебя будут сжигать.
— А вы сами-то пробовали сжигаться с этим напитком, — саркастически спросил я, — что так уверенно говорите о том, что будет приятно?
— Хм… ну я предполагаю, что будет приятно. Меня-то сжигать не за что, я не демон. Демон ты, и не крути мне мозги — вон как ты повернул! Ты хочешь сжечь лучших представителей шаманства империи! Вот какова твоя задача!
Шаман взволнованно заходил по комнате, его движения были так стремительны, что золотистые тряпочки на его бедрах раскрывались и обнажали худой смуглый зад.
— Какой коварный план! Нет, мы тебя будем сжигать не тут, мы отправим тебя к Верховному шаману! Не каждый день попадается такой коварный демон!
— А что, к вам попадало много демонов? — спросил я с надеждой увидеть своих земляков. — И как вы с этими демонами поступали?
— Вообще-то нам еще не попадалось демонов, — сознался шаман, — но наука допускает и даже настаивает на существовании подобных сущностей, иначе как объяснить многие вредоносные события в нашей жизни?! В труде Зилота Каланского сказано: «И эти существа явятся из другого мира, и вид их будет ужасен — они будут маленького роста, белые и толстые, как мучные черви, при них будут странные приборы, сделанные не в этом мире. И будут они задавать странные вопросы, от которых у ученых мужей совершится кружение головы и расстройство психики!» Все соответствует! Похоже, ты первый из отряда демонов!
— Ну не такой уж я как червь! — обиженно протянул я возбужденному шаману. — И не такой уж и толстый! Совсем уж обгадили! На себя бы посмотрели — ходите с костью в носу!
— А чего моя кость? Кость как кость… положено. Какой шаман без кости в носу. Вначале, конечно, было неприятно, а потом привык. Сморкаться только трудно. Приходится вначале вынимать кость или же просто глотать соплю. Но со временем привыкаешь. Так, мы не о том! Давай, демон. Рассказывай мне все, что знаешь о шаманстве в вашем мире, а я буду запоминать и записывать.
— И о чем же мне вам рассказать?
— Ну, начнем с того, как ты занимаешься шаманством. Ты же занимаешься шаманством в своем мире, не так ли?
Я подумал немного и решил: «В общем-то, да, именно шаманством я и занимаюсь. Ну что же, записывай, дикарь хренов!»
Следующие полчаса я сосредоточенно засыпал шамана практическим руководством по установке «Виндоус семь», рассказывал, какие комплектующие подходят для игры в линейку и айон, до тех пор, пока у шамана не вытаращились глаза и он не сказал:
— Ты на самом деле опасен! Я общаюсь с тобой короткое время, но у меня уже кружится в голове и я схожу с ума! Тебя надо сжечь тут, в лагере! Иначе ты наведешь порчу на Верховного шамана! Я приглашу жреца бога огня, и мы совершим ритуал завтра вечером, на закате солнца. Больше не разговаривай со мной! Иначе мне придется отрезать тебе язык!
Шаман вышел из комнаты, косясь на меня глазом, как цирковая лошадь, а я остался размышлять о своей несчастной судьбе: «Вот дернул же меня черт напугать шамана! Если бы он отправил меня в город, у меня был бы шанс сбежать по дороге. А теперь что? Вообще-то все складывается довольно кисло. А почему ты считал, что все будет зашибись? Сейчас шаман узнает, что ты из другого мира, прослезится и возьмет тебя к себе в напарники по колдовству? Интересно, что он там сказал про этого Зелота Каланского — так, что ли, его зовут? Какого черта он так близко к теме описал попаданца с Земли? Ну не так уж и близко. — Я потыкал себя в живот. — Не такой уж и толстый! Скотины паршивые! Надо же так загадить мое описание! Значит, правда у них какие-то провидцы есть… А почему и нет? Если на Земле не отрицают существование всяких там непознанных явлений — экстрасенсорики, колдовства и шаманства, то уж тут, в диком мире, в джунглях, им и карты в руки. Ну да ладно — в конце концов, мне что, поджариваться, как шашлыку на косточке? Валить отсюда надо! И как это сделать? Задача, однако…»
На обдумывание задачи я потратил весь вечер и кое-что придумал. Как было видно, шаман обладал не только знаниями в своей области и мог читать наизусть выдержки из научных трудов, кроме этого, его снедала гордыня, и он желал обладать знаниями, которые позволят ему подняться выше всех остальных коллег. Ну, не он первый, не он последний. В общем, человек как человек, и на этом стоит попробовать сыграть. Тем более что человек он не очень проницательный — этакий сумасшедший ученый не от мира сего, и это вселяет надежду…
Встав с постели, я подошел к двери и подергал за деревянную ручку — неа, закрыто. Не дураки же они оставить демона в комнате с открытой дверью! Вдруг я на них напущу черный понос! Жаль, что не умею напускать… Бам! Бам! Бам! — заколотил я в дверь. За ней кто-то зашуршал, и сдавленный голос спросил:
— Чего тебе, демон? Великий шаман не велел с тобой разговаривать! Сиди и не рыпайся, иначе получишь стрелу в дверную дырку!
Я с отвращением заметил в двери несколько дырочек на уровне груди и понял теперь, зачем они тут накручены. Вот гады! Это они так могут тихонько нашпиговать меня стрелами, находясь сами за дверью из железного дерева! То, что это железное дерево, я понял по цвету — оно такое немного красноватое, темное. Черта с два его сломаешь, не хуже чем сталь.
— Скажи шаману, что я хочу открыть ему страшную тайну, выдать шаманские сокровища!
— Ты врешь, демон! Вы, демоны, умеете мозги заморочить!
«Что умею, то умею, — подумалось мне, — как-то пришлось впарить залежалый ноут, громоздкий, как бабкин сундук, и клиент… тьфу, не о том речь! Тут как бы пятки не поджарили, а мне в голову хрень всякая лезет!»
— Если ты не передашь шаману, что я тебе сказал, я завтра сам ему скажу, и он будет в ярости и сильно тебя накажет, будь уверен! Иди и скажи ему, болван ты эдакий!
Приложил ухо к двери, за ней послышались удаляющиеся шаги — подействовало! Хотел заглянуть в дверную дырку, но передумал — ширнут еще в глаз чем-нибудь острым, потом ходи кривым всю оставшуюся жизнь, надеюсь, достаточно продолжительную. Впрочем, это зависит от того, хватит ли у меня ума разыграть интригу.
Снова загремела дверь, и с подозрительно-хмурым лицом в комнату вошел шаман. За его плечами в дверном проеме виднелись напряженные физиономии охранников. На тетивы их луков были в готовности наложены стрелы — только сделай угрожающее движение, тут же башку прострелят. Отвратительные типы!
— Ну и что ты там врал про сокровища? Какие такие сокровища? — Шаман заложил руки за спину и покачивался, свысока поглядывая на «демона». — Если ты сейчас скажешь, что это просто твоя придумка, чтобы меня разжалобить, я прикажу тебя высечь кнутом. Говори, демон!
— Перед тем как меня захватили солдаты, я закопал под деревом узелок, в котором были изделия из металла, а главное — специальное приспособление для шаманизма, оно называется ноутбук. С помощью этого устройства, тоже сделанного в основном из металла, можно совершать самые ужасные и отвратительные демонские действия: говорить на расстоянии, записывать колдовские заклинания, а также слать проклятия своим недругам на огромном расстоянии, поливая их самыми черными и ужасными словами, — я это делал неоднократно. Если бы мы договорились о том, чтобы ты сохранил мне жизнь, я бы передал этот колдовской артефакт тебе. Ну как, договоримся?
Шаман долго молчал. Видимо, он был потрясен открывшимися перспективами — у каждого маститого ученого есть множество оппонентов и критиков, которых надо обязательно зачмырить, наслать на них проклятия и вообще сгноить за их еретические высказывания, вот и этот инопланетный ученый не был исключением. Он хитро покосился на меня — в его прохиндейском взгляде не было ни капли правды и честности, — ну кто же будет честным перед демоном, адептом вранья? Обмануть демона — дело святое!
— Конечно договоримся. — Его голос был сладок и медоточив. — Завтра с утра мы с тобой отправимся к тому месту, где ты закопал сокровище, а вечером… вечером я приму тебя в свои ученики, дам тунику мастера шаманизма, двух рабынь и раба-мальчика… Не хочешь мальчика? Ну и как хочешь! Дам много вина, сладкой еды… в общем, много чего дам. После. Сейчас отдыхай, тебе принесут ужин, а с рассветом отправимся в лес.
С этими словами шаман вышел, оставив меня одного, а я подумал, что некий доктор по имени Йозеф, говорил: «Чем чудовищнее ложь, тем легче в нее верит публика».[2] Слава Инету! Он многому меня научил в те сладкие минуты, когда я шарил по нему и ни один посетитель не приставал ко мне с дурацкими вопросами.
Через минут пятнадцать принесли ужин. Он был далек от восторженных похвал шамана, ничего особого в нем не было, но кусок какой-то птицы типа курицы был вполне съедобен, лепешка свежа, а вода в кувшине разведена соком и не протухла.
Я с удовольствием поужинал — впрочем, я всегда с удовольствием лопал на ночь, доказательством чему служил мой толстый живот. Ох, живот, живот… он стал совсем худым, от прежней пухлости и следа не осталось! Конечно, ежели жрать раз в три дня, какой тут живот будет? А он мне чем-то нравился… Вру, конечно, но то, что я сильно исхудал, — это точно. Такого атлетического строения тела у меня вроде и не было никогда — ну а что, лет мне еще не шибко много, а правильная диета вкупе с тяжелым физическим трудом делает чудеса. Это все равно как если бы меня заперли в тренажерном зале и не выпускали, пока не сброшу вес. И я сбросил — килограммов пятнадцать, это точно, а что не сбросил — видимо, это был и не жир… Где мои бигмаки-бигтейсти?! Где мои булочки с маком?! Приходится есть всякую гадость: куропаток, фазанов и индюшатину! Вру опять — какая тут индюшатина? Если только ползающая и шипящая… лучше не задумываться, что ты тут лопаешь.
Ночью меня опять мучили кошмары — кто-то шептал мне странные слова, какой-то голос в голове пытался пробиться сквозь плотную завесу моих снов. Меня снова лихорадило, и я корчился на кровати, сотрясаемый спазмами озноба так, что клацали зубы.
Мне снился сон, что я дерево, то самое дерево, на которое я залез, спасаясь от неприятностей, — громадное, упирающееся кроной в облака, возвышающееся над всеми джунглями, как Эверест на горными грядами. Тысячи лет я стоял, вцепившись в почву, но и мне пришел черед — корни ослабели, подгнили, древесина стала рыхлой и пористой, и вот очередной ураган, пронесшийся над джунглями, повалил меня на землю. Даже так: я еще был жив, но медленно угасал. Все, ради чего меня еще держала здесь моя воля, все, для чего я еще жил, сгнивая на боку в полутьме джунглей, — это была моя обязанность передать Семя Носителю. Так я лежал еще пять лет… пока Носитель не пришел.
Я проснулся в поту, подстилка подо мной сбилась в жгуты и пропиталась потом — ну приснится же такое! Раньше бывал во сне в борделе, падал в пропасть, был зарезан цыганами и прятался от чудовищ за баррикадой из стульев, отбиваясь от супостатов метанием коллекционных минералов из своей детской коллекции камней, — но чтобы я был деревом?! Кошмар! Я, конечно, дуб дубом, но не до такой же степени! Только подумать, я — дерево! Это все джунгли, все они — дурное влияние деревьев. Вот почему мне в городе никогда не снились такие сны? А потому, что власти деревьев там нет — их давно удушили автомобили и злые работники ЖКХ, тут же — раздолье для деревьев: влага, тепло, густая атмосфера… Интересно, какое здесь содержание углекислых газов? Читал, что в далеком прошлом содержание углекислых газов в земной атмосфере было гораздо выше, чем в наши дни. Это обусловливалось бурной вулканической деятельностью. То есть сейчас я фактически нахожусь в юрском периоде? То-то тут твари такие гадкие и кровожадные. А может, в меловом? Да кто ж его знает… Да не фиолетово ли мне это, какой период?
За дверью было тихо, и я постарался снова уснуть. И опять тот же сон, голос в голове и ощущение, будто в моем организме происходят какие-то мутные процессы, результат которых мне очень не понравится. То ли бактерии изнутри жрут, то ли глисты завелись, но полное ощущение того, что я в своем организме не один.
Так я промучился до рассвета, когда в комнату бесцеремонно вошла целая делегация: шаман с парадно начищенной костью в носу, старший охранник — тот, что вел меня на поводке, как собаку; знакомые охотники за рабами, что взяли меня в плен в тот злополучный день, и еще пятеро или шестеро солдат, толпившихся в коридоре и испуганно поглядывавших на меня — не каждый же день видишь демона! Да еще мысль о том, что ты ходил рядом с таким чудовищем и рисковал каждую минуту потерять свою душу — известно же, что демоны питаются душами! — наверняка приводила их в ужас. Интересно, а когда демоны души переваривают, что выходит? Может, депутаты?
— Демон Вас! — громогласно и напыщенно, явно играя на публику, объявил шаман. — Предупреждаю тебя, что, если ты попытаешься обмануть, а тем более сбежать, участь твоя будет ужасна! Тебя вначале кастрируют, потом отрежут язык, а потом все это запихают тебе в рот перед сожжением!
— Так не уместится же! — перебил я торжественную карательную речь шамана.
— Чего не уместится? — не понял шаман.
— Ну, чего кастрируете у меня — во рту не уместится!
— Уместится, чего врешь-то, сын лжи?
— Твое уместится, мелкий потому что, а мое точно не уместится, — мстительно сказал я, отыгрываясь за белого толстого маленького мучного червя.
Шаман порозовел, потом покраснел от ярости:
— Вот не окажется твоего артефакта — тогда и проверим! Давай выходи!
И мы пошли по длинному коридору штрафного барака на выход.
Пока я шел, думал, что мой язык меня еще далеко заведет, до плахи — запросто. Чуть не прокололся — еще немного, и шаман бы понял, что я чего-то кручу, слишком уж явно издеваюсь. Надо потоньше работать языком…
Идти до места было не очень далеко — с километра четыре, оно находилось прямо за вырубками, где мы работали. Я все время изображал поиски — якобы определялся по солнцу, смотрел на вершины деревьев и упорно шел дальше и дальше от лагеря, в ту сторону, куда я ранее двигался во время побега. Все это время солдаты зорко наблюдали за каждым моим шагом, целясь в меня из полунатянутых луков. Я с опаской посматривал на их орудия убийства — не дай бог, у них начнется какой-нибудь психоз, например покажется, что у меня выросли крылья и демоническая голова, и тут же, в долю секунды, меня нашпигуют первоклассными стрелами. Ощущение было не из приятных.
Движение осуществлялось так: впереди шел я, с умным видом вертя головой, позади старший охраны, тот изверг, что надо мной издевался, за ним трое надсмотрщиков за рабами, а по бокам, справа и слева, по три человека из солдат.
Когда терпение предводителя, шамана, уже стало иссякать — он хмурился, сплевывал и чего-то бормотал под нос, видимо ругая меня и себя за то, что поддался на мою провокацию, — я остановился и кивком головы подозвал к себе старшего:
— Развяжи руки, я должен над этим местом сделать пассы, иначе артефакт не покажется, и мы зря ходили! Давай быстрее развязывай, солнце уже высоко, а его можно откапывать только утром!
Мои дурацкие фразы напоминали телевизионную рекламу и действовали на подсознание — вроде все слова понятны, но хрень несусветная, которая не выдерживает никакой критики. Но действовали они безотказно и тут, в новом мире. Шаман кивнул, и старший охраны перерезал путы, стягивающие мне руки за спиной, — шаман, может, и был не от мира сего, зато старший охраны совсем не являлся лохом.
Впрочем, ему это не помогло. Размяв руки, я начал совершать волнообразные движения руками и кружение на одном месте — со стороны, думаю, это напоминало одновременно тайцзыцюань, чукотский танец чайки и выступление группы «На-На». На аборигенов это произвело такое завораживающее действие, как танец Каа перед бандерлогами. Так и хотелось им сказать: «Хорошо ли вам видно, бандерлоги?!» Все-таки от посещения ночных клубов есть своя польза — такой хрени насмотришься! Аборигены позавидовали бы этим диким клубным танцам.
Когда их лица разгладились и расслабились в священном ужасе перед колдующим демоном, я выбрал момент и со всей дури хряснул кулаком по голове старшего охраны. Голова лопнула, как спелый арбуз, и заляпала окружающих серо-желто-красными брызгами, а я схватил труп, забросил себе на плечи, как рюкзак, и со всей мочи побежал вперед, стараясь резко менять направление движения.
Тут же я почувствовал, как в труп на спине воткнулось не менее четырех стрел, застрявших в его костях. Лишь одна пробила его насквозь и поранила мне лопатку. Но это было терпимо и только подстегнуло меня в моей сумасшедшей гонке.
Забежав за стволы деревьев, я бросил свою «подушечку для иголок» и прибавил ходу — благо, что перед этим поспал, поел, а сила тяжести позволяла нести свое массивное тело легкими длинными прыжками, как будто бежал олень. Рядом пролетали и втыкались в землю, в стволы деревьев длинные стрелы, но страха не было, только азарт — не возьмете! Уйду! Куда вам против земного манагера, жалкие рабовладельцы!
«Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а-а-а затем!.. А-а-а…» Я завопил тогда, когда стрела, уже на излете, пробила мне руку у левого плеча и осталась торчать, заткнув дыру древком, и это хорошо, иначе я бы истек кровью.
С удивлением я воззрился в инородный предмет, воткнувшийся в мое тело. Боли не ощущалось — толчок, как будто ожог, и вот уже в руке стрела! Хорошо еще, что угодила она не в кость, — мясо все-таки легче заживает. А я все бежал и бежал, оставив далеко позади преследователей. Меня подстегивал страх смерти, азарт — для меня это было как ролевая игра, и воля к свободе — ну не привык я быть рабом, не хочу я быть рабом и не верю в бесконечные перерождения, в результате которых я в конце концов стану генеральным директором фирмы «АРРО», а еще лучше ее владельцами — Артемом Михалычем и Романом Михалычем, двумя сразу. Как это там? Двуликий Анус? Тьфу! Янус! Бежать… бежать… бежать… легкие разрываются от прогнанного через них воздуха, в крови кипит адреналин, рука начинает ощутимо болеть — дергает ее, как электричеством. Ну всегда я, как говорила бабушка, если не обделаюсь, так в готовое влезу! Всегда попадаю в неприятности!
Вот уже два человека на моей совести… Сколько их еще будет? А сколько надо, столько и будет! Кто с мечом к нам придет, тому хреново будет, как говорил Александр Невский. Ну, может, и не совсем так говорил, но смысл тот же. Бежать… бежать… бежать… Под ногами хлюп-хлюп-хлюп… вот и река. Направление понятно, сама река мне до лампочки — лучше подальше от нее — пить все равно из лианы, а полезешь к реке, окажешься у крокодилокаракатицы в пасти. Да ну ее на фиг, пусть живет — отравится еще мной… Бежать… бежать… бежать… Это я просто олимпийский бегун уже! Сколько бегу, да еще со стрелой в плече — мне не золотую, мне бриллиантовую медаль надо давать! Или жизнь…
Выдохся я не скоро. Примерно через час я перешел со сплошного бега на тот, что применяют в спецвойсках при длительных перемещениях: сорок пять минут бега — пятнадцать минут шагом, и так часами. Конечно, я не спецназовец, но на мне нет тридцати килограммов их снаряжения, и сила тяжести тут вполовину по сравнению с нашей планетой.
Интересные мысли лезут в голову, пока бежишь, как загнанный олень. А что, если это Земля, но только в прошлом? Много, много сотен миллионов лет назад? А почему нет? Или скажем так: один из вариантов Земли. Сила тяжести меньше? А если представить, что некогда в Землю ударил огромный планетоид, ну, типа Луны, и прилип к ней — жизнь уничтожена, все заново, вот и получилась новая Земля. А это старая.
Тьфу! Начитался инетских баек… Далее идея о параллельных мирах будет более реальна, чем моя теория. Выбросить из головы все это и заняться практическими вещами: надо удалить стрелу из руки, промыть рану, а потом опять бежать. Неудаленная стрела цепляется за кусты и причиняет дикую боль — шок от попадания прошел, и уже несколько часов я просто вою, когда случайно цепляю ветку куста.
Выбрав площадку посуше, я согнал с нее стаю гигантских бабочек, больше напоминающих летающие дамские веера, чем насекомых, и уселся на ствол упавшего дерева, предварительно убедившись, что под задницей не шевелится гигантская многоножка или жук величиной с кулак.
Поработав на вырубках, я научился это делать автоматически. После того, как увидел личинок многоножки, вылезающих из задницы несчастного раба, — она отложила в него яйца так ловко, что он даже этого не заметил. Говорят, они при откладке яиц в тело живых существ, а также во время нахождения внутри тела выделяют какое-то специальное вещество, полностью удаляющее боль и даже приводящее в эйфорическое состояние. Человек замечает, что его едят изнутри, только тогда, когда из прогрызенной в нем дырки ворохом сыплются бравые многоножки. Но тогда бывает уже поздно — от внутренних органов почти ничего не остается.
Вокруг было чисто, есть меня никто не собирался, и я приступил к изъятию проклятой стрелы. Перво-наперво надо избавиться от наконечника. Я переломил стрелу возле этого прекрасного изделия из обсидиана (вулканического стекла), завывая от боли и выкрикивая такие ругательства, что даже не подозревал, что я их знаю. Переломить — одно дело, а надо еще и открутить обломок, а это было трудно. Дерево очень прочное, волокнистое, высушено на славу.
Через пять минут мучений я справился и с этой задачей. «Теперь надо осторожно потянуть за оперенный конец… Ой, как больно! А-а-а… гадина!» Меня пробило такой болью, что аж затошнило. Из раны потекла кровь, которую я попытался унять, обмотав руку листом растения, похожего на банан (Ну я же не сказал, что это был банан, а
Снова бегу. Хлюп-хлюп-хлюп… Сколько есть сил, на свободу! На волю, в пампасы! Интересно, а есть тут пампасы? Есть, наверное, это же степи на их языке. Ну, в смысле, на индейском. Или не на индейском? Да ладно тебе занудствовать, Васька, беги, спасайся! Кровь остановилась? Славно. Это очень славно. Значит, еще чуток поживешь, орел степной, казак лихой.
Бег… бег… бег… И чего это я пренебрегал физкультурой? А почему не пошел в секцию рукопашного боя? Сейчас бы этак красиво всех врагов уложил, потом говорил так: «Я еще не докурил своей последней сигареты!» И чего несу? И не курил я никогда — как-то не принято это было в нашей семье, да и сигарет тут нет… Но какой-нибудь кальян точно есть — здесь все признаки морального разложения, а значит, есть и кальян. Черт с ним с кальяном, я хочу отдохнуть и пожрать хоть чего-нибудь. А вокруг никаких плодовых деревьев, никаких плодов, ничего съедобного. Жука схарчить? Да они тут все небось отравленные, мне только поноса не хватало… Ладно, перебьюсь. Найду потом чего-нибудь, хорошо еще масса тела большая, запаса надолго хватает, если бы тощий был — помер бы уже. «Пока толстый сохнет, тонкий сдохнет!» — чеканный афоризм.
Ну, все… Надо поспать хоть пару часов. Ноги отваливаются, заплетаются, того и гляди грохнусь. От того, что я себя загоню, лучше не будет. Они там тоже люди, тоже отдыхают. Сейчас, наверное, спят. Пока до лагеря дошли, пока погоню организовали. Шамана же они без охраны не оставят, значит, полноценная погоня могла выйти только через часа два. Это минимум. А скорее всего, часов через пять — пока опомнились, пока пришли в лагерь, пока всех собрали, суета… поехали! Ату его, этого манагера! Фигушки вам! Не найдете…
Выбрал сухое место и лег на спину, закрыв глаза. Ноги просто отваливаются, но все-таки дело идет не так плохо, как думалось. Заметил странную вещь: на меня не садятся мошки, москиты, жучки и паучки — жужжат, подлетают с намерением меня поиметь и — р-раз! — как будто наталкиваются на невидимую преграду и сворачивают в сторону. Нет сил думать над этим… А так есть хочется, просто ужас. Заставил себя успокоиться и медленно погрузился в сон.
Снилось мне, что я дерево — не то, большое, а то, каким оно было до того, — молодое, весело сосущее корнями питательные вещества из размякшей сырой почвы. И так это было вкусно и хорошо и так приятно…
Я проснулся с хорошим настроением — рука не болела, и даже есть не хотелось, а в теле ощущалась такая бодрость и свежесть — сам удивился, и поспал-то всего часа два.
Некогда думать — бежать надо. И я побежал дальше.
Уже двое суток я шел лесами, забирая вправо от реки. Прикинул, что ловить меня должны как раз вдоль нее, а значит, моя задача уйти в противоположную сторону. Переправляться, по понятным причинам, я не собирался, а других вариантов у меня не оставалось. Лес большой, найти человека там трудно — это еще партизаны доказали, так что я пер и пер через джунгли, наугад придерживаясь направления в сторону моря. Обнадеживало одно: море я никак не обойду, а как уткнусь в него, так пойду по берегу влево, до города. Конечно, мне приходило в голову, что там мне не будет очень-то сладко — ну, пришел я в порт, к примеру, и что? А где гарантия, что меня опять не захватят и не обратят в раба? Сейчас я даже ниже раба по статусу — совсем никто, животное, бродящее по джунглям. Даже за раба кто-то отвечает, он ведь кому-то принадлежит, а я не принадлежу никому и никому не нужен. От чувства своей беспомощности и потерянности у меня просто слезы наворачивались на глаза.
А в остальном мое путешествие было вполне удовлетворительным — болота возле реки сменились вполне проходимыми и сухими тропами, вытоптанными в густых зарослях разнотравья, среди громадных грибов и цветов. Мне постоянно попадались кусты, на которых висели желтые с красным боком плоды, размером с кулак, вкусом напоминающие сразу и орехи и яблоки, — их плотная сахаристая мякоть прекрасно утоляла голод. Да и голод-то стал для меня понятием отдаленным — я почти не хотел есть. Вернее, так: есть я начинал хотеть примерно во второй половине дня, а с утра был вполне бодр, весел и полон сил. Кстати, я заметил, что это происходило со мной только тогда, когда я ложился спать на земле, если же я забирался на ветку, то просыпался утром голодным, злым, уставшим.
Раненая рука меня не беспокоила, более того — рана затянулась, и на ее месте остался только небольшой шрам. Объяснить я это не мог, поэтому задвинул размышления о случившемся в самый дальний закоулок мозга.
На третий день я стал ощущать чье-то присутствие. Вот не вижу никого впрямую, но то мелькнет тень на периферии зрения и затихнут кричащие птицы, то, наоборот, разорутся. Как я где-то читал, это признак того, что меня кто-то преследует, зверь или человек. Если бы это были люди, скорее всего, я бы уже лежал связанный или вообще со стрелой в спине, однако ничего такого не случалось.
Но все-таки это были люди.
Уже под вечер, когда я перелез через толстый ствол упавшего дерева, возле куста со знакомыми сочными желто-красными плодами увидел несколько человек, практических голых, только на причинном месте у них был приделан какой-то сосуд — вроде выдолбленной сушеной тыквы. Мне сразу вспомнились земные аборигены из джунглей — они носили что-то подобное, и чем сосуд был больше, тем важнее считался воин. Мне кажется, что это соответствует желанию некоторых мелких людей купить автомобиль как можно большего размера — джип величиной с дом, к примеру. Чем это не своего рода сосуд на причинном месте? Сколько раз я наблюдал, как тип в таком джипе медленно-медленно переползает рельсы, возвышающиеся над мостовой аж на сантиметр. Для него джип не средство преодоления пространства и бездорожья, а вот такой начленник, и чем он больше, тем важнее и значительнее чувствует себя этот хозяин жизни. И теперь скажите, далеко ли мы ушли от этих голых дикарей?
Так вот, дикари были голыми, в одних начленниках, лица разрисованы белой краской — ну что у них такая тяга к белой краске в джунглях?! А, вспомнил!.. Белый цвет у многих народов означает, что хозяин разрисованного лица имеет отношение к отправке на тот свет: белый — цвет траура, цвет загробного мира. Э-ге-ге… не нравится мне их цвет… не хочу я не тот свет! Что там говорил Аркан? Не делать резких движений, не угрожать, не нападать.
Кстати сказать, аборигены стояли вполне спокойно и не выказывали никаких признаков агрессии: стоят себе и смотрят на меня, как на бегающего во дворе щенка. Один из них отделился от группы и плавными движениями — так, что не хрустнула ни одна хворостинка на земле, подошел ко мне.
Минуты три мы рассматривали друг друга. Абориген был черноволосым, сероглазым, довольно смуглым (там, где не было белой краски), пропорционального сложения, худощавый, как и все тут, и самое главное — ниже меня на полголовы. Он осмотрел меня, осторожно протянул руку и пощупал мои плечи, которые были шире его плеч чуть ли не в два раза.
То, что он нащупал, ему, видимо, понравилось, и он повернулся к своим товарищам и сказал что-то на странном, щелкающем, как будто птичьем, языке, напоминающем токование глухаря. Подумалось: а ведь он ко мне спиной повернулся. Значит, доверяет? Доверяет — не доверяет. По крайней мере врагом не считает, как я понял. И это хорошо…
Абориген снова развернулся ко мне и что-то прощелкал на своем языке. Я подумал и ответил на языке рабовладельцев:
— Я не понимаю!
Абориген подумал, кивнул и на ломаном имперском сказал:
— Идти со мной. Нет больно. Нет смерть. Гость.
Я тоже кивнул, абориген довольно улыбнулся. Выглядело это весьма странно — белая маска разошлась в сторону, как у загримированного актера театра Кабуки, и зашагал по незаметной тропе.
Я последовал за ним, остальные дикари шли сзади меня. Всем телом ощущалось их присутствие за спиной, а мысли о том, что в любой момент я могу лишиться жизни, не способствовали спокойствию духа. Впрочем, по здравому размышлению, у меня было гораздо больше шансов получить нож в спину от моих современников, чем вот от таких дикарей. Им знакомо такое понятие, как «табу», по отношению к гостям: гостя нельзя убить, съесть, обижать — если он соблюдает законы племени и тоже не нарушает табу. Вообще-то это скользкая и непредсказуемая тема — что есть табу, а что нет? Да и понимание того, признали тебя гостем или нет. Ведь есть еще такое понятие, как «чужак», и во многих языках слова «чужак» и «враг» — синонимы.
Вспомнилось, как я где-то читал, что в мордовских лесах, не так уж задолго до революции, местные жители привязали к дереву и оставили в жертву богу леса Киреметю случайно попавшего к ним чужого — даже какое-то расследование царских властей было по этому поводу. А ведь прошло всего-то порядка сотни лет… Что это по сравнению с сотнями миллионов лет!
Эти мысли бились у меня в голове, когда я смотрел в смуглую спину идущего впереди дикаря, который вел меня по тропинке. Я с интересом отметил, что москиты его тоже не едят, и сделал зарубку в голове: спрошу попозже, как они этого добиваются.
Шли мы около двух часов. Я понял, что каким-то образом в своих блужданиях по джунглям я практически вышел на деревню аборигенов, спрятавшуюся с густых зарослях.
В ней было около сорока хижин — по меркам древнего мира, здесь поселилось довольно большое племя. Грубо прикинул: если в каждой хижине человек пять обитателей, то всего здесь порядка двухсот человек. Нет, гораздо больше — это взрослых человек пять, а сколько детей? Значит, раза в три минимум больше, если считать со стариками и детьми. Много это или мало? Для Земли — мало, для Машрума… А что для Машрума? Я ведь его ни черта не знаю. Хватит делать предположения, надо выкинуть из головы все лишнее и пока что просто выживать, насколько мне это позволят.
Никогда не думал, что со мной может приключиться такое. И еще: со мной в последнее время происходит нечто странное — с тех пор, как я попал в этот мир, у меня как будто бы выключили обычные для человека чувства, основным из которых является страх. Нет, не выключили — притупили. Я боюсь, да. Но почему-то мне не верится, что меня могут убить. Так, что ли?.. Опять не так! Вот не могу передать этого! Я понимаю, что меня могут убить, не хочу этого, но… всепоглощающего ужаса, подавляющего волю и заставляющего вместо борьбы усесться на землю и принять свою гибель с тупой покорностью, у меня нет. Наоборот, у меня откуда-то взялась
Мой провожатый резко остановился — так, что я чуть не воткнулся ему в спину, обернулся и сказал:
— Вот эта хижина идти. Тебя ждать Хранитель. Говорить правда, не бояться. Друзья. — Он ободряюще улыбнулся и неожиданно подмигнул правым глазам — мол, не тушуйся!
Этот жест был таким на удивление земным, что я остолбенел и захлопал ресницами. Вот тебе и дикари! Наличие ноутбука и мобильника еще не означает цивилизованности, а краска на лице и копье в руках не символ глупости.
Почему-то мы считаем, что представитель цивилизации уровня первобытно-общинного строя является кем-то наподобие эдакого имбецила, а стало быть, он и понять-то ничего не в состоянии из того, что скажет гениальный человек из будущего. Однако стоит помнить, что эти люди выжили и продолжают выживать без каких-либо машин и приспособлений, причем там, где современный человек продержится… хорошо, если сутки. После пребывания в этом мире я уже немного излечился от комплекса большого брата, но некоторые вещи все еще меня удивляли.
Войдя в большую плетеную хижину, состоящую из нескольких комнат, входы в которые сейчас были прикрыты навесами из циновок, я увидел сидящего у стены человека — без раскраски, в обычной набедренной повязке, который со вкусом попивал из высушенного узкогорлого сосуда какую-то жидкость, по запаху напоминающую пиво или вино. Так бы я не унюхал этого запаха, но часть жидкости капала из сосуда прямо ему на грудь, увешанную амулетами, и растекалась по грудным мышцам — довольно-таки рельефным и внушительным. Человек поднял на меня глаза и спокойно сказал:
— Садись, Хранитель, поговорим. Я знал, что ты придешь.
— Какой такой Хранитель? Откуда ты знаешь язык имперцев?
— Хм… ну как мне не знать язык имперцев — за те пятьсот лет, что я живу, уж наверняка я выучил бы язык империи. Какой Хранитель? А какие еще Хранители бывают? Хранитель Семени, конечно.
— Какого такого Семени? — вытаращился я на человека, в глубине души понимая, что скоро получу разгадку всех странных событий, происходивших со мной в последнее время. — Пятьсот лет? Ты утверждаешь, что живешь пятьсот лет?! Да я бы тебе на вид дал не более двадцати пяти — тридцати!
— Все Хранители выглядят так. Все мы пребываем в расцвете сил, пока не придет момент и мы не поймем, что наше время истекло. А пока этот момент еще не настал — наслаждайся жизнью, пользуйся всем, что дарует тебе благословенное Семя.
— Послушай, уважаемый, я не знаю, как тебя зовут — я из другого мира, ничего не знаю об этом мире, не знаю никаких семян, хранителей… Если ты, как сказал мне провожатый, друг, расскажи, что происходит. Все об этом мире вообще и о хранителях в частности.
«Почему-то мне кажется, что это все не понравится тихому манагеру… — Это я уже пробормотал себе под нос, сосредоточенно обдумывая сказанное собеседником. В голову лезло всякое, самое фантастичное. — Лучше будет выслушать его до конца и уже потом это все обдумывать».
— Да, я вижу — ты странный человек. Рост у тебя, как и у нас, но ты шире нас в плечах и массивнее, чем мы, кожа твоя белая — это видно сразу… Так как же ты оказался Хранителем? Ведь это очень, очень непросто! Вижу, ты не понимаешь. Хорошо, тогда я тебе расскажу…
— Расскажи, пожалуйста. Представь, что перед тобой ребенок, которому ты в первый раз что-то объясняешь, постарайся доступно для его незрелого ума все разъяснить.
— Незрелого ума? — усмехнулся человек. — Хорошо сказал. Имперцы считают как раз наоборот — их ум зрелый, а вот мы совершеннейшие придурки. Только вот никак не могут найти нас в джунглях и сделать рабами, хотя мы и ходим чуть ли не у них по ногам. Эти мерзавцы портят наш лес, уничтожают деревья… Если мы их не убиваем, то это не потому, что не можем, — просто не хотим излишнего кровопролития. Ну да ладно, речь не о том. Значит, ты девственно чист, как маленький ребенок, и жаждешь знаний?
Я усиленно закивал головой — мол, жажду, жажду!
— Ну, тогда слушай. В нашем мире есть особые деревья. Наши предания говорят, что это и не совсем деревья, а души наших предков, вселившиеся в них, и даже не души, а сами предки, только ставшие этими деревьями. Деревья эти — огромная редкость, я в своей жизни видел только два, одно из них то, Семя которого сейчас находится во мне. Не каждый человек может стать Хранителем — дерево само подбирает того, кто достоин носить в себе его Семя, а недостойные погибают во время преобразования. Хранителем можно стать по своей воле или же случайно, вот как я. Когда-то я, будучи еще мальчиком, залез в дупло дерева, уснул там — и стал Хранителем, или, как нас называют сами деревья, Носителем.
— Я слышал где-то это слово — носитель… Мне оно приснилось! Извини, прервал, продолжай…
— От дерева Хранитель получает особые способности: он живет в несколько раз дольше, чем обычный человек, он сильнее, быстрее и умнее обычного человека, он никогда не болеет, его практически невозможно убить — если только не уничтожить Семя, ведь оно даже из оставшегося куска, в котором оно находится, способно вырастить новое тело. Ну что еще… Хранитель может изменять свою внешность — так я путешествовал по миру, — может питаться от земли, пуская корни. Семя следит за поддержанием здоровья Носителя на уровне человека двадцати пяти — тридцати лет. Мы не стареем и не болеем, не отравляемся и не голодаем, но однажды наступает день, когда Хранитель понимает: его время пришло. Тогда он уходит в джунгли, пускает корни… и появляется дерево. В определенный момент — может, через тысячу лет, а может, десять тысяч — дерево решает, что пора найти своего Носителя. Носителей может быть два или три. Деревья очень медленно растут и размножаются, потому их так мало.
— А если я не захочу становиться деревом? Если я захочу жить вечно?
— Когда-нибудь тебе наскучит эта суета, ты захочешь покоя, и вот тогда придет время Дерева. Не знаю, может быть, кто-нибудь из Хранителей Семени и не захотел стать деревом, но мне о таких случаях неизвестно. Значит, ты будешь первым. Ну что, давай знакомиться? Меня звать Варган, Хранитель племени акома. Ты откуда взялся и как тебя звать? Я видел тебя во сне, знал, что ты придешь. Деревья сказали мне, что я должен обучить тебя всему, что я знаю, чтобы ты выжил в этом мире, иначе Семя, что в тебе, погибнет. Решать, будешь ты Деревом или нет, только тебе, никто тебя не принудит к исполнению предназначения. Я вот тоже еще не пожил как следует в человеческом теле. Отдохну в родном племени, с тобой позанимаюсь — и опять стану путешествовать, знания собирать, да и просто развлекаться. Жизнь прекрасна! Ты только представь, сколько впереди лет жизни, без болезней и голода, без страха — ты уже заметил, что ты практически перестал бояться? Это результат воздействия Семени. Страх убивает разум, а Хранитель должен действовать максимально разумно и эффективно. Хранители собирают знания, но еще они оберегают людей. Даже если для этого приходится часть из них убить…
— А это не противоречит одно другому? Как это — убить одних, чтобы оберечь других?
— Ничуть. Представь, что перед тобой убийца-маньяк, он же тоже человек, а если ты его не убьешь, ты подвергнешь опасности многих людей, которых он может убить. Так не справедливо ли лишить жизни его, чтобы не случилось беды?
— Варган, я попал сюда из другого мира, и первыми, кого я встретил, оказались охотники за рабами. У нас рабство давным-давно искоренили, оно считается серьезным преступлением, и рабовладельцы наказываются очень строго. С моей точки зрения, рабовладельцы заслуживают смерти. А если я решу, что их надо убивать? Как это с точки зрения остальных Хранителей и Деревьев?
Варган нахмурился:
— Да, рабство отвратительно. При встрече с имперцами, если они выказывают признаки агрессии или явно являются охотниками за рабами, мы их убиваем. Но и убивать всех подряд это будет неправильно. Рабство — основа империи, и, если убрать рабство, настанет хаос. Кроме того, мы не должны выдавать свое присутствие на планете. Если все люди узнают о существовании Деревьев и Хранителей, жизни Деревьев будет грозить опасность — их будут выискивать и убивать. А Деревья — это мы, я и ты. В общем, все непросто, и ты это увидишь. Ты волен поступать так, как ты считаешь возможным, главное — никогда и ни при каких условиях не подвергать опасности жизнь Деревьев и Хранителей. Если Деревья решат, что ты стал опасен, они передадут поручение Хранителям, тебя найдут и уничтожат. Тебе это ясно?
— Хм… ясно. А как они смогут меня найти? Ну, уехал я куда-то и все, с концами… за моря, за леса.
Варган усмехнулся:
— Есть, есть способы. Деревья есть по всему миру, они связаны друг с другом и с Хранителями. А Хранителем может быть любой человек, которого ты видишь, так что знай — ты всегда под наблюдением. Тебе многое дается, но и спрос с тебя большой. Понимаешь?
— Понимаю, не дурак. Ну что же, в общем-то мне все ясно. Теперь о себе. Меня зовут… — И я рассказал Варгану все, что случилось со мной с тех пор, как я выехал на пикник с коллективом фирмы.
Он слушал внимательно, по ходу рассказа задавая дельные вопросы и комментируя короткими емкими фразами. После того как я закончил, он помолчал минут десять, затем сказал:
— Интересно, как это ты умудрился дожить до сегодняшнего дня? Ты везучий, Белый Вас. Впрочем, теперь тебе жить станет легче. Твои способности возросли многократно, тем более что и среди Хранителей ты будешь сильно выделяться — и не только внешним видом.
— Я понял так: ты встретил меня по заданию всей… организации Хранителей. То есть это не твоя собственная инициатива.
— Да. Я видел тебя в своих снах, сообщил в сеть, мне было поручено тебя встретить и наставить на путь истинный. Итак, еще раз: ты все понял? Ты готов выполнять законы Хранителей?
— Типа ты спросил: что ты выбираешь — жизнь или смерть? Да? Чего спрашивать-то очевидное. Хочется как-то еще потоптать эту землю, пока меня не укоренят в горшке на подоконнике…
— Каком горшке? — недоуменно спросил Варган.
— Да это так… юмор такой у меня. Забудь. В общем, я готов подчиняться, готов выполнять законы, готов учиться.
— Это отлично. Так бы не хотелось тебя убивать… ты забавный парень.
— А осилил бы? — с прищуром спросил я. — А если бы я тебя завалил?
В воздухе что-то мелькнуло, и в мою грудь уткнулся острый, как игла, конец длинного твердого прута, который выскочил из руки Варгана, сидевшего в полутора метрах от меня. Кончик этого стилета проткнул мне кожу, и на ней выступила капля крови. Дырочка тут же затянулась, и только эта красная капелька напоминала о произошедшем. Стилет неуловимо для глаза снова исчез в руке Варгана.
— Вот так, Вас. Если проткнуть тебе мозг, ты восстановишься, но управлять телом не сможешь довольно долго. А пока ты не будешь контролировать тело, тебе вырежут Семя, отделив его от мозга, и ты умрешь.
— Впечатляет. А меня так научишь? Да!.. А где находится Семя, где оно укоренилось и как ко мне вообще попало?
— Я же сказал, научу тебя всему, что я знаю и умею. Что касается Семени — оно сидит у тебя в черепе, в затылке, так что береги голову, вернее — затылок. Если ты потеряешь Семя — ты умрешь, как если бы тебе вырезали мозг. Семя теперь часть тебя, как твой орган вроде сердца, печени и желудка. Запомни: ты очень, очень живуч, но не неуязвим! У молодых Хранителей бывает период эйфории, когда они думают, что им все позволено, и вольно обходятся со своим телом. Должен тебя сразу предупредить — ты можешь и погибнуть, при определенных обстоятельствах.
— Да понял я, понял. Что я теперь должен делать конкретно? Ты же теперь мой наставник, так что командуй, руководи.
— Руковожу! — усмехнулся Хранитель. — Сейчас обедать, отдыхать, а завтра с утра займемся твоим обучением. Кстати, ты сильно голоден?
— Да вроде нет… Сам не знаю почему. С некоторых пор я не очень хочу есть. Это связано с моим преобразованием, как я понял?
— Ты правильно понял. Когда ты во время сна касаешься телом земли, из него прорастают корешки, которые впитывают из земли необходимые тебе для питания вещества. Ты можешь питаться двумя способами: как обычно, по-человечески, и как дерево. В общем-то тебе и не надо человеческого питания, но почему не доставить себе удовольствие вкусным питьем или едой? Кстати, спиртные напитки теперь для тебя закрыты. Нет-нет. Пить ты их можешь, если хочется, а вот пьянеть ты больше не будешь. Семя считает, что это отрава, и тут же расщепляет алкоголь — до того, как он успеет на тебя подействовать. Чего хмуришься? Зато и отравить тебя нельзя! Вот будешь на пиру у Ока Машрума, а тебе яду-то и подсыплют. А ты только прочихаешься и пошел дальше!
— А вы что, и на пиру у императора бываете, что ли? — глупо спросил я, похлопав ресницами.
— Мы везде бываем, — усмехнулся Хранитель, — и ты побываешь.
Скоро мы сидели на возвышении типа небольшого помоста, на плетеных циновках, и пили что-то вроде чая, заедая его засахаренными фруктами, похожими на финики. Варган расспрашивал меня о жизни на Земле, я, как мог, ему рассказывал и объяснял, что почем. После того как мы попили чаю, Хранитель поднялся и сказал:
— Пошли за мной. Я покажу тебе хижину, в которой ты теперь будешь жить.
— И как долго жить в этой хижине? Честно говоря, мне не особо хочется провести тут долгие годы… я бы предпочел посмотреть этот мир. Почему-то хижина в джунглях меня не особо привлекает.
— Попутешествуешь еще… аж до рвоты. Тогда будешь с тоской вспоминать тихую хижину в лесу. А пока быстро за мной, хватит рассуждений! Ты еще совсем птенец, ничего не понимаешь, ничего не знаешь, и, когда я решу, что ты готов выйти в мир, тогда и покинешь это место.
Надо ли говорить, что я потом вспоминал его слова — так хотелось покоя и тихой норы, в которую можно забиться, и тебя никто не будет теребить, никто не будет мешать жить. Но… часто жизнь преподносит нам совсем не то, что мы хотим.
Хижина, что мне предоставили, была поменьше размером, чем та, в которой жил Хранитель, но довольно большая, уютная и чистенькая. Больше она напоминала дачный домик, только плетенный из прутьев. Я с интересом разглядывал это произведение искусства: четыре комнаты, очаг, вокруг которого ходили две женщины, обнаженные по пояс.
Скосив глаза, я с интересом рассмотрел их грудь — вполне ничего, торчат как надо. Перевел взгляд на лица — миловидные, напоминают индусок, никакого зверства и подточенных зубов. Из нарядов, по общепринятой практике, набедренные повязки. И ноги вполне ничего… «Жизнь налаживается, не так ли, Вася?!» — подумал я с удовлетворением.
Вот только не хватало привычных столов и стульев — везде циновки, постеленные на пол. Очаг сложен из камней, что-то вроде печки. Железа тоже нет, котлы деревянные, а варят они, как когда-то в древние века на Земле, бросая в котел раскаленные в очаге круглые камни. Выглядит это не очень привычно, вернее, совсем непривычно — но вполне эффективно: по хижине разносился запах свежесваренного супа, так что я непроизвольно сглотнул слюни. Все сухомятка и сухомятка да корешки пускаю, а вот супчика навернуть было бы неплохо.
— Вот твой дом на неопределенное время. Это твои женщины, можешь с ними делать что хочешь. Обучение начнем завтра утром. Женщины тебя обучат языку племени акома, чтобы ты мог общаться с местными жителями. Вопросы есть?
— Хм… женщины… Правда все, что я хочу?
— Ну-у-у… если уж не совсем зверство какое-то, то все. Или ты о чем? — Варган откровенно смеялся, глядя, как я мнусь на месте. — Ну давай без обиняков, спрашивай, что неясно.
— Ну, как жены, что ли? Или как прислуга? Или… что?
— И жены, и прислуга, и учителя, и пригляд за тобой. Вот ту, черненькую, зовут Васона — хе-хе, созвучно, правда? А эту, посветлее — Аргана. Они будут следить, чтобы ты ни в чем не испытывал недостатка.
— Скажи, Варган, а сами-то они не против? Ну, это… быть в роли наложниц и прислуги при каком-то пришлом парне?
— Ты так ничего и не понял, хотя и старался делать умную физиономию. Для них честь служить Хранителю! Любая из женщин племени почтет за честь спать с Хранителем, готовить ему, предоставлять ему любые услуги! Деревья, по религии племени акома, есть душа леса, Хранители леса, а мы их дети, а значит, суть божества. Поэтому ты делаешь одолжение, что принимаешь к себе в дом этих двух женщин, и они счастливы. Если они тебе не понравятся, ты можешь их выгнать и взять других, и никто тебе ни слова не скажет. Ты в своем праве. Вот только если ты будешь бесчинствовать — тобой займется совет Хранителей, и тогда тебе мало не покажется, заверяю тебя. Для чего я это сказал? А чтобы у тебя иллюзий не было.
— Ладно. Последний вопрос, сам по себе напрашивается: почему такой почет Хранителям? Почему их так мало, если они так долго живут? Да за тысячи лет их должно быть миллионы! Как и Деревьев…
— А ты не догадался? — хмыкнул Варган. — Не все могут стать Хранителями. Ты даже не понимаешь, как тебе повезло — в том, что ты остался жив. Хранителями, Носителями Семени, могут стать не все люди. Никто не знает, отчего это зависит, но только один из нескольких сотен переживает превращение в Хранителя. Тебя лихорадило после того, как ты переспал в дупле? Ты терял сознание? Конечно, терял. Только вот очнуться могут не все. А из тех, кто все это пережил, процентов восемьдесят доживают до стадии Дерева. Остальные или погибают, или пропадают, и судьба их неизвестна. Наша задача, Хранителей, состоит в том, чтобы лес жил, чтобы Деревья жили, чтобы все оставалось так, как есть. Заметил, что у людей нет металлических орудий труда или оружия? Не удивило это тебя? Удивило? То-то же… Но это все будет дальше, в процессе обучения ты все узнаешь. Отдыхай. Рано утром я за тобой приду, и мы займемся преобразованием твоего тела — лишний жир, рыхлая плоть — надо из тебя сделать настоящего Хранителя и мужчину. А то как бледный слизняк какой-то… — Варган усмехнулся и вышел из хижины, похлопав меня по плечу и успокаивающе буркнув: — Ну-ну, не так все плохо… глянь, какие девушки тебя ждут.
Я остался стоять посреди хижины, ошеломленный от захлестнувшей меня информации и потрясенный перспективами: жить долго и счастливо было, конечно, очень даже заманчиво. А если никто не принуждает становиться деревом, так я могу вообще жить вечно! Вот только в приложение ко всему — странная организация Хранителей, занимающаяся непонятно чем… Как уяснил я из услышанного, как бы именно они и не являлись настоящими правителями этого мира. Почему тут нет орудий из железа? Потому, что ими удобнее рубить лес, уничтожать деревья. Каким образом они все это регулируют, как добиваются того, чтобы железо было под запретом? Да запросто! К примеру, религия накладывает табу на железо — ну не угодно оно богам, и все тут. За его использование смерть. И кто решится этому противостоять? Это что же получается, никаких больше государств нет и единая религия? Вроде есть какие-то государства, но религия, похоже, одна и та же. Или нет? Как Хранители проникли во все структуры власти, сколько их? Ладно, не буду ломать голову — постепенно все выясню.
Ко мне подошла одна из девушек, которые терпеливо стояли у стены, ожидая, когда два Хранителя закончат разговор, и спросила на ломаном имперском языке:
— Господин идти еда?
— Да, господин хочет поесть. Давай, чего вы там наварили, есть буду.
Я без церемоний уселся на возвышение для обедов и с удовольствием стал рассматривать суетящихся девушек. Зрелище было очень, очень приятное. Обе красотки были ростом пониже меня, где-то около ста шестидесяти пяти сантиметров, что по имперским меркам просто карлики, а по меркам их племени довольно высокие. Тела их выглядели крепкими, спортивными — под смуглой, блестящей, как будто намазанной маслом, кожей играли мышцы.
Может быть, они казались чуть худоватыми на земной вкус, но тут вполне соответствовали статям остальных обитателей Машрума. Впрочем, попки у них были круглые, груди вызывающе торчали вперед, а ноги длинные и очень правильные, — в общем, можно было представить, что я оказался где-то возле подиума, на котором передо мной скачут какие-то Натальи Водяновы, только не такие белые.
Девушки время от времени стреляли в меня глазками и о чем-то перешептывались, я сразу заподозрил, что они обсуждают меня, и смутился: в сравнении с ними я выглядел увальнем каких мало. Потом я приободрился: я все-таки Хранитель, типа полубог! Может, они вообще говорят о том, какой я такой-сякой молодец! Эти мысли меня рассмешили, и я окончательно успокоился.
Девушки наставили плошек с едой. Там были какие-то овощи и фрукты, деревянная чашка с супом (у меня аж в животе заурчало), приправленным пахучими растениями.
Питье по запаху напоминало то, что пил Варган, и было в такой же бутылочке. Я отхлебнул — что-то вроде слабого пива. Надеюсь, это не что-то типа нигаманчи, которую делают индейцы Южной Америки, живущие в джунглях. Когда прочитал об их напитке, меня чуть не стошнило. Книга такая есть, ее авторы — два чеха, Ганзелка и Зигмунд[3] — путешествовали по миру и приехали к южноамериканским охотникам за головами, тем, которые тсантсу делают — уменьшенные головы врага. Так у этих индейцев напиток такой был — нигаманча, это когда несколько женщин с крепкими зубами жуют стебли юкки (растение типа картошки) и плюют в чан. Солнце, жара, слюна — в результате: брожение и алкоголь. Потом эту жидкость пьют воины — в торжественные минуты или просто бухают.
Дегустировать плевки я не желал, потому подозрительно принюхался к жидкости в тыкве, а потом вылил немного на свою ладонь и посмотрел: ага, вроде не плевки, а сок какого-то растения — из плодов, что ли. После этого исследования с наслаждением залил в себя половину тыквы — жидкость была прохладной, явно алкогольной, и я с предвкушением стал ждать прихода. Вот-вот накроет меня, и я слегка забудусь, может, даже представлю, что после попойки лежу у себя в комнате и слушаю музычку. Увы… Варган не зря сказал, что ни черта алкоголь меня больше брать не будет — никакого прихода, один расход жидкости. Я даже сплюнул от разочарования и как будто услышал хихиканье в своей голове. То ли показалось, то ли чертово семечко баобаба развлекалось…
Ужин прошел довольно скомканно. Конечно, есть хотелось, но вид мелькающих на уровне глаз смуглых сисек на расстоянии протянутой руки навевал мысли о чем угодно, только не о полноценной вдумчивой еде.
В общем, грех завладел мной окончательно и бесповоротно, и, едва закончив питание, я увлек черненькую девицу в соседнюю комнату, где на ворохе красиво вышитых циновок и осуществил свое право Хранителя на полноценное сексуальное обслуживание. Трижды. Под протяжные вздохи и стоны партнерши.
После того как все успокоилось и набедренные повязки заняли свое законное место (впрочем, они мало мешали процессу, можно было и не снимать), я решил приступить к изучению местного языка — мало ли как пригодится, хоть узнаю, какие гадости говорят про меня окружающие акома (язык не поворачивался теперь называть их дикарями — после того, что я узнал. Да и как-то стремно обзывать тех, с кем спишь и ешь).
Васона оказалась не только очень умелой любовницей, но и прекрасной учительницей, вдумчиво подошедшей к процессу моего обучения. Начали мы с частей тела человека, что было довольно опрометчиво, так как это опять чуть не закончилось соитием — я еле удержался, потом перешли на хозяйственные предметы — ложки, чашки и так далее.
К ночи я уже твердо знал десятка два общеупотребительных слова, половина из них касалось частей мужских и женских тел, а также, не очень твердо, несколько десятков слов вроде «хижина», «небо» и «циновка».
Язык племени акома не представлял ничего особо сложного и напоминал язык индейцев. У меня даже опять возникли подозрения, что языки Земли и Машрума имеют общие корни. Может быть, когда-то два мира плотно сообщались друг с другом?
Спал я один — терпеть не могу, когда кто-то торчит под боком и пихает меня коленками. Если я когда-нибудь женюсь, то жене выделю отдельную спальню — пусть там спит и мне не мешает видеть сны. Кстати, надо спросить у Варгана, а производить детей мне мое нынешнее состояние позволяет? Или я уже стерилен? Было бы неприятно знать, что я не оставлю после себя человеческих детенышей…
Аргана прокралась ко мне уже тогда, когда я засыпал, и практически потребовала на своем птичьем языке любви и ласки. Я ее прогнал, заверив на ломаном акомском пополам с имперским, что завтра все будет — и любовь и ласка, а сейчас если она не уберется и не даст мне поспать, то огребет по полной гнев великого Хранителя. Ну в самом деле, я им что, бык-производитель, что ли? Спать-то надо когда-то!
Пробуждение было отвратительным. Утро началось с рева мерзкого Варгана, который орал, как три океанских парохода:
— Подъем! Нас ждут великие дела! Сейчас на пробежку по лесу — три километра туда и обратно, а потом засядем за мозговые упражнения. Будет делать из тебя Хранителя, обтесав эту белую тупую глыбу до сердцевины!
Мне очень не понравились его слова об обтесывании меня до сердцевины — эдак сострогают все на фиг, ничего не останется. Мне моя плоть как-то нравится, я не нанимался работать бегуном или другим каким спортсменом, но делать было нечего, так как у этого козла в руках оказалась плетка, которой он ощутимо врезал мне по голой спине.
Вот не нравится мне, когда бьют по спине, — я еле сдержался, чтобы не дать ему сдачи. Но все-таки сдержался, помня, как из этого «буратинки» вылезает здоровенная деревянная пика, и лишь зашипел и выругался по-русски.
Быстро посетив заведение на задворках хижины — типа сортир, я побежал по тропе, подгоняемый безжалостным Варганом. Про себя решил: «Нет, гадина, не дам я тебе повода измываться над знатным манагером!» И так рванул вперед, что Варган с трудом за мной успевал, а потом даже слегка отстал, потерявшись где-то на горизонте. Затем я сбавил ход и дождался его — практически не запыхавшегося, но удивленного:
— М-дя, Вас, теперь я верю, что имперцы не могли тебя догнать! Видимо, это результат повышенного тяготения на вашей планете: твои мышцы и связки всю жизнь работали при двойном нагрузке, вот и итог. Ладно. Сейчас мы проверим, как ты можешь сопротивляться обученному воину в рукопашном бою. Становись в стойку, — если умеешь.
Я встал в стойку, напоминающую нечто среднее между боксерской и стойкой Брюса Ли, типа «манагер бьет хвостом в солнечный день». Стойка эта ничего не означала, кроме того, что я стоически готов был принять все испытания, которые сейчас обрушит на меня злостный Хранитель. И он обрушил. Этот гад пинал меня, бил руками и ногами — не смертельно, конечно, просто обозначая удар хлестким окончанием, но я знал точно: если бы он закончил удар в полную силу, то убил бы меня в первые секунды боя. При этом он подзадоривал меня, хохоча:
— Давай, давай, карзум ты зажравшийся! Шевелись, потомок маркузов безмозглых, ну сделай мне хоть что-нибудь, бревно ты замшелое!
В конце концов я не выдержал и, несмотря на град ударов, которыми встретил меня Варган, набросился на него, поднял в воздух и со всей дури шваркнул в болотце, покрытое ряской, в десяти метрах от места тренировки. Варган пролетел это расстояние по воздуху, выпучив глаза, затем, откашливаясь, вылез из лужи, прочистил глаза и уши, залепленные грязью, и ошеломленно сказал:
— Ну и здоров же ты! Тебя бы обучить бою, равных бы не было! Пошли купаться, ты весь в земле, да и я не совсем чистый…
Мы оба засмеялись и побежали в ту сторону, откуда доносился шум водопада.
В этом месте небольшой ручей, шириной метра три, падал с высоты пятиэтажного дома, образуя тихую заводь с прозрачной, как стекло, водой.
Я уже убедился, что в здешних реках купаться противопоказано, но тут никакой опасности не наблюдалось, и мы с наслаждением нырнули в прозрачные воды, смывая пыль и грязь. Мои синяки и царапины, поставленные мне учителем, в считаные минуты зажили, и на теле не осталось ни следа от повреждений.
Я с удовольствием огладил свое тело — да, от того манагера, каким я был несколько месяцев назад, не осталось и следа. Лишний жирок еще был, конечно, но под кожей перекатывались крепкие мышцы, кожа стала загорелой, а глаза… глаза видели так далеко, что могли рассмотреть какую-то летающую тварь за километр от нас. Хм… тварь-то была интересная — даже отсюда я видел, что это совсем не птица, а что-то вроде огромного птеродактиля. Я даже поежился — хватанет такая гадина, и пиши пропало. Надо будет выяснить у Варгана, как выращивать из своего тела такие штуки вроде стилета, и вообще — как управлять процессами в своем теле, мало ли кто нападет…
Как будто услышав меня, Варган, который стоял, закинув руки за голову, и наслаждался падением на плечи водяных струй, сказал:
— Тебе еще многому надо научиться, а самое главное — владеть своим телом, ты должен уметь выстраивать из своего тела то, чего тебе хочется. Первое, что мы должны сделать, это привести тебя в соответствие с обликом местных жителей. Если ты появишься в империи таким, какой ты сейчас есть, первое, что сделают имперцы, это возьмут тебя в рабство или же убьют. Ты похож на местных жителей так, как дикий зверь на ручного калама.
— А что, я могу как-то преобразовывать свое тело? — с интересом спросил я. — Могу изменять формы тела, лицо, руки и так далее?
— Можешь, при определенной практике и умении. Но до некоторых пределов — нельзя, к примеру, изменять скелет. Если у тебя крепкий костяк, он таким и останется. А вот мягкие ткани — сколько угодно. Хрящи сложнее. Вернее, строго говоря, ты можешь изменять все, но процесс преобразования костей настолько сложен, настолько длителен, что у тебя не хватит времени и терпения, чтобы его завершить. Опять же есть еще условие: твои способности изменяться и вообще способности Хранителя зависят от того, как ты сросся со своим Семенем. Это сращивание длится годами, и способности могут проявляться совсем неожиданные — вплоть до шаманизма. Ты не чувствуешь у себя никаких способностей шамана? Ну-ка, попробуй поднять мысленно камешек и кинуть его подальше? Никак?
— Нет, никак, — с сожалением сказал я. — Нет у меня способностей шамана.
— Ну, еще рано говорить. Некоторые сращиваются с Семенем пять — десять лет, какие твои годы! Успеешь еще. А может, и не успеешь — всем даны разные способности. Вот я, например, у меня способности бойца, воина, я обучаю молодых Хранителей защищать свою жизнь, умению убивать голыми руками и подручными средствами, другие специализируются на шаманизме, третьи… ну потом узнаешь. Давай-ка, пошли с тобой потренируемся в рукопашном бое — я покажу тебе несколько приемов, ты их должен знать как свои пальцы, это основа всего комплекса. Выучишь их — потом будет легче. Начнешь лениться или делать неправильно — я буду бить тебя плеткой!
— А без плетки нельзя? Не люблю я как-то, когда меня бьют…
— Без плетки нельзя. Ясно, что ты ее не любишь, потому она и будет, плетка-то. А ты думал, жизнь Хранителя сладка? Не-е-ет… терпи, еще хуже будет! — И Варган хлопнул плеткой по моему заду, после чего я побежал по тропе очень быстро, проклиная гребаный Машрум, гребаного Варгана и гребаную плетку, которой я с удовольствием отходил бы этого Хранителя, если бы его осилил.
Вот так и началось мое обучение у Хранителей. Первые дни были ужасны — сил у меня оставалось только доползти до хижины. Девушки меня радостно встречали, массировали, быстренько кормили, потом мы занимались сексом, после чего я засыпал как убитый, без сновидений и размышлений.
Такая потогонная система продолжалась около месяца. За это время я сильно похудел, согнав последние остатки жира и дряблости, теперь я бы смог с успехом выступать в боях без правил — в такого зверюгу, наподобие Тактарова, я превратился.
До умственных упражнений мы еще и не дошли. Наверное, вначале Хранитель решил выжать из меня остатки рыхлости и слабости, а потом уже перейти к тренировке разума. Ну что же, своей цели он добился — как говориться, если медведя долго бить, он на велосипеде ездить научится. Я научился. Не скажу, что я стал мастером рукопашного боя, но основные навыки я получил точно, и даже на Земле я сейчас с успехом мог бы противостоять двум-трем противникам, а на планете, где сила тяжести была половинной, я стал вообще суперубийцей. По сравнению со здешними аборигенами я выше прыгал, поднимал большие тяжести, мои кости и связки были крепче. Идеальный боец.
Через месяц настала очередь обучаться владению оружием. Варган заявил:
— Ты попадешь в империю, где все основано на силе, на праве сильного. Ты должен владеть оружием, как своими руками и ногами. Воины племени акома часто нанимаются к богатым имперцам в качестве телохранителей или поединщиков — фактически наемных убийц. В империи есть такой закон: если ты публично вызвал кого-то на поединок, а он отказался, то такой человек признается трусом и теряет лицо, а значит, его статус в иерархии империи падает. Поэтому, например, именитый господин может нанять тебя как поединщика и заплатить за то, чтобы ты вызвал какого-то человека. Убьешь ты его — хорошо. Не убьешь, он откажется от боя — тоже хорошо, он потеряет лицо. Улавливаешь?
— Улавливаю. У нас это называлось дуэли. Только вот одного не пойму: а кто позволит этому поединщику подобраться к влиятельному лицу, чтобы вызвать его на поединок, да чтобы при свидетелях, да чтобы потом ему еще позволили уйти?!
— Ага. Соображаешь. Так вот в том и состоит искусство, чтобы прорваться к вельможе и бросить ему вызов прежде, чем тебя убьют! Бросил вызов — все, теперь только бой с ним. После боя — да, надо бежать, и как можно быстрее, скрываться от мести родственников, но официально, перед государством, ты не виноват: ты бросил вызов, он проиграл. Нас охотно берут в охранники — акома славятся тем, что всегда держат слово, данное своему нанимателю, неподкупны и свирепы. Страх перед своей свирепостью приходится поддерживать, убивая в месяц пару-тройку каких-нибудь головорезов, а то и почаще, благо, что их в портовых городах хватает. Первое время тебя никто не будет напрягать выполнением заданий Хранителей, ты будешь вживаться в этот мир, искать свое место в нем, но, когда ты как следует обоснуешься, наступит момент: к тебе придет человек и скажет: «Во имя Деревьев!» — и ты сделаешь все, что он скажет. Это может произойти через десять, а может и через сто лет, но будет обязательно. Помни, что ты часть семьи Хранителей, а не просто Белый Вас. Все осознал? А раз осознал — пошли, буду учить тебя биться мечами, копьями, дубинками и ножами — всем, чем владеют обычные воины нашего племени, да и просто солдаты империи.
Искусство владения оружием оказалось гораздо более сложным, чем мне представлялось. Я получил столько синяков и ушибов, сколько не получал за всю свою жизнь. Варган не щадил меня, лупил почем зря — трижды сломал мне руки, пять или шесть раз ребра, дважды голени.
Прежде чем я научился более-менее отражать его удары, я возненавидел самого Хранителя больше, чем рабовладельцев. Больше всего мечтал научиться владеть оружием так, чтобы изуродовать, изломать эту скотину, превратить его отбивную!
Я не могу передать ярости, охватывавшей меня во время тренировок, и ненависти, которую я испытывал к этому существу. Никакой похвалы — унижения, насмешки, издевательства. Через много лет я понял: это был жестокий, но наиболее эффективный способ выковать из меня совершенную машину убийства. Я должен был так ненавидеть своего учителя, так желать его прибить, чтобы это помогало мне максимально быстро запоминать приемы боя.
Никого не интересовали мои чувства. Что я для них! Потенциальное Дерево, Носитель! Да, важен для будущего, но еще важнее то, чем я стану для организации Хранителей. Это была учебка, только самый жестокий ее вариант. Некогда я читал, как готовят «морских котиков» — элитный спецназ американцев, вот это все чем-то напоминало мне то, что я читал об их тренировках. Если бы не жесточайший прессинг тогда, смог бы я сделаться тем, чем сейчас являюсь? Не знаю, не знаю…
Через два месяца занятий я начал вполне сносно фехтовать всеми доступными мне средствами убийства — лучше всего получалось у меня владение тяжелым деревянным мечом. Конечно, наши мечи были затуплены, но даже ими можно было спокойно переломить руку или разбить голову. Моя сила, огромная для обитателей этой планеты, позволяла мне вращать тяжеленным мечом — гораздо более тяжелым, чем те, что использовали все мои предполагаемые соперники. Со слов Варгана (да я и сам видел раньше), самые длинные мечи не превышали длины вытянутой руки человека, до плеча. Я не знаю, чем это было обусловлено — может, сопротивлением материала, того же дерева, может, каким-то традициями, — но меч индивидуально изготовлялся под каждого конкретного человека, и его длина соответствовала размерам его руки до плеча.
Вот тут я был на коне — без всякого ущерба для скорости я мог использовать меч длиной в полторы руки и более. Кто занимался фехтованием, тот знает, какое огромное преимущество дает большая длина клинка, да и не только клинка — даже более длинные руки дают рукопашнику большее преимущество. Мой меч, соответственно, будет очень тяжелым в сравнении с остальными и крепче их из-за своей массивности, а при столкновении двух клинков, как известно, выдержит тот, который прочнее. Про удары по доспехам уже и говорить не буду: одно дело врезать по ним легким клинком, а другое — здоровенной оглоблей.
Варган заявил, что после того, как я научусь сносно владеть мечом и копьем, занятия будут проходить при полном боевом снаряжении: в доспехах, в шлеме, в поножах — в обычной деревянной броне.
Так же хорошо у меня получалось работать копьем. Копье мало чем отличается от посоха — тот же посох, только покороче. Мой посох-копье был массивным, из железного дерева, вот им-то я и начал все-таки доставать Варгана, и с каким наслаждением, надо сказать!
Первый раз, когда я, вращая этим орудием убийства, врезал ему в бок, стал моим личным праздником, после чего Варган, морщась, сказал, что мое инопланетное происхождение дает мне преимущество, иначе бы он… Впрочем, этот адский Хранитель отыгрался на мне во время занятий с мечом и ножом. Ну а что делать? Это исчадье ада тренировалось пятьсот лет, а я только три месяца! Через пятьсот лет, возможно, я его за пояс заткну, но сейчас… сейчас я имел преимущества только в тех приемах боя, где требовались большая сила и умение быстро двигаться с тяжелым оружием.
Наконец в один из дней Варган привел меня в свою хижину, показал на груду деревянных пластинок, связанных ремешками, и сказал:
— Давай надевай, без этого снаряжения ни один воин не выйдет из дома, а уж тем более не будет наниматься на службу. Учти, воин здесь — существо очень влиятельное и обладает довольно высоким социальным статусом. Мы с тобой попозже изучим кодекс чести воинов, по пунктам. Если ты нарушишь какой-нибудь из этих пунктов, то потеряешь лицо. А потеряешь лицо — потеряешь свой статус и, соответственно, уровень заработной платы. Воинам с высоким статусом платят больше, их берут на службу более богатые господа, воины с низким статусом могут использоваться лишь как мясо или сбиваться в стаи грабителей на большой дороге.
