Есть такие взрослые, которым надо время от времени возвращаться в детство. Пусть ненадолго, на месяц или всего на пару недель. То есть забыть о том, что они солидные, занятые люди, у которых очень серьезная и напряженная жизнь, трудная работа. Забыть и снова стать такими, какими они были в двенадцать, тринадцать или в четырнадцать лет. Не думать о работе, деньгах, разных там сложностях жизни, а играть, мечтать и фантазировать, до хрипоты спорить со старыми друзьями о какой-нибудь сущей ерунде вроде «бермудских треугольников», НЛО, «снежных людей», пиратских кладов и так далее. Неважно, что при этом их собственным детям уже исполнилось двенадцать или даже больше…

Когда-то папа Сережки Рябцева очень любил читать приключенческие книжки — Жюля Верна, Майн Рида, Луи Буссенара, Рафаэля Сабатини, Роберта Стивенсона и другие. Там отважные путешественники переплывали моря и океаны, преодолевали знойные пустыни, саванны и джунгли, взбирались на неприступные горы. Они отважно сражались со стихиями и разными злодеями, которые мешали им достичь своей цели, — и побеждали. Конечно, Сережкиному папе тоже хотелось отправиться в какое-нибудь опасное и необыкновенное путешествие, пережить невероятные приключения. Но… Все как-то не удавалось. Сперва надо было в школе учиться, затем — в институте. А потом он начал работать, женился на маме и появился Сережка. К тому же на то, чтоб поехать в какие-нибудь очень дальние страны, нужны были очень большие деньги, а у папы их не имелось.

Впрочем, папа еще в детстве придумал, как осуществить эту самую мечту о путешествиях и приключениях. Раз не удается по-настоящему отправиться куда-то — можно просто играть в эти самые путешествия и приключения. К тому же папе повезло с друзьями по двору и по школе. Они читали те же книжки, тоже мечтали о путешествиях и приключениях, а потому им легко было превращать самый обычный чахлый скверик во дворе старого московского дома то в джунгли, то в саванну или даже в морские просторы. Точно так же стоявший в глубине двора полуразвалившийся двухэтажный дом, давно выселенный и предназначенный под снос, мог по их фантазии превратиться то в загадочный замок, то в старинный фрегат, то в таинственную пещеру. И, конечно, они не только играли в те путешествия и приключения, о которых читали в книжках, но и придумывали новые. Папа с друзьями чертили карты стран и земель, не существовавших в природе, планы подземелий, где лежали клады, охраняемые всякими духами и привидениями, сочиняли разные тайнописи и шифры. Они даже рисовали свои выдуманные портреты — то есть тех героев, какими они хотели бы видеть себя в той или иной игре. Ведь папа и его друзья могли несколько дней подряд играть в пиратов, потом в индейцев или ковбоев, а еще через неделю — в рыцарей.

Конечно, так не могло продолжаться вечно. Потому что папа и его друзья в конце концов выросли и стали взрослыми. А взрослым людям положено заниматься взрослыми делами, кормить семьи и воспитывать собственных детей. И в этом смысле папа, как и четверо его друзей детства, никакого исключения не составлял. То есть большую часть времени они жили как самые обычные взрослые. Кроме того, они уже давно переехали из своих старых квартир и жили теперь далеко друг от друга, в разных концах Москвы. А дядя Толя вообще из Москвы уехал и жил в далекой глухой деревне. Поэтому встречаться всем пятерым вместе удавалось не часто. Но один раз в год они все-таки выбирали день, чтобы собраться вместе.

В этом, 2000, году они решили провести свою встречу в мае, на папин день рождения. Точнее, для того, чтоб отпраздновать свое общее двухсотлетие. Дело в том, что и папа, и все его друзья родились в 1960 году, то есть каждому из них в 2000-м исполнилось по сорок. А сорок помножить на пять равняется 200. Ясно, что у каждого дни рождения были свои. Дяде Коле сорок исполнилось в феврале, дяде Толе и дяде Олегу — в марте, дяде Вите — в апреле, а папе — в мае. Стало быть, именно в папин день рождения все пятеро уже стали сорокалетними, а всем вместе исполнилось двести лет. Такие общие дни рождения они до этого уже не раз отмечали. Начиная аж с 1970-го, когда отметили общее пятидесятилетие.

Вот тогда-то эти самые солидные и взрослые дядьки, — дядя Коля, оказывается, даже успел дедушкой стать! — собравшись за одним столом, на несколько часов превратились в мальчишек. Конечно, ни роста, ни веса у них не убыло, и седина у дяди Олега не исчезла, и лысина у дяди Вити осталась, и борода у дяди Толи, и усы у папы и дяди Коли никуда не пропали. То есть внешность у всех осталась такая, как была, но манеры и ухватки стали такие же, как у Сережкиных ровесников.

Дядя Коля первым запел, а все остальные подхватили нарочито грубыми голосами пиратскую песню:

Сережка этой песни никогда не слышал, хотя фильмов про пиратов смотрел много. Ему даже на минутку показалось, будто и папа, и все его друзья на самом деле когда-то ходили по морям под «Веселым Роджером» — так лихо и грозно они эту песню спели. Хотя Сережка, конечно, знал, что никакие они не пираты: дядя Коля — инженер-компьютерщик, дядя Толя — художник, дядя Витя — инженер-автомеханик, дядя Олег — подполковник авиации, а сам Сережкин папа — врач-кардиолог. Просто вспомнили свою детскую игру, в которую играли почти тридцать лет назад.

После того как друзья-приятели допели песню, они вдруг вспомнили, как называли друг друга тогда, когда играли в пиратов. Тут выяснилось, что в те времена папу никто не звал Иваном Сергеевичем, как сейчас, и тем более профессором Рябцевым. Оказывается, был он в игре Джон Рябая Морда. Но он вовсе не обижался, тем более что лицо у него было вовсе не рябое. Просто пиратам нужно было иметь грубые, устрашающие клички. Поэтому дядю Олега именовали Кривоногим Биллом, дядю Витю — Гарри Костоломом, дядю Колю — Ником Головорезом, а дядю Толю — Одноглазым Крокодилом. Но эти прозвища возникали только в игре и сохранялись в большой тайне.

Папа с друзьями просидели допоздна, и, конечно, Сережке, которому завтра надо было идти в школу, пришлось ложиться спать гораздо раньше. Но он еще какое-то время не спал и слушал, как бывшие «пираты» вполголоса — мама им запретила громко говорить! — заговорщицким тоном что-то обсуждали. Наверное так же, как в детстве, когда они для себя всякие тайны придумывали. К сожалению, тогда Сережке ничего расслышать не удалось, но о том, что эти взрослые мальчишки что-то затевают, он сразу догадался.

Еще несколько недель прошли в самой деятельной подготовке к путешествию. Конечно, родители работать продолжали, поэтому занимались ею в свободное время. Мама закупала продукты, а папа с Сережкой учились собирать и разбирать байдарку, что оказалось весьма непростым делом. Надо было еще разобраться во всех этих шпангоутах, стрингерах, кильсонах и понять, как их правильно между собой соединить и потом запихнуть каркас лодки в ее прорезиненную обшивку. Кроме того, не худо было бы научиться грести, то есть съездить куда-нибудь на подмосковные водохранилища и потренироваться на настоящей воде. Но погода почти весь июнь стояла плохая, к тому же папу несколько раз вызывали в выходные на срочные консультации. Так что пришлось ограничиться тренировкой в гребле на полу квартиры. То есть сидеть в собранной байдарке и грести веслами по воздуху. Как это делать, папа прочитал в книжке.

В конце концов долгожданный день отъезда наступил.

Наверно, когда папа и его друзья обсуждали идею своего путешествия, то и впрямь не собирались брать девчонок. Во всяком случае, думали, что им удастся без них обойтись. Поэтому папа, наверно, очень волновался, не засмеют ли его приятели, когда он появится на вокзале с женой и сыном. По крайней мере, так показалось Сережке. Однако, когда у табло поездов дальнего следования на Ярославском вокзале один за другим стали появляться «пираты» в сопровождении жен и детей, у папы отлегло от сердца.

Дядя Коля, правда, привел семейство не в полном составе. Его старшая дочка с мужем остались дома — возиться с маленькой внучкой. Поэтому он взял с собой только жену тетю Таню с младшим сыном Степой. Этот самый младший сын, однако, уже перешел в одиннадцатый класс и был почти на голову выше своего папы, отчего Сережке все время хотелось назвать его «дядей Степой».

У дяди Вити «экипаж» вообще был женский, если, конечно, его самого не считать. Сам дядя Витя был большой и толстый, а его жена тетя Клава и обе дочки маленькие и толстенькие. Дочек этих родители звали очень смешно: Таська и Татаська. Вообще-то, Таську по-настоящему именовали Таисией, а Татаську — Натальей. Как родители их друг от друга отличали, Сережка долго не мог понять — близняшки выглядели совершенно одинаковыми. Только потом он присмотрелся и обнаружил, что у Таськи на локтях джинсовой курточки были пришиты черные кожаные заплатки, а у Татаськи — коричневые.

Дядя Олег пришел с тетей Ниной и сыном Васькой, который, как и Сережка, перешел в седьмой класс. Тут сразу было видно, что это семейство военное: все трое были одеты в пятнистые камуфляжки, из-под которых выглядывали бело-голубые тельняшки. И рюкзаки у них были тоже из камуфляжной ткани, и даже байдарка в камуфляжном чехле.

Дядя Толя на вокзал не пришел, потому что ему никуда ехать не требовалось. Он уже был на месте, у себя дома в деревне. Именно оттуда и должен был начаться поход.

Подошел поезд, все влезли в один плацкартный вагон, только в разные отсеки. Наконец поехали. Сережка хотел залезть на верхнюю полку, но мама запретила — боялась, что он оттуда свалится. В общем, наверх отправили папу, а Сережка неплохо заснул и на нижней, потому что очень хотел поскорее доехать. Ведь приехать на место должны были уже утром, а когда спишь, времени не замечаешь.

Заснуть-то он заснул, но вот сон увидел странный и немного жутковатый.

Приснилась ему, как ни странно, папина чашка. Та самая, которая разбилась в тот день, когда папа купил байдарку. Точнее, Сережка увидел уже не чашку, а ее осколки — такими, как их папа в мусор выбрасывал. Эти осколки лежали поверх кучи какого-то другого хлама, но что в этой куче еще лежит, Сережка не сумел разглядеть. Просто не успел, потому что осколки вдруг стали чернеть и превращаться в живые существа. Самый большой осколок резко увеличился в размерах и превратился в огромную черную птицу. Второй, поменьше, преобразился в большую черную змею. Третий увеличился не так сильно и стал противной серой крысой. Четвертый — лягушкой, а пятый — маленьким пауком. Потом лягушка съела паука, крыса съела лягушку, змея проглотила крысу, а змею склевала птица. После этого у птицы в глазах словно бы зардели уголья, и она направила эти горящие глаза в сторону Сережки. Ему стало очень страшно, показалось, будто птица на него набросится… Рябцев даже заорал с перепугу и проснулся.

Конечно, никакой огненно-глазой птицы рядом не оказалось. И дверь купе была задвинута, и окно затянуто плотной кожаной шторкой.

— Что с тобой? — испуганно спросила мама, которую разбудил этот крик. — Ты что, с полки упал?

— Н-нет, — пробормотал Сережка, — мне сон страшный приснился.

Он хотел было рассказать маме о том, что видел во сне, но тут внезапно послышался металлический щелчок, и кожаная шторка, закрывавшая окно, с шорохом поднялась вверх.

— Ай! — вскрикнул Сережка и от страха глаза выпучил. — Там!..

А за окном вагона расстилалось просторное поле, освещенное мертвенно-голубым лунным светом, а по голубовато-серому небу тянулись продолговатые белесые облака. У горизонта тянулась длинная, непроглядно-черная зубчатая стена леса. И Сережке на несколько секунд показалось, будто где-то там, на границе между небом и лесом, мигнули те самые красноватые глаза-угольки… А еще через несколько мгновений на фоне неба мелькнул силуэт огромной черной птицы, несшейся в сторону поезда. Сережка охнул от ужаса, опасаясь, что птица врежется в окно вагона, но в нескольких метрах от стекла огненно-глазая стремительно взмыла вверх и исчезла из виду.

— Да что ты, сынок? — изумилась мама, которая тоже увидела птицу. — Это же просто ворона! Наверное, заснула на дереве рядом с дорогой, а поезд ее вспугнул…

— У нее глаза светились… — пролепетал Сережка дрожащим голосом.

— Ерунда! — усмехнулась мама. — Просто у нее в глазах отражались блики от освещенных окон поезда!

Сережке стало стыдно. Действительно, чего он, дурак, испугался?!

— Я, конечно, не специалист-невропатолог, — скромно заметил папа, которого тоже разбудил шум, — но думаю, что пол таблетки димедрола этому ребенку не помешает. По крайней мере, он нормально выспится.

Утром Сережку разбудили только перед самой станцией — так хорошо ему спалось под стук колес и пол таблетки димедрола. Он даже умыться не успел, времени не хватило. Поэтому о том, что во сне привиделось, Рябцев-младший быстро забыл…

Конечно, мамины опасения насчет того, что на севере в июле будет снег лежать, ничуточки не оправдались. Напротив, если в Москве, когда уезжали, было прохладно, то тут, едва вылезли из вагона, сразу почувствовали жару. Может, не совсем похожую на крымскую, но под тридцать градусов, не меньше.

На маленькой станции, кроме путешественников, никто из поезда не вышел. И то толстая тетка-дежурная сильно удивилась. Как видно, давненько не видела, чтобы здесь столько людей сразу высаживалось. А тут — аж тринадцать человек! Восемь взрослых и пятеро детей, если, конечно, двухметрового Степу тоже за ребенка считать.

Прямо у дверей вагона всех москвичей встречал дядя Толя. Он приехал на грузовичке «Газель», которая, как известно, может перевозить полторы тонны груза. Когда в кузов запихнули четыре байдарки, а потом еще и двенадцать человек с рюкзаками — тетю Таню в кабину усадили, потому что она уже бабушкой числилась, — то Сережка подумал, будто машина вообще с места не сдвинется. Это же опасение и дядя Витя высказал, который даже без рюкзака сто килограммов весил. Он как автомеханик в машинах разбирался и заметил, что за целость подвески при такой нагрузке он ни за что не поручится. Но дядя Толя сказал, что он в своей подвеске уверен, поскольку ехать от станции недалече — всего полста километров. И машина, действительно, не только смогла сдвинуться, но и благополучно преодолела все эти километры. А вот сказать, что пассажиры совсем благополучно доехали, пожалуй, будет преувеличением. Дорога, по которой катила полуторка, была жутко пыльная, ухабистая и трясучая. Без миллиграмма асфальта, зато через каждые десять метров из-под грунта высовывались здоровенные булыжники. Их на дорогу никто не клал, просто их дождями из земли вымыло. Когда колесо наезжало на такой камень, то всех сидящих в кузове подбрасывало аж до самого тента, который был натянут над кузовом. Дядя Витя сказал, что это не дорога, а кромешный ад, и ездить по ней на машине — преступление перед техникой. Хуже всех пришлось, конечно, Степе, потому что он, как на грех, сидел под самой дугой, на которую натягивается тент. Как только машину подбрасывало, Степина головушка оказывалась в опасной близости от этой дуги. Юному дылде приходилось вытягивать руки, как волейболисту, ставящему блок у сетки, и упираться в дугу обеими ладонями. Но однажды он зазевался, не успел «блок поставить» и очень крепко приложился лбом. На дуге даже вмятина появилась, а Степа только поморщился и лоб почесал. Мама его, сидевшая в кабине, ничего не заметила, а папа, то есть дядя Коля, сказал гордо:

— У нас, Селивановых, лбы крепкие!

Сережку тоже много раз подбрасывало, но он, конечно, до тента и до дуги не долетал. Все-таки у небольшого роста есть кое-какие преимущества. Но вот пыли Рябцев-младший наглотался изрядно: так и скрипела на зубах.

Почти все время дорога шла лесом, несколько раз выезжали на поля, подымались на горки, переезжали речки по деревянным мостикам. Три или четыре раза проезжали через деревни и даже через большое село, но не останавливались и ехали дальше. А пыль все лезла в нос, грузовичок все трясся и трясся, подпрыгивал и подпрыгивал, и казалось, конца-краю этим мучениям не будет…

В общем, когда наконец машина добралась до деревни, где проживал дядя Толя, и остановилась около его дома, то всем показалось, что они заново на свет родились.

— Благодать! — жадно вдохнув свежего воздуха, воскликнул дядя Коля.

— Красота! — подтвердил дядя Витя.

— Здорово! — согласился дядя Олег.

— Чудо! — это уже Сережкин папа восхитился.

Деревня оказалась совсем маленькой. В ней только десять домов было, а жили только в трех. Остальные стояли пустые, заброшенные, мрачно-серые, с заколоченными окнами и дверями, а дворы и огороды заросли какими-то дикими кустами, крапивой и прочим бурьяном. В общем, ничего приятного глазу в этих домах не было. А вот те три дома, в которых жили, смотрелись совсем по-иному, будто их откуда-то из другой деревни сюда перенесли, а может, из другой страны или даже с другой планеты. Но скорее всего — из какой-нибудь сказки, потому что такие красивые избы Сережка только в сказочных фильмах видел.

Во-первых, в отличие от заброшенных, сложенных из голых посеревших от времени бревен, эти три были обшиты гладкими досками и выкрашены в яркие, радующие глаз цвета. Одна была нежно-зеленая, цвета молодой травы, другая — золотисто-желтая, солнечная, а третья, как раз та, где жил дядя Толя, — небесно-голубого цвета.

Во-вторых, у всех трех жилых изб на окнах — даже на слуховых чердачных! — имелись резные фигурные наличники и ставенки молочно-белого цвета, на которых рукой профессионального художника — дяди Толи, конечно! — были изображены разные птицы. И дятел, и глухарь, и журавль, и селезень, и еще какие-то, Сережке неизвестные — ну прямо, как живые!

А крылечки у изб были вообще как у настоящих теремков: с крашеными ступеньками, фигурными перилами, с точеными балясинами, а крыши над крылечками поддерживались резными столбами-скульптурами, изображавшими веселых приплясывающих мужичков в лаптях, с гармошками, дудками, балалайками и бубнами.

Но, конечно, дяди Толина изба была самая большая и красивая. Двухэтажная, с какими-то пристроечками и надстроечками, даже с башенкой, на которой флюгер имелся в виде золотого петушка, как в сказке Пушкина. И не только сама изба, но и все постройки во дворе: дровяной сарай, собачья конура, колодец, даже туалет-скворечник — все было отделано резными наличниками и красиво раскрашено. Забор, калитка и ворота тоже выглядели необычно: поверх выкрашенных в голубой цвет штакетин дядя Толя прибил вырезанные из дерева белые барельефы, изображающие медведей, лосей, кабанов, волков и оленей. А еще во дворе имелся маленький фонтан с бассейном. Вода из колодца с помощью насоса подавалась в большую бочку, упрятанную в ту самую деревянную башенку с флюгером, и оттуда самотеком шла по трубам в бассейн и высокой струйкой вылетала вверх изо рта опять-таки сказочной Золотой Рыбки, которая словно бы выскакивала из бассейна.

Дядя Толя познакомил всех приезжих со своей женой тетей Катей и дочкой Зоей, которая, как и Степа, в одиннадцатый класс перешла. Конечно, она до двух метров еще не доросла, но все равно была ужас какая длинная.

Конечно, приезд такого количества гостей не прошел мимо остальных жителей деревни, точнее, жительниц, потому что в тех двух избах жили только две старушки: Марья Николаевна и Дарья Степановна. Хотя им дядя Толя годился в сыновья, они его с большим уважением называли Анатолием Петровичем. Потому что это он им забесплатно отделал и покрасил избы, поправил заборы, а также весной помогал огород вскапывать, а осенью — копать картошку. И это при том, что у дяди Толи еще и свое хозяйство большое было.

Конечно, всем, пропылившимся и упревшим от жары во время поездки на «Газели», первым делом захотелось сходить на речку. Оказалось, что далеко идти не надо. Требовалось пройти по тропинке через огород, выйти через заднюю калитку и спуститься с небольшого пригорка. И полсотни метров в общей сложности не набиралось.

Вдоль реки густо росли кусты, но через них вела узкая тропка, по которой гости в сопровождении хозяев и вышли на небольшой песчаный пляжик. Конечно, все тут же стали раздеваться и плюхаться в речку. Наверно, уже давным-давно в этих местах такого шума не бывало. Казалось, будто сюда на какое-то время переселился один из многолюдных московских пляжей. Только вот вода в этой речке была совсем иная, чистая, прозрачная и прохладная, а не грязно-серо-коричневая, как в Москве. Тут и на середине речки, где метра два глубины, с поверхности дно хорошо виделось и даже рыбки, которые там плавали.

Но все-таки полтора десятка человек — это не тысяча и даже не сотня. Тем более что дно у речки было в основном песчаное, без всякого ила, течение быстрое, и замутить воду было очень сложно. Поэтому москвичи, хоть и набултыхались от души и смыли с себя напрочь городскую копоть и дорожную пыль, за час речку не испортили.

Когда все уже вволю накупались, дядя Толя сказал:

— Вот отсюда мы завтра и начнем поход. Соберем байдарки, погрузимся и пройдем три километра вверх по реке. Там река расходится на два рукава. Один, вот этот, где мы сейчас стоим, и есть настоящая река Новица, а второй, так называемая Старица, уходит куда-то влево, в лес, и, по карте судя, заканчивается в болоте. Но в болоте, как известно, вода стоячая, а в Старице течение есть. Значит, она куда-то дальше течет, верно? В нескольких километрах за болотом, в котором Старица как бы пропадает, находится озеро. Значит, там есть какая-то неизвестная протока, через которую Старица впадает в озеро. Если мы ее найдем, то сможем из озера спуститься вниз по речке Лихой до Большой реки, в которую впадает Новица…

— А потом по Большой реке поднимемся вверх до впадения Новицы и вернемся сюда! — не утерпев, воскликнул дядя Коля.

— Это ж настоящая кругосветка! — вскричал дядя Витя.

— Да еще плюс поиски неизвестного пролива, то есть протоки! — восхитился дядя Олег.

— Это же почти Северо-Западный проход, который искал сам капитан Джеймс Кук! — удачно припомнил Сережкин папа.

— Тот, которого съели? — поинтересовался Сережка, которому папа как-то раз рассказывал про этого капитана. Куку этому вообще-то, по разумению Сережки, здорово не везло. Он, правда, Австралию открыл, но потом выяснилось, что за сто лет до него эту самую Австралию открыли голландцы. Он бы мог открыть Антарктиду, но чуточку не доехал и объявил, что ее вообще не существует. А оказалось, что она все-таки существует и туда добрались русские капитаны Лазарев и Беллинсгаузен. Северо-Западного прохода Кук тоже не открыл, но зато заплыл на Гавайи и тамошние жители его за что-то съели в 1779 году.

— Будем надеяться, что нас там не съедят, — ядовито произнесла Сережкина мама.

— Аборигенов там точно нет, — улыбнулся дядя Толя. — Да и вообще никакого жилья в округе на пятьдесят километров. Наша деревня — самая ближняя. Хотя когда-то, говорят, вдоль Старицы даже села стояли. Только очень давно.

— И куда же они подевались? — с любопытством спросила Таська.

— Точно никто не знает, — развел руками дядя Толя, — дело еще аж в шестнадцатое веке было, при царе Иване Васильевиче Грозном.

— Это тот, который профессию поменял? — хихикнула Татаська, вспомнив старую комедию которую часто показывают по телевидению.

— В общем, тот, — усмехнулся дядя Толя, — хотя, конечно, профессию он не менял и в наше время не попадал. Это же фантастика все-таки.

— А если и насчет сел на Старице тоже фантастика? — спросил Степа. — Или просто легенда?

— Я в нашем областном краеведческом музее побывал и в архиве, — ответил дядя Толя. — В музее мне старинный чертеж показывали где были обозначены три села, стоявшие на Старице. А Новицы тогда вообще не было. То есть, она и была, но на чертеже, кроме леса, ничего не показано. А на более поздних картах, вычерченных уже в семнадцатом веке, никаких сел на Старице не помечено. Зато откуда-то Новица появилась, а на ней наша деревня. Занятно, не так ли?

— Ты им расскажи то, что бабушка Марья рассказывала! — посоветовала своему отцу Зоя. — Это так интересно… И страшно!

— Ну, это я попозже, — сказал дядя Толя. — А то нашим гостям, наверное, уже есть хочется. Они, поди, еще и не завтракали, а скоро обедать пора. Вот после обеда я им и расскажу эту страшную историю…

Действительно, после купания в речке всем здорово захотелось есть. А потому все гости усердно бросились помогать тете Кате и Зое готовить обед и накрывать на стол. А это оказалось непростым делом, потому что надо было аж тринадцать московских гостей накормить и рассадить по местам.

Впрочем, места хватило. В «тереме» на первом этаже была большая горница, где и пятьдесят человек можно было за стол пристроить. Там вдоль стен тянулись длинные деревянные лавки, а стол был раздвижной, собственной конструкции дяди Толи. Конечно, тоже отделанный под старину и очень красивый. Правда, накрыли его самыми обычными клеенками, но вообще-то тетя Катя хотела постелить гостям на стол льняные скатерти, которые она сама вышивала разными узорами. Когда же мамы увидели эти самые скатерти, то замахали руками: мол, это же произведение искусства, а у нас ужасно неаккуратные дети, они наверняка чего-нибудь прольют и испачкают эту красоту. Дескать, такие скатерти надо только по большим праздникам на стол стелить.

Сережка ел с большим аппетитом, потому что все было какое-то необычное и очень вкусное. Может, от свежего воздуха, а может, оттого, что большая часть кушаний была приготовлена не на газе (хотя такая плита, работавшая от большого баллона, в доме имелась), а в русской печке. А печь выглядела точь-в-точь как в сказке или в мультике. Ее не просто побелили, а еще и всякими яркими цветочками изукрасили. Дядя Толя при этом похвастался, что это не он рисовал, а Зоя.

Сказать по правде, Сережке отчего-то завидно стало. Он, еще когда в поезде общался с детьми папиных друзей, приметил, что они многому от своих родителей научились. Например, компьютеры дома были и у дяди Коли, и у Сережкиного папы, и у дяди Вити. И сам Сережка умел в компьютерные игры играть, и Таська с Татаськой, и даже Васька, хотя у его папы компьютера не имелось. Но по-настоящему понимал в компьютерах только дядя Коля. Он мог любой из них починить, и даже собрать из деталей новый. Именно он сделал папиному компьютеру «апгрейд», отчего тот из простого «Пентиума» сразу превратился в «Пентиум III». И Степа, как видно, папины премудрости изучил и запросто, как взрослый, растолковывал не шибко грамотному в технике Сережкиному папе, чем один процессор от другого отличается, чем лазерный принтер лучше струйного, какая фирма производит более дешевую и простую технику, а какая более дорогую и сложную. Конечно, он от папы все это услышал, сам втянулся и наверняка, когда школу закончит, пойдет по компьютерной части.

А Васька? В компьютерах он, конечно, много не соображал, но о самолетах рассуждал так, словно не одну сотню часов на истребителе налетал. И знал, чем F-15 от F-16 отличается, почему «Стелс» называют «самолетом-невидимкой» и как боевые самолеты от ракет ПВО уворачиваются, и еще много чего, о чем Сережка понятия не имел. Ясное дело — от отца узнал и сам, наверное, тоже летчиком станет, а может, даже космонавтом. А если здоровье не позволит, то будет авиаконструктором или просто авиационным инженером. Хотя, конечно, по нынешним временам это работа не очень денежная.