— А что значит иметь высокий статус? Что такое статус воина?
— Их, статусов, десять. На каждый статус воин сдает экзамен — он должен выдержать три боя с одним или, по очереди, с тремя воинами, имеющими тот же статус, на который он сдает экзамен. В каждом большом городе есть школа фехтования, где обучают воинов, а также принимают экзамены на статус. Чем выше статус, тем, значит, выше умение его обладателя, а значит, выше его заработная плата. Каждый воин носит на груди татуировку со знаком воина — звездой. Чем больше звезд, тем выше его статус. Всякий раз при присвоении нового статуса ему выкалывается очередная звезда и выдается пергамент с подписями свидетелей. Это необходимо для того, чтобы подтвердить нанимателю законность твоего статуса — вдруг ты врешь.
— А если я потеряю этот пергамент? Как я докажу, что я имею такой-то статус?
— Это на усмотрение работодателя, но вообще-то дубликат твоего пергамента хранится в той школе, в которой ты сдавал экзамен, и тебе могут выдать копию — за деньги, конечно. Да и все экзамены принимают только за деньги, и немалые, — и чем выше статус, тем больше стоит экзамен.
— Представляю, какой тут простор для подкупа! — усмехнулся я. — Небось все вельможи имеют наивысший статус!
— А у вас разве не так? Если есть деньги, есть статус, неужели не найдется никого, кто бы не мог его купить? Купят, обязательно купят — люди одинаковы во всех мирах, или я не Хранитель…
— А что, больше никаких обозначений статуса воина, кроме татушки на груди, нет? Ну как узнать, какого он статуса, если на нем надета броня?
— На броне. Рисуют на броне, и все. Кстати, очень удобно, все низкостатусные сразу видят, кто есть кто, и меньше усилий на выяснение отношений. Боятся. Хотя… если соберутся несколько низкостатусных и нападут на высокостатусного — мало тому не покажется, загрызут шавки. Ты не придавай особо большого значения статусности и законам соответствия, сам же сказал — все покупается, все продается. Все это знают, но вслух об этом говорить не принято. Считай, что статусность нужна тебе для получения более высокого жалованья, и все тут. Ладно, давай ближе к делу — попытайся сам догадаться, как, что и куда пристроить. В будущем тебе придется надевать эти штуки в течение минуты. А желательно — нескольких секунд. И я тебе в этом помогу…
Помог, свинья деспотичная, устроил произвол, как в нашей армии. Читал я, как там солдат жрут. Пока не догорела спичка, одеваются за секунды. Причем бесконечное количество раз, на время. Вот примерно то же самое он со мной и делал. А когда я не успевал, хлестал плеткой. Спичек тут не было, но он брал маленькую палочку и зажигал ее от очага… Через неделю я уже надевал комплект брони за тридцать секунд. При этом он приговаривал:
— Учись, учись, олух ты медлительный! Быстрота надевания брони когда-нибудь спасет тебе жизнь! Потом спасибо мне скажешь, что научил!
Потом может быть, но в этот момент я готов был его убить. Причем мне бы это запросто удалось — уровень моего боевого искусства возрос настолько, что я, вкупе со своим преимуществом в силе, мог уже с ним потягаться почти на равных — ну, если он не станет применять всякие штучки Хранителей типа деревянного стилета.
«В общем и целом мы только-только начали подходить к настоящему умению — умению Хранителей, — сказал он мне как-то на тренировке, когда мы, тяжело дыша, отдыхали после бурных скачек и взрыхления земли на тренировочной площадке в глубине джунглей. — Только тогда, когда ты достигнешь уровня лучших воинов племени акома или хотя бы приблизишься к нему, я начну обучать тебя настоящим знаниям Хранителей».
Похоже, я приблизился к этому уровню через семь месяцев с того момента, как начал обучение с Хранителем. Я каждый день делал отметку на столбе, поддерживающем крышу хижины.
Стоит рассказать, как шла моя жизнь в деревне все эти семь месяцев — срок довольно длительный, а при моем жестоком обучении он казался бесконечным.
График был жестким, но каждые семь дней я получал один выходной. В этот день я валялся, если желал, и не делал ничего такого, что мне не хотелось. Я страстно ждал этого дня, по понятным причинам. Моя земная жизнь теперь вспоминалась мне как приятный ласковый сон — это там у меня были два выходных, работа с девяти до шести, а потом делай что хочешь. Теперь — подъем в пять утра, завтрак, пробежка три километра, занятия борьбой без оружия, обед, занятия фехтованием, ужин, изучение языка акома и их обычаев с моими наложницами, секс с одной из них или сразу с двумя, сон и с утра все заново.
Только в выходной я мог позволить себе расслабиться и заняться тем, что я хотел. А что я хотел? Перво-наперво выдрыхнуться как следует… но и этого я лишился — месяцы подъема спозаранок приучили меня вставать рано. Ну ладно. Встал в восемь часов и давай думать, чем бы заняться. Пошел бродить по деревне, поговорил с аборигенами… А о чем мне с ними говорить? О способах охоты на калама? О приготовлении приманки для ловли ушастого копиуха? Единственно, если о чем-то я и мог поговорить с ними на равных, только об оружии и пользовании им.
Действительно, акома обладали большой ловкостью и силой, неожиданной для их невысокого, по меркам Машрума, роста. Они великолепно владели всеми видами оружия, которое я знал и которым учили владеть и меня. Единственно, чему не обучил меня Варган, это стрельбе из духовой трубки. Он объяснил, что это умение все равно не пригодится мне в империи: таскать с собой духовую трубку длиной два метра, напоминая всем подданным империи о том, что ты можешь тихо убить каждого из них отравленной стрелкой из-за угла, было как-то непрактично и опасно. Одно дело замаскировать заказное убийство под честную дуэль, а другое — стрельнуть палочкой с нервно-паралитическим ядом. Это могло подставить всех остальных представителей племени, выставив их в качестве обычных наемных убийц, сорвав ауру честных, хотя и немного безумных воинов. В империи были запрещены любые сообщества наемных убийц. Если дознавались, что кто-то совершил заказное убийство, его подвергали страшным пыткам и конец его был только один — смерть.
В моих путешествиях по деревне акома и по ее окрестностям меня всегда сопровождала одна или обе сразу мои подруги. Как сказал некогда Варган, и я это знал наверняка — они исполняли роль не только моих служанок и наложниц, но еще и соглядатаев и следили за тем, чтобы я не убежал. Вдруг мой дух окажется таким слабым, что, не выдержав издевательств наставника, я свалю в неизвестном направлении — они должны были знать это направление. Как сказал Варган, для моего же блага, так как с нынешними знаниями и умениями я не продержусь в империи и двух дней без того, чтобы меня не продали в рабство или убили и ограбили.
Да я в общем-то был не против, чтобы подружки меня сопровождали, — всегда можно прижать любовницу в укромном уголке и совершить… хм… что хочешь. И сколько хочешь.
Ах, эти купания в лесном водопаде, это гладкое смуглое горячее тело, судорожно извивающееся в твоих объятиях под падающими прохладными струями хрустальной воды… А шелковистая трава на берегу, и мы, лежащие рядом в любовной истоме… моя рука теребит ее нежную грудь… Сейчас я вспоминаю эти картины с легким налетом грусти и радости — нужно радоваться жизни, радоваться тому, что она дает тебе в этот момент: кто знает, что там, впереди?
Узнал я и то, как акома уберегаются от москитов и всякой кровососущей дряни. Все гениальное просто — они натирались листьями дерева (его называют аруон), запах которых напоминает чем-то запах огурца. Фитонциды, источаемые этими листьями, настолько сильны и так неприятны насекомым, что они облетают аборигенов за версту. Кстати, когда я попал сюда, все время удивлялся: какого черта от всех пахнет огурцами? Правда, это было даже пикантно, когда так пахнет твоя любовница…
Позже я узнал, что поставка этих листьев в империю была одним из основных способов заработка у акома — они ревностно стерегли места, где росли деревья аруон, и горе чужакам, которые пытались украсть у них хоть один лист! Их попросту убивали.
Да, я прекрасно понимал акома — попробуй заработай что-то в этих джунглях, а хочется накупить каких-то красивых тряпок и украшений для женщин, красок, экзотических пряностей, наконец, приобрести амуницию для молодых воинов, уходящих на заработки, хорошее оружие.
Чем мог воин заработать на оружие? Сбором листьев дерева аруон занимались только женщины и дети — воину не пристало пачкать руки работой, его дело — война и производство детей. Войн было не так много, так что для воинов оставалось только второе развлечение — ну, после тренировки, конечно.
Потренировались, пошел затащил под куст или в хижину свою женщину… и понеслось — сладострастные крики частенько раздавались по всей улице, и никто не обращал на это ни малейшего внимания — этакий фон, как кудахтанье кур или щебетание птиц над головой. Только при особо пронзительных и сладострастных криках проходящий мимо воин мог сказать своему спутнику что-то вроде: «Смотри, как Ануан старается, знойная баба — жаль, не мне досталась! Я тогда, на битве за нее, оступился, камень под ногу попал, и проиграл этому негоднику Анубу… Теперь вот она для него поет!»
А если это была спутница, тогда разговор получался иной: «Видишь, как баба старается! А из тебя, хоть весь день пыхти, звука не выдавишь! Как бревно торчишь!» На что она отвечала: «А ты на тыкву Ануба посмотри и сравни со своей — то-то его Ануан так вопит, завопишь тут! Молчал бы уж!»
Эти самые тыквочки-начленники меня вначале сильно забавляли: ну как можно воспринимать серьезно голого мужчину с тыквой на одном месте? Клоуны, право слово! Однако после того, как я пожил с акома и узнал их ближе, мнение мое диаметрально изменилось — для меня они стали не дикарями, а народом могучих воинов, весьма мудрых, умелых, с чувством юмора и довольно добрых, если не трогать их обычаи и запреты. Что их тыквы? Мало ли у нас дурацких обычаев, которые могут привести в шоковое состояние людей из джунглей? Это другой мир, другие обычаи, и через какое-то время стало казаться вполне обычным, что впереди у каждого мужчины торчит длинная тыковка.
Впрочем, лично я предпочитал набедренную повязку — но я и не родился в джунглях! Да и акома, уходя в империю, одевались соответственно ее модам и обычаям, оставляя свои тыковки дома, — дураками они отнюдь не были.
Акома в полном боевом вооружении ничем не отличался от воина империи — ну, если только своим ростом, гораздо меньшим, чем у остальных жителей этого мира. Но смеяться над его ростом мог только идиот — один акома, как я говорил раньше, стоит трех-пяти имперских воинов.
Очень мне импонировал их обычай воспитания детей. Если что-то случалось с родителями — детей кормила вся деревня, да и различий между своими и чужими чадами не делалось: забежала в дом толпа ребятишек, своих и чужих, уселись они есть, поели и побежали дальше — все родня, все свои.
Не замечал я у акома каких-то проявлений злобы, зависти — может, потому, что жил среди них недолгое время? Наверное, и такое было — все же люди, а зависть и злоба нормальные для людской природы чувства. Но все равно дни и месяцы, прожитые мной у акома, вспоминаются как жизнь в раю. Наверное, так жили Адам и Ева до изгнания из рая…
Я в деревне был в почете — воины оказывали мне уважение, разговаривали за жизнь, обсуждая урожай листьев дерева аруон, прогнозы на появление жучков — листоедов атупа, последнюю загонную охоту, на которой Гаракина чуть не затоптала бешеная самка матуба: «Вот было весело! Он даже тыкву свою потерял, сигая в кусты!», приглашали зайти в гости, говоря, что я понравился их женам и они хотели бы со мной пообщаться поближе. Был у них еще и такой странный обычай: любой акома спокойно мог предложить свою жену соседу во время визита того в их дом или просто обменяться на время женами — все в порядке вещей (то-то их дети были общими детьми!).
Вначале меня это шокировало, а потом, и после разговора с Варганом, я понял: это тоже своеобразный способ выживания в джунглях, большая семья имеет шансов выжить гораздо больше, чем ячейка общества, состоящая из трех-четырех членов. Фактически вся деревня была одной большой семьей, кланом. Понять я их понимал, но следовать их обычаям не собирался, подруг своих другим не предоставлял и в будущем тоже как-то не собирался. Я же землянин, а не абориген планеты Машрум!
По зрелом размышлении, у меня был только один вопрос: а как с кровосмешением? Если они все тут родня, не приводит ли это к близкородственным бракам? Оказалось, этот вопрос они решали так: воровали и покупали жен из дальних семей-деревень. Вот и еще стимул зарабатывать: красивая жена стоит дорого, чтобы ее купить, надо много денег-ракушек, а значит, придется продать много листьев, а если нет жен и детей, чтобы собирать листья, предстоит зарабатывать как-то по-другому — вот вам и стимул для развития воинских искусств, походов в империю на заработки.
Честно сказать, иногда я с удовольствием пользовался приглашением этих воинов и ходил к их женам… Человек слаб! А особенно двадцатипятилетний манагер, попавший в цветник. Или, скорее, как лиса в курятник. Тем более что подруги не возражали и лишь хихикали, расспрашивая, понравилась ли мне та или иная женщина.
Где-то теперь бегают по деревне белокожие потомки манагера, кряжистые, сильные и голубоглазые. Акома с удовольствием воспринимали вливание свежей крови в их племя…
Что же касается воровства жен, то этот обычай был, скорее, не традиционным процессом добычи женщин, а чем-то вроде спорта: украсть женщину и довести ее до своего дома было очень, очень трудно — на поиски похищенной азартно кидались все воины ее деревни и в девяноста девяти процентах случаев ловили агрессора, а поймав, слегка били, для порядка, и отпускали — под насмешки и хохот, сам видал! Но одному проценту похитителей все-таки удавалось умыкнуть девицу, и вот тогда умельцу оказывали и почет и уважение — его чествовали как великого воина, причем и свои, и те, от кого он сумел уйти с добычей.
Этот обычай был своеобразной тренировкой воинских навыков и являлся совершенно бескровным — ну, почти бескровным, не считать же за кровопролитие расквашенный кулаком нос или подбитый глаз. Любое оружие было запрещено к применению во время похищения и погони — только веревки и голые руки.
Я смотрел на это дело и думал, что люди всегда выдумают себе какую-то забаву — не футбол, так похищение девиц — надо же чем-то занять время.
Стоит еще написать о женщинах этого племени. Они славились красотой. Было в них что-то такое неуловимое, дикое… При взгляде на этих женщин вспоминалось не создание с нечесаной головой, в халате, зевающее и почесывающее подмышки, а лесная нимфа, дриада, растворяющаяся в рощице берез.
Они были шаловливы, умны, страстны и очень спортивны — как и их мужчины. Некоторые из женщин отказывались исполнять обязанности по сбору листьев и обеспечению мужчин привычным досугом, а тренировались наравне с представителями сильного пола — они также уходили на заработки в империю и имели ошеломляющий успех как телохранительницы у жен богатых людей, а также как телохранительницы и любовницы любителей таких амазонок.
У меня были подозрения, что мои две подруги имели именно такую подготовку — иначе как бы они могли рассчитывать меня остановить, если бы я собрался бежать?
Все женщины племени акома были очень стройны — да, в который раз отмечаю, что полных людей на Машруме было очень мало, видимо, генетические особенности обитателей этого мира таковы. Но женщины этого племени даже здесь отличались правильными пропорциями и красотой — что-то среднее между гимнастками и топ-моделями.
Самое интересное, что свою стройность и красоту они несли до глубокой старости — даже убеленные сединами старушки были настолько шустрыми и статными, что я диву давался, как смогли они так сохраниться. Может, здоровое питание, хороший климат и постоянные физические упражнения?
Позже узнал: племени акома очень помогали Хранители, лечили их, воздействовали магией. Я пришел к выводу, что в нынешнем виде их народ — это не те акома, которые жили тысячи лет назад, а новая раса, искусственно выведенная Хранителями. Ведь второе название народа акома — «люди деревьев».
Вот так и протекали мои дни, недели, месяцы в деревне акома — в выматывающих тренировках, в объятиях женщин и в созерцании райской природы вокруг. Возможно, для меня это было лучшее время… всей моей жизни.
Через семь месяцев то ли интенсивность тренировок снизилась, то ли я втянулся, но только я уже не приползал в хижину вымотанным и выжатым, как лимон. Оставалось время, чтобы поговорить со своими подругами, вот от них я и узнал много сведений об этом народе.
В один из дней, после тренировки, которая на сей раз оказалась короче, чем обычно, Варган неожиданно сказал:
— Пора тебе получить хотя бы начальные знания Хранителей. Курс занятий по боевой подготовке ты кое-как прошел, сейчас тебя уже не так страшно выпускать в мир, можешь какого-нибудь хромого, косоглазого, однорукого воина слегка поранить, теперь настала пора духовных занятий. Только после всего курса ты вправе считать себя настоящим Хранителем, а пока что ты недоделанный воин акома, не более того. Пошли к водопаду — снимешь броню, щит, я буду тебя учить духовному владению телом.
Мы прошли к моему любимому водопаду, сняли с себя опостылевшую броню — она хоть и деревянная, но сделана из прочной древесины и не очень-то пропускает воздух. Под броней тело сильно потеет, так что иногда просто текут ручейки пота. Благо, что тут не принято носить много одежды, а то бы вечно ходил мокрый.
— Садимся друг напротив друга, — начал Варган и подал пример, усевшись в позе лотоса, как ее называют на Земле.
Сидеть так я терпеть не могу, но что делать — кожаных кресел рядом как-то не наблюдалось. Впрочем, после того как я уселся и расслабился, особого неудобства не испытал — ну, во-первых, за время тренировок я довольно прилично развил гибкость и если и не сбивал пяткой спичечный коробок с головы человека, то на шпагат садился совершенно спокойно. Эта сволочь, наставник, растягивал меня, как грелку, — как это еще связки не порвал?! Я целыми днями ходил враскоряку, к удовольствию детишек акома, весело изображавших мою кривую, ковыляющую походку. Ругал их по-русски, как Фаина Раневская: «Пионеры, идите в жопу!»
Когда мы уселись, Варган предложил закрыть глаза и прислушаться к моим ощущением. Он сказал, что я должен почувствовать свое тело, услышать движение крови по конечностям и органам, попробовать услышать свое Семя, которое помогает управлять процессами в организме. Он заверил меня, что это не так и сложно — только надо сосредоточиться.
А вот хренушки! Я часами сидел, как болван, и думал лишь о том, как у меня чешется бок, потому что по нему ползет букашка, что свербит в левой пятке… что у жены соседа классные титьки и она звала сегодня вечером прийти к ним на ужин, что в зубах застрял кусочек мяса — видимо, его недоварили и оно было слишком жестким и волокнистым, — ну ничего, ничего этакого возвышенного и магического не шло в голову!
Я сильно расстраивался по этому поводу и впадал в депрессию. Заметив это, Варган успокоил меня, сказав, что если физические упражнения трудны, то духовные еще труднее, просто надо каждый день минимум два часа посвящать духовному изучению своего тела, и все сладится. Еще он «обрадовал» меня, сообщив, что большинство Хранителей обучаются управлению процессами тела через пять-десять лет, а некоторые так и не могут этому научиться вообще, оставаясь «недохранителями», низшим персоналом в их организации, тупыми исполнителями, годными лишь на физические действия, как пушечное мясо.
Воинские упражнения шли своим чередом, хотя и стали не такими тупыми и изматывающими, больший упор делался уже на искусство боя, на различные специфические приемы, например бой со щитом.
Здесь не было больших щитов, как у земных воинов типа римских легионеров, зато имелись небольшие, легкие кулачные щиты. Если не ошибаюсь, на Земле они назывались, кажется, баклерами. Я запомнил это название после ролевых игр в Сети — там этого снаряжения было до фига. Но одно дело пользоваться баклером в сетевых играх и другое — в реальном бою.
Я узнал очень, очень много о его применении. Оказалось, что щит не только и не столько используется для защиты от ударов противника, но это еще и мощное оружие, которым можно покалечить и убить врага, особенно если ты силен, как некий земной манагер.
Варган даже опасался моих ударов щитом — я, если попадал, сносил его, как картонного человечка с письменного стола, при этом нанося ему очень сильные ушибы и даже причиняя переломы. Конечно, как и всякий Хранитель, он быстро восстанавливался, однако удовольствия ему это не доставляло. С полчаса после получения травмы он скрипел зубами от боли, а после на него нападал страшный аппетит — телу нужно было брать откуда-то ресурсы для регенерации, вот оно и тратило на это свою плоть и кровь, а их необходимо было восстанавливать.
Так прошло полтора года. Я вжился в лесное племя акома настолько, что уже иногда с усмешкой подумывал: «Не пора ли и мне обзавестись тыквочкой на передке?»
Некоторые женщины в племени уже имели беленьких крепышей — эти малыши считались детьми их мужей, — зато мои подружки так и не беременели. Меня это немного удивляло, но потом мне было разъяснено, что они, как я догадывался, не были просто женщинами для моего ублажения, а являлись телохранительницами, или хранительницами моего тела, а посему на службе не моги отращивать себе пузо. Средств для предохранения было достаточно — от вмешательства Хранителей-шаманов до лекарственных растений из неисчерпаемой природной аптеки — джунглей.
Мои успехи в духовном совершенствовании оставляли желать лучшего. Если в воинских тренировках я уже и достиг, по земным меркам, приблизительно первого дана, то в развитии духовных способностей Хранителя я так и оставался тупым, как пробка, хотя честно, каждый день пытался погружаться в транс и расти духовно.
День «икс» наступил неожиданно, когда я его не ждал. Как-то в один из своих выходных, когда я лежал на травке возле водопада в обществе своих подруг, усиленно покувыркавшись с ними и поплескавшись с криками и визгом в прохладной воде, я закрыл глаза и попытался в очередной раз погрузиться в транс, ну, чисто по привычке.
Тело все гудело, усталое, в приятной истоме от любовных игр и купания, и все мои мысли куда-то ушли, поглощенные полученным удовольствием. И вдруг на мозг накатила какая-то черная волна, затопившая его до самого предела, не оставившая места для каких-то обыденных мыслей — я будто провалился в черный колодец, через который не было видно звезд, кроме одной — она сияла в вышине, испуская ровный жемчужный свет. Я потянулся к ней всей душой, и вдруг звезда мне ответила потоком приязни, тепла и любви. Она не говорила мне ничего, но чувства, которые шли от нее, не оставляли никакого другого понимания: звезда любила меня. Каким-то образом я понял: я соединился со своим Семенем и от него ко мне протянулась нить понимания.
Забавно, что для этого пришлось лишь два часа покувыркаться на травке со своими подругами да накупаться до посинения в водопаде. Конечно, все не так просто. Видимо, настало время, когда наша связь с Семенем окрепла, наладилась, тело срослось с ним и приняло его как часть себя, но факт есть факт — случилось это единение именно так.
От неожиданности я вскрикнул, сел, открыв глаза, и, моргая на солнце, долго не мог прийти в себя от ошеломления — свершилось! Наконец-то я настоящий Хранитель, умеющий использовать свои преимущества! Конечно, это преувеличение — ничего я еще использовать не умел, это был только первый шаг в длинном пути обучения умениям Хранителя. Но все-таки это был прорыв.
Девушки, лежащие рядом на травке в соблазнительных позах, тоже открыли глаза и недоуменно спросили меня:
— Ты чего? Что с тобой случилось? Не перегрелся на солнце?
— Нет, все нормально. Кое-что приснилось — хорошее. Не пойти ли нам домой? Что-то я проголодался!
Девушки с готовностью вскочили, за секунду натянули повязки, и мы гуськом зашагали по тропе к деревне.
Время было уже далеко за полдень, мы не ели с утра, да еще и много раз занимались сексом — так что в животе у меня бурчало, и я легко бы проглотил здоровенный кусок мяса да еще закусил бы парой сытных фруктов.
Тропинка шла через лес, разрезая его, как ножом, на ровные участки. Растительность возле моего любимого водопада была не очень густой, и лес просматривался метров на сто вперед. Конечно, за время своей жизни здесь я уже присмотрелся к красотам этого мира, но все равно у меня захватило дух — я немного отстал от девушек, они ушли вперед метров на двадцать, и как же красиво смотрелись они на фоне разноцветных грибов, растений, летающих бабочек и радужных жуков!
Васона приостановилась, оглянувшись на меня, махнула рукой, при этом ее крепкая небольшая грудь поднялась и вызвала у меня такой приток гормонов, что аж кровь ударила в голову. Недаром на Машруме, как сказал Варган, девушки племени акома славились красотой — сейчас я верил ему, а тогда подумал, что греха таить, что высокорослые обитатели этой планеты ценят этих девушек лишь за то, что они такие маленькие в сравнении с ними и выглядят, как их подростки, этакие Лолиты. Я подозревал рабовладельцев во всех возможных грехах, в том числе и в педофилии, кстати, не зря.
На плечо Васоне села огромная радужная бабочка — размах ее крыльев был не менее сорока сантиметров, монстр какой-то, а не бабочка! — та осторожно и медленно смахнула ее, замелькавшую между стволов высоченных деревьев, и улыбнулась мне светлой улыбкой. Мне было хорошо… В голову пришло: «Пусть это обучение длится еще лет… хм… сто? или двести? Меня все устраивает!»
Увы, все хорошее не вечно. Почему всегда, когда наступает наивысший пик удовольствия, в макушку клюет жареный петух? Не знаю, как у других, но у меня всегда так. Ну нет в мире совершенства…
Неожиданно я заметил невдалеке, за кустарником, какое-то шевеление. Я сразу-то и не понял, что это и кто это, потом только увидел знакомые очертания имперского шлема — охотники за рабами! Их было человек двадцать…
Варган рассказывал мне, что особо отчаянные охотники за рабами время от времени пытаются захватить кого-нибудь из акома — в основном женщин, славящихся своей красотой, сохраняемой на протяжении десятков лет. Если их удается поймать, то пленниц продают на соседний материк — Арзум, где ценят смуглых красоток, как сказали бы на Земле, на вес золота.
Впрочем, успокоил он, таких отчаюг уже давно не встречалось, ведь есть еще воины акома, которые славятся свирепостью и бойцовскими качествами, — словом, давно отвадили имперцев от акомского женского контингента. И вот, что я вижу — ловцы рабов собственной персоной! Скорее всего, эти паскудники шли по совсем другим делам, уж не знаю каким, и увидели прогуливающихся в лесу двух драгоценных красоток и с ними невооруженного мужчину, вдалеке от их деревни — чем не желанная добыча? И очень даже драгоценная добыча… не то что какой-нибудь манагер.
Аргана ушла вперед, и когда солдаты обозначили свое присутствие — вернее, когда их присутствие от лесных жительниц уже нельзя было скрыть — она, к своей беде, находилась вблизи охотников за рабами.
Пятеро набросились на нее с сетью, а еще четверо попытались захватить Васону — без сети, просто руками. Она застыла на месте, как будто прикованная, глядя, как в сети трепыхается беспомощная подруга, — видимо, переход от безмятежно-счастливого состояния к неприятностям был настолько резок, что она никак не могла принять адекватное решение (свойство многих женщин, как я замечал еще на Земле, которое плохо сказывается на их умении водить автомобиль).
Я громко крикнул, предупреждая, и побежал в ее сторону, не обращая внимания на то, что со стороны приближались еще с десяток вооруженных бойцов.
Я не успел — четверо оказались возле Васоны раньше меня, и тут я понял, почему акома славятся как свирепые и опасные бойцы. Первый же подбежавший к девушке охотник, выше ее на голову, получил такой удар в живот ногой с разворота, что согнулся, как перочинный нож, и улетел к дереву, где и обмяк беспомощной кучей тряпья, второй упал на колени, зажав нос, — из-под его ладоней ручьем текла кровь — похоже, Васона сломала ему нос и, скорее всего, выбила зубы, так как перед ним валялись белые кусочки кости. Двое других навалились на девушку — и тут подскочил я.
Первого охотника я убил прямым ударом в переносицу, вогнав ему кости черепа в мозг, второго — оглушив ударом в шлем ногой и потом свернув ему шею. Посмотрев по сторонам, я увидел, что вооруженные охотники, обнажив мечи, обходят нас с двух сторон, пересчитал — двадцать три человека. Значит, их было двадцать семь… Аргану, трепыхающуюся в сети, оттащили в сторону и там вязали путами, а остальные явно решили не дать нам уйти любыми способами — само собой, никому неохота иметь за спиной целую деревню разъяренных воинов акома.
Я не строил иллюзий — даже если мы с Васоной голыми руками положим половину отряда, остальные нас посекут мечами, или расстреляют из луков — пятеро из них уже доставали из горитов эти убийственные штуки.
Я крикнул Васоне:
— Быстро! Бежим отсюда! — И мы рванули из схлопывающегося капкана в сторону деревни. До нее было около пяти километров…
Васона помчалась вперед, я подождал, пока она обгонит меня, чтобы прикрыть спиной, и мы помчались что есть духу за подмогой. Выручить Аргану можно было только с помощью соплеменников — в этом не было сомнений.
Мы бежали, постоянно и резко меняя направление — я помнил про луки, о чем и крикнул Васоне. Уже несколько раз стрелы свистнули рядом, едва не задев мне плечо и врезавшись в соседнее дерево. Охотники топали следом, но они были отягощены броней и оружием, а потому не могли с нами соревноваться. Метров через триста они окончательно отстали, и я уверился в том, что мы оторвались и опасность для нас миновала. Однако, как всегда, надежды были перечеркнуты неожиданно и жестоко.
Еще в самом начале моей жизни тут я заметил, что дротики и стрелы в этом мире летят на огромное расстояние — гораздо большее, чем на Земле. Это объяснялось просто: притяжение планеты действовало на брошенные предметы с гораздо меньшей (практически вдвое меньшей) силой. То есть при том же натяжении тетивы лука, при том же усилии, затраченном на пуск стрелы и на преодоление ее инерции, летит она в два раза дальше. Масса стрелы остается прежней, а тяготение, загибающее ее к поверхности планеты, меньше.
В итоге — практически за четыреста метров от стрелявшего — шальная стрела, выпущенная в нас, пробила Васоне грудную клетку, когда та обернулась посмотреть, что со мной и где преследователи.
Она сразу не поняла, что случилось, только удивленно ойкнула, потом обмякла и стекла вниз по стволу дерева, скользя по нему длинными красивыми пальцами.
Я не поверил своим глазам — ведь не может быть так несправедливо! Только час назад я был счастлив, мы валялись на травке, занимались любовью и смеялись, обсуждая жителей деревни и друг друга, и вот — одна из моих подруг, практически жена, лежит со стрелой в груди, а вторую уводят в рабство те, кого я ненавижу больше всего на свете, — работорговцы!
Мне казалось, что прошло очень много времени с того момента, как я застыл столбом, глядя на закатившиеся глаза подруги, но вряд ли — скорее всего, секунды три-четыре. И это много… Но я ведь еще никогда не терял близких — папа и мама были (слава богу) живы, дяди и тети тоже. И вот близкий мне человек лежит под ногами как труп.
После этой шоковой паузы настал момент действия, и в моей крови вскипел адреналин — мне хотелось бежать за этими уродами, рвать их на части голыми руками, как берсерку, и я точно сделал бы это, если бы не мысль о том, что Васону еще можно спасти.
Подняв девушку на руки, как маленького ребенка, я ринулся к деревне со всех ног, развив такую скорость, какую не развивал никогда, даже во время бегства из рабства. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, и если бы не зверские тренировки, наверное, я упал бы замертво.
Васона лежала на руках теплая, такая близкая и почему-то очень родная… тропа неслась под ногами, сандалии глухо шлепали, разбрасывали мягкий мох, а мои легкие, как меха, всасывали и выбрасывали из себя воздух.
Я вбежал в деревню на глазах ошалевших людей, кинулся к дому Варгана и крикнул ему, выглянувшему из комнаты:
— Скорее, Хранитель, спаси ее!
Он засуетился, принял у меня Васону и осторожно положил ее на циновки. Потом приложил голову к груди, послушал, нахмурился и грустно покачал головой:
— Нет…
— Не может быть! Послушай! Она же была жива только что!
— Извини, Вас, она мертва уже давно, минут десять или больше. Расскажи, что случилось, и где Аргана. Успокойся. Все мы смертны. Даже мы с тобой. Теперь — дело.
Он почти взревел, вырвав меня из состояния горя, а я хриплым срывающимся голосом пересказал ему события последнего часа. Варган крикнул в собравшуюся толпу, и через несколько минут у хижины уже стояли человек шестьдесят воинов в полном боевом вооружении. Их раскрашенные белым лица были суровы, они скалили зубы в яростной гримасе, некоторые потрясали щитами и копьями — все жаждали крови работорговцев. Варган тоже уже был одет в броню и полностью вооружен. Я обратился к нему:
— Я тоже пойду, дай мне оружие!
— Пойдешь. Оружия у нас хватает — возьмешь у кого-нибудь, если понадобится. Беги вперед, покажи место, где все случилось.
И я побежал. В груди у меня горел огонь мести. Как я надеялся настигнуть этих негодяев! И Аргану было жаль — она уже прочно занимала свое местечко в моем сердце, как и Васона, и я, конечно, не мог не думать о ней, не переживать за нее.
Отряд воинов бежал за мной, слегка отстав, — все-таки я был без груза, оружия и доспехов, — но и они неслись следом, не сбавляя скорости, как толпа демонов.
Вот и то проклятое место, где погибла Васона, — никаких работорговцев, конечно, уже там не было. Отряд во главе с Варганом и со мной побежал туда, где я видел их последний раз и откуда они пустили стрелу. Мы промчались мимо трех трупов — их даже не подобрали, оружие и броня так и остались при них, похоже, солдаты бежали в страшной панике. Я боялся увидеть труп Арганы — вдруг убьют, типа в отместку, но нет, зачем им бросать такое сокровище!
Чуть подальше этого места мы увидели множество следов копыт — оказалось, что охотники за рабами прибыли сюда верхом. На этой планете в качестве ездовых использовались животные, похожие сразу и на лошадей, и на лосей, — назывались они загары. Это крупные копытные с небольшими рожками, в общем, практически аналог лошадей.
Один из следопытов посмотрел на следы, прошел по ним чуть дальше, вернулся и сказал:
— Нет смысла преследовать. Они уже очень далеко — на загарах они от нас легко уйдут, не догоним.
Варган кивнул:
— Возвращаемся в деревню. Сегодня вечером совершим обряд похорон Васоны, пойдем готовиться.
И мы все направились обратно в деревню, удрученные происшедшим, задержавшись только для того, чтобы снять с трупов убитых охотников снаряжение. По дороге никто не шутил и не смеялся, слышно было только сопение воинов да шлепанье ног по тропе.
Я все время думал: что я сделал не так? Как я мог допустить гибель подруги? Перебирая в памяти события, я так и не смог найти никакой ошибки. Случайность, рок… Если бы мы решили вернуться от водопада чуть раньше или, наоборот, чуть позже — мы бы не встретили охотников за рабами, они бы не захватили Аргану, не погибла бы Васона и жизнь текла бы по-прежнему весело, радостно и беззаботно.
Я шел, вспоминал эти счастливые дни, и слезы текли из моих глаз. Только одно слово билось в голове —
Похороны заняли несколько часов. Старухи деревни омыли ее тело — меня не допустили к ней, не положено мужчинам видеть, как это происходит, да я и не рвался — затем закрутили в слои ткани, похожей на шелк — а может, это и был шелк, не знаю — и положили на носилки.
У акома покойников сжигали, пепел же потом развеивали по джунглям, как дар деревьям, удобрение.
На площадке для похорон уже был собран помост, над грудой сухих бревен возвышались охапки хвороста — оставалось только поднести огонь, и душа Васоны отправится к солнцу, тело же уйдет в лес.
Я стоял перед костром, глаза мои были сухи — их щипало, но слезы куда-то пропали. В этот день я как будто стал старше лет на двадцать — судьба мне показала, как быстротечна человеческая жизнь, из меня как будто выжгло мою всегдашнюю оптимистичность и легкость, оставалось лишь желание отомстить, а еще — выручить Аргану.
Зажечь костер поручили старейшине племени, как полагалось по закону акома, и седой стройный старик поднес к пирамиде из бревен горящую ветку…
Я не стал смотреть дальше на происходящее, только слышал, удаляясь от костра, треск и гул пламени, пожирающего то, что осталось от веселой хохотушки, полтора года бывшей мне и другом, и любовницей, считай — женой.
Вернувшись в деревню, я пошел к себе в хижину и уселся на циновки.
Было сумрачно — наступала ночь, очаг не горел, некому теперь было зажечь тут огонь. Так я просидел часа два, пока за спиной не раздался голос Варгана:
— Давай мы тебе подберем двух девушек — ты же не должен теперь жить один, кто-то будет о тебе заботиться. Я понимаю, что тебе тяжело, за пятьсот лет я много раз терял и друзей и подруг, но проходит время, все забывается, жизнь идет дальше, таков закон. Ну так что, прислать к тебе девушек? Или лучше с утра прислать?
— Нет. Варган, я утром ухожу.
— Куда это ты уходишь? — В голосе Варгана послышалось неподдельное изумление. — Ты не закончил обучение Хранителя, ты еще не готов! Пока не будешь готов, я тебя не отпущу!
— Отпустишь. Или я буду драться с тобой насмерть. И ты знаешь, теперь я не слабее тебя. Что касается обучения — я закончу его потом, когда освобожу Аргану. Я обязательно вернусь и закончу обучение, обещаю. Если буду жив. А я не намерен дать себя убить. И еще — сегодня я наладил контакт с Семенем. Теперь я в любой момент могу к нему обратиться, и оно откликнется. Если хочешь мне помочь, дай мне снаряжение воина, там же осталось вооружение убитых мной охотников, по закону акома оно мое.
— Да нет проблем — конечно, твое. Получишь ты его. Только обещаешь, что вернешься для обучения?
— Мне что, три раза повторить. — Я начинал уже сердиться. — Сказал, вернусь, значит вернусь. После того, как освобожу Аргану.
— А если Аргана погибла и вернуть ее нельзя? Тогда как?
— Тогда я узнаю, что она наверняка мертва, и вернусь для обучения. Устраивает?
— Устраивает. Только вот еще что: давай проведем последние часы перед твоим уходом с пользой. Я хоть вкратце расскажу тебе, что ты можешь делать, управляя своими способностями. Скорее всего, это тебе пригодиться в твоем пути. Конечно, все ты не запомнишь, но хоть часть информации да останется. Настаиваю на этом. Прослушай маленький курс Хранителя, а потом иди куда хочешь — удерживать не буду.
— Согласен. Говори.
Варган сел рядом и начал свою многочасовую лекцию. Я слушал, впитывал и думал по привычке: «Что день грядущий мне готовит?»
Лишь под утро мне удалось поспать часа два, но около семи утра я встал, как поднятый сиреной, и начал собираться. Варган оставался ночевать в моей хижине, потому он тоже сразу вскочил на ноги.
— Сейчас я принесу тебе снаряжение и оружие. Уговаривать остаться больше не буду — вижу, ты решил все окончательно. Ну что же, надеюсь, твое путешествие будет удачным и для тебя, и для Арганы. Похитители, скорее всего, уже в городе, так что тебе нужно поторопиться. Я тебе дам немного денег — хватит на пару недель жизни и на три экзамена — не забывай, что статуса у тебя нет, а значит, тебе придется начинать все с самой низшей ступени. Сейчас ты по воинскому мастерству находишься на девятом или десятом уровне, но не бросай занятий и при каждом удобном случае тренируйся. Только твое умение залог успеха и даже жизни. Знаний Хранителя в полном объеме ты не получил, потому постарайся использовать то, что я тебе преподал за эти короткие часы. Ну вот и все, ученик. Надеюсь, что ты все-таки вернешься.
Варган закончил свою длинную речь и исчез за дверями хижины, а я прошелся по комнатам, как бы прощаясь и с домом, и с лучшим периодом своей жизни… я рассматривал вещи, которые принадлежали девушкам, вспоминал свои дни с ними, и у меня опять защипало в глазах.
Не позволяя себе раскиснуть, я встряхнул головой, глубоко вдохнул и проделал ряд упражнений для разминки, прогоняющих сон, потом повторил несколько боевых ударов — бой с тенью — и закончил как раз перед приходом Варгана, вывалившего передо мной ворох различного барахла.
Я стал разбирать снаряжение, а Варган продолжил свое напутствие:
— Вот, возьми, это самая лучшая броня из железного дерева, а это самый длинный меч из нашего деревенского арсенала. Шлем и щит — тоже оттуда. Солдатские хренового качества, не пристало воину акома ходить с какими-то зубочистками. Запомни: ты — акома из деревни Алаур. Твоя кожа уже потемнела, так что от обычных акома тебя отличает только массивность, но тут ничего не поделаешь. Да и наплевать — кому какое дело? Может, ты уродился таким. Так и отвечай, если что. Воинские законы ты знаешь — слава богам, — я тебе вдолбил их еще год назад. Так-то я не особо боюсь — теперь ты можешь постоять за себя, но все-таки будь осторожен. Никому не раскрывай сведений о себе, не рассказывай о цели путешествия. Ты просто молодой акома, вышедший из леса на заработки, хочешь собрать денег на покупку жен. И вот еще что — ты больше не Белый Вас. Под этим именем лучше не появляться в империи. Не забудь — тебя могут помнить как белого демона Васа. Придумай новое имя. Как ты будешь зваться, чтобы я знал?
Я подумал, слегка усмехнулся:
— Манагер. Теперь я — Манагер.
— Ну что же, Манагер так Манагер. Созвучно с именами акома, так что все нормально. Вместо набедренной повязки надень вот эти полотняные штаны и жилет — так ходят все воины в городах империи. Ну что, теперь ты вроде как готов. Долгих прощаний не будет, слез тоже. Возвращайся, ученик!
Варган вышел из хижины не оглядываясь, а я остался один.
Надевать броню сразу я не стал — сложил в вещевой мешок, на него приладил щит, а меч и кинжал повесил на пояс. Лука у меня не было, хотя я и хорошо умел из него стрелять. Варган мне объяснил, что лук выпадает из моей версии молодого акома, вышедшего на заработки: это орудие убийства стоит столько, что акома мог спокойно продать свой лук и купить себе минимум двадцать жен, да еще и деньги бы остались на обзаведение хозяйством.
Ну вот и все. Я окинул взглядом свой дом и решительно вышел за порог. Мне было немного страшно, немного грустно и немного тоскливо — почему-то мне казалось, что я уже никогда сюда не вернусь.
Из деревни в сторону города вела незаметная тропа — неопытный человек бы ее и не увидел, но я знал, где она проходит, и потому зашагал по ней уверенно и быстро. Эта тропа километров через десять выводила на более широкую, которая использовалась всеми местными обитателями, а та, в свою очередь, на имперскую дорогу, ведущую прямо в город, — так небольшие ручейки сливаются в полноводную реку, чтобы оказаться потом в море.
Шагалось мне легко: на ногах у меня были новые сандалии, вторая пара лежала в рюкзаке, меч и кинжал движению не мешали, они были приделаны к поясу по типу катан японских самураев — рукоятками вниз, клинками назад и вверх, броня весила немного, так что прогулка пока была почти что развлечением, если забыть, зачем я на нее отправился.
Мои волосы сзади были стянуты в воинский хвост и перевязаны кожаным ремешком — за полтора года они довольно прилично отрасли. Варган рассказал мне, почему, когда меня поймали охотники за рабами, мне сразу же отрезали волосы почти под корень. Дело в том, что воинский хвост имели право носить только воины, а, отрезая мне волосы, охотники символически лишали меня мужества, то есть превращали в раба. Короткие волосы в этом мире носили только рабы и женщины.
Да, да, женщины здесь носили очень короткие прически, у нас на Земле их назвали бы «мальчуковыми» — не помню, как они точно называются, парикмахерское дело никогда не входило в перечень моих пристрастий. Я и длинные волосы-то на Земле отрастил себе потому, что страсть как не любил стричься. Теперь мои волосы были моей гордостью, показывали всему миру, что я мужчина и воин. За отрезание волос у мужчины можно было поплатиться жизнью. Каждый воин ухаживал за своей шевелюрой сам, сам стригся, а отрезанное волосы сжигал или закапывал — считалось, что в волосах заключена сила духа и удача.
Интересно, что кроме стрижки волос на голове женщины еще уничтожали все волосы на теле — по крайней мере, женщины-акома. Хотя… я знал еще одну женщину, в самом начале своего машрумского анабасиса — я имею в виду ту рабыню, что встретил в бараке для случки, — так она тоже была с короткой прической и гладкая, как бильярдный шар. Ничего не могу сказать плохого об этом обычае, мне он очень даже нравится, хотя я так и не сумел дознаться, откуда это повелось и какими законами регламентируется. Вот принято так — и все тут. На мои вопросы все, с кем я разговаривал по этому поводу, даже Варган, только недоуменно пожимали плечами: чего, мол, пристал?! Ну вот так принято, и успокойся.
На мужчин эти традиции не распространялись, они могли обрастать, как хотели, хотя бородатых я тут тоже не видел. Растительность на лице уничтожали, используя листья одного из растений, — они так «выжигали» волосы на подбородке (и не только на подбородке — как раз больше всего растение использовали женщины), что те не росли потом месяц и более.
Когда я первый раз попробовал это средство, то подумал, что если бы перенести растение на Землю, развести там плантации — да я бы озолотился! Если бы не пристрелили конкуренты — компании, делающие бритвенные станки и кремы для бритья и эпиляции…
Дорога лентой тянулась под ногами, деревянные сандалии стучали по утоптанной земле, а я все думал и думал… Как мне найти Аргану в большом городе? А может, ее уже переправили на корабль и везут на другой материк? Как только я приду в город, схожу на рабский рынок и попытаюсь получить там информацию, все остальное потом. Надеюсь, что Аргана в городе, это облегчило бы мне все дело. А если ее там нет? Значит… приму решение на месте. Чего сейчас трепать себе нервы и увеличивать количество вариантов — это просто глупо.
Параллельно надо заняться статусом — стоит сразу отправиться в фехтовальную школу на экзамен. Варган сказал, что мне хватит на три экзамена, значит, я буду воином третьего уровня. Хм… слабовато, но куда деваться? Надо зарабатывать самому, никто мне не станет давать деньги просто так.
Большая торная тропа вывела на тракт. Он соединял город-порт Скарламон с другими городами империи, находящимися в глубине материка. Я расспрашивал Варгана о том, что собой представляет Скарламон, и вообще, были ли у меня шансы после побега как-то там устроиться. Он долго думал, а потом сказал так: «Шансы были, но минимальные. Скорее всего, ты либо опять попал бы в руки рабовладельцев, либо спрятался в трущобах и занялся грабежами и разбоем, в конце концов окончив жизнь от руки палача или от меча стражника. Основной вариант — первый, судя по тебе, ты вряд ли бы прирезал человека за его кошелек. То, что тебе предлагали пробраться на какой-то из кораблей, не исключает ни первого, ни второго из вариантов».
Со слов Варгана, население города составляло около трехсот тысяч человек — по меркам этой планеты, Скарламон был очень крупным центром, с ним могли сравниться только столица Арканака Аурена с населением около пятисот тысяч и несколько городов-портов на побережье, но те были гораздо меньше.
В Скарламоне находился самый крупный невольничий рынок во всей империи, куда стекались рабы со всех сторон света и откуда они растекались по городам и странам. Порт мог одновременно принять несколько сотен кораблей, а вещевой рынок обслуживал тысячи и десятки тысяч купцов со всего света. В общем, это был огромный город-рынок, этакий «Черкизон» Машрума.
Хорошему воину в нем было довольно легко найти себе работу — каждый купец опасался грабежа, а количество грабителей, воров и всевозможных разбойников зашкаливало за все возможные пределы. Но это понятно — где деньги, там и те, кто хочет на халяву ими поживиться. Вот в какой город я направлялся.
Расстояние до Скарламона составляло около семидесяти километров, и я не рассчитывал дойти за один день. Варианты были таковы: или ночевать в джунглях, рискуя подвергнуться нападению случайных грабителей или охотников за рабами, или остановиться в каком-нибудь из постоялых дворов, регулярно попадающихся через пятнадцать-двадцать километров вдоль тракта. Я склонялся к тому, чтобы заночевать в «мотеле» — деньги есть, пора приучаться к цивилизованной жизни, а то совсем одичал в джунглях. Всегда можно успеть залечь под куст…
Мне повезло. Как только я вышел на тракт, через полчаса меня догнала огромная повозка, крытая плотной тканью, она была до смешного похожа на те, что когда-то использовали переселенцы на Диком Западе, — большие деревянные колеса, огромная телега, крытая плотной тканью, две «лошади», бодро тащившие по пыльной дороге это циклопическое сооружение, на облучке которого сидел кряжистый седой мужчина с красным носом и длинным воинским хвостом на затылке.
Повозка обогнала меня, обдав облаком пыли, и остановилась метрах в десяти. Из нее высунулся ее хозяин и, дождавшись, когда я с ним поравняюсь, спросил:
— Привет, акома! Ведь ты же акома? Работа нужна? Все равно же ты идешь в город, так, может, сопроводишь меня? Мой охранник заболел животом и остался в последнем постоялом дворе, а у меня время не терпит, надо доставить пряности до отплытия корабля. Говорили, что впереди, в ущелье Двух Сестер, пошаливают лихие ребята, потому охранник мне пригодится. Хм… чего молчишь? Ты вообще понимаешь на нашем языке?
— Понимаю, — усмехнулся я, — нужно обсудить мою плату, а там, возможно, и договоримся.
— Ну что плату, что плату, — пожал плечами купец. — Обычная плата! — Он сделал очень честные глаза, после чего я сразу заподозрил, что сейчас меня будут разводить на бабки. — Кормежка и десять монет, когда мы прибудем в город. Если произойдет нападение и ты его отобьешь — двадцать монет, если при этом будешь ранен, но отобьешь, легкое ранение — тридцать монет, тяжелое — пятьдесят.
— Увеличивай все в два раза, и по рукам, — ответил я уверенно.
Варган мне рассказал примерные расценки, и они были раза в три больше, чем назвал мне купец. Но я не собирался особо задирать цену — все равно шел в город, а так — и на транспорте, да и деньги лишними не будут.
Купец попытался торговаться, но я с каменным выражением лица только отрицательно поводил головой, и он наконец сдался:
— Ладно, Мурак с тобой! Надевай свою броню да внимательно следи за окрестностями. Говорят, неделю назад Арнука ограбили в двух часах езды отсюда, тут стало неспокойно. Всякого бесстатусного сброда развелось, как червей! Хм… а у тебя есть статус? Нет? Впрочем, наверное, ты собираешься его в городе получить. Вы всегда там делаете. Какой примерно у тебя статус, как ты себя оцениваешь?
Я покосился на грудь купца, увидел пять звездочек — довольно высокий статус для простого, незнатного человека и уверенно ответил:
— Выше, чем у тебя.
— Я так и думал! — удовлетворенно воскликнул купец. — Вы, акомы, всегда славились воинским умением. Что, на жену зарабатывать собрался? — хохотнул он и тут же примолк, увидев, как я нахмурил брови. — Ладно, ладно, твое дело. Давай скрепим договор и поедем — время не терпит, к вечеру мне надо добраться до постоялого двора у въезда в город, а утром в порт.
Я запрыгнул в повозку, мы с купцом плюнули каждый на свою ладонь и ударили по рукам, точнее, по ладони противоположной стороны — так здесь скрепляли договор. Потом я с отвращением вытер ладонь о штаны — дикий мир диким миром, но моя нежная интеллигентная натура не выносила некоторых варварских обычаев, брезглив-с. Знаю, что от некоторых понятий цивилизации, таких, например, как гигиена, здесь пора бы избавиться, но ничего не могу с собой поделать.
Итак, договор был скреплен, я надел свою броню, повесил на руку щит, и повозка снова медленно запылила по дороге. Я старался идти немного в стороне и впереди нее, чтобы не задохнуться в облаке пыли, что она поднимала.
Красноватая почва джунглей, в которой была выбита дорога, истолченная сотнями тысяч ног и повозок, представляла собой слой тонкой, как пудра, пыли, в которой ноги тонули по щиколотку. Пыль была горячая, и казалось, что ноги погружаются в слой горячей воды. Я знал, что в сезон дождей, который настанет месяца через три и продлится месяца два, эта пыль превратится в непролазную грязную жижу, после чего движение на тракте практически остановится, за исключением нечастых перемещений особо жадных или же особо рьяных купцов, а также имперских почтовых гонцов.
Купец, довольный наймом охранника, все время чего-то спрашивал, рассказывал, я односложно отвечал, особо не вникая в разговор, и внимательно посматривал по сторонам. Купцу чего — болтай и болтай, а я, если хочу получить в дальнейшем хорошую работу, должен добросовестно сделать эту, иначе прокатится дурная слава… и останется одна забава — «пальцы в рот и веселый свист».
Однако пока что все было тихо, и я слегка расслабился, все более и более увлекаясь беседой с попутчиком. Как он словоохотливо поведал, его товар требовал быстрой доставки, так как специи и пряности со временем теряют свои драгоценные свойства. В городе он сдает пряности оптом перекупщику, отправляющему товар на другой континент, и снова едет вглубь Арканака закупать товары у плантаторов. Культуры, из которых изготовляли пряности — что-то вроде наших перцев и шафранов, — самого лучшего качества росли на окраине джунглей, на границе с пустыней Асанак. Можно было найти пряности и поближе, но, как сказал купец, они не отличались особо тонким вкусом, а ценители желали именно пустынных пряностей. Почему? Да кто знает — может, почва другая, может, пустынная сушь так действовала на растения, но все обстояло именно так.
Со слов купца, дороги империи были довольно спокойны, лишь иногда на них пошаливали разбойники — вот как сейчас, — и то их шайки обычно были небольшими — до десяти человек, и если им оказывали упорное сопротивление, они быстро отступали, предпочитая грабить одиноких путников. Хотя всякое бывало.
Поговаривали, что в прежние годы, лет пятьдесят назад, дороги были непроезжими из-за толп грабителей, практически парализовавших передвижение по трактам. Это случилось после войны с Арзумом, когда император соседнего материка-государства, разъяренный массовыми вылазками арканакцев в Арзум с целью захвата рабов, объявил им войну и на материке высадился экспедиционный корпус, огнем и мечом прошедший через всю империю.
Захватчиков изгнали, но экономика Арканака пришла в такой упадок, что людям оставалось только или помирать с голоду, или грабить более удачливых соплеменников.
Нынешний император, Око Машрума Сантанадапия, железной рукой навел порядок после того, как его престарелый отец не выдержал потрясений войны и благополучно отправился в мир иной, лежа на одной из многих тысяч своих наложниц, — видимо, перетрудился, думая о государственных нуждах. Какую-то часть грабителей уничтожили, а какую-то отправили в рабские лагеря, где они приумножили славу и богатство империи.
Так что теперь дороги были довольно спокойны, и вот уже десять лет купец Рагун спокойно ездит по ним, зарабатывая себе на спокойную старость и обеспечивая свою многочисленную семью. Раньше, с его слов, он был очень неплохим рубакой, да и сейчас еще мог постоять за себя, потому отправился в путь без своего заболевшего охранника. Жалко его, конечно, но что делать — бизнес есть бизнес. Купец заверил, что оставил ему достаточно средств, чтобы лечиться и питаться.
Семья у купца, как он сказал, состояла из трех жен и десяти дочерей, так что ему приходилось несладко. Мужчин в его семье больше не рождалось, а боги, хотя он регулярно приносил жертвы и богу любви Аранасу, и богу плодородия Гистасуну, и богу удачи Одакому, посылали ему только девок, годных лишь для продажи в жены. Вот только давали за них пока что мало, хотя он утверждал, что девки не такие уж страшные.
Как будто подтверждая его слова, из-под полога повозки высунулась довольно прелестная головка с короткими каштановыми волосами и курносым носиком и сказала:
— Так папаша цену за нас такую залуживает, что у женихов сразу мужское нестояние наступает! Дождется, когда мы все будем такими же старыми, как и он. И тогда вообще никому не нужны станем.
— То-то вы наверстываете, шляетесь по мужикам, кувыркаетесь под кустами, пока отец в отъезде! Вот потому и не берут, что вы слишком слабые на передок! И вообще, чего ты подслушиваешь, бесстыдница! Сиди там и сиди с Миракой, а не вмешивайся в разговор мужчин!
— Да ты так вопишь, что волей-неволей все слыхать, все окрестные джунгли уже знают, какие мы шлюхи и как нас никто не берет!
— А то они не знают, какие вы шлюхи! — парировал несчастный папаша. — Вот видишь, акома, какое воспитание у нынешней молодежи! Ну никакого почтения к отцу, только неблагодарность! Да, кстати, как тебя зовут? А то акома да акома, надо хоть имя-то узнать того, кому доверил охрану своего богатства!
— Дочерей, что ли? — усмехнувшись, спросил я. — Манагером меня зовут.
— Да если бы! Тоже мне богатство! Они прожрали продуктов уже больше, чем за них дадут женихи! Потаскушки чертовы! Ну-ка залезь обратно в повозку, засранка ты эдакая! Увязались на мою голову, город, мол, посмотрим, может, женихов найдем! Приключений на свой зад ищут, а не женихов.
Купец еще что-то бормотал, а я искоса посмотрел на девушку, которая, не обращая внимания на бурчание отца, выпрыгнула из повозки на дорогу и потянулась всем телом, выгнувшись, как кошка. Это была довольно светлокожая девица, выше меня на полголовы, одетая в шелковую набедренную повязку, открывающую на легком полуденном ветерке крепкие смуглые ягодицы, и во что-то наподобие топика, едва прикрывающего полную грудь. Ее серые хулиганские глаза весело глядели на окружающий мир, курносый носик как будто принюхивался к запахам, а короткие каштановые волосы были густы, как шерсть норки.
Девушка внимательно осмотрела меня с ног до головы и сказала низким вкрадчивым голосом:
— Меня зовут Рила. Ты Манагер, как я слышала? Какой ты маленький… хм… но довольно крепкий. Говорят, акома очень хороши в любви? Надеюсь, мы подружимся… Прежний охранник был совершеннейший мужлан и не умел обращаться с девушками. Вот и поплатился — закончил черным поносом.
— Уж не ты ли пособила этому, бесстыдница? — крикнул с облучка повозки купец. — Теперь этого обхаживаешь! Ну нет ни стыда ни совести! Прямо на глазах отца с мужиками крутит! Вот чертова шлюха!
— Ну хватит, папа! Не слушай его, — обратилась она ко мне, — если бы не я, он до сих пор торговал бы в лавке товарами для нищих — это я нашла ему клиента на пряности, я договорилась через знакомых, где их закупать по нормальной цене. Послушаешь его, так можно подумать, что мы такие бесполезные телки, годные исключительно для постельных утех и родов. А то, что охранник слег, так я его предупреждала: не жри всякую гадость у уличного разносчика, — но вы же, мужчины, лучше всех все знаете, такие великие!.. Вот и дрищет теперь на постоялом дворе.
— Фу, какая грубость! Вот видишь, Манагер, какие у меня дочери?! Пока я был в разъездах, нахватались всякой гадости! Разве их возьмут приличные мужчины? Только какой-нибудь приблудный безродный вояка, и то сто раз подумает, прежде чем связать с ними свою судьбу. — Купец осекся, взглянув на меня — не обиделся ли я, ведь я-то как раз и был безродным приблудным воякой. Увидев, что я не обиделся, продолжил: — Вот так и живу — жены дуры, дочери шлюхи, а сам вечно в дороге! Хорошо тебе — у тебя еще жен нет, а вот появятся — сразу узнаешь, что почем, да будет поздно!
Он глянул на меня и осекся. Видимо, почувствовал, что затронул что-то больное, так изменилось мое лицо. Я опять вспомнил вчерашние похороны, зачем я иду в город, и мне стало не до смеха. Сумею ли я когда-нибудь забыть Васону? Забыть не забуду, боль в сердце останется надолго…
Из повозки высунулось еще личико — девушки помоложе, лет семнадцати, с острым шустрым носиком. Она была одета примерно так же, как и Рила, только ее наряд был еще микроскопичнее. Вот нравятся мне здешние прикиды, и все тут: чего скрывать под тряпками такую красоту? Только вот… от работы отвлекает и навевает дурные мысли.
Кстати о работе, надо бы повнимательнее смотреть за окрестностями, а то отвлекся на болтовню, а по времени мы уже возле того места, о котором говорил Рагун, ну, того, где ограбили другого купца.
Конечно, отчаянные люди эти купцы — пускаться в путешествие в одиночку да еще с дочерьми, которые сами по себе желанная добыча для рабовладельцев, на мой взгляд, было совершеннейшим авантюризмом. Вот нарвались бы на тот отряд, который захватил Аргану, мало бы не показалось. А может, это они и на дороге грабят? А что, вполне вероятно. По моим сведениям, такие отряды как раз и состоят из деклассированных элементов, настоящих отморозков. Не всех перевешал император, ох не всех.
Но нет, ничего плохого с нами не случилось. Мы прошли узкую теснину, огражденную по краям пологими холмами, заросшими густым лесом, — великолепнейшее место для засады, купец и девушки там притихли, перестали болтать и переругиваться и воспряли духом только тогда, когда вышли в долину.
Нападение случилось уже гораздо позже, когда до города оставалось каких-то десять километров. Уже смеркалось, и по вечерней прохладе загары ходко тянули повозку вперед, предвкушая стойло, кормежку и отдых.
Днем мы остановились на небольшую по времени стоянку, напоили лошадей, не расседлывая их, накормили. Ну и сами пообедали, чем боги послали. А боги посылали купцу вполне неплохую еду, которой было не стыдно набить живот даже такому привередливому манагеру, как я, — копченую рыбу, копченое со специями мясо (я не хотел думать, что это было за мясо, вдруг ящерица какая-нибудь), много фруктов и легкого вина, от которого я отказался в пользу разведенного водой кислого сока, чем вызвал насмешки девиц — мол, какой мужчина не пьет вина, только импотент какой-нибудь. Да, были поползновения заманить меня под кустик на предмет исследования моих мужских способностей, но я их быстро пресек, чем вызвал гнев и неудовольствие женской части нашего экипажа.
Итак, уже в сумерках, без каких-то нот об объявлении войны, без разбойничьих свистов и угрожающих потрясаний мечами на нас было совершено нападение — дешево, сердито и вульгарно.
Из зарослей кустарника, видневшихся за рощей деревьев, вылетел дротик и с силой ударил в бок загару, идущему слева в упряжке. Животное захрипело, завалилось на бок и забилось в постромках, мешая повозке двигаться дальше и напугав второго загара ударами копыт и запахом крови, текущей у него из ноздрей.
Из зарослей выскочили шесть темных фигур с замотанными мордами и, размахивая различными предметами, предназначенными для лишения человека жизни и здоровья, понеслись на нас с недвусмысленными намерениями отнять все имущество, а возможно, и жизни.
Пока они бежали к нам, я успел оценить их вооружение и броню — как таковой брони на них не было, только «кольчуги» из пластинок дерева, оружие — обычные мечи, да еще по паре дротиков за спиной. Потом уже, размышляя над боем, я подумал: «А чего они нас-то не изрешетили этими дротиками? При их-то умении метать! — И рассудил: — А зачем? Люди — потенциальный товар, их можно попробовать захватить живыми и продать, а с мертвых какой прок?»
Не добежав до нас метров десять, бандиты остановились. Один из них вышел вперед и сказал:
— Предлагаю сдаться, быть рабом все-таки лучше, чем гнить в джунглях.
— Это ты так думаешь, — послышался глухой голос купца, — а по мне — так лучше сгнить в джунглях!
— Ну что же, ты сам выбрал, — равнодушно сказал предводитель и скомандовал: — Этих валим, а девок не трогайте. Если они еще и девственницы — хороший куш дадут.
— Обломался ваш куш еще лет пять назад, — пробурчал купец и сказал мне: — Ну что, акома, отрабатывай свою зарплату.
Купец стоял рядом со мной с мечом в одной и кинжалом в другой руке, и видно было, что он умеет с ними работать. Краем глаза я успел заметить, что девушки смогли успокоить взбесившегося от запаха крови второго загара и теперь держали поводья, не позволяя ему опрокинуть повозку.
Двое грабителей напали на купца, а четверо на меня. Подумалось: «Вот теперь у меня есть возможность на полную использовать то, чему научил меня Варган. Только в серьезном бою и узнаешь, чего стоят твои умения».
Четверо бойцов рассчитывали на свой перевес в силе и массе и кинулись в ближний бой, надеясь повалить меня не умением, так силой, — и просчитались. Первого я встретил великолепным ударом щитом — даже Варган от такого удара летел, как кегля в кегельбане, чего уж говорить о каком-то простом вояке. Похоже, я разбил ему голову всмятку, так как до конца боя он больше не шевелился.
Атаку второго я отразил так, как будто на меня напал не взрослый опытный боец, а второклассник, вооруженный пластмассовым мечом, и обратным ударом развалил его бок до позвоночника, прорубив и ребра, и внутренние органы, отчего фонтан крови забрызгал меня с ног до головы. Двое остальных полегли за полторы секунды — пробитая острием меча деревянная броня и дырка в глазу, аж до самого мозга, не оставляли шансов на выживание.
Приостановился, посмотрел — купец довольно ловко отражал удары двух соперников, но его уже зацепили — с плеча капала на землю кровь. Я напал на супостатов сбоку — один тут же умер, с разрубленным затылком, второй погиб от меча купца, отвлекшись на мое вмешательство. Бой был закончен.
Купец тяжело дышал, зажав рассеченное плечо, девушки с испугом, каким-то странным взглядом смотрели на меня, а вокруг была тишина и красота — солнце почти зашло, птицы тихо пели в кустах, а в воздухе разливался сладкий запах ночных цветов… и крови.
— Да, Манагер, ты
Я посмотрел на себя: и правда, меня так залило чужой кровью, что она покрыла меня ровным слоем, как вишневым вареньем, только варенье это пахло железом и смертью.
Девушки выпрягли мертвого загара, а оставшийся, ведомый под уздцы купцом, грустно потащил телегу вправо от дороги, к ручью, олицетворяя собой всю безнадежность и бесперспективность существования тягловой лошади. Теперь ему до постоялого двора придется тащить воз в одиночку.
Прежде чем пойти к ручью, я, превозмогая отвращение, обшарил трупы убитых и забрал у них все деньги, что нашел, — их было совсем немного, двадцать с чем-то монет. Ну и это хорошо, пригодятся. Кроме того, я содрал с них броню и забрал оружие — вот это уже весомо стоило денег, и если уж я собрался зарабатывать на жизнь воинским ремеслом, то на брезгливость у меня не было права. Кто знает, куда мне придется ехать за Арганой и каких средств это потребует. Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным…
Стащив ворох снаряжения к ручью и отойдя в сторонку от того места, где расположился купец, я разделся догола, выстирал в воде свои штаны, жилет, предварительно вытерев ими оружие и броню — не хотел совать в воду, все-таки дерево, вдруг как-то распухнет и размокнет. Потом я узнал, что это было довольно глупо — неужели оружейники делали бы такие вещи, не позаботившись о пропитке, защищающей их от воды. Ну, к примеру, а если б они под дождь попали?
Выстиранные и отжатые шмотки оставил сушиться на ветке, а сам присел на травку, в вечернем сумраке рассматривая чужое оружие. Я пришел к выводу, что оно мало чем отличается от моего — может, и есть в нем какие-то неуловимые признаки отличия, которые мог бы заметить очень опытный человек, а так мечи как мечи. Темное железное дерево, имеющее красноватый оттенок, рифленые рукояти с насечкой и рисунками, не позволяющие скользить ладони, даже если она измазана кровью (убедился). Я невольно залюбовался этим произведением искусства неизвестного мастера — видно было, что меч делали очень умелые и опытные руки, подумалось, что надо узнать, кто мастер, изготовивший этот меч, и заказать ему клинок для себя. Вероятно, он стоить будет немало. Хотя, продав трофейные клинки, я теперь получу достаточно средств для покупки меча и остальных нужных мне вещей.
Сзади послышался шорох, и я резко обернулся, привстав и держа в руке трофейный меч: может, какой-нибудь из супостатов остался в джунглях и норовит пресечь мою молодую жизнь? Но нет. Низкий вкрадчивый голос негромко сообщил мне:
— Ты был так прекрасен — весь залитый кровью, быстрый, как молния, настоящий мужчина! Я так возбудилась, глядя на тебя! Наплевать, что ты ниже меня, зато — самец, настоящий самец!
Последние слова о том, что девица выше меня, как-то сразу охладили мое вспыхнувшее естество, и я подумал: «Э-э-э… а папаша-то был совершенно прав насчет своих дочек. Любит погулять девка-то… Впрочем, а почему нет? Имеет право — если уж на измены жен тут смотрят сквозь пальцы, то уж незамужним женщинам тут вообще карты в руки».
Рила подошла ко мне, длинным пальцем отвела все еще направленный на нее меч, прижалась гибким телом, потом наклонилась и крепко поцеловала меня в губы, прошептав:
— Позже обсудим… — И пошла к повозке.
Я натянул еще не просохшую, волглую одежду и тоже пошел к купцу, который, досадливо морщась, трогал повязку на предплечье. Заметив меня, он с сожалением сказал:
— Старею, видать. Все себя юношей чувствую, а сегодня еле отбился от каких-то двух жалких уродов, если бы не ты — тут нам и конец. Все, больше таких глупых поездок без охраны не будет. Два охранника минимум или один такой, как ты.
Увидев в моих руках трофейное снаряжение, он предложил мне сложить все в повозку — он не претендовал на него, считая все барахло моей честной добычей.
Так я и сделал: увязал снаряжение и оружие в аккуратный тюк и забросил в угол повозки.
Пока мы занимались всем этим, уже стемнело, и купец сказал:
— Давайте-ка мы тут и заночуем, раз уж не успели добраться до пригородного постоялого двора засветло. С утречка встанем и спокойно докатимся до города — как раз и ворота уже откроют. Как только прибудем в порт и разгрузимся — я с тобой расплачусь, как договаривались, и добавлю еще десять монет за спасение наших душ.
— Да, папа, щедрость твоя не имеет границ! — фыркнула Рила. — Накинул бы уж парню сто монет. Если бы не он, сейчас бы нас драли эти уроды, а ты бы валялся с выпущенными кишками! Вот ты барыга так барыга! Совесть имей!
— Его работа такая! — огрызнулся Рагун. — А если всем раздавать свои деньги, останешься голым и босым! Дура ты, дура и есть! Ладно, добавлю ему еще десяток монет, и
— Есть. Тот, которого убили в прошлом году, когда ты поперся в рейс, хотя тебя предупреждали, чтобы не лез в этот лес, пока не придут стражники и не очистят местность. Мы тогда еще всего товара лишились, хорошо хоть живым ушел. Вспомнил того охранника, да?
Купец покраснел, выругался, плюнул и пошел разводить костер.
Через полчаса пламя лизало круглые «варильные» камни, в деревянном котле плавали кусочки мяса, овощей, пряности, а девушки время от времени помешивали похлебку и следили, чтобы температура бульона не снижалась.
Местные похлебки всегда имели привкус копоти, как ни старайся. Видимо, потому, здесь в большом почете были пряности, а еще — очень острые приправы типа перцев.
Когда-то я прочитал, почему в тропиках популярны острые, очень острые, жгучие приправы. Это очень просто и тривиально: все дело в глистах и прочих паразитах, которые в этом климате размножаются со страшной силой, а острые приправы мешают всей этой пакости проникнуть внутрь человека. А вообще-то мне всегда нравилась острая пища — еще на Земле я всегда покупал корейские приправы, корейские вкусности типа острой морковки и грибов, ел и наслаждался.
Наевшись и напившись, мы отвалились от костра — я пошел устраиваться на травку, взяв у купца одеяло. В принципе, оно мне было не нужно, но выглядело бы странно, если бы я спал на голой земле, как мне того хотелось, так что… мне пришлось взять одеяло. Место выбрал подальше от повозки, укромное, укрытое от глаз — если на нас снова нападут, я смогу незаметно подобраться и решить вопрос с нападающими так, как положено по законам военного времени.