Наконец, даже Таська с Татаськой, девчонки казалось бы, а так волокут в автомобилях, что диву даешься! Сережка и трети того не знает про все эти подвески, сцепления, зажигания, карбюраторы. И за баранкой ни разу не сидел, потому что у них никогда своей машины не было. А эти толстушки могут сами завести машину и поехать. Правда, не в городе или по большой трассе, но где-нибудь на проселке — запросто. Это потому, что настоящие водительские права несовершеннолетним выдавать нельзя. А вырастут и будут вовсю гонять на своих личных машинах.

Короче, все дети папиных друзей от своих пап что-то полезное переняли. А он, Сережка, ничему такому нужному от папы не научился. Хотя вообще-то прекрасно понимал, что папа у него — настоящий ученый и отличный врач, который лечит людям сердца. Это вам не ухо-горло-нос! Очень много людей, как утверждала мама, на папу молятся и свечки ставят о здравии. Но при всем этом Сережка в его делах ничегошеньки не понимал. И хотя Сережке доводилось краем уха слышать всякие мудреные слова, типа «миокардит», «перикард», «митральный клапан» и даже «аорто-коронарное шунтирование», он абсолютно не представлял себе, что они значат. И был убежден, что уж кем-кем, а кардиологом он никогда не станет. Вовсе не потому, что это плохая или неинтересная профессия, а потому, что считал себя слишком тупым, чтоб в ней что-то понять. Эх, если бы папа сумел ему хоть что-нибудь объяснить, только как-нибудь попроще!

А знакомство с дяди Толиным домом и его семейством еще больше Сережку расстроило. Казалось бы, чему завидовать: живут далеко от Москвы и даже от своего областного центра, телевизор только ОРТ и РТР показывает, да и те плохо видно. В магазин, в школу, в клуб надо на машине ездить, а зимой, когда дорогу заметает, бульдозер нанимать, чтоб снег расчистили, или ехать на стареньком снегоходе «Буран». А если мороз за сорок — и вовсе не сладко! Надо шерстяную шлем-маску надевать, как у террориста, чтоб уши и нос не отмерзли, когда едешь. А дорога — кругом лес, а в лесу волки стаями шляются. Иногда к самой деревне подходят и воют. Был даже случай, когда медведь-шатун поблизости прогуливался. А это вовсе не добрый мишка, а очень даже страшный и опасный зверь. Потому что медведям, как известно, положено зимой в берлоге спать и лапу сосать. Так что если кто-то его зимой разбудит, когда в лесу ничего вкусного нет, он готов кого угодно сожрать. Даже человека. Но даже летом и даже тогда, когда стоит такая жаркая и солнечная погода, тут все-таки очень скучно. По соседству только две старые бабуси, которые жутко рады, если к ним раз в год кто-то из родни приезжает.

А вот поди ж ты: дядя Толя сумел себе тут сказочный терем построить, живет, творит и бабушкам помогает. Потому что у него золотые руки и доброе сердце. И тетя Катя с Зоей от него не отстают, тоже своими руками создают себе красивую жизнь. А смогли бы здесь жить папа с мамой и Сережка? Нет! Даже не потому, что тут нет кардиологического центра, а потому что у них нет таких рук, как у дяди Толи, тети Кати или Зои. Папа вон даже дырку в бетонной стене, чтоб карниз повесить, как следует просверлить не может. А куда уж ему целый дом построить, да еще украсить его так, как это дядя Толя сделал! У мамы тоже с рукоделием плохо. Те же шторы, например, взялась подшивать на машинке — и получилось криво. Тут они бы небось совсем пропали. И он, Сережка, тоже пропал бы, потому что ничего руками делать не умеет.

От грустных мыслей Сережку спасли ужасно вкусные, испеченные тетей Катей в русской печке пирожки с луком и яйцами, с кислой капустой, с черникой прошлогоднего сбора и с мелкими-мелкими рыбками, типа кильки (эти пирожки по местному назывались «меевниками»). А тут еще Зоя напомнила дяде Толе:

— Пап, ты же обещал рассказать им про то, что нам бабушка Марья рассказывала!

— А почему бы тебе самой не рассказать? — улыбнулся дядя Толя.

— Ну, у тебя лучше получится, — протянула Зоя. — Мне так не рассказать.

— Да я, знаешь ли, боюсь, вдруг наши гости напугаются и обратно в Москву укатят! — хмыкнул дядя Толя. — Такая ужасная история…

— А по-моему, — заметила тетя Таня, — ужасней того, что у нас в Москве наяву творится, ничего быть не может. То бандиты в кого-то стреляют, то террористы целые дома с людьми взрывают, на свалках то ртуть находят, то радиацию какую-нибудь, в больницах не то лечат, не то калечат — уж извини, Ваня, к тебе это не относится…

— Да чего там извиняться, — печально вздохнул Сережкин папа, — уж я-то знаю, как у нас со здравоохранением… Мне еще повезло, в центре работаю. А в райбольницах даже на простые кардиографы денег нет.

— Так что рассказывай, Толя, спокойно, — усмехнулся дядя Олег, — нас ничем не напугаешь.

— Хорошо, — прищурился дядя Толя. — Тогда «слушайте и не говорите, что не слышали»! Помните, как в «Ходже Насреддине»?

— Помним, помним! — закивали все, даже те, кто, как Сережка, например, про Ходжу Насреддина не читал.

— В общем, точной даты событий бабушка Марья не знает, так что будем говорить, как в обычной сказке: «Давным-давно…» Итак, давным-давно, в наших местах на Старице стояли три села. Как их называли, Марья точно не помнит, а на старинном чертеже только домики какие-то нарисованы, без названий. Потому что села эти были не простые, а разбойничьи…

— Уже интересно! — воскликнул дядя Витя.

— В те времена по Старице пролегал путь дальше, на север, по нему купцы ездили аж до Ледовитого океана. Летом на стругах — это такое речное судно было, а зимой тоже по рекам, но на санях, дорог-то через леса никаких не было. Ездили они, конечно, за мехами, за моржовой и мамонтовой костью, за рыбой, солью, даже за жемчугом.

— Ты не перепутал? — усмехнулся Сережкин папа. — По-моему, они к Ледовитому океану ездили, а не в Карибское море или в Персидский залив…

— Ничего не перепутал, — уверенно сказал дядя Толя, — здесь в старину в речных ракушках было полным-полно жемчуга. Не такой крупный, как в Индийском или Атлантическом океане, и ценился речной жемчуг не так дорого. Доставался он намного дешевле, чем океанский, потому и прибыль была немалая.

— Давайте не будем его перебивать, — предложила тетя Клава, — а то так все впечатление теряется.

— Так вот, — продолжил дядя Толя, — разбойники эти были очень хитрые и коварные. Если одинокое купеческое судно с грузом шло — или по зиме небольшой обоз, — то они без разговоров нападали, всех убивали, а товар захватывали. Но если целый караван или обоз в несколько десятков саней двигался, а купцы с собой большую вооруженную охрану везли, разбойники поступали иначе. Когда купцы ехали за товаром, они их не трогали, даже встречали хлебом-солью, кормили-поили и в бане парили. Когда же купцы ехали обратно, то их «старые знакомые» встречали вроде бы хорошо, только подсыпали им в питье отраву и умертвляли, а потом тайно хоронили в глухом лесу.

Но разбойники убивали не всех купцов. Находились среди них злодеи и жаднюги, которые договаривались с разбойниками, покупали у них награбленное добро за полцены — разбойникам-то оно даром доставалось! — и везли продавать в города, наживаясь на чужой беде. Эти купцы намекали другим, что, мол, если хочешь благополучно доехать и домой вернуться, то бери с собой три мешка золота или девять мешков серебра — в каждом разбойничьем селе платить дань, откупаться.

— Прямо как рэкетиры! — вырвалось у Сережки, и папа на него посмотрел укоризненно: мол, условились же рассказчика не перебивать!

— Да, похоже! — кивнул дядя Толя и продолжал:

— Купцы, конечно, чтоб жизни свои спасти и товар уберечь, стали платить дань, и потекло злато-серебро к разбойникам ни за что ни про что. Набралось аж сорок сундуков по сорок пудов в каждом!

— Ух, ты! Это ж сколько на доллары будет?! — с усмешкой произнес Степа, и стало ясно, что он всю эту историю воспринимает как детскую сказку.

— В те времена, — улыбнулся дядя Толя, — доллар еще и в проекте не числился.

— Ох уж эта молодежь! — проворчала Сережкина мама. — Все на доллары меряет…

— Время такое! — вздохнул дядя Витя. — Жизнь заставляет.

— В общем, награбили разбойники много, жили припеваючи, в дорогие одежды рядились, ели-пили всласть, но не все коту масленица, приходит, как говорили, и Великий пост. Нашлись купцы, которые решили с разбойниками покончить и пошли к царю с челобитьем, то есть с жалобой. Дескать, бьем челом низко, Великий Государь, наведи, Христа ради, на речке Старице порядок. Мы-де, тебе, царю, подати-налоги платить обязаны, а не этим злодеям-душегубам. Царь — бабушка Марья утверждает, что это Иван Грозный был, — конечно, рассерчал и послал на реку Старицу своих стрельцов и пушкарей с воеводой. Повеление дал: разбойников истребить, села сжечь, а все злато-серебро, меха и иной награбленный товар изъять в доход государства. Воевода посадил свое войско на струги, напал на разбойничьи села, разбойников большей частью перебил, а тринадцать забрал в плен. Но вот золота и серебра, как ни искали, найти не могли. Велел тогда воевода уцелевших разбойников жестоко пытать: на дыбу подвешивать, огнем жечь, пальцы топорами рубить, ногами в кипяток или в кипящую смолу опускать — чтоб сказали, где сокровища спрятаны. Один за другим двенадцать разбойников от мучений умерли, но так ничего и не сказали. Остался один, тринадцатый, который заявил: мол, знаю я, где сокровища спрятаны и смогу показать, если ты, воевода, отпустишь меня живым. Готов, дескать, клятву дать, что разбойничать не буду, а уйду до скончания века в святую обитель — бабушка говорила, что в Соловецкий монастырь к святым отцам Зосиме и Савватию, — там стану грехи свои и товарищей моих усердно замаливать да молиться о душах безвинно загубленных…

— И воевода его отпустил? — не вытерпел Васька.

— Воевода подумал, что, если он к государю без сокровищ явится, тот подумает, будто воевода их себе присвоил, и велит главному царскому палачу Малюте Скуратову его пытать, а потом казнить. Поэтому и решил, что греха не будет, если он пообещает разбойнику выполнить его условия. Потом же, когда тот его отведет к сокровищам, казнит супостата. Кто за убийство лихого человека осудит? Да никто! Опять же, воевода решил, что раз сокровищ сорок сундуков по сорок пудов, то можно и царю-батюшке угодить, и себя не обидеть, и всех своих стрелецких голов-полковников, сотников и десятников оделить, и рядовых стрельцов — чтоб помалкивали. Только вот разбойник попросил, чтоб воевода в знак твердости своей клятвы крест поцеловал. Воевода, недолго думая, вынул нательный крест из-за пазухи и поцеловал. Тогда разбойник ему поверил и повел воеводу и триста стрельцов в дремучий лес, в овраг, на тайное кладбище, где разбойники без креста и молитвы убитых купцов зарывали. И показал разбойник в овраге потаенную пещеру, где сорок сундуков золота лежало.

«Вот, — сказал разбойник воеводе, — я свое обещание исполнил, отпусти же и ты меня к святым отцам покаяться во грехах да помолиться о спасении душ погубленных!»

А воевода выхватил саблю и срубил разбойнику буйну голову, да еще и сказал: «Твоей душе черной никакое покаяние с молитвой не помогут!» И велел своим стрельцам да пушкарям тащить сундуки с сокровищами из потаенной пещеры. А каждый сундук-то — в сорок пудов! То есть по-нашему — шестьсот сорок килограммов. Работа тяжкая, а время уж к полуночи шло…

И вот ровно в полночь, когда стрельцы последний сундук из пещеры вытащили, из оврага донесся петушиный крик. А потом молния сверкнула, гром прогремел, и все тайные могилы, в которых убиенные захоронены были, в одночасье разверзлись. И восстали из них покойники, и стали хватать стрельцов и начальников, душить их и под землю утаскивать. Те, конечно, обороняться пытались, саблями мертвецов рубили, пиками кололи, стреляли из пищалей да пистолей, но ничего поделать не смогли — мертвецы-то уж мертвые, обычным оружием их поразить нельзя.

Кроме того, стрельцов всего три сотни, а мертвецов — тысячи. Вскоре все войско погубили, в живых остались только воевода да иеромонах, стрелецкий священник. Взобрались те на сундуки с золотом, молятся и крестятся, но и это не помогает. Мертвецы их со всех сторон обступили, воют страшными голосами, руки костлявые тянут, пустыми глазницами светят, вот-вот воеводу схватят, а иеромонаха не трогают, потому что на груди у него большой свяченый крест висел. У воеводы же только нательный крестик, на котором он ложную клятву дал, — так он раскалился докрасна, жжет его каленым железом. Не выдержал воевода боли, сорвал с себя крест и бросил наземь. В тот же миг вырвался из-под земли черный демон с крыльями, схватил воеводу в когти и унес в преисподнюю. А иеромонах свой крест не бросил, верой в господа не поступился, и не смогла его одолеть нечистая сила, хоть и долго еще мертвецы его пугали.

Едва первый луч солнца в небе появился, все мертвецы в могилы улеглись и землей засыпались, сундуки с золотом в потаенную пещеру сами собой улетели, и пещера закрылась, будто ее и не было никогда. А иеромонах остался жив и услышал глас, с небес исходивший: «Сотвори же, отче, надо всеми убиенными заупокойную молитву и поставь на том месте, где прежде пещера была, братский крест в семь аршин вышиною. Потом же иди к людям и скажи, чтоб они в сих местах никогда более не селились, и по Старице на полночь — на север то есть — не ездили. Ибо сие место проклято есть. Я же им, людям, милостью своей иной путь открою».

Иеромонах сотворил молитву заупокойную надо всеми, кто в земле погребен, вытесал топором крест в семь аршин, установил его на том месте, где была пещера и, промыслом божьим, вернулся к реке, где оставались струги и те стрельцы с пушкарями, которых воевода оставил суда сторожить. Там он рассказал, что и как было. Стрельцы сели на струги и поплыли по Старице на полдень — то есть на юг, вверх по течению. И когда доплыли до того места, где теперь река разделяется, увидели новую, широкую и глубокую реку, которую назвали Новицей. С тех пор купцы стали плавать на Север только по Новице, а Старица заросла, обмелела, и никто там больше не селился.

— Сейчас по Новице тоже на корабле не проедешь, — заметил Степа.

— Бабки рассказывали, — ответил дядя Толя, — что еще в довоенное время, в тридцатых годах, она намного глубже и шире была. Современные теплоходы тут, конечно, не пройдут, но старинные струги могли бы, пожалуй, даже разминуться.

— И отчего же она так обмелела? — спросил Сережка.

— Возможно, от того, что лес где-то в верховьях вырубили или болота верховые осушили. С природой осторожно обращаться надо…

Вообще-то Сережке от дяди Толиного рассказа стало даже чуточку жутко. Не то чтобы он совсем поверил в легенду, которая до самого дяди Толи дошла, наверно, то ли через десятые, то ли через двадцатые руки. Ведь и бабке Марье эту легенду кто-то из дедов или бабок рассказал, и те, кто ей рассказывал, наверное, в конце XIX века жили, так что очевидцами событий быть не могли. Само собой, что могли и чего-то напутать, и слегка приврать, и просто для красоты чего-нибудь присочинить, наконец, просто выдумать все — от и до. Взрослые вообще, как уже знал Сережка, врать любят. Про Деда Мороза, например, который непослушным детям подарков на Новый год не приносит, или про серенького волчка, который может прийти и ухватить за бочок, про бабу-ягу небылицы всякие… Это взрослое вранье Сережка еще в детсаде разоблачил, хотя сначала верил во всю эту ерунду. Ясное дело, на людей, которые уже в седьмой класс перешли, сказки для дошколят не действуют. А уж тем более на таких здоровенных и толковых одиннадцатиклассников, как Степа и Зоя. Значит, нужно что-нибудь посолидней придумать. Опять же, в воспитательных целях. Например, для того хотя бы, чтоб Сережка, Васька, Таська и Татаська во время путешествия держались поближе к родителям и не убегали далеко от лодок. Потому что леса тут и впрямь громадные и густые, так что безо всякого заклятия и нечистой силы можно заблудиться.

То есть умом Сережка эти взрослые хитрости вполне понимал. Но все-таки после рассказа дяди Толи осталось ощущение, что далеко не все в этой истории — сказка. Сережка, конечно, не очень разбирался, чем легенда от сказки отличается, но догадывался, что легенда на каком-то реальном факте основывается, только со временем обрастает всякими фантастическими подробностями. Еще вот, в сказках обычно все очень хорошо кончается. Даже если Ивана Царевича кто-то убивает, то прилетает Ворон или Серый Волк прибегает с живой водой — попрыскает и оживит без всякой реанимации. Опять же в сказке, кто злой, а кто добрый, ясно с самого начала. И Добро, сражаясь со Злом, всегда побеждает. А в легенде все не так просто. Конечно, разбойники злые, коварные и подлые, раз купцов грабили и убивали. Но и царский воевода, который этих разбойников победил, а потом обманул, тоже оказался порядочным гадом. Не зря его демон, то есть злой дух или, попросту, черт, уволок в ад. Все получалось не очень понятно.

— Ну что, — спросил дядя Толя испытующе, — никому ехать не расхотелось?

— По-моему, еще интересней стало, — усмехнулся дядя Витя. — Ты сам-то ни разу там не бывал?

— Представь себе — так и не собрался. До Старицы, конечно, доходил и вглубь километра на два совался, но до тех мест, где разбойничьи села стояли, — нет, не дотягивал. И потом одному как-то скучно. Точно ведь: «Если с другом вышел в путь — веселей дорога!»

И тут дядя Витя, дядя Коля, дядя Олег и Сережкин папа дружно подхватили старую песню:

Эту песню, оказывается, все знали, и взрослые, и ребята. Даже Степа и Зоя подпевали, хотя, наверное, считали для себя зазорным петь детские песенки.

Хозяевам все взялись помогать дружно — и со стола убирали, и посуду мыли, и разные дела по дому делали. Потом еще раз сходили искупаться и позагорать, в бадминтон и волейбол поиграли. В общем, остаток дня прошел совсем по-дачному. А ночевать решили уже по-походному, чтоб потренироваться в установке палаток. Оказалось, что это не такое простое дело, как казалось поначалу. Когда папа с Сережкой свою установили, мама сказала, что это никуда не годится, крыша не должна провисать, иначе на ней будет скапливаться вода в дождь, палатка начнет протекать, всех измочит. А дядя Толя показывал, как надо правильно костер разжигать. И объяснял, что для хорошего костра надо подбирать сухие ветки или уже давно упавшие мертвые деревья, а не рубить топором живые. А для начала лучше всего брать совсем сухой еловый лапник, он серый и совсем без иголок. Такой лапник даже в сырую погоду очень хорошо разгорается, и от него быстро занимается остальной сушняк, даже если его сверху дождем помочило. А вот если лапки желтовато-коричневые, они еще не совсем засохли и разгораются гораздо хуже, дымят и быстро гаснут. Ну, и как складывать костер «колодцем», на котором удобнее всего пищу готовить, тоже показал, и как «шалашик» составлять, чтоб пламя было высокое и ярче светило, когда у костра песни под гитару поют.

Ужинать тоже у костра решили, в порядке эксперимента. Макароны с тушенкой, которые мама на костре в ведре сварила, такие вкусные оказались, совсем не то, что в городе! А чай, в который дядя Толя листьев от дикой смородины добавил, — вообще классный. Такого в городе нипочем не попробуешь. Наверно, все дело было в костре, именно его дымный запах давал вкус. Правда, комары немного донимали, но не так, чтобы очень сильно — дым все же их отгонял.

Взрослые еще долго у костра сидели и песни пели свои, старые, из молодости, а то и те, которые от своих мам и пап слышали. Степа и Зойка тоже с ними остались, а мелким — то есть Сережке, Ваське и Таське с Татаськой — велели спать идти. Хотя было совсем светло — на Севере в это время года белые ночи стоят. Но родители сказали: «Спать!» — потому что завтра рано вставать и в поход собираться. Сережка не упирался — у него и так глаза закрывались, а Васька после того, как его папа военный строго сказал ему: «Отбой, товарищ солдат!» — беспрекословно полез в палатку. Близняшки, правда, еще чего-то пищали, но их тетя Клава живо спать загнала, напугав тем, что если они капризулить будут, то вообще никуда не поедут, а останутся в деревне помогать бабушкам Марье и Дарье.

На свежем воздухе спалось просто отлично, тем более — в настоящем спальном мешке. Сережка даже не заметил, как и когда появился Степа — он ночью тоже в эту палатку заполз и втиснулся в серединку между Сережкой и Васькой. Чтоб Степу не заметить — это очень крепкий сон нужен. Можно было бы и побольше поспать, но пришел дядя Олег и скомандовал по-военному: «Подъем!» От этой команды не только Васька с Сережкой, но даже большущий Степа аж подскочил. А потом дядя Олег полушутя сказал: «Выходи строиться на зарядку! Бегом марш!» И они с Васькой не очень быстро побежали вдоль берега речки.

Сережка тоже решил попробовать, не отстанет ли от них, и пустился вдогонку. Ну а потом и Степа надумал свои ходули поразмять. Догнать-то они их догнали, но бежать так же долго, как дядя Олег и Васька, оказалось очень трудно. Даже Степе, хотя у него один шаг был, наверно, как четыре Васькиных. Почти целый километр мчались вдоль речки, а потом столько же — обратно. Сережка здорово запыхался, но все-таки не отстал от Степы. Но, конечно, дядя Олег с Васькой, не меняя темпа своего бега, оторвались от них метров на пятьдесят.

— Молодец! — похвалил дядя Олег Сережку за то, что тот все-таки добежал, не остановился и не перешел на шаг. — Мужчина! А вам, Степан Николаич, надо поменьше за компьютером сидеть, а побольше бегать и вообще спортом заниматься. Как на это кардиология смотрит? Положительно! Поправь, Ваня, если я ошибаюсь!

Сережкин папа, конечно, кивнул, но вместе с тем немного смутился. Должно быть, потому, что он, хоть и знал, что бегать по утрам с точки зрения кардиологии (конечно, для здорового человека!) действительно полезно, никогда сам этого не делал.

Потом дядя Олег и Васька показали Степе и Сережке свои упражнения. Таська и Татаська в это время высунули носики из своей палатки и стали хихикать. А тетя Клава сказала им:

— Чего смеетесь? Шли бы тоже упражнения поделали! Глядишь — и похудели бы немножко!

Таська и Татаська рассердились, надулись и обратно в палатку спрятались. А Сережка, между делом, подумал, что одни взрослые умеют говорить с детьми, а другие — нет. Вот дядя Олег похвалил Сережку, и тому сразу захотелось зарядку делать. А тетя Клава напомнила дочкам, что они слишком толстенькие, — и испортила им настроение. Может, еще через минуту и Таське с Татаськой захотелось бы выскочить на зарядку, но теперь они из вредности носа из палатки больше не высунут.

От зарядки перешли к водным процедурам, то есть в речке искупались, а после этого набросились на вкусную пшенную кашу на сгущенном молоке, тоже приготовленную на костре. После чего Таське с Татаськой велели мыть посуду, Степа с Зоей, Васькой и Сережкой стали палатки снимать и сворачивать, а все папы и мамы носить на берег байдарки и прочие вещи.

Когда палатки убрали и засунули в чехлы, собрали и скатали все спальные мешки, начался самый волнующий для Сережки момент: сборка байдарок. Почему-то он очень боялся, что они с папой от всех отстанут, и им начнут помогать другие «экипажи». А это Сережке казалось очень стыдным. Их с папой тогда будут неумехами считать.

Но, как видно, не зря они тренировались дома на полу. Конечно, и мама помогла, но и без нее они не перепутали бы все эти стрингеры и шпангоуты, потому что уже знали назубок, что куда ставить. Сначала собрали нос, потом корму, затем поочередно задвинули их в оболочку байдарки, соединили обе части каркаса защелками и шплинтами, установили сиденья, подножки, чтоб упираться ногами при гребле, навесили на корму руль, протянули веревочки, которые папа, вспомнивший свое «пиратское» детство, важно обозвал «штуртросами», пристроили к румпелю… и оказалось, что они раньше всех управились!

Ух, и радовался же Сережка! Даже дядя Толя с Зойкой и тетей Катей позже их лодку собрали. Правда, она у них была очень старая и, похоже, что не фабричной работы, а самодельная. На резиновом днище маячило много заплат, и на брезентовом верху — тоже. Но зато у лодки было название — «Старая черепаха», написанное белилами по трафарету на обеих сторонах носовой части. И еще на этой байдарке имелась небольшая мачта, на которой можно было поднять треугольный черный парус. А сбоку устанавливался маленький и очень старый немецкий моторчик с гребным винтом на длинном валу. Этот моторчик дядя Толя называл «Тюммлер», что по-немецки значит «Дельфин». С помощью мотора он намеревался буксировать лодки против течения, до самой Старицы.

Самой большой, четырехместной, оказалась байдарка дяди Вити. Мачты и мотора на ней не устанавливали, но зато руль у нее поворачивался с помощью баранки, как у «Жигулей». И еще эта байдарка была покрашена нитрокраской, будто автомобиль. Но названия ей дядя Витя и его команда придумать не успели.

Конечно, байдарка дяди Олега оказалась камуфляжного цвета, как фронтовой истребитель или боевой вертолет, а спереди имелся выгнутый плексигласовый щиток, еще больше усиливавший сходство байдарки с летательным аппаратом. У них лодка не румпелем и не баранкой управлялась, а педалями, как вертикальный руль самолета.

Последними собрали свой «корабль» дядя Коля и Степа. Сережка почему-то думал, что они на байдарку компьютер установят, но ошибся. У них лодка была точно такая же, как у Рябцевых, и тоже недавно купленная, безо всяких усовершенствований и наворотов.

Уже хотели спускать флотилию на воду, но тут вышла заминка.

— Как-то неудобно получается, — заметил дядя Коля. — У нашего «Одноглазого Крокодила» «фрегат» с названием, а у остальных «корабли» безымянные. Так нечестно!

— Я вообще-то об этом подумал… — скромно усмехнулся дядя Толя. — Даже трафареты сделал с названиями тех кораблей, которые мы в детстве себе придумывали. Только не знаю, понравятся ли вам теперь эти названия. Помнишь, Вань, какой был корабль у капитана Джона Рябая Морда?

— По-моему, — немного смущенно наморщил лоб Сережкин папа, — он назывался «Святая Джульетта».

— Это в честь кого же он так назывался? — с подозрением спросила мама. — В честь героини Шекспира?

— Вообще-то такова была официальная версия, — ответил папа, — ребятам я так и сказал. Но вообще-то я его назвал в честь девочки Юльки, которая жила в доме напротив.

— То есть в честь меня, что ли? — искренне удивилась мама. — А причем здесь Джульетта?

— Потому что русское имя «Юлия» по-итальянски звучит как «Джулия», а уменьшительное, то есть «Юлька», переводится как «Джульетта»!

— Вот я такой трафарет и заготовил! — сказал, улыбаясь, дядя Толя. — Не возражаете, синьора Джульетта?

— Нет, конечно! — Сережкина мама заулыбалась.

— Так, с этим названием вопрос решили! — сказал дядя Толя и открыл свой этюдник, который собирался взять с собой в поход, и вынул оттуда прямоугольный листок с прорезанными на нем буквами, а также баллончик-распылитель с белой нитрокраской. Папа и Сережка прижали трафарет к носу лодки, дядя Толя нажал на баллончик — пш-ш-ш! — и безымянная байдарка стала носить имя: «Святая Джульетта».

— А помнишь, Джон, — спросил дядя Олег, — как мы все с тобой спорили из-за этого названия? Мол, нельзя пиратскому кораблю носить женское имя!

— Конечно, — ответил Сережкин папа. — И мне пришлось притащить вам книжку Сабатини «Одиссея капитана Блада». Ведь капитан Блад назвал свой корабль именем любимой девушки — «Арабелла».

— А я в этой книжке имя для своего корабля вычитал, — припомнил дядя Витя. — Там у французского адмирала корабль назывался «Викторьез», а я его все читал как «Викторез».

— Вот и получай это название в своем варианте, капитан Гарри Костолом! — ухмыльнулся дядя Толя и вытащил трафарет с надписью «Викторез».

— И все-таки, — заметил дядя Олег. — У меня название было лучше. «Джульеттой» можно и торговую шхуну назвать, и яхту прогулочную, а «Викторьез», что по-французски значит «Победоносный», — это королевский корабль был, а не пиратский. Вот у меня настоящее, пиратское название было: «Морской орел».

— Это почему же? — совсем по-мальчишечьи заспорил дядя Коля. — Да у тебя, если хочешь знать, название вообще не для корабля, а для гидросамолета. Самое пиратское название я придумал: «Черный призрак»!

— Уж очень страшно… — поморщилась тетя Таня. — Тем более в такое место собрались…

— Ладно тебе, бабка! — усмехнулся дядя Коля. — Это ж понарошку, игра такая!

Тем временем дядя Толя с помощью трафарета нанес нужные названия на носы байдарок и сказал:

— При спуске кораблей на воду положено разбивать шампанское о форштевни, но шампанского у нас нету, а форштевни резиной обтянуты — об них ничего не разобьешь как следует.

— Еще из пушки положено стрелять, — напомнил Сережкин папа.

— А из двустволки сойдет? — дядя Толя расчехлил ружье.

— Если лесник не заругается… — усмехнулся профессор Рябцев.

— Не заругается! — уверенно сказал дядя Толя. — К тому же я холостыми стрелять буду.

Бах! Бах! — оба ствола ружья грохнули в небо, возвещая о том, что эскадра отправилась в дальнее плавание…

Как и предполагал дядя Толя — его все как-то без специальных выборов признали «адмиралом», — первые три километра вверх по Новице эскадра прошла на буксире. К «Старой черепахе» — мотор, как известно, только у нее имелся — привязали «Викторез», к «Викторезу» — «Джульетту», к «Джульетте» — «Морского орла», а к «Орлу» — «Черного призрака».

— Неужели этот моторишка целый флот потянет? — засомневался дядя Витя. — Сколько в нем лошадиных сил?

— Две с половиной, кажется… — ответил дядя Толя.

— Ну да, две лошадиных и одна ослиная! — захохотал дядя Олег со своей лодки.

Однако, когда моторчик затарахтел, то оказалось, что караван из пяти лодок, хоть и не очень быстро, но движется против течения.

Сережке, конечно, понравилось ехать. Бензиновый выхлоп у мотора был небольшой, и пока его доносило до «Джульетты», он уже почти не чувствовался. Тарахтение моторчика тоже было не сильное, скорее на жужжание похоже, но не такое противное и назойливое, как у мух. Оба берега, поросшие кустами, то сходились поближе друг к другу, но не меньше, чем метров на двадцать, то расходились в стороны, но все-таки не шире, чем на полсотни метров. Резких поворотов река не делала, и Сережка все время видел все лодки, которые шли впереди и позади «Джульетты».

Вот так и проплыли целый час, пока не оказались у речной развилки. «Старая черепаха» свернула вправо и втянула караван в Старицу. Затем дядя Толя выключил «Тюммлер» и отдал якорь, то есть выбросил за борт увесистый камень с привязанной к нему веревкой. После этого он подождал, пока течение подгонит к «Черепахе» остальные байдарки и объявил:

— Сейчас отвяжем буксиры и пойдем на веслах. Грести все умеют по-разному, сила тоже не у всех одинаковая, поэтому одним будет легче, другим труднее. Конечно, мы поплывем по течению, то есть особо надрываться не придется, но и надеяться на то, что течение само куда надо вывезет — не советую. Во-первых, на Старице полно всяких проток, рукавчиков и заводей, заросших камышами — запросто можно заплутать. Во-вторых, если свернете не туда, можете попасть на острые камни, напороться на коряги и продырявить лодку. Так что лучше всего держаться за мной, пока я еще сам дорогу знаю, не обгонять, не отставать и не устраивать гонки.

— Ты же говорил, что только на два километра в глубь Старицы совался, — напомнил дядя Витя с борта «Виктореза». — Значит, дальше, после этих двух километров, ты тоже не знаешь дороги?

— Вот когда эти два километра проплывем, еще раз соберемся и обсудим, куда и как дальше двигаться.

Веревки, соединявшие байдарки, отвязали, дядя Толя поднял свой каменный «якорь», и они с тетей Катей и Зойкой взяли в руки весла. Р-раз! — все трое сделали гребок с левого борта. Два! — то же самое с правого. Неторопливо, размеренно — и лодка пошла вперед ровно, как по ниточке, хотя после того, как они мотор из воды подняли, никакого руля у байдарки не было.

«Викторез» тоже пошел следом. У него тоже имелось три весла, которыми орудовали дядя Витя, тетя Клава и Таська, а Татаська важно сидела впереди и рулила баранкой. Конечно, ей все время, то есть когда надо и когда не надо, хотелось покрутить свой штурвал, а потому лодка, как выразился Сережкин папа, «рыскала на курсе», то есть поворачивала нос то вправо, то влево. Впрочем, она и без Татаськиных фокусов все равно бы дергалась из стороны в сторону. Дело в том, что загребать одновременно дядя Витя, тетя Клава и Таська еще не научились. Как объяснял Сережке папа, изучавший все эти премудрости по книжке, тот гребец, который сидит впереди, должен задавать темп работы веслами, а остальные, сидящие позади, — этот темп выдерживать. Но впереди на «Викторезе» сидела Таська, которая махала веслом как бог на душу положит, и приноровиться к ее гребкам ни мама, ни папа не могли. Они даже веслами друг о друга стукались, потому что когда Таська загребала веслом, тетя Клава свое весло уже поднимала из воды, а дядя Витя опускал весло в воду с другого борта.

Сережкин папа на румпель посадил маму, сам сел спереди, а Сережку поместил посередине. Поэтому у них получалось получше, чем у дяди Вити и его семейства. Конечно, работать веслами в воде — это совсем не то, что махать ими по воздуху, как это делали папа с Сережкой, тренируясь в московской квартире. Вода ведь намного плотнее воздуха и сильнее сопротивляется лопасти весла, да и поднять весло из воды потруднее, чем из воздуха. Но все же, поскольку папа старался орудовать веслом помедленнее, Сережка постепенно приноровился к его темпу. Кроме того, сидевшая сзади мама, подавала команды: «Ра-а-з… Два! Ра-а-з… Два!» На счет «раз» папа с Сережкой делали гребок, а на счет «два» поднимали весла из воды. Конечно, байдарка нет-нет да и рыскала, но мама твердо выдерживала курс.

Что творилось с двумя остальными лодками, Сережка не видел, потому что весь сосредоточился на своем весле и назад не оборачивался. Он только слышал, как вода бурлит под веслами и журчит под днищем. На берега он тоже не успевал поглядывать, потому что опасался не уследить за папиными движениями и сбиться с маминого счета. Поэтому осмотреться как следует он сумел только тогда, когда «адмирал» дядя Толя остановился на том самом месте, дальше которого он никогда не уплывал по Старице. «Старая черепаха» дождалась, пока подойдут остальные четыре байдарки, а затем дядя Толя начал проводить «военный совет».

С обоих берегов Старица заросла густыми и высокими камышами, между которыми светлела узкая полоска воды метра три шириной. Дальше, за камышовыми зарослями, довольно далеко от реки просматривались холмы, поросшие лесом, а что находится между камышами и лесом, разглядеть было невозможно.

Там, где остановились лодки, оказалось нечто вроде маленького водного перекрестка, к которому с разных сторон подходили четыре протоки. По одной из этих проток к «перекрестку» подошли байдарки, а вот по какой плыть дальше, надо было выбирать.

— Прямо как в сказке про Илью Муромца, — заметил дядя Витя. — «Направо поедешь — богатому быть, налево поедешь — женатому быть…»

— Поэтому налево, Витенька, — сделав грозное лицо, произнесла тетя Клава, — нам ехать совершенно не нужно. Вы уже все женаты.

— Илья Муромец, между прочим, всегда ездил прямо, — сурово сказал дядя Олег, — туда, где «убитому быть». И всегда побеждал!

— Ты у меня тоже, — грустно вздохнула тетя Нина, — все время ездил туда, «где убитому быть». Побед, правда, особых не было, но хорошо, что хоть живой вернулся.

— А давайте направо поедем?! — предложил дядя Коля. — То есть туда, «где богатому быть». Может, найдем разбойничий клад?!

— Вообще-то, — усмехнулся дядя Толя, — здесь никакого камня с надписью нет. Так что, где тут «богатому быть», а «где женатому», вовсе неизвестно. Тем более очень возможно, что метрах в двухстах отсюда все эти протоки опять в одну сходятся.

— Толя, — подал голос Сережкин папа, — а что, никакой карты ты с собой не взял?

— Карта у меня есть, Ваня, но на ней протоки толком не отмечены. Потому что они часто меняются. Одни зарастают, другие возникают. Нанесет в половодье ила, вырастет на нем камыш, вот протока и исчезла. А в другом месте то же половодье смоет и камыши, и ил — вот тебе и новая протока.

— Но ведь общее направление течения, наверно, не меняется?

— В общем, да. Только вот от тех холмов до этих, — дядя Толя показал пальцем вправо и влево, — почти пять километров, и вся эта долина заболочена. Протоки по ней извиваются, как змеи, все время направление меняют, разделяются и снова сходятся. Допустим, повернешь ты сейчас налево, проплывешь метров пятьсот на запад, а потом протока свернет на север. Ты еще километр проплывешь, и окажется, что протока на восток тянется. А потом ее на юг завернет, и ты, промаявшись больше часа, выплывешь на вот эту же, среднюю протоку всего в нескольких десятках метров отсюда. То есть там, где при правильном выборе пути оказался бы всего через пару минут.

— Интересно, — озабоченно сказала тетя Клава, — а где же мы сегодня ночевать будем, если тут кругом болота? В камышах, как мне кажется, палатки не поставишь и костер не разожжешь.

— В принципе, — ответил дядя Толя, — в десяти километрах отсюда, ниже по течению, на Старице есть большой остров, который река обтекает с двух сторон. Этот остров — довольно высокий холм, там лес растет и даже берега не заболочены. Вот туда нам и надо добраться до темноты. Хоть у нас сейчас ночи еще светлые, почти что белые, но все-таки ночевать в байдарках я бы не стал.

— Значит, все-таки главное направление — вниз по течению, то есть на север! — воскликнул Сережкин папа. — Компасы, по-моему, у всех нас есть. Куда бы ни текли протоки, надо поворачивать туда, куда стрелка компаса показывает.

— Вот тут ты не прав, Джон! — вздохнул дядя Толя. — Компас на здешних болотах — помощник плохой. Потому что в болотах этих много железа лежит. Так называемая болотная руда. В древности ее даже добывали из болот и железо из нее ковали. Конечно, это не очень богатая руда, но лежит недалеко от поверхности, а потому вполне может с компасом шутки шутить.

— Короче, Крокодил, — сказал дядя Олег. — Ты у нас кто, адмирал или нянька? Если ты адмирал, то должен принять решение и отдать боевой приказ: «Эскадре двигаться по центральной протоке…» Или, допустим, по правой. А мы, все твои подчиненные, должны этот приказ выполнять точно и быстро.

— Билл, — поморщился дядя Толя, — я человек сугубо штатский. Игра игрой, но если нам придется до утра по этим протокам плутать, получится суровая правда жизни. Поэтому лучше, если мы какое-нибудь согласованное решение примем. Чтоб потом никто не обижался и не ругался: мол, «адмирал»-самодур нас завел в болото, поехали обратно!

— Так, хорошо, — невозмутимо произнес дядя Олег. — Давайте тогда по-демократически, как в Госдуме. Сколько нас? Шестнадцать человек. А проток — три. Стало быть, такого расклада, что будет поровну за все три протоки, быть не может.

— Если за какую-то одну наберем большинство голосов, то, значит, пойдем именно по этой.

— Интересно! — возмутилась Сережкина мама. — Это что же за демократия такая? Запросто может получиться, что за правую и левую протоки по пять человек проголосуют, а за центральную — шесть. Тогда получится, что эти шесть человек навяжут свое решение десяти? Нет, нужно, чтоб за решение абсолютное большинство проголосовало. То есть минимум девять против семи.

— А проток-то три, — напомнил дядя Олег. — Если, допустим, восемь проголосуют за центральную, семь за правую и всего один за левую — то абсолютного большинства не получится.

— Тогда надо, как на президентских выборах, второй тур голосования провести, — объявила мама, — отбросить ту протоку, которая меньше всего голосов набрала и голосовать только за две.

— Но ведь кто-то может воздержаться, — робко произнес Сережкин папа.

— Воздержавшихся быть не должно! — грозно сказала мама.

— Да, — вздохнул папа, и фальшиво пропел кусочек из какой-то совершенно не знакомой Сережке песни:

Сережка хотел спросить, что такое «комсомол». Что такое «парацетамол», он знал, ему этим лекарством температуру сбивали. Может, это что-то вроде «виагры», про которую в рекламе говорилось, будто она «дает вечную молодость»? Правда, когда Сережка поинтересовался, что это за препарат, папа как-то замялся, а мама заявила: «Вот когда вырастешь и начнешь стариться, тогда и узнаешь. А сейчас ты и так молодой, зачем тебе вечная молодость?» Сережка счел этот довод резонным. Ладно, про «виагру» не рассказали, может, про комсомол расскажут?! Но выяснить он не успел, потому что мама уже громко провозгласила:

— Кто за то, чтоб пойти левой протокой, прошу поднять руки!

Поднял руку один Степа. Сережка про себя подумал, что он это сделал потому, что поверил, будто «налево поедешь — женатому быть».

— Один «за», пятнадцать «против», — быстро сосчитала мама. — Кто за то, чтоб пойти центральной протокой?

Руки подняли дядя Толя, тетя Катя, Зойка, дядя Олег, тетя Нина, Васька и дядя Витя.

— Семь «за», девять «против», — хмуро произнесла мама, которая уже догадалась, что «второго тура» не избежать. — Кто за то, чтоб свернуть на правую протоку?

И сама первая подняла руку. Конечно, Сережка с папой тоже проголосовали «за», и дядя Коля с тетей Таней, и тетя Клава с Таськой и Татаськой.

— Восемь «за» и восемь «против»… — вздохнула мама. — Значит, левая протока отпадает. Будем выбирать между правой и центральной.

— А если опять восемь на восемь получится? — ехидно спросил Степа. — Ща возьму и ради понта проголосую за центральную!

— Удивительное легкомыслие! — проворчала Сережкина мама. — Между прочим, мы уже довольно долго здесь стоим, а куда ехать, до сих пор не решили. И ближе к месту ночевки от этого не оказались.

— При чем здесь легкомыслие, тетя Юля? — посерьезнел Степа. — Между прочим, все это ваше голосование — как раз и есть чистой воды легкомыслие. Кто-нибудь из вас привел хоть один стоящий аргумент за свое решение? Нет. А от большинства голосов протока своего направления не поменяет. Если она нас выведет к острову, где дядя Толя намечает на ночевку становиться, то и безо всякого голосования вывела бы. А если она ведет к черту на рога, то мы там тоже без всякой демократии окажемся…

— Твое мнение ясно, — сказала Сережкина мама. — А есть у тебя аргумент за левую протоку?

— Честно сказать — мне по барабану, куда ехать! — хмыкнул Степа. — Лишь бы ехать, а не стоять.

— Ладно, голосуем! Кто за центральную протоку? — спросила мама.

— Подняли руки все те же, что и в первый раз.

— Семь, — сказала мама. — Напоминаю, воздерживаться нельзя! Значит, девять за правую. Решение принято!

Никто на сей раз спорить не стал. Флагманская «Черепаха» первой свернула в правую протоку, следом за ней направился «Викторез»… Когда туда же направилась и «Джульетта», Сережка вдруг поежился от приступа легкой жути. А вдруг и впрямь эта самая водная дорожка уведет их к черту на рога? Хотя бы в переносном смысле…

Жуть, конечно, довольно быстро улетучилась, потому что солнце стояло высоко, светило ярко, и даже комары пока еще не лютовали. К тому же Сережка усердно работал веслом, помогая папе не отставать от идущего впереди «Виктореза». По сторонам смотреть было не на что. Камыш с обеих сторон протоки совершенно одинаковый, и его тесные ряды уходили куда-то в бесконечность. Тем более что протока оказалась действительно извилистой. Она сворачивала то туда, то сюда, и ряды камыша там, впереди, будто смыкались. Но потом обнаруживалось, что никакого тупика нет, а есть поворот налево или направо, иногда крутой, иногда не очень. Сережка много раз замечал, что солнце оказывается то позади, то слева, то справа, а то вообще впереди, что означало — байдарки плывут на юг, то есть в обратную сторону. Иногда повороты протоки были такие частые и крутые, что «Старая черепаха» терялась из виду, а один раз пропал из поля зрения даже «Викторез», хотя до него было всего метров пять по прямой.

— Не дай бог, — озабоченно произнес папа, — если опять развилка попадется. Можем не заметить, куда «адмирал» свернул…

— Типун тебе на язык! — проворчала мама.

Сережка ничего говорить не стал, но он хорошо знал по прежнему опыту, что у папы есть нехорошая привычка предсказывать что-нибудь плохое. Причем если он что-нибудь хорошее предсказывал, то это редко сбывалось, а вот если плохое — обязательно. Например, в позапрошлом году он получил какую-то большую премию и сказал, что надо бы часть денег в доллары перевести, пока рубль не упал, а мама заявила: «Не надо, никуда рубль не упадет, не будем туда-сюда деньги менять, мне нужно кухонный комбайн купить!» Но комбайн она выбирала слишком долго. Во всяком случае, после 17 августа на всю папину рублевую премию купить комбайн стало невозможно. И еще было много всяких случаев, когда папа плохие события угадывал.

Сейчас он тоже угадал. По крайней мере то, что впереди развилка появится. На сей раз, однако, дядя Толя не стал останавливаться и собирать совещание, а решил быть таким «адмиралом», какого хотел видеть военный человек дядя Олег. То есть таким, который сам все решает, ни у кого не спрашивая, а остальные ему только подчиняются.

Развилка эта оказалась в нескольких метрах за очередным поворотом и была совсем не похожа на предыдущую. Во-первых, здесь протока разделялась не на три, а только на два рукава и оба они сворачивали влево, только один чуточку ближе к повороту, а другой — немного подальше. Но это вовсе не означало, что эти протоки и дальше продолжались в одном направлении. Наоборот, потом они резко разбегались в противоположные стороны. Но об этом еще никто не знал.

Когда «Джульетта» прошла тот поворот, за которым обнаружилась развилка, то папа увидел только корму «Виктореза», сворачивавшего в дальний от поворота рукав протоки. И последовал туда же. За ним потянулись и «Морской орел», и «Черный призрак». Проплыли еще метров пятьдесят и очутились на довольно длинном и прямом участке, который метров на сто вперед просматривался. Вот тут-то и обнаружилось, что впереди «Джульетты» идет только «Викторез», а «Старой черепахи» нигде не видно. Ясно, что дядя Витя со своим экипажем не мог отстать от флагмана на целых сто метров.

— Стой, Гарри! — заорал ему со своего «Орла» дядя Олег. — Не туда свернули! Адмирал в другой рукав пошел. Надо возвращаться!

— А вон там, — пискнула Татаська, сидевшая за баранкой «Виктореза», — еще одна протока есть, влево сворачивает! По ней можно, наверняка, на ту выехать! И возвращаться не надо…

— «Возвращаться — плохая примета!» — пропел дядя Витя. — Лево на борт! Эскадре следовать за мной!

— Да кто ты такой?! — возмутился дядя Олег. — Сам отстал от адмирала, а теперь решил командовать?!

Но «Викторез» уже повернул налево, в какую-то узкую-преузкую щель между камышами. Папа, который вообще был человеком очень покладистым, тоже потянулся за дядей Витей.

— Ваня, — обернувшись назад, заметила мама, — Олег и Коля за нами не пошли. Они разворачиваются.

— Какая разница, Юль? — ответил папа беспечным тоном. — Между направлениями той протоки, в которую свернул Толька, и этой — прямой угол. Эти протоки наверняка соединяются, расстояние между ними совсем плевое…

Однако оказалось, что узкая протока только в самом начале идет налево, а потом она довольно круто стала сворачивать вправо. Какое-то время, она, очевидно, шла почти параллельно той длинной и прямой, с которой мы до этого свернули. Потом вроде бы опять пошла влево, и все немного успокоились.

— Уже скоро, — сказал папа, но, как уже известно, если он предсказывал что-то хорошее, то это редко сбывалось.

Протока совсем сузилась, и грести стало просто невозможно. Теперь проще было хвататься руками за стебли тростника и просто тащить лодку вперед. Кроме того, в этих камышовых джунглях комаров роилось видимо-невидимо — только успевай прихлопывать. В общем, двигались медленно, и нос «Джульетты» почти упирался в корму «Виктореза». Мама сказала:

— По-моему, еще чуть-чуть, и мы застрянем.

— Конечно! — отозвалась со своей байдарки тетя Клава. — Мы уже не по воде едем, а по камышу. Надо назад выбираться!

— Ага! — проворчал дядя Витя. — Так ты и выбралась отсюда задом наперед! Нет, будем пробиваться!

— «Вперед! — вскричал капитан Гаттерас», — папа процитировал Жюля Верна. Сережка эту книгу тоже прочитал, но понял из нее только одно: этот самый капитан Гаттерас оказался просто-напросто психом, зацикленным на Северном полюсе. И еще Жюль Верн придумал, будто прямо на полюсе стоит остров, а на острове — вулкан. Если б великий фантаст не умер в 1905 году, а прожил всего на четыре года дольше, то узнал бы, что ничего такого на Полюсе нет, потому что в 1909 году туда доехал на собаках американец Роберт Пири и ничего интересного, кроме льда, не нашел.

— Ну и придурки же эти мужики! — проворчала Сережкина мама. — Все бы им в игрушки играть!

— Как дети малые! — согласилась тетя Клава. Но тем не менее все стали хвататься за стебли камыша и протаскивать байдарки через заросли. «Джульетте», которая двигалась позади более тяжелого и глубже сидящего «Виктореза», приходилось полегче — она шла уже по проторенному пути, а вот дяде Вите и его экипажу довелось попыхтеть. Двигались обе лодки еле-еле, а конца-краю камышовым зарослям не видать. К тому же от комарья спасу не стало.

— Мы отсюда не выберемся! — заныла Тась-ка. — Надо обратно, папа!

— Вперед! Только вперед! — прорычал дядя Витя. — Там, дальше, по-моему, открытая вода начинается…

— А по-моему, — сказала тетя Клава, — там камыш еще гуще стоит. И уже на сухом месте.

Но не правы оказались оба. Лодки еще целый час тащились через камыши, но ни открытой воды, ни сухой земли так и не появилось.

— Может, все-таки повернем обратно? — предложила мама.

— Неужели ты думаешь, что после того, как мы уже целый километр преодолели, обратно будет легче возвращаться?! — вспылил папа. — И только для того, чтоб вернуться туда, откуда начинали!

— Но мы по крайней мере знаем, что там сзади, — проворчала мама. — А куда вы сейчас ломитесь — неизвестно. Сплошное мужское упрямство и тщеславие! Гаттерасы несчастные!

— Женщина на борту приносит несчастье… — припомнил папа старую морскую примету.

— А три — тем более! — поддержал его дядя Витя.

— Ладно-ладно, — зловредно пообещала тетя Клава, — вот доберемся до земли, посмотрим, как вы кашу сварите…

— И мы тебе, папка, помогать не будем! — хором пропищали Таська с Татаськой.

— Не ссорьтесь, граждане! — воскликнул Сережкин папа. — Справа по борту — вода!

Все дружно посмотрели направо. Действительно, в той стороне сквозь частокол стеблей просвечивала водная гладь. И довольно близко от байдарок.

Конечно, развернуть лодки в густых камышах тоже оказалось непросто. Пришлось папе и дяде Вите вылезать за борт, хватать лодки за носы и по пояс в воде тащить их вправо, приминая днищами камыши.

— Ур-ра! — вскричали «капитаны», когда им удалось выволочь лодки на нормальную протоку. И даже запели очередную пиратскую песню:

После того, как им удалось влезть обратно в байдарки и не перевернуть их, мама, скептически хмыкнув, поинтересовалась:

— А куда дальше плыть собираетесь?

— По течению, леди Джульетта! — хихикнул папа.

«Викторез» снова пошел впереди, а «Джульетта» держалась метрах в трех от него. Протока постепенно уходила вправо и понемногу расширялась. Вскоре снова стали хорошо видны лесистые холмы, только гораздо ближе, чем раньше. А еще через четверть часа камышовые стены как бы раздвинулись, и в той стороне, куда плыли байдарки, показался невысокий песчаный обрыв, за которым просматривался склон холма, поросший невысокой травой и мелкими сосенками, а дальше — высокие сосны.

— Земля! — заорал дядя Витя. — Полный вперед!

На обоих байдарках дружнее заработали веслами. Протока опять пошла влево, но та камышовая стена, что была по правому борту, постепенно сошла на нет. Теперь камыши тянулись только слева, а справа оказался тот самый обрыв. Правда, он был слишком крутой, и высаживаться на берег было неудобно. Но ниже по течению обнаружилось, что обрыв становится более пологим, а в одном месте плавно переходит в небольшой песчаный пляжик. Вот тут-то, проплыв еще метров пятьдесят, байдарки и остановились.

— По-моему, это тот самый остров, о котором говорил Крокодил! — уверенно заявил дядя Витя. — Холм, лес, берег не заболочен — все сходится. Значит, если ребята найдут нашего «адмирала», то так или иначе прибудут сюда. Представляешь, как мы им нос утрем, а? Придут они измученные, усталые, искусанные комарами — а у нас тут уже обед готов, палатки поставлены и сами мы — загораем на солнышке.

— Классно! — завопили Таська с Татаськой.

В это время посреди реки совсем недалеко плеснула хвостом какая-то большая рыба.

— Ого! — насторожился дядя Витя. — А я-то думал, что зря спиннинг взял! Если уж она днем тут ходит, что под зорьку будет, когда самый клев?!

— Я в этом не очень понимаю, — вздохнул папа, — всегда мечтал научиться рыбачить, сколько раз друзья приглашали, а так и не собрался… Все некогда…

— Старик, это ж никогда не поздно начать! — хлопнул его по плечу дядя Витя. — Мы на ужин такую ущицу организуем — во!