Улегшись отдыхать, уже привычно соединился душой с Семенем — оно откликнулось радостно, от него пошла волна любви и приязни. Немного насладившись единением, я отпустил нить и погрузился в темноту — надо было хорошенько обдумать все, что сегодня произошло, и сделать выводы на будущее.
Итак, сегодня состоялось мое первое боевое крещение, и я убил пятерых человек. Жалел ли я их? Покопавшись в себе, понял: нет, не жалел. Они знали, на что шли, а я защищал мирных людей, посему — никакого сожаления, как и в первый раз, когда я убил уголовного авторитета рабов и когда убил охотников на рабов, пытавшихся захватить Васону.
Если бы я мог ее вернуть, я бы убивал этих охотников медленно, разрезая на кусочки, и ничего в душе бы не дрогнуло. Я стал черствым, стал зверем? Не думаю. Разве становились зверями наши русские воины, защищавшие свои дома, свои семьи от грабителей и насильников? Просто они делали то, что должны были делать, и никак иначе. Вот и я — выполнял свою работу, и слава богам, что она была такой правильной с точки зрения морали. Пусть и дальше она будет такой…
Теперь о чисто технической стороне дела. Меня удивило, как быстро я расправился с нападавшими — казалось, что они были детьми по сравнению со мной. Это все равно как первоклашки вышли бы против меня с игрушечным оружием. Почему так вышло? Да много причин — и феноменальная подготовка, данная мне Варганом за полтора года жесточайших тренировок, и мое инопланетное происхождение, с силой тяжести вдвое большей, чем тут, и-и-и… да, похоже, Семя тоже мне помогает, позволяя двигаться гораздо быстрее и реагировать на раздражители молниеносно. Если так, я великолепное живое оружие, о котором может мечтать любой олигарх, желающий получить лучшее в этом мире. Только вот как доказать, как разрекламировать свои услуги? Что-то надо будет придумать…
С этими мыслями я стал засыпать, но, как и ожидал, услышал легкие шаги и шорох — гладкое тело прижалось ко мне, и начался извечный танец, бой, в котором нет победителей, извечный процесс — соединение мужчины и женщины.
Позже, когда мы лежали рядом, усталые и довольные, Рила сказала:
— Ты не только в бою хорош. Лучшего любовника у меня никогда не было, хотя, заверяю тебя, у меня их было достаточно…
— Не сомневаюсь, что достаточно, — усмехнулся я. — Тебе сколько лет?
— Двадцать четыре. Считаешь, что я уже старовата? — Рила настороженно поднялась на локте и взглянула мне в лицо.
— С какой стати? Ты сейчас в самом соку — красивая, пылкая, сильная. Ты мечта любого мужчины! Я вообще удивлен, что ты до сих пор не замужем. Как мужчины могли пройти мимо такого чуда?
Рила усмехнулась:
— Они и не проходят. Снять с меня набедренную повязку норовит каждый первый, а вот замуж, замуж не особенно берут — я слишком умна и независима для них, слишком сильна. А мужчины не любят, когда жена умнее их. Да и за кого замуж-то? Для чего? Чтобы сидеть дома и чистить горшки? Если честно, мне нравится путешествовать, нравится торговать, и если бы не я, мы бы давно голодали. Если ты не понял, папаша только хорохорится, представляя себя важным купцом, заправляю торговыми сделками на самом деле я, а потому он может заткнуться. Я буду делать то, что хочу, и спать с тем, с кем хочу. Пока я еще не встретила мужчину, с которым могла бы представить свою совместную жизнь… кроме тебя, пожалуй, — усмехнулась она в темноте. — Я не знаю, но ты чем-то отличаешься от остальных мужчин, которых я встречала. Я не про строение тела или сексуальные возможности, — она опять усмехнулась, — я про что-то неуловимое, что в тебе есть. Я же вижу — ты умен, ты разговариваешь, как ученый господин, а не как выходец из леса, представитель племени дикарей, ты не тот, за кого себя выдаешь. Может, ты принц, путешествующий под чужим именем? Сознавайся! — Она хихикнула и погладила меня по животу, а потом прижалась теплой упругой грудью, уткнув нос мне в шею.
Я ошеломленно подумал: «Неужели все так очевидно и я так легко прокололся? Первая встречная девушка расколола меня до самой… м-дя, печально. Надо обдумывать все свои слова… и молчать побольше. Непростительный прокол. Впрочем, она очень умна, очень — вот почему ее и не берут в жены…»
Как будто подслушав мои слова, Рила негромко хмыкнула:
— Не бойся, я никому не скажу про тебя, мой принц… если ты еще разок доставишь мне удовольствие… или пару раз.
Утром я был свеж, как тепличный огурец, только что опрысканный водой из лейки. Кровь в жилах играла, планы казались легко осуществимыми, а будущее радужным. Наверное, тому поспособствовали вечерняя победа и ночные игры, а может, я ночью укоренился и слегка попитался из земли — если суп и недодал мне нужных веществ и минералов, то через корешки я все дополучил в полном объеме.
Купец, напротив, был помят, с отекшим лицом и дрожащими руками. Похоже, ему досталось крепко. Возможно, в рану попала зараза, что немудрено в тропиках, и его сейчас трясло в лихорадке. Рила кивнула мне и весело подмигнула, потом нагнулась к уху и сказала: «Ты был выше всяких похвал!» — отчего мое манагерское самодовольство взлетело выше самого высокого дерева, — вот ведь умеют же умные женщины польстить мужчинам. Может, она это говорит каждому, с кем переспала, я прекрасно это понимаю, а все равно приятно!
— Давайте быстрее, ребята, — хмуро сказал купец, глядя на наши подковерные игры. — Меня трясет, боюсь, что зараза проникла в кровь. Надо скорее к лекарю попасть, а лекарь в городе. Рила, давай на облучок, а Манагер и Мирака шагайте рядом — загару полегче будет. Я в повозку, иначе свалюсь. Поехали. Поехали быстрее, если хотите видеть меня живым и здоровым!
Повозка заскрипела и выехала на тракт — трупы разбойников так и валялись у дороги, и только какие-то ночные мародеры-зверьки объели им лица, так что казалось, будто покойники улыбаются нам белыми зубами.
Мирака недовольно посмотрела на трупы, раздраженно сплюнула и прошептала про себя:
— Скоты! Вчера я могла бы лежать под одним из них, а может, и под всеми. Так им и надо, ничуть не жалко! Кстати, Манагер, у тебя совесть есть?
Я опешил: чего это она вызверилась? Вроде никаких грехов я за собой не заметил, о чем не преминул ей тут же сообщить.
— То-то и оно, что не заметил. Старшую сестру заметил, а меня нет? Я что, уродка какая-то? С ней, значит, можно миловаться, а меня побоку? Бессовестные! Вечно я при раздаче подарков последняя!
— Э-э-э… — Я не знал, что сказать. — А не рано тебе? Может, ты еще слишком молода, чтобы думать о мужчинах?
— Ты как будто не акома, — насторожилась девушка, — ведь у вас девушки выходят замуж после первой крови! А ты рассуждаешь, как какой-то жрец из храма целомудрия.
— Да это я так, к слову пришлось, — пошел я на попятную. — Ты вправе решать сама, как и с кем будешь миловаться, согласен. Ну все, отстань, дай подумать. Да и мне надо работать — вдруг кто-то выскочит и нападет на нас снова! Не мешай наблюдать за окрестностями.
— Да ты просто уходишь от разговора, — проницательно сказала и ухмыльнулась Мирака. — Странный ты какой-то… но желанный. Потом обсудим.
И она зашагала к сидящей на телеге сестре, хихикая и чего-то бормоча про себя, типа: «А задница у тебя ничего…»
Я остался в гордом одиночестве и растерянности — это полный аут! Второй раз за сутки меня раскалывает, как орех, влюбленная девица. Да что же это такое делается?! Или бабы мне попались такие хитроумные, или я полный лох — стою на лыжах, а лыжи не едут… или лето, или я… хм, м-дя.
Городские ворота ничем примечательным не запомнились, так как не отличались от каких-нибудь кремлевских ворот, кроме дешевого исполнения и явной функциональности. Впрочем, одно врезалось мне в память — петли ворот были медные. На Машруме это выглядело так, как если бы на Земле петли ворот сделали из золота или платины. Хотя нет — из бриллиантов, примерно такой эквивалент цене этих петель. Такие петли мог позволить себе только большой и очень богатый город, и никто больше. А в остальном — ничего особенного.
Таким я себе и представлял средневековый город: каменная стена высотой с пятиэтажку, часовые, бдящие возле ворот и на стене, будочка «дежурного» для сбора мзды и осмотра груза, ввозимого в город, — все рутинно, пыльно, скучно. Монеты переходят из рук в руки, стражники скучают и вяло переругиваются, решая, кто пойдет за водой, а то горло пересохло, затор в проезде — сцепились два торговца, не желавшие уступить друг другу проезд. Если заменить все это автомобилями и облачить людей в земную одежду, то и не отличишь от жизни обычного города — хамство, скука и пробки на дорогах. Я даже слегка разочаровался — ожидал увидеть что-то эпическое, эдакое, соответствующее сказочным повествованиям и ролевым играм, а тут какое-то дежавю…
Город тоже не представлял собой ничего особенного — этакий на вид арабский городишко с тесно прилепившимися друг к другу домами с плоскими крышами, с разноцветной грязноватой толпой и сладким запахом помоев, знакомым мне по улицам одного провинциального города, в котором я побывал в командировке. Там, всего в нескольких кварталах от центра, добрые граждане выплескивали мочу из ведер просто на мостовую, под ноги прохожим, и когда наступало лето, все это испарялось, создавая неповторимое амбре. До сих пор название этого города ассоциируется у меня с этим запахом — возникла устойчивая мнемоническая связь.
Что-то подобное было и здесь, с той лишь разницей, что на Земле люди экономили на вывозе из выгребных ям, выливая помои на улицу, а тут никаких выгребных ям не было, а все нечистоты текли по канавам, расположенным по обеим сторонам улиц, попадая в конце своего пути в море. Благо, был уклон в сторону моря, и дожди частенько помогали очистить этот город от смрада и грязи.
Но что правда было интересно — это народ на улицах. Одетые и раздетые, чистые и грязные, смуглолицые и светлолицые — кого только тут не было, сразу верилось, что это громадный по здешним меркам город-порт, город-рынок.
С замиранием сердца я заметил на улицах рабынь, которых вели на веревках, прикрепленных к чему-то вроде собачьих ошейников. Рабыни обычно что-то несли, следуя за своими хозяевами, как собачки, на поводке. Они были в основном обнажены — частично или совсем, — похоже, их владельцы не особенно заботились о чувстве собственного достоинства у рабов.
Кстати сказать, мужчины-рабы тут тоже не были обременены одеждой — хорошо, если на них имелись хотя бы набедренные повязки, а то и их не было. Похоже, степень одетости рабов — по сути вещей, одушевленных механизмов — мало кого здесь заботила, не вызывая никаких отрицательных или положительных эмоций, вообще никаких. Кому интересно, стоит автомобиль в чехле или нет? Вот так же никому не интересно, одет раб или нет. Хорошо хоть тут климат такой, что можно прожить без одежды, подумал я.
Для моих спутников жизнь этого города казалась привычной и не вызывала никаких эмоций, только Рила, заметив мой жадный интерес к окружающему, ехидно подмигнула:
— Изображаешь, что никогда такого не видал? Ну-ну… старайся, мой принц.
Мы пересекли город по узким извилистым улицам и через два часа вышли к порту — конечной цели нашего путешествия.
Порт открылся с высокого спуска, мощенного булыжником. Я бывал на море, но разве это были моря? Турция — море? Тогда я — балерина! А вот это было действительно море… Оно сверкало, оно пахло йодом и простиралось до горизонта, широкое, будто небо, на котором, как облачка, были разбросаны белые паруса кораблей.
Их было много, кораблей, так много, что я даже не ожидал — десятки, сотни… казалось, что кораблями заполнено все пространство. Я никогда не видел столько парусов и столько судов, стоящих на рейде и у пирсов. Теперь я точно поверил, что это был один из главных, если не самый главный порт империи.
Вначале меня охватило благоговейное чувство при виде этого чуда, потом — восхищение красотой, на смену которому пришло уныние. Как мне найти Аргану в этом городе? Смогу ли я снять ее с одного из этих кораблей, если ее уже увозят? Возможно, она сейчас сидит в вонючем трюме вон того великолепного фрегата, распустившего свои белоснежные паруса и несущегося по волнам в открытое море, а может, вон на той шхуне, которая идет вдоль побережья в другую сторону, или… да мало ли где она может быть.
Я опомнился, сбросил с себя наваждение и кинулся по улице вниз, следом за повозкой Рагуна, катящейся к порту.
Загар весело громыхал копытами по булыжной мостовой — ему было легко тащить повозку вниз, приходилось даже сдерживать его и подстраховывать, чтобы не скатиться вниз и не снести вход на территорию порта.
Въезд в порт тоже был платным — по три монеты с человека и десять с загара. Покрасневший от лихорадки купец, блестя больными глазами, нецензурно ругался под хихиканье своих шальных дочек, заявивших, что они очень благодарны папе за те новые слова, которые они узнали, и теперь они их обязательно возьмут на вооружение.
Зато Рагуну было не до смеха — его трясло, кидало то в холод, то в жар, и держался он только на своей воле, оказавшейся железной. Я даже выговорил его дочкам за то, что они так легкомысленно относятся к отцу и к его болезни, вместо того чтобы поддерживать его и заботиться о нем.
Рила на это мне сказала, что ее отец крепкий ствол железного дерева и перенесет, как и раньше, любые раны и болезни. Он так лучше справляется с хворью, когда ее как бы не замечают, а если начать его жалеть и сюсюкать над ним, он растечется и тут же сядет на шею, как уже бывало.
Въехав на территорию порта, мы потащились в дальний угол, к стоявшему особняком длинному ангару, на котором было написано на имперском языке «Пряности Мадурга! Лучшие в Империи!».
Я научился читать за эти полтора года вполне недурно, как и писать, — сам настоял, чтобы Варган меня обучил. Воинские искусства само собой, но без знания грамоты человек просто полудурок.
Рила направила фургон к входу в ангар, где уже потирал руки высокий мужчина в повязке из яркой пятнистой ткани, опоясывающей его бедра. Его черные с проседью волосы были напомажены, а усы завиты вверх стрелками, как у Сальвадора Дали. Личность была живописная, у нас таких называют метросексуалами. А иногда и по-другому…
— О-о-о! Кого я вижу! Мой друг Рагун! И его прекрасные дочки! О-о-о! Как я рад! Скорее, скорее сгружайте ваши товары, я вас давно жду! Корабль отплывает сегодня в полдень, а нам еще нужно погрузить ваши мешочки!
— Погоди сгружать, Мадург! — прервала славословия «красавца» Рила. — Пойдем-ка обсудим цену. В прошлый раз ты остался нам должен пятьсот монет. Я теперь сомневаюсь, что нам стоит с тобой иметь дело.
— Что ты, что ты! — неподдельно испугался Мадург. — У меня на этот товар уже заказ! Я задержал корабль ради вас — как так не иметь дело! Пойдем обсудим! Я все оплачу, как договаривались!
Рила и Мадург скрылись внутри ангара, а купец неожиданно подмигнул мне и сказал:
— Сейчас она вывернет его наизнанку, а то вечно то денег недодаст, то товар уценит — все норовит нас обмануть. Она молодец у меня, правда, если бы не она, нам бы худо пришлось. В кого только такая оборотистая — непонятно. Нагуляла, что ли, ее мамаша. Только тсс! Я тебе ничего не говорил и ее не хвалил! А то совсем на шею сядет!
Я посмеялся про себя — забавно, часто все выглядит не так, как кажется на первый взгляд. Люди часто хотят представить из себя тех, кем на самом деле не являются. Как это назвать? Лицемерие? Наверное… Но только это вторая натура человека.
Наконец из дверей ангара появились довольная, сияющая Рила и какой-то встрепанный Мадург, с как будто увядшими усиками.
— Все, мы договорились, — объявила Рила. — Манагер, пошли со мной — сейчас нам выдадут наши деньги, а потом, помолясь богам, начнем разгрузку товара.
— Ты что?! Не доверяешь мне?! — вскипел Мадург, изображая вселенскую оскорбленность.
— Неа, — с усмешкой заявила Рила, — давай не будем тут разыгрывать представлений. Я сама тебе могу с ходу десяток сцен изобразить. Пошли — рассчитаешься, и тут же сгрузим товар. Ты знаешь, что мы никогда не обманываем, товар лучшего качества, отвечаю. Давай, давай, поторапливайся — у меня отец вон ранен, ему к лекарю надо, а ты время тянешь.
Мадург развел руками, как бы сдаваясь настырной девке, и мы прошли внутрь огромного склада, забитого какими-то ящиками, мешками, кувшинами. По дороге Рила негромко мне сказала:
— Торгует редкостями — редкими тканями, украшениями, пряностями. Выжига еще тот. Все время норовит надуть: то денег недодаст, то товар уценит, скажет, что он не стоит той цены, что договаривались, или еще какую-то гадость подложит. Приходится с ним работать — не везти же товар в Арзум самим!
— А почему самим не везти?
Рила как будто споткнулась:
— Хм… и правда — почему не везти? Надо искать покупателя там, на месте, ехать, договариваться, нанимать корабль. Не так все просто. Ладно, сейчас я буду считать деньги, а ты следи, чтобы Мадург и его подручные не поперли ни одного мешочка — с них станется!
Пересчет монет не занял много времени, делалось это так: Рила пересчитала деньги в одном мешочке, потом положила его на чашу весов, все же остальные мешочки, по очереди, водружала на другую чашу, кроме одного, неполного, его тоже пришлось пересчитать. Мешочков оказалось довольно много, видимо, этот бизнес был весьма прибыльным.
Удовлетворенная Рила потребовала большой мешок, в который и была сброшена вся касса.
Мадург страдальческим взглядом провожал каждый мешочек, затем встал и неожиданно звучным голосом распорядился:
— Быстро разгружать фургон! Через два часа отплываем! Грузчиков сюда!
Затем вкрадчиво-ехидным тоном спросил у девушки:
— Надеюсь
—
Мадург порозовел от комплимента, непроизвольно провел руками по усам и сказал:
— Умеешь же ты работать, Рила! Выходила бы ты за меня замуж, мы бы с тобой таких дел наворотили! Подумай, уже в седьмой раз предлагаю! В восьмой не предложу!
— Предложишь, куда ты денешься, — усмехнулась девушка. — Как только настает момент расплаты, так и предлагаешь.
Мадург притворно покачал сокрушенно головой, как бы укоряя дерзкую и острую на язык девицу, но по его глазам было видно, что ему на самом деле нравится с ней общаться и вести дела.
Рила подхватила мешок с деньгами, не пытаясь всучить его мне, — я оценил этот жест: она сделала так не потому, что мне не доверяла, а как раз наоборот, очень доверяла как телохранителю и не хотела, чтобы у меня были заняты руки, иначе ведь я не смогу в случае чего ее защитить. «Ох, умна девка, — опять подумал я, — ее хорошо иметь в друзьях. А вот врагам надо поостеречься». И почему-то мне вспомнился охранник, страдающий от поноса где-то на забытом богами постоялом дворе.
Фургон разгрузили быстро, и скоро мы уже отъезжали от ангара.
Рила спросила меня:
— Ты сопроводишь нас до дома? А то сумма большая, как бы чего не вышло. Мадург мужик неплохой, но деньги есть деньги — наведет еще портовых бандитов. Заодно посмотришь, где мы живем… вдруг возникнет желание прийти в гости.
Купец покосился на нее глазом, но ничего не сказал, он уже перестал изображать из себя первую спицу в колесе.
Но нет, слава богам, по дороге домой ничего с нами не случилось, никто на нас не напал, никаких происшествий не было.
Загар весело дотянул пустой фургон до родного стойла, к нему сразу бросились двое слуг — или рабов, я так и не понял, кем они были, — а мы пошли в дом.
Рила отдала распоряжение слуге, чтобы отцу вызвали лекаря, а потом поманила меня в дом, так и волоча мешок с деньгами. Внутри царила кутерьма — бегали и визжали разнообразные, одетые и почти неодетые, девицы разных возрастов, одни кидались на шею старшим сестрам, другие беззастенчиво разглядывали меня, отчего мне стало казаться, что я нахожусь в кабинете рентгенолога и меня просвечивают насквозь.
Одна из девчонок, лет пятнадцати-шестнадцати, с уже сформировавшейся грудью, довольно громко спросила Мираку:
— Это что, дикарь акома, да? Рила с ним спит? Вот гадина! Всегда ей все лучшее достается, а я обноски ее донашиваю!
— Тише ты, дура, — зашипела Мирака, — сейчас Рила услышит, она таких горячих тебе отсыплет, сразу забудешь о ее мужиках! Иди лучше сиськи прикрой, ходишь, как дикарка, с голой грудью!
Девчонка взвизгнула, поглядев на себя, поняла, что забыла как следует одеться и стоит перед чужаком практически голой, и унеслась вглубь дома.
Мирака подошла ко мне и, виновато улыбаясь, сказала:
— В кого мы такие уродились — сама не знаю. Матери вроде у нас добропорядочные, видно, папаша постарался внести в нас пряностей… иди вон в ту комнату, Рила с тобой рассчитается. Да дождись обеда — сейчас все за стол сядем, пообедаешь, тогда пойдешь.
Я вошел в указанную комнату — за столом сидела Рила и улыбалась:
— Вот твои законные деньги. И еще сто монет сверху — за защиту и… хм… ну, вообще, за красивые глаза.
— Ты бы еще сказала — за доставленное удовольствие! Чувствую себя каким-то мальчиком для удовольствий при богатой матроне, — притворно оскорбился я.
— Ну не такая уж богатая и совсем не матрона, и ты давно не мальчик — везде наврал, — хихикнула Рила. — Забирай, пригодятся, тебе еще много надо, чтобы хороших жен купить.
Потом она погрустнела:
— Может, и правда останешься? Зачем тебе жены из вашего племени? Я что, хуже? Будем вместе торговать, путешествовать… мне и мужиков-то не надо, если один будет, такой как ты. Странно, да? Не ты меня уговариваешь замуж за тебя выйти, а я тебя — жениться на мне! Знаешь, сколько мужиков делали мне предложение? Сколько в ногах валялись? А я всем отказала… Может, тебя ждала? Ладно, вижу — не ко времени разговор. Мужика нельзя брать так резко, напирать на него, наступит день — сам придет. Иди куда хочешь. Только помни — здесь тебя ждут. И чего я так на тебя запала?! Вот болезнь-то так болезнь! Дикарь, меньше на полголовы, нищий, широкий, как шкаф, а запал ты мне в голову, не могу выбросить, и все тут. Может, ты заколдовал меня? Нет, вижу, не колдовал — не умеешь. А я бы могла — околдовала бы тебя так, что никуда бы не ушел, только бы за мою повязку держался. — И Рила продемонстрировала шелковую золотистую набедренную повязку, слегка прикрывающую ее крутые гладкие бедра.
— Рила, ты мне нравишься, правда, — начал я, — только не могу я так… есть у меня дело, которое я не имею права бросить, не могу оставить. Подруга у меня тут в городе, а где — не знаю. Было у меня две подруги — рабовладельцы одну убили, а другую похитили. Я должен разыскать похищенную, освободить, отомстить за убитую Васону. А потом, возможно, я к тебе и вернусь. Если жив буду. Ты мне нравишься, правда, мне с тобой хорошо, но еще один момент — я не буду у тебя на побегушках никогда, понимаешь? Ты должна это осознавать. Или отношения работодатель — работник, или муж — главный в семье, а жена — его помощница, подруга. И только так. Так я воспитан.
— Ясно, — грустно и разочарованно ответила Рила. — Ладно, вот твои деньги. Останешься на обед?
— Нет, пойду, а то за обедом твоя шайка меня по частям разберет! Я, как вошел, подумал, что они меня сейчас разденут и изнасилуют — ну и девки же в вашей семье!
— Есть такое дело, — усмехнулась Рила. — Да вам, мужикам, именно такие и нравятся — вы только морды делаете постные, типа блюстители нравственности, а сами и рады стараться сдаться на милость победительницы! Правда, не все, как оказалось. — Она грустно вздохнула и выразительно посмотрела на меня. — Учти, я всегда добиваюсь того, чего хочу! А я хочу получить тебя! Берегись!
Она подмигнула и встала, потянувшись всем телом. Я загляделся на ее изгибы, и в лицо мне бросилась кровь. Я поспешил ретироваться, боясь, что мое пребывание в этом доме затянется… Уже на пороге обернулся и спросил о том, что не давало мне покоя:
— Слушай, а где же три жены, о которых говорил твой отец? Где ваши матери? Что-то я так их и не заметил — одни девчонки бегают.
— А нет их, — посерьезнела Рила, — поехали с отцом десять лет назад за товаром и пропали. Отца нашли с разбитой головой, он ничего не помнит, а матерей наших не оказалось. Скорее всего, работорговцы захватили. Мы пытались что-то узнать — бесполезно. Так и не знаем, где они. Он иногда забывается и говорит о них, как о живых, о женах, которые ждут дома, а их нет. Может быть, и в живых-то нет…
— Извини, что спросил… у каждого свое горе.
— Нет, ничего — мы уже привыкли. Так и живем вот толпой…
Я еще немного неловко потоптался на пороге дома, потом попрощался и вышел на улицу. Мой «рюкзачок» приятно оттягивали заработанные монеты, шлем и броню я тоже уложил в мешок — мое разгоряченное тело обдувал свежий морской ветерок, и шагать мне было легко и приятно. Теперь мой путь лежал на невольничий рынок.
Рынок! При этом слове всегда вспоминается запах огурцов и помидоров, пряностей и копченостей — кругом редиска, клубника, на плавящемся под солнцем асфальте стоят рядком тетки с ведрами вишни и наперебой зазывают купить только их ягоду, такую крупную и замечательную.
Мне и нравился базар, и не нравился — толкотня, жара, но зато есть возможность поесть чего-нибудь вкусненького, того, чего нет в магазине.
Невольничий рынок — это нечто другое, это место отдавало безнадегой, горем, проклятием и отчаянием. Огромное пространство городской площади было уставлено рядами деревянных клеток, оно сильно напоминало какой-нибудь вещевой рынок, с его боксами, контейнерами и нишами, вот только вместо обуви и куч различных штанов в этих клетках находились люди. Кого там только не было! От младенцев до стариков. Рабы, как и все люди в экстремальной ситуации, вели себя по-разному: одни плакали, другие смеялись, третьи спокойно сидели и ожидали своей участи. Большинство рабов были голыми, редко кого прикрывали какие-то лохмотья — зачем тратиться на одежду для рабов? На стоимость она не влияет, температура тут такая, что можно ходить голым круглый год, — зачем лишние расходы? Достоинство человека? Какого человека? Раба? Так какой же он человек…
Мне надо было найти какой-то административный орган этого рынка, я был уверен, что он есть — клетки стояли ровными рядами, соблюдался порядок и чистота, даже испражнялись рабы в клетках в специальные параши, которые, видимо, в конце дня куда-то выносились.
Ко мне сразу бросились несколько торговцев живым товаром и сразу стали нахваливать своих рабов:
— Господин, вот прекрасная девственница двенадцати лет! А вот мальчик четырнадцати лет, будет крепким рабом! А вот швея тридцати лет, да еще с ребенком! Берите, дадим скидку! Смотрите, у него все зубы целы — здоров, как загар! Это будет хорошее приобретение!
Я смотрел, и меня слегка подташнивало от происходящего. Вот, смотри, смотри Васька, от чего мы ушли! Это ведь наше прошлое! И твое настоящее…
Узнав у ближайшего торговца, где находится администрация рынка, я зашагал в дальний угол площади, где виднелись несколько развесистых деревьев. Там, в их тени, и стояла будка администрации. Ну, будка не будка, а нечто вроде летнего домика, с крышей и плетенными из прутьев стенами, хорошо пропускающими морской ветерок.
Внутри сидел здоровенный бугай — первый раз за все время на Машруме я увидел толстого человека. Видимо, у него было что-то с гормонами, поэтому его расперло так, что он с трудом мог ходить.
Взглянув на меня через порог, бугай сделал жест своим охранникам — пропустите! — и, когда я приблизился к его столу, заваленному пергаментами и больше напоминающему аэродром, а не письменный стол, спросил:
— Что хотел, акома? Давай я угадаю. Пропала какая-то баба из вашего племени и ты пришел ее искать?
Я ошеломленно вытаращился на бугая, не понимая, как он все узнал. Меня даже охватила легкая паника: что еще ему известно?
— Что, соображаешь, откуда я знаю? — довольно засмеялся-заухал толстяк, верно истолковав мое замешательство. — Да ты не первый тут уже! Вы, акомы, время от времени приходите сюда искать ваших соплеменников, как будто они у меня тут сидят, в этом столе. Да не знаю, не знаю я, где ваши бабы, куда они делись, не доставайте меня своими дикарскими рожами! Ваши бабы самый желанный товар на всем рынке и здесь практически не появляются, в основном они уходят сразу к богатым людям и увозятся с материка — иначе же вы в покое не оставите, будете лезть и лезть к новому хозяину! Вы же безумные дикари, нет бы успокоиться — ну пропала и пропала, новую найду, так вам надо беспокоить уважаемых граждан!
Я давно так никого не ненавидел — у меня просто кровь бросилась в лицо, и мне захотелось размозжить башку этому уроду тут же, на месте, несмотря на возможные последствия. Бугай заметил мою реакции, не испугался и только угрожающе сказал:
— Вон там в тебя целятся трое стрелков с луками — еще движение, шаг, и тебя начинят стрелами, как рыбу мясным фаршем. Давай вали отсюда, дикарская морда!
Я глубоко вздохнул, повернулся и вышел из дома. Не время, еще не время разбираться с уродом… мы еще встретимся, я так думаю. Интересно, как это он до сих пор живой, с такой работой и с таким мерзким характером? Наверное, он только со мной такой подлец — кто я для него? Акома, не имеющий статуса, дикарь из джунглей, а вот с богатыми и высокостатусными он ведет себя по-другому…
Итак, рассуждаем: на рынке акома не продают — боятся мести соплеменников, кроме того, этот товар обычно сбывают под заказ. Но на сей раз заказа, скорее всего, не было, похищение, судя по всему, получилось спонтанным. Мне так кажется. Значит, похитители должны были искать покупателя, а следовательно, засветиться.
Где они могли искать покупателя? Вернее, так: куда они могли пойти после того, как приехали в город? Конечно, в забегаловку с выпивкой и едой. Искать нужно не девушку из племени акома, искать нужно отряд охотников за рабами, который недавно пришел в город. Особая примета — в отряде недавно погибли люди. А уже там, где сидел этот отряд, нужно искать следы похищенной — они обязательно будут хвалиться, болтать, а персонал харчевни все слышит, все примечает. Итак, начну-ка я вояж по харчевням…
По харчевням я ходил до глубокого вечера.
К вечеру я уже отдувался от съеденного и выпитого — пришлось потребить множество местных блюд, оказавшихся довольно вкусными для тех, кто любит острую пищу. Этот анабасис по забегаловкам пробил ощутимую брешь в моих финансах — цены в заведениях у рынка оказались довольно высокими, ну это и понятно, сюда съезжались торговцы со всего мира, богатые, успешные, деньги не особенно считали, вот цены и «разжирели».
Нужную мне харчевню я нашел, уже когда совсем стемнело, не помню, какой она оказалась по счету — то ли пятнадцатой, то ли двадцать пятой. Они все слились у меня в бесконечный поток пьяных рож, кухонного чада, дыма курительных наркотических палочек и запаха пролитого вина.
Это была небольшая харчевня, находившаяся немного в стороне от невольничьего рынка.
Я устало перешагнул через ее порог, огляделся — в углу нашлось свободное место за стойкой, у которой сидели несколько бойцов, по виду напоминающих то ли разбойников, то ли пиратов, то ли охотников за рабами — что, впрочем, суть одно и то же. Зал освещался каменными масляными светильниками, чадящими в потолок, уже черный, как уголь, от многолетних наслоений копоти. Я даже посмотрел вверх, определяя, не свалится ли мне в чашку кусок копоти с потолка.
Бармен подошел ко мне с немым вопросом, и я попросил его принести кружку легкого светлого вина — ох, сколько я их сегодня уже выпил! Хорошо еще, что мой организм разлагает этот алкоголь молниеносно, иначе я давно бы уже валялся пьяный под забором. Кружка обошлась в две монеты, я даже слегка крякнул.
Мой сосед, мужчина лет тридцати с извилистым уродливым шрамом через правую щеку, с усмешкой сказал:
— Да, тут цены кусаются. А что делать? Это же почти столица, большой портовый город. Зато вино здесь все-таки хорошее, правда же?
Я согласно кивнул, а сосед продолжал чего-то говорить, рассказывая, какой это важный город, как тут все могут добиться успеха, если голова на плечах, и всякую тупую хрень, которую я и на Земле-то пропускал мимо ушей, считая ее заманухой для приезжих.
Наверняка он понял, что я акома. (Кстати, как они это определяют? Может, по росту? Они все на полголовы минимум выше меня. Наверное, по росту.) Наконец в речи хмельного собеседника скользнуло кодовое слово «рабы» — я прислушался: наемник расписывал выгоду охоты за рабами, как можно быстро приподнять бабла на этом деле, угодном богам. Я перебил его вопросом:
— Слушай, а недавно не приходил сюда отряд охотников за рабами — человек двадцать? Точнее, день-два назад?
Наемник насторожился, помедлил и нехотя сказал:
— Ну, приходил. А что он тебе, этот отряд?
— Да есть у меня дело к его командиру.
— Какое дело? Никаких у тебя дел с ним быть не может, — усмехнулся наемник, — Заркун на дух не переносит ваших, акома. В этот раз они у него то ли троих, то ли четверых убили, а один из них был его двоюродный брат — умер, пока они ехали в город. Так что лучше тебе и близко к нему не подходить.
— А куда, куда мне лучше близко не подходить? — Я прищурил глаза и замер, ожидая ответа наемника.
Боец задумался, помолчал, потом поднял на меня глаза:
— Хм… вон какое, оказывается, у тебя дело к нему… Мстить задумал? Говорят, они в этой вылазке ваших потрясли, бабу хорошую взяли. Значит, Заркун тебе дорогу перешел, и ты хочешь, чтобы я его сдал? А с какой стати? Что мне с этого? Кроме неприятностей… Если Заркун тебя возьмет, ты ему все расскажешь — и чего не знаешь, тоже расскажешь. А уж про меня точно. А он — тварь злопамятная и мстительная. Долго ли я проживу после этого, а? Не знаешь? Я знаю. Сутки, не больше. Так что… пошел ты… не скажу я тебе ничего. — Наемник отодвинулся и замолчал. Потом взял миску с недоеденной жратвой, кружку и пересел на освободившееся поодаль место за столиком.
Я проводил его взглядом и задумался… Что делать? У меня есть имя командира отряда, у меня… а больше-то у меня и нет ничего. Кроме информации о том, что «эта тварь мстительная». Так что делать? Ниточка у меня пока одна — вот этот наемник. Да, если я начну расспрашивать, в конце концов найду зацепку и выйду на Заркуна — или он на меня, ему тут же доложат, что его разыскивают. Доложат? Его действия? Организовать охоту на меня. А что будет с Арганой? Не убьет ли он ее? Да не дурак же он — с какой стати-то, она больших денег стоит. В общем, так: получить информацию о девушке можно только в отряде охотников за рабами, и скорее всего у командира. Расположение отряда мне неизвестно, и узнать его можно только (пока что) у этого наемника. Итак, мне нужен этот наемник.
Я посидел над кружкой вина, искоса наблюдая за тем, что делает наемник, — он накачивался вином, с кем-то общался, ел, опять накачивался, и так до глубокой ночи. Уже далеко за полночь он встал и, слегка покачиваясь, вышел из харчевни. Едва за ним захлопнулась дверь, как я рванулся к порогу, выскочил наружу, огляделся и заметил, что его спина исчезает за ближайшим углом.
Подхватив свой объемистый мешок, я пошел в ту же сторону быстрым шагом, почти бегом, зашел за угол — наемник был впереди, метрах в двадцати, он довольно уверенно шел вперед, совершенно не покачиваясь, как будто и не влил в себя минимум два литра вина.
Прибавив шагу, я оглянулся: вокруг была темень, ни огней, ни фонарей — только багрово-красная луна освещала окрестности неверным светом. Спина мелькала впереди, и мне показалось, как будто солдат пошел быстрее. Я тоже наддал и вдруг увидел, что спина исчезла. Остановившись, я прислушался: шагов не было слышно. Где-то затаился, решил я, заметил, видать, преследование. Может, и он следил за мной: уйду я или нет? Вполне вероятно.
Делаю еще несколько шагов, еще несколько, еще… бах! Мне в физиономию летит здоровенный кулак — скорее всего, если бы я не был по здешним меркам такого небольшого роста, кулак расплющил бы мне нос, а так он чиркнул по волосам, почти не причинив вреда.
— Сучонок, следить за мной вздумал?! Н-на! Получи! — Наемник нанес страшный удар, который должен был бы проломить мне грудную клетку.
Я аккуратно поймал его руку, закрутил по ходу движения, вывел парня из равновесия, и он с грохотом, описав в воздухе красивую спиральную траекторию, хлопнулся на булыжную мостовую, где и затих, как убитый.
Я оглянулся: не видел ли кто-нибудь? Нет, вокруг было тихо. Пощупал его шею, сонную артерию — пульс бился довольно ровно, наемник был без сознания, но жив. Это радовало. Не радовало только то, что я собирался с ним сделать. Совесть, конечно, меня немного ела, но, с другой стороны — на войне, как на войне. Притом он сам был из числа охотников за рабами — одним больше, одним меньше. Просто сегодня не его день…
Я быстро связал его по рукам и ногам веревками, которые купил еще днем на рынке в лавке торговца скобяным товаром, — почему-то я предполагал, что нечто подобное мне придется делать, в рот ему засунул кусок тряпки и закрепил веревкой, обмотанной вокруг головы. Все было готово. Опустив на землю свой вещмешок, я подхватил наемника, как большой куль, и легко вскинул на плечо, затем набросил на свободное плечо лямки своей походной сумы и быстро пошел в сторону порта. Еще утром я заметил там укромные места вдоль забора, ограждавшего путь к порту, — высокую сплошную стену там закрывали тенистые деревья, под которыми сейчас, ночью, царила непроглядная тьма.
Через полчаса быстрой ходьбы, слегка запыхавшись, я был у цели. Привалив парня к стене, перевел дух, потом похлопал его по щекам и, достав тыквенную флягу, плеснул ему в лицо.
Наемник замычал, вытаращил глаза и попытался что-то сказать, задергался всем телом, обнаружил, что он связан, и затих, яростно глядя мне в лицо.
Я выждал минуты две, хлебнул из фляжки и спокойно спросил:
— Успокоился? Теперь я говорю, а ты слушаешь: твоя жизнь теперь зависит от меня. Поверь, прирезать тебя для меня как высморкаться. И совесть мучить не будет — очень уж я не люблю охотников за рабами. Мне от тебя ничего не нужно, кроме информации. Сейчас я выну у тебя кляп, и ты будешь говорить то, что мне надо. Если ты закричишь — я сразу перережу тебе горло, чтобы не нарушал красивую тишину этой ночи. Если ты будешь молчать и ничего не говорить, я отрежу тебе вначале одно ухо, потом другое, потом выколю глаз, потом… потом нарежу кусками, как мясо для жаркого. Я сочувствую тебе, ты попал в эту засаду случайно — просто разболтался перед неизвестным человеком. Увы, сегодня не твой день, ты страдаешь за свой язык. Но если не будешь следовать моим условиях — останешься калекой. Итак, ты будешь отвечать на вопросы? Кивни, если согласен.
Парень кивнул — в свете луны было видно, как яростно сверкают его глаза, — как же он меня ненавидел!
Я развязал веревку и вытащил кляп:
— Вопрос первый и самый главный: где найти Заркуна?
— Не знаю.
— Хорошо, допустим. Поставлю вопрос иначе: как ты думаешь, где сейчас может находиться Заркун? Не бойся его мести — как только я его найду, ему не жить. Я его убью.
— Да ты в жизни не сможешь его одолеть! Он мастер меча, а при нем еще всегда находятся пятеро его телохранителей! Ты болван, дикарь, ты к нему даже подойти не сможешь, идиот! Он тебя захватит, и мне конец!
— Ну что ты заладил — конец, конец… Тебе предстоит выбрать — или конец тебе сейчас, или когда-то там, и есть шанс, что не от руки Заркуна. Я тебе клянусь, что отпущу тебя, если ты скажешь мне, где его найти. Только хочу предупредить: если ты обманешь — я тебя убью. Тоже клянусь. Итак, я слушаю: где найти Заркуна?
— Он базируется возле порта, гостиница «Желтый загар». Они второй день там зависают — празднуют выгодную сделку. Говорят, что поймали красивую бабу-акома и выгодно ее продали.
— Куда, кому продали?
— А я откуда знаю? Мне шепнул один из их команды, Валур, мы с ним когда-то вместе охотились, а теперь он прибился к отряду Заркуна. Говорит, Заркун злющий, как зверь, после того, как его брата убили. Грозится всех акома извести, как увидит акома — так убьет.
— Можешь показать, где эта гостиница?
— Могу, но не хочу! Я еще не спятил! Тебе надо, ты и ищи!
— А кинжал в глаз хочешь? Все равно покажешь, только с одним глазом. И одним ухом.
— Умеешь ты договариваться, дикарская твоя морда! Развяжи, скотина, покажу! Тут недалеко. Точно отпустишь?
— Сказал же — отпущу.
Я развязал ему ноги и поднял, схватив за волосы. Парень зашипел от боли и от злости:
— Если бы не были руки связаны!..
На что я флегматично сказал:
— Потому и не развязываю. Не хотелось бы тебя калечить. Пошли давай — болтаешь много, давно бы показал да свалил по своим делам. Язык твой — враг твой.
— Вот уж действительно — всю жизнь из-за языка страдаю, — сокрушенно пробурчал парень. — Как выпью кружку вина, так меня и несет — все выболтаю, ничего не держится. Пошли за мной.
Я двинулся следом за наемником, зорко следя, чтобы он не выкинул какой-нибудь штуки, мне и правда его не хотелось убивать: зачем лишние смерти?
Минут через десять мы подошли к длинному двухэтажному зданию, на котором висела вывеска с надписью «Желтый загар», а для иностранцев и дикарей вывеска была проиллюстрирована изображением довольно веселого и толстого загара, весь вид которого говорил о довольстве и сытой жизни, как бы намекая, что посетитель тут разжиреет на харчах заведения и будет так же весел, как этот рогатый лимонный жеребец.
— Вот тут они два дня гуляли. Скорее всего, тут и остались. А чего им уходить? Жрачка хорошая, вино тоже, так что, думаю, тут они зависли. Все, давай отпускай меня!
— Отпущу. После того, как проверю, не обманул ли ты меня.
— Вот ты скотина! — с сожалением протянул парень. — Так и знал, что обманешь. Да пошел ты! — Он бросился бежать в темноту, виляя на ходу, как будто ожидал удара сзади, связанные руки нимало не мешали его движению.
Поразмыслив долю секунды, я сорвал с рюкзачка щит и метнул ему вслед, подбив бегуна под ноги, после чего тот проехался по мостовой, как скутер.
— Давай-ка подожди тут у забора, в кустиках, — сказал я наемнику, снова стягивая ему ноги и затыкая рот. — Отпущу, конечно отпущу! Вот сейчас проверю и отпущу. Я тебе не доверяю, твоя репутация в моих глазах не слишком высока. Все — лежи, не рыпайся и молись, чтобы со мной все было нормально. Вернусь — развяжу. Не вернусь — передай привет тем рабам, которых ты ловил раньше. Уверен, охотники сочтут тебя приличной добычей. Лес пойдешь рубить, дороги мостить — крепкий парень!
Оставив в кустах глухо мычащего и извивающегося наемника, я направился к двери гостиницы, открыл ее и оказался в помещении питейной.
Меня встретил обычный кухонный чад, включая копоть светильников, но народа в зале было очень немного — за столиками сидели человека три, причем двое из них уже уткнулись в тарелки, побежденные зеленым змием. Из угла комнаты ко мне вяло двинулся вышибала, который сделал странный жест большими пальцами рук — так тут обычно отгоняли злых духов.
— Акома, как я рад! Да не тебе рад, а рад тому, что Заркун со своими ребятами свалил отсюда! Если бы не это — сейчас бы уже отскребали тебя от пола, а я так не люблю запах кишок, выпотрошенных на чисто вымытый пол! И принес же тебя сюда злой дух! Завтра принесу жертву богу удачи Одакому — он уберег тебя от смерти. Что, решил тут комнату снять? Не советую — дорого. Лучше иди к городским воротам — там гостиницы дешевле, чем у рынка и у порта.
— А куда Заркун ушел, не знаешь? — спросил я, не обращая внимания на болтовню вышибалы. — Мне хотелось его увидеть и поговорить о смерти его брата.
— А я откуда знаю куда! Мне он что, докладывает? Свалил, и все тут. Похоже, опять куда-то в набег отправились. Вернутся дня через четыре-пять, куда они денутся. Заркун удачливый охотник. Ну, хватит болтовни — будешь снимать комнату или заказывать ужин? По правде говоря, заркуновцы все сожрали, мало что осталось. Ну решай, что ли, я спать хочу. Если не надо ничего — я дверь сейчас закрою, пора и нам отдохнуть.
— А Заркун всегда тут останавливается, когда из набега приходит?
— Когда тут, а когда в других местах. Лучше бы в других — мне с ними одни хлопоты. То подрежут кого, то морду набьют посетителю, а им ничего не скажи — наглухо больные на голову, одно слово — головорезы. Ну все, все, шагай отсюда. Вижу — не надо тебе ничего… — И вышибала широко зевнул, пошлепав толстыми, изуродованными шрамами губами.
Я вышел из гостиницы и отправился к лежащему в кустах наемнику. Подойдя, склонился над ним и молча развязал ему рот, руки и ноги.
— Ушел Заркун, но был там — не соврал ты. Так что вали на все четыре стороны, отпускаю, как обещал.
— Да пошел ты! — с горечью сказал наемник и исчез в темноте. Я немного подумал и крикнул ему:
— Увидишь Заркуна или кого-то из его придурков, скажи, что я его разыскиваю, чтобы поговорить о смерти брата.
Я рассудил так: не вышло найти Заркуна, значит, надо сделать так, чтобы он сам меня нашел. Завтра еще пойду по харчевням и в каждой буду говорить, что ищу его. Смерть брата для него как красная тряпка для быка.
Услышав, что его ищет какой-то акома, он сложит два и два, и тут уже… тут уже надо будет решать, как выудить из него информацию. Убить-то его несложно — я был уверен в своих силах, а вот получить информацию… Тут я спросил себя: «Вася, ты реально готов пытать это человека? Ты, который треснул камнем по голове пацана, мучившего котенка на заднем дворе школы? Куда делся твой гуманизм, твоя жалость к живым существам?.. Куда? Он остался в рабских казармах. Все, что плохого получают рабовладельцы, охотники за рабами — они заслужили. Как заслужили ацтеки и майя гибель своей цивилизации — нельзя быть такими зверями и рассчитывать на гуманное отношение к себе!»
Ладно, теперь нужно найти пристанище на оставшуюся часть ночи. С этой целью я отправился от порта в гору — там город упирался в высокую скалу, которую называли тут Сторож.
У подножия этой скалы не было домов, только заросли кустарника, городской стены тут тоже не было — скала неприступна, чего тут стены городить. Конечно, спать на земле не очень приятно, но зато я подпитаюсь, да и бегать по городу в поисках ночлега как-то не очень хочется. Осталось спать часа три, перекантуюсь как-нибудь. Вообще, я и раньше заметил, что в этом мире стал очень неприхотлив — это я-то, который не мог уснуть, если на простыне была складка! Принц на горошине…
Усмехнувшись своим мыслям, я улегся под кустом, подложив под голову рюкзак, и забылся недолгим тревожным сном. Спать-то я спал, но в голове всегда оставался настороже участок мозга, который внимательно следил за происходящим вокруг, и вот он, часа через два, сообщил мне, что вокруг происходит что-то неладное: сквозь сон я услышал голоса, и они говорили мне весьма неприятное:
— Ты чё, это же акома! Вдруг проснется — огребем мечом по балде!
— Чё ты болтаешь! Ты разбудишь его, скотина! Спит он и спит, молчи, тсс! Давай сюда сеть!
Сквозь полуприкрытые веки я различил в предутреннем сумраке три фигуры, крадущиеся ко мне. Они были уже на расстоянии метров десяти — мой острый слух или же утренняя тишина позволили мне услышать их переговоры метров за пятьдесят, и к моменту, когда бандиты оказались на расстоянии броска сети, сна у меня не было ни в одном глазу. Я немного подумал и решился:
— Эй, уроды, если кто-то подойдет ко мне ближе чем на пять шагов — убью!
— Хран, говорил я тебе — он не спит!
— Чо ты, обделался, что ли?! Он один, а нас трое! Набрасывай на него сеть, за него большие бабки дадут!
Бандиты накинулись на меня с разных сторон, полетела ловчая сеть, которая, как я знал, делалась из специальной нити, производимой вроде как из паутины огромного лесного паука. У нее было одно свойство — сеть никогда не слипалась, но если касалась человеческого тела, то сразу прилипала, как намазанная клеем. Эти сети использовали все охотники за рабами — хоть она стоила недешево, но оправдывала свое назначение на сто процентов.
Мне вспомнилось, как билась в сети пойманная Аргана, и меня охватила ярость.
Сеть, утяжеленная каменными грузилами по бокам, летела, вращаясь, на уровне пояса — я перекатом поднырнул под нее, одновременно сокращая дистанцию между мной и охотниками.
Первый удар пришелся по голени одного из бандитов и практически отсек ему ногу, повисшую на лохмотьях кожи, второй вспорол живот их главарю, и он с ужасом и недоверием уставился на кучу внутренностей, выскальзывающих из его окровавленных ладоней. Он бестолково попытался всунуть их обратно в живот, потерял равновесие и упал, глядя незрячими глазами в розовеющее небо. Третий участник нападения — видимо, тот, что все время предлагал оставить затею, побежал со всех ног вниз по склону, и я не стал его догонять. Пусть живет — на сегодня хватит пары трупов.
Как там говорил Варган? «Надо поддерживать образ безжалостного и свирепого акома — убивать парочку головорезов в месяц». Ну вот, план по головорезам я и выполнил. Хотя нет: тот, которому я отрубил ногу, был еще жив и только тихо скулил, зажав брызгающую фонтанчиками крови культю. Он что-то просил, вроде как доставить его к лекарю, обещал всяческие блага, но я поднял свой вещмешок и, не обращая внимания на раненого, пошел прочь от места схватки. Дадут боги ему удачу — выживет, нет — значит, судьба его такая.
Теперь я отчетливо понимал, почему в темное время суток улицы так пустуют, почему практически никто не ходит по одиночке, а только группами: ночные охотники за рабами не дремлют. Подумалось, что надо бы узнать, как они обосновывают юридически поимку рабов? Ну вот поймал, и что? Он свободный гражданин, как рабовладелец узаконит свое приобретение? Это равносильно тому, как если бы каждый мог угнать автомобиль, оставленный ночью на парковке, и свободно на нем рассекать, не боясь за последствия. Какое-то же обоснование этому должно быть?
Я пожалел, что не успел как следует расспросить Варгана об этой проблеме… но решил для себя: больше ночевок под открытым небом в городе не будет. Хватит мне этих ночных развлечений. Хотя… одна мысль пришла мне в голову, но я решил ее додумать потом.
Пока я спускался с холма, уже совсем рассвело. Из-за спокойного, как зеркало, моря поднимался багровый диск солнца. Я залюбовался картиной, и в голову пришла мысль: а солнце ли это? Тут оно называлось по-другому, но то ли это солнце, что у нас? Луна-то точно не та, это я узнал еще в первые дни моего пребывания на Машруме — здешняя луна была крупнее нашей раза в три и имела багрово-красный цвет, цвет крови. По местным верованиям, ей покровительствовал бог войны Драганос, защитник и покровитель всех воинов этого мира.
Кстати сказать, надо сходить в храм Драганоса и кинуть монетку в жертвенник — тут это положено делать, надо вживаться в шкуру местного. Методом погружения легче будет понять здешнюю жизнь… Заодно можно будет присмотреться, кто туда ходит, да и Заркун ведь обязательно принесет жертву богу войны… Вдруг там и повстречаемся?
Выкинув из головы второстепенные мысли и уворачиваясь от огромных телег, вползающих на территорию порта, я зашагал к центру города. Мне нужно было сделать две вещи: во-первых, позавтракать и распустить в харчевне слухи, что я ищу Заркуна, а во-вторых, найти эту чертову школу боевых искусств и повысить свой статус воина хотя бы до третьего уровня, раз на большее денег нет.
Начал я с первого пункта и скоро уплетал кусок горячей, только что испеченной лепешки, обмакивая ее в мясной соус, — мясо я уже быстренько подобрал и теперь вылизывал чашку, усмехаясь и вспоминая, что мама меня ругала, когда я, как деревенщина, подбирал с тарелки соус горбушкой. Я подсмотрел, как это делала бабушка, когда я был у нее в гостях в деревне.
Доев и допив, я подошел к бармену и спросил, не бывает ли здесь Заркун, а то я хочу отдать ему должок. Бармен ответил, что бывает, но очень редко, уже год его не видал. Потом он, как мне показалось, хотел спросить меня о чем-то, но не решился. Следующим моим обращением к нему стала просьба: объяснить мне, как пройти к школе боевых искусств. Бармен охотно откликнулся и подробно рассказал мне, как туда добраться.
Школа оказалась не в центре, а почти у самого въезда в город — длинное, приземистое серое здание из грубо обтесанного камня. Его окна были заделаны прутьями железного дерева, а у входа стоял скучающий часовой в полном боевом вооружении, который меланхолично поигрывал своим мечом.
Он напомнил мне виденного однажды постового милиционера, он тоже от нечего делать вертел своей дубинкой, закручивая ее то так, то эдак — жара, пыль, мухи, скука… На не отягощенном интеллектом лице часового читалось: «Мне скучно, мне мало платят, вы все твари неблагодарные, я вас не люблю, и это взаимно!»
— Приветствую, уважаемый! — сказал я этому стражу ворот. — К кому мне обратиться, чтобы пройти экзамен на статус?
Он помолчал, чтобы дать мне почувствовать всю ничтожность моего бесстатусного положения, потом нехотя сказал:
— Закрыто еще. Настоятель школы позавтракает, тогда вывесят флаг, что прием претендентов начат. Жди.
— А когда примерно произойдет это великое событие?
Страж оглядел меня, подозревая, что я над ним издеваюсь, но не нашел, к чему бы придраться, и сообщил, едва разлепляя толстые губы:
— Сказано тебе — жди! Нечего беспокоить глупыми вопросами! Как позавтракает, так и вывесят! Ходют тут дикари всякие, службу нести мешают!
Пожав плечами, я отошел в сторону, пересек дорогу и уселся на большой камень, лежащий на обочине, который какими-то судьбами был заброшен к этому перекрестку дорог. Отсюда мне хорошо было видно и школу, и город, спускающийся к морю, и само море, зеленеющее под лучами утреннего солнца. Ждать так ждать, мне не привыкать…
Мое ожидание не затянулось — уже минут через пятнадцать из дверей школы вышел атлетически сложенный молодой человек лет двадцати и воткнул в держатель для флага небольшой алый флажок. Это меня немного позабавило — как будто учреждение готовилось к какому-то коммунистическому празднику, сразу вспомнились фото демонстраций трудящихся в советское время.
Я встал, подошел к флагоносцу и спросил:
— К кому мне обратиться, чтобы сдать экзамены на воинский статус?
Парень внимательно, холодно и отстраненно осмотрел меня и сказал:
— Пойдем со мной. — После этого он, не сказав больше ни слова, повернулся и вошел в здание.
Я зашагал следом, миновав угрюмо косящегося в мою сторону охранника, сделавшего вид, что ему глубоко неинтересен и противен какой-то приблудный акома.
В здании было сумрачно и прохладно, тяжелые каменные стены не пропускали жару с улицы, и возникало такое ощущение, что я спустился в погреб. Это ощущение быстро прошло, когда я, следом за моим провожатым, попал в канцелярию школы. За столами сидели трое писарей, которые перебирали пергаменты и складывали какие-то большие связки, похожие на связки шкур норок, только без шерсти. Работа шла полным ходом. Естественно, я сразу же ехидно произнес про себя чеканный афоризм: «Контора пишет!»
— Иди вон к тому молодому бездельнику, он запишет твое имя. Надеюсь, у тебя есть деньги? За пергамент цена отдельная — десять монет лист. Первый экзамен — тридцать монет, без стоимости пергамента, второй — пятьдесят, третий — сто монет, ну и так далее. Ты сколько хочешь сдать экзаменов?
— Пока что три, на большее нет денег, — ответил я, а про себя с досадой подумал: «Какого черта я так быстро сбежал из дома купца?! Как обухом из головы вышибло, что в повозке остались трофеи, взятые мной у бандитов. Этого бы еще экзамена на три хватило минимум. Придется снова возвращаться к Риле. Может, зря я уничтожил сетку для ловли рабов, продал бы — деньги имел. Но нет, продать, чтобы потом ей какой-то урод опять ловил людей? Это не по мне. Плохо, что у ночных охотников денег почти не было… а их дубинки никому на фиг не нужны».
— Ну что же, заработаешь — сдашь еще экзамены, — покровительственно сказал молодой клерк. — Вноси тридцать монет за пергаменты для трех экзаменов, я сразу запишу тебя на всех трех документах. Как тебя зовут?
— Манагер, из племени акома.
— Так и запишем — Ма-на-гер… — по слогам произнес имя молодой писарь, водя пером по желто-коричневому пергаменту. Перо оставляло ярко-красный след, видимо, чернила, а скорее, краска были сделаны из каких-то минеральных составляющих.
Закончил он минут через двадцать. Пока выписал все завитки, пока просушил пергаменты — время и прошло. Мои монеты давно уже перекочевали в ящик стола, когда клерк объявил:
— Деньги за экзамен отдашь непосредственно мастеру, наблюдающему за тренировками, он же распишется, когда ты сдашь экзамен. Предупреждаю, если ты не сдашь экзамен, твои деньги пропадают. Каждую новую попытку сдать экзамен будешь оплачивать заново!
Я посмеялся про себя: «Ох, подлецы, ох, выжиги, ведь есть сто способов, чтобы заставить человека прийти на экзамен и два, и три, и тридцать раз, и ведь доказать обман трудно, почти невозможно!»
Например, выставить против меня человека с официальным статусом ниже на несколько уровней, чем у него есть на самом деле. А вот как заставить меня заплатить больше, чем положено по тарифу? Я ведь знаю, что тариф за получение статуса составляет определенную сумму, регламентируемую указом императора. Больше не моги, а если поймают на укрывательстве налогов — разорят к чертовой матери и посадят на кол, тут с этим строго. То есть если стоит экзамен сто монет — двадцать пять отдай в казну. Все проходит по документам. И как они это обойдут? Чую подвох, или я не землянин-россиянин, где государство издает все более страшные законы и указы, которые народ терпит только потому, что легко их обходит. Весь мелкий бизнес работает в основном мимо кассы, а крупный изощряется в законном и полузаконном уводе денег у государства.
Пройдя за провожатым на территорию для тренировок, я увидел не просто площадку, а довольно большую площадь, с одной стороны которой располагался навес, какие бывают над базарными рядами. Под навесом стояли длинные столы, а за одним из них восседал человек лет сорока в свободной одежде черного цвета, рядом с ним находились двое мужчин помоложе, одетые в серое. Похоже, черный цвет тут олицетворял высшую степень мастерства и высший ранг у начальника.
По всей площадке, в разных местах, проходили тренировки курсантов школы — я насчитал не менее десяти групп, и это означало, что дела тут идут хорошо. Интересно, неужели у них столько желающих позаниматься? Причину такого большого количества курсантов я понял чуть позже.
— Господин Арак, вот претендент на прохождение экзамена! — обратился к человеку в черном мой провожатый. — Пергаменты уже заполнили, претендент перед вами. Я удалюсь, мне сегодня еще надо закончить отчет для имперской службы. Разрешите уйти?
— Иди, Кавик, работай. Значит, ты, парень, решил пройти экзамен… или экзамены? Сколько ты экзаменов за раз хочешь пройти?
— Три экзамена, на большее нет денег.
— Три сразу, и ты уверен, что твоего мастерства хватит, чтобы выдержать сразу три экзамена? — Арак рассмеялся и укоризненно покачал головой. — Вероятно, тебе объяснили, что если ты не сдаешь экзамен, то деньги пропадают? Или не объяснили?
— Объяснили, — усмехнулся я, понимая, что вот сейчас и начнется развод на бабки.
— И ты такой самонадеянный, вышел из джунглей и хочешь без обучения сразу сдать экзамены? Не слишком ли ты высокого о себе мнения?
— Да вроде в самый раз, — парировал я. — А что, есть какие-то предложения?
— Есть, конечно. Ты можешь пройти обучение у лучших мастеров нашей школы, месячный курс, всего за пятьдесят монет — и тогда ты точно сдашь экзамен, у нас великолепные учителя. А если поучишься два месяца, за сто пятьдесят монет, ты сдашь экзамен на вторую ступень мастерства — вторая сложнее, обучение индивидуальное. Ну а как заработаешь денег, чтобы заплатить за третий уровень, так придешь, поучишься три месяца, за триста монет, будет тебе и третий! А сейчас чего — проиграешь, а потом снова вносить деньги! Не лучше ли постепенно и наверняка наверстывать своих сверстников, которые под руководством наших учителей, лучших в империи, ушли далеко вперед от твоего уровня!
Я подумал: «Ты-то откуда знаешь мой уровень, придурок ты самодовольный?!» Но вслух этого не сказал…
Арак просто лучился доброжелательностью, симпатией ко мне, его улыбка была шире моря и ярче солнца. Мне при виде его улыбки вспомнился рассказ моего знакомого, автомобилиста. Он рассказывал, как на одной из улиц его за какое-то мелкое нарушение правил остановил гаишник и понесся к нему через дорогу, сверкая ослепительной улыбкой. На вопрос водителя: «Что случилось? Почему меня остановили?» — гаишник, так же радостно сверкая улыбкой, как Арак, сказал: «Денег хочу!»
— Спасибо, уважаемый Арак, я считаю, что могу сдать экзамен и без обучения в вашей прекрасной школе. Не могли бы вы мне объяснить условия, по которым проходит экзамен?
Улыбка Арака сразу увяла.
— Да, ты очень самонадеян. Ну что же, каждый выбирает для себя сам. Условия? Да простые условия: сейчас ты вносишь деньги за первый экзамен — если его проходишь, я подписываю тебе пергамент о его сдаче и ставлю печать. Вносишь за второй — проходишь, подписываю и ставлю печать. И так далее. Татуировщик у нас свой, пять монет за татуировку. Непромокаемый чехол для пергаментов — в канцелярии — пятнадцать монет. Но можешь и без него, только тогда порча пергамента на твоей совести. Выдача дубликата — сорок монет. Что еще? Результаты экзамена записывают в наш сводный список экзаменующихся, и они хранятся вечно — пока не сгниют. Еще вопросы есть?
— Есть. Хочу уточнить: как точно проводится экзамен и какие есть правила и законы для его проведения.
— Экзамен состоит из трех частей… — Арак говорил быстро, равнодушно, видно было, что эти рассказы уже навязли у него в зубах. — Первая часть — рукопашный бой, вторая — бой на мечах, потом — бой на копьях. Трое судей, они определяют твою победу. Если на экзамене будешь покалечен — твои проблемы. Значит, не сдал экзамен. Если покалечишь кого-то из противников — лечение за твой счет. Бой считается выигранным, когда противник или не может продолжать сопротивляться, потому что лежит без сознания, или покалечен, или лишается оружия. Победителя определяют судьи. В боях с мечом и копьем не допускаются применения ударов ничем иным, кроме того оружия, которым ты бьешься. В рукопашном твое оружие — только твое тело. Нужно выиграть три поединка из трех. Одни проигрыш — и ты вылетел с экзамена. Надеюсь, все ясно? Временных ограничений нет, бой идет до победы. Оружие применяется тренировочное, тупое, но бывают случаи, когда претенденты и им калечатся, даже гибнут.
— А случаев, чтобы экзаменатор калечился или погибал, не было? — спросил я слегка ехидно.
Арак даже не захотел ответить на такой глупый вопрос и спросил немного надменно:
— Готов внести деньги? Тогда оставляй пергамент и деньги за экзамен на столе, а свой мешок вот тут, перед столом. Не бойся, никуда не денется. Никому твой дикарский мешок не нужен.
Помощники распорядителя угодливо хихикнули, затем один из них ушел в здание и через минут пять вернулся с парнем, выше меня на голову, который нес под мышкой два меча, а в руках два копья. Осмотрев парня, я решил, что он довольно силен для обитателей этой планеты, но неповоротлив.
Беспокоило меня то, что, если я его покалечу, мне придется оплачивать его лечение, как сказал Арак. Это сразу снижало шансы претендента. Впрочем, а чего я хотел-то? Тут все поставлено так, чтобы выжать из меня как можно больше денег. Ничего личного — бизнес, как говорил наемный убийца своей жертве.
У меня была мысль предложить Араку, чтобы не терять времени, принять у меня экзамен сразу за третий уровень, минуя два первых, но потом я от нее отказался. Это выглядело бы слишком вызывающе, я, можно сказать, плюнул бы в лицо Араку. Тем более что и без того я не дал ему возможности поживиться за мой счет, фактически не дал взятки.
На груди парня была татуировка — одна звезда, то есть он официально находился на первом уровне. Я чувствовал, что это полная брехня и мне привели вышибалу, который благополучно лишает надежды всех тех, кто не желает платить сверх ставки. Прикинул: если я заявил, что могу сдать экзамен на третий уровень, значит, мне должны были привести вышибалу не менее пятого уровня — так, на всякий случай, все-таки я акома, а они славятся своими бойцовскими качествами.
Глядя, как держит в руках оружие мой противник, я утвердился в мысли, что это так и есть. Ко мне привели опытного бойца, слишком уверенно он держал свои палки и слишком высокомерно и победно смотрел на меня. Ладно, узнаем позже, каков будет твой взгляд, останется ли в нем высокомерие.
Я оставил мешок у крытого помоста судей, а сам отошел чуть в сторону, ожидая, когда ко мне приблизится мой противник.
На поле прозвучали три звонких сигнала — парнишка ударил по висящему на ремне отполированному куску бревна (вероятно, это был здешний аналог гонга) — и курсанты, числом около ста человек, стали подтягиваться к месту экзамена, поудобнее рассаживаясь вокруг арены. Арак осмотрел зрителей, уголки его губ насмешливо искривились, и он объявил:
— Объявляю первый бой за право стать обладателем статуса первого уровня, между претендентом Манагером и воином первого уровня Барумбой!
Видимо, курсантам что-то говорило это имя, потому что они зашумели, и я отчетливо услышал слова из толпы:
— Вот мошенники! Опять Барумбу на парня напускают! Видать, денег им не отсыпал. Он же пятого уровня, не меньше!
Другой голос ему сдавленно ответил:
— Сиди и молчи. Тебя это больше всего интересует? Тебе отучиться надо и статус получить. А парень знает, на что идет, раз денег не дал.
Я мысленно усмехнулся: точно — я не ошибся в прогнозах. Ай да Арак, ай да сукин сын, красиво все поставил, нечего сказать. Деньги текут рекой! Город большой, молодых полно, среди них есть много желающих поднять свой статус — так почему бы не повыжимать из них соки? Не возбраняется. Можно жить и без статуса, а если хочешь подняться выше по социальной лестнице, получить хорошую работу — получай новый уровень, плати деньги. Все закономерно, во всех мирах. Как сказано в книге Экклезиаста: «Нет ничего нового под солнцем».
Барумба вышел на бой в полотняных легких штанах, с разрезами по бокам, видимо, чтобы было прохладнее. Его грудь была обнажена, и я увидел крупные тренированные мышцы, длинные, эластичные — парень был на пике своей формы. Он проделал несколько разминочных упражнений, поглядывая на меня, но я сделал вид, что не замечаю его потуг произвести на меня впечатление, и равнодушно стоял, ожидая команды судей.
Один из судей — в их состав вошли помощники Арака и он сам — подал сигнал, крикнув:
— Начали! — И Барумба тут же кинулся в бой, рассчитывая в первые же секунды вышибить из меня дух — благо, что у него никаких ограничений на это не было. Подумалось: «Скажи спасибо, что ты защищен правилами проведения экзаменов, не то я бы сразу оторвал тебе башку. Просто за самодовольную уверенность в безнаказанности вашего обмана. Никогда не любил кидал и разводил».
Парень был выше меня на голову, но по ширине плеч мы были с ним равны. По меркам этого мира, он выглядел довольно внушительно — настоящая гора. Мои же плечи скрывала свободная рубаха, так что со стороны, наверное, казалось, будто могучий боец набрасывается на беззащитного глуповатого толстячка.
Судьи снисходительно улыбались, ожидая, когда их ставленник прихлопнет наконец этого наглого дикаря. В толпе зрителей сочувственно охнули и тут же замолчали… Могучий Барумба вдруг взлетел в воздух, повернулся вокруг своей оси и плюхнулся в землю носом, не в силах пошевелиться, зажатый этим диким акомой.
Я захватил кисть его руки и теперь работал на излом, болевым приемом, не давая ему возможности вывернуться и вообще куда-либо дернуться. Судья встал и недовольным голосом объявил:
— Победил претендент Манагер! Следующий бой — на мечах!
Барумба встал и, слегка кривясь от боли в вывернутой руке, отправился за мечами. Один он оставил себе, а второй бросил мне под ноги.
Я нагнулся, поднял меч и осмотрел: меч как меч, из железного дерева, вот только острия и режущей кромки у него не было, лезвие заканчивалось закруглениями. По длине он соответствовал габаритам местных бойцов, то есть мне совсем не подходил — был длиннее, чем нужно.
Да плевать! Я взмахнул в воздухе этой палкой, прикинул: вполне приемлемо, — держись, Барумба!
Как я понял, он в основном рассчитывал на свою большую силу, но и умения у него хватало. Первые удары были нанесены довольно быстро, а уж про силу и говорить нечего. Похоже, он обычно выигрывал, просто вышибая меч у противников из рук, после того как хорошенько отделает их по ребрам и ногам. То же самое он собирался сделать и со мной.
И смог бы, если бы не одно «но»: я был как минимум вдвое его сильнее, а мое умение намного, очень намного превышало возможности простого бойца — все-таки меня учил мастер с пятисотлетним опытом.
Легко парировав его удары, показавшиеся мне замедленными и банальными, я уже сам стал наступать, и теперь он защищался, получая время от времени ощутимые удары по ребрам. При каждом попадании парень вздрагивал и кривился — похоже, его ребра уже выглядели как сплошной синяк. Про себя я посмеивался: «Будешь мошенничать?! Будешь вышибать претендентов?!»
Бой остановил сам Арак, хмуро объявивший, что за явным преимуществом выигрыш присужден Манагеру.
Третий бой, на копьях, не занял много времени — я круговым оборотом подцепил копье противника и так метнул вверх, что оно улетело на крышу помоста судей. Хватит уже игр — мне дело надо делать, а они тут в игрушки играют.
Подойдя к судьям, я спросил:
— Могу я сразу сдать на третий уровень? Я заплачу за все экзамены и за второй уровень тоже. Не хочу отнимать время у уважаемых судей — можно было бы закончить все одним боем.
— Одним боем, говоришь?! — Глаза Арака метали молнии. — Хорошо, я согласен. Вноси деньги — будет тебе один бой.
Рассчитавшись за экзамены, я стал ожидать нового противника. Похоже, они приготовят мне какого-то зверюгу, вышибалу почище этого увальня Барумбы.
На площадку вышел неприметный человек, чуть выше меня — в его лице я увидел что-то знакомое и понял, что это был метис — наполовину акома. Он действовал уверенно и быстро, в его движениях чувствовалась грация, а скорость его была выше, чем у Барумбы, — на мой взгляд, он соответствовал уровню седьмому-восьмому, не меньше.
Предыдущий противник брал голой силой, этот же был очень техничен — он выводил пируэты ногами, а руками ткал паутину в воздухе. Естественно, он был очень удивлен, когда земля неожиданно ударила его всей своей массой, выбив дух и окунув в черный поток беспамятства.
Мой противник уже минут пять находился в отключке, когда в гробовой тишине, наступившей на площадке, кто-то сказал:
— Он что, убил его?
— Нет, не убил, — пожав плечами, пояснил я, — поспит немного и проснется с головной болью. Уважаемые судьи, мне с ним проводить бои с оружием или вы дадите другого соперника?
Они дали другого соперника, после того как унесли предыдущего куда-то вглубь здания школы, отлеживаться и отходить от встряски.
Новый соперник из себя ничего неожиданного не представлял, и, наконец, он меня вульгарно боялся — быть может, видел мои предыдущие бои — так что он фактически сдал мне и первый бой, и второй, после чего с виновато-облегченной улыбкой ушел с арены.
Арак подписал мои пергаменты с удивленно-хмурым выражением лица, после чего отправил со мной одного из курсантов, чтобы тот проводил меня к татуировщику.
Парень, пока мы с ним шли, все время опасливо и уважительно поглядывал на меня, а потом спросил:
— А все акома такие хорошие бойцы? Тот, кого ты уложил, был одним из лучших мастеров школы! Арак теперь сильно недоволен — как же, пришел какой-то случайный дикарь… хм… прости, не хотел тебя обидеть! Какой-то акома с улицы и уложил трех лучших бойцов школы! Вот это скандал, вот это шок! Ведь тогда за что он деньги с нас берет, если его лучших бойцов, наших учителей, валит любой прохожий! Скажи, а какой у тебя на самом деле уровень, сам как думаешь?
— Высокий, высокий, наверное, — посмеиваясь, сказал я. — Давай-ка веди меня к кольщику, некогда мне, дел много. Далеко еще идти?
— Да мы пришли уже — вот тут он сидит, за этой дверью. Ну все, удачи, побегу на площадку — теперь после тебя учителя лютовать будут. Ой-ой… ну и разозлил же ты их!
Парнишка убежал, а я раздвинул двери и вошел в комнату. Там я увидел кушетку, стол, стулья, а также седого мужика с воинским хвостом на голове, который реально наслаждался покуриванием какого-то наркотика из длинной трубки.
При виде этого «хиппаря» мне сразу захотелось убежать: чего он мне наколет после такой трубки? Мужик, видимо, прочитал в моих глазах сомнения в его работоспособности и сказал:
— Да не смотри ты на меня так, как будто я валяюсь пьяный в углу харчевни! Покурил немного, но это совсем не мешает мне наколоть тебе звезду. Или несколько звезд? Сколько будешь колоть?
— Три. А скажи, ты чем-нибудь мажешь свой инструмент?
— Ну а как же. Если не мазать, тебя раздует, как больного калама! Мажу мазью, кипячу, мою… Да не бойся ты, у меня еще никто от лихорадки не умирал, я двадцать лет работаю кольщиком. Сейчас р-раз — и ты уже на третьем уровне. Ложись на кушетку. Да, самое главное — деньги-то давай!
Я отдал ему деньги, снял рубаху и с колотящимся сердцем лег на деревянную лежанку, отполированную тысячами боков курсантов. Я докторов-то всю жизнь боялся — попади к ним в руки, сразу занесут в кровь какую-нибудь гадость (по крайней мере, так по ящику говорят), а здесь целый дикарский кольщик с сомнительными инструментами — подергаешься тут, поволнуешься…
Мужик подошел ко мне с тыквенной бутылочкой и вылил на грудь остро пахнущую жидкость. Я принюхался и слегка успокоился — какое-то крепкое вино, сильно пахло спиртом. Потом он протер этим вином свои руки, размазал его по всей груди и сказал:
— Сейчас будет слегка больно, терпи и не дергайся!
Он достал из шкафчика широкогорлый сосуд с плещущейся в нем жидкостью, вынул оттуда какое-то приспособление типа печати, нацелился, выбрав место у меня с левой стороны груди, приставил эту «печать» и резко ударил по ней ладонью. Брызнула кровь, я вздрогнул… Кольщик же еще дважды проделал ту же операцию, встряхнул «печать» и сказал:
— Это было только начало, не больно, как москит укусил. А вот сейчас будет правда больно!
Он рукой стер с меня кровь, достал горшочек с резко пахнущей черной мазью и начал втирать ее мне в раны. Боль была такая, как будто он не просто втирал мне мазь, а жег меня утюгом. Кровь сразу остановилась, а кольщик прокомментировал свои действия:
— Тут, в мази, вся сила — она и кровь остановила, и раны тебе чистит, так что лихорадки не будет, и в ней есть краска — она входит тебе под кожу и останется там до самой смерти. — «Это бабушка надвое сказала», — подумал я. — Поболит пару дней, потом опухоль сойдет, с неделю синяки подержатся, и станешь ты теперь воином третьего уровня. Поздравляю. Как это ты в один день сразу три звезды набил? — спохватился он. — Да ладно, я потом у ребят узнаю. Ну, все. Шагай отсюда. Постарайся до вечера не мыться. Будет немного лихорадить, но пройдет. Удачи, воин.
Выйдя из помещения кольщика, я прошел через весь плац, сопровождаемый удивленными и восхищенными взглядами курсантов. По дороге наведался в канцелярию, где отметил свои пергаменты и купил для них футляр.
Ну, все, одно дело сделал, теперь пора заняться основным — наведением шума в городе. Только вот до наведения шума стоило зайти к Риле и узнать, чего там с моими трофеями, легкомысленно брошенными мной в фургоне.
Идти к дому купца было довольно далеко, через весь город. Тут имелись какие-то транспортные средства общественного пользования, по типу такси — коляски, запряженные загарами, но на такого ничтожного вояку, каким был я, эти «таксисты» не обращали никакого внимания, хотя, возможно, если бы меня поуговаривали поехать на их «таксомоторах», я бы и сдался. Впрочем, мои финансы пели романсы — последней каплей стала покупка футляра для пергаментов.
Дом купца был довольно большим и, как и все дорогие постройки этого города, сложенным из грубого камня. Вход оказался закрыт, и мне пришлось довольно долго стучать, пока дверь, висевшая на каких-то хитрых деревянных приспособлениях не открылась и из-за нее не выглянул молодой слуга с недовольным выражением лица:
— Чего хотел? Мы не нанимаем работников!
Он попытался закрыть дверь, но я налег на нее ладонью и сильно толкнул — он кубарем полетел к порогу гостиной и жалобно заскулил:
— Я сейчас пожалуюсь господам, и тебя отправят в городскую стражу за нападение!
Из соседней комнаты выглянуло недоуменное лицо Мираки и озарилось улыбкой:
— Кого я вижу! Манагер! Мы так с тобой и не поговорили! Рилы пока нет, заходи скорее, заходи! А ты, Вайлан, заткнись! Сколько раз тебе говорила: будь повежливее с гостями! Совсем обнаглел, избаловали тебя сестрички! Видишь, Манагер, какие сейчас наглые слуги, никакого уважения ни к хозяевам, ни к их гостям! Да ладно, чего ты там стоишь, заходи скорее ко мне!
Он уцепила меня за руку, как клещ, и потянула за собой с такой силой, которая совсем не соответствовала образу худощавой стройной девицы совсем не великих лет. Затащив меня в свою комнату, она, задыхаясь, бросилась мне на шею и впилась губами в мои губы:
— Ага, наконец-то нет этой задаваки Рилы! Она всегда самое лучшее себе забирает, поганка! До ее прихода у нас есть часа полтора, не будем терять времени! Они с папашей поехали в порт, а потом в город, по лавкам.
Девушка сбросила с себя то немногое, что оставалось на ней, и, вцепившись в мою шею, упорно стала заваливать меня на себя. Я вяло трепыхался, в глубине души радуясь: «Вон какой спрос пошел на манагеров! Анька, соседка-менеджер, видела бы ты меня сейчас, гадина ты этакая! Эти девицы не тебе чета — с твоими очками и обвислой грудью, которую только специальный лифчик и спасает! Вон как сиськи-то торчат, никаких приспособлений не надо!»
А с другой стороны, здравый внутренний голос мне говорил: «Какого черта я делаю? Вот-вот Рила придет, как бы скандала не произошло. Не дай боги застанет нас в интересном положении — чего будет-то?» Но, как обычно бывает, здравый голос потонул в волне похоти, объятий, ощущения гладкой шелковистой кожи и влажных пунцовых губ… и я сдался.
Само собой, хорошо это кончиться не могло, оно и не кончилось хорошо.
Вернувшейся в разгар нашего «свального греха» Риле сразу доложили о перехваченном сестрой посетителе, и скоро она уже гоняла визжащую и ругающуюся Мираку по всему дому, оставляя на ее боках длинные красные полосы от небольшого хлыста, коим она до того погоняла загара.
Папаша Рагун попытался что-то сказать в защиту непутевой дочки, но Рила так рыкнула, что он в знак сдачи на милость победителя положил руки на макушку и затих, наблюдая за торжеством мести.
Наконец похотливая сестра была покарана, настала очередь непутевого любовника. Рила схватила меня за руку и, размахивая плеткой, как мечом, поволокла за собой наверх, в свои апартаменты.
Я уныло тащился за разъяренной сопящей бабой и думал: «Вот насколько бы великим воином я ни был, но против разъяренной любовницы мне никак не устоять. Не дай боги еще плакать начнет, слез я точно не перенесу — страшнее нет женского оружия».
Затащив меня в свою комнату, Рила неожиданно повернулась и тоже впилась поцелуем мне в губы, потом своим низким, как у пантеры, голосом сказала:
— Надеюсь, эта паршивка не все соки из тебя выжала? Для меня что-нибудь осталось?
— Вообще-то я пришел забрать свои трофеи, — постарался беспомощно возразить я, поняв, что безнаказанно мне из этого царства амазонок не слинять. — У меня еще дел куча! Мне еще сегодня надо…
— Надо ему! — мгновенно разъярилась Рила, став похожей на Медузу Горгону. Ей бы волосы подлиннее да наэлектризовать — ну вылитая была бы Медуза Горгона. — Вам, мужикам, все надо, а чтобы о женщине подумать, это вам не надо! На, забери! — Она метнула через стол три туго набитых мешочка с деньгами. — Здесь триста монет — я продала твои трофеи скупщику по максимальной цене, которую смогла из него выжать. Забирай и вали отсюда, раз тебе кроме денег ничего не надо!
— Нет, ну ты чего взбесилась-то. — Я попытался успокоить яростную девицу. — Мне надо доделать свои дела, потом я приду, ну чего ты так расстроилась?
—
Рила ринулась из комнаты, я еле успел удержать ее за талию, она извивалась, сопротивлялась — от ощущения голой возбужденной девки в моих объятиях я тоже возбудился… в общем, все закончилось великолепным сексом, оставившим у меня осадок: обвели меня вокруг пальца, как лоха, и использовали соответствующим образом.
Похоже, эту злостную бабу-хищницу возбуждали всяческие скандалы и разборки — недаром все мужики сбегали от нее, как от огня. С одной стороны, приятно иметь такую темпераментную подругу жизни, секс с ней просто выше всяких похвал, а с другой — да она горло перегрызет, если что.
Я уже как-то привык, пожив в деревне акома, к спокойному отношению к сексуальным игрищам — для них это было что-то типа как воды попить или супу похлебать — и отвык от таких испанских страстей, какие обнаружились в купчихе.
Чуть погодя мы лежали на ее широкой кровати, и она, едва ли не мурлыча, как кошка, сказала:
— Я знала, что ты придешь. Нарочно тебе не напомнила про трофеи — чтобы ты вернулся. Я буду ждать, когда ты придешь не только за своими вещами… — Потом Рила стала хихикать. — А как Мираке-то досталось!.. А ты не воруй, не воруй, не утаскивай мужиков у родной сестры! Мне надо было им для острастки преподать урок, кто в доме хозяин, а то еще и остальные на тебя заглядываются! Так-то мне не жалко — не сотрешься, но только позволь им чего-то у тебя откусить, так они все сожрут! Пусть знают, что на мой кусок нечего рот разевать! А ты силен! После Мираки так меня порадовать… Мужчина, одно слово!
Она еще раз похихикала и провела по моей груди гладкой ладонью, прямо по татуировкам, подняла брови, присмотрелась:
— Ух ты! Как это ты умудрился за одни день три звезды получить?! Да я бы поставила против этого половину наших денег, считая, что у тебя не получится. Там такие выжиги — весь город знает! Молодец! Значит, не смогли тебя одолеть, ты по-настоящему силен. Ну ладно, пошли обедать, отметим твои экзамены. И никаких возражений в этот раз, а то сейчас все деньги отберу! — Она засмеялась, показывая, что это была шутка, вскочила с постели, как кошка, огладила свои великолепные бедра и натянула набедренную повязку с топиком. — Вставай, я на кухню отдала великолепный окорок лесной матуки, сказала, чтобы нам приготовили ее с мятными листьями, пряностями и ягодами кукумы — пальчики оближешь! А на десерт будут засахаренные фрукты и вино. Зачем зарабатывать деньги, если не можешь позволить себе вкусно поесть и попить? А после таких развлечений, как у нас с тобой, аппетит разыгрывается ой-ой какой! Особенно у тебя — тебе вдвойне поработать пришлось! — Она подмигнула, тонко намекая на толстые обстоятельства, и, не дожидаясь меня, вышла из комнаты, распахнув дверь и направившись по лестнице вниз.
Вдруг она приостановилась на первой же ступеньке, оглянулась, странно посмотрев на меня, и спросила:
— А как вышло, что татуировки сегодня нанесенные, а уже зажили, как будто им год от роду? Хм… чудно, все с тобой как-то не так… — Рила повернулась и побежала по ступенькам вниз.
Я немного полежал, обдумывая все и вся, и пришел к выводу: «Лучше вступить в драку с целым отрядом работорговцев, чем одна вот такая баба, которая загара на ходу остановит, избу подожжет и меня туда кинет! Но как хороша в постели, поганка! Это что-то! Впрочем, и сестричка ее… очень даже ничего».
Одевшись, я подобрал мешочки с деньгами и пошел с ними вслед за Рилой. Теперь мне этих средств хватит на приличное время. Только вот таскаться с ними как-то неудобно — лишний вес, да и оставить негде. Как они тут с этим обходятся? Неужели все деньги хранят дома? Этак каждый дом богачей будет завален деньгами, как помойка.
Спустившись, я увидел благостную картину — за длинным столом сидело все семейство Рагуна: сам он, во главе стола, изображая важного хозяина дома, по правую руку Рила, рядом с ней надутая, хмурая Мирака в образе оскорбленной невинности, ну а на остальных местах — весь выводок разнообразных рагунских девиц разных возрастов, причем вся эта шайка что-то горячо обсуждала — кто-то хихикал, подскакивая на месте, кто-то улыбался, что-то шепча на ухо соседке и хитро поглядывая на меня.
Ну конечно, что еще будут обсуждать злостные девки? Последнее развлечение — поимку Манагера на Мираке.
Рила сидела довольная, как сытая кошка, и ласково мне улыбалась:
— Садись рядом с нами, Манагер, вот, рядом с Миракой есть местечко! — Она невинно похлопала ресницами и подмигнула — развлечение продолжалось.
Выбрался я из дома купца только через часа два, причем с трудом, пообещав вернуться при первой же возможности. Мне пришлось выдержать пристальное внимание к своей персоне не только Мираки, но и остальных девиц, норовивших ненароком зацепить меня грудью, когда они протискивались мимо стола.
Мой путь лежал в банк. Оказалось, такое учреждение здесь имелось. Конечно, называлось оно совсем не банком, но функции были те же: человек сдавал туда свои деньги, и за небольшой процент ему выдавался вексель, на котором было написано, какую сумму он может получить в любом отделении этого банка, в любой точке империи и даже на другом континенте. Банк был имперским, и его статус поддерживался империей. Государству, империи, было выгодно осуществлять подобные операции. Они всегда имело деньги на свои нужды, да и клиентам это было удобно.
Если только представить, сколько денег надо тащить с собой, чтобы совершить крупную сделку, — понадобятся повозки для перевозки наличности, а здесь — кусочек пергамента и все — сунул за пазуху или в футляр и иди куда хочешь. Предъявил — получил деньги.
Но имелось и одно «но»: получить деньги по векселю мог любой человек. Так что, если вексель отняли или он потерялся — все, хана, плакали денежки. Хотя… а разве с наличными деньгами не так? Только весят они многократно больше…
Я оставил себе только на необходимые траты монет пятьдесят, а остальное засунул в банк, служащие которого подозрительно рассматривали дикаря, принесшего приличную сумму (наверное, ограбил кого-нибудь?), но возражать не стали, и скоро я уже шагал по длинной тенистой улице к невольничьему рынку.
Кстати, я обнаружил еще одно из преимуществ своего нового статуса: сдавать деньги в банк на хранение мог человек, имеющий статус не ниже третьего уровня. Вот так вот. Деклассированный элемент пусть хранит бабло в матрасе и рискует. Статус — великое дело!
Немного помешкав на пороге одной из харчевен, я снова окунулся в чад и пьяный угар.
К вечеру мной было обойдено десятка полтора подобных заведений, и в каждом я оставлял свой след — вопросы о Заркуне, о его местонахождении, а напоследок, как всегда, бросал фразу о его убитом брате и моем долге. Какой долг — я не уточнял.
Персонал харчевен вел себя по-разному: кто-то делал недоуменное лицо — мол, «какой такой Заркун?», кто-то плевался, вспоминая его шайку, кто-то подозрительно рассматривал меня и отказывался отвечать на вопросы, но явно примечал черты моего лица и запоминал, чтобы передать кому следует.
В общем и целом я был доволен результатом и знал, что мои усилия не прошли даром — скоро мы свидимся с этим кадром. Местом встречи я назначил небольшую гостиницу, неподалеку от невольничьего рынка, в тихом переулке, заканчивающимся своеобразным тупиком — там переулок обрывался крутым оврагом, в который все окрестные жители сбрасывали нечистоты.
Впрочем, гостиница стояла поодаль от этой помойки и имела несколько нужных мне преимуществ: она была недорога (вид на помойку), там неплохо кормили и было достаточно чисто, несмотря на близость от места скопления отходов, — в ней не было ни насекомых, ни мелких зверьков типа крыс, во множестве обитающих в местной канализации, а самое главное — ее уединенность.
Никто не мог помешать мне осуществить мои планы, а трупы потом легко можно было скинуть в этот самый овраг. Иногда закрадывалась мысль: как бы и мой труп там, в помойке, ненароком не оказался. Но я был уверен в одном: что бы ни случилось, как сказал Варган, меня
Рила настоятельно требовала, чтобы я остановился у них и из их дома ходил решать свои дела, но я не рискнул подвергнуть их веселую семейку опасности — охотники за рабами были сущими отморозками, и пускать их в дом купца оказалось бы полным идиотизмом.
Мне очень не хватало компании Рилы и ее родичей. Странно, но я так к ним привык, как будто знал много-много лет. В их доме было весело и интересно жить… не говоря уж о регулярном отменном сексе, который меня там ожидал. Но дело есть дело — всему свое время. Для себя я решил: ни ногой к Риле, пока не разберусь с этими уродами, — не дай боги рикошетом ударит по ней и ее близким.
Вот так, днем я шлялся по злачным заведениям, где уже нарисовался, как дуб на утесе, а вечером тащился в свою комнату в зачуханной гостинице и там, забаррикадировав двери, засыпал, держа в одной руке меч, а в другой кинжал.
Тот час, которого я ждал, настал через три дня от начала моих скитаний.
Как-то вечером, после очередного вояжа по заведениям, я неожиданно почувствовал на себе взгляд — кто-то настойчиво смотрел мне в спину, хотя никого из окружавших меня людей я не знал. Выйдя из харчевни, я зашагал в сторону порта (решил нарочно пройтись, чтобы во всем убедиться) и обнаружил, что за мной тащится какой-то тип, якобы разглядывая вывески на лавках. «Что-то не на высоте у вас слежка, господа аборигены, — подумал я, — против наших земных топтунов вам точно не выстоять».
Вначале решил, что надо взять этого хорька, потрясти как следует, и он расскажет, где этот Заркун и как его достать, а потом передумал. «Ну, возьму его, а может, они через посредников наняли абсолютно левого алкаша, поручив ему проследить, где я обитаю, так зачем я тогда огород городил — готовился к встрече, оставлял следы, которые должны привести ко мне? Пусть и приведет к моей гостинице! Ждем-с!» С этими мыслями я повернулся и зашагал в свое логово.
Войдя в питейный зал, я подошел к стойке и спросил:
— Не спрашивал ли меня кто-нибудь?
Бармен понимающе подмигнул и сказал с улыбкой:
— Кое-кто вас дожидается!
Меня аж током прошибло — началось! Потрогал свой меч, на месте ли, кинжал за поясом, а потом спросил улыбающегося бармена («Кстати, какого черта он лыбится — подумал я, — неужели увидеть Заркуна такая радость?!»), кто меня дожидается и где.
— Это женщина. Ох, интересная женщина! Сказала, что твоя сестра. Знаем мы этих сестер, — подмигнул он мне. — Я пустил ее к тебе в комнату. Надеюсь, правильно сделал? Она назвала твое имя, сказала, что искала тебя, чтобы сообщить важное известие. Так ничего, что я ее пустил?
— Ничего, — буркнул я, озабоченный известием. Мне только этого не хватало!
Поднявшись в свою комнату, я обнаружил на своей кровати вальяжно развалившуюся Рилу с задравшейся набедренной повязкой, которая и так почти ничего не скрывала — ну кто же это еще мог быть, кроме такой сумасшедшей бабы? Вид ее смуглого тела на светлом покрывале был очень соблазнителен и толкал на грех, но мне было точно не до нее.
— Ты чего тут делаешь и как ты меня нашла? — грозно спросил я. — Что за важное известие у тебя? Что случилось?
— По пунктам. Что делаю? Сижу и жду тебя. Что случилось? Я соскучилась и хочу тебя. Этого мало?
— Ах ты, взбалмошная девка! Того и гляди, сюда заявится целый отряд охотников за рабами, каждый из которых мечтает меня растерзать, — я все сделал, чтобы привести их в бешенство, и указал дорогу сюда! А ты тут валяешься и говоришь мне, что всего лишь соскучилась! О, боги! Мне теперь не только свой зад прикрывать, но еще и тебя оборонять, а это, согласись, гораздо сложнее!
Рила насторожилась, собралась с мыслями и села на край постели, сдвинув красивые коленки и выпятив обтянутую тонкой тканью грудь, чем отвлекала меня от праведных мыслей о мщении и о крадущихся в ночи врагах.
Она потянулась, заведя руки за голову, и спросила:
— Кто из охотников за рабами за тобой охотится?
— Заркун. Знаешь такого? Только, если быть точным, не он за мной, а я за ним охочусь.
— Это ситуации не меняет. Знаю я Заркуна, подкатывал он ко мне. Его многие знают — удачливый охотник и абсолютно бесшабашный тип. А за деньги кого угодно грохнет. Он предлагал мне стать его любовницей, но я побоялась, хотя мужчина он статный — высокий, смуглый, красивый… не то что некоторые. Только я, похоже, извращенка — меня всегда тянуло к каким-то уродцам… — Она захихикала и подмигнула мне левым глазом. Мне же было не до смеха. Похоже, она не понимала всей серьезности ситуации.
— Рила, ты хоть понимаешь, что происходит? Скоро сюда заявится Заркун со своей шайкой, я буду с ними разбираться. Ты что, хочешь попасть под удар?
— Ладно. Уйду! Но ты будешь жалеть — ворочаться в одинокой постели и думать вот об этом. — Она вздохнула, огладила руками тело и, оглянувшись на пороге, вышла из комнаты.
Я с облегчением перевел дух — слава богам! Одной проблемой меньше — успеется еще намиловаться с бабами, тут выжить бы, да не просто выжить, а еще и выручить Аргану.
Мне представилось ее смешливое точеное лицо, и я загрустил. Если бы я задержался тогда у водопада! Сейчас так бы и жил в деревне акома, занимался, тренировался, веселился с подругами… но что есть, то есть и по-другому быть не может. «Если бы»… у истории нет сослагательного наклонения.
Вечер только начинался, и я спустился вниз, в бар. Бармен понимающе кивнул:
— Поругались с женщиной? Она вышла злая, как загар во время случки, бурчала что-то вроде о белых маленьких червяках, возомнивших о себе слишком много. И кого бы это она имела в виду? — Он хохотнул, потом посерьезнел и тихо сказал: — Слушай, такое дело — тут тебя один человечек искал. Нехороший такой человечек — он работает по найму у охотников за рабами и у других бандитов, подыскивает им жертвы, поставляет информацию. Говорят, в последнее время он с Заркуном какие-то дела имеет. Я не мог скрыть, что ты тут живешь, — тебя тут куча народа видала, а мне не с руки портить отношения с Заркуном. Все, что я могу сделать, это только предупредить тебя. Может, ты по-тихому свалишь отсюда, пока беды не было? Городская стража сюда редко заходит. Да и ни к чему ей в разборки вмешиваться — им не за то деньги платят.
— А за что им деньги платят? Я считал, что они порядок поддерживают, пресекают беспорядки, разбой и другие преступления.
— Ты как из лесу вышел! А! Ну да, точно вышел. Все время забываю, что ты акома и с нашими порядками знаком мало. Смотри, какая штука: они вроде и пресекают и борются, как ты и сказал, но только тогда, когда им платят деньги или же беспорядки и преступления угрожают основам империи — вот тогда они расходятся на полную! То есть вначале империя, потом работа по найму для тех, кто может себе позволить их нанять. Они практически неприкасаемы, потому нанять их стоит дорого. Если кто-то нападет на стражника, на него ополчится весь их гарнизон — ведь если попустительствовать такому святотатству, как нападение на стражника, завтра работать некому будет в стражниках. Они рьяно защищают своих людей и свои деньги. Теперь что касается преступлений: массовые беспорядки, конечно, пресекаются сразу — стражниками и регулярным войском, поскольку они мешают торговле, ремеслу, препятствуют собирать налоги, а какие-то мелкие драки, разборки между бандами — это их личное бандитское дело, если только они не наняли стражников. Так что тебе или валить отсюда, или нанимать стражников для защиты. Но тебе точно на них не хватит денег — расценки у них умопомрачительные.
Бармен отвлекся, принял заказ посетителя, налил вина, вызвал официантку, чтобы она приняла заказ со столика, и вернулся ко мне.
— Ну что, уходишь или остаешься? — спросил он снова. — Остаешься? Ну, смотри, твое дело. Мы вмешиваться не будем, имей в виду, ни я, ни вышибала, ни кто-либо еще. У Заркуна серьезная репутация, так что, похоже, ты покойник.
— Это мы еще посмотрим, — буркнул я и спросил, желая узнать ответ на давно мучивший меня вопрос: — Скажи, а как вообще работают охотники за рабами? Не могут же они всех подряд хватать и забирать в рабство? Как регламентируется законом процедура обращения человека в раба?
— По закону нельзя свободного подданного империи хватать и делать рабом. За это есть наказание — отправка на имперские галеры. Но только вот какое дело: сперва придется доказать, что кто-то похитил свободного человека и отправил в рабство, — для этого надо, чтобы он имел влиятельных и желательно богатых людей, смог проследить, где находится похищенный человек, заявить о факте в стражу… Кстати, тут они реагируют быстро, у них тоже есть свои жены и дети. А если заявить некому, искать некому, тогда все, ты раб. Есть законные рабы — те, кто родился рабами, те, кого обратило в рабов государство решением суда, за преступления. В общем, тут столько намешано, столько условий, и если не хочешь, чтобы тебя ночью прихватили и отправили куда-нибудь на лесоферму в джунгли на всю оставшуюся жизнь, ходи да оглядывайся. А лучше вообще не ходить ночами, даже в городе. Про загородные прогулки и говорить нечего. Что же касается вашего племени, то вы считаетесь тоже подданными империи, однако фактически налогов вы не платите, имперским законам не подчиняетесь, а значит, вас можно обращать в рабов безнаказанно… Если вы дадите это сделать! — Бармен рассмеялся и в очередной раз подмигнул мне. — Ладно, с тобой болтать хорошо, но надо и другим посетителям уделить внимание, а то косятся уже.
— Погоди, последний вопрос: а как определить, чей раб? Как установить его принадлежность?
— Метка на внутренней поверхности бедра, у паха. И запись в книге хозяина, с именем раба и его описанием.
Бармен отошел от меня и занялся наливанием вина группе подвыпивших возчиков, а я поднялся к себе в комнату, заложил дверь деревянным брусом и стал ждать развития событий. Полежав немного на кровати, сел и спустил свои штаны — заглянув вниз, я увидел на поверхности бедра маленькую, едва различимую надпись «Вас. Каралтан».
Вот ведь твари! Они все-таки меня заклеймили, когда я был в лагере! Чего это девчонки мне не говорили об этом клейме, а сам я как-то и не разглядывал? Надпись маленькая, ее можно увидеть, только если внимательно смотреть, ну или низко опустить глаза… Она больше похожа на родинку или ссадину. Не-ет… надо что-то делать с этим клеймом — не дай боги, кто-то увидит, и окажется, что я не свободный акома, а беглый раб Вас. А это уже дурно выглядит…
Позже займусь. А пока что… Заркун, добро пожаловать в гости!
Этот очень долгий и тягучий вечер сменился ночью, которая была ничуть не короче и не спокойнее. Я лежал на кровати полностью одетый, готовый к любым неожиданностям и ждал, когда за мной придут убийцы, а эти твари все не шли и не шли, хотя должны были просто гореть священным гневом на мерзкого дикаря, который смеет безнаказанно ходить по городу, вместо того чтобы нормально гнить в овраге. Меня одолевал сон, хотя я и старался крепиться, и зевота так доканывала, что боялся вывихнуть челюсть. Может, это была реакция на нервное напряжение.
То проваливаясь в дремоту, то выныривая, как подводная лодка из темных глубин океана, я провел несколько часов в томительном ожидании и был «вознагражден» в конце концов долгожданным визитом отряда бандитов — уже перед рассветом, в час быка, когда, по преданиям древних землян, вылезает на землю всякая нечисть.
В моем случае нечисть вопила пьяными нестройными голосами, напоминая всему миру о том, что выпито много, крепко и теперь требуются развлечения. Развлечением для них должен был стать изуродованный труп мерзкого акомы, ставшего участником убийства брата главаря банды.
Сон с меня как рукой сняло, как будто и не было часов томительного ожидания. Адреналин впрыснулся в кровь, она побежала по жилам, как сжиженный газ по трубе, и через несколько секунд я уже стоял у входной двери, со щитом на левой руке и с мечом в правой.
Выбив ногой запорный брус из его держателей, я распахнул дверь и, ожидая нападения, шагнул в коридор гостиницы. Там было очень тихо и очень темно — не горели фонари, не было слышно голосов постояльцев, которые, по идее, должны были высовываться, чтобы узнать, кто же это там мерзко вопит: «Акома, выходи! Акома, дикарская ты морда, пора умирать, выходи, а то подожжем всю гостиницу!»
Вспомнил, что вечером слышал в коридоре шум шагов, но не придал этому значения, решив, что это постояльцы спускаются к ужину. Похоже, уже весь мир знал, что меня собираются убивать, и постояльцы свалили от греха подальше в более тихое место, как можно дальше от поля боя. Подумалось: «Интересно, персонал-то на месте? По логике они тоже должны сбежать».
С этими мыслями я сделал несколько шагов по скрипучему полу, прикрывшись щитом и мечом, и был вознагражден за свою осторожность: распахнув дверь одной из комнат, на меня выскочили два вооруженных человека — удар одного пришелся в щит, удар второго я парировал движением меча, обратным ходом воткнув его в низ живота нападавшего.
Первый попытался врезать дубинкой еще раз, но я оглушил его очередным ударом щита в грудь, вышибив дух, и колющим движением убил прямо в сердце.
Посмотрев на лежащих, я поздравил себя за предусмотрительность. Во-первых, за то, что я не зажигал огня, а потому видел в сумраке коридора вполне недурно, а во-вторых, что надел полное вооружение и броню — щит мне сейчас очень пригодился.
До лестницы, ведущей вниз, в зал, неожиданностей не произошло. Разве можно назвать неожиданностью троих бандитов, которые с воплями, размахивая различными средствами убийства, бросились на меня, будто стадо разъяренных быков?
После нашего столкновения персонал гостиницы, если кто-то остался жив после общения с шайкой, будет долго отмывать со стен кровавые потеки и мозги нападавших — одного я так двинул щитом, что его голова лопнула, как гнилой помидор, и ее содержимое забрызгало стены и потолок. Зрелище, я скажу, не из приятных…
Так, вполне эффективно и весело, я продвигался к входной двери в гостиницу, оставив за собой десяток трупов. Пока что я не особенно устал, только побаливала рука, держащая щит, — дубинка одного из уродов скользнула по нему и зацепила мой локоть, слава богам, не покалечив.
Не скажу, что убивать мне было легко — чисто морально, но я зажал внутри себя мое сознание цивилизованного человека и старался воспринимать этих противников как персонажи какой-то компьютерной игры. Налетели — принял удар щитом, уклонился, воткнул в живот меч, отбил атаку, воткнул клинок в горло, отбил, подбил под колени, добил сверху уколом в грудь. Вот так и шел.
Стоит отметить, что стиль работы деревянным мечом отличался от стиля работы стальным — самым надежным во владении деревянным мечом была не рубка, а короткие и точные уколы, этому еще Варган меня учил. Да, если ударить по незащищенному телу деревянным лезвием, да еще с размаху, да с потягом, то можно прорубить мышцы и кости, но это отнимало столько много сил и столько существовало возможностей заблокировать этот удар, что смысла в размашистых движениях не было. Как я прочитал когда-то в Сети, один мастер фехтования говорил: «Хороший замах нужен только при колке дров!» Правда, он был фехтовальщиком на шпагах, а с мечами все обстоит немного иначе… особенно деревянными.
Узкие коридоры гостиницы не позволяли размахнуться как следует, враги могли быть одеты в броню, а потому я не хотел рисковать и в девяноста процентах ударов только колол острием меча, легко пробивая и деревянную защиту, и тела.
К тому времени, как я вышел из гостиницы на улицу, рассвет еще не овладел этим миром — вся эта бодяга началась около трех ночи, а на улице я появился в начале четвертого — по моим ощущениям, лишь где-то далеко в небе появилась серая полоска, извещающая о том, что день возьмет свое, и солнце ушло не навсегда.
Над головами висела огромная багровая луна, служившая тут светильником лучше всяких фонарей. Даже при маленьких гостиничных окнах она позволяла кое-что разглядеть и в коридорах. Здесь же, на улице, все было видно как на ладони: вдалеке блистало под светом луны ночное море, а выход из тупика мне перекрывала группа из десяти с лишним вооруженных бандитов, один из которых выделялся высоким ростом, статью и командным голосом.
Он сухо и резко сказал:
— Эй, акома, я знаю, что ты хорош в бою, иначе не вышел бы из гостиницы живым. Сдавайся, и я убью тебя быстро и без мучений. Ты мне расскажешь, какое отношение имеешь к смерти моего брата, а я, так и быть, просто сломаю тебе шею. Так-то я примерно знаю, кто ты и откуда, но интересно самому услышать.
— Заркун, давай поговорим, — ответил я спокойно, оглядывая улицу и соображая, как извлечь максимальную выгоду из ситуации, чтоб не упустить главаря и не подставиться под случайный удар. Если в гостинице они не имели возможности напасть все сразу, узкий коридор мешал, то тут могли навалиться толпой, и тогда даже моя сила не поможет — я же не кузнечик, чтобы запрыгнуть на крышу гостиницы.
— О чем мне с тобой говорить, акома? Я и так понял, что это ты был в лесу в тот день, когда погиб мой брат. Я тебя все равно убью, так о чем нам говорить?
— Если все равно, то как воин воину, может, дашь ответы на мои вопросы? А я отвечу на твои, а там уже и решим, как быть!
Видно было, что Заркун задумался, потом резко вскинулся:
— Хорошо. Что хочешь знать?
— Куда ты дел ту девушку-акома, что захватил в лесу?
Я замер, затаив дыхание. Неужели сейчас решится и я все выясню? Без зверства и превращения в палача? А почему и нет?
— Продал, конечно, очень выгодно и хорошо. Красивая девка. Твоя жена, что ли? Теперь с ней будет забавляться Амунг, он любит маленьких девочек!
Меня просто перекосило от его слов. «Теперь тебе точно не жить, скотина!» — подумал я, но эмоций не выдал и спросил внешне спокойно:
— Кто такой Амунг?
— Да ты совсем темный, акома! Амунг — распорядитель невольничьего рынка! Его все знают!
— Это жирный такой, да? Он мне сказал, что ничего о девушке-акома, проданной на рынке, не знает. Может, ты врешь, Заркун?
Бандит громко рассмеялся:
— Болван! Зачем мне тебе врать? Ты все равно покойник, и отвечаю на твои вопросы я только потому, что отдаю дань твоему умению бойца. Положить десять моих ребят — это надо умудриться! Да, акома всегда были сильны в бою. Девка-то твоя, которую я пристрелил, успела убить двоих моих людей!
У меня сжалось сердце и заныло… зря это он про Васону напомнил, ох зря. Теперь я постараюсь убить его медленно… если смогу.
— Теперь моя очередь задавать вопросы, акома! Зачем ты пришел в город и искал меня? Что ты хотел сказать о моем брате?
— Я пришел в город, чтобы убить тебя. И всех твоих людей. А брат твой был таким же подонком, как и ты. Сдох, туда ему и дорога. И ты сдохнешь! — Я нарочно старался его разозлить — человек в ярости теряет рассудок, совершает опрометчивые поступки. Однако, как оказалось, Заркун был не из таких…
— Я думал, ты воин, а ты маленькая лесная падаль! — спокойно сказал Заркун и негромко приказал своим людям: — Возьмите его. Постарайтесь по возможности живым. Я хочу содрать с него кожу себе на ремни. Не получится живым — убейте.
Его люди стали медленно обходить меня с флангов, поигрывая оружием и следя за моими движениями, — то, что я сумел выйти из гостиницы, произвело на них впечатление, оттого они не спешили проявлять активность.
Если бы они навалились все сразу, скорее всего, это принесло бы им успех — пару-тройку я бы убил, а остальные задавили бы меня массой, однако ведь кто-то должен первым пойти на меч и неминуемо погибнуть, и каждый думал: «А почему это должен быть я? Мне что, больше всех надо?»
Наконец пара смельчаков решились. Они кинулась на меня с диким, леденящим душу криком, видимо пытаясь напугать и деморализовать. Они умерли за две секунды — как только добежали.
Один свалился с раздробленным черепом, другой корчился на земле, зажав рану в животе. Я стал считать: минус два. Оставалось, вместе с Заркуном, девять. Сам он не участвует — значит, пока восемь. Похоже, он не хочет марать руки или же полагает, что лучше не рисковать, — мастерство мастерством, но случайностей еще никто не отменял.
На месте осталось трое, а пятеро бросились на меня. Эти уже не вопили, а расчетливо пытались проткнуть меня и оглушить дубинами.
Все смешалось в водовороте тел, я получил с ходу два легких ранения, вскользь: распороли запястье и зацепили плечо. Плевать, кровь тут же остановилась, а к боли мне не привыкать, я ее теперь вообще могу не ощущать — это одно из умений, что передал мне Варган. Я способен выключать боль, когда хочу, обратившись к Семени и пожелав этого. Это одно из самых простых умений, что я смог освоить. Казалось бы, зачем оно в обычной жизни? Да незачем, а вот воину в битве оно необходимо — можно превратиться в совершеннейшего берсерка. И я превратился.
Я ворочался в куче тел, как медведь в стае собак, они разлетались в стороны, с воем и визгом, трещали кости, с хрустом раздвигалась броня и плоть врагов, пропуская мой меч.
Слегка пострадал и я — кроме первых двух ран, я получил еще пять, колото-резаных, но опять же не опасных.
Не дожидаясь, когда на меня нападут остальные соратники Заркуна, я сам накинулся на них, с ходу подрубив ноги одному и ударив щитом другого.
На автомате я добил «подрубленного», потом обернулся к двум другим и занялся с ними ожесточенным обменом ударами. Тот, которого я приложил щитом, быстро оклемался, так как удар пришелся вскользь, и теперь вступил в бой, применяя весь арсенал приемов, что он знал, а знал он многое. Похоже, эти два кадра были из числа личной гвардии главаря и имели статус не менее седьмого-восьмого уровня.
Я ускорился, насколько мог. Окружающий мир как будто застыл, а мои мышцы и сухожилия заработали с такой силой, что я боялся, как бы они не оторвались от костей. Впрочем, на эти мысли времени не было… Уклон — угол… подбил ногу, угол — пронзил ему бедро, — получи, а кому сейчас легко? Широкий мах, обратный круговой удар по ребрам — броню не пробил, зато мощным пинком разбил ему яйца, переломил шею и отправил к крыльцу отдыхать.
Только успел повернуться и отразить удар меча, попятился… Это еще что такое? Заркун вступил в бой! Да неужто? Упс! Вот
Я заметил очень, очень нехорошую вещь — при каждом отбиве меча бандита от моего клинка отлетали большие щепки, и он, того и гляди, мог развалиться! Это было нехарактерно для здешнего мечевого боя. Тут обычно так: ударилась палка о палку — может сломаться, может оставить вмятину… Но чтобы разрубать меч из железного дерева?! Это еще что за хрень?
Я понял, что это за хрень, — металлический меч. Скорее всего, не железный — железо тут вообще не видывали, но из какого-то металла. Возможно, из бронзы.
В мире, где металлы редкость, а материалами для изготовления брони и клинков служат дерево и камень, металлический меч должен был быть страшным оружием. И он был таковым. Где Заркун добыл его, как он мог сделать или получить такой меч — я не знаю, могу только догадываться. Например, его выковали в каких-то тайных мастерских, или где-то на другом материке, или… ну так я и до инопланетян дойду!
Только доходить мне до них некогда — мой меч уже перерублен пополам, и жить мне осталось до тех пор, пока Заркун не сможет попасть в этого увертливого акома, каким являюсь я. Мне оставалось только вертеться колесом под градом очень профессиональных ударов этого типа и молиться, чтобы мой щит выдержал напор металлического меча. Плохо было то, что бандит был гораздо выше меня, соответственно руки у него были длиннее, и, чтобы хоть как-то нанести ему вред, мне нужно было подойти к нему вплотную, а вот этого он как раз и не допускал. Мой кинжал тоже в считаные секунды превратился в жалкий огрызок, перерубленный одним из мощных ударов этого негодяя, так что теперь я был без оружия… ну, кроме того, что имелось во мне самом.
Я никогда еще не пробовал использовать то оружие, которое имел как Хранитель, да и негде было. Без особой нужды светить свои способности было ни к чему, а подходящий случай до сего момента не подворачивался.
Варган говорил мне, что организация Хранителей вообще-то под запретом, и, если Хранителя ловили, его обязательно убивали. Ведь не дураки же все люди, кто-то когда-то должен был заметить, что некоторые выказывают особые способности и живут много, очень много лет. И тогда этих долгожителей ловили, пытали на предмет открытия секрета долголетия, в общем, заканчивалось все плохо, хуже некуда. Не зря же Варган отсиживался в деревне акома — посидишь так лет двадцать, а там, глядишь, все, кто тебя знал, перемрут, вот и выходи тогда на свет снова, с чистой биографией.
Итак, пора было принимать решение, если я не хочу восстанавливаться, укоренившись в помойке за гостиницей. Такая перспектива меня не радовала.
Бросившись на врага, я подставил под удар левую руку со щитом, а сам подскочил вплотную и врезал ему снизу под грудную клетку, целясь прямо в сердце.
Слава богам, бронзовой брони на нем не было, а была, хоть и очень качественная, но все-таки изготовленная из железного дерева. Если бы я ударил по ней просто кулаком — разбил бы кулак, нанес бы ему синячину во всю грудь, ну и все.
Но я ударил пикой, стилетом, который молниеносно вырастил из своей руки как продолжение кости — я не знаю ее названия, не медик, но стилет вырос именно из нее и был длиной сантиметров тридцать, на большее у меня не хватило ни времени, ни умения.
Но и этого хватило — острый стилет пробил грудь Заркуна, его сердце и вышел с другой стороны. Я выдернул свое оружие, оттолкнул повисшего на мне противника, тот постоял еще секунду, закатив глаза, и рухнул на землю, как подрубленное дерево.
Я с облегчением вздохнул и вдруг почувствовал слабость и звон в ушах, посмотрел на свою левую руку и обомлел: кисти не было! Проклятый меч срезал ее, как бритвой! Из-за того, что я отключил у себя боль, сразу этого не почувствовал, и кровь все это время хлестала фонтаном — вот откуда звон в ушах, вот откуда слабость.
Усилием воли я срочно перекрыл ток крови из культи, пошатнувшись, подошел к скамейке у входа в гостиницу и сел, переведя дух. Честно говоря, мне хотелось плакать. Я как-то привык к своей левой руке, и она была мне дорога. Если бы такое случилось со мной на Земле, я бы не знаю, что с собой сделал. Хм… да ничего бы не сделал — жил бы, живут же люди и без рук, и без ног. Здесь это было для меня неприятно, но поправимо — руку я отращу и через неделю буду как новенький, вот только времени у меня нет! А если они увезут Аргану, пока я буду себе части тела отращивать! Лучше бы он мне отрубил… хм… не надо! Пригодится еще.
Кровь остановилась, в работу включилось Семя — самочувствие у меня стало получше, и я страшно захотел есть — верный признак восстановления. Но нет, прежде чем я займусь своим усиленным питанием, надо обыскать трупы, забрать меч Заркуна — по местным меркам это вообще-то невероятное сокровище! Да он, продав этот меч, мог бы до конца жизни ничего не делать! Зачем ему были эти походы, зачем этот риск, кровь и смерть? Зачем? А что, я не видел на Земле адреналиновых наркоманов, которые жить не могли без риска, без опасности? Даже имея много денег… В общем, дорисковался. Кстати, вот откуда у него, похоже, репутация непобедимого бойца! Победи-ка его попробуй с металлическим-то мечом! Против палок…
С трудом встав, я подошел к мечу и взял его в руки. Да, это было великолепное произведение искусства. Внешне он копировал формы деревянных мечей — слегка изогнутый, с очень острым игольным «жалом», рифленой рукояткой — вот только режущая кромка его была остра, как у настоящего стального меча.
Я присмотрелся — благо уже рассветало и вокруг воцарился рассветный сумрак, больше похожий на ночь, освещенную слабым фонарем, — меч действительно точно копировал форму деревянных, более того, он был покрыт краской «под дерево», красноватой, имитирующей окраску железного дерева, однако его настоящий цвет был угольно-черным. Не серебристым, не коричневым, а именно черным!
Проведя по лезвию пальцем, я увидел, как с него капнула кровь — меч был острым как бритва, и я порезал палец. Следов заточки не видно — возможно, Заркун сам всякий раз закрашивал свой меч, после каждой точки, чтобы не привлекать к нему внимания, ведь убьют же, если прознают о таком сокровище! Не знаю, как он справлялся с таким чудом без того, чтобы не раскрылись свойства меча? Возможно, меч появился у него только недавно.
Хм… не связано ли это с захватом Арганы? Да ладно, чего гадать-то, спросить теперь не у кого. Да и неохота. Опять присмотревшись к лезвию меча, я подумал: «А что за металл-то? Черная бронза?» Слышал я о такой — древние земляне умели ее делать, она описывалась в старинных источниках — мечи из черной бронзы перерубали стальные мечи. Варили этот металл, как-то добавляя в расплав драгоценные камни, истолченные, конечно. Сколько ж такая бронза должна была стоить!
Однако вряд ли этот меч был изготовлен из черной бронзы — слишком много надо знаний, чтобы сварить такой металл и выковать из него меч, тем более в этом мире дерева. Больше я склонялся к версии метеоритного металла. Кто знает, что прилетает к нам из космоса в виде метеоритов, в Индии вон целую колонну из этого металла забабахали, и ничего, стоит тысячи лет и даже не ржавеет!
Я вытер меч, схватился правой рукой за рубаху Заркуна и вытряхнул его из нее, потом, зажав подол ногой, разорвал ее на части и замотал свою культю, чтоб не было видно, что кисти руки нет. Если кто-то заметит, что я стал инвалидом, а через какое-то время опять здоровяком — это может вызвать чрезмерный интерес, а мне этого не хотелось.
Закончив перевязку, я опять сел на скамейку и задумался. Что дальше делать? Надо как-то убрать трупы, надо бы собрать с их тел трофеи — деньги и снаряжение, все-таки я воин, зарабатывающий своим мечом. Зачем бросать ценности, которые честно добыл?
Неожиданно проблема разрешилась сама собой — сзади меня послышался знакомый голос:
— Ну ты и их накрошил! Тут убирать надо все утро! Силен, парень!
Сзади, в дверях, стоял бармен, а из-за его спины выглядывали официантки, кухонные рабочие, повара и вышибала со сдвинутым на бок от многочисленных драк носом.
— Вы где были-то? Я уж думал, что вас поубивали или же вы сбежали, как постояльцы, — спросил я удивленно. — Прятались, что ли?
Бармен усмехнулся:
— Прятались. У нас подвал большой, сидели там. Пришлось выжрать пять литров вина и съесть половину окорока, прекрасный был окорок! А чего там еще делать-то? Я же не брошу свою гостиницу, в ней все мои средства. Я как услышал снизу, что хотят подпаливать, думал — с ума сойду. Хорошо, что ты вышел и с ними разобрался, спасибо тебе. Ты настоящий вояка, таких еще поискать надо. Только убрать бы их отсюда, эти трупы!
Подумав, я предложил бармену:
— Вот что, сейчас я их обыщу, все деньги, что найду, — заберу. Мне на лечение. А тебе поручаю вот что: раздеть уродов, все снаряжение сложить в подвал, а днем его помыть и потихоньку отнести барыге. Деньги пополам, трупы скинуть в овраг. Как тебе такое предложение?
— А что, ничего предложение! — Трактирщик порозовел, глаза заблестели, и я уже видел, как в них замелькали циферки.
— Да, вот еще что: если обманешь меня в расчетах, я вернусь и убью тебя. Я знаю цену этому снаряжению и оружию. Так что не вздумай меня дурить, это ясно? Я могу потом пойти к барыге и узнать, почем ты сдал товар. А потом снести тебе башку.
— Ясно, чего тут не ясно, — слегка притух трактирщик, уже предвкушавший, как надует этого лоха-дикаря. Теперь он сменил свои планы и если и надует, то не так уж явно, как планировал до этого.
— Если мы все выяснили, тогда я пошел мародерствовать, а вы уже закончите после меня. — С этими словами я поднялся и заковылял к трупам бандитов, лежащим на земле.
Обобрав тех, кто был снаружи, я перешел в гостиницу и, пачкаясь в крови, забрал остальное. Противно, конечно, вся моя пионерско-скаутская душа протестовала против такого грязного дела, вот только я быстро ее придушил, вспомнив, сколько мне надо денег, чтобы получить очередной статус и вообще продержаться в этом мире, который очень любит деньги. Впрочем, а какой это мир их не любит? Земля, что ли? Да там без денег ты вообще грязь под ногами…
У себя в номере я скинул рубаху, неловко действуя одной рукой. Снимать броню, будучи инвалидом, было вообще проблематично — пока я развязал все завязки, измучился вдрызг. В рубашку я сложил свою добычу — украшения из приятно пахнущей желтой древесины с вставленными драгоценными камнями, высыпал монеты из нескольких мешочков в одну кучку, прикинул: не менее тысячи, вполне приличная плата за ночь работы. Правда, какой работы! Я покосился на свою культю, и настроение испортилось — работоспособность потеряна надолго, а время не ждет.
Завязав добычу в рубаху, я лег на постель и задумался: что делать? По-хорошему, мне надо бы сейчас быстро свалить из города, залезть в какие-нибудь джунгли поглубже, укорениться и лежать, пока не восстановлю руку, потом снова броситься на поиски Арганы. Только вот за это время ее утащат ох как далеко — особенно когда пройдет слух о том, что какой-то акома положил всю банду Заркуна с ним во главе. Я ведь не знаю, что слышал персонал гостиницы. Может, вообще все, до слова! Тут же доложат Амунгу, и моя ситуация резко усложнится.
Ну хорошо, не пошел я отсиживаться, отправился к Амунгу, прихожу и говорю: отдай мне девушку! А он мне: а пошел бы ты! И я пошел, солнцем палимый, чистый, аки горлица. Или не пошел, а начал героически убивать его охранников. И оказался под землей, изрубленный на части. А то и хуже — спаленный на костре. Или еще хуже — в канализации, изрубленный и объедаемый крысами (ну, не крысами, а мунга, так они называются, но какая на хрен разница — суть та же!).
Чегой-то у меня фантазия разыгралась на предмет моей гибели, и все картины всплывали одна страшнее другой, пока я совсем не запугал себя и не вогнал в депрессию — будущее казалось черным, безнадежным и отчаянным, как после корпоративной вечеринки, когда с похмелья твой мир ограничивается тазиком у кровати и сортиром.
Ладно, надо сбросить с себя наваждение и снова стать героем без страха и упрека, настоящим могучим и гениальным воином, а для того, прежде всего, успокоиться и привести мысли в порядок. Где отсидеться? Ответ напрашивался сам собой, вот только смогу ли я в этом месте скрыть свое состояние? Она же потом всю кровь с меня выпьет! И все ее озабоченные сестренки тоже. А куда тогда сунуться? Остаться в гостинице? Она и сюда припрется, рупь за сто. Придется идти сдаваться на милость победительницы.
Я развязал культю, осторожно отодрал прилипшую, пропитанную кровью ткань и с удовлетворением увидел, что место рассечения затянулось кожей, как будто рана была нанесена много лет назад. Осмотрел другие повреждения на теле — они тоже уже затянулись, как будто их и не было. Потянулся сознанием к Семени, сказал с чувством благодарности: «Спасибо!» — и тут меня опять обдало волной любви и приязни. Хорошо, когда кто-то о тебе заботится… пусть это даже какая-то горошина, прости, Семя!
В животе опять забурчало, напоминая, что стоило бы восстановить потерянный запас крови и тканей, — строить-то организм из чего?
Волей-неволей нужно было принимать решение, и я, поднявшись, собрал свое барахло в рюкзак, засунул благоприобретенный меч за пояс вверх лезвием, как обычно (ножны я забрал у Заркуна), и зашагал по коридору гостиницы.
Ее маленькие окошки, больше похожие на амбразуры, выходили из коридора в овраг-помойку, и, заглянув в одно из них, в утреннем розоватом свете я увидел, как в овраге кучей копошатся мунга, что-то с карканьем и рычанием раздирающие, — вероятно, останки банды Заркуна.
Трактирщик быстренько подсуетился, подумал я. А что, не подсуетишься, останешься без прибыли! Тут, в городе, хватает тех, кто бы хотел разжиться чужим добром, мгновенно уличные мародеры и попрошайки все соберут.
Я не испытывал никаких злых чувств по отношению к трактирщику за его намерение меня надуть и за то, что он не вступился за постояльца. С какой стати он должен был за меня встревать? Кто я ему? Случайный жилец — переночевал и исчез в утреннем тумане, а ему тут жить. Он все-таки меня предупредил, дал информацию — возможно, не ради меня, а ради сохранности своей гостиницы, но таковы условия игры. Честно говоря, он был мне симпатичен — по крайней мере, не подлец и не работорговец.
Сойдя по лестнице вниз, я кивнул трактирщику, подмигнул вышибале, уважительно посматривающему на меня из угла комнаты, и шагнул через порог гостиницы.
Пока я был в своем номере, занимался самокопанием и жалел себя, несчастного калеку, рассвет вступил в свои права и красный диск солнца уже поднялся над горизонтом, залив весь мир ярким светом, ударившим мне в глаза. Несколько секунд я ничего не видел, а когда проморгался и осмотрел место бывшей битвы, увидел, что от эпического побоища остались только темные пятна, над которыми вились насекомые-падальщики, да несколько небольших кусочков дерева, ничем не напоминающих некогда несокрушимый меч.
Опять пришла мысль: «Где этот чертов Заркун взял металлический меч?» И еще: «А не опасно ли с моей стороны носить с собой такое сокровище? Может, заховать его куда-нибудь да забыть о нем до поры до времени?»
Так и не придя ни к какому выводу, я пошел по направлению к дому своей новой подруги, знатной купчихи Рилы. Руку я предварительно снова замотал тряпкой так, что нельзя было определить наличие или отсутствие кисти.
На улицах города уже началось оживленное движение — сновали люди, громыхали повозки с продуктами из пригородных хозяйств, кричали разносчики с горячими травяными напитками и пирожками — жизнь снова кипела, и казалось, что не было никогда ночи — вымерших улиц, темных домов и крадущихся по кривым улицам ночных грабителей и охотников за рабами.
Город Скарламон чем-то напоминал мне Ялту: кривые тенистые улочки, каменные мостовые и главное — потрясающий вид на море с высоты гор. Если бы не мои проблемы, я был бы не против жить тут, хотя положение с криминалом в этом городе и оставляло желать лучшего, да и рынок рабов, расположенный здесь, не позволял забыть, что я нахожусь не в благословенном Крыму, а на чужой планете, в одном из самых опасных и негуманных государств во вселенной.
Дом Рилы (по-другому я теперь не мог его называть, памятуя о том, кто тут на самом деле правил бал) был, как обычно, наглухо заперт, и мне пришлось снова пробиваться, громыхая пяткой во входную дверь.
В этот раз молодой слуга тут же распахнул мне дверь и почтительно пропустил внутрь, не сказав ни слова, кроме положенного в таких случаях: «Доброе утро, господин!» Я усмехнулся про себя: «Да, с положения безродного акома я уже поднялся до уровня принца-консорта при важной даме. Делаешь карьеру, господин Василий Звягинцев!»
Все семейство собралось внизу, на завтрак, и бурно чего-то обсуждало. Как всегда, девицы не были обременены излишней, с их точки зрения, одеждой, и от вида полуобнаженных половозрелых возбужденных телок у меня аж дух захватило.
От спермотоксикозного удара спасло лишь то, что я почувствовал запах пирога с мясом, исходивший от выставленных на столе огромных деревянных досок с выложенными на них блюдами. Мой живот так страшно забурчал, что перекрыл даже гомон щебечущих девушек. Впрочем, в этот момент они как раз затихли и уставились на появившегося в дверях некоего вооруженного мужика, из-за спины которого выглянул слуга и извиняющимся голосом сказал:
— Госпожа Рила, вы же сказали пускать его в любое время дня и ночи!
Такой реакции девушек я не ожидал: все, кроме Рилы и Мираки, завизжали, вскочили из-за стола и разбежались по своим комнатам в поисках красивых тряпочек для прикрытия своих прелестей. Только Рила и Мирака остались на месте — им как бы не для чего было приукрашивать себя, так как я уже видел их стати во всех видах и положениях.
— Наконец-то ты явился! — победно заявила Рила и поднялась, уперев руки в боки. — Давай садись завтракать, не обращай внимания на этих шалав, им все равно ничего не светит, а они все надеются тебя соблазнить. Пироги сегодня удались, пока не съешь половину пирога, из-за стола не встанешь! О, боги! Что у тебя с рукой? Ты ранен? Ты же весь перепачкан кровью! Вызвать лекаря?
Видно было, что Рила искренне разволновалась, и я с трудом остановил ее, — только лекаря мне тут еще не хватало.
Сбросив барахло на пол, я уселся за стол и, не обращая внимания на град вопросов Рилы, стал жадно поглощать еще теплый пирог. Ох, этот вкус пирога с мясом! Я помню его еще со времен посещения бабушки — только она могла печь такие вкусные пироги, не сравнимые с теми, что бывают в общепите!
Начинка была в меру жирной, сочной, в фарш добавлены пряности и травки, пирог таял во рту, и сок стекал по подбородку, капая на грудь. Я автоматически собрался вытереть подбородок левой рукой, поднес ее ко рту, но опомнился… руки-то не было, а грязной повязкой вытирать губы как-то неправильно.
Рила со страдальческим выражением лица смотрела на меня, все время порываясь что-то сказать, но наконец успокоилась и произнесла:
— Потом наедине обсудим, расскажешь мне, как и что.
— Видишь, Манагер, как я живу в этой империи баб? — с усмешкой обратился ко мне Рагун, тихо поглощавший все это время пирог и содержимое большой кружки, из которой пахло вином. — Они мужиков и в одну монетку не ценят! Так и норовят подмять под себя! Воспитал доченек на свою голову! Держись, не сдавайся и переезжай сюда — вдвоем легче будет оборону держать. Запремся в библиотеке и будем попивать вино и курить наркотические палочки, пока они там за дверью бесятся! Я обычно так и делаю, когда сильно достают.
Купец рассмеялся с хитро-довольным выражением лица, а Рила с Миракой набросились на него с упреками. Дескать, все делается для его блага, а он неблагодарный мужлан, не понимает то и се, что…
Купец только сидел и довольно похохатывал, удовлетворенный полученным результатом. Затем сказал:
— Теперь ты понимаешь, почему я не привожу сюда новую жену. Они же сожрут ее и костей не оставят!
— Папа, ну что ты врешь! Я же предлагала тебе не раз найти хорошую женщину, чтобы тебе одному не скучно было! А ты предпочитаешь таскаться по шлюхам, того и гляди какую-нибудь заразу в дом принесешь! Ну чем тебе не понравилась госпожа Матука? Добропорядочная женщина, вдова, и характер хороший!
— Ага, тебе только такая и нужна, чтобы ты ею помыкала — характер, вишь, хороший! Растение какое-то! Ваши матери были огонь-бабы, такие, как ты, к примеру! А ты таких не терпишь, ведь два зверя в одном логове не уживаются. Они вечно дрались, таскали друг друга за волосы, но какие были в постели, ой-ой! Эх, куда они делись… если бы вспомнить… — Купец загрустил, взял со стола кувшин с вином, кружку и вышел из комнаты.
Скоро хлопнула дверь где-то в глубине дома, а Мирака грустно сказала:
— Сейчас напьется, накурится оронга и перестанет осознавать, в каком он времени, — будет разговаривать с женами, звать старых слуг и считать себя снова тридцатилетним. Что же, это тоже выход. Может, без этого он бы уже помер. Любил он наших матерей…
Наблюдая за всем этим, я не переставал есть пироги и скоро почувствовал, что, если я съем хоть кусочек, живот мой лопнет, как воздушный шар. Тогда я отвалился на спинку стула и довольно сказал:
— Хорошо у вас… опять же пироги! Я теперь буду всегда приходить в ваш дом прямо к завтраку!
— А кто тебе сказал, что ты уйдешь отсюда, — с насмешливой и угрозой парировала Рила. — Ты еще не понял, что ты
Обе сестры рассмеялись, а мне было не до смеха — вот уж попал так попал!
После окончания завтрака Рила потащила меня в ванную комнату, заявив, что с таким грязным мунга она в постель не ляжет и вообще — мужиков надо приучать к порядку, иначе по всем комнатам будут валяться их грязные набедренные повязки, а мечи будут торчать даже из святая святых — супружеской постели.
Я угрюмо думал: стоило мне перелетать в параллельный мир, чтобы опять оказаться под крылом мамочки? Что-то не верится, что это я ночью перебил весь отряд головорезов! Может, мне это приснилось? Однако при взгляде на свою культю сразу вспомнил: нет, не приснилось…
Затащив меня в ванную, Рила сорвала с меня все тряпки, за исключением той, что была намотана на раненой руке. Я категорически отказался ее снимать и показывать рану, хотя девка нападала на меня со всей силой своего нерастраченного материнского инстинкта, требуя сейчас же показать ей рану, — мол, сейчас она подует на нее, и мне сразу станет легче. На меня напал такой ржач от этих слов, что я обессилел и был заброшен, как бревно, в большую ванну, выложенную гладкими плитами и вставленную в каменный пол.
Стоит рассказать о системе водообеспечения домов богатых горожан. Мы привыкли считать, что древние люди жили по уши в нечистотах и мылись только раз в году, и то, если падали в канал с пьяных глаз. Возможно, что на Земле так и было, но тут я столкнулся с довольно жестким культом гигиены. Везде, и в гостиницах, и в домах подданных империи (где я был), имелись ванные комнаты и даже туалеты, что для средневекового государства было вообще потрясающим явлением.
Перед едой тут всегда мыли руки, посещали умывальни. Вода если не была привозной, то всегда поступала в дом через систему водоводов. Город фактически располагался на склоне огромной впадины, одним краем наклоненной к морю, так что не было необходимости в постройке водонапорных башен — вода сама текла в дома жителей, само собой, состоятельных и готовых оплатить прокладку водовода.
На крыше дома находилась емкость, которая и наполнялась из водовода. Вода здесь была вполне чистая, пригодная для бытовых нужд, ну а если хотелось попить — она кипятилась.
Знания о микроорганизмах, обитающих в окружающем мире, тут были не то что зачаточными, а вовсе никакими, но, живя в теплом субтропическом климате, волей-неволей начнешь замечать, что некоторые болезни возникают после того, как попьешь грязной воды или же перестанешь содержать тело в нужной чистоте. Я думаю, что их тяга к гигиене появилась тогда, когда умные люди стали подмечать зависимость здоровой и счастливой жизни от этих факторов.
От Рилы и от моих подруг Васоны и Арганы никогда не пахло чем-то нечистым. Обычно от них исходил запах или свежих огурцов — результат применения антимоскитных листьев дерева аруон, или каких-то ароматизаторов — пахучих трав, пряностей, приставших к телу при готовке обеда.
Вода из емкости по трубам, сделанным из чего-то вроде бамбука (может, это он и был?), распределялась в кухню, комнаты для умывания, туалеты и ванную, то есть имелась нормальная разводка по дому, почти как у современных людей. Только вместо крана служила фигурная пробка, которой была заткнута дырка. Вынул эту пробку, сделанную из чего-то вроде каучука, и потекла вода из водовода, расположенного под потолком, — великолепная система.
Я, когда ее первый раз увидел, заинтересовался, как они добиваются того, чтобы вода безо всяких муфт переходила из трубы в трубу, и обнаружил, что все соединения промазаны той же субстанцией, из которой сделаны пробки для труб.
Потом мне рассказали, что существуют целые гильдии водопроводчиков, которые устанавливают эти системы, и состав этой субстанции является их величайшим секретом, за который они и убить могут. Это немало насмешило меня, потому что я вспомнил, как акома время от времени собирают в джунглях сок деревьев, название их не помню, этот сок густеет, превращаясь в подобие густой тянучки, а если его обжечь факелом, становится коричневым, резинистым и крепким — как вот эти самые пробки. Ничего по этому поводу рассказчику говорить я не стал — не хватало еще быть забитым гаечными ключами разъяренных представителей гильдии дерьмочистов и сантехников за разглашение их «страшного» секрета.
Рила открыла кран, и из трубы на меня потекла струйка теплой, нагретой солнцем воды, затем схватила лежащую рядом толстую вязаную рукавицу — здешний аналог мочалки, зачерпнула из горшочка душистого полужидкого мыла и стала яростно тереть меня, молча терпевшего ее измывательства над моим несчастным телом.
В какой-то момент я расслабился, и она, уцепившись за мою грубо намотанную грязную повязку, сорвала ее и с ужасом и негодованием воззрилась на культю:
— Это еще что такое?! Тебе отрубили руку! Как это вышло и почему твоя рана такая старая, как будто ей уже двадцать лет? Ты мне объяснишь, что случилось, или так и будешь изображать из себя недотрогу? Ман, негодяй ты эдакий, я же тебя люблю, скотина ты бесчувственная! Почему ты скрываешь, что с тобой случилось? Как ты теперь будешь жить без руки?
Она заплакала, а через три секунды спохватилась:
— Я тебя не брошу! Ты будешь жить со мной, лучше, чем если бы ты зарабатывал своим мечом! Мы станем с тобой ездить торговать, заработаем много денег и нарожаем кучу детей! Даже лучше, что тебе отрубили руку, — теперь ты точно от меня никуда не денешься! — Ее лицо озарилось внутренним светом, и, преисполненная осознанием своего благородства, она прямо-таки воспарила, как ангел без крыльев.
Но я быстро опустил ее на землю, жестко высказав все, что я думаю по этому поводу:
— Так, подруга, кто тебе разрешал трогать мою повязку? Теперь мне надо объяснять тебе кучу вещей, которые тебе не нужны и в которые я не хотел никого посвящать! Меньше знаешь — крепче спишь. Какого черта ты лезешь не в свое дело? — Тут я уже серьезно рассердился и разошелся по полной и пошел честить девку, не выбирая выражений: — Ты безмозглая тупая сука! Значит, хорошо, что мне руку отрубили, значит, я никуда не денусь? А может, ты, мать твою, еще и ноги мне отрубишь, чтобы я не мог уползти от тебя уже наверняка, а? Ты чего несешь, озабоченная сука манкура, тухлая кочерыжка кукки?!
— Я кочерыжка? Я сука манкура? И-и-и… ы-ы-ы… — Рила присела на край ванны и завыла, у нее ручьем потекли слезы, и все — из меня вышел пар, как из проколотого воздушного шара, и я с размаху брякнулся оземь — сбила из своего слезомета, как из счетверенного зенитного пулемета. Наповал.
Присев рядом с ней, я обнял ее за красивые гладкие плечи и стал утешать:
— Да ладно, не тухлая ты, от тебя вообще всегда хорошо пахнет… а что сука — ну не кобель же… не плачь, не надо, я не переношу женских слез! — Тут же спохватился: «Вот болван! Теперь я дал ей в руки страшнейшее оружие!»
Рила повернулась ко мне, уткнулась в грудь, обхватила руками и заплакала, потом подняла ко мне мокрое лицо и проговорила сквозь слезы:
— Мне тебя так жалко… ы-ы-ы…
Затем она стала целовать мой обрубок — что я сразу пресек, — перешла на плечи, лицо, губы… в общем, в конце концов она меня оседлала, и кончилось все как обычно. Только жестче, чем обычно, — эта хренова ванна была сделана из каменных плит, а не из пуховых перин, и моей спине шибко от них досталось.
После омовения мы прошли в ее комнату, где продолжили «общение». Руку, когда мы шли, я прикрыл полотенцем — слишком много любопытных глаз подглядывало за нашим шествием.
Уже потом, лежа в постели, я выложил Риле примерное описание событий, произошедших ночью. Она была потрясена моим рассказом, а еще больше тем, что я могу отрастить себе новую руку. Пришлось признаться. Разве можно что-то скрыть от женщины, с которой делишь постель? Если только заначку, и то засовывая ее в ствол охотничьего ружья, и только потому, что она боится туда сунуть палец — вдруг выстрелит. Так говорил мой дедушка.
— И что, все акомы могут вот так выращивать себе части тела? — с удивлением спросила она, рассматривая мою покалеченную руку. — А если вам… хм… еще что-нибудь отрежут, тоже восстановите?
— Во-первых, не все, а только некоторые, с особыми способностями, такие, как я, один на сто тысяч, а во-вторых — да, можем, только отрезать я себе ничего не дам, даже чтобы удовлетворить твое нездоровое любопытство. Особенно то, о чем ты подумала! Если оно тебе не нравится — пойду к Мираке!