Вы бы пока палатки поставили, господа «джентльмены удачи»! — строго напомнила мама, охладив рыбацкий пыл дяди Вити. — И костер разожгли бы. И байдарки надо на берег вынести, а то унесет случайно и останемся мы тут, как робинзоны, куковать.

— Слушай, Витек, — сказал Сережкин папа, — по-моему, нашему острову не хватает названия, верно?! Мы же первооткрыватели, верно?!

— Точно! — поддержал дядя Витя. — Предлагаю назвать его островом Джентльменов удачи!

— Лучше назовите просто: остров Удачи! — посоветовала тетя Клава. — Чтобы нам тут всем повезло. А то не успели поход начать, а уж все друг от друга потерялись. Две лодки тут, две в другом месте, а пятая вообще сама по себе.

— Мне нравится, — поддержал Сережкин папа. — Остров Удачи — коротко и ясно.

— Голосовать не будем? — хихикнул дядя Витя, поглядев на Сережкину маму.

— Не будем, — буркнула мама, — уже доголосовались до того, что теперь все порознь разъехались. Называйте этот остров, как хотите, но дети должны быть сыты.

Сначала на берег перенесли рюкзаки, палатки и спальники, лежавшие в байдарках, а потом сами байдарки и весла.

— Ну, молодежь, — сказал дядя Витя, обращаясь к Сережке и дочерям, — мы сейчас палатки будем ставить, а вы живей за дровами, только смотрите, не уходите далеко.

— Так это ж остров, — хмыкнул Сережка, — тут не заблудишься.

— Ну, заблудиться, как известно, можно даже в трех соснах, а их тут намного больше.

Таська с Татаськой, хихикая, убежали вперед, а Сережка пошел сзади, прихватив с собой топорик. Живые деревья он, конечно, рубить не собирался, но предполагал, что может попасться большая сухая лесина, которую целиком не утащишь. Топорик был в чехле, который пристегивался к ремню наподобие пистолетной кобуры, и, пристроив его на ремень шортов, Сережка почувствовал себя вооруженным.

Идти пришлось в горку, между маленьких сосенок. Чем выше поднимались, тем лучше была видна долина Старицы. То есть просторные камышовые заросли, посреди которых змеились многочисленные путаные протоки. Настоящий лабиринт! Кроме камышей и проток, были видны заросшие кустами острова, островочки и островишки, какие-то стоячие заводи, озерца или болотца, затянутые зеленой ряской, а также дальние холмы. Причем понять, где заканчиваются островки и начинается настоящий берег, было трудно. И где тут река, а где болото — тоже.

— Ой! — завопили одновременно Таська с Татаськой, так что Сережка даже испугался малость, — может, змею в траве увидели. Но визжали близняшки не от испуга, а от восторга. Просто на этом пространстве между сосенками, среди невысокой травки, сквозь которую во многих местах песок просвечивал, краснели крупные, сочные и ароматные земляничины. Много-много!

Конечно, Таська с Татаськой начисто забыли про дрова, уселись на корточки и принялись эти ягодки лопать. Сережка тоже не утерпел и сорвал десяток земляничин. Сладкие — обалдеть! И запах намного приятнее, чем у садовой клубники. Впрочем, совесть у Сережки все-таки была, и он строго сказал этим перемазавшимся земляникой хрюшкам-толстушкам:

— Нас, между прочим, за дровами посылали, а не за земляникой. Давайте сперва дрова принесем, ладно?

Как ни странно, но Таська и Татаська его послушались. Пошли дальше вверх по склону, и тут уж Сережка остановился в изумлении. Около сосенок и под их нижними ветками в траве маячило много-много маслянистых, желтовато-коричневых грибных шляпок с прилипшими к ним сухими сосновыми иголками. Маслята! Конечно, это не то что белые или там подосиновики. Но сколько их тут! Наверно, если б у Сережки был с собой пластиковый пакет, то он, не сходя с места, доверху заполнил его этими симпатичными грибочками.

— Вот это да! — восхитились Таська с Татаськой, которые, как и Сережка, никогда не видели столько грибов сразу. — А они настоящие?

— Конечно, не пластмассовые, — солидно сказал Сережка.

— Нет, ты не понял, — пояснила Таська, — я хотела спросить: их есть можно? Не ядовитые они?

— Конечно, не ядовитые, — усмехнулся Сережка, — это ж маслята! Их жарить можно, и суп из них варить, и мариновать, кажется. У нас мама в этом деле специалист.

— Вот здорово! — воскликнула Татаська. — Правильное название мама придумала: остров Удачи! Вот нам и везет.

— Сплюнь, — суеверно произнесла Таська, — и постучи три раза по деревяшке, чтобы не сглазить!

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — Татаська трижды сплюнула через левое плечо и три раза постучала по стволу ближайшей сосенки… Сережка только хмыкнул снисходительно: дуры эти девчонки, во всякую ерунду верят.

Миновав мелкие сосенки, Сережка и его спутницы вошли в лес, где стояли огромные, толстенные сосны. Один ствол даже втроем не обхватишь — во всяком случае у Сережки, Таськи и Татаськи рук на это не хватало, требовалось еще Ваську приглашать, но его тут не было. А верхушки этих деревьев-великанов были так высоко, что, казалось, до самых облаков достают. Конечно, Сережка понимал: до облаков, наверно, несколько километров высоты, а сосны, самое большее, метров на сорок вырастают, но все равно — впечатляло.

Сосны эти росли тут много-много лет, во всяком случае уж больше ста. Потому что вчера, когда дядя Толя водил гостей по своему «терему», он показал бревно намного тоньше этих и сказал, что оно раньше было столетним деревом. И еще тогда же дядя Толя сообщил, что столетнее дерево считается «спелым», то есть его уже можно свалить и распилить на доски. А потом, после ста лет, деревья называются «перестойными», начинают болеть, гнить на корню изнутри и, в конце концов, падают сами по себе или от дуновения легкого ветра.

Сережку страшок пробирал по этому поводу: а вдруг какая-нибудь «перестойная» грохнется им на головы?! Успокаивало только то, что ветра нет вообще, и только птицы, изредка перепархивающие с ветки на ветку, пошевеливали воздух движением крыльев.

Вообще тут, в лесу, можно было много интересного увидеть. Например, задрав голову, поглядеть, как дятел в красной «шапочке» долбит кору сосны, выклевывая из-под нее всяких вредных жучков. Иногда он тюкал редко, а иногда часто, даже создавалось впечатление, будто он морзянку выбивает на неизвестном языке. На другой сосне глазастая Таська увидела дупло, из которого вылезла рыжая белка да и ускакала куда-то по веткам.

Но, к сожалению, надо было не за животным миром наблюдать, а дело делать — дрова собирать. Сначала нашли большую сухую ветку, должно быть, обломившуюся с одной из сосен. Эта ветка была почти как целое дерево, во всяком случае она намного превосходила по размерам те молодые сосенки, которые росли на склоне холма. Тащить ее целиком оказалось слишком тяжело и неудобно, поэтому Сережка разрубил ветку на две части, и Таська с Татаськой поволокли их к берегу. А сам Сережка пошел в лес поглубже и обнаружил довольно длинную засохшую елку, которая лежала на земле с вывернутыми корнями.

Сережка сперва подумал, что может эту елку сам утащить за один раз — она была хоть и длинная, но не очень толстая. Однако оказалось, что у нее не все корни из земли вывернулись, и Рябцев решил их обрубить. Он стал тюкать топориком, а заодно помаленьку откапывать корни из земли, благо до них было не очень глубоко добираться. Наконец, когда Сережка отрубил последний корень и отодвинул елку от ямки, стряхнув с корней остатки почвы, то увидел, как вместе с комками сырой земли в ямку упало нечто плоское и круглое, не похожее ни на камешек, ни на деревяшку.

Из чистого любопытства Сережка выковырял эту штуковину из ямки и стряхнул с нее налипшую землю. Тускло блеснул красновато-желтый металл. Монета! Старинная! Может быть, золотая?..

Нумизматикой Сережка никогда не увлекался, и настоящие старинные монеты видел только в музее, да и то через стекло. Да и вообще он в них ничего не понимал. Но в том, что эта монета старинная, а не современная российская, и даже не советская, не сомневался. Потому что хорошо знал, что на российских монетах изображен двуглавый орел, а на советских — герб с глобусом и колосьями. А по краю и у тех и у других был ободок, а по ребру — рубчики. Еще эти монеты имели форму правильных кружков, а вот старинные, которые Сережка в музее видел, больше походили на пластмассовые пуговицы, которые погладили очень горячим утюгом. И ободков у них не имелось, и рубчиков на ребре. Точно, как и у этой, которая сейчас лежала у Сережки на ладони.

Что было на этой монете изображено, Сережка так и не понял, но мог бы поклясться, что не орел и не советский герб. И вообще, где там «орел», а где «решка», тоже было непонятно. Но вот одна сторона монеты имела выпуклую форму, а другая — вогнутую, к чему это?

Монета из красновато-желтого металла могла быть и золотой, и медной. Но Сережка знал, что медь, даже не очень долго пролежав в сырой земле, покрывается зеленым налетом — окисляется. Как железо — ржавеет. А на этой никакого зеленого налета не было. Стало быть, она золотая?!

Сережкины мозги сразу стали соображать быстрее. Откуда здесь, в лесу, могла взяться старинная золотая монета? Ясно — от тех купцов, которых грабили разбойники, жившие тут во времена Ивана Грозного. Значит, легенда, которую рассказывал дядя Толя, не совсем выдумка или сказка. Может, отсюда недалеко до мест, где стояли разбойничьи села?.. И даже до того тайного кладбища, где разбойники закопали свои сундуки с золотом и серебром?!

Конечно, Сережка мог бы еще много чего придумать, но тут откуда-то с опушки послышался зычный мамин голос:

— Ау-у! Сережа-а!

— Я тут! — отозвался Сережка и поскорее сунул монету в карман шортов, который застегивался на «молнию». Неизвестно почему, но ему не захотелось показывать маме свою находку. Не то чтоб он боялся, что мама монету отберет или тем более выбросит — не дура ведь у него мама, чтоб золото выбрасывать! Просто Сережка решил, что он эту монету оставит у себя, дождется, когда на остров приедет дядя Толя и покажет монету ему. Потому что остальным показывать монету без толку — все равно ни мама, ни папа, ни дядя Витя с тетей Клавой, ни Таська с Татаськой ничего умного не подскажут.

Запрятав монету, Сережка запихнул топорик в чехол, поспешно ухватился за елку и поволок ее к опушке. Там около сосенок обнаружилась мама, которая в полном восторге от изобилия грибов срезала их ножичком и грузила в большой полиэтиленовый пакет.

— Невероятно! — воскликнула она, увидев Сережку. — Тут столько маслят, что для всей «эскадры» можно супу наварить!

— А землянику видела? — спросил Сережка, остановившись передохнуть со своей лесиной.

— Конечно! Целая земляничная поляна — ступить некуда.

Таська с Татаськой снова прилипли к землянике.

— Але! — сердито проворчал Сережка. — Я один, что ли, дрова таскать буду?!

— Мы сейчас, — сказала Татаська, у которой даже нос в землянике измазался. — Оставь эту елку, мы ее сами дотащим.

— Хорошо, — согласился Сережка, — но я сейчас еще принесу!

Сережка бросил елку и повернул обратно к лесу. Ему вдруг подумалось, что стоит еще поискать в той ямке, которая осталась от елки. Может, там не одна эта монетка лежала? И быстро пробежав мимо мамы, которая уже полпакета грибов насобирала, младший Рябцев вновь углубился в лес.

То место, где раньше лежала сухая елка, он нашел довольно быстро. Присел на корточки и стал разгребать землю. Но увы — никаких монет там больше не оказалось. Сережка мысленно поругал себя за наивность, — мол, подумал, чудак, будто тут клад зарыт! — и пошел дальше, намереваясь ничего, кроме дров, больше не искать.

Как ни странно, ничего подходящего ему довольно долго не попадалось. Сережка прошел еще метров сто и обнаружил, что лес кончается. Еще немного, и он вышел на восточную опушку, очень похожую на западную, то есть ту, где путешественники решили разбить лагерь. Здесь тоже стояли маленькие елочки и сосенки, но дальше, ниже по склону, была не речка, а стоячая заводь, заросшая камышами и всякой болотной растительностью. Стоячей она была потому, что, оказывается, остров Удачи был вовсе не островом, а полуостровом. То есть напоминал по форме высунутый язык. Слева от Сережки сосновый лес огибала заводь. Где-то там находился перешеек, соединявший полуостров с «материком».

Более дальновидный мальчик на Сережкином месте, наверное, быстренько бы припомнил, что дядя Толя говорил не о полуострове, а об острове, который был обозначен у него на карте. И вряд ли все-таки эта карта была такая неточная, что там не пометили перешеек. Стало быть, «Викторез» и «Джульетта» пришли вовсе не туда, куда намечал дядя Толя, а забрались слишком далеко вправо. Надо думать, что этот дальновидный мальчик тут же помчался бы обратно, чтоб доложить о своем открытии папе, дяде Вите и всем остальным.

Но Сережка обо всем этом как-то не подумал, не побежал обратно, а отправился вдоль восточной опушки по направлению к перешейку.

Довольно быстро Рябцев увидел еще одну елку, размером побольше первой, которая тоже лежала на земле с вывернутыми корнями. Сережка по уже знакомым манерам стал обрубать корни, а потом оттаскивать елку от ямы…

Динь! — послышался тихий металлический звон, и из земли, остававшейся на обрубленных корнях елки, одна за другой на дно ямы упали сразу две монеты, очень похожие на ту, что Сережка нашел у первой елки. Только эти были гораздо меньше запачканы землей.

«Вот это да! — подумал Сережка, торопливо отирая монеты о рубашку. — Теперь их три! Здорово!»

Насчет того, с чего бы это вдруг монеты уже дважды попадаются ему именно под поваленными елками, Сережка как-то не задумался. Важно, что у него теперь есть такие монеты, которые не снились ни Ваське, ни Таське с Татаськой. Настоящие, старинные, можно сказать, — пиратские! Ведь разбойники, о которых рассказывал дядя Толя, были вроде пиратов, только не морских, а речных. Небось все они когда-то — и Сережкин папа, и дядя Толя, и дядя Коля, и дядя Витя, и дядя Олег — в детстве не раз мечтали найти пиратский клад с золотыми монетами. Но они так и не нашли, а вот Сережка — нашел!

Очень довольный собой, Сережка спрятал две только что найденные монеты туда же, куда и первую, а потом потянул елку на западную опушку.

Когда он добрался до сосенок, то увидел со склона, что на берегу уже стоят четыре палатки и горит костер. Мама, как видно, насобирав полный пакет грибов, уже спустилась к костру и начала руководить кашеварными работами. А Таська с Татаськой опять уткнулись в землянику и вроде бы собирали ее в полиэтиленовые пакеты по системе: одну в пакет — десять в рот. Правда, первую принесенную Сережкой елку они уже успели оттащить к костру, и там дядя Витя уже рубил ее на дрова.

— Вот вам еще! — отдуваясь, сказал Сережка, бросив елку около сладкоежек. — А я пошел, надо еще притащить…

— Иди-иди, — съехидничала Таська, — труженик ты наш!

— Сергей-Муравей! — хихикнула Татаська.

Конечно, можно было и наподдать этим злыдням, чтоб не дразнились, но Сережка уже знал, что девчонки сильнее злятся, когда на их насмешки и дразнилки никто не реагирует. И он гордо удалился, даже не обернувшись на жалких пожирательниц земляники.

На сей раз Сережка решил, не забираясь далеко в лес, пройти вдоль западной опушки в сторону перешейка. Несколько сухих веток ему на пути попалось, но подбирать их он не стал — мелковаты показались. Найти бы еще одну елку, хотя бы такую же, как те две первые, — и на сегодня дров вполне хватило бы…

Однако если уж совсем откровенно, то Сережка мечтал найти третью елку не столько для дров, сколько втайне надеясь под ее корнями найти еще одну монетку… Правда, Сережка хорошо понимал, что такого везения не может быть, потому что… не может быть никогда.

Тем не менее, когда почти у перешейка увидел третью елку, он почти побежал к ней.

Обрубая корни, он продолжал твердить, что — ну не бывает таких случайностей три раза подряд! Даже то, что одна монета нашлась, — великая удача, один шанс из миллиона, а тут уже дважды везло… Однако надежда на чудо от Сережки не отлипала, и он поймал себя на мысли, что прямо-таки убежден, будто и под этой елкой его ждет драгоценная находка.

Но все же, когда елка отделилась от земли и Сережка стряхнул землю с обрубков корней, он не поверил ни глазам, увидевшим красновато-золотой блеск старинного червонного золота, ни ушам, услышавшим «динь-динь» сразу трех золотых монет, упавших в ямку.

Шесть! Теперь их у него шесть! Вот это везуха! И вдруг Сережка испугался: а что, если у него карман прохудился?! Дрожащими руками расстегнул «молнию», полез в карман и облегченно вздохнул. Ура, первые три монеты никуда не делись! Да уж, теперь-то ему будет что показать дяде Толе! Только надо обязательно сделать сюрприз. Что-нибудь такое «пиратское» придумать, ради хохмы! Подойти к дяде Толе и приколоться: «Адмирал, не разменяете ли мне шесть дублонов на гульдены?» То-то все удивятся! Да не удивятся, а просто прибалдеют, когда Сережка шесть золотых из кармана достанет!

Но когда Сережка впрягся в эту елку и потянул ее к опушке, то услышал, как звонко монеты в кармане брякают. Нет, так не пойдет! Это сразу заметят, и никакого сюрприза не получится. Может, запрятать их здесь, в лесу, хотя бы в ямке от первой елки, а потом сказать: «Спорим, что я здесь, в этом лесу, за пять минут клад найду?!» Никто, конечно, не поверит, а Сережка — раз! — и приведет всех к ямке, а потом на глазах удивленной публики выкопает золотые. А можно еще туману нагнать: мол, я экстрасенс, предчувствие имею!

Но зарывать монеты Сережка не стал. Во-первых, побоялся, что не сразу найдет ямку — все-таки он здешний лес еще плохо изучил, а во-вторых, испугался, что раньше него к этой самой ямке доберутся хотя бы проныры Таська с Татаськой. Подсмотрят, как он свой «клад» прятать будет, а потом перепрячут его, и Сережка попадет впросак. А эти поросюшки еще поиздеваются, поспорят: мол, мы быстрее тебя клад найдем! Нет, надо что-то другое придумать.

Главное, конечно, незаметно донести монеты до палатки. Их Рябцевы взяли две — одну для мамы и папы, другую — для Сережки, так что он там может эти монеты спокойно припрятать. В кармане они тоже сами по себе не очень заметны, только бы вот не звякали. А отчего монеты звякают? Оттого, что стукаются друг о друга… В носовой платок завернуть, что ли? Нет, не очень это надежно — выкатятся из платка и все равно брякать будут… Но тут Сережку осенила идея.

В переднем кармане шортов у него пластинка жвачки лежала. «Джуси-фрут» нераспечатанная. Сережка развернул жвачку, наскоро разжевал, а потом вытянул изо рта уже несладкий шарик и ладонями раскатал в некое подобие червяка. Потом он выложил три монеты в ряд и поверх них прилепил «червяка» из жвачки, а остальные три золотых налепил с другой стороны. Теперь монеты не соприкасались и не звенели, но для верности Сережка вложил их в свой чистый, вчетверо сложенный носовой платок. Все шито-крыто!

После этого Сережка уже со спокойной душой уцепился за елку и поволок ее дальше. Из леса он вышел не там, где раньше, а гораздо ближе к перешейку, то есть метрах в двухстах от того места, где мама грибы собирала. Внизу у места высадки появилась третья байдарка — «Морской орел», которую из-за ее камуфляжного цвета ни с какой другой нельзя было спутать. Дядя Олег и тетя Нина уже ставили палатку, дядя Витя и папа что-то обсуждали, — возможно, грядущую рыбалку, а мама и тетя Клава вовсю варили на костре. Таська и Татаська по-прежнему находились на горке, но на сей раз Сережка к ним подходить не стал, потому что эти лентяйки только-только оторвались от земляники и собрались тащить вниз предыдущую елку. Кроме того, Сережка видел, что навстречу им уже бежит Васька в тельняшке и камуфляжных штанах. Ясно, что хитрые толстухи сейчас взвалят на него елку, а сами вновь за витамины примутся. Хотя им, наверно, гораздо больше физические нагрузки полезны, чем Ваське.

К костру, где уже вкусно попахивало грибным супом с перловой крупой, Сережка и Васька прибыли почти одновременно, потому что Сережке надо было дальше тащить свою елку. А Таська с Татаськой прибежали еще раньше, потому что, как ни странно, набрали почти полные пакеты земляники. Оказывается, они ее не просто так собирали, а чтоб сварить на третье не то кисель, не то компот. А на второе решили сварить гречку с тушенкой. Все это варили в ведрах, подвешенных над костром.

— Ну, теперь у нас дров и на ужин хватит! — порадовалась мама. — Молодцы, мальчики и девочки!

Сережка, конечно, чуточку обиделся. Это ж он все елки нашел, а не Васька, Таська или Татаська! А хвалят наравне, хотя девчонки не столько дрова таскали, сколько землянику лопали, а Васька вообще только-только прибыл. Но говорить вслух Сережка ничего не стал. Он не гордый! Зато посмотрим, как вы все удивитесь, когда Сережка дяде Толе свой клад покажет.

Однако время шло, а ни «Старой черепахи», ни «Черного призрака» из проток не показывалось. Дядя Олег с тетей Ниной уже поставили свои палатки, все искупаться еще раз успели и даже позагорать, весь обед сварился вплоть до компота из земляники, который больше на кисель походил, — а дядя Коля и дядя Толя со своими экипажами все еще не появлялись.

— Давайте обедать, что ли? — предложила мама. — Все ведь уже готово, простыть может.

— Нет проблем! — сказал дядя Витя. — Десятеро шестерых не ждут.

Сели обедать. Конечно, мамин грибной суп все нахваливали. И гречка с тушенкой, за которую тетя Клава отвечала, тоже удалась. А кисель-компот вообще всех умилил.

За обедом, однако, говорили не только о том, какая еда вкусная, но и разбирались в причинах того, отчего лодки в протоках запутались и разошлись в разные стороны.

Начали само собой с той самой развилки, где демократическим путем выбирали правую протоку. И про Илью Муромца с надписями на камне, разумеется, вспомнили. А Сережка вдруг подумал: да ведь они же направо поехали, то есть туда, «где богатому быть»! И вот он, Сережка, уже разбогател на шесть золотых монет. Может, и остальные, приплывшие сюда, тоже разбогатеют?! Может, они уже совсем рядом с тем огромным разбойничьим кладом, где сорок сундуков злата-серебра по сорок пудов в каждом?!

Однако Сережка все-таки ничего не сказал. Да и попробуй тут слово вставить, если папа, дядя Олег и дядя Витя спорили очень громкими голосами. Даже мама в этот галдеж вмешиваться не стала, хотя вообще-то могла бы при желании всех переорать.

— Нет, старик! — кричал дядя Олег дяде Вите. — Вы с Джоном ошиблись. Это совсем не тот остров! Вспомни, что Крокодил говорил: в десяти километрах ниже по течению! Мы полдня по протокам ползали, и в основном поперек основного направления Старицы. А я вообще, когда с Колькой разминулся и не в ту протоку попал, не меньше километра на юг пропер. Не могли мы за это время десять километров строго на север пройти. Тем более что плыли, можно считать, со скоростью пешехода.

— Да ты пойми, Билл, — не соглашался дядя Витя, — десять километров хороший пешеход даже не торопясь проходит за два с половиной часа. Ты согласен?

— Допустим. Дальше что?

— Мы приехали на развилку часов в девять утра. Верно? Здесь мы с Джоном пришвартовались в два часа дня, то есть в 14.00, если по-вашему, по-военному. То есть мы пять часов куда-то ехали. Правильно? А ты здесь появился почти на два часа позже. Значит, ты целых семь часов петлял. Теперь умножь скорость пешехода, то есть четыре километра в час на пять или на семь. Получается, что мы проехали двадцать, а ты вообще двадцать восемь километров! Неужели ты думаешь, будто все эти развороты, повороты и петляния сюда не укладываются? Возможно, ты и впрямь восемнадцать километров прокатался без толку, но остальные десять на север проехал.

— А то, что у Старицы заболоченная долина пять километров в ширину, ты учел? — не согласился дядя Олег. — И то, что мы несколько раз вообще в камышах увязали, то есть уже не как пешеходы двигались, а как черепахи?

— Но остров очень похож на тот, о котором говорил Толик, — сказал Сережкин папа. — Высокий холм, берега не заболочены, лес растет…

— И только-то, — хмыкнул дядя Олег.

Вот только тут Сережка вспомнил про свое открытие. То есть о том, что остров Удачи на самом деле полуостров. А это означало: дядя Олег прав, и три лодки заехали совсем не туда, куда намеревался прибыть дядя Толя. Возможно, что они с дядей Колей уже доплыли до настоящего острова, и теперь волнуются, куда три остальные лодки подевались.

Конечно, обо всем этом надо было срочно сообщить папе и его друзьям. Но Сережка не стал этого делать. Почему? Да потому что его папа был убежден, что это «тот» остров. И Сережке не хотелось, чтоб все сейчас узнали, что папа ошибается.

К тому же Сережкин папа высказал очень разумную мысль, которая сразу погасила весь спор:

— Сейчас, по-моему, не так уж важно, тот это остров или нет, важнее, что мы нашли подходящее место для ночевки. Завтра на свежую голову пойдем дальше. Глядишь, получше разберемся, куда ведут все эти протоки.

— Правильно! — поддержал его дядя Витя. — А сегодня лучше рыбку половим. Тут такая щука хвостом плескала — килограммов на десять!

— Правда? — встрепенулся дядя Олег. Судя по всему, он, как и дядя Витя, был большим любителем рыбалки.

— Ну, все! — вздохнула тетя Нина. — Сейчас к ним лучше не подходить…

Дядя Витя и дядя Олег, конечно, втянули Сережкиного папу в свои рыбацкие приготовления, хотя он ловить рыбу особо не рвался, тем более что у него даже удочки не было и никаких рыбацких принадлежностей. Но дядя Витя и дядя Олег так хотели, чтоб он не отрывался от коллектива, что наскоро срезали какой-то длинный прут, очистили от коры, привязали леску, поплавок, грузило и крючок, накопали для папы червей и загрузили их в консервную банку из-под говяжьей тушенки.

— Ты не волнуйся, Джон, — успокоил папу дядя Витя. — На рыбалке, как и на Олимпиаде, главное — не улов, а участие! Только не комплексуй в случае чего. Просто наслаждайся тишиной, любуйся на воду, на закат и тихо общайся со старыми друзьями. Это ж прекрасно!

— Конечно! — подтвердил дядя Олег. — Даже если всего одного окунька или плотвичку выдернешь — уже вклад в общую уху! И сынишку возьми, пусть тоже поучится. Вон хотя бы у Васьки! Он у меня ас в рыбалке!

— Нет, я рыбачить не пойду, — сказал Сережка, потому что ему не хотелось, чтоб Васька важничал и воображал: видишь ли, малограмотного обучать будет! Папе просто друзей обижать не хочется — это понятно. А Васька Сережке покамест еще не друг.

— А что делать-то будешь? — усмехнулся папа.

— Посплю немного, — соврал Сережка, — что-то я устал, кажется…

— Правильно, — поддержала мама, — утомился с непривычки — и веслом работал, и дрова таскал. Отдохни, сынок!