— Я тебе дам Мираку! И ее прибью, и тебя, тогда ничего тебе вообще не понадобится! — Она успокоилась и обняла меня. — Иди ко мне, ты такой гладкий, теплый, могучий…
Рила уснула, а ко мне сон не шел, хотя прошлую ночь я почти не спал. Прежде чем отдыхать, я должен был наметить план действий на ближайшее время — счет шел на часы, и, возможно, Амунгу уже доложили о гибели Заркуна, а чтобы связать два события — посещение администрации невольничьего рынка неким акома и гибель Заркуна от руки какого-то акома, не надо было быть великого ума. Стоило ждать, что Амунг насторожится и приготовится к встрече непрошеного гостя…
А мне все равно придется его посетить и задать кучу неприятных для него и очень болезненных вопросов.
Все-таки я уснул. Когда проснулся — долго не мог понять, где я нахожусь, потом ощутил запах пряностей и огурца и вспомнил — Рила. Я в постели у Рилы.
Сев на кровати, я медленно оделся и встал, затем выглянул в окно. Проспал я, видимо, недолго — день был в разгаре, высоко в небе стояло светило, бьющее лучами-копьями по домам, по пыльным площадям и кривым улицам, в людей, бегущих по своим делам, как та собачка, которая всегда знает, куда идет.
Сзади раздались шаги, и в комнату вошла Рила:
— Ты уже встал? Я тоже немного поспала, переволновалась за тебя, да и устала немного. — Она подмигнула, намекая на наши с ней физические упражнения. — Через три дня мы с папой уходим в рейс. Ты поедешь с нами?
— Не знаю, — честно ответил я, — как сложится. Ты же знаешь, зачем я здесь. Мне надо навестить Амунга. Ты можешь дать мне о нем информацию?
— Об этом жирном мунга?
— А есть еще какой-то жирный мунга, управляющий невольничьим рынком?
Рила подумала минуты три и начала:
— Он появился в городе лет десять назад, и старого распорядителя рынка вдруг взяла черная болезнь — покрылся нарывами и умер. На его место и назначили Амунга, который, по слухам, является ставленником кого-то из столицы, вроде как даже самого слуги Ока Машрума Сантанадапия, первого советника Каралтана, одного из самых богатых людей империи. Поставляет ему на деревообрабатывающие фермы рабов. Очень жадный до денег и сластолюбивый — содержит гарем молоденьких девочек, они у него долго не заживаются. Любит мучить женщин. Богат. За десять лет сколотил приличное состояние на перепродаже рабов. Когда купцы привозят рабов, то он имеет право на первый выбор — то есть он может первым выбирать рабов, прежде чем их выставят на общие торги. Как ты понимаешь, это дает возможность купить рабов подешевле и тут же перепродать подороже, на рынке. Никто пикнуть не смеет — в его подчинении несколько десятков отъявленных головорезов, плюс на него работает городская стража, а ты, вероятно, знаешь, что это такое и как они работают. Иначе говоря, взять его приступом смогут только армейские регулярные части. Да, можно бросить ему вызов на поединок, только каждый знает, что даже после того, как он победит, в живых его все равно не оставят. И если не победит — тоже. Что еще тебе рассказать об Амунге? Любовницей его, слава богам, я не была и не собираюсь быть. Рабов у него не покупала, те рабы, что у нас служат, куплены еще отцом, до смерти наших матерей, и фактически находятся на положении членов семьи — мы неодобрительно относимся к тому обращению с рабами, которое допускают типы вроде Амунга. Если ты пойдешь к нему, он тебя, скорее всего, просто убьет.
— Слушай, скажи такую вещь: как ты думаешь, если к нему попала очень дорогая рабыня, редкость, акома, стоящая очень много денег, он ее продаст или оставит себе для своих извращенных развлечений?
— Продаст, — ни секунды не сомневаясь, ответила Рила. — Деньги он любит больше, чем баб, и портить такой товар не будет. Ходят слухи, что он давно не состоятелен как мужчина и вымещает свою злобу на молодых рабынях, которых скупает по дешевке. Заметь — по дешевке. И еще: о его жадности ходят легенды. По рассказам прислуги, он может один суп есть неделю, пока тот совсем не прокиснет, — ему жалко выбросить, деньги же потрачены! Покупает испорченное мясо и варит из него суп для слуг и рабов, носит одну и ту же тунику по полгода, пока она не начинает расползаться по швам — и это несмотря на то, что ему принадлежит один из самых больших дворцов в городе, что в банке у него миллионы монет! Его все ненавидят и надеются, что он все-таки когда-нибудь да сдохнет — жир задавит. Но он не дохнет, и все тут! Было несколько попыток его убить, но у него самая лучшая охрана, которую можно купить за деньги, на нее он монет не жалеет. Охрана и близко не подпустила к нему убийц, лучники расстреливают все подозрительное еще издалека, а сам он мишенью для лучников никогда не становится. Если выходит на открытое место, а это бывает редко, его прикрывают высокими щитами.
— Да-а-а… — протянул я удрученно. — И что, нет никакой возможности к нему подобраться? Значит, только через деньги, да? Ну что же, надо подумать. Пообедать есть чего-нибудь?
— Есть, конечно. Прекрасное жаркое на вертеле. Сегодня принесли трех лесных птиц, кухарка зажарила их со специями, хочешь?
— Конечно, хочу, — ответил я и поскреб свою культю. Она ужасно чесалась, похоже, шел процесс восстановления конечности. — Папаша Рагун как там? В порядке?
Рила помрачнела:
— Нет. Не совсем. Сидит в библиотеке, бормочет, с кем-то якобы разговаривает, песни поет… в общем, как обычно. Он регулярно, раз в месяц, это проделывает — уходит в запой, и тогда с ним общаться бесполезно.
— А как же ты с ним поедешь?
— А что, первый раз, что ли? Погрузим его в повозку, а по дороге отлежится и будет опять как новенький.
— Да как ты его из библиотеки-то достанешь?
— Поймаем, — усмехнулась Рила, — повяжем… В сортир же ему все равно надо выходить или попить.
Мы спустились вниз. Предварительно Рила перевязала мне руку, причем сделала так, что казалось, будто у меня есть кисть руки, просто она поранена.
Рука висела на перевязи — в экстремальной ситуации, по идее, я мог врезать ей как дубинкой — конечно, с меньшей эффективностью, чем здоровой рукой, но все-таки…
За столом мы были одни — девчонки разбежались куда-то по своим совершенно неотложным делам. Рила молчала и не мешала мне обдумывать план действий, наверное, чувствовала, что сейчас мне совсем не до нее.
Я размышлял. Если нельзя получить информацию с боем, то ее надо покупать. Только где уверенность, что она правильная? Хорошо, а как я могу быть уверен, что информация, выжатая при помощи силы, правильная? Какая-то патовая ситуация. Выход один: купить информацию и проверить ее на своей шкуре. Надежда на жадность Амунга и на свою удачу, ведь до сих пор мне очень везло. Забравшись в дупло гигантского дерева, я получил такой выигрыш, какой не снился ни одному человеку на Земле.
Пообедав, я встал, взял свой меч и засунул за пояс. Подумал: «А стоит ли его таскать? Не пересилит ли жадность Амунга его осторожность — вдруг он захочет отобрать у меня этот меч? — Усмехнулся. — Вот не было сокровища и не было таких проблем — теперь думай, как сберечь его, как утаить. Не жил богатым — и начинать не хрена!» Еще поразмышлял и попросил Рилу:
— Положи у себя в комнате, спрячь его хорошенько, ладно? И никому не давай в руки.
Рила удивленно взяла меч, брови у нее вскинулись — издалека не было видно, что это за меч, да и тяжесть его не ощущалась, а вблизи… вблизи опытного человека не обманешь, особенно если взять в руки. Она внимательно посмотрела на меня:
— Боишься с собой нести?
— Боюсь, — честно признался я. — Пусть пока дома полежит, а там видно будет. У тебя нет какого-нибудь меча, на время, чтобы выйти на улицу? А то как-то странно — акома, воин, и без оружия. Впрочем, я сейчас в лавке куплю, деньги есть. Сколько стоит приличный меч? Не в курсе?
— Да почему — в курсе. Если покупать новый приличный меч, то от ста монет. Если побывавший в деле, потрепанный — десять-двадцать монет. Возьми лучше один из отцовских, чего тебе деньги зря тратить?
— Да ладно, куплю один старый, мне все равно еще и щит покупать — как воину без щита? — так и так к оружейнику идти.
— Знала бы, не продавала твои трофеи, что по дороге захватил, теперь опять покупать… Иди тогда в лавку Ферона — это как пойдешь отсюда на рынок, у большого дерева с дуплом, такая голубая лавка — он скупает и старое оружие, у него можно подобрать вполне приличное. А то бы папашин меч взял, а?
— Нет. Свой куплю, я еще не совсем нищий, чтобы уж так экономить, — усмехнулся я, — все-таки я слегка подзаработал на Заркуне. Кстати сказать, не поможешь мне оценить драгоценности? Вообще не представляю, чего они стоят!
Я достал из вещмешка узел и выставил его на стол. Рила поморщилась — узел был грязным, в крови и каких-то потеках, он же был сделан из рубахи. Пожав плечами в ответ на ее недовольство и улыбнувшись, я развязал концы узла, и на столе оказалась небольшая груда монет вперемешку с драгоценностями.
Я не особо разбирался в камешках — для меня они все на одно лицо, отличие только в том, что одни прозрачные, бесцветные, другие зеленые, третьи красные, четвертые желтые… и так далее. Чтобы знать толк в камнях, нужно быть или специалистом-ювелиром, или носить их каждый день, покупать, хранить… У нас в семье из драгоценностей были только дедушкины золотые часы да обручальные кольца папы и мамы. Вероятно, как и у большинства обычных российских семей…
Рила покопалась в кучке, отделила драгоценности от монет, осмотрела их и вынесла свой вердикт:
— Много стоят.
Я фыркнул со смеху:
— Ну, ты даешь! Вот это определение! Я и без тебя знаю, что много! Что, более точной цены нет?
— Нет, а что ты хотел? Чтобы дочь купца тебе тут же сделала точную оценку всех камней и работы мастеров-резчиков? — возмутилась Рила. — Вот эти прозрачные стоят дороже, они редкие, зеленые тоже, видишь, они не в дерево, а в кость вделаны — эту кость привозят с севера Арзума, издалека, она твердая, резать ее сложно. Применяют только для дорогих изделий. То, что в дереве, — вот эти желтоватые и фиолетовые камешки — более дешевые поделки, они в ароматном дереве гаура, это более простонародное. Это что, все, что тебе досталось в качестве трофеев от банды Заркуна?
— Ну уж конечно, не от грабежа одиноких прохожих, — съязвил я, — само собой, от банды!
— Ну чего ты злишься, я правда не знаю им цену, — заморгала Рила. — Возьми несколько вещей да сходи к ювелиру, только не к одному — там их не меньше десятка у рынка сидят. Вот там цену и узнаешь. Монет сколько здесь?
— Не считал. На взгляд — тысяча, наверное.
— Нет, тысячи полторы, это точно! — опытным глазом окинула кучку Рила. — Тут уж я разбираюсь.
Мы взялись пересчитывать мои сокровища, и оказалось — точно, там было тысяча пятьсот семьдесят три монеты.
— Рила, скажи, а сколько стоит хорошая красивая рабыня?
Девушка сощурила глаза и подозрительно спросила:
— Это еще тебе зачем? Собрался наложницу купить? Меня, что ли, мало? Вот вы, мужики, какие кобели!
— Ну чего дурью маешься! — рассердился я. — Все одно на уме! Для дела спрашиваю!
— Какого такого дела?! — не успокаивалась Рила. — У вас, мужиков, одни дела — залезть на какую-нибудь бабу!
— Дура! Я хочу узнать, смогу ли я выкупить Аргану или нет!
Рила сразу успокоилась:
— Так бы и сказал, а то — «рабыню хорошенькую хочу».
— Тьфу! Не говорил я так! Вот бабье вредное! Все перевернут! Так получится у меня выкупить за эти деньги и драгоценности Аргану, если что?!
Рила погрустнела и молча помотала головой:
— Нет. Насколько я знаю, нет. Женщины-акома на рынке очень редки и считаются этаким «деликатесом». Кроме того, есть поверье, что если мужчины регулярно совокупляются с женщиной-акома, то молодеют. — Она поставила ладони, как бы защищаясь. — Я знаю, что это вранье, что это досужие байки, но вот — что слышала, то и говорю! Женщин-акома давно бы переловили, если бы не боялись ваших воинов — они славятся силой и ловкостью. Кстати, есть еще поверье, — она ухмыльнулась, — что мужчины вашего племени также приносят молодость женщинам, с которым переспали! Так-то вот.
— Это не потому ли ты на меня запала? — ухмыльнулся я. — А то все — любовь, любовь…
— Дурак ты! — Рила явно обиделась и отвернулась к стене, потом не выдержала и прыснула со смеху: — Конечно! Надо же помолодеть! Ну и любовь — тоже.
Мы с ней посмеялись. Бесспорно, она шутила. Я бы почувствовал фальшь — все-таки не первый день на свете живу. А может, и не почувствовал бы?..
После атмосферы прохладного каменного дома было тяжко окунаться во влажную жару портового города. Сегодня было очень тихо, и обычный полуденный ветерок, разгонявший дневной зной, почему-то решил взять отпуск и отлежаться в глубине джунглей.
Я шагал по улице вверх, к рынку, стараясь держаться в тени огромных деревьев, на которых висели плоды в виде небольших гроздей — что-то вроде аналога нашего тутовника. Воровато оглянувшись, я подпрыгнул, сорвал одну гроздь и тут же засунул ее в рот, как будто кто-то мог ее отнять. Мне стало смешно от своих хулиганских действий, и на миг я почувствовал себя маленьким мальчишкой, шагающим по улице где-нибудь в Крыму или Одессе.
Впрочем, эти заблуждения тут же развеял патруль, грозно прошагавший посередине улицы. Стражники так зорко оглядывали прохожих, как будто обвиняли их в различных преступлениях, самым незначительным из которых было отцеубийство и изнасилование трупов девственниц.
Патрульные равнодушными взглядами скользнули по мне — я изобразил, что они мне глубоко безразличны — и, не замедляя шага и глядя вперед стеклянно-надменными глазами, пошли дальше. Лишнее внимание мне было ни к чему, особенно тогда, когда моя боеспособность слегка снизилась из-за ранения.
Моя раненая рука покоилась, как и раньше, на перевязи, бинты были свежие, и под ними она страшно чесалась, что причиняло жуткие неудобства. Потом я сообразил — отключил ощущения в этой руке и облегченно вздохнул, поругав себя за недогадливость, как говорится, «хорошая мысля приходит опосля».
Всю дорогу к рынку я думал о моих отношениях с Рилой, о моем будущем с ней, если таковое возможно. Она мне очень нравилась — своей неуемной энергией, искренностью, мужскими чертами характера. В ней не было заметно никакой слабины или подлости, но раздражала она меня иногда просто невероятно, бесцеремонно вмешиваясь в мою жизнь, настойчиво требуя от меня того, что мне не нравится, безапелляционно рекомендуя какие-то действия или навязывая свое мнение по некоторым вопросам. Пока я спускал ей это, но скоро с таким положением вещей надо будет что-то делать, иначе она точно меня подомнет, как подмяла своего отца.
Я и раньше замечал у женщин, волею судеб поставленных на руководящие должности, такую черту: они всегда правы, они не подлежат критике, они знают все на свете, причем лучше всех знают, кому как поступать в жизни.
Таких женщин я сторонился. Впрочем, для подобных бизнес-леди и сам я не представлял никакого интереса — я же не Тарзан, чтобы потрясать их своими статями, снимая трусы на сцене. Хотя… теперь я выглядел ничуть не хуже, а если бы мне пришлось встретится в бою с таким качком — он бы умер через полсекунды.
Я никогда бы не мог подумать, что специальные тренировки в течение полутора лет, практически каждый день, могут сделать из увальня машину для убийства. М-да… а чего я хотел? Я же еще не просто человек, которого шибко тренировали, я симбионт, сложная система, аналогов которой на Земле нет.
Что касается Рилы и ее семьи — чисто технически мне было очень удобно иметь некую базу, на которой можно всегда отлежаться (прямо-таки по Фрейду подумал), получить консультацию и помощь, но я понимал, что за это тоже придется платить — если не деньгами, то частью своей свободы и независимости.
Но если уж по-честному разобраться — свободны ли мы полностью в нашем мире? Всегда есть те, кто от тебя зависит и кого ты не можешь покинуть на произвол судьбы, кому ты дорог и кто тебе дорог. Как там сказал Маркс, незаслуженно забытый в наше время попсы и кока-колы: «Свобода есть осознанная необходимость»? То есть я свободно могу уйти, забыть Аргану и Рилу, оставить их и наслаждаться жизнью — я легко могу тут устроиться, со своими способностями и умением выживать, вот только буду ли я после этого тем же Василием Звягинцевым, потомком донских казаков и раскулаченных крестьян?
Есть в каждом человеке какие-то границы, какие-то ступени, которые он не может перешагнуть без того, чтобы не перестать быть человеком. Возможно, что слово «долг» у некоторых людей ассоциируется только со ста рублями, которые он взял у соседа на пиво до субботы, но в моем понимании это было нечто другое. Высокий штиль? Но это именно так: хочешь быть человеком, которого уважают, — будь им.
Задачи нужно решать по мере их поступления: сейчас Аргана, потом буду думать об отношениях с Рилой, устраиваться в этом мире. На то, что смогу вернуться назад, я уже не надеялся — да и зачем? Вернуться в скучный офис, пахнущий компьютерным железом и озоном от работы принтеров? От одного воспоминания об этом тусклом месте у меня мороз по коже пробегает… Нет уж, пусть тут опасно, тут жестокий мир, но именно в этом мире я живу полной жизнью: я здесь
С этими мыслями незаметно я дошел до рынка.
Основной рынок, рынок рабов, находился в глубине огромной площади, а по его краям, как скорлупа яйца, располагалось множество различных магазинов, лавок, лавчонок и лоточков, предлагавших все что угодно, от пирожков с сомнительным мясом до курительных наркотических палочек, изготовляемых на севере материка из растущей там травы.
По описанию Рилы я нашел лавку оружейника — голубое неприметное строение на краю рынка, ничем не выделявшееся, кроме наличия мощных ставен да охранника возле дверей. При моем появлении он сразу перестал подпирать плечом стену магазина, а вошел вместе со мной внутрь, отрабатывая свое жалованье.
Хозяин лавки, человек с длинными висячими усами, сразу смекнул, что мне нужен меч — акома без оружия все равно что женщина без груди, выглядит странно и подозрительно.
Он мельком поинтересовался, что случилось с моим мечом, выслушал ответ — я сказал, что тот истрепался от длительных интенсивных тренировок, готовлюсь, мол, к сдаче экзамена на следующий уровень — и выложил передо мной кучу различных мечей, по его мнению, подходящих мне как никакие другие. Мечи были новые, в основном дорогие — с драгоценными камнями и красивой раскраской. Я отказался, пояснив, что мне нужен честный добротный меч подешевле и лучше неновый.
Снова появилась груда оружия, из которой я и выбрал себе кое-что приличное — за тридцать монет, после интенсивной торговли. Не стоило показывать себя богатым — к добру это не приводит. Акома третьего уровня не может себе позволить купить меч, украшенный драгоценностями, это выглядело бы странно. Тут же я купил к нему ножны — так-то для деревянного меча они вроде и не обязательны, им особенно-то не обрежешься, зато уколоть и уколоться острием можно запросто. Щит мне обошелся довольно дорого, в сорок монет, но он был красиво украшен резьбой и понравился мне чисто эстетически.
Посещение лавки ювелира меня озадачило. Почему-то я не представлял, что вот такой прозрачный камешек, вделанный в кость, может стоить несколько тысяч монет! Я снял перстень с ним с руки мертвого Заркуна — и на русском языке этот камешек назывался алмазом. Оказалось, этот крошечный кусочек углерода, всего с половину горошины, стоит двадцать тысяч монет — по крайней мере, мне так сказал ювелир, предложивший эту сумму. Подозреваю, что стоимость камня была гораздо выше: какой скупщик не попытается надуть безмозглого дикаря, которому в руки попала драгоценная вещь?
Следующий уже предложил тридцать тысяч…
От всего этого я пришел в хорошее настроение — оказывается, я обеспеченный человек! Живем, Васька! Теперь я уже мог при желании войти в бизнес купца не как примак, трахатель его дочери, а как полноценный партнер со своим капиталом. Роль альфонса меня никогда не привлекала…
Изумруды у них ценились поменьше, но тоже тянули на несколько тысяч, в зависимости от размера, впрочем, как и рубины, ну а безделушки из дерева с вставленными топазами и аметистами — в лучшем случае по нескольку сотен монет.
Итак, запрятав драгоценности поглубже в пояс, я направился к основной цели моего сегодняшнего вояжа — администрации рынка, где собирался пообщаться с мерзким толстым уродом, которому давно пора в овраг, на корм мунга.
Я оставил в поясном кошельке несколько простых побрякушек, пару хороших — изумруд и рубин в кости, а остальное спрятал подальше от любопытных глаз. На рынке их слишком много.
Мой путь опять пролегал через ряды торговцев живым товаром. Вроде я уже и привык к виду рабов, к виду ежедневной человеческой боли, но все равно — зрелище людей, сидящих в клетках, как животные, приводило меня в удрученное состояние. Я не мог им помочь, не мог выкупить и отпустить — да многие из них и не поняли бы этого порыва, — но и не делать совсем ничего было очень трудно. Как я уже говорил, большинство рабов и не знали другой жизни — они родились рабами, но та часть, которая оказалась в рабстве из-за каких-то жизненных неурядиц или в результате действий охотников за рабами, вызывала особую жалость. Их глаза были полны отчаяния, они еще сохранили стыд и старались прикрыть тело какими-то обрывками ветхих тканей, стыдливо прятались от взоров проходящих людей.
Некоторые, наоборот, смотрели с такой яростью, что казалось, не было бы этих прутьев, они бы убили людей, рассматривающих их, как скот.
Уже почти пройдя все ряды клеток, я заметил в одной из них сидящего на корточках необычно белого человека — это был мужчина лет тридцати, с огромным кривым шрамом через правую щеку, придававшим его лицу выражение недовольства и ненависти ко всему происходящему вокруг. Над его голой спиной кружились мухи — она была исполосована в кровь, но он как будто не замечал боли. Губы тоже были разбиты, а одна рассечена так, что виднелся кусочек белого зуба. Ноги мужчины были зажаты в тяжелые деревянные колодки, сбитые деревянными штифтами так, что если он и мог ходить, то только медленно и враскоряку — таскать за собой такие чурбаки на ногах было очень проблематично.
Его голубые глаза сияли огнем, просто полыхали, и как бы говорили: если бы не эта клетка, и не связанные руки, я бы вас порвал, твари!
Меня заинтересовал этот человек — привычно было видеть покорных и плачущих рабов, а этот бунтарь напоминал мне врубелевского «Демона»: мускулистый, задумчивый, только вот, в отличие от своего нарисованного аналога, русоволосый и яростный.
Обратившись к стоявшему рядом продавцу, я спросил:
— Это что за раб? Откуда он? Почему у него такие светлые волосы и кожа и почему он закован?
— Что, акома, родственную душу увидел в этом рабе? — усмехнулся неприятной улыбкой продавец, оглядывая меня с ног до головы.
Видимо, я непроизвольно сделал движение к нему и изменился в лице, потому что продавец вдруг побледнел и испуганно затараторил:
— Ты чего, чего ты?! Я просто пошутил… Вы, акома, шуток не понимаете! Хочешь этого раба — ну купи его! По дешевке отдам! Он уже пятого хозяина меняет, никто не хочет его держать у себя — буйный, убегает все время, последний раз чуть хозяина не покалечил, охраннику зубы выбил! Если бы не жадность его прежнего хозяина, сидеть бы ему на колу! Можешь купить его… хм… за сто монет! Нет, погоди, — заторопился торговец, — за пятьдесят! Ну постой, что ли, куда ты?! Торговаться же надо! Тридцать монет! Да чтоб тебя мунга съели — двадцать монет! Последнее слово и забирай! Все равно сдохнет скоро, — пробурчал торговец себе под нос, не подозревая, что я слышу каждое его слово, как если бы он кричал мне в ухо. Мой слух, как и зрение, стали очень острыми, с тех пор, как я стал симбионтом.
Я развернулся к нему и презрительно, как подобает воину-акома, сказал:
— Залежалый товар продаешь? Да он помрет через сутки! Ты его держишь на солнце, а в раны мухи яйца откладывают! Гарантируешь, что он протянет месяц?
Продавец воспрял духом, видя реального покупателя:
— Гарантирую, как не гарантировать! Я его сейчас вымою, спину ему мазью намажу, чтобы не сдох, попить дам! Только колодки не снимай — убежит сразу. И спиной не поворачивайся — может врезать чем-нибудь. Ну что, пергамент писать на него? Двадцать три монеты, вместе с пергаментом, и по рукам?
— По рукам. Пиши.
Я отвернулся от торговца, плюнувшего на руку и попытавшегося прилепить свою вонючую слюну к моей ладони, и стал ждать, когда он своим пером заполнит маленький клочок пергамента, указывающий на то, что я законно купил раба у такого-то торговца за такие-то деньги. Потом он приложил к пергаменту печать-перстень, испачканный в чернилах, и сделка была завершена.
Подумалось, что надо бы тоже завести себе такую печать. Я обратил внимание, что почти у каждого человека тут была своя именная печать-перстень. Очень удобно: раз — и приложил ее к документу, как некое факсимиле. Решил, что следует поподробнее узнать об этой процедуре.
— Я сейчас уйду, а ты подготовь мне раба как следует — вымой его и намажь мазью. Если он помрет от заражения — вернешь мне деньги вдвойне. Понял меня, торговец?
— Понял… — Торговец скривился, как будто съел лимон, но возражать не стал.
Раб в клетке равнодушно наблюдал за нашими переговорами, не выражая ни малейшего интереса, а когда я встретился с ним взглядом, яростно сверкнул глазами и демонстративно отвернулся.
— Торговец, ты так и не сказал, откуда он взялся, такой беловолосый и белокожий?
— Он из народа арранк, они живут на севере Арзума. Видать, попутешествовать решил, вот и попал в руки охотникам. Обычно их живыми не берут — дерутся до последнего и кончают с собой. А этот, видать, слабак оказался — не смог себя порешить.
Неожиданно раб поднялся и зарычал, потом на имперском языке с акцентом сказал:
— Меня во сне взяли, твари! Иначе я бы не дался! Скоты! Я их все равно найду и убью!
— Найдешь, найдешь, — равнодушно согласился торговец, — после смерти и найдешь, в другой жизни. А пока — теперь ты принадлежишь вот этому воину акома, и он может тебя использовать как куклу для тренировки или отправить в лес для совершения жертвоприношений лесным богам. Поздравляю. — Торговец засмеялся, как филин заухал, и его красные, покрытые прожилками от излишних возлияний спиртного щеки запрыгали верх и вниз.
Я отвернулся от него, чтобы не врезать по морде, перевел дух и сказал:
— Я до вечера приду. Чтобы этот раб был готов к моему приходу, вымыт и полечен. Все.
— Ты уже говорил, — недовольно буркнул торговец и стал отдавать распоряжение своему помощнику, молодому пареньку, вертевшемуся рядом во время торга.
Я рассчитался за покупку, засунул пергамент в чехол, где уже лежали мои свидетельства о сдаче экзамена, и снова привесил его на пояс. Пора было идти к Амунгу.
Уже вслед торговец мне крикнул:
— Только о колодках в придачу к рабу мы не договаривались! Я сменю их на веревочные путы! В договоре ничего про колодки нет!
Я отмахнулся от назойливого и неприятного типа и пошел дальше. Голова была уже занята другим — Амунгом.
Вряд ли, конечно, меня сейчас же убьют, но вот получу ли нужную информацию — это вопрос.
Вокруг домика администрации вились какие-то подозрительные типы, входили и выходили, громко переговаривались или, отбежав, шептали друг другу что-то на ухо — в общем, шла обычная жизнь рынка, где криминал и деньги были переплетены самым причудливым и невозможным, с точки зрения нормального человека, образом.
Меня на различных рынках всегда охватывало какое-то нервное чувство, будто меня там обязательно хотят: во-первых, обдурить, во-вторых, много раз обдурить, а в-третьих, крупно обдурить. В общем, береги карманы, всяк сюда входящий.
В дверях стояли два здоровенных вооруженных охранника, один из которых осмотрел меня и с недоверием спросил:
— Чего хочешь?
Бес толкал меня ответить на этот хамский вопрос так, как я всегда на него отвечал в земной жизни: яхту, дом на Мальдивах, два «бентли» и вертолет в придачу к миллиарду долларов в швейцарском банке, но побоялся, что он меня не поймет, и ответил просто:
— К Амунгу, с выгодным предложением.
Охранник осмотрел меня, оценив на предмет опасности, которую я могу представлять для его хозяина, задержал взгляд на больной руке, висящей на перевязи, и, видимо, пришел к выводу, что я не опаснее земляного червя, потому не стал добавлять ничего угрожающего и лишь сказал:
— Проходи. Он обедает, но не говорил, чтобы его не беспокоили, значит, можешь поговорить.
Я вошел в знакомую уже контору и, пройдя через недлинный коридор, в котором стояли еще два охранника, внимательно наблюдавшие за моими действиями, оказался в большой комнате с темными отверстиями по бокам, за которыми, как я знал, стояли лучники, готовые остановить убийцу, если тот набросится на Амунга.
Амунг сидел за столом, который был уставлен всевозможными плошками и чашками — как я знал со слов Рилы, подношениями торговцев с рынка. То-то они вбегали и выбегали от него — каждый желал получше лизнуть его в зад и приносил еду повкуснее. Ведь от Амунга зависело распределение мест на рынке, да и в целом он мог жизнь любого неугодного ему торговца превратить в ад и полностью уничтожить его бизнес.
При взгляде на Амунга сразу вспоминался персонаж «Звездных войн» Джабба Хатт, а также пародийный Пицца Хатт — огромная, расплывшаяся фигура, поглощавшая жратву так, как будто она исчезала в пасти камнедробилки.
Он уставился на меня блестящими свинячьими глазками и спросил презрительно:
— Опять ты тут? Уже побили слегка, еще хочешь получить? Чего приперся, дикарь?
— Дело у меня к тебе, — зажав себя в кулак, холодно сказал я, — выгодное.
— Да какие у тебя дела, придурок? Свою жену, что ли, продать захотел? Давай, я не против! — Амунг захохотал, из его рта посыпались полупрожеванные куски пищи, а с жирного лба упали две крупные капли пота прямо в чашку.
— Повторяю: дело к тебе есть. Вот тебе за то, что выслушаешь. — Я положил перед ним на стол одну из деревянных безделушек с топазом. Амунг уже с интересом посмотрел на меня и смахнул подношение себе в ящик стола:
— Уже интересное начало. Слушаю тебя, только недолго — видишь, я занят!
— Мне нужно знать, куда ты продал девушку-акома, которую тебе передал Заркун.
— Откуда ты знаешь, что я ее продал… хм… вообще, откуда ты знаешь, что она у меня была? — насторожился Амунг. — Заркуна, говорят, кто-то зарубил… Что? Это ты, акома? И ты пришел сюда, чтобы… — Он оглянулся на темные проемы в углах комнаты, а я поспешил успокоить урода:
— Нет, я не убивать тебя пришел. Я хочу купить информацию, куда ты продал девушку, и хорошо за это заплачу. Вот, — достал я из мешочка перстень с изумрудом, — скажешь, куда ее увезли, я тебе его отдам.
— Ловлю на слове, акома, сделка заключена! — хохотнул Амунг. — Ее увезли в Арзум, в город Гракатор, столицу Арзумской империи. Все, давай твой перстень, иначе потеряешь жизнь за попытку меня надуть!
— Ты не сказал, кто ее купил!
— А ты и не спрашивал! — хохотнул Амунг. — Ты спросил, куда увезли, и теперь расплачивайся!
Я кивнул и положил перед ним перстень. Амунг взял его в руки, осмотрел, довольно кивнул и спросил небрежно:
— А что, какого-то особенного меча при Заркуне не было, когда ты с ним дрался?
Я буквально почувствовал, как смерть, шелестя холодными крыльями, витает вокруг меня, и постарался как можно более спокойно ответить:
— Никакого особенного не было. А почему ты спросил? Вот его меч — меч как меч, ничего в нем такого особенного нет…
Амунг впился глазами в мой меч, заткнутый за пояс, и разочарованно покачал головой:
— Нет, ничего. Ты все узнал, что хотел? Или хочешь узнать имя того, кто купил эту девку? Тогда давай еще перстень, узнаешь!
— Нет. Нет у меня больше перстня.
— А раз нет — вали отсюда, не мешай мне насыщаться.
Амунг махнул рукой, как будто отгоняя назойливую муху, а я зашагал из комнаты, как деревянный солдат Урфина Джюса, едва сгибая ноги. Во мне боролись чувства: сожаление, что я его не убил на месте (но тогда я бы отсюда вряд ли вернулся), и радость — я узнал ценную информацию, выяснил, что Аргана жива и где примерно ее искать.
Не захотел я отдавать перстень этому уроду за имя купившего девушку — мне так стало противно, так гадко его видеть, что было приятно хоть как-то ему нагадить. Смешно, наверное. Да наплевать. Направление поиска мне известно — теперь надо пойти в порт, узнать, какие корабли отходили в сторону Арзума в ближайшие десять дней и не было ли на них девушки-акома. Если была — кто ее вез. Вот и все.
При достаточной логике и зачатках дедукции можно спокойно выяснить все, что хочешь. Я был доволен собой — ну Шерлок Холмс, и все тут, право слово! В общем, не дал я ему перстня за имя покупателя, сам решил выяснить.
Выйдя из здания администрации, я автоматически зашагал к дому купца и уже прошел метров триста, когда с неудовольствием вспомнил, что стал обладателем строптивого раба, который так и смотрит, чтобы мне башку разбить, — я же теперь его злой хозяин.
Для чего я его купил, что с ним буду делать, — честное слово, даже не представлял. Отпустить на волю, как птичку-жаворонка? Да его тут же поймают охотники и опять продадут. Он выделяется на фоне местных смуглых жителей, как шишкинская сосна на утесе, да и куда он денется без денег и вообще средств к существованию. Интересно, как он собирался пробираться к себе домой, когда убегал от хозяев? Или это был чисто бунтарский стихийный протест? В любом случае узнать это я могу только от него — и я, выругавшись, повернул назад.
За тот час, что меня не было, в клетке почти ничего не изменилось, за исключением только того, что, по-моему, раба облили водой из ведра — его волосы свисали мокрыми сосульками, и выглядел он как мокрый воробей, только довольно большой и злой воробей.
Торговец стоял у клетки, вопил, понося его последними словами. Как я понял из его возгласов: «Твой раб!.. А он!.. А его!..», белый раб, когда начали снимать с него колодки, врезал ему головой в нос и, похоже, сломал его — вся грудь продавца была в засохшей крови.
Торговец стал требовать от меня компенсации за причиненный физический и моральный ущерб, понесенный от моего раба. Я парировал, что еще не получал своего раба из «салона», так что все повреждения, нанесенные им, на совести бывшего владельца, на что оппонент сразу заткнулся. И правда, чего можно предъявить, когда я раба еще не получал? Я только формально вступил в права собственности данным движимым имуществом, но фактически еще его не получил!
Так, отбившись от претензий нерадивого продавца и взяв веревку, привязанную к ошейнику раба, я отправился с ним вниз по улице к дому купца.
Раб ковылял довольно быстро, несмотря на путы, обвивающие его ноги, и злобно сопел, бормоча под нос какие-то незнакомые, но очень похожие на ругательства слова.
Отойдя метров пятьсот от рынка, я зашел в тень большого «тутового» дерева и, подпрыгнув, опять достал гроздь ягод. Часть сунул себе в рот, а другую протянул рабу:
— Будешь? А, забыл! У тебя руки сзади связаны! Давай тебе в рот положу… — Я сорвал несколько ягод и сунул ему в рот. Раб яростно дернулся и выплюнул угощение в придорожный песок.
Я с сожалением проводил взглядом пропавший продукт и сказал:
— Давай-ка мы с тобой поговорим, чтобы все разложить по своим местам. Ты хорошо меня понимаешь? Говоришь на имперском языке?
Раб подумал и медленно кивнул:
— Все понимать. Говорю.
— Хорошо. Начало положено. Начнем с того, что ты мне нужен настолько же, насколько мне нужна третья нога.
Раб недоуменно посмотрел на мои ноги, потом в его глазах появилось понимание:
— Ты иметь в виду, что я тебе совсем не надо? А зачем купить?
— Сам не знаю, зачем я тебя купил… жалко стало, видно. Старею, наверное!
Раб засмеялся, его разбитые губы разошлись, и по подбородку потекли капли крови:
— Ты — стареть! Да ты мальчик по наша мерка! — Он нахмурился. — Не хотеть жалость! Я мужчина, воин! Я умереть в бою! Не жалеть! Дать меч, и я умереть в бою!
— Умереть всегда успеешь. С мечом или без, все там будем. В общем, так: я не знаю, что с тобой делать. Мне ты не нужен. Я тебя отпущу, но тебя тут же возьмут охотники за рабами. Но ты же хотел свободы? Вот и умри в бою, если хочешь. Или пойдем со мной, будем думать, как тебе помочь стать свободным. Сейчас я развяжу тебе руки и ноги — только не бросайся на меня, ладно? Иначе придется причинить тебе боль, а я этого не люблю и не хочу. Торговец намазал тебе спину мазью? Вижу — не намазал. Вот грязный мунга! Прибил бы его… Давай-ка сюда свои руки… тэк-с… ноги сам развязывай — мне лень.
Раб… вернее, бывший раб с недоверием посмотрел на меня и потер руки, травмированные на запястьях грубой веревкой, пожал плечами и принялся распутывать ноги. Закончив, выпрямился, с недоверием посмотрел на меня и сделал несколько шагов назад, как бы готовясь бежать куда глаза глядят.
Я с усмешкой посмотрел на него:
— Вот ты и свободен. Странное ощущение, да? Я тоже был в рабских лагерях и так же, как тебе, мне снесли спину — только она уже зажила, знаю, каково тебе сейчас. Вот она, свобода, а только куда с ней деться? Как ее есть, пить, носить? Вот так и многие рабы: подумают, подумают — и опять к хозяину. Ну ладно, хватит болтовни.
Я встал с большого камня, на который присел, пока моя покупка освобождала себя из упаковки, и пошел вниз по улице, кинув через плечо:
— Хочешь, иди со мной, не хочешь, иди куда глаза глядят — мне безразлично. Сбежишь — так мне меньше проблем.
Шагов через пятьдесят я услышал за собой топот деревянных сандалий и угрюмое сопение. Усмехнувшись, я сказал:
— Вот так-то лучше. Это доказывает, что голова у тебя есть, и ты в нее не только ешь, но еще ею думаешь. Кстати, я вообще-то не имперец, я акома, если тебе это что-то говорит.
— Говорит, — неожиданно ответил мой спутник, — акома отличные воины, так мой отец говорить.
— Да-а-а? Умный у тебя отец. Только вот почему он отпустил тебя одного в чужую страну? Как ты вообще мог додуматься сюда в одиночку забраться? Да еще с плохим знанием языка, насколько я понял.
— Он не отпускал. Я сам уйти, — угрюмо пояснил собеседник и замкнулся, видимо не желая вдаваться в подробности. Да я особенно-то и не лез ему в душу, захочет — сам расскажет. У всех свои тайны…
Долго ли коротко ли, но привела нас дорожка прямохожая… или кривохожая… В общем, через час мы дотащились до дома купца, я постучал в дверь — открыл опять парнишка-слуга, а из-за его спины выглянула Рила:
— Наконец-то! Живой? Слава богам!
— Нет, я мертвый притащился! — проворчал я и прижал к груди бросившуюся на шею девушку. Она тихо прошептала мне в ухо:
— Я так боялась! Даже хотела побежать за тобой! Но опасалась навредить тебе…
— Это верно! — залихватски бодро сказал я. — Я и один нормально справляюсь! — Сам же немного растрогался. Приятно все-таки, что кто-то о тебе беспокоится, ждет.
Рила открыла глаза, увидела парня позади меня и изменившимся от удивления голосом спросила:
— Это еще что за больной мунга? Ты откуда притащил это чудо?
— Эй-эй, потише! Это великолепный раб, которого я за огромные деньги купил сегодня на рынке! Аж за двадцать монет!
Рила прыснула:
— Двадцать монет?! Да сандалии стоят дороже! Он что, какой-то гнилой, что ли? Ты где его откопал? Тебе в придачу, случайно, не дали еще тележку, чтобы его возить?
— Эй, госпожа, я все слышать! Не сметь меня смеяться! — Беловолосый явно обиделся и топнул ногой, потом неожиданно покачнулся и упал на землю.
Рила ойкнула:
— Глянь, у него вся спина разбита, даже мясо торчит. Надо же как отделать! Как он вообще шел-то? Давайте затащим его в дом, надо его отмыть… А ты сходи за лекарем, — обратилась она к слуге, — да не задерживайся. Если опять станешь глазеть на дочку булочницы через щелку в заборе, я тебя плеткой отхожу, будешь как он выглядеть! Мелкий похотливый мунга!
Мальчишка хмыкнул, засмеялся и быстрыми прыжками помчался вниз по улице, а мы с Рилой подхватили парня и потащили в ванную комнату, где передали его на руки остальным сестричкам.
Они радостно перехватили добычу и, перемежая крики жалости с криками радости, что к ним в руки попал настоящий экземпляр мужского пола, с которого они сейчас будут снимать грязь и тряпки, прикрывающие его телеса, уложили его в ванну и стали отмывать.
Я сполоснул руки и сел за стол в гостиной, напротив Рилы. Она устало посмотрела на меня, и сказала:
— Я и правда так волновалась! Не хотела тебе говорить, но у Амунга
— Да нет… шел, увидел, жалко стало. Да и есть в нем что-то такое… несгибаемое. Понравился он мне. И чувство есть такое, что он нужен нам. Он в нашей будущей судьбе… я это вижу! — Подумалось: «Зачем я это сказал?! Вот не хотел, а сорвалось как-то с губ — почувствовал, что он и правда нужен! Это что, у меня способности шамана просыпаются, что ли? Ни фига себе!»
Рила тоже что-то почувствовала и странно поглядела на меня:
— Странно ты сейчас сказал… Я в детстве у шаманки была, вот она так говорила. Скажет эдак, как будто спит, а потом: «Это мне боги нашептали!» Ты, может быть, тоже какие-то голоса слышишь?
— Ой, нет! Я еще не спятил, чтобы голоса слышать! Оставим мои шаманские способности в покое и перейдем к делу. В общем, так: увезли мою Аргану в Арзум, в город Гракатор. Кто увез — не знаю. Вот вся информация.
Рила подумала, помолчала минуты две:
— А что, хорошая информация! Надо пойти в порт и узнать, кто и куда уезжал с акома! Скрыть-то ее невозможно, по крайней мере, от этих пронырливых портовых мунга. Когда хочешь пойти в порт?
— Да прямо сейчас. Перекушу слегка чего-нибудь, попью да и пойду. Найдешь мне там кусочек засохшей лепешки и окаменелой недельной каши?
— Нет. Увы, не могу потворствовать твоим экзотическим вкусам — таких деликатесов не найду. А вот рыбу горячего копчения и печеное мясо с овощами — это могу. Сейчас распоряжусь, подожди. Попей пока, в кувшине свежий сок, я знаю, ты его больше любишь, чем вино… — Рила вышла на кухню, а я налил себе сока в глиняную кружку, расписанную красными зигзагами, и ухмыльнулся: уже знает, что я люблю, а что нет!
И правда, я уже отвык от вина. Ну какого черта пить противное спиртное, когда ты все равно от него не опьянеешь? Смысл какой?
Хлопнула входная дверь — возможно, пришел слуга с лекарем, из кухни кухарки натащили снеди — все вокруг крутилось, вертелось, меня о чем-то спрашивали, я автоматически отвечал, но мысли мои были далеко-далеко… Где? Кто знает… В голове витало все: воспоминания, мысли, образы, ощущения, — все нахлынуло на меня и завертелось, как в сказке про Федорино горе… Как будто в голове все перемещалось, укладывалось в нужные места, с одних полок на другие, систематизировалось. Я не знаю, как это передать.
С трудом заставив себя очнуться, я поднялся, поблагодарил за обед, нацепил свой меч и собрался идти в порт. Рила в этот момент как раз что-то рассказывала мне. Она прервалась на полуслове и заявила:
— Я с тобой пойду!
— Зачем ты пойдешь? Лучше рули этими фуриями, а то они мужика на части растащат. — Мимо как раз проносили бесчувственного бывшего раба, абсолютно голого, и его тащили шестеро очень даже симпатичных девиц, на ходу обменивающихся мнениями о его мужской стати. — Я не хочу подвергать тебя опасности. Мало ли что там в порту приключится? Скоро уже вечер, я только к ночи буду дома в лучшем случае, а то и позже!
— Нет. Я пойду с тобой! Я знаю порт лучше тебя!
Наконец, после долгих препирательств, уговоров и аргументов, я сдался, и довольная Рила открывала двери дома, на ходу отдавая распоряжения слугам и сестрам, получившим для своего развлечения раненого приблудного «щенка».
Мы шагали с Рилой по улице, я поглядывал на ее освещенную вечерним солнцем стройную смуглую фигуру и с наслаждением ощущал, как по моим жилам течет кровь, как жаркие лучи солнца жгут мне голые ноги в плетеных сандалиях, как немного жмет заткнутый за пояс меч, — мне было хорошо. Я давно не чувствовал такого наслаждения жизнью, такого ощущения своей нужности и востребованности — наконец-то я был на своем месте.
Рила как будто прочитала мои мысли, танцующей походкой приблизилась ко мне и чмокнула в губы, под завистливый свист мальчишки-зеленщика и его крик: «А меня?!» Она показала ему неприличный жест, и мы все рассмеялись…
Идти было около часа — довольно приличное расстояние, кроме того — улицы постоянно виляли, искривлялись, вели черт знает куда. Я читал про такое дело — вроде как в средневековых городах специально строили запутанные улицы, чтобы захватчикам сложнее было найти нужные объекты, а защитникам легче их убивать. Мне кажется, советские архитекторы частенько действовали по средневековому плану застройки — ну как иначе объяснить полное отсутствие прямых улиц в микрорайонах-новостройках некоторых городов?
На входе в порт нас опять встретили охранники, мы отдали шесть монет, и Рила решительно направилась к знакомому ангару с надписью: «Пряности Мадурга! Лучшие в Империи!»
Самого Мадурга у входа не было, стояли два охранника, один из которых узнал Рилу и тут же побежал за хозяином.
— Рила? Что тебя привело в неурочный день и неурочный час? Я уже закрываться хотел! Ты что, привезла мне товар? Рано вроде еще?
— А ты видишь где-то повозку? Или думаешь, что я принесла тебе мешки на себе, спрятав в потаенном месте? — фыркнула Рила.
— Да кто тебя знает? — сощурился Мадург. — Я еще не видал твоих потаенных мест… Может, там что-нибудь и уместится?
— Уместится, да не твое, — хмыкнула Рила. — Мадург, дело есть. Поговорить бы нам, только не тут, без лишних ушей и глаз. — Она кивнула на любопытных охранников, навостривших уши, и на грузчиков, вереницей пробегавших по территории порта и с любопытством оглядывающих полуобнаженную красотку.
— Ну что же, пошли в мою скромную конуру? — Мадург величаво повел рукой, покрытой ярким шелковым рукавом туники, и мы отправились вглубь ангара.
«Конура» Мадурга оказалась в самом дальнем конце огромного сарая-ангара.
Мадург распахнул перед Рилой дверь и, кинув на меня недовольный взгляд, сказал ей:
— Может, охранника оставишь снаружи, вдвоем поговорим?
— Это не просто охранник, этой мой деловой партнер и жених! — ничуть не смутившись, заявила Рила.
— Вот как? — удивился Мадург, и его цепкие умные глаза обшарили мое тело и впились мне в глаза, как две пиявки. — А могу я узнать имя жениха?
— Можете. Меня зовут Манагер, — сухо и холодно ответил я.
— Очень, очень приятно! — с такой наигранной любезностью ответил Мадург, что стало ясно — в его устах это означало: «Пошел ты…»
Я не стал додумывать, с чего это Мадург так вызверился на «жениха», больше интересовало другое: Рила это всерьез ляпнула или нет? «Вон оно что, Михалыч! Вон как дело-то зашло далеко!» С трудом выкинув эти мысли из головы, я перешагнул вслед за гостеприимным хозяином порог его «конуры» и поднял брови, не в силах сдержать удивление. Так называемая «конура» отличалась такой роскошью, что перед ней померкли бы, наверное, покои какого-нибудь султана. Весь пол был покрыт дорогими коврами, в которых по щиколотку увязали ноги, на полированных, покрытых лаком тумбочках, буфетах и столиках из темного дерева стояла посуда, сделанная из фарфора и красивейших пород дерева с инкрустацией самоцветами. В углах стояли вазы, а также статуэтки животных и людей в различных позах — особенно почему-то коленно-локтевых. Видимо, хозяину они нравились больше всего.
Я внимательно рассматривал его лицо, пока он разливал в драгоценные фарфоровые чашки какой-то напиток — лицо было не то чтобы отталкивающее, но какое-то неоднозначное.
Подумалось: в этом человеке намешано столько всего, что он сам не знает, как поступит в следующий момент своей жизни. Я чувствовал исходящую от него волну неприязни, такую, что она буквально переходила в ненависть. Не потерявшись в догадках, я понял, почему он так невзлюбил меня.
Этот ляп Рилы про «жениха» стал последней каплей. По-моему, Мадург очень даже надеялся заполучить Рилу, и не только в постель, но и в спутницы жизни. Мне показалось, что он давно и сильно любил ее, а тут приходит с ней какой-то хрен с горы, и она заявляет: «Это мой жених!» — пожалуй, невзлюбишь этого отвратительного типа…
Мадург поставил перед нами чашки, дождался, когда мы отхлебнем — в них оказалось легкое вино, возможно, разбавленное водой, — и спросил:
— Ну, так что у тебя за дела такие, моя возлюбленная Рила, что ты решила отвлечь старого доброго Мадурга от мыслей о бренности мира и о том, что все проходит, даже любовь!
— Эк завернул! — Девушка демонстративно вскинула ладони вверх, в знак восхищения его поэтичностью. — Тебе надо стихи писать, Мадург, а не сидеть в своей «конуре», завлекая сюда дочек кондитерш и ткачих обещаниями красивой жизни. — Рила кивнула на широкую кровать в углу комнаты, покрытую пышными покрывалами из шелка и ярких атласных тканей. — Или в жрецы идти. Они любят так красиво и вычурно выражаться. Любовь не проходит, Мадург, если она настоящая! А если она прошла — значит, не была настоящей! Ну, к делу. Хватит нам об ахах, вздохах и любовных переживаниях. Мадург, нам надо узнать в порту, не вывозили ли из города одну рабыню и кто вывозил. К кому я могла бы обратиться?
— К кому? Ко мне, например, ко мне и обратилась! — усмехнулся торговец. — Только я ведь не занимаюсь живым товаром и не слежу за происходящим в порту. — Чего это ты решила, что я наблюдаю за всеми перевозками? Тут сотни кораблей в день разгружаются и загружаются! Ты сама-то представляешь, чего спрашиваешь?
Рила рассердилась:
— Ну чего ты придуриваешься и чего дуешься на меня? Я что, когда-то обманывала тебя? Или давала обещание выйти за тебя замуж? Да мы даже не переспали ни разу, а ты тут устраиваешь сцены ревности! Я что, не понимаю, что ли? Мадург, я всегда считала тебя своим другом, что с тобой случилось?
— Да ничего… какие мы друзья — деловые партнеры, и все. А если бы я не покупал у тебя пряности, ты бы и не глянула на меня! А то, что не переспали, так это не мое упущение, а твое нежелание, неизвестно почему! Предпочесть меня вот… хм… ему! — Мадург разволновался, его длинное узкое лицо с торчащими тараканьими усиками исказилось в гримасе, а глаза стали метать молнии.
Я с интересом ждал — кинет он в меня драгоценной фарфоровой чашечкой или же ограничится тем, что плюнет в мою чашку? Подумал — а может, он уже плюнул, когда я не видел? — и отодвинул чашку от себя.
Торговец в конце концов успокоился, было видно, что он слегка стыдится, что допустил такой всплеск чувств. Мы посидели несколько минут в тягостной тишине, которую нарушил Мадург:
— Обратитесь к Сарколу, он тут все знает. Но бесплатно, ради дружбы, он работать не будет — потребует денег, и немало, готовьтесь к этому. Теперь, если у вас ничего больше ко мне нет, раскланяемся. Мне еще надо закончить свои дневные дела, а потом отдыхать.
— А где найти этого Саркола? — настороженно спросила Рила. — В порту? Кто он такой?
— Да уж, наверное, в порту, раз ты в порт пришла, — съязвил торговец. — Это главный у портовых грузчиков. Сидит он на двадцатом причале, ты знаешь — там такое двухэтажное здание, харчевня для грузчиков, а наверху его контора. Он точно знает, кто и куда отправляется из этого порта. Если ему угодите, возможно, и расскажет вам то, что вы хотите. Не угодите — вами будут завтракать рыбы. Ну все, жених и невеста, расстаемся. Вам еще в постели кувыркаться, а мне работать надо! — Мадург распахнул дверь и беззастенчиво показал, что нам надо выметаться. Что мы и сделали.
Меня, честно говоря, разбирал смех — такую сцену ревности можно было бы ожидать от двадцатилетнего юнца, а не от мужика на пятом десятке, но чего не бывает? Этот Мадург вообще вызывал у меня странное ощущение. Подозреваю, что в нем было столько же женского начала, как и мужского. В общем, понятно…
Рила, наоборот, была нахмурена и сосредоточена, она молчала минут пять, пока мы шли по огромной территории порта, а потом виновато сказала:
— Ман, я дура! О боги, какая я дура! Я создала нам всем проблем выше крыши. Рейс за пряностями отменяется до неопределенного времени.
— А что так? Думаешь, мстить будет? Конечно, не следовало тебе языком трепать, а то — «жених»!
— Ну да, — рассердилась Рила, видимо посчитав, что лучшая защита — это нападение, — я считаю тебя своим женихом, и что? Что теперь? Он, мунга гнилозадый, посмел еще над тобой измываться, гаденыш! Мне хотелось ему глаза выцарапать, кураке безмозглой!
— Спасибо, что ты сдержалась, — нарочито важно сказал я и поклонился ей в пояс. — Не хватало мне еще их всех поубивать, когда они кинулись бы защищать своего господина. Пересуды насчет жениха мы оставим до лучших времен, а сейчас подумай, где находится этот Саркол и как из него выудить информацию.
— Я знаю, где двадцатый причал, минут сорок идти. Место отвратительное — там вечерами без охраны ходить нормальным людям противопоказано. Грузчики — сплошь головорезы, те же бандиты. Фактически они и есть портовые бандиты — сочтут, что ты представляешь интерес как объект грабежа, затащат в кусты, грохнут, потом — камень к ногам и в море. Сколько там по дну скелетов валяется — никто не знает. Так что не думай, что наша задача простая и незатейливая.
— Говорил я тебе, не ходи со мной! — озаботился я. — Ну какого ты рожна подвергаешь себя опасности и лезешь не в свое дело! Я бы и сам нашел этого Саркола.
— Нашел бы. Но гораздо позже и сложнее. А то, что я, как ты говоришь, лезу не в свои дела, так они и мои тоже — ты же мой мужчина, как я могу не участвовать в твоих делах? Как могу не заботиться о тебе? Ты что, меня бы бросил, если бы я оказалась в беде? Уверена — нет. Так что же тогда ты мне говоришь такие слова?
Рила обиженно отвернулась, а я почувствовал себя последним подонком. И правда, зачем обидел? Помогает — и спасибо ей.
Вот только в самом деле теперь наше положение было гораздо более сложным — Мадург точно ей свинью подложит после выяснения отношений, а таскаться по территории грузового порта с красивой, полураздетой девушкой все равно что разложить среди толпы цыган кучи кошельков, сотовых телефонов и уйти в магазин на полчаса. На нас уже поглядывали подозрительные здоровяки с лоснящимися мускулистыми торсами и крюками грузчиков в руках.
Они присвистывали, глядя, как извиваются под тонкой тканью бедра Рилы и вздрагивает на ходу ее тяжелая грудь, изображали жестами, что они бы с ней сделали, и показывали на нас пальцами своим товарищам. Я опасался, что до того, как мы окажемся в конторе Саркола, мне придется ввязаться не в одну, а сразу в несколько драк, и каким бы умелым бойцом я ни был — с одной рукой мне останется только отмахиваться мечом. А тут сбегутся все бандюки со всего порта. В общем, я был как на иголках, ожидая любых неприятностей.
Рила как будто не замечала производимого ей эффекта — а может, и правда не замечала? — она шла рядом, рассуждала о том, что теперь Мадург будет строить ей козни и надо что-то придумывать, чтобы избежать его происков. Вот только где ей взять такого хорошего покупателя на пряности — он был самым крупным оптовиком и забирал все сразу, на сто тысяч монет! Остальные торговцы берут только частями, и теперь придется ездить по ним, распродавать. В общем, она была удручена тем, что подпортила бизнес.
— Да ладно, — отмахнулся я, — до тех пор, как мы разберемся с моими… ну ладно, нашими делами, может, все и рассосется, он забудет об обиде, и все пойдет по-старому, ведь ревность ревностью, но ты приносила ему хорошие деньги.
— Не знаю, — вяло пожала плечами Рила, — сомневаюсь… Он такая злопамятная скотина, каких мало. Один торговец года два назад надул его на пять килограммов специй, так он год ничего не говорил, а потом сделал так, что тот разорился и теперь работает на рынке подметальщиком! Мадург очень умный и опасный тип, не смотри на его смешную внешность. Я пять лет играла с ним в игру под названием «вот-вот тебе дам», а сегодня решила ее закончить, видимо, почувствовала твою поддержку и защиту, расслабилась.
— Ну все, все, успокойся, выкинь это пока из головы, что-нибудь придумаем! Надо сейчас о другом думать — тем более что мы почти пришли, как мне кажется. Это не то здание?
Впереди, в ста метрах от причалов, у которых грузились и разгружались десятки кораблей, стояло ободранное, битое ветрами и штормами здание метров пятидесяти длиной, на первом этаже которого висела облупленная вывеска: «Харчевня Усталый загар». Возле входа в нее стояло пятеро мужчин, в стандартных полотняных штанах, сандалиях на ременных креплениях и с обнаженными торсами. Они окружали мужчину лет пятидесяти, седоватого, высокого даже для обитателей этого мира — он был выше меня на голову, ну настоящий гигант.
Местные люди отличаются худощавостью и некоторой субтильностью, но этот был массивным и мускулистым, как статуя Геракла. Его бицепсы выпирали из шелковой красной безрукавки или, скорее, жилета, а на руках, когда он жестикулировал, пробегали волны мышц. Это был настоящий титан. Похоже, что по силе он был равен мне — но я-то вырос при других условиях: мое тело сформировалось при земном притяжении! А как мог получиться здесь такой могучий мутант? Да кто знает, эволюция иногда выкидывает странные фокусы.
Мужчины затихли, оглядывая нашу парочку. Странно, наверное, мы смотрелись со стороны: коротышка — скорее всего, акома, загорелый, но с не совсем уж темной кожей, широкий, как кухонный шкаф, с мечом за поясом и забинтованной рукой на перевязи, и красотка — выше его на полголовы, с точеной фигурой, похожая на танцовщицу из элитного питейного заведения, — парочка, понимаешь, гусь да гагарочка.
Мы подошли к замершим в ожидании мужчинам:
— Приветствую вас, уважаемые. Как мне увидеть господина Саркола?
Мужчины переглянулись, а «мутант», этакий свифтовский «куинбус флестрин» — человек-гора, через минуту внимательного рассматривания наших статей нехотя прогромыхал:
— Я Саркол! Что хотели?
Я продолжил:
— Мы бы хотели пообщаться где-нибудь наедине в спокойной обстановке. У нас к вам есть выгодное предложение. Вы же не боитесь остаться с нами наедине в спокойной, уединенной обстановке?
Мужчины с минуту помолчали, как бы не веря своим ушам, потом грохнули раскаты смеха, по сравнению с которыми рокот взлетающего авиалайнера показался бы тихим шепотом ночного дождя:
— Ой, я сейчас умру! Боится ли Саркол остаться наедине с этой красоткой и коротышкой! — Один из собеседников Саркола обессилел от смеха и уселся в изнеможении на деревянный поддон, которые во множестве валялись по земле. — Она его затрахает до смерти, а он защекочет своей зубочисткой!
Саркол тоже хохотал, раздувая щеки и стуча себя в грудь огромным кулачищем — он даже закашлялся со смеху.
Отсмеявшись, главарь портовых грузчиков высморкался, ловко действуя большим пальцем левой руки, проследил, как его сопля торпедой шмякнулась о землю и, казалось, сотрясла ее на пять метров вокруг себя, и сказал:
— Ты мне нравишься, коротышка. Пошли со мной и прихвати свою красотку, а то, смотрю, на нее уже целая очередь озабоченных выстроилась — как бы чего не вышло.
И в самом деле, вокруг уже собралась небольшая толпа людей самого зверского вида, заинтересовавшихся причиной шума у харчевни и плотоядно поглядывающих на волнующие формы моей подруги.
Рила с испугом огляделась и прижалась потеснее ко мне — я сжал здоровой рукой ее ладонь и подтолкнул вперед, вслед за уходящим в здание Сарколом.
Мы вошли в харчевню, ничем не отличающуюся от большинства подобных заведений в городе — вот только рожи у посетителей тут были более зверские да руки очень мускулистые, — и проследовали за главарем по длинному коридору к лестнице, ведущей наверх.
Здесь, на втором этаже, уже была иная атмосфера. Хотя здание выглядело непрезентабельным, облупленным и ветхим, впечатление оказалось обманчивым — тут все было отделано дорогими ароматными породами древесины, натерто воском для проявки ее структуры, а на полах лежали ковры — не такие пышные, как у Мадурга, но точно дорогие, и самое главное — в тон помещению. На стенах висели картинки с видами природы, летящими птицами, скачущими загарами и какими-то летающими зубастыми зверями, названий которых я не знал. «Это не та ли штука, которую я видел в джунглях во время своего побега? Местный аналог дракона?» — пришло мне в голову.
Кабинет Саркола был выдержан в том же стиле — только на полках лежали во множестве чехлы со скрученными пергаментами, да на столах были разбросаны открытые «документы» и стоял письменный прибор. В общем, нормальный офис предпринимателя или банкира, если не обращать внимания на сидящего напротив тебя громадного мускулистого человека в не соответствующих обстановке одеждах.
Саркол проницательно посмотрел на меня своими черными жгучими глазами и с усмешкой сказал:
— Что, ожидал увидел портовый притон с толпой пьяных красоток? Считал, что главный портовый грузчик — тупой загар, не способный двух слов связать воедино и умеющий только поднимать мешки с орехами?
— Нет, не считал, — честно ответил я, отчетливо понимая, что это очень умный и проницательный человек, с которым надо было держать ухо востро. — Но правда удивлен. Здесь все оформлено с таким вкусом и пониманием красоты, я не ожидал увидеть нечто подобное в портовой харчевне. Вы сами оформляли второй этаж?
— Да, сам, по моим рисункам и пожеланиям делалось, — с удовольствием ответил Саркол. — Мое детство прошло в портовых трущобах, я пробивался потом и кровью и решил для себя: хочу, чтобы меня окружали красивые вещи. Хватит с меня помоек. Тем более что средства у меня есть, и зарабатывать я умею.
— Это правда, что все операции в порту проходят под вашим контролем и вы имеете от этого свой процент? — неожиданно спросила Рила.
Я замер, затаив дыхание: если сейчас Саркол взбесится и решит нас убить — мне нужно будет собрать все свое умение и всю силу, чтобы его одолеть, и еще не факт, что я выиграю — с моей-то больной рукой… А еще надо помнить о тех мордоворотах, что сидели внизу — ой, мама миа! Ну, язык у нее, ну, язык! Как хочется подрезать его хотя бы наполовину…
Но Саркол, вопреки ожиданию, не рассердился и улыбнулся Риле:
— Ты смелая девочка… правда, не очень умная. — И он подмигнул нам левым глазом. Потом задумался. — А может, слишком умная? Но это тоже опасно. У нас не любят умных женщин — от них одно беспокойство, не правда ли, акома? Небось уже плачешь с такой умной подругой?
Я от неожиданности кивнул, на что получил яростный взгляд Рилы — потом она выскажет мне все, что думает по этому поводу!
Саркол заметил наши «переговоры» и добродушно рассмеялся — в точку попал. Потом он посерьезнел, и в его глазах появился стальной блеск — только что перед нами сидел этакий тренер борцов, смеющийся шуткам детишек, и вот — грозный и смертельно опасный зверь, глава самой большой и крепкой группировки бандитов в этом городе.
— Что вы хотите у меня спросить, я знаю. Ваша цена?
Я достал из мешочка перстень с изумрудом Саркол, удивленно подняв брови, рассмотрел его, взяв в руку, и, постукивая им по полированной крышке стола из драгоценных пород дерева, сказал:
— Меня устраивает цена. Задавайте вопросы. Когда ваша плата кончится, я скажу.
— Девушка-акома. Я хочу знать, кто ее купил, куда увез, на каком корабле и всю информацию об этом человеке.
— Ее купил Атуррас — торговец из Гракатора. Он поставляет экзотические товары для самых богатых людей империи Арзума. Купил для какого-то приближенного к императору сановника, любителя экзотических женщин, и вообще всего странного. Корабль «Синяя рыба» отплыл в Арзум вчера, около полудня. За нее были отданы огромные средства Амунгу, который купил ее у Заркуна за какой-то дорогой меч. Все. Ваши деньги кончились. Еще вопросы есть?
— Есть, — пристально смотря в глаза Сарколу, сказал я. — Как нам теперь отсюда выбраться живыми?
Саркол весело, от души рассмеялся:
— Ты умен, акома. Как догадался?
— Ты практически не удивился, когда нас увидел. Ты знал, зачем мы пришли. Ты выложил нам все, что знал, без утайки, видимо зная, что мы из порта не выйдем. Делаю вывод: Амунг тебе заплатил, чтобы мы не вернулись из порта. Я прав?
— Ты умен, но не все знаешь. Мне не платили деньгами — я оказываю услугу Амунгу, которую он мне должен будет потом компенсировать другой серьезной услугой. Что деньги? Тьфу! Пыль! — Саркол подул на руку, изображая, как сдувает с нее невидимую пыль. — А вот услуга — это важнее. У него хорошие связи в империи, он может сделать для меня нужное дело.
— Каралтан?
— Хм… ты осведомленнее, чем я думал, акома. Да, он. Вот так обстоят дела.
Минуты две мы сидели молча, рассматривая друг друга. Рила при этом сжалась, ее голые коленки, касающиеся моих бедер, дрожали — она была очень испугана. Я положил ей на коленку руку и сжал, успокаивая, — еще не все потеряно.
Саркол слегка улыбнулся, уголками губ:
— Ты мне нравишься, акома. Вы, акома, всегда славились несгибаемым характером и силой воли, а ты еще и умен. Другой бы на твоем месте в штаны сейчас напустил и испортил бы мне ковер, а ты держишься, хотя знаешь, что с твоей больной рукой — Заркуна работа? — ты долго не простоишь.
Саркол замолчал, потом хлопнул огромными тяжелыми ладонями по столу:
— Ладно. Не знаю, почему я это делаю, но расскажу: мои люди нейтральны. Ни один из моих людей в порту в вашу разборку не вмешается. Мне было сказано Амунгом, что если ко мне придет акома и будет расспрашивать об этой девушке, то мне следует пропустить его людей на территорию порта и не препятствовать, если вас будут стараться захватить. Когда ты пересек территорию порта, к Амунгу был послан гонец, и сейчас в порту человек тридцать его головорезов. Кстати, поздравляю, видимо, ты имеешь хорошую репутацию, раз за тобой прислали столько людей. Сказано, что ты его добыча, Амунга, твоя девица тоже — о том, кто она есть, он не знает. Видимо, он хочет через нее воздействовать на тебя и чего-то из тебя выжать. С моей точки зрения, ты труп, только еще об этом не догадываешься. Подруга, может, лучше со мной останешься? Ты очень, очень хороша — жалко, если с тобой будет устраивать свои изуверские развлечения Амунг! Я серьезно, подумайте — лучше уж со мной жить, чем с Амунгом, короткое время и в мучениях.
— Нет-нет, я с ним! — Рила вцепилась в меня, как в спасательный круг. — Куда он, туда и я!
— Жаль! — с искренним сожалением сказал Саркол. — Такая красотка достанется этому уроду. Акома, если выживешь, я был бы рад с тобой снова встретиться — не так много вокруг меня умных людей, заходи, как время будет, поговорим о красоте.
Саркол подмигнул мне и встал, показывая, что аудиенция окончена, потом со вздохом еще раз оглядел мою подругу, трясущуюся от страха, но гордую и прямую, как копье, и покачал головой:
— Жаль… Ах, как жаль… — И направился к двери. — Удачи тебе. Как тебя звать-то? Манагер? Удачи тебе, Манагер. Выживешь — заходи. Может, я тебе работу предложу. Если выживешь! — Он виновато развел руками, сравнимыми по массе мышц с ногами обычного человека, выпустил нас и закрыл за нами дверь с той стороны.
Мы остались одни со своими мыслями и страхами. Я лихорадочно думал, как уберечь Рилу. Стыдно говорить, но она была сейчас как камень на моих ногах. Я еще немного подумал и решительно распахнул двери кабинета Саркола, шагнул туда и в ответ на удивленный взгляд авторитета сказал:
— Предложение: вот тебе мой перстень, еще один, тоже с изумрудом, и я оставляю девушку здесь под твоей охраной на два часа. Через два часа я приду и заберу ее.
— А если не придешь? — усмехнулся Саркол.
— Тогда я надеюсь на твою честь. Ты выведешь ее в город и доставишь туда, куда она скажет.
— Честь, у меня? У человека из трущоб, который шел к власти по трупам, который имеет дела с грязным мунга Амунгом? Не правда ли — говорящее имя? Что же… пусть будет по-твоему. Оставляй ее здесь. Клянусь, что, если ты в течение двух часов не вернешься, я ее доставлю к тому месту в городе, куда она скажет. А если вернешься — отдам тебе. Сделка заключена. Слушай, Манагер, может, правда поступишь ко мне на службу? Мне нужны умные и дельные ребята, настоящие рубаки, умеющие еще и мозгами пораскинуть! Не только чужими… — Саркол рассмеялся, довольный каламбуром в стиле портовой таверны. — Ну так что? Давай решайся!
— Если только попозже — в ближайшее время я сильно занят.
— Хорошо сказал! Надо запомнить. Ребятам расскажу — будут смеяться! Иди, воин, удачи тебе. Девица, садись сюда в уголок. Налить тебе чего-нибудь попить?
Я оставил дрожащую Рилу на стуле в кабинете Саркола, а сам вышел в коридор. Спускаясь по лестнице, я проверил, как выходит из ножен старый меч — жаль, что я не успел его как следует опробовать, не подвел бы в самый ответственный момент — освободил от повязки больную руку и, держа ладонь на рукояти меча, вышел в зал таверны.
Зал был полон, под потолком струился дым наркотических палочек, из кухни тянуло жареным и вареным — грузчики после рабочего дня нормально ужинали, напиваясь и наедаясь, именно в этом порядке.
Увидев меня, они притихли и зашептались, а я посмотрел на сидящих и стоящих и осторожно вышел наружу, будучи настороже. Нет, как и ожидалось, никто на меня с козырька таверны не прыгнул, никто не набросился из-за угла — все было тихо, мирно и спокойно.
Я не зря сразу рассудил: ждать меня будут ближе к выходу из порта — Сарколу не захочется видеть тут какие-то разборки, слушать крики и потом подбирать трупы и заставлять отмывать кровь и грязь, он любитель красоты и тишины, так что мясорубка будет дальше.
Мне вспомнился какой-то старый-престарый японский фильм — там самурай, лет сорока с небольшим, входил в деревню бандитов, гордо вышагивая по улице, как король перед своим народом, это до смешного напоминало то, как я шествовал к воротам.
Конечно, я трудноубиваемый тип, но ни на секунду не забывал, что убить меня можно, и вполне даже запросто: главное — башку раскроить. А сейчас у меня не было ни шлема, ни щита — хорошо, что броню нацепил, хоть какая-то защита от ударов. У деревянной брони было одно хорошее свойство — она была легкой и не связывала движений, как будто я шел в этакой тонкой байковой жилетке.
Всем своим телом я ощущал множество глаз, наблюдающих за мной из всех уголков порта. Где я проходил, казалось, каждый зверек, каждая птица уже знает, что сейчас будут убивать акома, и все желали посмотреть на это зрелище.
Вечер давно был в разгаре, работы на кораблях прекратились, грузчики разошлись на отдых, команды в большинстве своем отправились на берег, оставив на борту только вахтенных матросов, так что на территории порта так и так должно было быть тихо и пустынно. Только ветерок слегка шевелил мой воинский хвост да кричали птицы, похожие на наших чаек, которые ныряли в воду за кусочками оброненной или выброшенной в море еды и дохлыми рыбками.
Ожидающих меня бандитов я заметил еще издалека — они группой стояли, перекрывая мне выход из порта, и якобы о чем-то разговаривали, не обращая на меня внимания. Это меня не обмануло — боевики резко отличались от массивных, накачанных грузчиков и выделялись пестрыми одеждами всевозможных фасонов и расцветок — от какого-то наряда в арабском стиле до почти что босяцкого. Только эти босяки были двухметрового роста…
Я приблизился к группе своих потенциальных убийц и автоматически пересчитал их — тут было двадцать человек. Где еще десять? Саркол сказал, что их должно быть тридцать.
Этот вопрос разрешился сам собой. Краем глаза я заметил движение где-то слева и сзади — даже не увидел, а почувствовал — резко обернулся и успел мечом отбить летящую на меня ловчую сеть, с подобной я столкнулся как-то ночью в городе, когда прятался в кустах. Еще одну сеть, летящую почти горизонтально и вращающуюся благодаря привязанным к краям грузикам, я пропустил привычным уже приемом — над собой, кувырком сокращая расстояние между ловцами и моим мечом.
Они не успели опомниться, как я оказался у их ног и ударами снизу проткнул живот одному и перебил голень другому, затем вскочил и понесся вглубь порта.
Оглянувшись, как я и ожидал, увидел, что бандиты нестройной гурьбой кинулись следом, оставив двух соратников лежать на земле.
Я бежал уже несколько минут — территория порта вытянута километра на два, а может, и больше — было где побегать всласть. Бандиты растянулись длинной цепочкой: впереди самые молодые и шустрые, грузные и постарше сзади.
Особенно усердствовала группа из пяти молодых парней, которые буквально наступали мне на пятки. Они далеко — метров на сто как минимум — оторвались от основной группы и наверняка горели желанием отличиться в моей поимке. Возможно, что им была обещана награда. А может, просто желали зарекомендовать себя наилучшим образом, как поймавшие грозного акома…
В любом случае — никто этого уже не узнает. Резко повернувшись, я бросился на них и прошел через группу, как сенокосилка сквозь куст чертополоха. Работая на пределе скорости, я снес голову одному бандиту, сбил ударом ноги другого и приколол его на земле, увернулся от нападения третьего — выпустил ему кишки, четвертый пал подрубленный под колени, а пятый был убит в спину, когда бросился за поддержкой к основной группе, уже приблизившейся метров на двадцать.
Повернув назад, я на ходу врезал мечом со всей силы по черепу отползающего бандита с подрубленными ногами и бросился бежать дальше, с ужасом осознавая в очередной раз: дешевое хорошим не бывает! Мой меч, купленный в лавке старьевщика, сломался пополам, как обычная палка, оставив у меня в руке только бесполезный кусок дерева.
С проклятьем я отбросил его, повернулся, хотел вернуться и взять какое-нибудь оружие у убитых боевиков, но не смог — вся толпа была уже рядом.
Я взвыл от бессилия и ярости и снова бросился бежать вдоль пирсов. Теперь я мог рассчитывать только на свои руки и ноги или на подручные средства — то, что подберу с земли, то, что пошлют мне боги.
А местные боги послали мне в помощь груду шестов, оставшихся от какого-то то ли шатра, то ли навеса. Они были сложены аккуратной стопкой — круглые сухие палки, длиной метра по три, может, чуть больше и толщиной сантиметра три-четыре. Я на ходу подхватил одну из них, упер концом в землю, ударом ноги переломил крепкое сухое дерево — у меня даже ступня заболела от усилия, еле-еле разломил, — и в руках у меня оказался прекрасный боевой шест с меня высотой.
Мотнув несколько раз, чтобы сбросить с конца шеста никак не отлетавший обломок, я взял его в правую руку и крутанул — великолепно!
Первая партия желающих поиметь комиссарского тела подоспела как раз в тот момент, когда я уже был готов к бою, — шест с треском врезался в колено одному бандиту, колющим ударом перебил гортань другому и снес башку третьему — она скривилась на перебитой шее, словно у куклы с оторванной головой.
Подбежали остальные участники этого марафона и получили по полной пролетарского гнева: я вертелся юлой, уворачивался, хлестко лупил шестом по натруженным жеванием жвачки челюстям, выбивал глаза тычком и ломал переносицы. Спину ожгла острая боль — какая-то сука воткнула мне исподтишка нож, и он так и остался там торчать, время от времени касаясь внутренностей и отзываясь острой болью, но я не мог себе позволить отвлечься и вытащить его тоже не мог — рука была занята шестом.
Опять была попытка набросить сеть, но снова не удалась, и эти «сетевики» полегли со сломанными руками и раздробленными челюстями. Мне казалось, что время остановилось, что я вечно уже прыгаю, скачу, визжу диким голосом на выдохе-ударе и матерюсь по-русски — все-таки русский мат самое лучшее средство выражения своих эмоций и неприязни к настигшей тебя проблеме. Ну разве можно по-английски выразить свое отношение вот к этому козлу, который норовит мне сунуть в живот свой грязный, покрытый бактериями нож? Н-на! С-сука! Н-на… а-а-а… н-на-а-а!
Когда я опомнился, поле битвы напомнило мне иллюстрацию к «Сказке о золотом петушке», только тут не было воткнутых, торчащих вверх различных средств лишения жизни и здоровья. Или, скорее, как там Пушкин писал в «Руслане и Людмиле»?
«Витязь» выронил шест и, заведя руку за спину, нащупал рукоять кинжала. Затем осторожно вытащил его, ругаясь так, что эти слова точно бы не вошли в сокровищницу мировой культуры, а только на сайт Удава и там заняли бы свое почетное место в ряду многосложных и виртуозных определений состояния человека и его мнений о проявлениях окружающей действительности.
В общем, мне было очень хреново. Похоже, этот кинжал с тридцатисантиметровым лезвием хорошенько покрутился у меня внутри, и я буквально чувствовал, как там плещется кровь.
Многие из лежащих были еще живы и находились в состоянии средней тяжести. Отбросив интеллигентские бредни о жалости к падшим, я обошел бандюганов, пришедших меня убивать и не получивших такой возможности, и добил тем же кинжалом, которым они пошерудили у меня внутри, приговаривая: «Кто с кинжалом к нам придет, тот от кинжала и погибнет!»
Оглядел дело рук своих: «И сказал, что это хорошо и лучше и быть не может! — вроде как „Божественная комедия“, — тупо стукнула мне в голову мысль. — Чего это меня сейчас так поперло на литературные цитаты? И выскакивают ведь из головы, как отстрелянные гильзы из автомата! Все, что когда-то слышал, видел, — все оказалось так близко и рядом, протяни руку к мозговым кладовым и возьми информацию! Вот это да! Кажется, я срастаюсь с Семенем гораздо активнее, чем думал. Эдак я лет через… немного гением стану!»
Мои мысли прервал знакомый рокочущий голос:
— Ну что, Манагер, подумаешь о работе у меня? Я тебе хорошее жалованье дам — будешь у меня личным телохранителем, секретарем и… еще кем-нибудь! Не решил еще? Ладно, думай пока. Забирай свою красотку, и шагайте домой. Вас здесь никто не тронет из наших людей. Можешь всегда приходить ко мне со всеми вопросами — я тебя выслушаю… Слышали, парни, — обратился Саркол к столпившейся рядом с местом боя группе грузчиков, человек около ста, — вот как надо крошить врагов! Без жалости, без раздумий! Учитесь у этого акомы! Кто научится так работать — далеко пойдет! Если кто-нибудь его не остановит, — буркнул он тихо себе под нос и незаметно мне подмигнул. — Все, шагайте, скоро стемнеет. И еще, Манагер, не забывай — у Амунга не тридцать человек людей, а гораздо, гораздо больше. Намек понял?
— Скажи, Саркол, на завтра есть у тебя на примете корабль, отправляющийся в Арзум?
— Ага, ты понял намек, — удовлетворенно кивнул бандит, — в полдень отходит трехмачтовик, капитан Силиран. Сколько мест надо?
— Три.
Рила удивленно посмотрела на меня, потом поняла и согласно кивнула.
— Хорошо. Три места. Скажешь, что я прислал. По деньгам с ним договоритесь, обдирать не будет. Подумай о работе у меня и… переживи эту ночь. Ты все понял?
— Понял. Спасибо, Саркол.
— Не за что. Чем-то ты мне понравился, акома, иначе бы… — Бандит не закончил фразы, повернулся и пошел в сторону своей конторы.
Зрители потянулись за ним, кроме тех, что жадно смотрели на лежащих, не решаясь ограбить трупы прежде меня.
Я заткнул за пояс кинжал, который вытянул из своей поясницы, выбрал приличный меч, лежащий возле одного из убитых, и сказал, обращаясь к толпе зевак:
— Приберите тут. Все, что найдете на них, — ваше!
Раздались радостные крики, что-то вроде: «Молодец, акома! Наш парень! Свой в доску!» И трупы накрыла волна стервятников в человеческом обличье, которые стали срывать с них одежду, шарить по карманам, вырывать серьги из ушей и носов.
Я отвернулся, чтобы не видеть этой вакханалии грабежа — тем более что они напоминали мне меня самого, обирающего трупы, а глядеть на себя в зеркало иногда не очень хочется…
Дорога домой заняла около двух часов. Возле ворот уже не было раненых бандитов Амунга, которых я не успел добить, и сейчас они, скорее всего, уже докладывали своему хозяину о плачевных результатах захватнического похода на злостного акому.
Теперь нам нужно было добраться до дома купца так, чтобы никто за нами не проследил, — очень не хотелось, чтобы мои разборки ударили рикошетом по семье купца. А ведь ударят — рупь за сто.
Да, завтра мы свалим отсюда, уедем на другой материк, там нас достать будет очень трудно, скорее даже невозможно, ну а как тогда многочисленное семейство купца?
У меня голова разламывалась от всего, что на нее навалилось, от всех дум, от всех этих размышлений. Главное, в чем я был уверен: людям Амунга выйти на купца дело плевое. Что сделал бы я лично? Послал людей расспрашивать на территорию порта. Ох нет, глупо — скорее всего, в числе людей Саркола есть те, кто работает на два фронта, докладывает Амунгу о том, что происходит в порту. Они постараются выяснить, с кем я был, куда приходил, а разозленный и ревнивый Мадург точно выложит информацию о Риле, и им не составит труда узнать, кто она такая и где живет, значит — будет направлен отряд к дому купца.
Амунг имеет практически неограниченное влияние в районе рынка, и вообще в городе — за исключением тех секторов экономики, которые поделены между такими, как Саркол. Может, и правда мне следовало принять предложение Саркола? Одно дело, когда я сам по себе, боевик-одиночка, и другое — авторитетный член организации портовых грузчиков. Только надо ли Сарколу вмешиваться в мои дела? Возможно, как и многие влиятельные люди, он смотрит на меня так: выкрутится — отлично, не выкрутится — ну что же, людей незаменимых нет. Будет другой акома, на нем свет клином не сошелся. Ведь он не упомянул о том, что после того, как возьмет меня на работу, решит мои проблемы и прикроет от Амунга.
Да что же эта жирная тварь ко мне привязался? Этот Пицца Хатт!.. Или Джабба Хатт? Всю жизнь я путаю этих персонажей после того, как посмотрел старую смешную комедию «Космические яйца». Да что за черт? Чего у меня все время выскакивают давно и хорошо забытые сведения? «Да, Вася, если ты переживешь ближайшую ночь — будешь совсем гениальным!» — сказал я себе с усмешкой и даже хихикнул вслух, отчего идущая рядом сумрачная и усталая Рила с недоумением посмотрела на меня.
Я отрицательно покачал головой — все нормально. Она тоскливо взглянула на меня, как бы сказав: нет, ничего не нормально! Но промолчала, похоже, отложив разговор до нашего прихода домой.
Домой мы попали уже в темноте — никто не ложился спать, нас ждали все девушки, а также мое новое приобретение — русоволосый парень.
Он был обмотан полосками белой ткани так, что походил на мумию Тутанхамона, отличаясь от нее только цветом лица да довольно крупными габаритами.
Как я с удивлением увидел в свете масляных фонарей, парень оказался совсем не тридцатилетним. Ему было лет девятнадцать-двадцать, а то и меньше. Вводил в заблуждение шрам на щеке, начинающийся от глаза и заканчивающийся под подбородком, да разбитые губы, которые теперь приобрели нормальный размер. Лекарь зашил ему рассечение, сделав несколько стежков, намазал спину заживляющей мазью, и теперь он вполне бодренько сидел за общим столом, ошеломленно слушая щебетание девчонок, постоянно подшучивающих над ним и что-то расспрашивающих.
Навстречу нам вышла озабоченная Мирака — похоже, пока не было Рилы, она выполняла роль главы семьи, и доложила:
— Парня полечили. Звать его Рункад, родом из Арзума, попал в рабство, когда его сонного, в кустах, взяли охотники за людьми. Направлялся в столицу Арканака — налаживать связи, учиться. Чему, как и какие связи — не говорит. Как бы тут у него связей не появилось — девки просто взбесились, замуж их надо отдавать скорее! Парень красивый, если бы не его шрам, вообще красавчик был бы. Но и он его не особо портит… — Мирака сказала это низким голосом и облизнула губы.
— Все с тобой ясно, — прокомментировала ее доклад Рила и устало добавила: — Не до него сейчас, проблемы у нас, и большие. Прогони девок, хватит им его трогать и щипать, все равно завтра его уже в доме не будет. Он пусть остается, сейчас будем обсуждать дело — мы завтра с Манагером и с ним уезжаем в Арзум. Он нам сильно там пригодится — я не знаю арзумского языка, Манагер тоже. Папаша не вылезал из логова?
— Выбегал — в сортир и на кухню, но мы его не ловили. Пусть сидит пока. А что, разве в рейс не пойдем?
— Сейчас я все тебе объясню. Пошли.
Рила и Мирака быстро навели порядок в гарнизоне, разогнав возмущенных девиц по их комнатам — под крики, стоны и гневные тирады о тиранах и злодеях, не позволяющих честным девушкам пообщаться с новым существом, попавшим в их мир с другого материка.
После того как девицы были изгнаны, парень заметно вздохнул и заявил:
— Их мужьям придется учить их держать язык за зубом! Иначе они его съесть!
Мы рассмеялись, даже усталая и измотанная Рила. Мирака тут же приказала слугам принести нам ужин, и некоторое время мы насыщались под напряженными и нетерпеливыми взглядами наших собеседников.
Мирака ждала информации по-своему, бывший раб — по-своему, но оба они находились в нетерпеливом ожидании. Наконец, решив перестать испытывать их терпение, я вкратце рассказал о том, что сегодня происходило в порту, опустив некоторые не суть важные подробности.
У Рункада вытаращились глаза:
— Ты убить тридцать воинов?! Ты великий, очень великий воин! Мой отец бы имел честь с тобой знакомиться! — Парень нахмурился, видимо вспомнив, что до его отца теперь ой как далеко, а он раб на чужом континенте.
— Скоро, похоже, ты увидишь своего отца, — медленно ответил я ему, катая хлебный мякиш по крышке стола. — Завтра мы отправляемся в Арзум — я, Рила и ты.
— В Арзум? Как? Ты берешь меня в Арзум? Но как я буду… рабом?
Парень ошеломленно смотрел на меня. Наверное, он сразу представил жуткую картину, как он прибывает в Арзум в качестве раба, и его водят по родным местам, по улицам родного города, как собаку, на поводке. Интересно было бы его отцу посмотреть на сына-раба…
— Твое имя Рункад, как мне сказали. Так вот, Рункад, давай заключим с тобой договор: я доставляю тебя в Арзум, а ты, в уплату за то, что я тебя освобождаю… Да, я же тебе сказал: ты свободен! Так вот, за это ты работаешь на нас до тех пор, пока не поможешь уладить все наши дела на вашем материке. Я ищу девушку-акома, которую похитили охотники за рабами и увезли в Гракатор. Имя купившего ее мне известно, но я не знаю ни языка Арзума, ни ваших обычаев — ничего. Ты готов помочь нам в нашем деле? Могу я рассчитывать на тебя? Ты не предашь, не бросишь нас в трудное время? Смотри мне в глаза, Рункад! — И я уставился в глаза ошеломленного парня, который побелел так, будто был готов упасть в обморок.
Рункад несколько секунд не мог ничего сказать, только его щека, изуродованная извилистым шрамом, дергалась и дрожала, как лист на ветру, потом он медленно встал, поклонился мне в пояс, выпрямился и произнес:
— Я, Рункад, из семьи Элия, клянуться, что я буду служить тебе, пока ты не считать мои услуги достаточными и не сказать мне об этом! Я клянуться, что буду защищать твой интерес, как свой, никогда не предать, не бросить в трудный время. Пусть этому свидетелями быть боги и все, кто находится в этом дом. Спасибо тебе, воин.
Рункад сел на свое место, и по его щеке побежала непрошеная слеза. Он, стесняясь, стер ее и глубоко вздохнул:
— Я умереть за тебя, если что. Ты возвращать мне честь, а моему отцу сын. Мой отец, Амардаг из семьи Элия, один из самых влиятельный людей Гракатор, он бы выкупить меня, если бы знать, где я находится, но я не мог сообщать ему — это позор, то, что его сын оказаться по своей глупость в рабство и его избивать, как шелудивый скот. Я лучше бы умереть, чем сознаться, что я его сын.
— А какого рожна ты потащился в одиночку на чужой континент? — с недоумением спросила Рила. — Неужели ты не понимал, что тебя тут могут захватить? Совсем глупый? Тебе вообще сколько лет?
— Семнадцать, — стесняясь, сообщил парень.
— Семнадцать?! Да не может быть! — с недоверием воскликнула Мирака. — И ты, малолетний болван, пустился в путешествие незнамо куда? Да как твой отец тебя отпустил? И зачем вообще ты поперся сюда? С какой целью ты сюда приехал?
— Я хотеть посмотреть на новый материк. Думать, когда я попадать сюда, я стать воин в столица, завоевать много почесть своим уметь… Нет, умением! Я наладить связи в аристократия столица, сделать много денег и стать сам такой влиятельный и успешный, как мой отец Амардаг! И он не отпускать меня. Я украсть родовой меч, который передавать из поколений в поколений в наш семья. Я хотеть доказать, что я сам могу добиваться, а не только имя моего отца!
— Ну, по крайней мере, краснеть ты еще не разучился, — усмехнулась Рила. — Надо же, украсть семейную реликвию и убежать! Представляю, как обрадовался этому твой отец. На его месте я бы тебя выпорола, как шелудивого загара, за строптивость.
— У нас в семья не бить мальчик! — гордо заявил Рункад. — Наши мальчик вырастают сильный воин!
— А зря «не бить» — может, этим «мальчик» ума бы прибавилось, хотя бы через зад! — ехидно добавила Рила и с интересом спросила: — А что за меч такой? Чего это он передавался-то?
— Это меч нашего прапрапрапрадеда. Говорить, он сделан из камня, который упасть с неба! Он острый, как… как лист острый кустарник, резать все, чего коснись, и никогда не ломаться! Я думать, что с ним всегда быть первый воин…
Парень стушевался, его щеки полыхали румянцем стыда. Еще бы, обокрал папашу, сбежал из дома — за это во всех мирах не похвалят!
Рила посмотрела на меня и подняла брови:
— Да?
Я медленно кивнул, она поднялась с места, ушла наверх и вернулась с длинным предметом, завернутым в темную ткань. Она положила его на стол, развернула и спросила Рункада:
— Это ваш семейный меч?
Он вытаращил глаза, вскочил с места и попытался что-то сказать, но вместо слов из его рта вырвалось только карканье, как у вороны. Потом он прокашлялся и, с благоговением взяв в руки темный клинок, сказал:
— Да, это наш меч наш род! Я уже не надеяться его увидеть! Откуда он у вас взяться?
— Убил его владельца и забрал у него этот меч, — небрежно пояснил я, с интересом следя за реакцией парня. — Теперь этот меч мой по праву. Ты же его утратил, по своей глупости и безрассудности…
Рункад покраснел, опустил меч на стол и твердо заявил:
— Ты прав. И ты иметь прав говорить мне такие вещь. Я дурак. Я болван. Я глупый загар. Но я попытаться восстановить свой имя и стать настоящий воин. Дай мне возможность, и я доказать, что я хороший воин и не совсем болван.
— Будет тебе возможность доказать свои способности воина и свои умственные способности, — с невеселой усмешкой ответил я, — из-за твоего меча сейчас все неприятности и начались…
И я рассказал присутствующим все, что счел нужным.
Несколько минут все сидели молча, потом Рункад доказал, что он все-таки не совсем дурак:
— Эта ночь ждать нападение. Быть под утро. Надо все бежать — мы не смочь защитить дом.
Я угрюмо кивнул:
— Девчонки, не хочу вас огорчать, но он прав. Вероятно, сегодня ночью нас попытаются захватить.
— Ты уверен? — Рила широко распахнула глаза. Думаю, она и сама все знала, но не хотела в это поверить. Человек всегда надеется на чудо…
— Более чем уверен. Амунг прекрасно осознает, что после сегодняшнего нападения, скорее всего, мы ударимся в бега, так что последний шанс найти нас в этом городе в ближайшее время, — это взять в доме.
— Проклятый меч! — с отвращением толкнула драгоценное оружие Рила. — Все из-за него! Лучше бы ты его не брал! Лучше бы его уличные мародеры подобрали!
— Что сделано, то сделано, — развел руками я, — хватит стенать и говорить о том, что было бы, если бы. Надо решать задачу. У вас есть какие-нибудь мысли по поводу ситуации?
— Мы ничего не можем сделать, кроме… — Рила замолчала и переглянулась с Миракой, а потом нерешительно сказала: — Кроме как отдать Амунгу то, что он хочет взять. Иначе нам всем конец.
— У тебя какие мысли, парень? — спросил я угрюмого Рункада.
— Они правильно все сказать… — уткнувшись глазами в стол, ответил бывший раб. — Мне жалеть родовой меч так, что хотеть выть! Но лучше потерять сокровище, чем ваша… и моя жизнь.
— Смотри-ка, — восхитился я, — ты учишься просто на глазах! Вот что значит хорошая порка — какие светлые мысли сразу приходят в голову!
Рункад яростно зыркнул на меня голубыми глазами, но не выдержал и рассмеялся:
— Да уж… хозяева научить меня думать.
Я слегка хлопнул рукой по столу и сказал:
— Все вы верно рассудили. Единственный шанс выжить — пойти к Амунгу и отдать ему то, что он хочет. — «Если это его теперь устроит», — подумал я про себя, но вслух ничего не сказал. — Итак, сейчас я забираю меч и иду к этой скотине. Надеюсь, все закончится благополучно.
Снова завернув меч в тряпку, я сунул сверток под мышку левой руки, поднялся и пошел к двери. Уже подходя к ней, я услышал сзади тяжелые шаги, оглянулся — Рункад шел за мной.
— Куда ты? — спросил я его недоуменно.
— С тобой идти. Я обещать помогать тебе решать проблема! — Его лицо выражало яростную решимость пойти хоть в преисподнюю — все-таки он был еще очень молод…
— Нет. Сейчас ты остаешься с девушками. И если я не вернусь… — Я сказал «если» и заметил, как вздрогнула Рила и широко открыла глаза Мирака. — Все бывает. Может, меня молнией убьет! Так вот:
— Ясно! — Рункад коротко кивнул. — Я все сделать, как ты сказать! Желать тебе удача!
Рила порывисто вскочила из-за стола и подбежала ко мне — я с усмешкой заметил, как Рункад непроизвольно проводил глазами ее фигуру, скользнув по стройным ногам, и тут же отвел взгляд, как от запретного, — понимает, чье оно!
Девушка поцеловала меня в губы, крепко обняла и шепнула:
— Я знаю, что ты вернешься. Выживи. Я тебя жду.
Кивнув, я толкнул дверь наружу и вышел в темноту.
Ночь давно вступила в свои права — висела огромная красная луна, освещавшая все как неплохой светильник, если присмотреться после света домовых фонарей. На улице, как всегда в ночном Скарламоне, было пустынно и тихо — ни ветерка, ни шелеста деревьев, и только в кустах назойливо стрекотали аналоги местных цикад или сверчков, монотонно повторяя одни и те же рулады.
Определившись, я зашагал по улице к дому Амунга — я уже знал, где он находится. Впрочем, тут и знать-то было нечего — возле невольничьего рынка, конечно, где ж ему быть! Я еще после первого посещения этого урода выяснил, где он живет, расспросив прохожих, а Рила подтвердила информацию: его дом был одним из самых больших дворцов города.
Идти до рынка было недолго — по ночной-то прохладе, впрочем, прохладой это можно было назвать только с натяжкой: отсутствовали лишь бьющие, как копьем, прямые солнечные лучи, а так-то было жарко, душно и влажно — сказывалось присутствие морских испарений.
Я так и шагал, в чем был во время похода в порт — в запачканной кровью полотняной легкой одежде и деревянной броне. Больше ничего я не стал надевать — шлем и поножи только сковали бы мои движения, я же больше рассчитывал на скорость. Из оружия взял только кинжал, который достался мне при очень неприятных обстоятельствах — несколько минут я таскал его воткнутым в свою спину.
Самочувствие мое было неплохое, с помощью Семени я уже практически залечил нанесенные мне повреждения внутренних органов — по крайней мере, ничего не болело, это точно, а проникающая рана в спине затянулась так, что не осталось и следа.
Заметил: регенерироваться мое тело стало гораздо быстрее, чем тогда, когда только-только я стал сращиваться с Семенем. Под повязку я не заглядывал, чтоб посмотреть, что там сталось с кистью моей руки, но пока я не ощущал, будто бы там все вернулось на свои места.
Варган меня предупреждал, что это довольно длительный процесс — отращивать заново утраченные части тела, и он может занять несколько недель в лучшем случае, так что я не надеялся на быстрый результат. Одно то, что часть тела вообще отрастет, само по себе чудо.
Дом Амунга был темным и громадным, как затонувший «Титаник», и только в его окнах, как огоньки привидений, иногда вдруг появлялись отсветы фонарей. Дом не спал.
Как я и предполагал с самого начала, там к чему-то готовились, и было понятно к чему.
У ворот, ведущих на территорию усадьбы, дежурили пятеро охранников — они внимательно осматривали окрестности и, как только я появился на их горизонте, тут же вцепились в меня взглядами, а когда остановился на улице, напротив ворот, от группы отделился один из мужчин, подошел ко мне и грубо спросил:
— Чего встал тут? Чего глаза пучишь на дом? Проваливай отсюда!
Я выждал паузу, поглядел на грубияна и сказал:
— Иди к своему командиру и скажи, что акома Манагер желает встретиться с Амунгом и передать ему то, что тот хочет найти.
Грубиян вытаращился на меня, как будто увидел привидение, даже в свете луны было видно, как его глаза чуть не вылезли из орбит, повернулся и бегом помчался к своим товарищам. После короткого совещания один из них убежал в сторону дома, и потянулись минуты томительного ожидания.
Впрочем, ждать пришлось всего минуты три, и ко мне из ворот направился целый отряд, вооруженный до зубов и готовый победить целую армию в моем лице. Я усмехнулся: «Расту, расту, однако! Это надо же было так запугать этих головорезов, чтобы они подходили ко мне, как к немецкому „тигру“, вращающему башней и отстреливающемуся из пулемета!»
Отряд охватил меня с флангов, от него отделился один человек, который вышел вперед и скомандовал:
— Сдай все оружие. Амунг тебя примет.
Я вынул из-за пояса кинжал, протянул длинный матерчатый сверток — человек принял их и снова скомандовал:
— Следуй за мной. Одно неверное движение, малейшая агрессия в сторону хозяина — и тебя нашпигуют стрелами, как мясо палочками для жарки. Ты на прицеле, учти.
— А если я резко испорчу воздух, — толкнул меня бес задать животрепещущий вопрос, — тогда что будет?
— Тогда… ты не будешь больше никогда портить воздух, — невозмутимо ответил мой провожатый и отвернулся, прекратив бесполезную беседу.
Я только успел сказать ему в спину:
— Злые вы!.. — Завершать фразу я не стал… надо было еще постараться уйти.
Пройдя через широкий двор, в котором было аномальное скопление вооруженных людей (человек сорок, не меньше!), и миновав широкое каменное крыльцо, наша процессия проследовала внутрь дома.
На первом этаже находилось что-то вроде просторной гостиной или столовой — не знаю, как определить это помещение с маленькими столиками, инкрустированными драгоценными породами дерева и костью, лежанками, предназначенными, думаю, для того, чтобы обедать полулежа, небольшими скамейками — все богато, но, как говорится, кич, «плюшевая безвкусица».
Комната, окна которой были плотно занавешены тяжелыми, непроницаемыми портьерами, освещалась множеством масляных светильников. Дым от них поднимался вверх и копотью осаждался на черном потолке — тут во всех домах была такая же картина, поскольку иного освещения в этом мире не существовало. Время от времени челядь вымывала потолки, покрытые слоем копоти, и все начиналось заново.
Амунг сидел в плетеном кресле с таким видом, будто он император Вселенной на троне, а вокруг него стояли несколько людей в богатых, но каких-то безвкусных и засаленных одеждах — как говорится, каков поп, таков и приход.
Он внимательно посмотрел на меня маленькими свинячьими глазками, пошлепал толстыми губами и сказал:
— Сам явился. А я собирался тебя увидеть чуть попозже… не думал, что ты решишься прийти добровольно. И чего ты там говорил про то, что я ищу? Если я правильно тебя понял, ты принес меч?
— Принес. Вот он, в руках твоего человека. Я хочу, чтобы ты оставил в покое меня и моих людей. Ты получил то, что хотел, я хочу, чтобы ты больше меня не беспокоил.
Амунг молча сделал жест человеку, который держал в руках завернутый в ткань меч, тот с поклоном передал ему сокровище, и работорговец медленно развернул сверток.
Выдвинув смертоносное лезвие сантиметров на двадцать, он осторожно дотронулся до него пальцем, страдальчески поморщился, засунув окровавленный палец в рот, минуту держал его там, потом вынул и сказал:
— А ты лгун, акома! Я же тебя спрашивал: был ли при Заркуне какой-то особенный меч? И что ты мне ответил? Не было! Ай-ай… лгать старому доброму Амунгу… нехорошо. А потом я хотел пригласить тебя к себе в гости, прислал в порт своих лучших людей, а ты, даже не поговорив с ними, бросился их убивать и положил весь цвет моих воинов! Скажи, на что ты рассчитывал, придя сюда в этот час? Что я скажу тебе большое спасибо, возьму меч, поцелую тебя в лобик и отправлю спать в свою кроватку? С твоей длинноногой шлюхой и остальными девками? Да ты дурак, акома! Дело уже перестало быть просто выгодной сделкой, дело переросло в принцип! Ты убил моих людей, унизил мой авторитет в городе — и ты рассчитываешь на прощение? Я так и так взял бы тебя сегодня, и ты прекрасно это знаешь, и меч был бы мой в любом случае и твои девки тоже. Так на что ты надеешься сейчас?
— На что? — задумался я. — На то, что стрелы твоих лучников не убивают сразу!
Я рванулся вперед так, что казалось, пол подо мною задымился от трения моих сандалий.
Где-то за ширмами тренькнули спускаемые тетивы луков, стрелы ударили в то место, где я стоял раньше, но я уже добрался до Амунга и с ходу ударил его в гортань со всей силой и умением, на которое был способен.
Амунг умер не сразу — его тело, выплескивая изо рта кровь, еще минуты три дергалось, не понимая, что оно уже умерло, но я этого не видел. Выхватив из ножен, в которые мертвой хваткой вцепился толстяк, драгоценный меч, я начал танец смерти, уничтожая всех, кто был в этой комнате.
Я прекрасно понимал, что единственный шанс мне и моим друзьям выжить — это убить всех, кто стоит на нашей дороге, всех, кто угрожает мне, моей женщине, ее семье. Если не убить этих людей, они будут вечно меня преследовать, но главным для меня было убить Амунга, мозг этой организации.
То, что происходило в этой комнате, иначе как бойней назвать нельзя. Я превратился в страшную, беспощадную машину убийства, не щадящую ничего на своем пути.
Те, кто стоял рядом с Амунгом, полегли первыми, испытав на себе страшную силу ударов драгоценным мечом — буквально с первой попытки я раскраивал пополам любого. Те, кто пытался сопротивляться и защититься щитами и деревянными мечами, тут же поняли преимущество металла перед деревом — меч рассекал щиты и мечи вместе с их владельцами, слишком поздно с ужасом осознававшими, что они уже умирают. Последними — до появления новой волны нападавших — умерли лучники, находившиеся в углах комнаты, за ширмами.
Все время, пока я уничтожал бандитов, эти твари, вооруженные мощными луками, с завидной скоростью слали в меня стрелы и, как бы я ни берегся, засадили в мое тело четыре штуки — две попали в левое плечо, еще одна пробила насквозь правое бедро, а последняя угодила в живот, на уровне пояса, и вышла наружу, сверкая обсидиановым наконечником. Если бы я не отключил боль, то валялся бы в шоковом состоянии на полу, рядом с теми, кого посек своим мечом.
Лучники попытались бежать от меня, побросав на пол свое оружие, но я догнал их и разрубил каждого аж до пояса, ударив сзади наискосок. Каюсь, при этом я испытал просто наслаждение.
Я все время боялся, что один из них догадается и засадит мне стрелу в голову — вот тогда точно мне была бы труба!
Наконец в доме все затихло, и я остался в окружении полутора десятков нашинкованных трупов.
Переведя дух, я обломил наконечник стрелы, пробившей мне живот, и вырвал ее из себя. Ту же процедуру проделал с остальными стрелами и, задыхаясь, присел передохнуть на один из небольших табуретов красного дерева — надо было дать хотя бы минут десять своему телу, чтобы залечить раны. Семя Семенем, но и оно не может мгновенно исцелять, а мне еще предстояло довершить начатое и выйти из дома, помня о том, что во дворе несколько десятков вооруженных бойцов дожидаются команды своих главарей.
Я посидел, чувствуя, как мое состояние улучшается и дыхание нормализуется, потом поднялся и направился к входной двери, за которой слышались невнятные возгласы. Кто-то, срываясь, кричал высоким голосом:
— Я тебе говорю — там шум был! Может, там что-то случилось, надо посмотреть!
Я начал спускаться вниз, когда заметил, как у входа спорят несколько человек, последние слова одного из них я как раз и услышал.
Увидев меня, с мечом в руке, залитого кровью с ног до головы, они, на драгоценные несколько мгновений, замерли, что позволило мне приблизиться к ним на вытянутую руку.
Эти люди полегли быстро, буквально как трава под ударами косы. Остальные бойцы подхватились с камней, которыми был вымощен двор, — они сидели на них кто на корточках, кто подложив под себя чурбачки и доски — и с криками бросились на меня, вытащив из ножен мечи и раскрутив в воздухе кистени и дубины самых причудливых форм и видов.
Мне пришлось довольно туго — первые ряды полегли быстро, но численное соотношение противников складывалось не в мою пользу, и я вынужден был побегать по двору.
Слава богам, входные ворота были крепко заперты, да и никто из нападавших не подумал, что надо спасаться. А когда подумал — было поздно. Минут через десять уже не они гонялись за мной по двору, а я за ними, добивая оставшихся в живых.
Еще мне повезло, что охранники, что стояли снаружи, покинули свой пост, сопровождая меня к Амунгу, так что практически все головорезы оказались на внутренней территории.
Закончив это грязное дело, я проверил, заперты ли ворота, обошел всех бандитов, добивая тех, кто еще подавал признаки жизни (вдруг ударят в спину — негоже оставлять живых врагов), и ушел в дом — надо было посидеть полчаса, восстановиться после последнего боя.
Прошел в гостиную, сел на стул и стал дожидаться улучшения самочувствия. Меня потрясывало, а когда я неосторожно, чтобы проверить себя, вернул чувство боли — на меня навалилась такая дикая волна болезненных ощущений, что в голове потемнело и я чуть не потерял сознание от шока.
Снова отключив боль, я перевел дух — стоило воздержаться от таких экспериментов. Как оказалось, меня крепко покалечили. Осмотрел себя: ткань рубахи во многих местах была пробита и прорезана так, что висела лохмотьями, штаны располосованы сверху донизу, и в дырах виднелись затягивающиеся длинные порезы. Какой бы ты ни был великий воин, но если на тебя наваливаются несколько десятков бойцов — нельзя уберечься от ран. Если, конечно, ты полностью не закован в кевларовую броню, сверху донизу, но и тогда будут повреждения — синяки и ушибы.
Меня лихорадило, сердце учащенно билось, разгоняя кровь по жилам, организм, как самовосстанавливающаяся машина, обследовал все уголки плоти и быстро заделывал повреждения, отбрасывая разбитые клетки.
Меня потянуло помочиться — еле успел встать и выйти на крыльцо… Струя была красной, с ходу определил — почки пробили. Сделав дело, вернулся назад и страшно, буквально катастрофически захотел есть — верный признак, что отторглось очень много мертвой поврежденной плоти, — организм требовал «кирпичиков» для восстановления.
Встав с табуретки, я отправился на поиски пропитания. Идти было трудно и противно — пол выглядел так, как будто люди попали под удар лопастей грузового вертолета. Даже наступать в это месиво было мерзко, но инстинкт гнал меня за пропитанием.
Пройдя через комнату, я попал на кухню, где по запаху нашел что-то съестное — остатки жаренного на вертелах мяса — и с жадностью стал отрывать от большого куска кусочки поменьше, помогая себе мечом, и запихивать их в рот, давясь от жадности. Так продолжалось минут двадцать — я набил себе желудок, нашел там же кувшин со слабым вином и запил съеденное.
Захватив кувшин, вернулся в гостиную и тут с содроганием услышал наверху, на втором этаже дома, чьи-то крики и плач. Поставив кувшин на столик, огляделся по сторонам, содрал с пуховой подушки наволочку, проделал в ней дыры для глаз и рта, натянул на голову (чтобы, если были живы слуги, не убивать их и они не смогли бы узнать меня потом) и пошел наверх.
Пока я был на кухне и поглощал еду, у меня созрел план. Нужно было как-то замаскировать это побоище. Этот мир еще не дожил до экспертов-криминалистов, а значит, надо было сделать так, чтобы никто не мог понять, что тут случилось, и не подумал, что это все сотворил один человек.
Я сильно надеялся, что Амунг стянул в свой двор все ресурсы, которые мог изыскать, и более никто не знал о намеченной в ночь операции — кроме тех, кого я убил. В доме должны были находиться еще люди — слуги, наложницы Амунга. Как с ними быть? Слуг, похоже, я всех положил — они тоже были ребята еще те, кидались на меня с ножами и палками, когда я рубил приближенных хозяина. Рабов же в качестве прислуги Амунг не держал. Оно и понятно: рабы должны были его ненавидеть так, что доверить им приготовление пищи или питья он не мог — как минимум, плюнут в кувшин.
Оставались наложницы, как я уже слышал ранее, служившие ему объектами для истязательств. С ними мне нужно было что-то делать, чтобы они не смогли выдать информацию и описать меня страже. Кстати, мне пришлось убить и часть стражников, которые дежурили в охране Амунга. А что лучше скрывает следы? Только огонь. Но не убивать же мне еще и наложниц? Я же не маньяк типа Амунга!
Вообще, я еще раньше замечал: чем ущербнее, чем подлее человечишка, тем больше он любит мучить и истязать тех, кто слабее. В нашем дворе был один придурок — реально придурок, олигофрен в стадии дебильности, туповатый здоровенный пацан. Он был таким тихим, подхалимом… но одно время соседи начали замечать, что у всех пропадают кошки. Потом их находили растерзанными, разорванными на части, с выколотыми глазами и отрубленными лапами. Сбились с ног в поисках того, кто это делал, и нашли, случайно. Мужик из соседней квартиры в поисках своего котейки завернул за гаражи во дворе и увидел, как этот вот тихий подлиза насаживает его любимца задом на арматуру — нравилось ему смотреть, как животные умирают в муках, не имея возможности спастись от своего истязателя. Мужик поколотил этого дебила. Так после этого случая против него возбудили уголовное дело — обидел убогого!
Я ненавидел таких изуверов и, честно говоря, убивал бы их на месте. Таким выродкам не место на белом свете. Сегодня он мучает животных, а завтра — кого он будет убивать завтра? Наших детей? Из таких и вырастают самые страшные серийные маньяки.
Подобным маньяком, похоже, был и Амунг. Не раз до меня доходили слухи о его «развлечениях», и теперь пришло время убедиться, что слухи возникали не на пустом месте.
Поднявшись по лестнице на второй этаж, я пошел на крики и стоны и скоро оказался перед запертой дверью, вход в которую был заложен брусом.
Поправив на голове свою импровизированную маску, я выбил брус из держателей и толкнул ногой дверь. В нос мне ударила кошмарная смесь запахов нечистот, тлена, свежей крови, мочи и чего-то сладкого, неприятного — смеси духов и камфары. Я задохнулся от такой вони, но пересилил себя и вошел внутрь.
Помещение освещалось теми же масляными фонарями, четыре из которых висели по стенам, и было хорошо видно все: по периметру стояли деревянные клетки, в которых сидели обнаженные подростки — девочки и мальчик лет тринадцати-четырнадцати, они со страхом уставились на появившуюся в дверях фигуру в колпаке на голове и с мечом в руке, попятились, вцепившись друг в друга, а потом стали громко плакать и просить их не трогать, не делать им больно.
Я с ужасом поглядел вокруг и обнаружил источник криков и стонов. Посреди комнаты стоял вделанный в пол кол, на который была нанизана девушка-подросток, со связанными сзади руками, еще живая, но явно ненадолго — кол уходил в ее влагалище минимум на метр, и она, перемежая стоны и крики, просила: «Убейте меня, пожалуйста! Не мучайте больше!», смотря перед собой пустыми глазницами — ей выкололи глаза.
На полу под ней растеклась лужа свежей крови, а рядом было установлено какое-то приспособление, по типу дыбы, на нем находился распятый мальчик с выдранными, висевшими лохмотьями гениталиями и выпавшими из живота внутренностями — он был мертв.
Я ничего не мог с собой поделать — отбежал в сторону, и меня стошнило. И это после того, как я перебил столько народа, работая, как мясник топором! Но там были враги, воины с оружием в руках, а тут — беззащитные подростки, фактически дети… и эта жирная тварь измывалась над ними в свое удовольствие! Сколько он загубил тут детей? Ну почему, почему его до сих пор никто не остановил?!
Я все-таки преодолел себя, сжался весь и, на негнущихся ногах подойдя к стонущей девушке, ударом меча отрубил ей голову. Большего я сделать не мог — она только промучилась бы еще несколько часов, но все равно скончалась бы, с проткнутыми насквозь внутренностями шансов у нее не было.
Превозмогая себя, я потянул вверх ее тело — кол вылез из нее, и она оказалась у меня на руках. Почему-то мне показалось, что я должен был снять ее с кола, что нельзя было оставлять ее в таком унизительном и страшном положении, что так будет правильно. Я положил труп на пол, глянул на кол — он уже дошел ей, наверное, до области сердца. Видимо, она дергалась на нем, и кол погружался в нее все глубже, пока не прошел почти через все туловище.
Рядом с орудиями пыток я заметил широкую кушетку на прочных ножках и понял: вот тут и сидел Амунг, отдыхая от пыток и наблюдая за муками своих жертв.
Я в ярости стал рубить эту лежанку и успокоился только тогда, когда устал, а от нее остались только груда палок и пух из разорванной перины.
Остановившись и переводя дух, я понял: как раз это готовил Амунг мне и Риле, такие же муки ожидали нас в будущем — и все сомнения в том, стоило ли уничтожать слуг и охранников этого монстра, сразу улетучились — те, кто угождает чудовищу, сами чудовища и заслуживают той же кары, что и оно.
Посмотрев на сидящих в клетках и сжавшихся от страха детей, с вытаращенными глазами наблюдавших за моими действиями, я глухо сказал:
— Посидите пока там, я скоро вернусь. Все, больше вас никто мучить не будет, все закончилось.
Они вздрогнули от звука моего голоса, но ничего не сказали — подростки напоминали трех котят, которые прячутся за свои лапки от ужаса, вызываемого человеческой жестокой рукой.
Я спустился вниз, сорвал с головы колпак — мои глаза были сухи, но их жгло, как будто хотелось плакать. Вот оно — рабство! Человек купил кукол, он разве не имеет права вырвать им глаза, как этой девушке на колу, и оторвать им части тела, как этому мальчику на дыбе, потому что ему так нравится? Он же заплатил деньги, и теперь они принадлежат ему, до самой своей смерти! Никогда, никогда я не смогу принять рабство душой. Нельзя человеку покупать и продавать человека — в этом я уверен всеми фибрами своей души, души потомка вольных казаков и хлебопашцев, воинов и земледельцев.
Выйдя во двор, я занялся противной и тяжелой работой — стал стаскивать в дом трупы всех убитых мной боевиков и укладывать по разным углам, чтобы кости лежали потом не кучей, а как будто бы там, где людей застала смерть. Это заняло у меня около полутора часов — стащить трупы в дом, собрать их оружие и отправить туда же. Одной рукой было очень неудобно все таскать — двумя я бы сразу хватал по два трупа, а так приходилось брать по одному.
Конечно, во дворе все равно остались и следы волочения, и лужи крови, но когда я запалю этот дом, основные улики все-таки сгорят вместе с ним. А может, даже то, что рядом, на площадке — если будет сильный жар, опять же закидает пеплом и мусором. А если обрушится дом, то вообще будет трудно понять, что тут недавно произошло побоище. В любом случае больше ничего я сделать не мог.
Наконец я затащил последний труп, кинул рядом оружие и пошел шарить по кладовым, взяв фонарь.
В большой кладовой в конце дома я нашел много кувшинов с растительным маслом, по одному притащил их в гостиную и щедро полил трупы, столы, портьеры, затем обошел другие комнаты и в каждой разбивал кувшины, выливал масло, готовя геенну огненную проклятому месту.
Пошарил еще, с удовольствием обнаружил какое-то крепкое спиртное, что-то вроде рома, обрадовался: вот и горючее! Распределение кувшинов с «горючкой» заняло еще минут сорок. Устал, как скотина, — попробуй-ка одной рукой таскать кувшины объемом литров по десять, не меньше — это с маслом, спиртное весило поменьше.
Вроде все готово, теперь надо подумать о детях: что с ними делать и куда девать? Убить я их не мог, это точно, выпустить «на волю» — их тут же поймают и снова продадут в рабство, а там они расскажут, что действовал один человек, опишут фигуру (хотя лица моего и не видели). Не все стражники глупы — так что вычислят меня в конце концов. Остается одно — забрать их с собой. Ладно, ну забрал, а дальше? Тащить в дом купца, чтобы они там жили? Они снова станут болтать — слугам, например, а те брякнут на улице — и все, хана, информация пошла гулять, а среди уличного люда обязательно есть стукачи, ну и все опять пошло-поехало. Значит, остается только одно: забирать их с собой на корабль и увозить в Арзум! Вот я попал… А кому сейчас легко? Все, решено: забираю с собой. Надо им подобрать хоть какую-нибудь одежку, они же голые совсем, как-то стремно голыми бродить, а на улице уже начинает светать… надо побыстрее закругляться!
Осмотрев трупы, я нашел три более-менее чистых — один с отрубленной головой и два с перебитой гортанью, снял с них рубахи, штаны, сандалии и, собрав все в охапку, пошел наверх.
Подростки так и сидели в клетках, как я их оставил: девчонки, вцепившись друг в друга, а мальчишка, сжавшись в комок, как раненый заяц.
Мне нельзя было выпускать их из клеток раньше времени. Они могли помешать мне — разбежаться, привлечь внимание, да и сейчас я прежде всего думал о том, как бы мне не выпустить их из-под контроля. Сбегут по дороге — считай, я все сделал напрасно, все пойдет прахом.
Осмотревшись, я обнаружил у противоположной стены груду «поводков», на которых водили рабов. Их было несколько десятков — видимо, это все, что осталось от замученных Амунгом жертв.
Подойдя к куче, я с отвращением прикоснулся к этим орудиям принуждения, выбрал три штуки и пошел к клеткам.
Вначале я решил освободить девочек. Клетка была заперта брусом, который был длинным и закреплялся далеко за клеткой, чтобы узник не мог его открыть. Я поднял брус и сказал как можно более ласковым голосом одной из узниц, небольшой брюнетке со смуглым телом, покрытым синяками от побоев:
— Давай вылезай! Не бойся — никто тебя не тронет!
Девочки еще теснее прижались друг к другу и заскулили, как собачонки.
Я вздохнул — времени оставалось очень мало, скоро рассвет, уже небо начинало сереть. Ничего не поделаешь — полез в клетку, пахнущую испражнениями, и, схватив за руку одну из них, вытащил обеих.
Девчушки визжали, брыкались, я никак не мог оторвать их друг от друга одной рукой, потом взбесился и врезал оплеуху одной, прижал коленом другую и наконец растащил их, кричащих и рыдающих.
— Да заткнитесь вы, дуры! Никто вас не тронет! Я вас освобожу, только дайте мне это сделать! Я убил вашего мучителя Амунга, сейчас мы уйдем отсюда, только нам надо это сделать скорее, пока нас тут не прихватили! Вы можете успокоиться и не орать?!
Девчонки испуганно поглядели на меня — теперь я уже был без колпака с дырками для глаз, затихли и, всхлипывая, покивали.
— Ну, слава богам! А то я думал, что вы совсем спятили в этом логове! — Я огляделся по сторонам и уже про себя добавил: — Немудрено было бы спятить… Вот вам одежда, одевайтесь скорее!
— Так она же мужская! — несмело сказала, продолжая всхлипывать, девчонка посветлее.
Вторая посмотрела на нее и уже спокойно и решительно ей ответила:
— Ты что, дура, что ли? Надевай! Голая, что ли, пойдешь? — И они принялись разбирать и натягивать на себя шмотки, которые были им сильно велики.
Таким же макаром я освободил мальчишку — он вел себя спокойнее, уже не плакал, только был бледен как мел. Молча он натянул на себя штаны и рубаху, потом сандалии, и ребята застыли, ожидая от меня команды. Я немного помедлил и сказал:
— В общем, так, вы вполне взрослые, почти взрослые ребята и должны меня понять: сейчас я на вас надену рабские ошейники — временно, временно! — мы спустимся вниз, и я подпалю это мерзкое место. Потом мы быстро бежим отсюда туда, куда я скажу. Ну, «бежим» сказано громко — идем, не привлекая внимания. Я рисковать не могу — если вы разбежитесь, то я и мои близкие люди окажутся в смертельной опасности. Я буду вести вас за поводок, как обычных рабов, — благо вы в мужской одежде похожи на рабов-юношей, которым богатый хозяин дал одежду со своего плеча. Все ясно?
Я надел на угрюмых подростков ошейники, дал им в руки поводки, с наказом не запутаться в них и велел спускаться вниз. Выругался — девчонка посветлее запуталась в длинных штанинах и упала на пол, прямо в лужу крови несчастной девушки, которую я снял с кола. Ее вырвало, и она еще минуту с ужасом вытирала о себя испачканную кровью руку.
Я выругался еще раз, подошел к ней и сказал второй девушке:
— Подними ее штанины — я их обрежу! Давай, давай быстрее шевелись! Я не могу одной рукой сделать это самостоятельно! Шевелитесь, мокрые кураки! Рассвет скоро, не дай боги, нас тут застанут! Смерть всем будет!
Подстегнутые моими криками, подростки задвигались быстрее, брюнетка придержала штанины и рукава остальных ребят, пока я их обрезал, затем они сделали то же самое для нее, и мы спустились вниз.
Внизу ребята вытаращили глаза на десятки трупов в различных позах, уложенных мной на пол, а потом увидели мертвого Амунга с перебитой гортанью и лужей крови под ним.
Брюнетка подошла ближе, всмотрелась, плюнула ему в лицо и стала пинать его тушу ногами, с рыданиями выкрикивая:
— Сестра! Несчастная Маруга! Тварь! Тварь! Тварь! — Она обернулась ко мне и сквозь рыдания сказала: — Сестра моя, она была на колу… он еще ее мучил весь вечер, а потом на кол посадил! Тварь!
У меня запершило в горле, я прокашлялся и сказал:
— Все, кончился он, забудьте! Отойдите к двери, сейчас тут будет жарко!
Вырвав из жирных рук работорговца ножны от своего меча, я вставил в них клинок и заткнул за пояс, потом взял несколько кувшинов со спиртным и расплескал вокруг, поверх ранее разлитого масла.
Сняв со стены светильник, я бросил его на кучу покрывал и подушек, пропитанных адской горючей смесью, — полыхнуло голубое жаркое пламя, затем закоптило загоревшееся масло, и мы выбежали из дома во двор, спасаясь от жара.
Сбежав, я оглянулся — в окнах здания мелькали языки пламени, и уже потянулся черный жирный дым. Подумалось: «Трупы сами сработают, как поленья, когда разогреются хорошенько — настоящий крематорий будет. Надо быстрее бежать — скоро появится стража, обязательно сообщат, что в особняке Амунга пожар».
Схватив поводки, я быстро вышел из ворот, ведя подростков за собой.
На улице уже светало, луна почти исчезла, и в воздухе висел серый предрассветный сумрак. На горизонте появилась светлая полоска, знаменующая скорое наступление дня и приближение опасности.
Мы быстро шли по булыжной мостовой вниз по улице, ускоряя и ускоряя шаг, чтоб уйти как можно дальше от загоревшегося дома Амунга. Навстречу пока никто не попался, но была опасность, что вот-вот улицы начнут заполняться народом, и тогда, чем быстрее мы покинем окрестности пожара, тем безопаснее для нас.
Если все пройдет, как я спланировал, этот пожар примут за разборки бандитских группировок. Например, Саркол наехал или еще кто-то другой. Никто не сможет подумать на какого-то акому, не криминального авторитета, не главаря какой-то группировки… за исключением того же Саркола. Он точно все поймет. Надеюсь, не предпримет никаких военных действий — в противном случае нам туго придется.
Но нет, слава богам, до дома купца мы дошли без приключений.
Я пнул дверь, и она распахнулась через секунду — похоже, меня тут ждали, не ложились спать. Я перешагнул через порог, ведя за собой группу моих «собачек», и на шею мне бросилась заплаканная Рила:
— Вернулся! А мы тут уже оплакиваем тебя, думали, погиб! И готовимся к обороне.
Только сейчас я заметил, что столовая заполнена всевозможным оружием — мечами, щитами, только луков не хватало.
С досадой я вспомнил, что забыл захватить из дома Амунга хотя бы один из тех мощных луков, которыми славился Арканак. Да что говорить, я даже не удосужился обшарить трупы, по всегдашней привычке — как-то даже и мысли этой не возникло, только и думал, как побыстрее оттуда убраться, чтоб ни одной лишней минуты не оставаться в проклятом доме. Вздохнул: может, и к лучшему, что я не взял ничего из этого вертепа, гори оно там все огнем! Эти про́клятые деньги, нажитые на горе людей, не принесут они счастья.
Рила только сейчас обратила внимание на необычную группу в ошейниках, боязливо съежившуюся позади меня.
— Это еще что такое? Откуда взялись? О, боги! Ман, ты что, взялся всех уличных бродяг собирать к нам в дом? Где ты взял этих рабов?
— Потом расскажу, — устало ответил я. — Накорми их, пусть вымоются. Они натерпелись… Я все расскажу. Сейчас пойду приму ванну, сменю одежду и расскажу. Вы как тут без меня? Никто не появлялся из врагов? Не лезли к вам?
— Нет, не лезли, — уже успокоившись, ответила Рила. — Мы с Рункадом и Миракой всю ночь дежурили. Он молодец — все время ходил, смотрел, на улице стерег, чтобы сразу предупредить, если что. Дельный парень.
Дельный парень, сидевший молча на стуле с торца стола, покраснел от удовольствия и потупил глаза:
— Я обещать, я всегда выполнять, когда обещать! — И тут же покраснел еще больше, видимо вспомнив, как он обокрал своего папашу и сбежал из дома. Это деяние совсем не тянуло на доблесть…
— Рила, пошли, поможешь мне помыться. У меня сил уже нет, одной здоровой рукой трудно.
— Конечно, конечно, пошли! — заторопилась Рила. — Мирака, сними ты с них эти дурацкие ошейники и усади за стол! Покорми их, налей отвара, а я пойду Мана отмывать.
Мы прошли с девушкой в ванную комнату, я снял меч, сбросил всю одежду и встал под струю прохладной воды, текущей из трубы.
За ночь вода, нагретая солнцем, слегка остыла, и я с наслаждением ловил лицом живительную струю. Про себя я по привычке повторял бабушкино заклинание, которому она меня научила. «Внучек, — говорила она, — меня еще моя бабушка учила. Вот ты льешь на себя воду, а сам приговаривай: „С меня вода, с меня худоба!“ — и если кто-то на тебя напустил порчу или коснулось тебя зло, все текучая вода и смоет!»
Теперь я с улыбкой вспоминал ее слова и повторял ее простое, незатейливое заклинание, чтобы смыть грязь и страшное зло, которого я коснулся в особняке Амунга. При воспоминании о том, что я его убил, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы, у меня не возникало никакого чувства.
Рила терла меня, мылила и причитала — до сих пор были видны следы тяжелых ран, которые я получил в драке с бандитами Амунга, они еще не успели до конца затянуться.
Девушка обтерла меня полотенцем, как ребенка, и, не одеваясь, я прошел в ее спальню, подошел к кровати и с размаху плюхнулся навзничь, как подрубленное дерево, тотчас вырубившись. Событий за эти сутки было столько, что хватило бы на несколько жизней. Даже для моего модифицированного организма нагрузка была запредельной.
Я спал так, что уже не слышал и не чувствовал, как Рила накрывала меня одеялом, как легла рядом, обняв и гладя по спине, — это она уже потом мне сама рассказала. Я лежал плотно, как бревно на лесоповале, и мне было совершенно наплевать, что рядом обнаженная красотка. Как говорил один грузин: «Нэ дай бог так проголодацца!»
Мне снилось, что на меня напали работорговцы и, схватив за руки, пробуют меня зажать. Я отбиваюсь, пытаюсь их отбросить — но никак, силы меня покинули. Последним усилием я размахиваюсь и-и-и… просыпаюсь.
Лежу голый, надо мной стоит Рила и озабоченно меня трясет:
— Вставай, Ман! Вставай скорее! Через два часа корабль уходит, нам надо в порт!
Я вскочил, как подброшенный пружиной — день уже в разгаре, и, если мы хотим побыстрее отсюда убраться, надо скорее собираться и уезжать, — натянул приготовленные мне штаны и рубаху, завязал сандалии и следом за Рилой почти бегом спустился в столовую.
Там царила суматоха — все бегали, суетились, девки шумели, чего-то тащили и укладывали, присутствовал даже сам Рагун, которого вытащили из его убежища и заставили протрезветь. Он был этим не вполне доволен и взирал на суету и беготню с отвращением и ненавистью.
Рагун поприветствовал меня довольно сердито:
— Рассказали мне вкратце, что ты тут начудил! Не знаю точно, во что это все выльется, но то, что жить, как раньше, мы в этом городе не будем, — это бесспорно. Да и весь город теперь не сможет жить как обычно. Кто будет теперь властвовать над невольничьим рынком? А это невероятно лакомый кусок, начнется передел территорий, война между бандитами! Ну да ладно… Хорошо, что ты этого Амунга ухайдакал — туда ему и дорога. Весь город вздохнет — его все ненавидели. А в рейс мы теперь не пойдем, пока не уляжется суматоха, а это на месяц-полтора точно. Забирай Рилу, этого голубоглазого красавчика, своих рабов, и валите скорее в Арзум от греха подальше. Кстати, вот вам и будет повод наладить там контакты по продаже пряностей — нет худа без добра, может, правда еще и выгоднее будет. Скорее увози своего этого белого, мне тут только не хватало внуков с голубыми глазами — девки на него вешаются, как безумные! Совсем спятили — надо скорее их замуж выдавать! Кстати, чего там у тебя с Рилой? На время или?..
— Папа! Отстань от Мана! Некогда нам разговоры разговаривать! Иди на задний двор, скажи, пусть запрягут загаров, не пешком же нам в порт тащиться! У нас сумки тяжелые, да и внимание народа не хочу привлекать. Ман, не слушай его! Иди обедай, сейчас поедем! Я уже готова, сумки нам собрали, парни и девки тоже готовы — все, сейчас выезжаем!
Я не сумел даже слова вставить в монологи папы и дочки и молча поплелся к обеденному столу.
Там, за столом, заметил сидевшего на табуреточке Рункада, с изумленным выражением лица глядевшего на происходившую суматоху, на пролетавших мимо с какими-то вещами в руках полуодетых и почти раздетых девушек, на здоровенные сумы, в которых мог уместиться не очень крупный человек, и на отмытых моих «рабов», оказавшихся вполне миленькими и очень даже симпотными девчонками лет четырнадцати, одетыми теперь, как и все окружающие девицы, в набедренные повязки и топики, и на парнишку лет пятнадцати, тоже очень симпатичного, худощавого и с правильными «интеллигентными» чертами лица.
Неожиданно Рункад сказал:
— Есть проблема! В Арзум не принято ходить женщина как тут, голая! Там все женщина одеты, как мужчина, ну, почти как мужчина — в женский штаны, рубаха. Там холодно. И могут арестовать стража, если они будут ходить как тут — там только шлюха ходит, как тут женщина!
Ой, мама миа! И правда, я привык уже ходить среди почти голых и совсем голых людей и не замечал наготы (ну, почти не замечал, если быть честным) и упустил из виду такое дело. Поймав на лету Мираку, я с ходу объяснил ей проблему, она ойкнула, все поняв, отловила Рилу, объяснила ей, и они, схватив Рункада и трех девчонок, на отцовском возке помчались на рынок. Рункад сказал, что он видел на рынке лавку, торгующую вещами, которые носят в Арзуме, и они могут там купить, что требуется, чтобы выглядеть прилично.
В гостиной все слегка затихло в ожидании нового всплеска бурной деятельности, а я спокойно потягивал горячий травяной отвар с медом, поглядывая на освобожденных рабов. Они еще не могли поверить, что все закончилось, и выглядели напряженными и подозрительными и только искоса разглядывали меня, окружающих и обстановку в доме.
Отхлебнув из кружки, я спросил:
— Вас как звать-то?
— Я Диена, а это Норсана, а это Карнук, — ответила мне брюнетка. — Господин Манагер, мы теперь ваши рабы?
Я поперхнулся чаем. Идея быть рабовладельцем как-то не ложилась мне в душу.
— Давайте так: считайте, что вы свободные люди, но я вынужден сейчас забрать вас с собой как своих слуг. Вы будете выполнять то, что я вам скажу, а когда мы вернемся назад, если вы захотите вернуться, вы будете вольны идти куда захотите… или продолжить служить мне, уже за плату.
— Господин Манагер, я должна вас предупредить, что нас не шаманили для того, чтобы мы не имели детей, и если вы будете с нами спать, то…
Я закашлялся и прервал ее:
— Да с чего вы взяли, что я с вами буду спать! Выбросьте это из головы!
— Не сердитесь, господин Манагер! Я не знала, что вы предпочитаете мальчиков! Прошу вас, не обижайте Карнука, он еще ничего не знает и не умеет, его только что забрали из семьи, он еще не был с мужчинами, не наказывайте его!
Я рассердился так, что завопил:
— Да какого хрена ты решила, что раз я не сплю с девочками-рабынями, значит, мне надо мальчика-раба! Да вашу мать-то! — выругался я по-русски и стукнул кулаком по столу. — Не сплю я с мальчиками! У меня подруга есть! И не одна! Да что же они с вами сделали-то, уроды!
Из меня вышел воздух, я сел к столу и заставил себя успокоиться. Потом продолжил:
— Никто, кроме тех, с кем вы захотите, не будет с вами спать. А если кто-то насильно потребует от вас этого, вы скажете мне и я убью его, как убил всех, кто вас обижал в том доме. Вы поняли меня? Считайте, я ваш второй отец, или старший брат, или кто угодно — начальник, например, но никак не хозяин. Вы свободны, боги вас забери, поймите это! Просто сейчас так складываются обстоятельства, что я вынужден таскать вас с собой, тем более что вы, оставшись одни, или погибнете, или попадете в рабство и тут же навлечете на нас беду! Все, вопрос закрыт, я уже говорил вам все это, и придется в это поверить, хотите вы или нет!
Ребята испуганно наклонились, пряча глаза, на которых наворачивались слезы. Я и сам-то растрогался. Тяжело видеть людей в таком униженном положении, особенно когда это почти дети.
Хлопнула входная дверь, и в комнату торжественно ввалились счастливые Рила и вся честная компания. Они оглядели наше общество, и Рила грозно спросила:
— Чего это они тут слезы льют? Ты, что ли, довел до слез? Он это умеет, ребята, не обращайте внимания! Давайте-ка надевайте обновки! Вот тебе, Диена, это тебе, Карнук, а это вот наряды Норсане. Переодевайтесь, сейчас поедем!
Рункад закашлялся и слегка покраснел — бывшие рабы тут же на глазах у всех сняли с себя все до нитки и стали спокойно переодеваться, натягивая принесенную одежду.
Рила нахмурилась и сказала мне тихонько:
— Придется приучать их вести себя как свободные люди: перво-наперво уходить в другую комнату, чтобы переодеться, а не делать это на виду у всех. Все-таки рабское воспитание есть рабское воспитание…
Принесенные Рилой одежды оказались вполне приличными: мужская практически не отличалась от той, что носили в Арканаке, только была поплотнее и в комплект входила еще легкая стеганая куртка, женский же наряд был более приталенным, штаны более обтягивающими, а рубашка отделана кружевами — этакий вариант земного костюма наездницы. И у мужчин, и у женщин брюки заправлялись в подобие кожаных коротких сапожек — женские с вышивкой, мужские без вышивки.
В общем, мне понравилось, как выглядели наши бывшие рабы в этих костюмах, и я с удовольствием представил, как будет смотреться в нем Рила.
Когда каждый день, днем и ночью, видишь свою женщину и других женщин вокруг обнаженными, стирается новизна, интерес к «обнаженке» теряется… То ли дело — раздеть подругу…
Рила утащила меня наверх, переодеваться, и мы стали примерять обновки.
Она скинула с себя те тряпочки, что ее прикрывали, стала вертеться, прикладывая к груди белую рубашку с кружевами.
— Как, мне идет? Хорошо ли мне вот так?
И я не выдержал — сгреб ее… и произошло то, что должно было произойти, хотя она отбивалась и со смехом отталкивала меня, говоря:
— Времени нет, с ума сошел! Ты что…
Потом она, томно потягиваясь, сказала:
— Надеюсь, такая скорость не войдет у тебя в привычку? Мне бы не хотелось, чтобы мы всегда уподоблялись по скорости каким-нибудь мунга!
— Сама же говорила — скорее, скорее! А теперь мне пеняешь!
— Ну не настолько же скорее!
Я сплюнул в сердцах — этих баб не поймешь!
Одевшись, я вышел из комнаты. Возникло странное, непривычное ощущение, как будто бы я вернулся на Землю — так эта одежда напоминала земную.
Мой меч уже покоился на своем месте, на поясе, а рука висела на перевязи. Я был готов к поездке.
Колеса повозки грохотали по булыжной мостовой, разгоняя случайных прохожих с нашего пути. Рагун нахлестывал загаров, и через пятнадцать минут бешеной скачки вся наша гоп-компания уже была у въезда в порт.
Дежурные у ворот хмуро посмотрели на нас, пробурчав:
— Проезжайте!
— А деньги с нас за въезд? — крикнул им купец.
— Не велено с вас брать, Саркол приказал пропустить акому бесплатно!
Рила посмотрела на меня, ухмыльнулась и подмигнула:
— Любимый, да ты уже сделал себе имя в городе!
— Убив сотню человек, ага, хорошенькое имя! — пробурчал я. — Лучше бы я сделал себе имя как великий строитель или художник, а слыть кровавым убийцей мне как-то не нравится!
— Да ну тебя, — отмахнулась Рила. — Зато моего мужчину все знают, боятся и уважают! А что, вон папаша хотел меня выдать замуж за башмачника! Тьфу! — Рила осеклась, с опаской посмотрев на меня, — вдруг я подумаю, что она со мной только из-за моей известности. — Ты не думай, я в тебя влюбилась, когда ты еще, будучи простым воином, шел по пыльной дороге. Мне все равно, — известный ты или нет!
— Да перестань, — досадливо отмахнулся я, — не о том думаешь! Лучше подумай о том, куда мы денемся на корабле, когда у нас заказано три места, а нас шестеро! Придется ребят на пол класть спать, если не найдем для них спальных мест.
— Да ладно, — беспечно отмахнулась Рила, — неужели они моему герою-мужчине места не найдут для его слуг?! Найдут, никуда не денутся. Тем более что мы от Саркола пришли, не просто с улицы прибежали. Придумают чего-нибудь. И вот еще что: требуй, чтобы нам с тобой отдельную каюту дали! Я не желаю всю дорогу без мужчины существовать или, как мунга, где-нибудь в темном уголке совокупляться!
— Тьфу ты… при детях-то не распускай язык, распутница! — прикрикнул на дочь Рагун. — Ничего тебя не берет!.. И мужик при ней, а она все, как сучка течная, только и думает об этом! Манагер, приструни бабу-то!
— Приструню, — равнодушно пожал плечами я. — Вот как залезем на корабль, так и начну струнить.
Подростки начали тихонько хихикать, к ним присоединился Рункад, за ним прыснула Рила, и теперь смеялась вся наша повозка вместе с Рагуном. Так, смеясь, мы и доехали до причала, на котором стоял трехмачтовик капитана Силирана. На крутых бортах пузатого корабля было написано «Ловец удачи».
Корабль стоял тихо, спокойно, вокруг не было никакой суеты, в отличие от обстановки на его палубе — матросы бегали, чего-то подвязывали, налаживали, — было видно, что «Ловец удачи» готовится отойти от причала.