На самом деле Сережка совсем не устал. И спать ему ничуточки не хотелось. Просто ему требовалось забраться в палатку, чтоб спрятать свои монеты. Ну, а заодно еще раз полюбоваться на них в спокойной обстановке. В лесу ведь был полумрак и рассмотреть монеты как следует не удалось. А в палатке, точнее, в рюкзачке, у Сережки лежали фонарик и лупа. Лупу Сережка вообще-то прихватил не для рассматривания, а на случай если в походе иссякнут спички. В книге Жюля Верна «Таинственный остров» инженер Сайрес Смит разжег костер с помощью лупы, сделанной из двух стекол от часов, залитых водой и скрепленных глиной. Вот Сережка и решил, что лучше загодя лупу взять, уже готовую, фабричную. Но вышло так, что она пригодилась, так сказать, по прямому назначению.

Забравшись в палатку и застегнув полог, чтоб никто случайно не подсмотрел, Сережка достал носовой платок, где были упрятаны монеты, приклеенные к «червяку» из жвачки, зажег фонарик и стал разглядывать золотые кружочки в лупу.

Как-то так само получилось, что с одной стороны «червяка» оказались монеты, прилепленные выпуклой частью, а с другой — те, что были прилеплены вогнутой. Поэтому Сережка почти сразу сумел разглядеть, что изображения на всех выпуклых сторонах и на всех вогнутых в общем и целом одинаковые, хотя и порядочно истершиеся от времени. Кроме того, монеты были истерты по-разному, и если что-то на одной монете стерлось, то это можно было разглядеть на другой, а еще что-то — на третьей — ну, и так далее. Таким образом, Сережка получил достаточно полное представление о том, что было на монетах изображено тогда, когда их только что отчеканили.

На выпуклых сторонах монет располагалось изображение некоего дядьки в короне, с жезлом или посохом в руке — не то царя, не то короля. А примерно там, где у современных монет находится ободок, просматривались четыре буквы, расположенные на разных концах монеты — так, как буквы С, В, Ю и 3 на Сережкином компасе, обозначающие страны света — то есть север, восток, юг и запад, если смотреть по часовой стрелке. Только здесь были другие, латинские буквы, которые Сережка сумел прочесть соответственно как N, Т, I и А. Вообще-то Сережка знал, как обозначают страны света латинскими буквами: N (норд), О (ост), S (зюйд) и W (вест). N вроде бы было там, где положено на компасе, то есть над головой этого самого «царя-короля». Поэтому Сережка подумал, что и остальные буквы тоже обозначают страны света. Ведь и по-русски, если вспомнить рассказ дяди Толи, тоже не всегда говорили «Север» и «Юг», а говорили «Полдень» и «Полночь». Стало быть, где-то в другой стране тоже могли быть свои названия востока, юга и запада, начинавшиеся не с тех букв, что приняты теперь.

На вогнутых сторонах монет младший Рябцев разглядел крест с изображением распятого Иисуса Христа. Кроме того, на краю монеты имелись пять выпуклых точек-пупырышков, располагавшихся на равном расстоянии друг от друга и от центра круга, если, конечно, считать эти монеты правильными кружками. А в промежутках между пупырышками и между концами креста находились все те же четыре латинские буквы: N, Т, I и А.

Никаких обозначений, как называется эта монета, типа «1 рубль» или там «One dollar», на монетах не было. Во всяком случае ни на одном золотом Сережка даже следов такой надписи не нашел, хотя осмотрел все шесть монет с обеих сторон.

После этого Рябцев снова прилепил монеты к «червяку» из жвачки, завернул их в носовой платок и спрятал поглубже в рюкзак. Лупу и фонарик тоже в рюкзак запихнул, подложил рюкзак в изголовье, а затем улегся поверх спального мешка и задумался.

Конечно, сознание того, что он целый клад нашел из шести монет в разных местах леса, его здорово воодушевляло. Повезло, конечно, как редко кому везет. Но чем дольше Сережка над этим думал, тем больше понимал, что это самое везение — чистая случайность, и ничего особенного, такого, чем он мог бы гордиться, в общем-то не произошло. Другое дело, если бы он, как герои «Острова сокровищ», нашел старинную карту, совершил долгое путешествие, сражался с врагами, разгадывал всякие тайнописи и условные знаки, а потом наконец-то нашел клад — да, тут можно было гордиться собой. А он просто подобрал монеты, которые случайно оказались под засохшими елками. Так он мог бы подобрать на улице Москвы потерянную игрушку. Никакого усердия, ума, мужества на это не требовалось.

И от этого обескураживающего вывода Сережка опять стал думать над тем, над чем думал недавно. То есть позавидовал детям папиных друзей, которые чему-то полезному от родителей научились. Взять, к примеру, Ваську. Он, оказывается, не только насчет самолетов много знал, но и умел рыбу ловить. А это не только Сережка, но и Сережкин папа не умел. И этот самый Васька, Сережкин ровесник, объясняет сейчас взрослому дяде Ване, как надо червяка на крючок насаживать или удочку закидывать. Васька прожил пока только двенадцать лет, а папа — уже сорок, но Васька умеет рыбу ловить, а папа — нет. И дедушка Сережки тоже никогда не умел ловить рыбу и не учил этому папу. Наверно, сейчас папа ощущает хоть и небольшой, но стыд перед друзьями. Потому что они уже в своей жизни много рыбы поймали, а он — еще ни одной. Может, в те времена, когда они вместе играли во дворе и представляли себя мореплавателями, потерпевшими кораблекрушение, то наверняка понарошку ловили рыбу в луже на асфальте. Потому что на острове посреди океана, чтобы выжить, надо уметь ловить рыбу. Но дядя Витя и дядя Олег научились ловить по-настоящему, а Сережкин папа — нет.

И тут Сережкины размышления неожиданно перешли из суровой реальности в сферу фантазии. Эх, вот, если бы папа сейчас взял да и поймал кучу рыбы, намного больше, чем дядя Витя, дядя Олег и Васька, вместе взятые! Вот бы оконфузились эти «рыбаки-асы»! Да над ними бы даже Таська с Татаськой посмеялись! Зато Сережкина мама была бы довольна и не считала папу полным неумехой!

Конечно, Сережка понимал, что чудеса только в сказках бывают, но все равно помечтать о несбыточном — тоже приятно. Тем более — на сытый желудок.

И вот тут-то сонливость к нему и подкатила. Сперва Рябцев почувствовал, что у него руки-ноги становятся какими-то тяжелыми-претяжелыми, а потом глаза сами собой закрылись, и появилось ощущение, будто он проваливается в какую-то глубокую пропасть…

Некоторое время Рябцев ничего не чувствовал, а потом начал видеть сон. Вообще-то Сережка и раньше сны видел, так что ничего удивительного в этом нет. Как правило, он чаще всего запоминал середину и конец сна. И, кроме того, всегда воспринимал сон как явь и убеждался в обратном только тогда, когда просыпался. При этом, если сон был плохой, то, проснувшись, Сережка радовался: слава богу, это ж все во сне было!

Например, не так давно, уже во время каникул, ему вдруг приснилось, что он стоит у доски и не может решить задачу по математике. И ужасно строгая математичка Ольга Петровна произносит своим зловещим голосом: «Садись, Рябцев. Два! И в четверти тоже — два. И за год будет два. Ты останешься на второй год в шестом классе!» После этого Сережка проснулся в холодном поту, но после того, как вспомнил, что уже две недели назад закончил учиться и благополучно перешел в седьмой класс, испытал неописуемую радость. К плохим снам относился и тот, что Сережка увидел в поезде. Но он был не столько страшный, сколько непонятный, поэтому и радости от пробуждения Рябцев тогда не испытал.

А вот если сон хороший, то Сережка, проснувшись, испытывал глубокое разочарование. Например, опять же совсем недавно, дня за два до поездки к дяде Толе, Сережке приснилось, будто папа подарил ему настоящий охотничий арбалет и сказал: «Держи, Робин Гуд! В походе пригодится!» Только Сережка захотел этот арбалет взять — и проснулся. Обидно — сил нет. Тем более что наяву папа на все просьбы насчет арбалета или хотя бы духовушки отвечал очень строго: «Терпеть не могу оружия! Если бы ты знал, сколько от него вреда и людям, и природе! Даже если ты убьешь из своей духовушки всего одного воробья, то можешь нанести этому виду птиц непоправимый ущерб, — пусть даже через сотни или через тысячи лет!» Когда Сережка этому не поверил, папа сказал: «Допустим, что воробьиха отложила четыре яйца, из которых вывелось четыре птенца. Эти птенцы выросли, и каждый из них через год тоже вывел такое же потомство. Стало быть, убив одного воробья, ты на два года вперед уничтожил шестнадцать воробьев. А на третий год воробьиное поголовье из-за одного твоего выстрела недосчитается шестидесяти четырех птиц. На четвертый — 256 и так далее, в геометрической прогрессии. Можешь посчитать, сколько воробьев не родится по твоей милости в течение десяти, пятнадцати, двадцати лет!»

А как же тогда дикие кошки, которые живут у них во дворе? Съедают по нескольку воробьев в день — и ничего, воробьи не переводятся. На это папа сказал, будто природа предусматривает такие «чистки» слабых экземпляров, этим-де экологическое равновесие поддерживается. Но если кошек разведется слишком много и им еще мальчишки с рогатками и духовушками помогут — то воробьи исчезнут. Зато разведется много всяких мух, комаров, жучков, от которых будут деревья заболевать, давать меньше кислорода, и людям тоже плохо придется.

Так что ждать даже слабенькую духовушку — дело бесполезное. Сон так сном и остался, хотя поначалу воспринимался как стопроцентная явь.

Тот сон, который приснился Сережке в палатке, был не похож на прежние уже потому, что он запомнил его от начала и до конца.

Сначала Сережка увидел себя в лесу, поблизости от того места, где нашел последние три монеты. То есть недалеко от начала перешейка, соединяющего полуостров с «материком». Светло, тепло, солнце светило ярко, и видно все вокруг замечательно. Вот она и ямка от елки, которую он утащил на берег. Самой елки, правда, не было, но на земле от нее остался темный след-отпечаток. Вроде бы обычная такая длинная продолговатая вмятина на присыпанной хвоей почве, продавленная стволом упавшего дерева. Но что-то все же привлекло внимание Сережки именно к этой вмятине. И не зря!

Она вдруг начала светиться. Сначала слабо. А потом все сильней и сильней. А дневной свет, наоборот, стал быстро меркнуть, не так, как бывает обычно, когда вечереет, а примерно с такой же скоростью, как в театре или кинозале. И через минуту наступила настоящая ночь. И в этой ночной тьме единственным источником света стала зеленовато-желтая полоса — след от елки. Эта полоса не только светилась все ярче и ярче, но и постепенно удлинялась, вытягиваясь в ту сторону, куда прежде была направлена вершина елки. И Сережка как-то сразу понял, что полоса света тянется в ту сторону, где раньше лежала его вторая елка. Чуть позже он заметил, что справа, где-то далеко в темноте, светится еще одна полоса, которая начиналась там, где лежала ель, под которой Сережка нашел самую первую монету.

А потом все три светящиеся полосы соединились, образовав правильный треугольник, который испускал уже не зеленовато-желтое, а оранжево-красное свечение, словно на месте отпечатков от елок возникли канавки, заполненные расплавленным металлом. Но никакого жара от них не исходило, по крайней мере, Сережка его не чувствовал, хотя стоял совсем рядом с голыми коленками.

Этого жара не ощутилось и тогда, когда оранжево-красное свечение превратилось в оранжево-белое, и даже тогда, когда треугольник засиял ослепительным голубовато-белым светом, будто вспышка электросварки. Но зато в этот самый момент и из того угла треугольника, где находился Сережка, и из двух других углов вверх и наискось вы+++++++++++++++++сверкнули длинные голубовато-белые лучи, сиявшие столь же ярко, как и полосы, горевшие на земле. Эти лучи пересеклись в одной точке, прямо над центром треугольника. Получилась ярко сверкающая треугольная пирамида. И из ее вершины, то есть из точки, где пересеклись наклонные лучи, со скоростью молнии вылетел отвесный ослепительно белый луч, который с огромной силой ударил в землю. Правда, никакого грохота Сережка не услышал, но ноги ощутили сотрясение почвы.

Тут светящаяся пирамида погасла, зато в середине леса, там, куда ударил белый вертикальный луч, возникло новое свечение, поначалу имевшее багрово-красный оттенок. И тут же Сережка почувствовал, что его словно тянет туда, к середине бывшего треугольника, где появилось это самое свечение. Ему было очень страшно, он не хотел идти, но ничего поделать не мог — ноги ему не подчинялись, шагали и шагали вперед, никуда не сворачивая, хотя Сережка с радостью помчался бы бегом совсем в другую сторону.

Кусты, деревья, пни и всякие там неровности почвы Сережка, конечно, замечал, но только глазами. И если на пути у него оказывалась толстенная сосна или разлапистая ель, он не обходил ее, а шел прямо — и непонятно каким образом это самое препятствие оказывалось позади. А свечение, к которому он двигался, становилось все ярче и ярче, из багрово-красного оно стало алым, потом оранжево-алым, и наконец, когда Сережка подошел совсем близко, — оранжево-желтым.

Там, где оказался Сережка, находилась небольшая идеально круглая полянка, которая никак не могла образоваться сама собой, по воле природы. Кроме того, на этой полянке не росло ни одного кустика, не было ни травы, ни мха, ни даже хвои или сухих листьев, осыпавшихся с деревьев. Так вот, эта площадка была покрыта каким-то гладким, блестящим, совершенно черным материалом, больше всего походившим на шлифованный мрамор. Однако это не был ни мрамор, ни асфальт, ни пластик, ни что другое, известное Сережке.

Свечение исходило из круглой дыры, находившейся в центре площадки. Это был целый колодец или воронка, диаметром больше метра, откуда перевернутым конусом вверх лился оранжево-желтый свет, а также слышался тяжелый, низкий гул, будто там, на дне воронки или колодца, находился целый вулкан. Но никакого дыма или огненных брызг из воронки не вылетало. Только свет становился все ярче и ярче, приближаясь к ослепительному оранжево-белому оттенку.

Ощущение страха и жути перед всеми этими чудесами все усиливалось. Ноги, которыми Сережка по-прежнему не мог управлять, все тащили его вперед, через площадку. И, похоже, прямо в воронку. Сережка попытался хотя бы упасть, чтоб остановиться, но какая-то неведомая сила продолжала тянуть его к воронке. Он попытался закричать, позвать на помощь, но рот не открывался, а язык намертво присох к небу. И даже когда Сережка в ужасе попытался закрыть глаза — веки не двинулись с места. Еще шаг, еще, еще один — и Рябцев оказался на самом краю воронки. Теперь он убедился, что это была именно воронка, а не колодец — конусообразная, глубоко уходящая под землю. Правда, рассмотреть, что там в глубине творится, Сережка не мог — поток света (совершенно холодного, как ни странно!) бил ему прямо в глаза. Кроме того, ноги сделали еще один шаг — в середину воронки.

Ощущение было примерно то же, когда он засыпал в палатке, — падение в бездонную пропасть. Но длилось оно лишь несколько секунд: невидимая и безмолвная пустота, хотя глаза вроде бы оставались открытыми, а уши ему никто не затыкал.

А потом Рябцев увидел, что находится в совершенно незнакомом куполообразном помещении, без окон и дверей, со сводчатыми потолками, плавно переходящими в стены. Все это странное помещение, украшенное неописуемой красоты узорами из золота, серебра, драгоценных камней и самоцветов, освещалось светильниками в форме многочисленных позолоченных человеческих ладоней, высовывающихся из стен, потолка и даже из пола, покрытого точно таким же материалом, как и площадка в лесу. Светильники эти излучали все тот же яркий оранжево-белый свет. Но откуда этот свет брался? Никаких ламп, ни обычных с вольфрамовыми нитями, ни газоразрядных Сережка не увидел. И уж тем более это были не тусклые, коптящие факелы — никакого пламени вообще видно не было.

А сам он находился точно посредине помещения и стоял на чем-то вроде невысокого шестиугольного стола, похожего на те, что стоят во дворцах восточных владык — такие он запомнил в фильме про Аладдина. Ноги Сережку по-прежнему не слушались. Только если раньше они сами шагали вопреки его желанию, то теперь, несмотря на все Сережкино желание спрыгнуть с этого стола и попытаться убежать, — не двигались. Даже подниматься и сгибаться не могли, будто их приклеили к этому столу да еще и гипсом облепили. И руки не шевелились, и глаза не закрывались, а рот, наоборот, как запечатало. Шея, правда, немного ворочалась, но только плохо. Он мог чуть поднять голову, чуть опустить, вправо-влево поглядеть тоже мог. Но вот, чтоб заглянуть, что за спиной находится — это ни-ни.

Но вот оттуда-то из-за спины и прогудел низкий, жутковато гулкий, будто из бетонного колодца, бас:

— Добро пожаловать!

Хотя сами по себе эти слова ничего плохого не обещали, но уж больно страшный был голос. Мороз по коже так и побежал. И, если б ноги у Сережки были не «загипсованы», наверняка бы затряслись от ужаса.

— Не бойся меня, — пробасило невидимое чудище, — тебе ничего не угрожает. Напротив, я хочу осчастливить тебя и всех твоих спутников. Сейчас ты вернешься в свой мир и будешь волен сам выбирать, как тебе поступить. Если не пожелаешь прислушаться к моим словам, то будешь продолжать жить, как жил прежде, если же прислушаешься, то тебя и всех прочих ожидает великое счастье. Итак, если ты еще сегодня или завтра до шести утра придешь на то место, где нашел последние три монеты, то в яме, оставшейся от падения ели, увидишь старинный золотой пенал. В этот пенал вложена карта, по которой вы все сможете добраться до клада, зарытого разбойниками, обитавшими в этих местах. А чтоб ты не думал, будто я тебя обманываю, еще до захода солнца исполнятся три твоих самых сильных желания! Верь мне!

Сразу после этого Сережка почувствовал, будто его подхватывает какой-то сильный ветер или даже смерч, начинает вращать по спирали, а затем уносит вверх. В глазах сперва замельтешило, будто на экране телевизора, когда идет перемотка видеокассеты, а затем вообще наступила темнота…

А испугаться он не успел, потому что проснулся. Глаза нормально открывались и закрывались, ноги-руки слушались. Рябцев лежал в своей палатке, поверх своего спального мешка как ни в чем не бывало. Даже солнце еще не зашло, хотя и спустилось немного ниже. Через брезент доносились разговоры, которые вели у костра тетя Нина, тетя Клава и Сережкина мама, а где-то подальше слышались хохотунчики Таськи с Татаськой. Мама рассказывала, как надо правильно гуся с яблоками и кислой капустой готовить, а тетя Нина с тетей Клавой говорили, что этот гусь уж больно дорого обойдется. Над чем Таська с Татаськой хихикали, Сережка не расслышал, да и не больно интересовался — известное дело, дурехам для смеха особый повод не нужен.

В общем, никаких сомнений в том, что все эти навороты со светящейся пирамидой, черной площадкой и подземным помещением с его басовитым хозяином были чистой воды сновидением, у Сережки не оставалось. А во сне, как известно, можно что угодно увидеть. Даже то, чего на свете никогда не бывает. А на полный желудок, говорят, всегда кошмары снятся.

И все-таки кое-что заставило Сережку задуматься. Уж больно запали ему в душу слова этого самого басовитого, мол, еще до заката я выполню три твоих самых сильных желания… Эх, хорошо бы сбылось!

Сережка, конечно, опять решил пофантазировать. Точнее, поразмышлять, какие у него на данный момент самые сильные желания.

Первым делом Сережка вспомнил о рыбе, чтобы папа поймал ее больше, чем дядя Витя, дядя Олег и Васька, вместе взятые. Вот если б тот тип сумел это сделать…

Потом еще вспомнил свой сон про охотничий арбалет. Пусть бы и этот до кучи сбылся!

Третьего желания Сережка так и не стал придумывать — чего зря мозги себе забивать! Сон есть сон, а явь есть явь. В яви никаких чудес не бывает. А поэтому нечего и ждать такого малореального.

Но он всё-таки решил вылезти из палатки и прогуляться к рыбакам. Интересно ведь, поймали они там хоть что-нибудь. Может, и папа хоть какого-то ерша на свою самодельную удочку выхватил. Он-то небось даже этому будет рад, да и у Сережки на душе полегчает.

Поскольку к вечеру на воздухе стало заметно прохладнее, да и комарье запищало, Сережка заменил шорты на джинсы, а затем вылез из палатки и прогулочной походкой направился вдоль берега, туда, где маячили фигурки рыболовов.

Когда Сережка добрался до того места, где заседали рыбаки, то обнаружил, что дела у них неважнецкие. В том смысле, что особо сильного клева ни у кого не просматривалось.

Больше всех повезло Ваське, который поймал трех плотвичек и какого-то тощенького окунишку. Все вместе эти рыбешки весили граммов двести, не больше. Коту на обед, может, и хватило бы, но для ухи наверняка мало.

Дядя Олег от сына отстал. У него в полиэтиленовом пакете плавали одна плотва и колючий ершик. Тут и до ста граммов улов недотягивал.

У папы и дяди Вити успехи были одинаковые, то есть нулевые.

Васька, конечно, очень гордился, что идет на первом месте и жутко воображал. Он даже папе своему какие-то советы давал. То, мол, подальше забрасывай, то «поводок» отпусти. Дядя Олег на него даже сердился и пару раз поворчал, де «яйца курицу не учат».

Дядя Витя откровенно нервничал и все пытался теоретически объяснить, почему Васька с дядей Олегом хоть что-то поймали, а они с Сережкиным папой — ничего. Выходило, что отец с сыном сидят выше по течению, и потому до остальных рыба не доплывает. Что касается Сережкиного папы, то он особо не переживал, поскольку был рад, что не выглядит совсем уж «белой вороной». В конце концов, ведь это Билл и Гарри убедили его, будто в рыбалке главное — не улов, а участие. Он даже особо и не смотрел на поплавок своей удочки, а наслаждался тишиной, природой и свежим воздухом.

— Ну как, выспался? — спросил папа, когда Сережка подошел к нему и убедился, что никаких чудес покамест не произошло.

— Ага, — грустно кивнул Сережка. — А у тебя что, ни разу не клевало?

— Ты знаешь, — радостно сообщил папа, — раза два клюнуло. Но в первый раз я дернул удочку слишком рано, когда рыба еще не заглотнула крючок, а во второй раз слишком долго ждал, и рыба съела всю наживку… Но, как известно, на ошибках учатся. Может, в третий раз мне удастся не упустить, а?

И тут вдруг рядом с поплавком, на почти зеркальной глади, расплылся кружок из маленьких волн, почти такой, как от попадания дождевой капли на поверхность воды. Потом еще один, чуть ближе…

— Ходит! — с незнакомым Сережке азартным блеском в глазах прошептал папа. — Ходит! Сейчас возьмет…

Буквально через мгновение поплавок круто ушел под воду, леска натянулась, как струна, и даже конец удилища изогнулся.

— Подсекай! Тяни! — прямо-таки взвыл сидевший поблизости дядя Витя. Он бросил свой спиннинг и побежал к папе.

Папа как-то не очень ловко дернул удочку, и из воды, отчаянно трепыхаясь на крючке, вылетела большая рыбина. Папа то ли оступился от неожиданности, то ли запнулся за что-то и вместе с удочкой упал на траву. Рыба с леской и крючком описала в воздухе дугу, перелетела через лежащего папу и тоже шлепнулась на траву.

— Налим! — восхищенно завопил подскочивший дядя Витя. — Полкило! Не меньше!

Ошеломленный папа поднялся на ноги и подошел к своей добыче, которая все еще билась в траве. Теперь надо было снимать рыбу с крючка, но папа, похоже, не знал, как это делается.

— Ну тебе и подфартило, Джон! — восторгался дядя Витя, хватая скользкого налима под жабры и выдергивая крючок из рыбьей губы.

— Ничего не понимаю… — ошеломленно пробормотал папа. — По-моему, у меня с головой что-то…

— Старик, от радости не свихиваются! — улыбнулся дядя Витя.

— Нет, тут не в этом дело, — озабоченно почесав лоб, сказал папа. — Понимаешь, я еще толком не успел дернуть, а она уже прыгнула…

— Кто? — удивился дядя Витя.

— Да рыба эта! Она сама выпрыгнула из воды! Я от нее шарахнулся и упал! Неужели ты не видел?

— Джонни, по-моему, это тебе показалось. Конечно, бывают летучие рыбы и вообще некоторые рыбы из воды выпрыгивают, но только не тогда, когда на крючок попадаются.

— Может, она больная? — предположил папа. — Или какой-нибудь химии наглоталась?

— Старик, тут никакой химии, слава богу, нет. Вода чистейшая! А насчет того, что рыба больная, как-то не верится. Вполне упитанный налим, в самом расцвете сил. На уху сгодится — это точно. Сереж, сбегай к маме за ведром, этот красавец в пакет не поместится.

— Да-да, — подтвердил дяди Витино распоряжение папа, — будь другом — сбегай!

Пока Сережка бежал, в голове его вдруг проскочила мысль: неужели его желание начало исполняться? То есть басовитый сказал правду?! Но ведь он этого басовитого только во сне видел. Точнее, только слышал его голос, потому что на глаза ему этот тип даже во сне не показался. Неужели он, находясь в Сережкином сне, может какие-то команды рыбам подавать? Да такие, что они сами из воды выпрыгивают?! Да быть такого не может! Сон есть сон, явь есть явь. Просто бывают всякие случайные совпадения.

— Мама! — выкрикнул Сережка, подбегая. — Нам ведро нужно! Папа рыбу поймал!

— Так уж прямо и ведро? — недоверчиво подняла бровь мама. — Я ж ему дала пакет для всех этих «килек»…

— Какие кильки, мам! Там вот такая рыба! Налим!

— Либо они нас разыграть решили, — заметила мама, подавая Сережке ведро, — либо дуракам везет…

Сережка, брякая ведром, помчался обратно. Еще издали он заметил, что ни Васьки, ни дяди Олега на своих местах нет. Они тоже побежали посмотреть на папину добычу.

Когда Сережка с ведром подбежал туда, где собрались все четыре рыбака, то обнаружил, что на траве лежит уже два налима! Причем второй был заметно крупнее первого!

Васька с черной завистью поглядывал на Сережкиного папу, а тот стоял с удочкой в руках и в явном недоумении почесывал затылок. Дядя Витя и дядя Олег с видом экспертов-профессионалов разглядывали крючок и леску. Время от времени они произносили фразы, позаимствованные у мультяшек-сыщиков Шефа и Коллеги:

— Ничего не понимаю!

Аналогично! Сережка спросил у Васьки:

— Чего они там смотрят?

— Да понимаешь, — растерянно произнес Васька, — твой батя сразу после того, как ты за ведром побежал, опять удочку забросил. А червя не наживил. По рассеянности, наверно. Так вот, и двух минут не прошло, как у него опять налим клюнул. На голый крючок, представляешь?! И опять вроде бы рыба чуть ли не сама из воды выскочила! Мы с папой этого, конечно, не видели, но дядя Витя уверяет: сама прыгнула! В общем, все сейчас крючок рассматривают, пытаются понять, как он этого налима мог вытащить.

— Давайте эксперимент поставим, — предложил дядя Олег. — Я возьму удочку, прямо как она есть, с пустым крючком и попробую половить на этом месте. А Джон, если хочет, пусть моим спиннингом половит…

— Э, а почему ты? — очень по-мальчишечьи нахмурился дядя Витя. — Я тоже могу Джону свой спиннинг отдать…

— Вы что, думаете, будто она заколдованная? — усмехнулся папа. — Вы же ее сами для меня сделали!

— Ну и что? — невозмутимо сказал дядя Олег. — Помню, лет десять назад ловил я рыбу на Селигере и познакомился там с одним дедом. Он никаких новшеств рыбацких не признавал. Удилище точь-в-точь как это, поплавок вообще из пробки со спичкой, грузило из дробинки-нулевки. Ловили на одном месте, можно сказать рядом, но он таскает и таскает, а я только облизываюсь! Дед мне и сказал, смехом, конечно, что удочка у него такая, счастливая, и он с ней уже двадцать лет рыбачит. Возьми, говорит, ее завтра на рыбалку. Я взял, и что бы вы думали?! Одних окуней десять штук выудил, да еще трех подлещиков!

— Во-во! — полушутя сказал дядя Витя. — Стало быть, решил и здесь «счастливой» удочкой половить? А я тоже хочу!

— Давайте так уговоримся, — предложил Сережкин папа, — вы сейчас спички потянете. Кому короткая достанется, тот первые полчаса ловит моей удочкой, а кому длинная — тот вторые полчаса.

Папа взял две спички, одну сломал пополам, спрятал руки за спину, потом показал друзьям кулак, откуда торчали только головки от спичек. Дядя Витя первым вытянул — спичка оказалась длинной, а короткая досталась дяде Олегу.

— Я время засекаю! — предупредил немного расстроенный дядя Витя. — Полчаса начались.

Сережка с папой пошли к спиннингу дяди Олега, а дядя Витя и Васька остались наблюдать за «счастливой» удочкой. Само собой, что младший Рябцев после того, как папа вытащил второго налима, вновь вспомнил о сне. Правда, он все еще не верил до конца, что папин неожиданный улов на пустой крючок — это не простое совпадение. Может, и впрямь дяде Вите и дяде Олегу случайно удалось сделать какую-нибудь «счастливую» удочку? Если сейчас кто-то из них поймает на нее рыбу, — значит, так и есть, а вот если папа на спиннинг дяди Олега снова что-нибудь поймает, то значит, что Сережка увидел не простой сон, а нечто совсем необычное…

Папа кое-как разобрался в устройстве спиннинга, попросил Сережку на всякий случай отойти подальше, чтоб не зацепить сына, и, расстопорив катушку, кое-как забросил блесну… Фр-р! Плюх!

Наверно, и минуты не прошло, как леска натянулась, катушка с треском стала разматываться, а на середине протоки, ближе к камышам, в воде что-то мощно заворочалось. Это «что-то» в первые несколько мгновений явно хотело уплыть. Но как только папа, несколько оторопевший поначалу, принялся наматывать леску на катушку, сопротивление мигом прекратилось. Более того, натяжение ослабло! А это означало только одно: неизвестная рыбина явно поплыла в сторону рыболова, как будто очень хотела, чтобы ее вытащили. И хотя папа довольно быстро крутил катушку, леска почти все время провисала.

А потом, когда до берега оставалось всего ничего — метра полтора, может быть! — послышался громкий всплеск, и из воды прямо на папу выпрыгнула огромная рыбина! Сережка аж завизжал от испуга. Ему даже показалось, будто это не рыба, а крокодил из воды выскочил! Папа тоже малость испугался и шарахнулся от берега. На сей раз он, правда, не упал, но бросил спиннинг и отскочил на пару метров назад. Впрочем, и папа, и сын зря боялись.

Конечно, это был никакой не крокодил, а самая обычная щука, правда, довольно большая — около метра в длину или даже побольше. Выскочив на берег, она, естественно, не стала ни на кого бросаться и щелкать зубами, а только чуть-чуть пошлепала хвостом по траве и замерла.

— Фантастика какая-то… — пробормотал папа и зачем-то перевернул свою бейсболку козырьком назад, хотя солнце уже давно светило не ярко и уж никак не могло напечь ему затылок.

— Да-а… — протянул Сережка и почувствовал, что по спине мурашки пробежали. Вот тебе и сон! Эта самая щука, наверное, пять кило весит. Да еще плюс два налима больше килограмма общим весом! Ясно, что папа, действительно, наловил больше всех остальных, вместе взятых..

Конечно, дядя Олег, дядя Витя и Васька, увидев, что папа поймал огромную щуку, бросили папину «счастливую» удочку и прибежали смотреть на новую добычу.

— Мама родная! — воскликнул дядя Олег. — Это ты на мой спиннинг поймал?!

Вопрос был, конечно, дурацкий, потому что ни на что другое папа просто не мог ловить. Тем не менее он утвердительно кивнул и сказал:

— По-моему, Билл, ты зря с этого места ушел. Наверно, это твоя щука мне попалась.

— Да уж, — с нескрываемой досадой в голосе заметил дядя Витя, — вот уж не знаешь, где найдешь, а где потеряешь…

— Мне кажется, — заметил папа, — что на уху мы уже наловили, верно? Может, хватит на сегодня животный мир губить?

— Нет, мы еще до зорьки посидим, — сказал дядя Олег, — верно, Василий?

Васька, которого просто обуяла зависть, согласно кивнул.

— Я тоже посижу, — заявил дядя Витя. — Не может быть, чтоб ты, Джон, всю рыбу из реки повыдергал!

— Как знаете, — пожал плечами папа, — а мы пойдем. Могу вам удочку оставить, «счастливую»…

— Оставь-оставь! — закивал дядя Витя. — Я еще свои полчаса хочу с ней посидеть.

— Между прочим, — напомнил дядя Олег, — еще мои полчаса не закончились!

Далась им эта «счастливая» удочка! Неужели они, эти взрослые дядьки, могут в такую ерунду верить?! Ведь любой дурак после того, как папа поймал щуку спиннингом дяди Олега, уже догадался бы, что дело вовсе не в удочке.

Папа взял под мышку свою щуку, а Сережка потащил ведро с налимами.

— Невероятно! — вслух рассуждал папа. — Не будь я современным человеком, то подумал бы, что все это колдовство какое-то. Понимаешь, ведь рыбы сами лезли на берег!

— Ну и что? — невинным тоном произнес Сережка. — Я смотрел одну передачу по телику, и там рассказывали, что где-то в Америке целое стадо китов на берег выбросилось.

— Я тоже что-то такое слышал, — припомнил папа. — Но, во-первых, это было на море, а не на речке, и, во-вторых, говорят, что киты просто потеряли ориентировку и сели на мель во время отлива. А тут, на Старице, никаких отливов и приливов не бывает. Нет, тут что-то другое! Приедем в Москву, позвоню одному знакомому ихтиологу, то есть специалисту по рыбам. Он у меня когда-то лечился…

Сережка подумал, что этот самый ихтиолог вряд ли толково объяснит поведение этих рыб, даже будь он суперспециалистом. А вот, говоря о колдовстве, папа был гораздо ближе, к истине. Но как мог этот самый басовитый, существуя только в Сережкином сне, влиять на то, что происходит наяву? К тому же пока исполнилось лишь одно Сережкино желание. С арбалетом, пожалуй, ничего не получится. В лесу-то нет ни одного магазина! Впрочем, даже если бы они и были, то папа ни за что не стал бы покупать арбалет. Если уж он по поводу рыб сказал, что, мол, «хватит природу губить», то тем более не станет покупать Сережке оружие, из которого можно убить птицу. И не только птицу, кстати. Стрелами из арбалетов даже людей убивали…

Когда Сережка с папой подошли к костру, первой их заметила тетя Нина. Увидев в папиных руках метровую щуку, она вытаращила глаза и пролепетала:

— Ну и улов…

— Добытчики пришли! — иронически сказала мама, которая сидела спиной и щуки поначалу не увидела. — Ну, где там ваша килька-шпрота?

А обернувшись, тоже в изумлении широко открыла глаза:

— Батюшки! Где ж вы это достали?!

— В реке, — произнес папа, бросая шуку на траву. — Рыбных магазинов здесь не имеется…

— Это все наш папа поймал! — гордо объявил Сережка, выставляя перед мамой ведро с налимами. — На удочку и на спиннинг!

— Врут, — убежденно сказала мама, — наверняка сетью или бреднем выловили! Воспользовались тем, что тут никакой рыбинспекции нет, и побраконьерствовал и…

— Что ты, Юля! — оскорблено воскликнула тетя Клава. — Откуда у них сеть или бредень? Разве ты не видела, что они только с удочками уходили? Да мой Витька никогда в жизни такой рыбалки не признавал — с сетью…

— Конечно! — поддержала ее тетя Нина. — Они же всегда рыбу удили только для удовольствия, а сетью или бреднем те пользуются, кто хочет для продажи наловить.

— У вас глаза есть, девочки?! — сердито вскричала мама. — Я прекрасно помню, какие у них лески были на удочках! Может, этих, которые в ведре, они еще могли бы выдержать, но щуку — нипочем! Жулики!

— Тем не менее, — развел руками папа, — леска выдержала. Можешь даже пасть открыть, там след от крючка остался…

Папа не без опаски и с большим усилием открыл щукину пасть, сильно напоминающую крокодилью, и показал маме место, за которое зацепился крючок.

— Чудеса… — пробормотала мама. — Но в то, что это ты поймал, — все равно не поверю!

— Согласен! — покладисто произнес папа. — Это весь наш коллектив поймал, дружными усилиями! А потрошить все равно вам придется.

— Ладно, — проворчала мама. — Выпотрошить мы, конечно, выпотрошим. Но варить — увольте!

— Да! — подтвердила тетя Нина. — Олег всегда утверждал, что есть три блюда, которые женщины готовить не умеют: шашлык, плов и уха!

— Точно! — присоединилась тетя Нина. — Пусть приходят и сами готовят!

— Ладно, — вздохнул папа, — пойдем, Сережка, обратно, скажем ребятам, что дамы поставили ультиматум…

— Ну как? — спросил папа у дяди Олега, который стоял со спиннингом на берегу и готовился перезакинуть блесну.

— Все то же, — проворчал тот. — Похоже, Джон, весь банк сегодня твой!

— Там дамы требуют вас, — сообщил папа, — говорят, уха — дело мужское.

— Понятно, — кивнул дядя Олег. — Короче, приказ сматывать удочки?! Василий! Все, сворачиваемся!

— А мистер Гарри все на «счастливую» удочку надеется? — усмехнулся папа.

— Да. Правда, червяка наживил все-таки.

Сережка с папой пошли дальше. Дядя Витя увидел их и проворчал:

— У меня еще десять минут осталось! Подождите, а? Вань, может, ты теперь мой спиннинг закинешь? А то обидно: на Олегов такая щука попалась, а на мой — вообще ничего!

— Нет, — мотнул головой папа. — Если не дай бог еще что-нибудь клюнет, то вы с Биллом меня удавите.

— А можно, я попробую? — спросил Сережка.

— Валяй… — разрешил дядя Витя. — Только смотри, не зацепись за что-нибудь, а если зацепишь, то резко не дергай. Блесны нынче не дешевые.

— Я постараюсь, — сказал Сережка и закинул спиннинг. Не то чтоб ему очень хотелось вытащить такую же щуку, как папа, а просто интересно было попробовать, что они, эти рыболовы, ощущают.

Течение плавно тащило блесну с натянутой леской, а Сережка все смотрел, не пойдут ли по воде круги и волны от подплывающей щуки. Потом понял, что никто так и не клюнул, и начал постепенно наматывать лесу на катушку.

И тут леска натянулась! Мотать катушку стало намного тяжелее.

— Взяла! — азартно крикнул Васька, подскочив к Сережке.

— Нет, — помотал головой дядя Олег, — не похоже это на рыбу! Не плещет, не дергается из стороны в сторону. Наверно, Серега, ты какую-то корягу к берегу подтягиваешь.

— Лишь бы не утопленника… — опасливо пробормотал папа.

Сережке на несколько секунд стало страшно, но он все-таки продолжал осторожно мотать леску на катушку и подтягивать к берегу то, что зацепилось за блесну. Вскоре этот непонятный предмет удалось дотащить до прибрежной отмели, и стало видно, что это вовсе не коряга и не утопленник, а какой-то полиэтиленовый сверток, внутри которого просматриваются некие металлические и деревянные детали.

— Осторожнее! — воскликнул дядя Олег. — Ну-ка! Все назад, отошли подальше!

— Там мина может быть! — Васька понял причину отцовского беспокойства с полуслова.

Сережка сразу бросил спиннинг и отбежал. Васька тоже, а папа протер очки и сказал:

— По-моему, Билл, там лежит не бомба, а какое-то ружье разобранное. Я лично вижу приклад.

— Это еще не значит, что к нему растяжка не привязана… — проворчал дядя Олег, осторожно приближаясь к свертку.

Слышал Сережка про эти растяжки, и не раз. Террористы кладут на землю какой-нибудь безобидный предмет, например, плеер или там игрушку, а под него в ямку зарывают гранату. Попробуешь поднять — и взлетишь на воздух!

— Тебе не кажется, что отсюда далековато до Чечни? — спросил папа.

— Лучше на воду подуть, чем на молоке обжечься… — дядя Олег погрузил руки в воду, пошарил зачем-то вокруг свертка, а затем рискнул вынуть его из воды и вынести на берег.

— Похоже, нет тут ничего взрывчатого, — объявил он, осторожно разворачивая полиэтилен. — Но это и впрямь — оружие!

Сережка глазам своим не поверил! Там, на полиэтилене, лежал разобранный арбалет! Отдельно ложа, отдельно лук, а рядом пучок стрел, перетянутых резинкой.

— По-моему, — сурово произнес дядя Олег, — надо его обратно утопить. Очень может быть, что из этого арбалета уже убили кого-нибудь…

— Навряд ли, Билл! — сказал папа с улыбкой. — Я, конечно, не эксперт-криминалист, но мне кажется, что это оружие еще ни разу не применялось. Тут к ложу примотаны какие-то шайбочки-болтики, которыми все это, по-видимому, свинчивается. Так вот, они в запаянной полиэтиленовой упаковке. Неужели какой-то преступник, желая побыстрее отделаться от орудия убийства, стал бы его разбирать? А потом, торопясь скрыться, тем не менее нашел время собрать все шайбочки-болтики, да еще и аккуратно запаял их в полиэтилен? Кстати, так ровно и гладко полиэтилен нельзя запаять с помощью спички. Это на фабрике было сделано. Соответственно я могу сделать вывод, что это оружие не только ни разу не применялось, но и вообще еще не собиралось владельцем. Да вот, на металлических деталях нет никакой потертости и ржавчины, зато осталась смазка!

Папа торжественно показал дяде Олегу свой указательный палец, вымазанный каким-то коричневым маслом с мазутным душком.

Сережка получил еще один повод для гордости за папу: оказывается, он умеет мыслить, как Шерлок Холмс!

— Тогда получается, что кто-то купил арбалет и сразу после этого в реку кинул? — недоуменно произнес дядя Олег. — Или, может, украл только для того, чтоб выбросить?!

— Во-первых, — рассудительно заявил папа, — вполне возможно, что бывший владелец его просто обронил. Во-вторых, могло быть так, что арбалет вывалился из машины, на которой его перевозили, в-третьих, сама машина могла свалиться в реку. И все это, между прочим, могло произойти далеко отсюда, где-нибудь в верховьях Новицы, а оттуда уже арбалет принесло половодьем.

— То есть месяца два назад?! И он не заржавел? — недоверчиво прищурился дядя Олег.

— Хорошо смазан был, дело возможное! — подошедший дядя Витя согласился с папой. — Тем более что металла тут с гулькин нос; пластмассы и дерева больше.

— Ладно, — хмуро сказал дядя Олег, — это все технические детали. Короче, что мы с этим арбалетом делать будем?

И тут произошло то, о чем Сережка только мечтал, но был убежден, что это никогда не осуществится в действительности. Папа сказал:

— Между прочим, поскольку арбалет выудил мой Сергей, право распорядиться находкой принадлежит ему. Я думаю, будет справедливо, если он сам определит, выбрасывать эту штуку или нет…

— Не слишком ли это опасная игрушка? — засомневался дядя Витя.

— А ты разве не помнишь, Гарри, какие мы в детстве луки делали, когда в индейцев играли? — напомнил папа. — Стрела с наконечником из гвоздя трехмиллиметровую фанеру пробивала!

— Да, но мы ими друг в друга не стреляли! — заметил дядя Олег. — Понимали, что можно искалечить или даже убить…

— Значит, ты думаешь, что наши дети глупее нас? — почти вызывающе спросил папа. — Я, например, убежден, что у Сергея хватит ума на то, чтоб не прицеливаться из арбалета в Васю, Таисию или Наташу. Ну и вообще обращаться с этим оружием внимательно и осторожно. По-моему, он уже не младенец, чтоб не понимать, какую опасность таит в себе арбалет. Все-таки ему уже двенадцать лет! Итак, Сережа, что ты решил?

— Я его беру! — выпалил Сережка, все еще не веря собственным ушам.

— Что ж, ты сделал весьма ответственный выбор! — торжественно произнес папа немного чужим голосом. Васька аж зубами заскрипел от зависти. Сережке даже показалось, будто он собирается в речку броситься. Конечно, не за тем, чтоб утопиться с досады, а чтоб поискать, нет ли там на дне еще одной упаковки с арбалетом.

Пока шли к лагерю, Сережка, прижимая к себе полиэтилен с завернутым арбалетом, вновь вспомнил свой вещий сон. Исполнилось уже второе желание! Таинственный тип, басовитый, не врал. Тут уже никакого совпадения. Теперь младший Рябцев был на сто процентов убежден, что имеет дело с настоящим добрым волшебником, а потому непременно исполнит и третье желание, каким бы невероятным оно ни казалось. Правда, его Сережка еще не придумал загодя и теперь лихорадочно соображал, чего бы такое пожелать.

Конечно, чего-нибудь совсем простого и примитивного ему заказывать не хотелось. Уж во всяком случае, «пятьсот эскимо», как в известной песне из старинного мультика, Сережка не попросил бы. Во-первых, столько ни за что не съешь, а во-вторых, простудиться можно. Компьютер или там игровую приставку, конечно, можно было пожелать, но зачем они здесь, в лесу и на речке? Тут их и включить-то не во что. Автомобиль, что ли, попросить? Но ни Сережка, ни его папа машину водить не умеют, да и куда с этого полуострова на автомобиле уедешь? Может, катер? Но и катер по этой речке далеко не уплывет. А если катер и сможет пройти через Старицу и добраться до Новицы, то придется его оставлять в деревне у дяди Толи. В Москву как его повезешь? Вертолет или самолет отпадают — летать умеет только дядя Олег, а потом, чтоб летать, столько горючего нужно — никаких денег не хватит.

Как-то незаметно Сережка пришел к мысли, что просить надо деньги. Если их будет много, тогда можно и автомобиль купить, и катер, и самолет, а чтоб управлять ими, нанять шофера, капитана или летчика.

Но к чему заказывать деньги, если уже указано место, где лежит старинная карта, по которой можно добраться до разбойничьего клада, а там — сорок сундуков по сорок пудов золота и серебра?

Правда, карта старинная, разобраться в ней будет не просто. Быстрее всех это смог бы сделать дядя Толя. Но дядя Толя находится где-то далеко, на настоящем острове. Может, пожелать, чтоб он поскорее сюда приехал? До заката ведь еще немало времени…

Утвердившись в том, что скорейшее прибытие дяди Толи — ну и дяди Коли заодно! — есть то, чего Сережка больше всего желает, Рябцев пришел вместе со всеми в лагерь. Мама с тетей Клавой и тетей Ниной потрошили рыбин; увидев подошедших мужей, тут же заорали, что вот-де пришли главные спецы по ухе, которым и карты в руки. Сережка догадывался, что все труды свалятся на дядю Витю и дядю Олега, поскольку папа, как он точно знал, умел только варить лапшу на бульонных кубиках «Галина бланка». Правда, папа, в отличие от многих других, знал, что по-латыни «галина» значит «курица», а «бланка» — «белая», но кулинарных способностей ему это не прибавляло.

Что же касается Васьки, то он сразу же по приходе в лагерь подошел к Сережке и спросил:

— А ты свой арбалет сейчас собирать будешь?

Конечно, Рябцев прекрасно понимал, что Ваське хочется, чтоб Сережка поскорее собрал арбалет, а потом пойти с ним в лес пострелять. Ясно ведь, что Сережка не жадный и разрешит пару раз стрелу пустить. Тем более что стрела — это не пуля, если аккуратно с ней обращаться, то одной и той же стрелой можно много раз выстрелить. Но Сережка покамест был не настроен заниматься арбалетом. Ему очень хотелось дождаться дядю Толю, а уж потом бежать в лес, но не для того, чтоб без толку стрелять из арбалета по пням или птицам, а искать старинный пенал с картой.

— Не знаю… — уклончиво ответил Сережка на Васькин вопрос. — Не думал еще пока. А что?

— Ну ты это, если там сложности при сборке будут, меня позови, — предложил Васька тоном крупного специалиста по холодному метательному оружию, к категории которого относился арбалет.

— Конечно, конечно, — согласился Сережка, — я тебя обязательно позову. Только сегодня уже темнеть начнет скоро. Пока соберем — нас ужинать позовут, а потом темно станет. Куда в темноте стрелять?

— Да, это верно! — солидно кивнул Васька. — Ночью надо со специальным прицелом стрелять. А в свертке, который ты нашел, ничего такого нет. Ни инфракрасной, ни лазерной оптики в комплект не входит…

Кажется, сознание того, что Сережке достался такой неполноценный с точки зрения профессионала арбалет, Ваську немного утешило. Поэтому он отвязался от Сережки и пошел смотреть, как уху готовят. А Сережка положил сверток с разобранным арбалетом в свою палатку.

Когда он вылез, то увидел Таську с Татаськой. Хотя сестры тащили ягоды в непрозрачном пакете, определить, что собирали эти сладкоежки, можно было по капитально измазанным мордочкам. На сей раз эти толстухи, как видно, чернику в лесу нашарили. А поскольку черничный сок, в отличие от земляничного, так просто не оттирается, то обе хрюши еще и размазали его по щекам пальцами — они тоже были все фиолетовые! Получилось что-то вроде боевой индейской раскраски.

Конечно, поглядев на этих «индюшек», Сережка не смог удержаться и захихикал. Таська с Татаськой сразу догадались, отчего он смеется, и сказали невозмутимо:

— Ну и что? Между прочим, очень прикольно получилось! Захотим — и будем так все время ходить!

Но тут близнецов увидела тетя Клава и в ужасе всплеснула руками:

— Девочки! Как не стыдно! Немедленно умойтесь!

— Мам, ну можно мы еще немного так походим, а?

— Нет! Что за дурацкие привычки в конце концов?! Вечно надо себе на лице чего-то мазать или рисовать! То «пацифики» себе на щеках помадой намалевали, то какие-то переводные картинки наклеили.

— Мам, ну мы же одинаковые! Нас все время путают! Мы же хотим хоть чем-то различаться…

— Идите умываться! — совсем уж сурово сказала тетя Клава. — И поживее! Скоро уха сварится.

Таська с Татаськой нехотя поплелись к речке, оставив пакет с черникой у костра, а к Сережке опять подскочил Васька:

— Уха классная получается! Папа с дядей Витей по фирменному рецепту готовят. Правда, говорят, дядя Толя еще лучше умеет уху варить, но он сегодня не приедет, конечно…

— Это почему ты так думаешь? — спросил Сережка, который был совершенно убежден в обратном.

— Да потому что они с дядей Колей и остальными, наверное, тоже свой лагерь поставили, рыбы наловили и уху варят. Чего им на ночь глядя срываться и нас искать? Тем более неизвестно где.

— А я думаю, — уверенно заявил Сережка, — что они еще до заката солнца приедут.

— До заката, — поглядев на небо, прикинул Васька, — осталось часа полтора-два, самое большее. Не приедут они, это точно!

— Приедут! Давай поспорим?! — предложил Сережка.

— На что? — деловито спросил Васька. — Арбалет ставишь?

— Запросто! — сказал Сережка. — А ты что поставишь?

— Ну, — Васька задумался, потому что в его хозяйстве ничего уравновешивающего арбалет по ценности не было. — Могу швейцарский ножик поставить… И фонарик… Саперную лопатку еще.

— Не-ет, — помотал головой Сережка. — Так не пойдет! Неравный спор получается.

Васька вздохнул, но больше ничего из вещей на кон поставить не мог. Однако поспорить на Сережкин арбалет ему очень хотелось, тем более что он был на сто процентов уверен в своем выигрыше. И тогда Васька предложил:

— Ладно, если я проиграю, то отдаю ножик, фонарик, лопатку и плюс к тому буду у тебя типа слуги. Короче, что прикажешь, то и сделаю. Допустим, если тебя заставят посуду мыть, или дрова таскать, или там за водой бегать, можешь мне приказать — я за тебя все сделаю. До самого конца похода! Идет?!

Сережку это предложение заинтересовало. Конечно, если Васька от своих слов не откажется. Не больно его заставишь слушаться, если он не захочет! Все-таки Васька покрепче Сережки будет. Но в принципе, даже если выиграть только красный швейцарский ножик, это тоже неплохо. Лишь бы арбалет отдавать не пришлось…

— По рукам! — сказал он и протянул Ваське руку.

И тут, словно чертики из коробочки, появились Таська с Татаськой, которые уже умыли рожицы и, подскочив к мальчишкам, полюбопытствовали:

— На что спорите?

— Я говорю, что дядя Толя и дядя Коля приедут еще до заката солнца, — пояснил Сережка, — и ставлю свой арбалет.

— А я считаю, что они не приедут до заката, — объявил Васька, — и ставлю ножик, фонарик и саперную лопатку. А кроме того, должен буду все Сережкины приказы выполнять.

— До самого конца похода! — напомнил Сережка.

— Именно! — солидно подтвердил Васька.

— Как интересно! — хихикнула Татаська. — Можно мы разобьем руки?

— Валяйте! — благодушно позволил Васька. Таська с Татаськой взяли друг друга за руки и крепко стукнули сверху по рукам Сережки и Васьки, расцепив их рукопожатие.

— Теперь обратного хода нет! — предупредил Васька. — При свидетелях спорили! Ух, и постреляю я из твоего арбалетика!

— Ух, и помоешь ты за меня посуду! — в тон ему ответил Сережка.

Девчонки захихикали, и на этот шум подошел дядя Олег.

— Это что тут за споры? — строго спросил он у Васьки.

Все четверо, то есть Сережка, Васька и Таська с Татаськой наперебой загалдели, объясняя условия пари, но дядя Олег, кажется, все-таки уловил основной смысл.

— Вообще-то, молодые люди, — заявил он сурово, — запомните раз и навсегда: пари заключают либо дураки, либо подлецы. Дураки — те, кто спорит, не зная толком, выиграет он или проиграет, а подлецы — те, кто спорит, наверняка зная, что выиграет. Но раз уж пари заключено, то проигравший обязан честно соблюдать условия. Это долг чести, как в старину у гусар! Хотя, конечно, у гусар было не принято свое боевое оружие на кон ставить и уж тем более — в рабство за долги поступать. Учтите на будущее!

— Понятно? — сказал Васька, очень гордый тем, что его папа так толково все объяснил.

Солнце между тем неуклонно шло к закату. Похоже, что оно могло сесть гораздо раньше, чем предсказывал Васька. И у Сережки вновь возникло чувство неуверенности.

— А как мы будем считать, что солнце уже закатилось? — спросил он у Васьки.