Как только остановилась наша повозка и мы из нее высыпали, на палубе появился человек среднего для этого мира роста, чуть выше меня, и сердито заявил:
— Это вы акома Манагер? Вы опоздали на полчаса к отходу! Мы уже должны были выйти море! Еще полчаса, и мы упустим лучшую точку отлива и будем вынуждены потом тащиться против приливного течения. Быстро на борт! Мне сказали, что вас трое?
— Ошиблись, капитан, — невозмутимо сообщил я, поглядывая в сторону территории порта. Мне показалось, что к нам кто-то направляется. — Нас шестеро — нам нужно две каюты: одна двухместная и одна четырехместная. Можете устроить?
— Да можем, можем! — в ярости закричал капитан. — Быстро на борт, иначе вообще сюда никогда не подниметесь! Я же сказал, время упускаем! Там все обсудим и решим!
Мы начали, больше не мешкая ни минуты, выгружать из повозки наш багаж и, как муравьи, перетаскивать его на судно по прогибающемуся под нами трапу.
Через пять минут все были на борту, а Рагун, «обнятый и рукопожатый», остался стоять у повозки, грустно моргая. Трап медленно полез вверх, прерывая нашу связь с бренной землей, и был подхвачен дюжими матросами.
Неожиданно вахтенный крикнул:
— Саркол сюда идет, рукой чего-то машет, погодите трап убирать!
Капитан выругался, но отдал команду оставить трап.
Я с замиранием сердца следил, как к нам приближается процессия: впереди сам Саркол, за ним трое его помощников, а может, телохранителей — скорее всего, и то и другое. Он поймал мой взгляд, кивнул и махнул мне рукой, дескать, иди сюда! Я подчинился и сбежал по трапу на землю, уже привычно соображая, кого первого валить и чем это для меня обернется…
Саркол дождался меня, отойдя на несколько шагов от своих людей и став так, чтобы ветер при нашем разговоре уходил в пустоту, а не нес слова к его помощникам и на корабль.
— Привет, Манагер. Скажи мне, почему я не должен тебя убить?
— Почему? Потому что я не ме́чу на твое место. Оно мне неинтересно, и я предпочитаю иметь тебя в своих партнерах и друзьях. И ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку, если тебе придется туго, клянусь.
— Ну что же… Надеюсь, ты понимаешь, что я не Амунг и не сделаю его ошибки, посчитав тебя простым дикарем? Ты действительно имел в виду то, что сейчас сказал? Ну-ка, смотри мне в глаза!
Мы уперлись острыми, как шпаги, взглядами в глаза друг другу и смотрели, смотрели, смотрели… потом неожиданно мои губы разжались, и совершенно непроизвольно, каким-то безжизненным, механическим голосом я сказал:
— Саркол! Если ты попытаешься захватить влияние над рынком невольников — ты погибнешь! Забудь о рынке! Твоя судьба лежит рядом с моей судьбой!
Я прикрыл глаза. В ушах звенело. Я помотал головой, не понимая, что сейчас случилось и что выговорили мои губы, а Саркол с недоверием и каким-то страхом посмотрел на меня:
— Так вот оно что! Ты шаман! Вот почему ты смог победить Амунга и его людей! Ты шаман и ты провидец! Спасибо тебе за предупреждение. Я не буду связываться с рынком невольников. Надеюсь, что мы будем друзьями и партнерами.
Саркол слегка поклонился мне, я тоже, помедлив с полсекунды, и мы разошлись по своим дорогам. Мне ужасно хотелось расспросить его, что там слышно о ночных событиях, но я не решился больше испытывать судьбу и взбежал на корабль по трапу. Так началось мое путешествие в Арзум.
По мачтам забегали матросы, свежий морской ветер надул паруса, и большой пузатый корабль медленно отвалил от причала, влекомый ветром и отливным течением.
Капитан стоял на мостике и отдавал приказы зычным голосом, употребляя морские термины, большую часть которых я просто не понимал. Мы все терпеливо стояли у борта, обдуваемые морским ветерком, и ждали, когда у капитана дойдут руки до нас.
Его руки дошли до нас через полчаса, когда «Ловец удачи» медленно и важно вышел из бухты и направил свой украшенный статуей неизвестного зубатого животного нос в открытое море.
Капитан подошел к нам — его лицо, загоревшее на солнце, выдавало в нем пожившего и умного человека, внимательно оглядел нас всех, хмыкнул и сказал:
— Похоже, что вы важные персоны, раз вам сам Саркол кланяется! Первый раз вижу такое. Надо где-то записать об этом событии, на память, так сказать! Чудо, понимаешь! Итак, вам нужны две каюты. Ну что же, корабль у меня грузопассажирский, так что место мы найдем, пассажиров в этот раз немного, точнее — вообще нет, чтоб их мунга сожрали! Мы идем с грузом масла и листьев кауки, некогда ждать пассажиров, купец настаивал на скорейшем отплытии. Так что — две каюты ваши. Даже три могу. Как я понял, у вас два парня в слугах и две девчонки. Цена будет та же, за место… за место… хм, — капитан помедлил, — по пятьдесят монет! В это входит питание во время всего плавания. Заверяю вас, это очень дешево! Считайте за мою благотворительность — может, когда-нибудь замолвите за меня слово Сарколу, — усмехнулся капитан. — А сейчас я к вам пришлю стюарда, и он проводит вас в ваши каюты. Встретимся за ужином, к нему я вас приглашу. Ужин будет в офицерской столовой, стюард покажет, где это. Все, до встречи за ужином, господа! Да, ваши слуги будут питаться с командой, в матросской столовой, стюард тоже покажет, где это. Ваши служанки не против питания в матросской столовой? У нас матросы шутники, любят острое словцо. Пусть не пугаются. Если матрос обидит пассажира, он будет высечен. Да вряд ли они решатся обижать слуг акомы — слава у вас еще та…
Со слов капитана я так и не понял: то ли он имел в виду вообще славу акома, как воинов, то ли лично мою славу — прослышал про кровавые разборки в порту, но в любом случае уточнять не стал. Не хотелось лишних разговоров, расспросов — по мне бы улечься на кровать в каюте и уснуть. Я так мало спал в последнее время и испытывал такие перегрузки, что мой организм настоятельно требовал отдыха, и поскорее.
Стюард развел нас по каютам — тут они назывались просто комнатами и представляли собой небольшие помещения, похожие на все каюты во всех мирах, только кровати были не друг над другом, а стояли рядом, как в купе СВ. Посередине — столик, масляный фонарь, приделанный к деревянной стене, иллюминатор, закрывающийся намертво деревянной массивной «пробкой», — в общем-то ничего экстраординарного.
Как обычно у всех женщин, Риле тут же приспичило в туалет, и она убежала его искать, оставив меня дремать на кровати. Подремать, правда, ни черта не дала — появилась через двадцать минут и взахлеб радостно сообщила, что сквозь дырку туалета видно море и что смывают в туалете забортной водой, которую черпают ведром!
Я обложил ее всякими неблагозвучными словами, потребовав, чтобы она оставила меня в покое со своими сортирными подробностями, и провалился в сон, который был безжалостно прерван, как мне показалось, через минуту после того, как я уснул.
Только я хотел яростно обложить Рилу, как увидел стоящего в дверях стюарда.
— Господин Манагер! Капитан приглашает на ужин!
Тихо ругаясь про себя, я сполз с постели под укоризненным взглядом Рилы, сунул под матрас свой драгоценный меч — не ходить же по кораблю в полном боевом вооружении, а оставлять его на виду чревато — и потащился следом за ней и за терпеливым стюардом (или слугой? Черт знает, как у них называется эта должность). Мне все время хотелось назвать сортир гальюном, а столовую кубриком, но меня вряд ли бы поняли. В языке каждого мира есть свои термины, а мои въелись в кровь с десятками прочитанных книг о приключениях морских путешественников.
Когда я вышел на качающуюся палубу корабля, мое настроение сильно улучшилось: ну, во-первых, я не испытывал никакого дискомфорта от качки — видимо, мой организм пребывал, благодаря симбиозу, в таком равновесии, что его не могло поколебать какое-то чепуховое морское волнение; во-вторых, Рила тоже чувствовала себя прекрасно, а это очень, очень радовало — находиться дни напролет рядом с больной, плаксивой, сопливой, страдающей беспрерывным токсикозом женщиной было бы тяжким испытанием.
Вокруг расстилалась бесконечная морская равнина — пока я спал, корабль отдалился от земли настолько, что от покинутого нами материка и следа не осталось.
«Ловец удачи» важно и плавно забирался на волны, нырял вниз, разбрасывая пенные брызги, а свежий ветер туго надувал паруса, двигая нас к цели. С улучшением настроения пришел и аппетит — организм резко напомнил, что надо бы и восстановить ресурсы, потраченные на лечение и регенерацию тела.
В животе забурчало, и я прибавил шагу, надеясь, что капитанский ужин будет достаточно плотным, чтобы насытить мою утробу.
За столом в кубрике сидели пятеро мужчин — видимо, офицеры, свободные от вахты — и капитан. Войдя, мы поздоровались и осмотрелись. Я еще никогда не плавал на океанских кораблях, а тем более на таких грузопассажирских, уж не говоря о том, что это был корабль другого мира, потому не знал, как себя вести.
Мельком поразмыслив, пришел к выводу, что надо вести себя как обычно, а там, если уж накосячу, меня поправят.
За столом было два свободных места, у которых стояли приборы, к ним я и направился вместе с Рилой, справедливо полагая, что они предназначены для нас. Капитан нас представил, заявив, что мы его почетные пассажиры, поскольку нас рекомендовал сам Саркол, который при прощании с нами даже поклонился. После это интерес офицеров к нам резко возрос — до того они просто исподтишка разглядывали Рилу, норовя заглянуть к ней в вырез белой кружевной рубахи, оттягиваемый высокой грудью.
Минут пятнадцать мы ели молча, и было слышно только постукивание деревянных двузубых вилок о фарфоровые чашки да бульканье наливаемого вина и сока, потом капитан решил начать светскую беседу:
— Господин Манагер направляется в Арзум с торговой миссией?
Я слегка усмехнулся и сказал:
— Можно сказать, что и так. На поиски партнеров.
— А чем вы торгуете, если не секрет?
— Не секрет — пряностями. Впрочем, вам лучше было бы спросить о торговле пряностями у госпожи Рилы, это она основной торговец, я больше осуществляю охрану, защиту, обеспечение безопасности предприятия.
Капитан скользнул глазами по моей руке, лежащей на перевязи, слегка кивнул и продолжил:
— Да, пряности высоко ценятся в Арзуме. Те виды растений, что культивируются на юге Арканака как сырье для острых пряностей, не приживаются в Арзуме — климат более холодный. Но арзумцы очень любят острое, ценят пряности, и, если вы наладите поставки этого товара в Арзум, будете иметь очень хорошие деньги.
— Капитан, я профан в морском деле, так что не сердитесь на меня за глупые вопросы, — решил я сменить тему. — Скажите, а почему, когда мы отходили, нас не досматривала таможня?
— А они досматривали, — усмехнулся капитан, — когда мы прибыли сюда, в Арканак. Весь корабль обшарили сверху донизу, потом, когда грузили масло и остальные товары — пересчитали все бочки и за каждую взяли плату. Так что тут все поставлено очень даже жестко — ни один товар не уйдет без ведома таможни. Свой налог, да еще и взятку, они всегда возьмут. Если бы были какие-то подозрения в том, что мы везем контрабанду, нас бы перехватили еще на выходе из порта — у них есть легкие небольшие корабли, на которых еще иногда находятся и шаманы, они могут сжечь корабль на ходу, если не остановишься.
— Шаманы? Что, шаманы могут сжигать корабли? — сделал я недоуменное лицо, желая узнать об этих проявлениях шаманства как можно больше.
— Есть. А разве вы не знаете? А, вы же из акома! Может быть, в лесах и нет такого… Так вот — специально обученные шаманы могут уничтожить корабль на расстоянии. Они пускают огненные шары и молнии, еще умеют вызывать ветер. Но, таких шаманов очень мало, они все наперечет и обычно состоят на государственной службе — применять такие знания помимо государственной службы запрещено указом императора. Они часто служат на военных кораблях и патрулируют побережье Араканака, уберегая его от возможного вторжения арзумцев или от нападений пиратов.
— А что, пираты тут тоже есть?
— Есть, конечно. А где их нет? Они как раз возле Арканака и ползают. В открытом море они редко попадаются, больше работают возле отмелей — корабль отнесет штормом к берегу, они на него нападут, разгрузят и скроются в прибрежных зарослях. Хотя ходили слухи, что они стали пошаливать и в открытом море — вроде как корабли пропадали. Еще говорят, что вроде бы это даже не пираты, а подрабатывают военные, представляясь пиратами. Но я за эти слухи ручаться не могу, так что… оставим эту тему. Надеюсь, за время нашего путешествия боги уберегут нас от встречи с пиратами.
— А вы уже сталкивались с ними раньше? И чем все закончилось? — неожиданно спросила Рила, любительница задавать неприятные вопросы.
Капитан скривился, как будто откусил от лимона, метнул в сидящую с невинным видом девушку неприязненный взгляд и неохотно сказал:
— Три раза было. За десять лет. Один раз еле ушли — нас подожгли, но мы отбились. Еще был случай, когда у нас забрали весь груз, но корабль остался — спугнули патрульные суда. В третий раз пираты повредили нам оснастку выстрелами, пожгли паруса, и мы засели на мели. Пришлось бросать корабль и уходить на шлюпках — все имущество пропало. Судно потом вытаскивали буксирами. Неприятная история.
— А чем же поджигают, шаманы у них есть, что ли? — не унималась Рила.
— Нет. У них имеются такие же, как у нас, баллисты — лук такой большой, который может кидать и стрелы, и камни, и горшки с зажигательной смесью. У нас четыре большие баллисты, две на носу, две на корме. У пиратов обычно меньше — по одной-две, но у них зато в нападении участвуют сразу несколько суденышек, собираются, как хищники, и стаей загоняют. Да что у нас тема какая-то дурацкая! Еще накликаем пиратов! Тьфу! Давайте сменим тему.
— Капитан, сколько мы будет идти до Арзума? Сколько времени займет плавание? — осведомился я.
— Обычно десять-четырнадцать дней. Зависит от того, какие ветра будут дуть. Пока что мы идет ходко. Если так будет и дальше — дней через десять окажемся в порту Гракатора.
Ужин мы закончили за какими-то обычными разговорами, не касающимися ни цели путешествия, ни корабельных дел. Капитан упомянул о картинах местного художника — Рила его знала, они долго обсуждали его мазульки, несколько упомянутых из них я точно видел в офисе Саркола. Я так хорошо представил их, так точно и с такими подробностями, что сам удивился — опять, видимо, мои новые способности дали о себе знать.
Память, как зрительная, так и слуховая, стала у меня просто идеальной. Подумал: «Надо срочно, пока мы плывем, заняться изучением языка Арзума — не могу же я все время рассчитывать на помощь Рункада? Мало ли что случится? А остаться в чужой стране без знания языка было бы очень, очень неприятно. — И тут же усмехнулся про себя. — В чужой? Да она мне такая же чужая, как и Арканак!» Я с удивлением понял, что Арканак уже не был для меня таким чужим — там были акома, там была семья Рилы — можно считать, что это была родная страна…
Я не боялся плыть в незнакомое государство — после того, что я испытал в Арканаке, мне уже было ничего не страшно. Деньги у меня были: те, что я отобрал у банды Заркуна, и их драгоценности, а также те, что лежали у меня в банке — вексель я взял с собой. Рила тоже взяла с собой денег из семейной кубышки, хоть я и возражал, но она сказала, что деньги никогда не бывают лишними, пусть будут. Капитал у нас с собой был неплохой, так что с голоду умереть мы не боялись.
Я еще многого не знал об этом мире, а те сведения, что дал мне Варган, были довольно-таки поверхностными — просто-напросто никто не думал, что мне придется так быстро уйти. Для Хранителей, с их огромными сроками жизни, неспешное обучение было нормой — что там год-другой, они учились десятилетиями и только потом уходили в мир. Теперь я чувствовал огромную брешь в моем познании мира и был намерен за те две недели, что мы будем в путешествии, восполнить пробелы.
Оказавшись снова в своей каюте, я снял повязку с руки, чтобы осмотреть ее и выяснить, как проходит восстановление, и немало порадовался — вместо обрубка на поврежденном месте уже был некий зачаток кисти руки. Еще небольшой, но сустав уже работал, сгибался, и была надежда, что за те две недели, что мы будем плыть, рука восстановится полностью.
Это очень обрадовало — до отвращения не хотелось снова ходить с перевязью. Снова завязав руку, я отправился на поиски наших «слуг», о которых что-то давно не слыхивал, и нашел их в очень плачевном состоянии — вся наша бравая команда во главе с Рункадом стояла у борта, держась за веревочные ограждения, и пыталась чего-то выдавить из себя для кормления морских рыб. Все четверо были бледны, измучены, и Рункад, между попытками порычать на море, с трудом выдавил при виде своего господина:
— Я есть ненавидеть море и корабль! Они тоже…
Остальные ребята с мукой посмотрели на меня и согласно покивали — мол, ненавидим, да!
Я предложил им чего-нибудь съесть, чтобы хоть было чем фонтанировать, на это они ответили дружным рычанием, и я удалился в свою каюту, чтобы их вид не оскорблял мои эстетические чувства. В общем, как я понял, обучение языку Арзума откладывается.
Рила вольготно развалилась на своей койке, «сделав красиво». Ее смуглое тело очень аппетитно выглядело на фоне белой простыни, чем я не преминул воспользоваться. После наших упражнений мы снова отпали на наши койки, усталые, но довольные.
Полежав, глядя в потолок, я спросил:
— Слушай, мы никогда с тобой не разговаривали о твоей жизни. Можно я тебя поспрашиваю, я ведь ничего не знаю, вернее, почти ничего — о том, как ваша семья жила в городе, о тебе, ну и так далее. Расскажешь?
Рила усмехнулась и закинула красивую гладкую руку за голову:
— Расскажу. Только не спрашивай меня о моих любовниках и обо всем этом, ладно? Все это в прошлом, и я не хочу ворошить.
— Да я и не собирался выяснять подробности твоих любовных бесчинств, — усмехнулся и я, — пусть они останутся на твоей совести. Мне больше интересно, где ты училась, например, чему вас учили, как вы начали торговать, как выплачиваются налоги, кто управляет городом — я вообще бестолковый в этом вопросе, ни-че-го не знаю. Ты рассказывай, а я буду тебе задавать вопросы по ходу дела, ладно?
— Ладно. Ну что тебе сказать? Я первая дочь первой жены моего отца, Рагуна, вначале и единственной. Маму звали Орна. Отец — бывший солдат, дослужился до сержанта и когда в конфликтах с Арзумом получил тяжелое ранение — стрелу в легкое — вышел в отставку. Подумал: чем заниматься? И стал разъездным торговцем, благо кое-какие накопления у него были — жалованье, ну и трофеи, так сказать — солдат без грабежа как свадьба без невесты. Торговля шла неплохо, хотя и не очень жирно. За тот период он сумел заработать на хороший дом, в котором мы сейчас и живем. Отец приобрел его по случаю — один чиновник уезжал в столицу и продал этот дом с большой скидкой, так как ему нужны были деньги. Делается это так: подписывается договор при двух свидетелях, платится налог в муниципалитет, где фиксируется эта сделка — там у них есть специальный отдел, — вот с тех пор мы так и живем в этом доме.
А раньше у нас был маленький деревянный домик у городской стены. Вначале жили втроем, а потом появилась Мирака. В поездки мы тоже сперва часто отправлялись втроем, потом стали вчетвером. Когда купили большой дом, папа решил, что надо еще жену, — мама никак не рожала ему сына, а он очень хотел сына. Взял Арусу, вторую жену, — от нее четыре дочери, потом взял Атаму — опять дочери! Наконец-то он остановился и понял, что боги не хотят ему давать сыновей. Мы с Миракой самые старшие, и, когда отец стал страдать запоями и потерей памяти, — нам ничего не оставалось делать, как взять торговлю в свои руки, тем более что я все видела, как оно происходит: как совершаются сделки, как рассчитываются и обманывают, в общем, все, что знает настоящий купец. С тех пор как все это случилось с нашими матерями, отец и стал таким — вроде ничего-ничего и вдруг — бам! — растение. На пряности мы вышли случайно. Как-то мне предложили купить старинный столик, инкрустированный костью, — в одном городишке в глубине Арзума пьяница вытащил его из дома, все пропивал, на вино нужно было денег. Вещь была дешевая и красивая, я и купила. Потом решила прицениться и стала искать в городе знатока — того, кто занимается редкими вещами. Вот и вышла на Мадурга — он же не только пряностями, а еще и редкостями торгует. Видел, сколько у него всяких красивых вещей? Так вот, он мне и помог, навел на мысль. Говорит как-то: «А почему ты не торгуешь пряностями с юга? Я у тебя брал бы их оптом — если бы ты их сумела купить».
— А что, он сам не мог купить эти пряности? — не выдержал я. — Какой резон ему тебя ставить на выгодное дело?
— А вот тут-то самое интересное! — засмеялась Рила. — Самые лучшие пряности выращивает одно племя на юге, на границе джунглей и прерии, но все дело в том, что торговать они отказываются! Время от времени они выезжают в города и продают небольшое количество пряностей, покупают то, что им нужно, и снова исчезают в своих степях-лесах. Были попытки наладить с ними деловые контакты, но торговцы возвращались избитыми, голыми до нитки — и зарекались больше туда соваться. Общаться племя ни с кем не желает, никого к себе не допускает.
— И как же ты проникла в их святая святых?
— Штука в том, что племенем правят женщины! И я сумела поехать туда и договориться с великой женщиной племени марунга! Они считают, что мужчины не могут правильно соображать — им бы только махать палками, драться да на женщин залазить, а торговля и хозяйство — только для женщин, только они могут управляться с этими делами, требующими ума и сообразительности. Вот так, мой дорогой! — Рила подмигнула мне и показала язык.
— Не складывается. Что, никто не мог догадаться, и торговцы-женщины не могли бы туда проникнуть без тебя? Почему именно ты?
— Ну, во-первых, личное обаяние, — рассмеялась Рила, — а самое главное — нет женщин-торговцев, понимаешь? Нет их! По нашему закону женщина не может заниматься этой деятельностью официально. Кроме того, женщина не может владеть недвижимостью, получать ее по наследству, передавать ее кому-то — только мужчины. В империи давно поговаривают о том, что этот обычай глупый, древний и неудачный, но воз и ныне там — никто не смеет оспаривать этот закон, так как обычаи прежде всего, и вся наша жизнь состоит из обычаев. Итак: каждый месяц мы отправляемся к марунга, где забираем оговоренную партию пряностей, — мы бы забирали больше, но Мадург не может больше оплачивать, да и нам управляться с большим количеством трудно. Пряностей вообще-то много, и они не редкость, но вот эти пряности, те, которые готовят марунга, с применением каких-то неизвестных составляющих — это редкость, ценимая знатоками, и они стоят денег. За рейс мы зарабатываем двадцать пять тысяч монет, а это довольно много. Правда, были и провалы: грабили нас, ты уже знаешь это, кроме того, надо и охранников нанимать, и дорога требует денег, но дело стоит того. На каждую монету, вложенную в это предприятие, мы получаем монету прибыли. Можно было бы расширить дело, но все не так просто. Почему-то самый большой спрос на эти пряности именно в Арзуме, а наши местные знатоки относятся к марунгским пряностям спокойно, без восторга. Ну, это сложная история, и заканчивается она тем, что я сейчас плыву с тобой в Арзум. Что еще хочешь спросить? Может, лучше продолжим развлечение? — Рила потянулась, потом вытянула босую ногу и стала легонько водить пальчиками по моему бедру.
— Погоди, успеется — впереди еще две недели, сотрешься еще! — отмахнулся я. — Просвещай меня дальше. Кстати, сама-то ты как выучилась грамоте, счету и так далее?
Рила обиженно поджала губы и убрала ногу на свою кровать:
— Меня и Мираку учил отец в поездках, а так у нас есть школы, где три года учат читать, писать, изучают религию и все, что нужно знать человеку, — сестры туда ходили. Если кто-то хочет продолжить образование — идет уже в ученики или к жрецам, или к мастеровым каким-нибудь, или в высшую школу, чтобы стать потом ученым или учителем. Все стоит денег. Например, начальная школа — тысячу монет за год. Высшая, конечно, дороже. Те, кто не может оплачивать, остаются неграмотными. Да все как обычно…
— Скажи мне вот что, самое главное — почему в этом мире нет металла? Почему так дорого золото, почему нет совсем железа или меди?
— А ты что, не знаешь? — Рила прищурилась и посмотрела на меня. — Что, в джунглях, у акома, есть железо? Или много золота?
— Давай так сделаем: считай, что я совсем не от мира сего и ничего не знаю. Ладно? Потом я, что смогу, и тебе расскажу. Но пока спрашиваю я, согласна?
— Ох, темнишь ты, мой принц, ох и темнишь! Ладно, потом я кровь из тебя выпью! Металлов у нас мало, факт. Как учат наши боги, металлы — суть зло, можно использовать металлы только для изготовления монет, причем те, которые можно найти глазами — в реке, или земле, но их у нас очень мало. Из металла нельзя делать оружие, инструменты, вещи — запрещено богами. Исключение допускается редко и только с разрешения Верховного жреца — он находится в столице и фактически второй император, только духовный. Он выбирается из верховных жрецов всех богов на двадцать лет, если доживает. — Рила закашлялась. — Трудно тебе вбить в голову то, что мы учили несколько лет! Ты хоть запоминаешь то, что я говорю?
— Запоминаю. Ты закончила так… — И я повторил то, что она говорила мне, слово в слово.
— Ну, ты даешь! — восхитилась Рила. — Это ты что, раз услышишь — и на всю жизнь? И ты молчал, что так умеешь? Вот ты мунга!
— Сама ты мунга! Я и не знал, что так умею, — не так давно обнаружил за собой такие способности. Да суть не в том, дальше давай!
— Так вот, металлы под запретом и умения что-то делать из них тоже под запретом. Ходят легенды, что много-много сотен лет назад, в незапамятные времена, люди умели обрабатывать металлы и делать разные приспособления из них. Из той эпохи пришли вещи, которые… некоторые из них ты и сам видел. Например, петли городских ворот. Им тысячи лет, может, десятки или сотни тысяч лет — никто не знает, сколько им лет. Все металлические предметы, указом императора, сдаются в казну за большое вознаграждение. Очень большое — сотни тысяч монет. Владеть ими очень выгодно. Но опасно. Очень опасно. Ты уже в этом убедился. Что еще интересует?
— Структура государства и, в частности, города. Я знаю, что управляют империей семьи и император. Кто управляет городом?
— Наместник. Его назначает император своим указом. Наместник заведует всей жизнью города. В его подчинении находятся регулярные войска, а также стража. Войско оплачивается из государственных источников, стража зарабатывает себе сама — то есть живет за счет местных налогов, и, соответственно, она занимается поборами, защитой торговцев и бандитов — всех, у кого есть деньги. Гарнизон регулярных войск не вмешивается — до тех пор, пока не начинаются бунты или не происходят какие-то массовые катастрофы, но основная их деятельность, кроме усмирения бунтов и волнений, — защита берегов от нападений врагов, того же Арзума. Да в общем-то, честно говоря, они занимаются тем, что прикажет им император, — хоть вешать бунтовщиков, хоть перебить стражу — что скажут, то и сделают. Это противовес местной власти. Главный стражник формально подчиняется наместнику, но на самом деле часто действует без его одобрения. На это смотрят сквозь пальцы до тех пор, пока он не начинает наглеть — налоги снижаются, доход империи падает. Тогда смещают главного стражника. Доходит до кровопролития. Сейчас стражник в городе не очень сильный, зато наместник — серьезный мужчина, опытный вояка и, говорят, почти не берет взяток. Вранье, конечно, в наместники только и идут, чтобы иметь побольше денег. Скорее всего, берет, но только у своих. Все назначения в городе на выгодные должности делаются номинально наместником. Но вот пример — Амунг. Кто поставил на должность, на которой можно заработать огромные деньги, такого мерзкого урода? Ты знаешь кто? Каралтан. Например, он сообщает наместнику, что желает видеть на должности, освободившейся после смерти прежнего смотрителя, некого человека — и настоятельно рекомендует взять его на эту должность. Что, наместник будет протестовать против этого решения? Не будет. Так возникает Амунг. Он постепенно захватывает и другие сферы влияния рынка — обеспечение едой, одеждой, вещами, всем, чем угодно, вытесняя при этом тех бандитов и купцов, что уже занимались этими делами. Теперь, когда Амунг умер и неизвестно, кто будет на его месте, начнется передел собственности. Те, кто реально может претендовать на эту должность, будут следить за своими конкурентами, бороться за влияние, за поддержку наместника и важных людей в столице, отвозя туда огромные деньги в виде подношений. Тех мелких бандитов и купцов, что заняли свои маленькие ниши во время правления на рынке Амунга, будут двигать, убирать, убивать. Те, кто останется, перейдут под крыло к новому ставленнику, и все пойдет заново…
— Да это все понятно. Что-то подобное я уже видел.
— Где видел? — сразу уцепилась за слово Рила. — Как ты мог это видеть в лесу? Ага, попался! Ты не в лесу ведь жил, не в лесу! Слушай, может, хватит темнить? Я за тебя в огонь, считай, лезу, а ты от меня скрываешь что-то? Не стыдно самому-то?!
— Стыдно. Но еще хуже, если ты где-то брякнешь языком, он у тебя вон какой острый, а потом случится беда. И для тебя, и для меня. Я не хочу подвергать тебя опасности.
Я помолчал, всем существом чувствуя нарастающую обиду подруги. Между нами как будто встала стена из этакого мутного стекла — вроде и видно, но уже не очень слышно, и дотронуться до души нельзя… и я решился, ударил по этой стене со всей мочи так, что полетели стекла:
— Я не из этого мира. Я вообще не из вашего мира, не акома, не имперец, я никто здесь. Я случайно оказался в этом мире и пытаюсь выжить. У акома оказался, убежав из рабского лагеря, после того как стал рабом, когда меня захватили в лесу охотники. Так что теперь понятно, почему я молчал?
— Ух ты! Я что, сплю с демоном? Говорят, демоны такие любвеобильные! Могут одновременно удовлетворить тысячу женщин! — Рила внимательно посмотрела на меня и хмыкнула: — Нет. Ты не демон. Но вполне неплох для человека. Мужчина хоть куда. Я всегда чувствовала в тебе какую-то странность, ты говоришь немного не так, как все, и уж тем более не так, как акома, ты ведешь себя странно — я видела, как ты смотрел на рабов. Я тоже не люблю рабства, но к рабам и к отношению к ним основной части людей мы привыкли с детства, а у тебя такой взгляд, будто ты видишь не рабовладельцев, а что-то мерзкое, гнусное, какую-то кучу гнилого дерьма. Теперь-то я понимаю, в чем дело: у вас нет рабов? Ты расскажешь мне о своем мире? Плыть еще далеко, времени полно, расскажи, а? Только вначале иди ко мне, мой демон… иди… о-ох!
Если бы я составлял дневник нашего путешествия, то он выглядел бы так:
День первый. Знакомство с кораблем, сон, ужин, секс, болтовня с Рилой.
День второй. Завтрак, посещение страдальцев-слуг, болтовня, секс, болтовня, обед, болтовня, ужин, секс, болтовня… уснули.
День третий. Завтрак, посещение страдальцев, выволакивание их из конуры, отмывание забортной водой, общее омовение.
Кстати, мы каждый день мылись забортной водой, доставая ее ведрами на веревках, — Рила была помешана на чистоте, я тоже как-то не привык ходить вонючим козлом, так что регулярно мы ходили в помещение для мытья — что-то вроде местного аналога душа. Увы, пресная вода на корабле предназначалась только для питья и готовки.
С третьего дня я начал заниматься с Рункадом изучением арзумского языка. Хотя он и был еще довольно слаб после двух дней морской болезни, это помогло ему справиться с ней быстрее.
К обучению я привлек и всех остальных. Рила довольно быстро схватывала основные слова и выражения, у подростков дело шло похуже. Из них выделялась как лидер Диена — она была поумнее, посмелее и раньше всех осознала, что им ничего не грозит и можно со мной общаться по принципу: не как раб и господин, а работодатель и работник.
Хотя частенько в России и смешивают понятия раб и работник, при всем их однокоренном происхождении они совершенно разные…
От нее я и узнал, как они оказались у Амунга. Все трое выросли в семьях потомственных рабов, которые ранее принадлежали одному и тому же семейству каких-то плантаторов в глубине континента. Жилось им там, в принципе, неплохо, пока хозяин, человек уже в годах, неожиданно не умер — как говорят, от сердечного приступа. Его поместье перешло в наследство старшему сыну, человеку довольно пустому и бестолковому, прокутившему состояние и пустившему все на ветер. Он распродал имущество, в том числе и рабов, принадлежавших их семье десятки лет.
Работорговец-скупщик предоставил право выбора рабов Амунгу, который и уцепился за этих подростков: трех девушек — Диену, ее сестру Маругу и Норсану, а также двух мальчиков — Карнука и другого, имени которого они не знали — он был откуда-то с дальнего хутора. Так они все оказались в клетках Амунга.
Вначале они думали, что их отправляют как наложников и наложниц к богатому купцу — так им сказал продавец рабов, а когда увидели помещение Амунга для пыток — все поняли…
Меня они тоже вначале испугались, посчитав, что я один из подручных изувера, но потом все-таки успокоились.
Вот фактически и вся история их жизни: два слова — и вся жизнь! Они ничего не видели, ничего не знали, вся их жизнь ограничивалась домом владельца, его двором и его покоями. Они без стеснения рассказали, что их готовили быть наложниками, потому опытные женщины и мужчины-рабы преподавали им уроки секса. Вот откуда и были их странные вопросы, когда я привел их в дом купца.
Я никак не мог их заставить быть свободными — они все время как бы старались угодить, вздрагивали при моем резком движении, вообще вели себя так, как будто я сейчас могу взять и убить любого из них прямо на месте, для развлечения. Это и бесило, и вызывало жалость — надо же было так изуродовать психику детей! Им с детства вбивалось в голову и хозяевами и родителями, что надо угождать владельцу, что его желания, даже самые глупые и странные, выше их желаний, что он как бог — может сделать с ними, что ему хочется, и это будет угодно богам. Ведь в следующей жизни тогда они могут родиться хозяевами.
Ну что я мог возразить против такой религии и такой философии? Просто не обращать внимания и вести себя так, как будто все в порядке и это обычные дети-сироты. Кстати, они на самом деле и не знали, где их родители. Вернее, все немного сложнее: они не знали, кто их отцы, а кто матери-то — знали отлично… Так что ничего нового, если вспомнить «случные лагеря».
А пока что на корабле открылся филиал школы, где все учили и учились. Эти две недели я намеревался использовать наилучшим образом и использовал, как мог.
С третьего дня у нас уже установился четкий график: днем обучение, вечером разговоры с Рилой о жизни. Дни текли как по накатанной, погода нас радовала — дул постоянный ветер средней силы, наполнявший паруса и вспенивавший волны. Мне нравилось путешествие. Давно я не чувствовал себя в такой безопасности: здесь не нужно было куда-то бежать и кого-то убивать — валяйся, спи, занимайся любовью и учись, в общем-то нормальная жизнь, что-то вроде студенческой сессии, как с усмешкой говорил себе я.
Команда нас не беспокоила — матросы с нами почти не общались, я имею в виду с Рилой и со мной, а ребята почти сразу стали для них своими — смеялись, шутили, о чем-то переговаривались. Я даже немножко позавидовал. Мы-то для простых матросов были чем-то средним между богами и демонами — знаменитый акома и его женщина. Видимо, все-таки кто-то доложил им о моих приключениях и о том, как нас провожал Саркол…
Уже поздним вечером, перед сном, я старался уделить время общению с Семенем. Как учил Варган, я входил в транс и обращался к нему, пытался слиться с ним, почувствовать его и с каждым днем ощущал, что наша связь укрепляется. Иногда на меня накатывала волна запахов, ощущений, каких-то чужих переживаний, картинок, которые я никогда в своей жизни не видел.
Поговорив с Рилой, я узнал, что по таким признакам у детей обнаруживают талант к шаманству — их отправляют в специальные школы, отрывая от родителей, где и учат работать с магией, тут ее называли шаманством.
Настоящие маги (читай — шаманы) тут были редки, пользовались большим уважением и почти не вмешивались в жизнь общества. Если их было один на несколько тысяч, то, как капля в море, они вряд ли могли оказать какое-либо существенное влияние на жизнь людей. Хотя… кто знает.
Дней через восемь моя рука уже приобрела более-менее приемлемый вид — кости отросли настолько, что уже видно стало очертание будущей кисти — только в уменьшенном размере. Мне все равно приходилось скрывать руку под повязкой, так что даже капитан осторожно поинтересовался: нет ли у меня там какой-нибудь заразной болезни? Я развеял его опасения, сказав, что под повязкой накладывается специальная акомская мазь для правильного восстановления пораненной руки — бандиты в переулке напали, и мне пришлось защищаться. Капитан усмехнулся и понятливо кивнул: ври, мол, ври — я-то знаю!
Еще через день наш бодрый ветер сменился глубоким штилем, таким, что море застыло сверкающим зеленым зеркалом.
Капитан и офицеры команды за обеденным столом были хмуры и неразговорчивы, и только вездесущая Рила сумела вытащить из них нужную информацию:
— Капитан, скажите, а чего вы так скучны и хмуры, как будто кто-то умер? Не поделитесь ли своими мыслями? Я же вижу, что вы сильно озабочены! Ну, перестал ветер дуть, потом начнет. И что такого?
— Вы не понимаете, госпожа Рила. Видите, там, на горизонте, темное маленькое облачко? Вы заметили, что наши матросы убрали все паруса, задраили люки и привязали все, что лежит на палубе? Молитесь тому богу, который вам покровительствует, а мы будем молиться нашим богам — чтобы уберегли от беды. Через несколько часов будет шторм, и я думаю, нам придется очень туго. Прошу вас закрыть окна в каюте, потушить масляные светильники и приготовиться к самому худшему. — Капитан еще сильнее нахмурился и, одним глотком влив в себя содержимое кружки, встал, собираясь уйти.
Я остановил его:
— Скажите, как далеко мы находимся от Арзума? Как вы предполагаете, откуда будет ветер и куда нас понесет?
— Ветер? С той стороны, где облачко. Значит, нас потащит в сторону Арзума. До него сутки пути нормальным ходом. Сколько теперь займет переход до Арзума и куда нас вынесет — я не знаю. Это только богам известно. Есть догадки, но они очень нехорошие, и я о них промолчу.
Ураган ударил уже под вечер. Все, кто представляет себе девятибалльный шторм просто сильным ветром, жестоко ошибаются. Это реально страшно… Откуда я знаю, что шторм девятибалльный? Не сомневаюсь, что такой. Ну какой еще может быть по мою несчастливую голову? Конечно, девятибалльный, такой, чтобы летать по каюте, как мяч, чтобы вещи стали живыми и скакали, ударяя нас по головам так, что искры сыпались из глаз.
Собрав свою «команду» в начале шторма, я сразу объявил:
— Ребята, есть у меня нехорошие предчувствия, поэтому, как только начнется ураган, все в нашу каюту. Оденьтесь, обуйтесь и… приготовьтесь к худшему.
Да, у меня опять были видения. Я видел, как, захлебываясь, плаваю в воде, держась за какой-то обломок, а рядом, захлестываемая пенистыми волнами, держится темная голова Рилы, с короткими волосами и вытаращенными от ужаса глазами. Видел, как исчезает в воде мальчишка, Карнук, после удара по голове здоровенной бочкой с маслом, и как я едва успеваю спасти от точно такого же удара Диену…
Я не сказал им ничего о том, что я видел, но все сбылось.
Нас утащило ветром далеко на север, на побережье Арзума, подальше от его больших городов, от цивилизации, в место, где нашло свой конец множество кораблей, в место, где на дне морском упокоились капитан Силиран, Карнук и много, много матросов из команды славного «Ловца удачи». Не поймал он в этот раз удачу, не поймал…
Да и мы не особенно-то могли ею похвалиться. Все, что я сумел спасти из нашего имущества, когда мы все-таки выбрались на твердую землю, это был мой меч (я вцепился в него, как клещ, и не отдал морю!), немного арканакских монет, несколько драгоценностей в кармане да одежда, что была на нас. Все остальное забрало море — наши деньги, наши припасы, нашу одежду… и нашего паренька. Злая шутка судьбы — выжить в застенках Амунга, чтобы утонуть на рифах Арзума!
Я заставил себя не думать о том, что косвенно именно я стал виновником того, что он утонул. Не поехали бы в Арзум, остался бы жив? Наверное… но думать нужно было не о том.
Мы выбрались на скалы прибрежного рифа, через который прокатывались волны, и просидели там всю ночь, перекрикиваясь и клацая зубами от холода. Мне-то было нипочем — ну холодно, да, но Семя не позволило бы мне заболеть, а вот за мою команду я сильно опасался — простуды им не миновать.
Вцепившись в камни, мы держались, когда особо сильная высоченная волна доставала до нас и даже перекатывалась через нас. Я следил, чтобы никто не отцепился и все находились в кучке — так было легче согреться.
Я по очереди засовывал девчонок, по одной, в центр, и все остальные согревали их своими телами, потом они менялись. Девушки подталкивали и меня погреться, но я, по понятным причинам, категорически отказался — им тепло было нужнее. Рункад тоже мужественно отказался греться в центре, заявив, что он настоящий воин, а воин переносит лишения легко, как и подобает воину! При этом его зубы клацали так, что с этакой морзянкой, да еще с диким акцентом, его слова еле-еле можно было понять.
Оставшихся в живых членов команды разбросало по разным сторонам — мы не видели никого из матросов или офицеров. О том, что капитан погиб, я знал точно. При ударе корабля о рифы упавшая мачта раздробила ему голову, и кровь морехода смешалась с холодной морской водой… тело смыло набежавшей седой волной.
К утру волнение стало утихать, а когда рассвело, наступил полный штиль.
Оглядевшись, я увидел, что мы находимся метрах в двухстах от берега, растолкал своих измученных уснувших спутников и потребовал, чтобы они лезли в воду и плыли к берегу.
Как оказалось, Диена и Норсана совершенно не умели плавать — да и кто их учил бы? Рила и Рункад заявили, что плавают как рыбы, потому они будут поддерживать девушек в воде. Их слова меня не убедили, но делать было нечего — все потихоньку спустились в воду и поплыли к берегу.
Неожиданно оказалось, что моя подруга и бывший раб плавают и правда недурно — получше меня, во всяком случае, и даже имеют понятие, как сделать, чтобы две неумехи, два плавающих топора не утянули их на дно. Как только Диена с вытаращенными глазами полезла на Рилу, рефлекторно пытаясь ее утопить, та с ходу врезала ей в челюсть, с завидным умением оглушив, и тут же взяла на буксир за шкирку, как бревно.
Примерно то же самое проделал Рункад, так что появилась надежда доплыть.
Нам еще раз повезло: по дороге попалась здоровенная стлань, которую смыло с корабля — а может, это был какой-то деревянный поддон, — но в любом случае мы с облегчением загрузили туда Диену и Норсану, прицепились сами и, бултыхая ногами, продолжили путь к земле.
Покрытый галькой берег был усыпан кучами различного барахла — бочками с маслом, кусками обшивки, всей той ерундой, что раньше хранилась на корабле, а потом была безжалостно выброшена из него на землю, как содержимое рваного кошелька.
Поддон тупо ударился о дно возле берега, мы встали на ноги и, шатаясь, вышли из воды — вот так мы и ступили на вожделенный берег Арзума.
Солнце грело левую щеку, но после ночных «душевых процедур» на голой скале рифа очень уж не хотелось просыпаться — сквозь сон мне слышались голоса… и это были не голоса членов нашей команды.
Я разомкнул глаза и увидел рядом с нами на прибрежной гальке группу вооруженных людей, которые что-то негромко говорили, глядя на нашу живописную компанию, вольготно расположившуюся на берегу под дневным солнышком и сопевшую, как младенцы.
Окружившие нас сомнительного вида вояки говорили на арзумском языке, и тех знаний, что я почерпнул у Рункада во время плавания, мне хватило, чтобы понять: бравые ребята оживленно решали — то ли нас убить и ограбить, то ли вначале ограбить, потом убить, то ли ограбить и взять в рабство.
Все варианты мне не нравились, а потому я поспешил с негодованием их отвергнуть, о чем и сообщил прибывшим «спасателям»:
— Господа! Я хочу вас предостеречь от необдуманных шагов. Я не желаю кровопролития, но, если кто-то из вас попытается причинить нам вред, вы умрете. Я достаточно ясно выразился на вашем языке?
Вперед вышел один из бойцов, лет около сорока пяти, довольно высокий даже для машрумцев, и с неприятной ухмылкой сказал:
— Все, что выбрасывает море на этот берег, является нашей собственностью. Значит, вы тоже наша собственность. Женщины очень хороши, потому будут ценным приобретением для нашего лорда. Если ты, вонючий коротышка, попытаешься нам противиться, то ты, бахвал проклятый, лишишься не только своего глупого языка, но еще и головы! Ты понял меня, гриб ты недоросший?
Замечание меня сильно разозлило, потому я сделал шаг вперед и, придерживая левой, уже почти здоровой рукой ножны меча, с шелестом выдернул свой клинок и сделал шаг вперед, одновременно совершив молниеносное круговое движение и срезав с макушки здоровяка клок волос вместе с кожей.
Я надеялся, что легкое скальпирование пойдет ему на пользу и внушит правильные мысли о законах гостеприимства по отношению к потерпевшим кораблекрушение. Увы, мое действие произвело противоположный эффект — этот злостный гражданин выхватил свой меч и с криком: «Он меня ранил! Бей этого урода! Уничтожить коротышку!» — напал на меня со всей прытью, которую можно было ожидать от этого испорченного алкогольными и другими излишествами типа.
Увы, мое знакомство с Арзумом началось с того же, чем закончилось пребывание в Арканаке, — с убийства. Видимо, людская натура такова: ну никак, никак не хотят люди устраивать свои дела мирно, по-человечески…
Предводитель умер сразу — меч разрубил его почти пополам, дойдя до позвоночника. Обратным движением я свалил еще одного нападавшего, отрубив ему ногу, неосторожно выставленную вперед в какой-то дурацкой стойке. Отпрыгнув в сторону, я постарался отвести моих противников от спящих ребят, но, видимо, неудачно, так как сзади послышался какой-то шум, вроде как боролись два человека. Смотреть мне было некогда — наседали, размахивая своими пырялками, еще семь человек. Они пытались проткнуть меня, но безуспешно, зато я, войдя в ближний бой, нанес им такой урон, что двое из них не выдержали и, оставив своих мертвых и умирающих соратников лежать на камнях, скрылись за прибрежные заросли, состоявшие из хвойных деревьев и каких-то кустов, усыпанных красными ягодами.
Я хотел погнаться за ними и добить — не дай боги приведут подмогу, но оглянулся на нашу команду и замер, сразу забыв о сбежавших негодяях. Картина была просто эпическая: здоровенный, раза в два шире Рункада, тип (да что они тут, бройлерные, что ли?!) лежал на нем, а Рункад душил его, вцепившись в глотку.
Рила стояла сзади боровшихся и, выбрав момент, аккуратно прицелилась и опустила здоровую каменюку на макушку агрессора — тот обмяк и, навалившись на парня, затих.
— Вы чего тут устроили бои? — с негодованием спросил я. — Они же все вооружены до зубов! Рункад, хватит там разлеживаться, вылезай из-под этого борова!
Ответа не последовало, и я, подойдя поближе, скинул вояку с притихшего Рункада.
Только я собрался сказать что-то веселое и обнадеживающее, как с тревогой заметил, что на животе Рункада расплывается красное пятно. Он как-то странно, будто извиняясь, улыбнулся и с натугой сказал, бледнея с каждой минутой:
— Похоже, этот гад меня убил, господин Манагер. В животе очень больно!
— Что, что он говорит? — с тревогой выкрикнула Рила. Она еще плохо понимала на арзумском, а сказал парень именно на нем.
Я промолчал, кинулся к раненому, поднял на нем рубаху и с ужасом увидел неширокую черту на животе, из которой при каждом вздохе толчком выплескивалась кровь, — похоже, разбойник успел его пырнуть мечом или кинжалом.
— Да куда же ты полез, курака глупая?! Ты же без оружия, без брони!
Меня охватило такое отчаяние, какого я не испытывал очень давно, с тех пор как погибла Васона. Я не знал, что делать, и только тупо наблюдал, как из парня с каждым толчком крови выходит жизнь.
Только когда дыхание Рункада стало совсем слабым и его глаза закатились, я опомнился и взмолился, обращаясь к Семени со всем жаром и отчаянием, которое меня охватило: «Помоги! Помоги! Сделай чего-нибудь!»
Внезапно в голове у меня возникла картинка: руки человека на теле другого человека — я мгновенно понял, что это означает, схватился обеими руками за рану Рункада и стал внушать: «Живи! Живи! Живи!»
Совершенно точно я почувствовал, как из моих ладоней струится тепло, руки разогрелись, как будто я опустил их в горячую воду, и с радостью и надеждой я увидел, что лицо Рункада начало розоветь, а дыхание стало ровным и глубоким. Посмотрев на разрез, я увидел, что его края закрылись, и образовался розовый шрам, выглядевший так, будто ранение было получено много недель назад. Взглянув еще раз на Рункада, я понял, что он крепко спит, и убрал руки.
Попытавшись встать, я чуть не упал — голова у меня закружилась, ноги и руки затряслись от слабости, и стало подташнивать. Думаю, я отдал Рункаду свою жизненную энергию, причем так много, что это не прошло для меня даром.
Ругнув себя за то, что не сразу вспомнил наставления Варгана, я сел на гальку и откинулся назад, четко теперь вспомнив его слова: «Когда ты дойдешь до некоего этапа сращивания с Семенем, у тебя начнут просыпаться способности шамана, возможно, что у тебя откроется дар исцелять других людей, а не только себя. Учти при этом, что твои способности очень ограниченны, так как в процессе лечения ты затрачиваешь свои жизненные силы. Если ты отдашь слишком много сил — ты на некоторое время ослабнешь, а при большом расходе — можешь умереть. Твое восстановление зависит от того, как много сил ты потратил и насколько быстро Семя сумеет нормализовать твое состояние — у всех это индивидуально».
В ушах у меня звенело. Я открыл глаза, после того как полежал минут пять, и увидел встревоженную Рилу и вцепившихся друг в друга девчонок.
— Срочно будите Рункада, — сказал я стоявшим возле меня подругам, — он спит, но практически здоров. Надо быстрее сваливать отсюда. Идите обыщите убитых и заберите у них все ценное, что найдете. Я немного посижу, и сейчас мы отсюда уйдем.
— Я мертвых боюсь! — пискнула Норсана, с ужасом глядя на окровавленные трупы бандитов.
— Стой тут, поднимай Рункада! — кинула ей Диена и вместе с Рилой начала обшаривать тела убитых мной «спасателей».
Минут через десять на гальке перед нами выросла кучка из кошельков — у предводителя даже обнаружились три серебряные монеты, остальные же, как и в Арканаке, были из ракушек, вот только рисунок на них был другой, мне незнакомый.
Денег оказалось не так много, но кошелек с ними стал увесистым, и было ясно, что голодная смерть нам теперь не грозит. Серебряные монетки были крохотными и напоминали «чешуйки» времен Ивана Грозного — с каким-то рисунком и надписью на арзумском, что-то вроде «Повелитель Арзума», и еще на них был отчеканен портрет мужика, но понять, как он выглядит, было сложно из-за потертости монет. Похоже, эти деньги долго, очень долго ходили по рукам!
Решил для себя, что надо будет расспросить у Рункада об общественном устройстве их империи, чтобы быть в курсе дел. Как-то я упустил из виду это дело…
Наконец операция «Мародер» закончилась, Рункад в конце концов был разбужен, и я, крякнув, как старик, поднялся на ноги.
— Рункад, выбери себе оружие, вы тоже возьмите по кинжалу, на всякий случай. Впрочем, берите, что хотите, все равно от вас толку немного. А ты, Рункад, вооружись по полной. Если не брезгуешь — надень броню с убитого. Не хочешь? Как хочешь. Все, валим отсюда! Как бы у нас в скором времени не появилось много нежданных гостей!
Я сделал несколько шагов — вроде ничего, идти можно, хотя очень хотелось есть и слабость еще не прошла. Болван! Хорошо хоть хватило ума вовремя убрать руки, прежде чем не истощился полностью. Интересно, почему на лечение другого человека уходит силы больше, чем на лечение себя? Надо будет спросить у Варгана… или у какого-нибудь знающего шамана.
Наращивая скорость, мы побрели в сторону от моря, к лесу.
Посмотрев на Рункада, хмуро шагающего рядом, я спросил:
— Рункад, как ты думаешь, где мы сейчас находимся? На каком расстоянии от Гракатора и что тут вообще может быть — что за земля, что за люди?
— Что за люди? Вы уже видели. Дерьмо люди. Жители прибрежных деревень в этом районе занимаются тем, что грабят разбившиеся корабли, — я об этом еще в детстве слышал. Дело так-то незаконное — да кто уследит. Это местный лорд развлекается — тот, кому принадлежит эта земля. Местные лорды номинально подчиняются императору, платят налоги и якобы соблюдают все законы. На деле — сюда редко добираются проверяющие, и мелкопоместные лордишки творят что хотят. Время от времени император их призывает к ответу, но редко, ему не до того, хватает проблем с крупными лордами — удерживать власть в руках непросто.
— Расскажи мне о системе власти в Арзуме. И про то, как здесь относятся к рабам и рабовладению. Но только вначале все-таки прикинь, где мы находимся и куда нам идти.
Рункад смущенно покраснел:
— Не знаю, где мы находимся. Могу только предполагать — дней пять пути от Гракатора. Ветер нас отнес довольно далеко. Дул с большой силой, так что мы где-то к северу от Гракатора, в глухой части империи, в провинции. Тут нет очень уж больших трактов, но дороги есть, есть и постоялые дворы, так что надо будет спрашивать о местонахождении у трактирщиков.
— Чего он говорит? — капризно спросила Норсана. — Пусть на арканакском говорит, а то я ничего не понимаю!
— А надо было лучше учить арзумский, — строго сказал я. — Теперь будем говорить на людях только по-арзумски или молчать, чтобы не привлекать внимания. Так что не нойте.
Рункад вкратце пересказал им на арканакском то, что говорил мне, и продолжил дальше:
— Итак, во главе империи стоит император — сейчас это его величество Кранад Третий. Он получил трон по наследству от отца, почившего в возрасте восьмидесяти одного года, и правит уже двадцать лет. Сейчас ему сорок шесть лет.
— А папаша его еще тот ходок, — заметил я с усмешкой, — зачать сына в пятьдесят пять лет — это интересно. Он что, раньше не мог расстараться?
Рункад хихикнул и сказал:
— Говорят — не мог. Все королевы, что у него были — а он прогнал трех, которые не могли ему принести наследника, — уверяли, что они здоровы и это именно сам король ничего не может сделать, за что и лишились своих голов. Болтать меньше надо, особенно о том, каков император в постели. Весь Гракатор смеялся над подробностями. Ну, мы опустим эти подробности, главное — старый император произвел сына от четвертой жены. Правда, ходили слухи, что ему помог в этом кто-то из дворцовой гвардии, но, конечно, это злые голоса и наветы врагов! Впрочем, подобные измышления всегда являлись почвой для заговоров и всяческих бунтов.
— Я смотрю, ты очень осведомлен в дворцовых интригах, — усмехнулся я. — Откуда в таком возрасте такая осведомленность?
— Я наследник одного из самых могущественных семейств Арзума, — с гордостью сказал Рункад. — Как я могу не быть осведомлен о дворцовых интригах? Да в меня с детства вдалбливали этикет и понятия о том, как надо себя вести в той или иной ситуации! Придворный обязан знать все, что знают все дворяне, иначе он не сможет выжить в нашей империи. Итак, император Кранад Третий. Он личность довольно жесткая, воинственная, весь в папу… С заговорщиками расправляется быстро и умело — головы супостатов время от времени появляются на стене императорского замка. Правит единолично, признавая лишь мнения советников, выбираемых по принципу верности. Особыми способностями не отличается, но довольно умен и ведет корабль империи уверенно… и, вероятно, будет вести его еще долго.
— Расскажи об отношениях с Арканаком.
— Настороженные отношения. Еще не забыты рейды арканакцев за рабами, да и Арканаком не забыт карательный корпус, который прошел через материк огнем и мечом. Кстати, он там так и остался. Арканакцы практически полностью его уничтожили — за исключением тех, кого взяли в рабы. Это ставят в вину отцу императора — уничтожение военного корпуса в двадцать тысяч солдат. А другие, наоборот, превозносят за то же самое — набеги-то прекратились. Нынешний император свободен от предрассудков в отношении Арканака, и между империями идет активная торговля. Теперь о рабах: рабство тут есть, конечно, и процветает, но… здешние рабы могут выкупиться и стать свободными подданными империи, есть ограничения по обращению с рабами… Хотя, честно тебе скажу, если хозяин убьет раба, особенно никто этим интересоваться не будет — ну, убил и убил. Впрочем, такого зверства, как у Амунга, тут не допустят — законом запрещено, соседи донесут или слуги, а за донос у нас получают мзду из канцелярии стражи. Тут каждый докладывает про каждого в надежде на вознаграждение. Только вот если донос не подтверждается, доносчика секут. Ну да ладно, речь не о них! Такое отношение к рабам, как в Арканаке, тут считается признаком дикарства, однако это не мешает покупать рабов у арканакцев. Ну что еще? Структура управления городами примерно такая же, как в Арканаке, за некоторыми исключениями. Системы статусов, как в Арканаке, тут нет — это большое отличие. Сходство — религии похожи как две капли воды, металлы под запретом — можно иметь их только жрецам и высшей знати, в ритуальных целях. Деньги по номиналу практически один к одному — меняются на таможне, а также у менял, по государственному курсу, с вычетом процентов за обмен. Принимать арканакские деньги за товары и услуги запрещено под страхом телесных наказаний и лишения имущества — по понятным причинам. Обмен денег — это заработок государства, то есть императора. Ну вот вкратце и все. Можно, я у тебя тоже кое-что спрошу?
— Да ну спрашивай… А чего хочешь спросить? Как я тебя вылечил?
— Да. Ведь он меня фактически убил… Как ты смог меня вылечить? Ты шаман?
— Да, я шаман. Только плохонький… пока что. Чуть сам не загнулся, пока тебя лечил, — сил много потратил. Сейчас вроде бы немного отошел, а то трясло всего. А чего ты так удивился? Неужели никогда не видел, как шаманы лечат людей?
— Так — не видел. Шаманы в основном лечат травами да мазями, а чтобы лечить руками — нужен огромный, огромный талант шамана! Таких лекарей у нас почти нет, это великие шаманы, их знают наперечет, и они живут в богатстве и великом уважении. Как так получилось, что никто не знает о твоих способностях? Ты же великий шаман, а они даже стоят над государствами — их примут и в Арканаке, и в Арзуме, никто им не указ!
— Ты это… знаешь что, Рункад, помалкивай о моих способностях, ладно? И девчонкам тоже скажи, чтобы молчали. Никому не говори, я тебе даже приказываю это — молчи! Я сам не знал о своих способностях до тех пор, пока тебя не вылечил, так что сначала мне надо разобраться в себе самом, мне не до славы, это уж точно. Ты меня понял?
— Понял, конечно. Буду молчать. Кстати, ты так здорово уже говоришь на арзумском, как я. Никто не отличит тебя от столичного жителя по выговору — это тоже способности шамана, то, что ты сумел выучить язык за две недели? Даже меньше, чем за две недели!
— Да, это проявление моих способностей. Надеюсь, у меня есть еще способности, о которых я уже подозреваю. Смотри, нам там готовят встречу, а я еще дохлый, как выброшенная на берег рыба…
Впереди, метрах в пятистах, я заметил пыль, поднятую копытами лошадей, — там как раз начинался лес, и небольшой отряд всадников выехал из него нам навстречу. По тому, как они спешили, я решил: точно по нашу душу, хотя и оставалась надежда на то, что это не так.
— Девчонки, спокойно! Отойдите за наши спины. Рункад, никаких резких движения, оружие без моей команды не вынимать — если уж только не придется совсем худо. Говорить буду я, остальные молчат. Все ясно?
— Ясно! Ясно! — нестройными голосами ответила моя команда, и мы замерли, остановившись в тревожном ожидании.
Через несколько минут стало понятно, что мои надежды на мирный исход не оправдались: проводником отряда из двадцати человек был один из тех, кто сбежал от моего возмездия. Приблизившись на безопасное расстояние, он злобно закричал:
— Вот он, этот убийца! Он всех наших порешил! Убейте его!
Я положил руку на меч и спокойно спросил у подъехавших бойцов:
— А что, у вас принято нападать на путешественников, потерпевших кораблекрушение? Они первые на нас напали, мы вынуждены были защищаться! Какие к нам претензии?
Из группы бойцов выехал вперед человек, одетый дорого, его меч тоже был непростым — ножны инкрустированы драгоценными камнями. На вид ему было лет пятьдесят, и его багрового цвета лицо «украшали» мешки под глазами и красный нос прожилками, что было явно результатом некоторых излишеств в еде и питие. Человек был довольно тучен — второй толстяк, которого я повстречал в этом мире.
— Как вы посмели напасть и убить моих людей?! Вы должны ответить за это! Я лорд Васунта, хозяин здешних земель, и я по праву беру все, что попадает на них без моего ведома! Вы кто такие, безродные бродяги?! Как посмели противиться моей воле?! — Его щеки, отвисшие, как у шарпея, тряслись от реального негодования. Ну как же, понятно: какие-то безродные наглые типы, претенденты на роль рабов, приходят и убивают его подданных!
— Я Манагер, воин. А это мои помощники — Рункад, наследник семьи Элия, и наши спутницы. Твои слова оскорбляют нас, лорд Васунта. Ты, не зная тех, кто стоит перед тобой, допускаешь такие выражения в наш адрес? Не кажется ли тебе, что ты можешь за них ответить?
В толпе всадников послышался шепот: «Семья Элия, семья Элия!.. Наследник!» — из чего я сделал вывод, что Рункад действительно важная фигура в этой империи. Впрочем, особого действия это не возымело — Васунта только покраснел еще больше и выкрикнул:
— Да мне наплевать на отпрысков каких-то там столичных расфуфыренных лордов! Вы нанесли мне ущерб и за это заплатите!
К Васунте наклонился один из его людей и осторожно что-то зашептал ему на ухо, поглядывая в нашу сторону, но тот отмахнулся и со злобой проговорил:
— Да наплевать! Мало ли что они еще там наболтают! Это безродные бродяги и моя законная добыча! Хватит мне тут туману нагонять!
Неожиданно я заметил, что лорд тяжело пьян, — он еле держался в седле, покачиваясь и тараща мутные глаза. Стало ясно, что кровопролития не избежать. Мне этого не хотелось — все, что можно решить без крови, надо решать без крови, тем более что их слишком много, а я ослаб после лечения. Да и девушки могли пострадать во время стычки, а на лечение у меня уже оставалось слишком мало сил.
Подумав несколько секунд, я опустил меч, вытянул руки вверх и сосредоточился, надеясь, что у меня получится. Всадники с недоумением посмотрели на меня, потом их лица изменились и они попятились — видимо, у меня все-таки получилось.
Руки мои потеплели, как будто я держал их возле разогретой докрасна печи, а в воздухе послышался легкий треск, и запахло озоном. Я помнил этот запах, когда работал в компьютерной фирме — горьковатый и свежий, как будто после только что закончившейся грозы. Так пахли крупные множительные аппараты во время работы…
Всадники загомонили вполголоса:
— Шаман! Это шаман! Господин лорд, это шаман, не связывайтесь!
— Да мне наплевать, шаман это или нет! Мне плевать на фокусы этого бродяги! — Лорд пришпорил коня и ринулся на нас, с трудом подняв свой драгоценный меч над головой и вращая им так, как будто собирался взлететь над землей с помощью этой «лопасти».
Я сделал такое движение, как будто бросаю мяч в кольцо, и огненный шар размером с голову человека легко полетел в сторону всадника со скоростью брошенного камня.
Это был мой первый опыт. Раньше я даже со стороны никогда не видел, чтобы кто-то проделывал нечто подобное, так что эффект оказался неожиданным и потрясающим для меня самого, уж не говоря об остальных участниках конфликта.
Шар с невероятным грохотом и треском разорвался, ударив в скачущего лорда, и выбил его из седла, мгновенно обуглив, как головешку. На земле остался обгорелый труп, лежащий в позе боксера. Загар, на котором он скакал, тоже упал и затих, видимо, тоже убитый ударом «шаровой молнии».
Всадников, что оказались рядом с погибшим Васунтой, разбросало по сторонам взрывной волной, и они поднимались с земли оглушенные, непонимающе вертя головами и постанывая.
Мои спутники тоже частично полегли — взрыв произошел слишком близко, и девушки упали на землю, как кегли. Рункад удержался на ногах. Возможно, он когда-то уже видел что-то подобное и был готов к происшедшему. Он стоял, зажав уши руками, с восхищенной улыбкой взирая на результаты произведенных мной разрушений.
— Здо́рово, господин шаман! Я видел такую штуку, когда с отцом плыл на корабле вдоль побережья и на нас напали пираты! Наш шаман пустил в них огненный шар, но он был точно послабее вашего! Ну вы и сильны! Теперь слухи о вас пойдут по всей империи!
— То-то меня и беспокоит, — проворчал я. — Лучше бы этого не было. Теперь возникнут проблемы…
— Да ничего не будет, никаких проблем, — жизнерадостно возразил парень, — теперь они точно к нам не сунутся. Вон, смотрите, как улепетывают! А слух пройдет, так нас теперь все будут принимать как почетных гостей — шаман такого уровня редкость, и очень уважаемый человек! Вы разом подняли свой статус до самых уважаемых людей империи!
— Рункад, давай все-таки, по возможности, не будем афишировать мои способности, ладно? Я и сам в них не разбираюсь — они проявились очень недавно.
— Да я не против, как скажете, господин Манагер! — Парень лукаво скосил глаза в сторону, и я понял, что особой конспирации я от него не дождусь, и мысленно махнул рукой — все равно шила в мешке не утаишь, будь что будет…
Мы прошли мимо обугленного трупа несчастного идиота — девушки при этом зажали носы и отвернулись в сторону от черной фигуры — и направились к тому месту, откуда выехал отряд всадников. Там, скорее всего, находилась какая-то дорога.
Бойцы, что попадали на землю от взрыва, уже убежали следом за своими более удачливыми соратниками и испуганными загарами, быстро потеряв воинственный пыл, — надеюсь, надолго.
Дорога оказалась довольно наезженной — видимо, частенько сюда, на побережье, отправлялись повозки за выброшенными на берег ценностями с погибших кораблей, так что шагать по ней было легко. Вокруг стояли сосновые деревья, упирающиеся в небеса своими огромными стволами — может быть, это были и не сосны, конечно, но похожи они были на наши земные деревья как две капли воды. Их стволы, в несколько обхватов толщиной, были гладкими — ветви начинались только на высоте не менее пятиэтажного дома, зато кроны были такими мощными и густыми, что под их сенью было прохладно и сумрачно.
Это были тоже своего рода джунгли, но только джунгли северные, этакая тайга Машрума. Мне здесь дышалось довольно комфортно — температура была около двадцати пяти — двадцати восьми градусов, и после удушливой жары Арканака я чувствовал себя просто великолепно, в отличие от моих спутниц — они слега поеживались, привыкнув к сорокаградусной жаре. Я с наслаждением впитывал напоенный хвоей и ароматами леса воздух и чувствовал, как силы ко мне потихоньку возвращаются.
Вообще странно: при выбросе этой «шаровой молнии» я испытал затруднений многократно меньше, чем при лечении человека, хотя, казалось бы, такое эффектное действие должно было сопровождаться большим забором жизненных сил. Однако так не случилось. Я чувствовал, что вполне могу сотворить еще много огненных шаров, и это вселяло в меня уверенность в удачном завершении нашего путешествия.
Сделать такой шар оказалось довольно просто. Как говорил Варган: «Надо обратиться к своему Семени и представить то, что ты хочешь сделать. Если ты достаточно сросся со своим „вторым мозгом“, то он возьмет управление этим процессом на себя и, используя твои ресурсы, создаст искомое действие», — что и произошло.
В общем-то, я ничего не терял. Если бы с фаерболом у меня бы ничего не получилось, оставался меч, и я, даже ослабевший, был очень, очень опасен для противников. Только вот не хотелось убивать столько народа — они-то не виноваты, что их начальник идиот и алкаш.
Дорога тянулась между деревьями и в конце концов вывела нас на довольно приличный по размерам тракт, со следами множества колес и копыт. Прикинув направление, мы двинулись в сторону столицы, надеясь на то, что где-нибудь обнаружится постоялый двор или трактир, — очень уж хотелось есть и пить, я потратил много сил на лечение и на бой, да и мои спутники уже спотыкались, и физиономии у них были страдальческими и грустными.
На них сильно подействовала, как и на меня, гибель мальчика, исчезнувшего в море, да и все последние события не прибавляли радости. Я запретил себе думать о погибшем подростке, но мысль о нем нет-нет да закрадывалась в голову. Мог ли я его спасти? И как? Я перебирал все события и снова приходил к выводу: я ничего не мог сделать. Его гибель была случайностью, от которой никто не застрахован… но от этого было не легче. Девчонки, я видел, потихоньку плакали, да и Рункад, хоть и держался уверенно и слегка покровительственно с девушками, показывая, что он настоящий воин и ему все нипочем, был грустен — они сдружились с Карнуком и часто проводили с ним время, когда были на корабле. В общем, настроение моей команды оставляло желать лучшего, и изменить его в хорошую сторону мог только обильный обед и отдых на чистых простынях под крышей дома.
Искомое появилось только через три часа, когда все порядком устали, а девушки начали отставать — даже пришлось послать Рункада им на помощь. Он с удовольствием взял Диену и Норсану под ручки, и был совершенно доволен ролью спасителя и избавителя.
Дорога вывела к небольшой реке, через которую был перекинут каменный мост. Возле него стоял вожделенный постоялый двор, над которым курился дымок из трубы. Поблизости находилось несколько повозок, запряженных и распряженных, — похоже, это место пользовалось популярностью у проезжающих путников.
Со слов Рункада, эта дорога — можно даже сказать, тракт «федерального значения» — была тут основной для связи с северной частью империи, и хотя места эти были глухими, но движение не прекращалось. Всегда находились купцы, которые ехали по ней с товарами, и всегда возникали люди, желающие попасть в столицу. Вид этого трактира до смешного напомнил мне земной кемпинг, или столовую при дороге, возле которой всегда стоят фуры дальнобойщиков. Только здесь вместо громадных грузовиков стояли телеги и крытые повозки.
Народ в трактире немного этак очумел, глядя на нашу странную компанию: девушки своей более смуглой кожей сразу выдавали свое арканакское происхождение, а я так вообще не был ни на кого похож — ниже всех ростом, с кожей, слегка побелевшей во время путешествия на корабле, и Рункад, явно здешний уроженец. Все были помятыми, на одежде следы морской воды — сквозь штаны и куртки проступала соль, покрывая все белым налетом, как пудрой.
Подойдя к трактирщику, замершему от удивления, я спросил:
— У вас есть свободные комнаты? Нам нужно три. И обед на всех. Что есть в наличии из съестного?
— Мясное рагу с овощами, пироги, сдобные пирожки, жаренные на вертеле птицы разных видов, вы что будете заказывать?
— Давайте всего понемногу, мы проголодались! Все на пятерых, и пива, если есть. Еще соку какого-нибудь.