— Как-как? Очень просто! — хмыкнул Васька. — Зайдет вон за тот лес, что за рекой, — значит, все, закат, и ты мне свой арбалет отдаешь.

— Тот лес, — заметил Сережка, — стоит на горке. А дальше, между прочим, еще открытое место есть, и солнце там может показаться!

— Да не дойдет оно дотуда! — уверенно сказал Васька.

— А если дойдет и еще раз покажется, а в это время дядя Толя приедет?

— Ну, тогда ты выиграл! — милостиво согласился Васька. Нет, он, конечно, не считал себя подлецом, но был полностью уверен, что в дураках не окажется. Солнце ведь уже почти касалось вершин деревьев леса, стоявшего за рекой на горке. Даже если б оно действительно выползло из-за этого леса, то совсем ненадолго.

А вот Сережка, который совсем еще недавно был убежден в своей победе, напротив, ощущал, что может остаться в дураках. И папин успех на рыбалке, и даже находка арбалета в реке — все это теперь уже не казалось Рябцеву доказательством того, что его желания действительно исполнил басовитый. Все могло быть чистой случайностью — и три рыбины, попавшиеся папе на крючок, и блесна, зацепившая сверток с арбалетом. Сережка же, как маленький ребенок, в чудеса поверил! Вот и придется теперь с арбалетом попрощаться! Теперь Васька будет нос задирать, а Сережке придется у него выпрашивать: «Дай стрельнуть разочек!»

Прошло еще немного времени, и солнце уже почти совсем спряталось за лесистую горку. И надежда, что оно еще выползет из-за нее, таяла молниеносно. Все! Проиграл Сережка арбалет!

— Ну что, — победоносно ухмыляясь, сказал Васька. — Доставай оружие, гусар! Долг чести!

Издевается, гадский гад! Но делать нечего, Сережка полез в палатку за арбалетом. Эх, даже собрать его не успел, а уже проиграл…

И тут Сережка неожиданно услышал какой-то отдаленный, но, кажется, нарастающий звук, что-то вроде «жу-жу-жу»… И звук этот показался очень знакомым. Ба! Да это же мотор «Тюммлер», установленный на «Старой черепахе» дяди Толи!

Сережка выскочил из палатки и завертел головой, пытаясь увидеть байдарки. Нет! Они были еще где-то за камышами, а солнце уже совсем спряталось за лес, росший на горке.

— Ты спорил, что они до заката приедут! — напомнил Васька, который, услышав жужжание мотора, сильно заволновался. — А солнце уже закатилось! Все равно моя взяла!

— Еще неизвестно, может быть, вылезет из-за горки вон там, сбоку… — пробормотал Сережка, хотя почти не верил в это.

В этот момент из-за поворота протоки показались байдарки. «Старая черепаха» тянула на буксире «Черного призрака». Они двигались по течению, но, как показалось Сережке, очень уж медленно. А солнце село туда, за лесистую горку, и почти не было надежды, что хоть краешек оттуда покажется…

Раздосадованный вконец Сережка мысленно обратился к этому, к басовитому: «Ты же обещал, что три моих желания сбудутся до захода солнца! Исполняй же, прошу тебя!»

Дядя Толя заглушил мотор, обе байдарки подошли к берегу, где их встретило громкое «ура!». «Экипажи» «Черепахи» и «Призрака» стали вылезать из лодок и выгружать веши…

И вдруг из-за лесистой горки брызнули красноватые лучики. Солнце! Солнце показалось, пусть всего лишь краешком, но ведь оно еще не закатилось совсем, оказывается!

— Я выиграл! — восторженно завопил Сережка и подскочил чуть ли не на метр.

— Он выиграл, выиграл! — заверещали Таська с Татаськой и тоже стали подпрыгивать и приплясывать.

— Да, брат, — вздохнул дядя Олег, похлопав по плечу совершенно обескураженного Ваську. — Приходится признать поражение. Радует только то, что в этом споре ты не оказался подлецом…

Сережка, едва придя в себя от первого восторга, сразу же вспомнил о том, что надо отправляться в лес за картой. Ведь все три желания сбылись, значит, и про карту басовитый сказал правду. Надо срочно бежать, пока совсем не стемнело, а то искать в темноте ямку от третьей елки будет трудно. Да и вообще, страшновато ночью в лесу. Впрочем, даже сейчас, на закате, соваться в лес одному не очень хотелось. Может, до утра подождать? Но ведь тогда придется вставать в пять часов, пенал-то будет лежать там до шести утра, а потом, надо думать, исчезнет… Жутковато, конечно. Ведь все, что сегодня происходило, — это настоящее колдовство! Пока, кажется, доброе.

В это время появился понурый Васька, державший в руках свои проигранные «сокровища»: швейцарский ножик, фонарик и саперную лопатку.

— Вот, — сказал он Сережке мрачным тоном, — долг чести…

— Значит, ты теперь меня будешь слушаться? — спросил Рябцев с некоторым недоверием.

— Раз проиграл — придется, — мужественно кивнул Васька.

Сережка взял у Васьки из рук выигранный ножик, сунул в карман и подумал, что фонарик и саперная лопатка — это как раз то, что нужно для похода в лес за картой. И кстати, можно пойти не одному, а с Васькой — все не так страшно. В принципе, наверно, можно просто-напросто послать Ваську одного, объяснив ему, где копать и что искать… Но нет, не стоит этого делать. Во-первых, ему долго придется искать то место, где Сережка три монеты нашел. А во-вторых… нет, надо идти.

— Раз ты теперь мне подчиняешься, — заявил Рябцев вполголоса, — тогда пошли в лес!

— Это зачем? — подозрительно спросил Васька. — Там уже темно сейчас…

— На месте объясню! — командирским тоном сказал Сережка, и Васька, тяжко вздохнув — дернул же черт проспорить! — послушно потопал следом.

Никто на их уход не обратил внимания. Все столпились вокруг дяди Толи и остальных вновь приехавших, наперебой расспрашивали их, смеялись и подшучивали друг над другом.

До леса Сережка и Васька дошли без приключений и довольно быстро, правда, к этому времени тот самый краешек солнца, который своим появлением на несколько минут принес Сережке выигрыш, окончательно скрылся с глаз. В небе еще оставалась багрово-оранжево-желтая полоса зари, а на открытом пространстве горки сумерки еще не сгустились, но в лесу уже потребовалось фонарик включить.

— Что мы тут делать будем? — еще раз спросил Васька, поеживаясь.

— Сказал же: на месте объясню! — сурово ответил Сережка, посвечивая фонариком. — Мы еще до места не дошли.

Ему вообще-то здорово нравилось командовать. И еще ему было приятно, что Васька трусит.

Сам Сережка тоже испытывал небольшой страх, тем более что приближался как раз к тому месту, где начинался его страшный сон. Даже холодок пробежал по спине, когда подумалось, а вдруг все это наяву повторится. Тогда уж не проснешься…

Наконец показалась ямка, оставшаяся от елки. Сережку снова обдало холодом, когда он представил себе, что вдруг сейчас этот отпечаток засветится, превратится в светящуюся полосу, потом из полос образуется треугольник, лучи из углов которого создадут пирамиду, а потом ноги перестанут подчиняться… ну и так далее… Впрочем, сразу после этой леденящей волны страха на Сережку накатила теплая, успокаивающая волна. Ну и что тут страшного, даже если опять к басовитому? Он же хороший, добрый волшебник! Папу сделал чемпионом по рыбалке, Сережке арбалет подарил, вернул дядю Толю к «эскадре», ну и помог тем самым Сережке пари выиграть. Чего его бояться-то? Наоборот, надо ему спасибо сказать, от всей души…

Едва только Сережка подумал об этом «спасибо», как где-то над головой шумно зашелестели ветки.

— Кар-р! — мерзкий крик какой-то большой черной птицы, вспорхнувшей с дерева, разорвал лесную тишину. Сережка и Васька аж присели от неожиданности.

— Ворона! — проворчал Сережка, первым придя в себя. — Вот дрянь!

Он убеждал себя в том, что это просто ворона, хотя сразу вспомнилась страшная огненно-глазая птица из сна в поезде.

— Да-а… — пролепетал Васька. — Раскаркалась… Может, обратно пойдем?

— Вот еще! — хмыкнул Сережка, приободрившись. — Мы уже на месте, можно сказать. Видишь вон ту ямку? Бери лопатку и копай!

— Зачем?

— Ты мне проиграл? Проиграл! Копай и не задавай вопросов!

Васька опять вздохнул, должно быть, проклиная тот миг, когда решил с Сережкой поспорить, но все же взял саперную лопатку и принялся раскапывать ямку. Сережка светил ему фонариком.

Копать Ваське пришлось совсем недолго. Не успел он пять лопаток земли выбросить, как послышался легкий скрежет металла о металл, а затем под светом Сережкиного «трофейного» фонаря в яме что-то золотисто блеснуло…

— Что это? — с испугом и любопытством спросил Васька, еще немного покопав и выковыряв из земли небольшой продолговатый цилиндр. Длиной он был сантиметров тридцать, а диаметром — не больше пяти. Красновато-золотистый отлив металла показался Сережке очень знакомым. И чеканные узоры, украшавшие внешнюю поверхность цилиндра, — тоже. Несомненно, и монеты, и цилиндр изготовила рука одного и того же мастера, из одного и того же металла. Точно, это был тот самый пенал с картой, о которой говорил басовитый в Сережкином сне!

— Дай сюда! — не ответив на Васькин вопрос, приказал Сережка. Васька похлопал глазами, но повиновался. Цилиндр оказался увесистым — похоже его и впрямь из настоящего червонного золота сделали! Рябцев разглядел, что цилиндр свинчен из двух половинок.

— Это что, клад, да?! — осипшим голосом полюбопытствовал Васька.

Сережка не ответил. Он попробовал было сам развинтить цилиндр, но силенок не хватило.

— Помоги! — велел он Ваське, и они, ухватившись за противоположные концы пенала, стали крутить в разные стороны: Васька — по часовой стрелке, а Сережка — против. Тоже ничего не получилось. Тогда попробовали наоборот: Сережка — по часовой, а Васька — против, и вот тут-то цилиндр начал развинчиваться.

И тут опять шумно зашелестели ветви где-то высоко над головами, а затем послышалось резкое мерзкое:

— Кар-р!

Сережка с Васькой, напугавшись, уронили пенал на землю и задрали головы вверх и увидели на фоне неба силуэт большой черной птицы. Теперь Рябцев вспомнил, что он эту птицу не только во сне видел, но и после того, как проснулся, когда она чуть не врезалась в окно вагона.

— Долго она нас доводить будет? — проворчал Сережка.

— Надо было арбалет с собой взять, — заметил Васька. — Мы б ее отучили каркать…

— Хорошая мысля приходит опосля! — хмыкнул Сережка. — Давай дальше раскручивать!

Они вновь принялись за работу, и вскоре им удалось развинтить пенал на две половинки. Сразу стало видно, что внутри цилиндра лежит какая-то бумага, свернутая в трубку.

Сережка осторожно вытянул из пенала бумагу и раскатал трубку… Так и есть! Не врал басовитый!

— Карта! — восторженно выдохнул Васька. — Старинная! Откуда ты про нее узнал?

— Так… Догадался… — неловко соврал Сережка.

— Как догадался-то? — недоуменно выпучил глаза Васька.

Но на этот вопрос Рябцев ответить не успел. Вновь откуда-то послышалось зловещее:

— Кар-р-р!

Ребята вздрогнули, хотя в первый момент испугались поменьше, чем сначала. Но на этот раз одним карканьем дело не ограничилось. Фр-р-р! Ш-ших! — огромная, клювастая черная птица, сверкая горящими, красными, как угли, глазами, с большой скоростью спикировала прямо на мальчишек. Сережка только взвизгнуть успел, а Васька, тоже заорав от испуга, схватил лопатку и заслонился от птицы.

Бряк! Шкряб! — птица с ходу тюкнулась клювом в закаленную сталь лопатки, царапнула ее длиннющими когтями, и чуть не сшибла Ваську наземь, но, как видно, и сама здорово ударилась. Испустив еще одно, на сей раз какое-то болезненное, карканье, она шарахнулась назад и, взмахнув крыльями, полетела низко над землей куда-то в сумрак леса.

— Бежим! — завопил Сережка. — Хватай, что можешь, и бегом!

Рябцев запихнул карту в одну половинку пенала, Васька поспешно схватил саперную лопатку и другую половинку цилиндра. Сережка еще подхватил с земли фонарик, и они стремглав понеслись в сторону опушки. Костер, горевший на берегу у палаток, послужил им ориентиром.

Даже выскочив к маленьким сосенкам, где днем мама грибы собирала, ребята не почувствовали себя в безопасности и продолжали мчаться во весь дух, изредка оглядываясь — не гонится ли за ними эта черная-крылатая-огненноглазая?!

— Уфф! — облегченно вздохнули оба, подбежав к костру.

— Где вы носитесь, господа гусары? — строго спросил дядя Олег. — Горнист уже к ужину протрубил, уха поспела!

— Посмотрите, что мы нашли! — выпалил запыхавшийся Сережка, подойдя к дяде Толе, который мирно хлебал уху из алюминиевой миски. Все остальные тоже были заняты ухой, а потому не сразу обратили внимание на золотой пенал. И лишь тогда, когда дядя Толя аж подпрыгнул, пообщавшись с ребятами, все подняли глаза от своих мисок.

— Вот это да! — вскричал он. — Невероятно!!!

— Что случилось? — с легким испугом спросила тетя Катя.

— Это подлинная карта шестнадцатого века! На настоящем пергаменте, сделанном из телячьей кожи! Где вы это нашли, ребятишки?! Это же научная сенсация! Невероятно! С ума сойти!

— Это в лесу было! — опередив Сережку, выкрикнул Васька. — В яме! Он сказал: «Копай!» — вот я и выкопал…

— А футляр-то, кажется, золотой! — воскликнул дядя Олег, подбрасывая на ладони половинку пенала.

— И с чеканкой, — заметила Зоя, которая поставила свою миску на траву и взяла в руки другую половинку пенала. — Очень тонкая работа! По-моему, тут распятие изображено и римский папа в тиаре.

— А что такое «тиара»? — спросила Таська, заглядывая через Зойкино плечо.

— Ну, это вроде короны такой, их только римские папы носят.

— А я думал, это король какой-то, — произнес Сережка разочарованно.

— Что-то он не похож на римского папу, — хмыкнул Степа. — По крайней мере, на нынешнего…

— А кто тебе сказал, что это нынешний? — возмутилась Зойка. — Папа же сказал: это шестнадцатый век!

— Чтоб такая штука тут четыреста лет с гаком пролежала и ее не сперли? Ни фига не поверю! — покачал головой Степа. — И потом мы ведь в России, где православие, а тут католический папа, распятие тоже католическое… Странно!

— Ничего странного, — пожал плечами дядя Коля. — Импорт у нас и в шестнадцатом веке существовал…

— Тихо! — перекрыл всеобщий галдеж дядя Толя, который все это время пристально рассматривал карту. — Мы на пороге выдающегося открытия! Здесь изображен маршрут, по которому отсюда можно дойти до клада, зарытого теми самыми разбойниками, о которых я вам вчера рассказывал!

На несколько минут стало очень тихо.

— Ты это всерьез, Крокодил? — нарушил тишину дядя Витя.

— Абсолютно! Я уже объяснял вам, что вы ошиблись, и вместо того острова, где я намечал остановиться, заехали на правый берег реки, туда, где прежде стояло главное из трех разбойничьих сел. Так сказать, их столица. Именно здесь, должно быть, и хранилось награбленное добро. Поскольку они, конечно, понимали, что рано или поздно сюда нагрянут царские войска, то большую часть добычи спрятали в овраге, там же, где зарывали убитых купцов… Вот тут! — и дядя Толя постучал пальцем по старинной карте.

— И ты считаешь, будто мы сможем что-то найти? — с недоверием в голосе спросил Сережкин папа.

— Ну, наверное, никаких сокровищ мы не обнаружим, — пожал плечами дядя Толя. — Просто сходим в этот овраг, посмотрим, что там сейчас имеется. Раскопок вести мы не имеем права, на это нужно иметь разрешение. Но я сообщу своим друзьям-археологам, они организуют научную экспедицию, профессионально проведут раскопки, а потом, сопоставив результаты с другими сведениями об этих местах, в том числе и легендой бабушки Марьи, которую я вам пересказывал, постепенно восстановят всю картину событий…

Сережке и Ваське в это время налили ухи, и они принялись хлебать удивительно ароматное варево. То ли от пробежки, то ли от пережитых в лесу страхов, ели они с большим аппетитом и даже перестали слушать то, о чем говорят и спорят взрослые.

О чем думал за едой Васька, Сережка, конечно, не знал. Но ему лично в это время думалось не о всяких там научных исследованиях, про которые говорил дядя Толя, а о словах басовитого, который ему прямо говорил: «…Вы все сможете добраться до клада, зарытого разбойниками, обитавшими в этих местах». А басовитый еще ни разу не соврал! Стало быть, клад есть, и все они могут его отрыть и стать богачами. Их шестнадцать человек, в каждом сундуке по сорок пудов или шестьсот сорок килограммов. 640:16=40, то есть из каждого сундука на долю каждого придется сорок килограммов. Теперь умножить на сорок сундуков — 1600 килограммов. Больше, чем полторы тонны! С ума сойти! А если еще умножить на три, поскольку папина, мамина и Сережкина доля в одной семье останется, получится четыре тысячи восемьсот! Без малого пять тонн! Только как все это отсюда увезти? Тут целый грузовик нужен!

Правда, от всех этих приятных вычислений, а может, и от наваристой ухи Сережку неожиданно стало клонить в сон. Поэтому он, едва закончив есть, отправился в палатку и забрался в спальный мешок. И — словно провалился куда-то…

Какое-то время Сережка проспал спокойно, без сновидений. Но потом вдруг почувствовал беспричинный, неосознанный страх. Ему стало казаться, будто он находится в абсолютно темном помещении, стоит с открытыми глазами, но ничего не видит вокруг. Но постепенно темнота стала рассеиваться, и Рябцев увидел себя в том самом помещении, где слушал невидимого басовитого. Тот же сводчатый богато украшенный потолок, те же светящиеся со всех сторон человеческие руки, тот же стол или подставка, на которой Сережка стоял столбом, не в силах пошевелиться. Правда, теперь он мог и руками двигать, и ногами, и головой крутить по сторонам. Поэтому он первым делом осмотрелся на все триста шестьдесят градусов, пытаясь разглядеть волшебника.

Однако, куда бы он ни поворачивал голову, кроме сводов и пола с украшениями и светящимися руками, ничего не видел.

— Не стоит тратить на это время! — услышал он голос, исходящий откуда-то сверху. — Я — бесплотный дух, и меня нельзя увидеть. Ты убедился в моей силе, ты поверил мне и хорошо выполнил мое поручение, за что будешь щедро вознагражден. Я знаю, что сейчас у тебя есть шесть золотых монет, которые ты нашел в лесу. Ты уже догадываешься, что это я помог тебе их найти. Монеты не простые — волшебные. Это ключ от заколдованной сокровищницы разбойников! Завтра твой отец, дядя Толя, дядя Коля, дядя Олег и дядя Витя оставят вас, детей, с мамами в лагере, а сами отправятся туда, где согласно карте лежит клад. Они уже приняли такое решение, пока ты спал. Так вот: если эти пятеро взрослых придут туда без тебя и твоих монет, то неизбежно погибнут. Над этим местом довлеет заклятье, и только ты, кто первый нашел шесть монет, способен ему противостоять. Учти еще, только ты хозяин этих монет, сможешь открыть вход в сокровищницу разбойников. Она находится в пещере, вырытой в склоне горы, и вход в нее закрывает шестиугольный черный камень. В каждом из углов камня есть неглубокая лунка. И в каждую из этих лунок ты должен положить одну монету — три выпуклыми сторонами вверх, а три — вогнутыми. Причем в строго определенном порядке. Для удобства запоминания можешь представить себе циферблат часов, где цифрами обозначены только 12, 2, 4, 6, 8 и 10. Так вот, в самый верхний угол, на то место, где «12», кладешь монету выпуклой стороной вверх. На то место, где «2», — вверх вогнутой, на «4» — опять выпуклой, на «6» — опять вогнутой. Вижу, что принцип ты уже понял.

— Да, — не то вслух, не то мысленно ответил спящий Рябцев. — Это просто.

— К сожалению, это лишь самое простое, что тебе предстоит сделать. Гораздо труднее будет добраться до оврага! Начнем с того, что тебя просто туда не возьмут…

— А разве я не могу подойти к папе и все ему рассказать? — удивился Сережка.

— В том-то и дело, что не можешь. Во-первых, старшие уже все решили. Дескать, чтоб никому из детей обидно не было, никого с собой не брать, даже Степу и Зою, которые уже почти взрослые. Во-вторых, если ты им все-все расскажешь, они тебе просто не поверят — подумают, будто ты все это придумал, чтоб тебя взяли. Но самое главное даже не это. Вы с Васькой уже видели страшную черную птицу с красными светящимися глазами?!

— Да-а… Она сперва каркала, а потом напала на нас…

— Я знаю. Так вот, это вовсе не птица, а злая колдунья, которой поручено сторожить сокровища. Она уже знает, что твой папа с друзьями наметили начать свой поход в девять утра, и готовит на них засаду. На тропе, сразу за перешейком, на них нападет огромная стая ворон, которые должны выклевать им глаза. И никто из них, даже дядя Толя со своим дробовиком, не сможет от них отбиться. А потом колдунья придет в образе старухи в черном платье и поведет их, ослепших, за собой, якобы для того, чтоб вывести из леса. Но на самом деле она заведет их в непроходимую топь — на погибель…

Сережка задрожал от ужаса. И одновременно — от ярости. Вот подлая ведьма!

— Да, она хитра и коварна! — подтвердил басовитый. — И очень сильна колдовством. Но все же и у нее есть слабые места. Она любит поспать. К тому же расшиблась о саперную лопатку, когда пыталась отобрать у тебя и Васьки пенал с картой. Чтобы восстановить свои силы, она проснется не раньше восьми утра. Вот это и дает тебе шанс на победу. Итак, ты встанешь в шесть утра, возьмешь с собой арбалет со стрелами, швейцарский ножик и саперную лопатку, ну и, конечно, монеты. Потом незаметно — обязательно незаметно, иначе тебя просто не отпустят! — выйдешь из палатки и направишься к перешейку. От перешейка начинается тропа, которую протоптали лоси, когда ходили к Старице пить воду. Эта тропа постепенно поднимается в горку и выводит на поляну, посреди которой стоит большая береза. Вот на этой березе, в вороньем гнезде и спит колдунья. Если ты попадешь стрелой из арбалета в самую середину гнезда — то наверняка убьешь ее. Однако ведьма очень хитра и, чувствуя, что ее тело умирает, может переселиться в другое, потом в третье и даже в четвертое. Правда, с каждым переселением ее колдовская сила будет уменьшаться, как и физические размеры. Поэтому, убив черную птицу, не думай, что дело сделано. Какое бы живое существо ни появилось после этого на тропе — змея, крыса, лягушка, паук или еще что-нибудь — и что бы они тебе ни говорили человечьими голосами — убивай всех без жалости. Все это она же — колдунья. А ведьма, восстановив силы, жестоко расправится с тобой. Лишь перевалив через горку и перейдя по бревнышку через ручей, вытекающий из оврага, ты можешь считать себя в безопасности. Но учти: его нельзя перейти или перепрыгнуть ни в каком другом месте — погибнешь. Только по бревнышку и никак иначе! При этом, смотри, не упади в ручей и не вздумай пить из него воду — моментально сгоришь, хотя внешне он совсем не похож на бензиновый. Вроде бы чистейшая ключевая вода! Ну, а когда минуешь ручей, останется сделать только три дела: дойти вдоль ручья до большой поляны посреди оврага, затем постучать три раза по большому деревянному кресту, стоящему на небольшом холмике в середине поляны и разложить монеты на шестиугольном камне. Ну, а потом ждать, пока придут твой папа и его друзья. Вот будет сюрприз для них!

— А они не сгорят, если случайно свалятся в ручей?

— Нет, — успокоил басовитый, — после того, как ты постучишь по кресту и правильно разложишь монеты, все заклятья колдуньи потеряют силу, даже если сама она будет еще жива и пребывать в образе инфузории-туфельки. А вот если ты сгоришь, то и им скорее всего того же не миновать, потому что у ручья всегда ужасно хочется пить.

— Так страшно… — пробормотал Сережка, на секунду представив папу или самого себя горящим.

— Да, страшно. И только настоящий мужчина может пройти этот путь. А если ты боишься за себя — можешь никуда не ходить и оставаться вместе с женщинами и детьми. Точнее, вместе с остальными вдовами и сиротами, потому что если ты не пойдешь, то все: и ты, и Степа, и Зоя, и Васька, и Таська с Татаськой — потеряете пап! Наверняка и навсегда!

«Да, вот это выбор!» — поежился Сережка, и снова, как и в первый раз, ощутил, будто его подхватывает смерч и куда-то уносит.

Сережку, конечно, никуда не унесло. Он просто-напросто проснулся. За затянутым марлей окошечком в задней стенке палатки было уже совсем светло. Светило солнышко, правда, еще невидимое из-за лесистой горки, возвышавшейся в середине полуострова. Голубело небо, птички посвистывали. Еще храп чей-то доносился.

Рябцев первым долгом глянул на часы. Ничего себе — 4.35! Так рано Сережка еще ни разу в жизни не просыпался, во всяком случае, с тех пор, как себя помнил. Во время учебного года его тоже раньше семи утра никогда не поднимали. А сейчас-то вообще каникулы. Можно спать да спать в свое удовольствие!

Если бы Сережка не помнил своего сна «от и до». И если бы он забыл события вчерашнего дня. Если бы… то не стал бы, конечно, вылезать из спального мешка, а спал бы себе без задних ног.

Но он помнил вчерашнее исполнение трех желаний и найденную карту. А ведь все тоже начиналось со сна. Как тут ему не верить. А теперь речь шла о жизни его папы и других пап — его товарищей. Значит, он должен сделать выбор, очень не простой для двенадцатилетнего человека. Впрочем, и для более старшего — тоже.

Можно, конечно, не вылезать из мешка, спать, пока завтрак не приготовят. Позавтракать в веселой компании, а потом вместе с мамой проводить папу и его друзей. Веселых, ведь у них такой интересный поход, и ровным счетом ничего не подозревающих. Попрощаться и надеяться, что сон был только сном, и ничего ужасного с папой не случится. А ждать-пождать возвращения экспедиции и в мыслях не держать, что отцы могут не вернуться. Не просто опоздать к обеду, к ужину, задержаться на сутки или двое, а вообще не прийти. Совсем… Возможно, что мамы заволнуются только к вечеру, или даже к следующему утру. Или к следующему полудню. А что будет потом?! Кто-то, заподозрив неладное, побежит искать пропавших и тоже исчезнет. А если это будет его, Сережкина, мама? Ведь она такая решительная, считает себя бывалой туристкой… И что тогда? Страшно подумать… Нет! Этого допустить нельзя! Но как?