— Извините, у вас есть чем расплатиться, господин? — Трактирщик с подозрением осмотрел нашу помятую, как с помойки, одежду. — Вы меня простите, но всякое бывает…
— Вот, — я высыпал ему горсть местных монет, — возьмите, сколько надо, если не хватит — добавлю. Что с комнатами?
— Будут, будут комнаты, — сразу залебезил он, почувствовав наживу, — сейчас вас отведу в комнаты, а пока вам приготовят обед, не беспокойтесь! Вам нужна горячая вода, наверное? Хотите помыться?
— Нужна. Но после обеда. Покажите нам наши комнаты.
Он отдал необходимые распоряжения и побежал впереди нас на второй этаж, где по сложившейся традиции всех постоялых дворов находились комнаты для приезжих.
Они напоминали номера кемпинга, только без телевизора и больших окон. Вместо стекол тут использовали маленькие пластинки слюды, которые были вставлены в решетчатую раму. Они плоховато пропускали свет, но вполне достаточно, чтобы можно было рассмотреть интерьер комнаты: двуспальную кровать, деревянный шкаф в углу, столик, тумбочку — обычный спартанский набор провинциальной гостиницы.
— Помыться можно будет в умывальной комнате — там у нас стоят корыта, после обеда сразу можете пройти туда, — тараторил трактирщик, — там же можно постирать одежду. Если хотите, это сделают служанки, пока вы будете отдыхать!
— Да, было бы неплохо, — заметил я. — Добавить еще денег или пока хватает?
— Хватает, потом мы еще обсудим окончательную сумму — зависит от того, сколько вы будете у нас отдыхать.
— Скажите, а нельзя ли тут купить повозку — мы направляемся в столицу, не пешком же туда идти. Да и припасов нам надо закупить…
— Можно попробовать приобрести повозку и загаров в селении рядом, в часе пути отсюда, там есть такой Заруга, бывший купец, он теперь на покое и вроде как решил продать своих двух загаров и повозку, можно с ним договориться по сходной цене, слуга его говорил. Там же можете закупить у крестьян продукты. Если что, я тоже могу вам продать кое-что из того, что у нас пекут или жарят. Вернее, могу продать все, что надо.
— Мы это обсудим, а пока что… есть очень хочется, давайте-ка мы займемся обедом.
— Да, да, конечно! — Трактирщик побежал вперед, в обеденный зал, а мы пошли следом за ним, предвкушая плотное угощение.
Оно и правда оказалось добротным: порции были огромными, рагу из дичи острым и вкусным, пироги сочными, а пиво холодным и шипучим. Я чувствовал, как мой организм впитывает поступающие калории, как иссохший песок поглощает вожделенные капли дождя, и с удовольствием отмечал про себя, что силы ко мне возвращаются. Исчезала противная слабость, очищалась болевшая голова, уже не тряслись мелкой дрожью усталые руки. Мои ребята тоже повеселели, на их лицах было написано удовольствие от процесса поглощения вкусностей, и я успокоился — все идет нормально.
Через час мы все были сыты и довольны, и жизнь уже не казалась такой неудачной и злой.
— Ребята, сейчас девушки пойдут в купальню, отмываться, а мы с Рункадом отправимся в соседнюю деревню, надо переговорить кое с кем. Вернуться рассчитываем часа через три-четыре, в общем, к вечеру. Ты как, Рункад, не против?
— Как я могу быть против? — пожал плечами парень. — Если вы идете, я должен вас сопровождать, это без всякого сомнения.
— Хорошо. Девушки, отмываться и отдыхать! Пошли, Рункад.
Я расспросил трактирщика, как нам пройти к селению, где осел бывший купец. Оказалось, это километрах в трех-четырех вбок от основной дороги, хорошим ходом — минут сорок.
Действительно, путь до селения Ванунга не занял много времени. Первые строения показались уже через полчаса, а еще минут через пятнадцать мы стояли у большого дома, сложенного из толстых бревен и окруженного высоким забором с широкими воротами. На этот дом нам указал прохожий крестьянин, тащивший на плече мешок с какими-то овощами, беспрестанно вываливавшимися из плохо завязанной горловины:
— Тут, тут Заруга живет! Только вы стучите громче, а то он любит выпить, нажрется и спит — хоть гром и молнии над ухом, все равно не проснется! Ногой, ногой по воротам ему! Привык спать, лежебока! Слуги его, Андруга, видать дома нету, а энтот напился и спит!
«Явно у Заруги не сложились отношения с местным народом, — подумалось мне. — А то, что он хорошенько поддает, нам даже на руку: может, дешевле повозку отдаст, в конце концов».
Бились мы в ворота с полчаса, не меньше — долбили и ногами и руками, потом отчаявшийся Рункад предложил мне вынести ворота фаерболом и следом хорошенько отлупить этого купца, или кто он там такой.
В конце концов наши мучения были вознаграждены тем, что возле дома появился мужичок лет шестидесяти, который, усмехнувшись, спросил:
— Что, не получается? Спит пьяный, не иначе! Айда сюда — сейчас войдем! Чего хотели-то от Заруги? Не иначе повозку с загарами посмотреть? Я сказал трактирщику, что он продает их. Чего повозке гнить, а загарам жиреть в стойлах — пусть лучше люди пользуются. Все равно он больше уже торговать не будет. Я его слуга, одновременно и конюх — все меньше работы мне будет.
Я никак не мог вклиниться в монолог словоохотливого мужика и только кивал: да, повозка! да, загары!
Мы проникли в дом через неприметную калитку, которая открывалась хитрым образом: слуга чего-то там потянул палочкой с крючком, доставая через забор, — калитка и открылась. Не зная, и не догадаешься, что так можно открыть. А догадаешься — не найдешь, чего и как зацепить крючком. Деревенская хитрость…
Мы остались у порога, и я слышал, как слуга кричит в доме:
— Вставай, хозяин! Тут пришли смотреть повозку и загаров! Покупатели пришли!
Довольно долго ничего не было слышно, кроме ругани слуги и мычания, похожего на брачный рев марала — ы-ы-ы-ы! у-у-у-у! Потом в дверях все-таки показался Заруга. Наверняка это был он — мужчина тоже лет около шестидесяти, опухший от пьянства, который стал цепко осматривать все вокруг, включая нас, маленькими острыми глазками.
Он пошатнулся, ухватился за косяк двери, встал прямо, поддерживаемый верным слугой, потом с трудом произнес хриплым голосом:
— Значит, покупатели? Демоны вас задери… отдохнуть не дадут… приболел я немного. Идите, смотрите повозку и загаров, Андруг вам покажет. — Затем Заруга пошатнулся и с грохотом упал назад, на дощатый пол, исчезнув в темноте коридора.
Подумалось: «Вот и каюк нашей сделке. Похоже, Заруга закончил свою жизнь в этом бренном мире, чтобы в следующей реинкарнации стать трудолюбивым, а самое главное — непьющим… загаром».
Снова вылетела порция ругани, изрыгаемой слугой, а потом появился и он сам:
— Пошли, покажу вам!
— А он там… не того? Живой? — осторожно поинтересовался я. — Есть с кем сделку по покупке заключать?
— Да чё ему сделается — одной шишкой больше, одной меньше. Как жена померла, совсем спился… Она только и держала его в руках. Жаль, чахотка ее съела, не смогли вылечить. Ну, пошли, покажу вам и повозку и загаров. Если понравится, я его все-таки как-нибудь протрезвлю, договоритесь о цене. Айда за мной.
Справа от дома, под большим навесом, стояла повозка, которая с первого взгляда мне понравилась — огромные колеса, крепкий тент, мощные ребра обрешетки — все было сделано для длительных дальних путешествий. В ней имелось место и для груза, и для того, чтобы поспать экипажу, — эта повозка была даже добротнее и больше, чем у Рагуна.
Загары тоже выглядели прекрасно — огромные, сытые животные с лоснящимися боками и крепкими острыми рожками на головах. Они посмотрели на нас и утробно захрюкали, видимо встречая своего конюха.
— Видите, хорошие быки! Застоялись только. И повозка хороша. Ну что, будете с Заругой разговаривать?
— Скажи, Андруг, а что он за них предполагал взять? Сколько стоят?
— Насколько я знаю, за повозку и сбрую — три тысячи монет, а за загаров — по полторы. Итого — шесть тысяч монет. Дорого, да? — Слуга с сожалением посмотрел на нас. — Но они стоят того, больше скажу — они стоят дороже, чем он запрашивает. В городе бы с вас тысячи на четыре больше запросили! Так что, если деньги есть — не пожалеете, что купили! Будете с хозяином разговаривать?
— Будем. Пошли. Надеюсь, ты его поднимешь и приведешь в чувство.
Надеждой жив человек, да только наши надежды в этот раз таяли на глазах — Андруг тряс своего хозяина, обливал его водой, вливал какие-то снадобья, но в течение сорока минут или больше так и не смог привести его в сознательное состояние. Устав, он сел на скамью возле окна в коридоре и развел руками:
— Все хуже и хуже напивается! Приспособился какую-то хрень добавлять в вино — бабка одна тут ему продает, якобы почти шаманка. Как выпьет эту гадость — сутки пластом лежит, зато, как протрезвеет, говорит, что летает на небо и разговаривает с женой. Уж не знаю, правда или нет про разговоры с женой, но то, что он убивает себя, — это точно. Я и не знаю, что делать, господа! Может, завтра придете? Вы видите, что творится? Бревно бревном, как поленом по голове врезали. Ну так что делать будем?
Рункад внимательно посмотрел на меня и слегка пожал плечами. Я тоже пожал плечами и глубоко вздохнул — ну только-только отошел, отдохнул, и снова… Теперь я попробую это сделать аккуратно, а не как с Рункадом, со всей дури.
Я встал на колени перед лежащим на полу купцом, под взглядом живо заинтересовавшегося моими действиями слуги развязал завязки его рубахи и положил руки ему на голую грудь.
Прикасаться к купцу было противно — потное, давно не мытое тело пованивало и не вызывало ни малейших эстетических чувств, но делать было нечего. Я сосредоточился и пустил в него волну исцеления, требуя от бесчувственного тела, чтобы оно изгнало алкогольное и какое-то иное отравление.
Купец на глазах порозовел, исчезли отеки и синюшность под глазами, мне показалось, что даже его запах изменился — до того, как я начал лечение, его дыхание отдавало чем-то вроде ацетона — в голове всплыло, что это обычно бывает при сахарном диабете. Похоже, Заруге без меня оставалось жить не так уж много, он постарался разрушить свое тело и сделал это очень умело и активно. Под конец лечения я пустил в мозг купца установку на то, чтобы когда он возьмет в рот любой алкоголь — его вырвало. Усмехнулся про себя: «Пусть это будет ему прощальным подарком от шамана».
Слуга с почтением следил за моими действиями, а когда я отвалился от купца, устало встал на ноги присел на скамейку сказал:
— Это не вы ли тот шаман, что сжег этого придурка Васунту? Тут вся деревня уже гудит, что этот идиот хотел захватить великого шамана и, хотя тот приказал ему не трогать его и спутников, напал на него. За что и поплатился.
— Слава бежит впереди вас, господин Манагер, — тихонько шепнул мне на ухо Рункад и, усмехнувшись, ответил слуге: — Да, это он, великий шаман. Не надо было этому лордишке лезть к такому человеку, угрожать ему! А что говорят люди? Не собираются родственники этого лордишки как-то мстить? Люди Васунты не собираются предпринимать каких-то действий против нас?
— Да вы что! Они напуганы до смерти и боятся, что вы явитесь потребовать от них вернуть ваших людей!
— Каких людей? Ну-ка, ну-ка, расскажи-ка мне, что там за люди у лорда? Какие такие наши люди? — вздрогнул я.
У меня застучало в висках, я заволновался, предчувствуя чего-то неожиданное.
— Остатки команды с вашего корабля. Их человек пять, матросы все. Парнишка какой-то с разбитой головой — говорят, не жилец. Ну и все вроде как…
— Парнишка? Лет четырнадцати, симпатичный такой? — У меня даже потемнело в глазах. — Живой?
— Живой вроде как, но говорю вам — не жилец. Непонятно вообще, как он выжил, — ему чем-то кожу с головы снесло, как будто дикий зверь старался. Шаманка местная зашила, но в сознание парень, говорят, так и не приходит. Это мне слуги лордовские рассказали, да и подруга моя — она там поварихой работает. Теперь сын лорда, Зигрант, стал лордом, после гибели отца. Тоже болван еще тот, но поразумнее папаши. Папаша совсем придурок был — только рабынь портить да изображать из себя великого воина, за что и поплатился. Слушайте, а чего хозяин не встает? Спит, что ли?
— Спит. Реакция такая организма на лечение, — устало пояснил я. — Хватит ему спать, буди давай! Я и так устал сегодня, да еще его пришлось лечить, с ног валюсь просто. Буди его!
Слуга стал теребить Заругу, тот всхрапнул, резко открыл глаза, увидел нас и сел на полу:
— Вы кто такие? Как тут оказались?
— Да покупатели это, хозяин! Я же тебе говорил, да ты пьяный был, не помнишь! Покупатели на повозку и загаров! Они смотрели ее и хотят с тобой обсудить сделку. Поднимайся, поговори с ними.
Заруга медленно встал на ноги, щелкнув старыми суставами, прокашлялся и позвал:
— Пошли в горницу. А ты, Андруг, сооруди нам чего-нибудь — вина, закуски — пошарь там в кладовой и в погребе, пока я разговариваю с гостями. Пойдемте сюда, садитесь. Слуга рассказал, показал вам все?
— Да, показал. Цена нас устраивает — шесть тысяч, да?
— Да, шесть тысяч. Торговаться я не буду. Сами понимаете — они стоят дороже. Как будете расплачиваться? Что-то я не вижу у вас мешков с монетами…
— А если так? — Я снял с пояса мешочек и вытряс из него серебряную монету. — Она соответствует десяти тысячам, отрежем от нее, сколько надо, пойдет?
Купец взял в руку серебрушку, потер ее, попробовал на зуб:
— Пойдет. Отрежем от нее кусочек на четыре тысячи. Сейчас я принесу перо и пергамент — напишем расписку.
Он ушел в глубь дома, а я сидел и молча думал: «Удачно мы заехали. Надо будет срочно посетить лорденка — я им, мать их за ногу, покажу, как пацана утаскивать, да и матросы не заслужили рабства — хрен вам, а не мои люди!» Совершенно автоматически я уже стал ощущать матросов своими людьми, а не какими-то случайными попутчиками, а уж про парнишку и говорить нечего — зря, что ли, я спасал его из застенков Амунга! Нет уж, помереть ему не дам… только бы успеть!
Наконец купец появился с письменным прибором и довольно бодренько уселся за стол, налаживая причиндалы для письма.
Минут через двадцать искомый документ был готов, а мы, на глаз, острым краем каменного ножа — вероятно, сделанного из кремня — отчекрыжили кусочек монеты. Маленький обрезок вернулся в мой кошелек, а большой — исчез среди одеяний Заруга. От плевания в ладонь я уклонился — здесь тоже этот обычай имел место быть, но мне надоело это слюноизвержение, и я отвернулся, как будто не увидел, как Заруга демонстративно нахаркал на свою ладонь.
— Все, уважаемый Заруга, сделка заключена. Я могу сейчас забрать повозку и загаров? Может, Андруг нам их запряжет?
— Запряжет. Андруг, иди, запряги повозку, а мы пока что с господами отметим нашу сделку!
Купец с довольным видом уселся за стол, разлил в кружки принесенное слугой вино и с важным видом встал, объявив тост:
— Выпьем за знакомство, господин Манагер! Пусть эта повозка и загары служат вам долго и хорошо, колеса не отваливаются, загары не хромают, пусть дорога будет ровной и безопасной!
Я понял, что у купца большой опыт в произнесении тостов, посмотрел, как он с удовольствием выцедил сразу кружку вина, и отодвинулся подальше, представляя, что сейчас произойдет. И оно произошло.
Рункада я не предупредил, и потому тот едва увернулся… Заруга фонтанировал так, что казалось, сейчас через рот вылетят его внутренности. Я даже слегка испугался произведенного лечением эффекта: вдруг коньки отбросит? Однако — нет, уцелел, крепкий купчина оказался.
Отдышавшись, Заруга с тоской посмотрел на кружку, на испачканные полы и половики и с грустью сказал:
— Похоже, отпил свое. Никогда так плохо не было. Теперь вино в рот не возьму. И чем теперь время убивать — абсолютно не знаю. Придется что-то придумывать… Видишь, Андруг, случилось что-то со мной, пить не могу! — сказал купец вернувшемуся слуге. — Прибери тут, как проводишь гостей. А я пойду прилягу, посплю. Чего-то устал сегодня… извините, господа, руки не подаю — весь опоганенный. Удачи вам!
Купец пошел внутрь дома, а слуга внимательно посмотрел на меня хитрыми улыбчивыми глазами, поклонился и сказал:
— Спасибо, господин шаман. Теперь поживет еще. Я знал, что ему осталось не больше года. Спасибо вам — он ведь не просто хозяин мне, а друг, мы с ним уже сорок лет вместе…
Я кивнул и спросил:
— Расскажи, где поместье лорда находится? Далеко отсюда?
— Хотите навестить, забрать своих людей? — понимающе покивал Андруг. — Я вас отвезу туда. Мы вам должны за лечение, так что самое малое, что я могу сделать, — показать дорогу. Только перед поместьем я уйду от вас, чтобы меня с вами не видели, — мне тут жить, а по-хорошему они отдать людей не согласятся, это точно. Вам придется с ними разбираться, и я не хочу, чтобы на мне они потом отыгрались.
— Само собой, — согласился я с удовольствием. — Далеко до них ехать?
— Нет. Скоро там будем, если сейчас выедем. Успеете еще засветло вернуться в трактир… если договоритесь с молодым лордом.
Слуга не стал углубляться в проблему, замолчал и пошел на улицу, к повозке. Мы последовали за ним, и скоро загары весело тащили наш сухопутный «корабль» куда-то в лес, по дороге вдоль реки.
Действительно, дорога к поместью местного лорда не заняла много времени — уже примерно через полчаса мы увидели небольшой пруд, вернее — запруду. Около нее возвышался уродливый домина, окруженный высокой стеной. Он стоял на возвышении — видимо, искусственном, что-то вроде холма — и вокруг не было стандартных для всех замков, о которых я читал, рвов, каких-то перекидных мостов и сложных военно-гидротехнических сооружений, призванных остановить целые армии орков или разъяренных крестьян. Не было также никаких башен с развевающимися и хлопающими на ветру знаменами — только над воротами этого сооружения сиротливо висел выцветший, битый ветрами и дождями серый флажок с непонятной эмблемой.
Ворота были закрыты, и вокруг здания не наблюдалось никакого движения, как будто там все повымерли.
Подойдя к темным, сделанным из тяжелого дерева воротам, я несколько раз сильно пнул по ним, надеясь, что появится кто-то из обитателей замка. Но нет, тяжелые ворота ответили тупым стуком, и снова над миром воцарилась тишина. Подумалось, что обитатели замка, похоже, решили отсидеться за стенами и изобразить, что они все померли! Нет уж, раз я сюда приперся — усталый, слегка больной, злой как черт, — благоволите вытащить свои задницы и принять меня, как подобает принимать великого шамана! А то я сделаюсь ну такой злой, ну такой недобрый и… в общем, шибко ругаться буду!
Оглянувшись, увидел метрах в пятидесяти от себя здоровенный камень. В прежней жизни, на Земле, я такой бы еле-еле поднял, а уж намереваться что-то им сделать было бы совершенно нереально. Здесь же я подхватил каменюку на плечо и попер к воротам, как трактор «Беларусь» с подъемником, — сила тяжести в два раза меньше, да и я стал совсем другим — мое тренированное тело, усиленное сращиванием с Семенем, легко справилось с этой задачей.
Камень был округлым, весил килограммов пятьдесят, по земным стандартам, здесь же — вдвое меньше, и этим оружием пролетариата извещать хозяев замка о своем прибытии мне было гораздо сподручнее.
Грохот от ударов камнем в ворота раздавался, наверное, километра на три в округе — тихий вечерний воздух способствовал наилучшей передаче звука в самые глубины заколдованного замка.
Рункад хихикал, сидя на козлах повозки и наблюдая, как я пытаюсь разрушить эту преграду между мной и нашими захваченными людьми, усиленно комментируя мои героические усилия и подавая советы:
— Господин Манагер, у вас так хорошо получается! Я как-то видел, как брали замок одного мелкопоместного лорда, который умудрился оскорбить великого лорда, плюнув ему на ботинок прямо на королевском балу, так там у двадцати солдат хуже получалось бить в дверь тараном! А вы вон как даете — даже тут все трясется! Сильны, да. А вы не знаете какого-нибудь шаманства, например — помочились на двери, и они растворились, как соль? Говорят, шаманы многое могут! А вот если кинуть камень через ворота и чтобы он влетел к ним в окно — может, они быстрее почувствуют наше присутствие? А поколдуйте чего-нибудь такое хитрое — ну, что-нибудь такое, чтобы они там обделались внутри — молнию какую-нибудь? Можете?
Я долго слушал хрень, которую нес мой помощник, потом не выдержал и выронил камень в приступе смеха:
— Сейчас не замолчишь, я тебя самого туда переправлю, чтобы открывал эти дурацкие ворота изнутри! Или разбегусь и стукну ворота твоей башкой — они точно не выдержат удара твердым тупым предметом!
Рункад опасливо замолчал, решив на всякий случай меня не доставать своими умными сентенциями, а я завопил дурным голосом:
— Сволочи! Если сейчас какая-нибудь скотина не высунется и не ответит — я спалю ваш демонский притон, головешки не останется! Эй, в замке, ну-ка вылезайте!
Наконец за воротами послышались шорохи и постукивания, и на стене появился парень лет двадцати, с испуганным одутловатым лицом, как две капли похожий на убитого мной лорда:
— Чего хотели? Идите отсюда, а то сейчас стрелять будем!
Из-за парня выдвинулся здоровенный самострел, по виду, способный прострелить насквозь меня, Рункада и обоих загаров, вместе взятых.
Рункад опасливо крикнул:
— Господин Манагер, берегитесь! Крепостной самострел! Вот уроды проклятые!
Я замер, оценивая, куда они там целятся — эдак влететь можно по полной! — разозлился и решил: хватит баловаться!
— Эй, с самострелом! Я уже разозлился и сейчас, если не перестанете в меня целиться, спалю вас к демоновой матери, слышите, придурки?!
Они слышали.
Огромная палка, почему-то называемая тут дротиком, с противным свистом полетела в меня и чуть не прибила на месте, зацепив рукав моей козырной куртяйки, что привело меня в совершенно злобное состояние — новая куртка была! Немного попорченная морской водой, но ведь почти неношеная! Ах, поганцы!
Ярость очень способствует хорошему шаманству, направленному на деструктивное действие, и мой фаербол получился даже больше, чем тот, который я отправлял в папашу этого придурка-лорденыша, прогоняющего меня вон от своих ворот.
Искусственный метеор с грохотом разорвался на стене, снеся с нее орудие убийства и труп незадачливого стрелка, спустившего крючок самострела, — и ведь ни капли не жалко было! Этот поганец покусился на само святое — на мои телеса!
Еще раз покосившись на торчавший из земли черенок лопаты с заостренным краем, я с содроганием представил, как он пробивает мне живот и как это должно было быть больно, а еще — мои мозги с вросшим в них Семенем, разбросанные в шахматном порядке у ворот замка.
Теперь, когда непосредственная опасность была устранена, я направил свои усилия на вышибание ворот — шары вылетали из моих рук и били, как гранаты из гранатомета, расщепляя старое темное дерево и выбивая в нем бреши величиной до полуметра.
Наконец в двери образовалась дыра, достаточная для того, чтобы в нее прошли, не касаясь друг друга, два человека в ряд, и я остановил свои разрушительные действия.
В воздухе стоял запах гари, смешанный с запахом озона. Гарь пахла как-то особенно противно — наверное, они использовали какую-то пакость для пропитки ворот. Ну, это понятно: если есть дерево, значит, есть и древоточцы, как тут без пропитки обойтись?
Я шагнул к воротам и услышал, как за ними раздались голоса — кто-то кричал, вроде как требуя перемирия. Остановившись, я дождался, когда из дырки показался человек с палкой, на которой висел красный флаг — совершенно коммунистического вида!
Мне стало смешно: комиссары, мать вашу! Хотя я уже знал, что в этом мире знаком перемирия служил не белый флаг, а красный, типа — цвет жизни.
Человек огляделся и направился ко мне, держа флаг, как пионер на параде со старых советских снимков.
Подойдя, он слегка поклонился и сказал:
— Господин шаман! Госпожа Вангутара предлагает переговоры и приглашает вас пройти в замок, гарантируя вам полную безопасность и заранее извиняясь за плохой прием такого важного господина, устроенный ее сыном. Просит вас не сердиться и не убивать наших людей.
Я внимательно посмотрел в лицо говорящему, как бы определяя возможность ловушки, его лицо мне ничего не дало, кроме определения, что он сильно боится, и решил: «А что я теряю? Мне так и так туда входить! Только вот пусть Рункад останется снаружи, так, на всякий случай».
Следом за человеком с флагом я прошел на территорию замка — за ворота. Передо мной оказалась толпа, человек двадцать, впереди стояла дама, как говорят, со следами былой красоты — властная статная матрона, еще довольно красивая, лет сорока — видимо, мать лорденка, одетая стандартно для местных дам: в курточку с узорами, белую рубашку с кружевами и штаны в обтяжку, что-то вроде лосин.
«Чего это у здешних женщин такой воинственный стиль одежды? Как будто только что вылезли из доспехов, — подумал я. — Надо будет спросить у Рункада».
Дама тряхнула свой симпатичной головой со стандартной короткой женской прической и надменно спросила:
— Что вам нужно в нашем бедном замке, господин шаман? Зачем вы сюда врываетесь, беспокоя наших подданных? Извините, что вас так встретили, но и вас ведь никто сюда не звал!
Я с интересом осмотрел даму, демонстративно задержавшись взглядом на ее груди и бедрах, отчего она слегка покраснела, выдержал длительную паузу, как бы показывая, что они ногтя моего шаманского не стоят, и спокойно сказал:
— Чем устраивать здесь вот такие шумные разборки, лучше бы ваш глупый сын спросил у меня, что я хочу и зачем стучу в ворота, и ничего бы такого не было. А теперь что? Из-за его тупости поплатился жизнью один из ваших людей, и могут поплатиться еще многие! — Я нарочно развел руки в сторону и запустил между ними потрескивающий, пахнущий озоном шар. — Вы присвоили то, что принадлежит мне, и спрятались за стеной, как мелкие воришки! Это что, справедливо? Это умно, с вашей точки зрения?
— Что это мы у вас забрали? — прищурилась дама, нервно дернув ногой. — Мы вас знать-то не знали, пока вы не убили моего мужа, опрометчиво оскорбившего вас. Мы приносим извинения за инцидент, но мы ничего не брали у вас, господин шаман! Кто-то наговорил на нас, видимо. Более того — это вы забрали деньги и оружие у убитых вами наших людей!
— Должен же я был возместить мой моральный ущерб! Вы просто потрясли меня своим вероломством, вот как сейчас! — Я опять с треском мелких молний продемонстрировал толпе свои способности, подавшись слегка вперед для пущей острастки.
Толпа отступила назад, но дама, к ее чести, осталась на месте и только слегка побледнела:
— Господин шаман, я думаю, нет причин угрожать нам — мы готовы выслушать ваши требования и прийти к соглашению! Может, как-то случайно мы затронули ваши интересы, так скажите нам, где мы ошиблись!
— Мама, чего ты разговариваешь с этим коротышкой, дай в него стрелу пустить! — отчетливо услышал я шепот лорденыша и приготовился к самому худшему.
— Отстань, идиот! Ты такой же дурак, как твой отец! Стой и заткни свой глупый рот, болван! — Мамаша лорда явно рассердилась, но на ее лице это никак не отразилось, оно осталось бесстрастным и красивым, как у статуи.
— Итак, господин шаман, я слушаю ваши претензии!
— Хорошо. Давайте не будем больше хитрить и изображать из себя девственниц, ладно? — Дама при этом слегка вспыхнула и покрылась румянцем. — Вы захватили моих людей — мальчика и матросов с корабля. Вернее, если быть точным, не вы захватили, а ваш муж, глупо погибший на берегу. Я требую, чтобы вы их вернули мне, и конфликт будем считать исчерпанным. Да, хочу предупредить сразу: мне известно точное количество моих людей, захваченных вами, потому не советую врать и укрывать их. Обманете — я раскатаю ваш домишко по камешкам, сожгу его — там есть чему гореть, не правда ли? — Усмехнувшись как можно более неприятной улыбкой, я повернулся и пошел к пролому в воротах, кинув на ходу: — Я буду ждать у своей повозки. Выводите людей, выносите мальчика, и не дай боги, вы его уроните или повредите при переноске — я вас всех поубиваю!
Выйдя из ворот, я подошел к повозке и облокотился на оглоблю, ожидая результата своего наезда.
Стоять было тяжко — устал очень, столько за эти дни событий, столько потрачено жизненной энергии — на несколько жизней хватит, это точно.
— Чего они там? Выдают наших? — с надеждой спросил Рункад. — Без боя обошлось?
— Без боя, — устало сказал я и влез на облучок, усевшись рядом с парнем. — В ногах правды нет, а ждать, похоже, придется еще прилично — пока они там доругаются, пока решат, как и кто будет выводить, — минут сорок пройдет, не меньше.
Но нет — не прошло и пятнадцати минут, как из ворот вышла процессия: мужчины, которые осторожно несли на большом куске ткани маленькую фигурку, в которой я с облегчением узнал Карнука. Он был очень бледен, полголовы закрывал огромный синяк, а возле волос тянулась грубая воспаленная рана, затянутая неаккуратными стежками. Убил бы эту чертову шаманку! Заштопала пацана, как сапог, такой был красавчик, а теперь… хотя, возможно, еще все поправимо.
Матросы поклонились мне, вышел один, самый старший, и сказал:
— Спасибо, господин Манагер, что нас вытащили! Как-то не хочется остаток жизни в рабах ходить. Вот только куда нам теперь деваться? У нас нет ни денег, ни корабля, мы не знаем, куда идти и что делать. Вы нам поможете?
— Да куда же я денусь… конечно, помогу. Мы сделаем так: вы доберетесь с нами до столицы, а там устроитесь на какой-нибудь арканакский корабль и уедете домой. Все это время я вас буду кормить, по мере моих сил, следить, чтобы вас не обижали. Скажи, тут все, кто спасся с корабля? Только пятеро?
— Пятеро. И мальчик, ваш спутник. Его нашли на берегу, с разбитой головой. С тех пор он без сознания. Непонятно, как жив.
— Давайте-ка его в повозку положим, ребята, — обратился я к стоящим молча матросам, — только не растрясите. Ага… аккуратно, аккуратно! Все, норма. Подождите немного, сейчас поедем. И последите за лордовскими прихвостнями — как бы напоследок пакости какой не учудили!
Запрыгнув в повозку, я посмотрел на лежащего паренька и отметил для себя — вроде как кости черепа целы, вдавленностей никаких нет. Сорвало скальп, да, но это поправимо. Соленая вода вымыла из раны заразу, шаманка, хоть и грубо, зашила ее и, скорее всего, обработала каким-то антисептиком. Теперь он находится в стабильном, хотя и тяжелом, состоянии. Можно полечить. Плохо то, что я сам-то еле-еле на ногах держусь. Как лечить, чтобы себя не загнать вконец? А что делать? Повезешь его сейчас в таком состоянии — растрясется на этих дорогах, вообще дух вон вылетит. Надо лечить…
Наложив на него руки, я сосредоточился и стал вливать жизненную силу.
Мальчик дышал с хрипом, был очень бледен, но через несколько минут порозовел и задышал свободнее, потом его кома перешла в сон, и я тоже чуть не заснул — на меня напала такая слабость, что я привалился к стенке повозки и, не вылезая наружу, сказал Рункаду, стараясь, чтобы мой голос не дрожал:
— Сажай парней в повозку и давай правь к постоялому двору. На сегодня хватит уже…
Откинувшись, я впал в полуобморочное состояние и почти не слышал, как в повозку влезали матросы, не чувствовал, как она затряслась по пыльной дороге, и немного оклемался только тогда, когда мы уже подъезжали к трактиру.
Матросы выпрыгнули на землю и нерешительно остановились возле входа в заезжую.
— Ребята, помогите отнести парнишку наверх, сейчас я распоряжусь, чтобы вас накормили, и устрою куда-нибудь под крышу — в комнату или на сеновал.
Матросы аккуратно подхватили спящего Карнука и под руководством Рункада бережно занесли его наверх, не обращая внимания на взгляды постояльцев, живо заинтересовавшихся процессом. Я же медленно, как старик, вылез из повозки и побрел в дом, оставив поводья мальчишке-конюху, параллельно велев ему распрячь загаров, поставить их в стойло, задать корма и укрыть повозку под большим навесом во дворе — не оставлять же ее на улице, сопрут, однако.
— Приветствую вас, господин воин! Вижу — побывали у Заруги, и весьма удачно. Поздравляю с покупкой! Что желаете еще? — подобострастно спросил трактирщик в надежде на хорошую прибыль. — У вас прибавилось людей? Хотите снять еще комнаты?
— Комнату. Большую, одну на всех, без особых удобств. Хватит и тюфяков на полу — не лорды, перебьются. Ужин на них — что там попроще да посытнее, без спиртного. Можно по кружке пива, ну и воды, сколько надо. Пришли ко мне служанку — пусть выстирает и отгладит нашу одежду. Мыло есть в купальне? Горячая вода? Как там мои девушки в комнатах? Все нормально у них?
— Все в порядке, господин! Девушки отдыхают, их одежду перестирали, сейчас досыхает, в купальне мыло в горшочке, душистое, воды вам приготовили — госпожа Рила распорядилась, постаралась к вашему приходу. Вам приготовлено полотенце, простыни. Как вымоетесь, оставляйте прямо там одежду, утром все будет готово — постираем и погладим.
— Принесите мне в номер пирогов, пива, сока, чего-нибудь сдобного, я проголодался. Если парень, что с нами был, скажет, что голоден, ему тоже дайте поесть. Вот тебе пятьдесят монет, а надо будет — еще добавлю.
— Все ясно! Все сделаем! — Трактирщик радостно заторопился выполнять мои распоряжения, а я, медленно и осторожно, боясь упасть на лестнице, побрел наверх, в нашу с Рилой комнату.
Дверь была закрыта, я постучал, Рила сразу откликнулась и на мой голос открыла дверной запор. При виде меня она охнула и схватилась за голову:
— Что с тобой?! Ты еле стоишь! У тебя щеки ввалились, как будто ты голодал полгода! Иди скорее, ложись!
— Нет… помоги мне сходить в купальню — боюсь свалиться по дороге, позорище будет.
Рила пошла рядом, поддерживая меня и направляя. Наш путь лежал через коридор гостиницы — в купальню можно было попасть или снизу, через двор, или пройдя через коридор второго этажа и спустившись с противоположной стороны.
Подруга была замотана в простыню и напоминала какую-то греческую богиню, только загорелую. В принципе, ей было наплевать, как идти, — она привыкла в Арканаке бегать практически голышом, но, с ее слов, боялась, что тут от вида ее голой задницы у постояльцев глаза вылезут из орбит, да так и останутся. Здешний народ не приучен к виду разгуливающих голышом девиц — могут неправильно все воспринять.
Купальня ничем особым не отличалась: комната как комната, типа бани, со сливом в полу под решетками из дерева. Я разделся, уселся на табуретку, и Рила, черпая горячую воду из нескольких кадок, принесенных прислугой, стала отмывать меня, натирая мочалкой и черпая душистое мыло из горшочка.
Я балдел, закрыв глаза и чувствуя, как горячая вода смывает с меня усталость и едкий пот, смешанный с морской солью. Свой знаменитый меч и мешочек с деньгами я оставил у входа — где разделся, там же оставил. Не бросать же все это в номере. Мы, конечно, люди простые и доверчивые, но не настолько же, чтобы быть идиотами…
В соседнем номере купальни послышались голоса, хихиканье, какой-то сдавленный писк, и я узнал голос Рункада, чего-то шепчущий неким хихикающим объектам. Потом послышался шум воды, опять хихиканье, стоны. Я хотел сказать что-то нравоучительное, типа: эй, там, молодежь, прекратите это самое дело! Потом подумал: «Мне-то какое дело, они сами знают, что делают, — девицы вполне уже взрослые по меркам Араканака, Рункад тоже уже не мальчик, чего мне лезть? Сами разберутся. Я им что, папочка, чтобы следить за их нравственностью? — Впрочем, потом рассудил: — Предупрежу Рункада и девчонок — не хватало мне еще проблем с беременностями у подростков».
По дороге в свою комнату я высказал это Риле, она хихикнула и махнула на меня рукой:
— Да не лезь ты в это дело! Они достаточно взрослые, чтобы разбираться в таких вещах! Перебесятся. Да и пусть немного отойдут от тех ужасов, что они испытали. Ты не думаешь, что у них вообще могло в мозгах повернуться чего-нибудь? Представь, у девчонки на глазах ее сестру на кол сажают! Да пусть немного развлекутся, не будь ханжой! Иногда мне кажется, что тебе не двадцать семь лет, а все сто!
— Да ну вас всех… Запри дверь и никого ко мне не подпускай — сейчас я поем и буду спать. Приставать ко мне тоже запрещается… ну, если только немножко. И если я при этом не буду шевелиться…
Быстро поглотив то, что мне принесли в номер — столик уже был накрыт, — я сбросил с себя простыню и плюхнулся на застеленную кровать, опрокинувшись на спину, как упавший лесной великан. Я был сыт, чист, рядом красивая женщина — да что еще надо в жизни? Ну не счастлив ли я? Тело ныло от перегрузок, в голове кружились события последних дней, картинки, голоса… Я стал засыпать, не обращая внимания на попытки Рилы реанимировать мое естество. Кыш, разврат, я спать хочу!
Утро началось с того, что мне приснился огромный кот — он мурчал, тыкал меня носом в щеку, потом начал меня топтать, ходить по мне, щекотать усами… Я заворчал и попытался скинуть этого кота, но моя рука угодила во что-то гладкое, упругое и очень даже приятное на ощупь.
Открыв глаза, я увидел хихикающее лицо Рилы, которая щекотала меня краешком полотенца и целовала:
— Что, проснулся?! Наконец-то! Я тут прыгаю по тебе полчаса, а ты как убитый! Совсем забыл свою подругу, никакого внимания не оказываешь! Ну-ка исправляйся!
И я исправился. Довольно качественно. Так что мы перешли к разговорам о жизни только через час, лежа рядом и глядя в потолок, удовлетворенные и расслабленные.
— Что там с Карнуком? — вспомнил я, когда смог отдышаться и стер с тела любовный пот влажным полотенцем.
— Нормально все — проснулся, поел. Сидят все у Рункада в комнате, хихикают, тискаются, визжат и несут всякую хрень. Чего еще могу делать подростки, когда собираются в одной норе? Кстати, с Рункадом в купальне не наши девчонки были, как ты подумал, развратник ты эдакий, а служанки — есть там две молоденькие такие, смазливые, они ему весь вечер глазки строили, а потом помыли… как следует. Так что ты на наших девок не греши — они у нас чуть ли не святые!
— Да ну вас… святые, — ухмыльнулся я, — а святее всех — ты!
— Да на меня молиться можно, бессовестный! Я за тобой, как верная жена, через весь мир потащилась! И я не святая при этом? — Рила нешуточно врезала мне рукой по моему голому заду, отпечатав на нем четкий рисунок ее довольно-таки крепкой ладони. — Сейчас оторву тебе все, чем ты думаешь! Вы, мужики, все-таки неблагодарные скоты!
— Ладно, ладно — святая! — пробурчал я. — Давай вставать — нам еще неделю тащиться до столицы, время-то уже небось к обеду.
Мы оделись в приготовленную чистую одежду — ее занесли, как сказала Рила, еще спозаранок — и пошли поднимать наших спутников.
Моя подруга оказалась права — поднимать их было нечего, все торчали у Рункада и находились в различной степени потрепанности и веселья. Карнук выглядел почти здоровым — о его ранении напоминал только уродливый шрам с впившимися стежками шва. Мне вчера некогда было выдергивать нитки, так что скоро ему предстояла неприятная процедура. Он вполне мог отвечать на вопросы, главным из которых был: как он выжил в море?
Впрочем, он и сам не знал этого. С его слов, набежавшая волна врезала его головой о бочку с маслом, а после этого он уже ничего не помнил. Очнулся только тут, в гостинице, на постели возле Рункада. Да, он смутно помнил какие-то голоса, какие-то фигуры, но ничего конкретного сказать по этому поводу не мог.
Я еще раз подивился превратностям судьбы — погибло много людей, корабелы, которые плавали как рыбы, а пацан, что и плавал-то едва-едва, не утонул даже после страшного удара по голове — да с такой травмой и олимпийский чемпион по плаванию лег бы на дно как топор. Можно по-всякому об этом судить — удача, рок или Божественное провидение, но многим вещам нет объяснения ни в этом мире, ни в другом. Гибнут подготовленные, сильные люди и спасаются случайные, абсолютно, казалось бы, не приспособленные к жизни, — почему так? Кто знает… Божественное провидение.
— Давайте подниматься, завтракать и пора в дорогу! Отдохнули и хватит!
Я решительно распахнул дверь комнаты Рункада и зашагал вниз. За мной, как выводок утят, последовала вся остальная братия. Усмехнулся: «Что-то я быстро обрастаю собственной челядью, эдак скоро денег на прокорм многочисленной своры не хватит!»
Мы спустились вниз — трактирщик встретил меня дежурной улыбкой и сказал:
— А ваши уже уехали! Вы еще надолго тут задержитесь?
— Кто уехал? — не понял я, и сердце мое заныло в ожидании неприятностей.
— Ну, ваши люди, с которыми вы вчера приехали, — недоумевающе сказал трактирщик. — Они сказали, что вы велели забрать сдачу, что у меня осталась от ваших денег, запрячь повозку, и выехали, когда еще только рассветало! Как, разве вы ничего не знаете?
Я уселся за ближайший столик и бессильно положил руки на колени. Ну что сказать? Человеческое паскудство не имеет границ, ни времен, ни пространства, с ним можно столкнуться в любом из миров. Плакали наши шесть тысяч монет. Плакали все мои усилия… Скоты нормально нас обнесли, как лохов.
Мои ребята притихли, чувствуя неладное, а Норсана даже пустила слезу, захлюпав носом. Поняла, что теперь придется тащиться пешком, вместо того чтобы полеживать на боку или сидеть в просторной повозке. Глянув на хмурых ребят, я усмехнулся и подмигнул им:
— Ничего, пешочком пойдем! А ублюдки все равно будут наказаны за свою подлость — не нами, так богами! Сейчас завтракаем, закупаем продуктов в дорогу и пошли! — И добавил по-русски себе под нос: — Ничего, наши деды вон пол-Европы прошагали, Берлин брали — и живы, нас еще сделали, таких хороших! Выживем.
Мы плотно поели, уложили в приобретенные тут же, у трактирщика, рюкзачки продукты и питье (кстати, мы купили все со значительной скидкой, которую я выбил у него в качестве компенсации за участие его персонала в угоне нашего транспорта. Кто ему позволил отдавать повозку? Я вообще могу подать на него жалобу в столицу, и мало не покажется!) и через час уже шагали по дороге, топча ее крепкими кожаными сапогами.
Идти было приятно, легкий прохладный ветерок холодил щеки, а солнце грело ласково и приятно, не так, как на лесоповале в джунглях или на раскаленных улицах Скарламона. Вообще мне тут нравилось, климат более приличный, да и все вокруг чем-то напоминало средневековую Европу, тогда как Арканак больше походил на Африку или Южную Америку. Все-таки я человек европейский и хотя привык за годы жизни в Арканаке к влажной удушливой жаре и раскаленному воздуху, но все-таки предпочитал климат средней полосы. Все равно, конечно, придется возвращаться в Арканак, но почему бы пока что не пожить тут, в Арзуме? Несколько лет, к примеру. Надо будет это обдумать…
Мы перешли каменный мост через реку и зашагали дальше, все больше приближаясь к столице Арзума.
Дорога свернула в сумрачный хвойный лес, росший на склонах горы, и потянулась дальше, сжатая пологими склонами. Этой дороге, похоже на то, было многие сотни, а скорее всего — тысячи лет. Множество копыт, ног и колес выбили в земле плотную, утоптанную канаву под названием дорога, прорезающую лес так, как будто его прорубили гигантским топором.
Неожиданно я услышал в лесу рев загаров, а впереди заметил лежащие трупы, утыканные стрелами.
Насторожившись, я выхватил из ножен меч и осторожно прошел вперед, оглядываясь по сторонам. Впереди лежали два трупа, и это были трупы наших угонщиков. Кто-то активно нашпиговал их стрелами, и мне это очень не понравилось. Не то, что именно
Рункад тоже быстро врубился в ситуацию, выхватил свой меч, и мы замерли в ожидании, прислушиваясь и готовясь к худшему. Но нет, все было спокойно, и, кроме рева и мычания загаров где-то метрах в ста от дороги, других звуков слышно не было.
— Рила, встаньте вот тут, за деревом, — скомандовал я, — мы с Рункадом пройдем посмотрим, что там случилось, а вы никуда отсюда не двигайтесь! Никуда, понятно?
— Понятно! — Девчонки вцепились друг в друга и спрятались за сосну.
Сто метров мы пробежали перебежками, скрываясь за кустами и деревьями, но все предосторожности были напрасны — кроме трех трупов, в повозке никого не оказалось.
Обдумывая происшедшее, я представил себе картину того, что случилось: вероятно, тупорылый лорденок решил отомстить нам за нанесенный его чести ущерб, разузнав, куда мы поедем и примерно когда, и устроил тут засаду.
Увы для него — в повозке оказались только эти негодяи. Обнаружив такое дело, лорденыш с помощниками очень быстро свалил, бросив и загаров, и все остальное. Тащить повозку через лес было нельзя — она большая и стала бы цепляться за деревья и кусты, а ехать по дороге тоже чревато — где-то неподалеку есть я, сердитый и опасный.
Я поглядел на вытаращенные глаза угонщиков, на стрелу в виске одного из них и вспомнил старую китайскую пословицу, которая звучит как-то так: «Если достаточно долго сидеть на берегу реки, то в конце концов ты увидишь, как мимо проплывает труп твоего врага». Несчастные идиоты угнали не повозку и загаров, а свою смерть… и поделом. Очень не люблю кидал и мошенников.
На освобождение запутавшихся и очумело таращивших глаза загаров понадобилось минут двадцать: пришлось распрягать их, разворачивать телегу — вот когда пригодилась моя земная сила, — потом опять запрягать. Но в конце концов повозка все-таки оказалась на дороге, и моя команда медленно, с руганью и ворчанием погрузилась в нее.
В стенках повозки зияли дыры, пробитые прилетевшими стрелами, но несмотря ни на что, теперь дорога пошла веселее, ехать — это не пешкодралом ноги сбивать. Честно говоря, я с детства считаю, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — все-таки горожанин, а не бушмен какой-нибудь.
Трупы мы обшарили, но ничего на них не нашли, никаких денег из тех, что они получили от трактирщика, — похоже, их уже обшарили нападавшие. В повозке тоже ничего не было, кроме залетных стрел.
Выкинув из головы неблагодарных матросов, я приказал Рункаду двигаться вперед, и скоро загары уже тянули нас по дороге, пыхтя и наращивая ход. Рункад горел желанием снести весь гребаный замок лорда с лица планеты, но я остановил его: да демон с ним, все равно нарвется когда-нибудь маленький гаденыш, и ему снесут голову… или поджарят, как папашу. Некогда нам заниматься карательными экспедициями — цели стоят совсем другие.
Постепенно происшествие стало забываться, ребята оживились — стали смеяться, рассказывать что-то из своей жизни, а я положил голову на упругое бедро Рилы и сквозь дремоту слушал их болтовню, мечтал о будущем, обдумывал прошедшее и размышлял о настоящем — до столицы осталось совсем немного, неожиданностей вроде как не предвидится. С чего начать? Как искать этого продавца, который привез Аргану сюда? На рынок идти?
«Да ладно, — лениво подумал я, — война план покажет. Найду, первый раз, что ли…»
Вначале нужно будет к отцу Рункада заявиться и сдать отпрыска с рук на руки — если он приличный мужик, скорее всего, в помощи не откажет. А что с их родовым мечом делать? Куда мне его теперь? Отдать им? Так он целое состояние стоит, так просто взять и отдать? Хорошо, будем рассуждать. Зачем он мне? Если только как сокровище, сам по себе. Он свое дело сделал, дал мне возможность дожить до того момента, когда у меня проявился дар шамана, теперь как-то даже стремно ходить с мечом, как простому вояке. Как-никак великий шаман!
Я усмехнулся своим мыслям — вона как я загордился, как стал шарики огненные кидать. А что я еще кроме шариков умею? Что? Лечить умею! Еще как умею! Так мало кто умеет, если верить ребятам. Да я и сам знал, что такие способности из разряда экстраординарных. «Спасибо тебе, Семя!» — потянулся я душой к симбионту и получил теплый отклик, как будто кто-то погладил меня мягкой ладонью по голове. Приятно все-таки знать, что у меня с собой всегда есть друг, который не оставит в беде… и приятно осознавать себя великим, особенным…
От этих мыслей мне стало еще смешнее — я как-то никогда не был чересчур амбициозным: ну, есть что поесть, есть чем чресла прикрыть, выпить… крыша над головой имеется — чего мне еще надо? Власти? Я ее как-то никогда не жаждал, не жажду и сейчас. Ладно, вернусь-ка я к мечу. Правильнее будет все-таки возвратить его в семью могущественных лордов, так я убью двух зайцев: приобрету сильных союзников, а кроме того — избавлюсь от сокровища, за которое все норовят убить. Носить этот меч — все равно как ночью где-нибудь в негритянском квартале нацепить на себя килограммы золота и освещать себя фонариком, рассчитывая, что все кончится хорошо. Все, решено: меч уйдет туда, откуда пришел. Вот только как я буду освобождать Аргану в этом случае? Денег, достаточных для ее выкупа, у меня нет. Силой? Поубивать кучу народа и потом бегать по континенту, как загнанный зверь? Нет уж, теперь я не один, теперь за мной стоит куча народа, вот эти ребята, к примеру, и я в ответе за них, как ни банально это звучит.
Наконец мысли меня захлестнули так, что я уснул, уткнувшись носом в пахнущую душистым мылом ногу Рилы, и проснулся только в обед, когда мы остановились у ручья, чтобы перекусить и напоить загаров.
Обед прошел без проблем, без каких-то важных событий, не считая купания нашей орды в затончике ручья, которое повергло Рункада в краску. Даже будучи рабом, он так и не привык к свободным нравам Арканака — воспитание другое, и скачущие вокруг голые девки заставляли его смущаться и прикрывать естество в боязни быть уличенным в нескромных помыслах.
Вечером мы остановились ночевать в заезжем дворе, мало чем отличающемся от того, где провели прошлую ночь. Наверное, их строили, как некогда столовые в России — по одному проекту, и они были похожи, как близнецы.
Так прошло пять дней нашего путешествия, пока наконец мы не увидели стены города Гракатора, столицы Арзумской империи.
Честно говоря, стены меня не особенно вдохновили — видали и побольше. Вру, конечно. Кроме как в кино, я ничего подобного еще не видал, но все-таки я представлял что-то более масштабное. А тут — стены как стены, на них бродят и сидят солдаты… въезд, как на рынок где-нибудь в Саратове, платный, шлагбаум покрашен красно-белой краской, КПП с охранниками — только не в камуфляже, а в здешней броне и с мечами в ножнах — ну ничего, ничего этакого фантастического — рутина, скука, пыль, запах помоев и дохлятины, разлагающейся где-то под ближайшим затоптанным и заплеванным кустом.
Миновав ворота и уплатив грабительскую пошлину — по две монеты с человека, по пять с загаров и десять за повозку (бандиты чертовы! Еще бы платную дорогу сделали, как «Дон — Москва»!), — мы загромыхали по улицам столицы.
Рункад взахлеб рассказывал нам, где какие здания стоят, кто где живет, показывал императорский дворец, как всегда, выстроенный на возвышении в дальнем конце города, демонстрировал храмы богов, с куполами, покрытыми сияющими слюдяными пластинками, — выглядели они довольно симпатично — и, наконец, объявил, что мы приближаемся к его альма-матер — отцовскому дому, где он жил с рождения и до того момента, как попер меч предков и пустился во все тяжкие.
Парень как-то сразу притих и нахмурился, явно предвкушая пилюли, что достанутся от родителей, я сел рядом с ним на облучок и ободряюще похлопал по плечу:
— Не переживай. Они будут очень рады. Главное — живой вернулся, а там все забудется. Пошли.
Мы спрыгнули на землю — Рункад передал поводья Риле, имеющей опыт обращения с загарами — и направились к воротам большого поместья, окруженного тенистыми деревьями.
Ворота были закрыты, и Рункад дважды со всей силы врезал ногой по входной калитке сбоку от ворот. Она вздрогнула от ударов, за ней послышалось ворчание, и грубый мужской голос спросил:
— Какая скотина там так долбит в калитку?! Сейчас выйду, палку сломаю о ребра! Кто еще тут приперся?
Калитка раскрылась, и из нее вышел здоровенный кряжистый мужик с седыми усами — лет шестидесяти пяти, не меньше. Он был рассержен, замахнулся на Рункада палкой, вгляделся… и с криком выронил палку из рук:
— Молодой господин! Живой! А мы думали, что вы погибли, ваша мать убивается до сих пор, а отец весь седой стал! Ай-ай, как вы могли так поступить со своими родителями! Идите скорее, я сейчас им доложу!
Мужик убежал внутрь дома, как атакующий вепрь, а Рункад, украдкой смахнув слезу, сказал мне тихонько:
— Ну не болван ли я, а? Что натворил! Пойдемте, господин Манагер, поприсутствуете при том, как я буду получать порцию трепки, и за дело, надо сказать! Заслужил — получи, не правда ли?
Я согласно кивнул и зашел следом за парнем во двор, вымощенный гладкими розовыми плитами песчаника. Осмотрелся — очень красиво: клумбы цветов, небольшие декоративные водоемчики, прихотливо разбросанные по территории, не меньше гектара… «Богатенькие люди, — подумалось мне, — и вкус имеют, очень гламурненько выглядит».
Во двор высыпала толпа во главе со стройным высоченным мужиком, похожим на постаревшего Рункада. Женщина — как я догадался, его мать — кинулась к блудному сыну и стала рыдать, поглаживая его по щеке, обезображенной шрамом.
Подошел отец, с бледным лицом, и, не отстраняя мать, обнял одновременно и сына и жену, а потом, неожиданно, резко влепил своему отпрыску пощечину:
— Как ты мог?! Мать чуть не умерла, думала, ты погиб! — Потом он опять обнял сына и долго не отпускал его, похлопывая по спине большущей ладонью.
Я глядел на это воссоединение поколений, и у меня даже в глазах защипало — вспомнились мои родители, бабушка с дедушкой — я-то их никогда теперь не увижу, скорее всего… Как они там? Бегаю тут, пыряю всяких уродов палками, выживаю — и не подумал ни разу: а как они там без меня-то? Небось тоже плачут… От этих мыслей я еще больше расстроился и чуть не зашмыгал носом, потом опомнился, взял себя в руки и продолжил смотреть представление на тему «Возвращение блудного сына».
Папаша перевел взгляд на меня, осмотрел с ног до головы, и его глаза расширились от удивления:
— Кто это, сын? Почему у него наш родовой меч? Как он у него оказался?
— Мне надо будет многое тебе рассказать, отец. Это мой друг, господин Манагер, он меня спас, выкупив из рабства. — Мать парня при этих словах ахнула от ужаса. — Меч у него по праву, я тебе все расскажу. Может, пройдем в дом, чтобы объясняться не на улице — слишком много ушей вокруг. Только вот еще что: со мной мои друзья, с которыми я прибыл из Арканака, прошу тебя, прими их как лучших гостей. У ворот стоит повозка, пусть они въедут, хорошо? А мы сейчас тебе все расскажем.
Дождавшись, когда ворота откроются, повозка въедет во двор и наших спутников усадят за столик в тени дерева, у небольшого прудика, мы прошли с хозяином дома в его кабинет, где плюхнулись в кожаные кресла, пахнущие каким-то ароматическим маслом.
— Ну что же, рассказывай, сын. Все по порядку рассказывай! — Мужчина откинулся на спинку кресла и замер в ожидании.
Рассказ занял не меньше часа, может быть, даже больше, и прерывался короткими наводящими вопросами отца Рункада — все в тему и все по делу, и это доказывало, что великими лордами становятся не просто так. Надо не только иметь башку на плечах, но еще и суметь ее сохранить.
Наконец Рункад выдохся, и хозяин дома принялся за меня.
Полчаса он расспрашивал меня так и сяк, как будто пытаясь поймать на противоречиях — все-таки у него за плечами школа придворных интриг, — я спокойно отвечал на все вопросы, прямо отвечал… ну, почти прямо. Рассказывать о Хранителях я не собирался, даже если это какой-то великий лорд… и тем более — если это великий лорд.
Через полчаса допроса лорд замолчал и минут пять сидел не шевелясь, полуприкрыв глаза, затем выдал:
— У меня нет претензий к вам, господин Манагер, что вы завладели драгоценностью — нашим родовым мечом. Вы взяли его по праву. Более того, я обязан вам — вы спасли моего наследника, будущее моего рода, и за это никаких мечей не жалко. Я постараюсь помочь вам найти вашу подругу. Я имею большое влияние в империи, при дворе, не думаю, что это будет сложно, так что — если она жива, если она тут — вы ее получите, деньги пусть вас не волнуют. Считайте, она уже у вас. Мы не бедные люди. И не скоты какие-нибудь, чтобы не понимать, что вы сделали для нашего семейства. Вы и ваши спутники будете обеспечены, а если пожелаете отправиться домой, то уедете с почетом и, если надо, охраной. Ну и, разумеется, с кругленькой суммой, пусть это будет компенсацией за ваши потери во время путешествия. Вы дважды спасли моего сына, и если бы я мог, дважды бы вас отблагодарил. Пока я жив, вы получите от меня любую разумную помощь. Я вам это гарантирую.
Лорд встал и, наклонив седую голову с воинским хвостиком, поклонился мне. Так, наверное, он не кланялся даже своему императору.
Я тоже встал, немного подумал, поклонился и, вынув из-за пояса меч, протянул ему со словами:
— Возьмите. Я не могу лишить вашу семью родового сокровища. Жалко, конечно, меч очень, очень… в общем, это настоящее сокровище, для великих воинов. Наверное, ваш род славится такими воинами, так как носить его мог только эпический герой.
Лорд слегка покраснел от удовольствия — все-таки на похвалу и лесть падки все, что бы кто по этому поводу ни говорил, — принял меч и, слегка усмехнувшись, сказал:
— Благодарю вас, господин Манагер. Это действительно щедрый и благородный поступок. Меч в самом деле великолепный, но бывают и не хуже. Мы что-нибудь придумаем по этому поводу, — подмигнул он мне, как мальчишка. — Этот меч дорог нам тем, что он наш родовой, память о наших предках, им владели десятки поколений. Пойдемте за праздничный стол, мы должны отметить возвращение наследника.
Мы жили в поместье лорда Амардага уже три дня. Эти три дня прошли под сенью отцовской любви, осеняющей не только сына, но и тех, кто ему был дорог. Мы объедались деликатесами, купались в каменных ваннах с горячей водой, плескались в прохладных прудиках. Одели нас, как кукол: девушки щеголяли в нарядах из самых дорогих тканей, подчеркивающих их красоту, меня тоже, хотя я и вяло сопротивлялся этому, обрядили в самую лучшую одежду, со словами: «Друзья наследника не должны ходить как оборванцы!»
Мне настолько все это было странно и подозрительно, что я как-то спросил Рункада: какого демона они все время твердят о наследнике, как о каком-то принце, отчего столько почестей ему и его друзьям? На что он, смеясь, ответил, что он и правда почти принц — в жилах его отца, а значит, и в его жилах течет королевская кровь, поскольку его семейство находится в родстве с императором, и в случае каких-то сложных махинаций и политических пертурбаций он может занять трон.
Я после этих слов чуть не сел. Вот черт! И правда — спасал принца! Ну, почти принца. Чего только не бывает в жизни…
Как-то, на третий день нашего пребывания в гостях, в дверь комнаты, где я сидел с Рилой и собирался предаться разговорам, плавно переходящим в более тесное общение, кто-то постучал. Я разрешил войти, и на пороге появился сам лорд, взволнованный и торжественный.
— Нашел я вашу подругу. Вот только одна загвоздка есть… потом узнаете, — сообщил он.
Я попытался выспросить его поточнее — что, как, где? — и выяснил, что она жива и здорова и сейчас находится у другого великого лорда — не приятеля, но хорошего знакомого Амардага, к которому мы сейчас и отправимся.
Рила порывалась ехать со мной, но я оставил ее в поместье. Почему-то мне показалось неуместным предстать перед своей старой подругой в компании новой, почти что жены, как она любит говорить. В общем, не хотелось каких-то волнений и объяснений до тех пор, пока я до конца во всем не разберусь.
Какую-то более подробную информацию об Аргане я из лорда так и не выудил — он только посмеивался и отшучивался, говоря, что дело довольно сложное и я должен быть готов к неожиданности.
Дорога много времени не заняла — все особняки богатых людей всегда стоят примерно в одном и том же районе, так что через двадцать минут мы оказались у открытых ворот огромного поместья, примерно такого же, как и у семьи Элия.
Слуга провел нас к парадному подъезду, где нас встретил сам хозяин — мужчина лет сорока с интересным и умным лицом, на котором было написано любопытство относительно цели нашего визита. Как оказалось, Амардаг не сообщил ему никаких подробностей, а просто попросил аудиенции, как один великий лорд другого великого лорда.
Хозяин проводил нас в большую комнату с дорогой обстановкой — интерьер был украшен инкрустированными драгоценными камнями столами, роскошной посудой, сверкающими самоцветами — усадил в кресла и, разместившись напротив, спросил:
— Могу я узнать о цели вашего визита, господа?
Амардаг слегка нахмурился, подбирая слова, и в этот момент за моей спиной вдруг стукнула дверь, и хозяин дома сказал с любовью:
— Представлю вам: это моя любимая наложница, практически жена. Ее зовут Аргана. Милая, поздоровайся с гостями!
Сказать, что я охренел, — ничего не сказать! Потом Амардаг рассказывал мне со смехом, что я выглядел так, как будто увидел выходящее из моря легендарное чудовище размером с пятьдесят домов. Я побелел, вытаращил глаза и выдавил с натугой:
— Ты?!
Аргана охнула, прижала ладонь к губам, а потом бросилась ко мне, обхватив меня руками, и заплакала:
— Ты?! Как ты тут оказался? Как ты меня нашел?
— Я искал. Я шел за тобой по пятам и нашел.
Обняв ее покрепче, я почувствовал, что мне что-то мешает. Посмотрел вниз — у нее торчал внушительный животик. Я поднял брови, как бы спрашивая: да? Она опустила ресницы утвердительно, потом легонько покачала головой из стороны в сторону — нет, не надо! Я понял: это был мой ребенок, но она не хотела, чтобы кто-то знал об этом, кроме меня, и скоро я понял почему.
Хозяин особняка с тревогой следил за нашими немыми переговорами, вряд ли что-то понял, но нахмурился и спросил:
— Что все это значит? Откуда вы знаете мою любимую подругу? Ее нельзя волновать — она носит моего наследника! Боги много лет не давали мне счастья иметь детей, и вот мне удалось — с ней! Как только она родит — мы заключим с ней брак, чтобы мой наследник стал официально признанным лордом из семьи Ассунта! Иди сюда, любовь моя!
Лорд подозвал к себе мою бывшую подругу, грустно улыбнувшуюся мне напоследок, прижал к себе левой рукой и сказал:
— Я купил ее у торговца редкостями Атурраса. Он сказал, что девушка из свободного племени воинов акома и ее похитили охотники за рабами. Она еще девственница и никогда не была с мужчиной — ей всего шестнадцать лет. Акома, со слов торговца, славятся плодовитостью и здоровьем, и если я хочу иметь наследника, то могу ее купить, освободить и тогда точно получу нужный результат. Я так и сделал. Видите ее живот — растет, как на дрожжах! Скоро увидит свет мой наследник! Да, я проверил у шамана — она правда была девственницей, я первый ее мужчина! Теперь у меня будет наследник. Ну или наследница — все равно хорошо. Теперь я хочу услышать ваш рассказ, господа. Откуда вы ее знаете и что за молодой человек с вами, господин Амардаг?
Отец Рункада с интересом приготовился слушать, как я буду выпутываться из щекотливой ситуации, а я замер, сооружая в голове небоскребы лжи и водопады брехни.
Мне было трудно сосредоточиться — мысль о том, что Аргана беременна моим ребенком, приводила меня в смятенное состояние, я никак не мог понять, как к этому относиться. И главное — как это вышло? Их же вроде «зашаманивали» от беременности! Видимо, или срок «зашаманивания» кончился, или мои живчики плевали на все барьеры и с визгом внедрились куда им надо, получив искомый результат. Ну да ладно, начнем витийствовать:
— Я тоже акома, ее брат… — Тут я закашлялся под сочувственным взглядом Арганы. — Однажды мы возвращались с прогулки на водопад, и на нас напали охотники за рабами. Мы с Васоной, нашей подругой, убили нескольких из них, но остальные захватили Аргану и увезли ее в неизвестном направлении. Когда похоронили Васону… — Услышав это, Аргана вздрогнула и заплакала навзрыд. Похоже, она не знала, что подругу убили. Мы дождались, когда Аргана успокоилась, и я продолжил: — Когда похоронили Васону, я ушел из деревни искать Аргану, поклявшись освободить ее из рук работорговцев. Для этого я пересек море, и вот я здесь. И что я вижу? Она свободна и беременна вашим наследником! Честно говоря, я потрясен. Я предполагал, что она находится где-то в застенках мерзкого работорговца, и никак не ожидал увидеть ее в таком обществе, как вы, уважаемый лорд. И сейчас я даже не знаю, что сказать, клянусь вам.
Лорд довольно усмехнулся:
— Я понимаю вас, уважаемый…
— Господин Манагер, — подсказал Амардаг.
— Господин Манагер, — продолжил он, — вы приехали сюда, полный гнева, с желанием освободить несчастную сестру, а она тут счастлива… Не правда ли, любовь моя? — Аргана всем своим видом изобразила радость. — Я купил ее и счастлив с ней, так что вы теперь, можно сказать, мой родственник! Я даже хочу соблюсти обычай предков и дать вам хороший выкуп за вашу сестру. Ведь так у вас принято делать?
Я автоматически утвердительно кивнул, и лорд с удовлетворением продолжил:
— Я дам вам выкуп за сестру, мы с ней официально заключим брак, и она будет госпожой Ассунта! Уважаемой и очень важной персоной в империи!
— Извините, — перебил я лорда, — а ничего, что она была до этого рабыней? Как ваша знать отнесется к такому факту? Не будут ли они ее унижать, напоминая о прошлом?
— Кто посмеет унижать госпожу из семьи Ассунта? Только идиоты! У меня достаточно влияния, чтобы раздавить их, как жуков! Да наша история пестрит женитьбами на пленных арканакских женщинах или бывших рабынях. У нас нет пожизненного рабства, как в Арканаке. Здесь раб — это просто социальный статус, поэтому любой невольник может либо самостоятельно выкупиться, либо быть освобожденным. Тем более что по рождению она свободная женщина, да еще из очень редкого и красивого племени — я никогда еще не видел таких прекрасных женщин, как моя Аргана! Она такая… такая… В общем, я влюблен в нее, как мальчишка!
Амардаг покивал, подтверждая его слова:
— Да, все верно сказал — закон допускает такое. — Потом предложил: — Господин Грантуг, давайте позволим им поговорить наедине, брат и сестра давно не видели друг друга, им есть что сказать, а мы пока обсудим последнее заседание торгового совета. Что-то семья Паранаг обнаглела! Они пытаются захватить монополию на поставку зерна императорским войскам. С этим что-то надо делать! — Амардаг отвел Грантуга подальше от нас, незаметно подмигнув мне, и мы остались наедине с моей подругой.
Она была красива, как ангел, и выглядела правда, как подросток, — это всегда было неотъемлемое свойство женщин племени акома. Аргана улыбнулась мне грустно, а потом всхлипнула:
— Жалко Васону! Я думала, вы успели убежать…
— Жалко. Но я их всех убил — всех, кто там тогда был. Я отомстил за нее. А что за история с девственностью? Чего он тут рассказывал какие-то чудеса? Девственница? Это после того, как мы с тобой каждый день кувыркались, как мунга? Может, это мне приснилось? И про шестнадцать лет?
Аргана хихикнула:
— Да ладно тебе — ты же все понял, я же вижу. Это все торговец, он придумал. Они с шаманом восстановили мне девственность и продали меня лорду, сказав, что мне шестнадцать лет, — я же выгляжу, как и все женщины-акома, невинной девочкой. Все лучше, чем оказаться в борделе или же у какого-нибудь извращенца-маньяка типа Амунга!
— Знаешь, да?
— Знаю. Видела… — И Аргана с ужасом в глазах воскликнула: — Чтоб он сдох, тварь!
— Сдох. Я убил и его. Я убил всех, кто нанес тебе вред. Ну что будем делать, подруга моя? Бывшая…
— А что делать? Ничего не будем делать… — Аргана вздохнула. — Это самый лучший выход, какой есть. Теперь я скоро стану госпожой Ассунта. А сын твой будет лордом Ассунта. Сын, сын, я знаю. Сдери с лорда выкуп побольше — уж не меньше десяти золотых. Торговец меня за двадцать продал, скотина… Только не убивай его, торговца, ладно? Так-то он был добр ко мне, не обижал, только держал на привязи все время — боялся, что сбегу.
— А он не разболтает про беременность? Лорд, я вижу, наивен в этом деле, не станут ли торговец и шаман потом шантажировать тебя?
— Как станут, так и перестанут, иначе жизнью поплатятся! — Взгляд Арганы стал стальным, теперь передо мной стояла женщина-акома, боец не хуже мужчин. — Когда я рожу мальчика и стану госпожой Ассунта, ко мне ни одна сволочь не подступится, побоятся! Прости меня, Вас, что не ухожу с тобой, но так будет лучше, ты же знаешь.
— Знаю, — согласился я, и меня охватила грусть. — Вот так когда-то все кончается и любовь тоже.
Из особняка семьи Ассунта я вышел отягощенный десятью золотыми монетами — целым состоянием, по здешним меркам. Лорд не торговался ни секунду, достал из шкатулки и отдал мне требуемую сумму, сказав, что такое сокровище, как Аргана, стоит в тысячу раз больше. Я не протестовал…
Обратно мы ехали молча, я погрузился в свои мысли, Амардаг в свои, и, только уже подъезжая к собственному поместью, лорд сказал:
— Это же ваш ребенок, да? Не беспокойтесь, я никому не скажу. Тайна умрет со мной. Никому. Я ваш друг, можете на меня рассчитывать.
Мы вышли из возка, обитого дорогой кожей, и направились в дом по лестнице, отделанной ценным камнем.
Я добился своей цели, ради которой пересек два материка и море. В душе было пусто и спокойно. Что там дальше? Кто знает… Пока что я собирался просто пожить для себя, и что там будет дальше — покажет время. У меня есть Рила, мои друзья, состояние. Что еще желать Манагеру — воину, шаману, Хранителю?
Песня Ю. Кукина «Тридцать лет».
«Чем чудовищнее ложь, тем легче верят в нее массы» — выражение Й. Геббельса.
И. Ганзелка и М. Зигмунд — путешественники и писатели, авторы книг «Меж двух океанов», «Там за рекою Аргентина», «Перевернутый полумесяц», «Африка грез и действительности» и др.