Может, пойти все-таки и рассказать о своем сне, напомнить, что вчера было? Но ведь никто не поверит, только обсмеют и все. Мама, правда, перепугается, но не за папу, а за него, Сережку. Скажет, что надо сына срочно везти в Москву психиатру показывать. Может, благодаря этому папу удастся спасти. Но только его. Потому что дядя Толя все равно пойдет в этот овраг, раз к нему в руки карта попала. А если он, то и остальные за ним потянутся. Это только Сережкина мама умеет папой командовать, а тетя Катя, тетя Таня, тетя Клава и тетя Нина — своими мужьями не руководят. И папе каково будет сразу четверых друзей потерять?! А поскольку их никогда не найдут и не узнают, отчего они погибли, папа будет думать, будто они погибли из-за него, потому что его с ними не было. Ведь он врач, и если кто-то умирает, кого можно было спасти, он всегда переживает, даже если прямой вины его, профессора Рябцева, в этом нет…

Выход один: надо идти и сражаться с ведьмой. Сережка с содроганием вспомнил красноглазую черную птицу, ее жуткое карканье. Она ведь Ваську, который покрепче Сережки, чуть с ног не сбила! Наверняка, если б тот лопаткой не закрылся, могла бы глаз выклевать! Но это еще не все. Ведь она в змею умеет превращаться — и наверняка в ядовитую! В змею из арбалета попасть труднее, чем в большую птицу, а вот если кусает змеюка — это почти смертельно. Даже если будет уже пробита стрелой. Бр-р! Но еще страшнее свалиться в ручей и сгореть. Сережка только один раз крепко обжегся, когда со спичками баловался. Волдыри были и боль адская, хотя только один палец пострадал. А тут целиком… Ужас!

И так плохо, и этак…

Но все же Сережка решил идти. Потому что в первом случае никаких шансов избежать катастрофы не было, а во втором — были. Если есть шанс победить — надо сражаться. Правильно сказал басовитый: «Только настоящий мужчина может пройти этот путь!» Уж лучше погибнуть, как мужчина, как смельчак, чем потом всю жизнь считать себя трусом и подлецом!

Для начала Сережка взялся собирать арбалет, что оказалось не таким уж простым делом. Рябцев хорошо понимал: если он неправильно соберет, то останется безоружным и не сможет убить ведьму. Тогда она его убьет, вот так…

Как ни странно, но Сережка, пользуясь отверткой, которая имелась в швейцарском бывшем Васькином ножике, благополучно собрал оружие. Затем он надел куртку, положил во внутренний карман пучок коротких стрел, засунул за пояс саперную лопатку, а ножик положил в карман джинсов. Последними Сережка забрал золотые монеты, спрятав их в нагрудный карман куртки вместе с «червяком» из жвачки.

Из палатки выглянул осторожно, потому что от костра слышались разговоры Степы и Зойки. Не иначе, они дежурить взялись. Поскольку Степа увлеченно рассказывал Зойке, как можно рисовать на компьютере с помощью программ «Paint» и «Adobe illustrator», а Зойка, что удивительно, с интересом его слушала, Сережка незаметно вылез из палатки, и перебежал к опушке.

Под прикрытием леса он себя почувствовал более уверенно. По крайней мере теперь он знал, что его уже не остановят, и решительно зашагал в сторону перешейка. Миновал ямку, в которой вчера обнаружился золотой пенал с картой, и наконец вышел на лосиную тропу.

Хотя у Сережки не было времени заниматься всякими посторонними наблюдениями, одно обстоятельство его здорово удивило. Лоси, протоптавшие тропу к воде, спускались и к болоту на восточной стороне полуострова, и к протоке на западной стороне, отчего тропа раздваивалась, напоминая хвост глухаря. Однако ни один из лосей не заходил на сам полуостров. Ни единого следа от их копыт дальше середины перешейка! Хотя на полуострове было полно травы, кустов с листвой — то есть вкуснейших с лосиной точки зрения продуктов питания. Волков и медведей на полуострове явно не водилось, люди только вчера приехали. Кого они боятся? Ясное дело — ведьму, птицу эту злобную. Но ведь она, как говорил басовитый, не на полуострове, а где-то на горке живет. То есть там, где лоси постоянно гуляют и чувствуют себя нормально. Интересно…

Интересно-то интересно, но надо было поторапливаться. Он долго возился, собирая арбалет, и сейчас было уже почти шесть часов. А тут еще лосиная тропа круто петляла по склону холма, и идти по ней быстро было просто невозможно. Тем не менее где-то через полчаса с небольшим Сережка добрался до поляны, на которой стояла необычная по форме большая береза.

Странное дерево походило на огромную трехпалую руку, поднятую вверх. Толстый ствол на высоте трех метров разделялся, и кверху тянулись уже целых три дерева. Вот там-то, на этой развилке и чернело большое гнездо, свитое из всяких веточек и прутиков, торчащих в разные стороны.

Сначала Сережка побоялся выходить на поляну — вдруг эта самая колдунья вовсе не спит? Он присел за кустом у края тропы и несколько минут наблюдал за гнездом. До него было метров двадцать — так ему казалось. А как далеко стреляет арбалет, Сережка не знал. Да и вообще он из арбалета никогда не стрелял. Эх, надо было вчера пойти с Васькой поупражняться! Но во вчерашний день, увы, не вернешься. Как наложить стрелу и оттянуть тетиву, Сережка, конечно, догадался, но вот как правильно целиться?.. Тут небось были свои приемы.

Нет, издали ему точно не попасть! А удастся ли в случае чего второй раз стрельнуть?.. Арбалет не автомат все-таки. И Сережка решил рискнуть — подойти поближе.

Держа на изготовку взведенный арбалет, Рябцев стал медленно передвигаться по поляне, стараясь не шуршать травой и напряженно глядя вверх, на зловещее гнездо. Стоит этой жуткой птице поднять голову — и она его моментально заметит. Взлетит — и пиши пропало! Влет Сережка уж наверняка не попадет. Тогда вся надежда на саперную лопатку… А если эта колдунья высвищет сюда стаю ворон, то от них и лопаткой не отмахаться — до смерти заклюют!

Сережка шел к дереву, и страх все больше сковывал его. Он смотрел только на гнездо, боясь опустить глаза и поглядеть себе под ноги. Потому он и не заметил в траве сухую ветку, может, даже оброненную самой вороной, когда она себе гнездо строила. На эту-то веточку Сережка и наступил… Крак! Ветка треснула так громко, будто петарда взорвалась!

Рябцев от неожиданности отшатнулся назад, запнулся и шлепнулся на спину, нечаянно нажав на спусковой крючок арбалета… Вж-жить! Стрела наискось взвилась вверх как раз в тот момент, когда над гнездом поднялась огненноглазая клювастая голова черной птицы. В следующий миг, когда ворона уже взмахнула крыльями, готовясь взлететь, стрела ударила ее прямо в грудь и пронзила насквозь.

Тут же послышалось что-то похожее на легкий хлопок, такой издает газовая конфорка, когда ее поджигают спичкой — пуфф! И черная птица мгновенно превратилась в облачко белого пара, и его тут же унесло ветром куда-то в кусты.

Ошеломленный быстротой, с которой все это произошло, Сережка не мог прийти в себя и сидел на траве, растерянно хлопая глазами. Неужели это он убил ведьму?..

Вот уж повезло, так повезло! Случайно стрельнул — и попал! И страшная птица даже каркнуть не успела, не то что клюнуться! Но радоваться было рано, Сережка хорошо помнил ночные наставления басовитого: «…Ведьма очень хитра и, чувствуя, что ее тело умирает, может переселиться в другое, потом в третье и даже в четвертое. Правда, с каждым переселением ее колдовская сила будет уменьшаться, как и физические размеры. Поэтому, убив черную птицу, не думай, что дело сделано…»

Так что радоваться пока нечему. Сережка вскочил на ноги и побежал к дереву, думая отыскать поблизости от него свою стрелу. Потратив несколько минут на безуспешные поиски и обежав несколько раз вокруг березы с опустевшим гнездом, Рябцев понял, что ничего не найдет. Должно быть, стрела испарилась вместе с ведьмой. А ему надо спешить! Не дай бог, ведьма успеет восстановить силы — тогда беда.

Поскольку теперь враг мог появиться из-за каждого куста, Сережка сразу же зарядил арбалет и двинулся по лосиной тропе, которая и за поляной продолжала плавно подниматься на холм. Шел и думал: в какое животное переселилась душа ведьмы?

Больше всего Сережка опасался змеи. Заползет в какой-нибудь кустик, затаится, подпустит поближе — и тяп за ногу! И не за кроссовку, конечно, а за щиколотку, прикрытую только тонким летним носком. А может и откуда-нибудь с ветки свалиться прямо на плечи и кусануть за шею. Правда, вроде бы наши гадюки особо по веткам не шастают, но ведь это же не простая гадина, а ведьма!

Теперь Сережка шел совсем медленно, озираясь по сторонам, и вверх, и под ноги. Прямо как коммандос в каком-нибудь штатовском боевике — те вот так во все стороны смотрят и автоматы поворачивают. Только вместо автомата Сережка, конечно, арбалет наводил.

Метров сто он так прошел, и никто на него не напал. Появилась эдакая расслабляющая мыслишка: а может, зря он боится? И ведьма спросонок так и не успела ни в какую живность переселиться? Лопнула — и все, больше нечего опасаться, кроме ручья, в котором сгореть можно.

И вот уже Сережка, приободрившись, стал идти побыстрее и не так приглядываться к окружающей местности. Хотя лосиная тропа заметно сузилась и теперь ветки кустов и деревьев почти нависали над головой. А Рябцев все реже голову задирал и все больше под ноги смотрел…

И вдруг — шлеп! Откуда-то с ветки, чуть-чуть впереди Сережки, прямо на тропу плюхнулась здоровенная — метра полтора, не меньше! — серо-зеленая, маслянисто-блестящая змея. Конечно, безо всяких там оранжевых пятнышек на загривке, с зигзагообразным узором на чешуе — стопроцентная гадюка!

Змея свернулась в кольцо всего в полуметре от Сережкиных ног и, угрожающе подняв треугольную головку, зашипела. А заодно еще и раздвоенный язычок стала показывать. Хотя Рябцев и знал, что змеи кусают зубами, а не языком, но все равно это было очень страшно.

Вот это влип! Сережка пошевелиться боялся, не то что выстрелить. Попробуй подними арбалет — и гадина тут же бросится, тяпнет за ногу, за руку, даже до лица может дотянуться… Страх льдом сковал тело. А тут еще змеиные глаза засветились красным, огненным — почти как у черной птицы, только немного тусклее! Мелькнувшая было надежда, что это не ведьма, а обыкновенная змея, мгновенно исчезла. Все, пропал…

Он уже зажмурился, ожидая молниеносного броска змеи, даже почти почуял, как ядовитые зубы в горло вонзаются, но вместо этого услышал строгий, чуточку пришепетывающий старушечий голос:

— Ш-шел бы ты отсюда, вьюнош-ш… Ш-шел бы подобру-поздорову! На греш-шное дело собрался, не на бож-жье. Нагреш-шил уж-же по неразумию, и ещ-ще нагреш-шиш-шь, коли меня не послуш-шаешь…

Сережка рискнул открыть один глаз, потом другой. Никого, кроме этой змеи, поблизости нет. Шипящий, но вполне человеческий голос принадлежал ей!

Понятно, ведь предупреждал же басовитый: «Какое бы живое существо ни появилось на тропе — змея, крыса, лягушка, паук или еще что-нибудь — и что бы они тебе ни говорили человечьими голосами — убивай всех без жалости. Все это она же — колдунья…»

Легко сказать «убивай без жалости», когда гадина с горящими глазами и ядовитыми зубами всего в полуметре от тебя! Тут уж, кто раньше успеет… Почему, интересно, она сразу не напала, а взялась разговаривать?

— Слуш-шай меня, не ходи дальш-ше, — тон у ведьмы-гадюки был довольно миролюбивый. — И отцу, и друзьям скаж-жи, чтоб не ш-шли сюда. Сокровищ-щ не найдете, а беду обретете…

Сережка осторожно сделал шаг назад. Змеища прыгать не стала. Сережка еще попятился — ничего не случилось. Ну да, она же приставлена сокровища сторожить! Ее главная задача — не пропустить никого в овраг. Конечно, когда она была птицей, то могла бы созвать ворон, и они бы Сережку заклевали. Но сейчас у нее прежней силы нет — не набрала еще. Может, у нее и яда-то нет! Вот она и решила по-хорошему договориться. Напугать Сережку одним своим видом, пошипеть на него… Он, дурак, побежит в лагерь убеждать отца и остальных, чтоб не ходили. Он струсит, а она за то время, что он бегать туда-сюда будет, опять наберет колдовскую силу и встретит папу и его друзей во всеоружии…

Проверять все же на собственной шкуре, остался ли у ведьмы-змеи яд, Сережке не хотелось. Пока он все еще стоял слишком близко от гадины. Нет, надо чуток отодвинуться, чтоб не достала! Сережка, поглядывая на змею, отошел еще на метр, а потом внезапно резко вскинул арбалет — вж-жить! Попал! Стрела пронзила змеиное тело и прямо-таки пришпилила ее к тропе. Ишь, завертелась, заерзала!

— Не нравится?! — злорадно завопил Сережка, заряжая арбалет новой стрелой. — Шипи-шипи, гадина ползучая, недолго тебе осталось!

— Греш-шиш-шь! Греш-шиш-шь, вьюнош-ш… — шипела пригвожденная к земле змея. — Душ-шу губиш-шь…

Но Сережка, подскочив поближе, пустил вторую стрелу уже почти в упор. Он целился в голову, но чуть-чуть промахнулся.

— Пропадеш-шь… — прошипела змея.

— Сама ты пропадешь, ведьма! — рассвирепел Сережка и выхватил из-за пояса саперную лопатку, размахнулся и наотмашь, будто топором, рубанул по змеиной голове…

Пуфф! — послышался знакомый хлопок, и змея вместе с двумя Сережкиными стрелами превратилась в облачко пара, значительно меньшее по размерам, чем то, которое возникло после гибели черной птицы. А когда облако рассеялось, обнаружилось, что саперная лопатка тоже исчезла. Как видно, после уничтожения очередного воплощения колдуньи, исчезали все предметы, от которых она погибала. Жаль, конечно, хорошая была лопатка, но зато удалось со змеей справиться.

— Уф-ф! — облегченно выдохнул Сережка и вытер со лба пот.

Да, теперь жить стало полегче. Во что там еще может колдунья превратиться? Кажется, басовитый упоминал крысу, жабу и паука. Эти противники не чета птице и змее — так, мелочь пузатая!

Крыса, конечно, посильнее остальных. Они, крысы, прыткие, бегают, прыгают и больно кусаются. Но навряд ли одна крыса сможет Сережку загрызть. Правда, папа, помнится, рассказывал, что через крыс передаются всякие болезни, даже чума, от которой в средние века чуть не пол-Европы вымерло. И еще от городских крыс, которые по свалкам бегают, при укусе можно сепсис получить, заражение крови. Наконец, папа вспомнил, что ему на одной медицинской конференции рассказали жуткий случай, когда крыса перегрызла спящему бомжу сонную артерию. Она на шее находится, папа даже показывал, где. И от этого бомж умер.

Так что успокаиваться не стоило. С крысой тоже надо ухо востро держать! В нее ведь из арбалета очень трудно попасть, намного труднее, чем в змею, например, а укус у нее почти такой же опасный, как у гадюки. Была бы лопатка — можно было бы ею крысу прихлопнуть, но лопатки уже нет — испарилась.

Нет, одного арбалета тут недостаточно. Сережка подумал немного и решил вырезать из рябинового куста хорошую крепкую палку. При помощи острого швейцарского ножика он довольно быстро справился с этим делом и двинулся дальше.

Вскоре лосиная тропа, обогнув холм, стала постепенно спускаться вниз. Сережка, который некоторое время шел довольно медленно и вертел головой по сторонам, ожидая нападения крысы, прибавил шагу. Поскольку ни крысы, ни каких иных живых существ на тропе за это время не появлялось, Рябцев опять начал успокаиваться и думать, будто ведьма не успела никуда переселиться, а потому теперь ее вообще не стоит опасаться. Правда, время от времени набегали тревожные мысли: а что если ведьма решила не вылезать на дорогу, отсидеться, набрать силу и лишь потом наброситься? Успокаивало лишь то, что сказал басовитый: «После того, как ты постучишь по кресту и правильно разложишь монеты, все заклятья колдуньи потеряют силу, даже если сама она будет еще жива…»

Значит, надо поскорее сбежать с горки вниз, перейти этот страшный ручей, добраться до оврага, найти крест, постучать по нему, отыскать шестиугольный камень и правильно разложить на нем монеты. Причем желательно сделать это все до 9.00, то есть до того времени, как папа и его приятели отправятся в поход. Потому что ведьма к этому моменту может набрать своей колдовской энергии и устроить на них засаду. А сейчас уже 7.15. Надо поторапливаться!

И Сережка припустил бегом, благо бежать под горку было легко, даже с палкой в одной руке и с арбалетом в другой.

Бег с горки, однако, имеет один серьезный недостаток. Разогнавшись, очень трудно остановиться. Тем более если горка крутая. Сила инерции заставляет бежать дальше… или падать.

Вначале Сережка бежал по тропе, которая спускалась вниз под небольшим уклоном. Поэтому и разгонялся он не очень, и действия силы инерции почти не замечал. Но потом выскочил на очень крутой спуск, не сообразил вовремя, что надо притормозить, и понесся вниз с огромной скоростью.

И тут — ш-шух! Не очень большая, но разлапистая и гибкая ветка ни с того ни сего упала с какой-то осины прямо Сережке под ноги. Рябцев зацепился за нее ногами, запутался, выронил арбалет и палку. Инстинктивно выставив вперед руки, он сделал нечто вроде кувырка вперед, перевернулся через голову и влетел ногами в густой куст. Особо-то он не ушибся и не ободрался, но когда попытался вытащить из куста ноги, оказалось, что они запутались в гибких и крепких ветках. Сережка стал дергаться — не тут-то было — будто в силок попал!

Вот тут-то и появилась крыса.

Не то чтоб очень большая — Сережка у себя во дворе покрупнее видел! И даже не очень страшная: ну, торчат два зуба из пасти, ну, коготки есть, усы торчат, ну, хвост длинный и противный… Но все же неприятно, когда этакий зверек запрыгивает тебе на грудь!

И, конечно, маленькие глазки-бусинки на острой крысиной мордочке горят зловещими красными огоньками — ведьма вернулась! Шкряб-шкряб-шкряб! — и грызун оказался почти рядом с Сережкиным горлом. Крысиные усы хищно шевелились прямо у его носа. И зубы тоже, вот они, рядом. Мигом вспомнилась жуткая история о том, как крысы бомжу горло перегрызли…

Сережку сковал ужас. Вот тебе и «мелочь пузатая»! Правда, закрывать глаза на сей раз Сережка не стал. Крыса несколько секунд молча просидела у него на куртке, а затем запищала тоненьким человеческим голоском. В отличие от змеи, она произносила слова безо всякого шипенья, довольно чисто.

— Сказано тебе было, неслуху: иди отсюдова! Кому поверил? Демону нечистому! Поддался на соблазны и посулы его, все более во грехе утопаешь! Одно и спасение тебе, что неразумен ты, слаб верой и малолетка, не ведаешь, что творишь. Не волей грехи на душу берешь, а будто бы доброго дела ради. Обманул тебя нечистый дух, обманул! Наклепал на меня с три короба, будто я родителя твоего со товарищи погубить желаю! Изверг! Сам он задумал, злодей, и тебя, и иных прочих жизни до срока лишить, а души ваши похитить!

Сережка понял: это она про басовитого! Ну и подлая же тварь эта колдунья! Нагло валит с больной головы на здоровую, ведьма! Сказано — крыса!

У него от злости даже страх прошел, и он вспомнил, что руки-то у него свободны. Цап! — не боясь крысиных зубов, Сережка схватил крысу в кулак и изо всех сил отшвырнул в сторону. Шмяк! — крыса, пролетев несколько метров по воздуху, с силой ударилась о ствол дерева… Пуфф! — и облачко пара величиной с арбуз расплылось в воздухе, возвещая о том, что и с этим воплощением ведьмы Сережка благополучно расправился. Правда, он поначалу испугался, не исчезнет ли у него кисть руки, которая отшвырнула крысу?! Ведь стрелы и лопатка, которыми он поразил птицу и змею, испарялись… Однако с рукой ничего не случилось, а вот дерево, об которое ударилась крыса, прямо на глазах Сережки словно бы растворилось, и от него не осталось даже пенька…

Тут же Рябцев очень легко освободил ноги, запутавшиеся в ветках, встал на ноги и вернулся чуть назад, где обронил арбалет и палку. Подобрав их, Сережка двинулся дальше вниз по тропе. Где-то впереди уже слышалось журчание ручья. Того самого, в котором сгореть можно, если свалишься или воды напьешься. Неужели правда? А так мирно и приятно журчит — ни за что не поверишь в то, что ручей такой опасный!

Шагая к ручью, Сережка вдруг взялся размышлять над тем, что ему крыса наговорить успела. Басовитого демоном объявила нечистым духом! Надо же так врать! Да будь он демоном, то есть чертом, то делал бы всякие пакости. А он помог Сережкиному папе поймать двух больших налимов и щуку, из которых отличная уха получилась на всю компанию. Сережке подарил арбалет, который ему очень пригодился сегодня. Помог всей эскадре съехаться вместе, а еще — найти старинную карту, указывающую, где зарыт клад. Это же все — сплошные добрые дела! Почему, интересно, Сережка должен считать, что басовитый его обманывает, а ведьма говорит правду? Басовитый к тому же сразу честно сказал: «Я дух бесплотный, меня нельзя увидеть!» А ведьма что хорошего Сережке сделала? Вчера в лесу вообще могла бы глаза выклевать, если б не Васька… Да и во всякую погань превращается: в ворону, в змею, в крысу… Добрая волшебница небось превращалась бы в Царевну Лебедь или в жар-птицу, в общем, в какое-нибудь красивое и симпатичное животное. Правда, была Царевна-лягушка, но ее ведь Кощей заколдовал…

Сразу после этого Сережка вспомнил о том, что ведьма уже дважды превращалась: после птицы — змея, крыса. Значит, оставались лягушка (или жаба) и паук. Чем они могут быть опасны?

Конечно, и лягушки, и жабы — холодные, скользкие и довольно противные, особенно если ее тебе за шиворот забросят. Говорят, что от них бородавки на руках появляются, но папа как-то раз объяснял, что это вранье. По телевизору рассказывали, что в жарких странах, не то в Южной Америке, не то в Африке, водятся ядовитые лягушки. И вроде бы эти лягушки даже плюются ядом, если попадут — можно умереть. Но в России таких нет — это Сережка знал наверняка. Где же ведьма такую ядовитую найдет, чтобы в нее по-быстрому переселиться? Небось придется лететь куда-нибудь далеко-далеко, а пока летать будет, у нее вся душа испарится… Так что вроде бы никакого вреда от лягушки или жабы быть не может.

Но ведьма не зря вселяется именно в лягушку, значит, строит какие-то коварные планы. Небось знает, чем она может быть опасна для Сережки. Она-то знает, а Сережка — нет. Вот что плохо! Крыса вон все как ловко подстроила: ветку перегрызла, он споткнулся и в ловушку угодил. Так что рано, рано успокаиваться…

Сережка шел, внимательно вглядываясь под ноги, но никаких лягушек и жаб ему не попадалось. Так что он дошел до ручья без приключений.

Что это именно тот «страшный» ручей, ему подсказали следы лосей. Животные сворачивали от берега и уходили в лес, вновь начиная подъем на склон холма. Ни одного следа у воды не было. Вторым признаком стало то, что он жутко захотел пить. Ага, попьешь тут водички — и вспыхнешь, как бензиновый факел.

Но ни бензином, ни каким-либо другим горючим от ручья не пахло. И внешне вода выглядела кристально чистой. Даже издали просматривалось каменисто-песчаное дно.

Вообще-то, ручей больше походил на маленькую речушку. В том месте, где через него было перекинуто «бревнышко», о котором упоминал басовитый, ширина его была больше двух метров. В других местах — намного меньше. Сережка хорошо помнил предупреждение басовитого: «Только по бревнышку и никак иначе!» Ясно, на что ведьма рассчитывала! Несведущий человек попробует перепрыгнуть ручей в более узком месте — и погибнет.

Приблизившись к «бревнышку», Сережка понял, что перейти по нему ручей очень и очень непросто. Потому что, строго говоря, это самое бревно было просто длинным, трехметровым нерасколотым поленом — узким, гладким и совершенно круглым. То есть соскользнуть с него в воду — легче легкого. Тем более что оно могло еще и крутнуться под ногами, потому что очень неплотно прижималось к земле.

Не сразу Сережка решился идти, ох не сразу. Про ведьму в образе лягушки он и думать забыл. А вот ручей, мирно журчавший по камешкам и такой с виду безобидный, пугал здорово. Хотя, казалось бы, что сложного пройти какие-то два метра на высоте двадцати сантиметров от поверхности воды и тридцати — от дна ручья? Люди по проволоке и без страховки над Ниагарским водопадом ходили… А там — ого-го! — если сорвешься, многие десятки метров пролетишь, да не в воду, а на камни. Знай Сережка, что в ручье самая обычная вода, он бы без раздумий пошел по бревнышку. Ну, соскользнешь, ну, штаны и кроссовки вымочишь — самое страшное, что может приключиться. Но ручей-то был необычный, упадешь в воду — сгоришь! Один неправильный шаг — и страшная-престрашная гибель!

Долго Сережка топтался перед бревнышком, то подходил, то отходил, но шагнуть на него не решался. А время шло. Глянул на часы — а уже 8.25! Чуть больше получаса осталось до того момента, как папа и его друзья выйдут из лагеря. Конечно, им еще долго идти досюда, и на пути им уже не встретятся ни черная птица, ни змея, ни крыса, но кто знает, не успеет ли ведьма восстановить свою колдовскую силу? А Сережке, между прочим, для того, чтоб ручей стал безопасным, надо добраться до тех мест, где крест стоит и лежит шестиугольный камень с лунками. Да еще надо успеть монеты в лунки разложить!

Нет, надо решаться и делать первый шаг. Пан или пропал! Только вот с арбалетом пройти будет трудно. Слишком тяжелый, трудно держать равновесие. Как ни жалко, но надо его оставить на этом берегу. Все равно стрелять уже навряд ли придется. Даже если впереди лягушка или паук появятся. Их удобнее палкой прихлопнуть. Ну, вперед!

Сережка повернулся правым плечом к противоположному берегу ручья и поставил обе ноги на край бревна. Потом упер палку в бревно, чтоб прижать его покрепче к земле, осторожно передвинул правую ногу вперед и сделал приставной шаг левой. Удалось, удержался! Ну-ка, еще раз… Получилось! Теперь всего ничего — еще два таких же шага…

Но тут Сережка услышал шорох в траве, а затем громкое: плюх! Всего в двух метрах от него, выше по течению ручья, то есть в той стороне, куда он смотрел, в воду прыгнула лягушка! Ее лупастые глаза светились знакомым красным цветом! Ведьма пожаловала! И это в тот момент, когда Сережка только до середины бревнышко одолел.

Лягушка поплыла не к бревну, а к торчавшему из воды небольшому валунчику. Она вскарабкалась на камень, присела на задние лапки и посмотрела на Сережку красными огоньками глаз:

— Ду-у-ак! — сердито квакнула лягушка, которая, как видно, букву «р» не выговаривала. — Обманутый ду-у-ак! Повеил демону, котоый хочет вываться на волю! Иди обатно! Немедленно!

Сережка поскорее сделал шаг вперед, но тут эта вредная лягушенция взяла да и сиганула прямо ему под ноги! Сережка хотел через нее перескочить, но не рассчитал и поставил кроссовку прямо на лягушку… Пуфф! — лягушка и кроссовка мгновенно испарились, а Сережка поскользнулся и едва-едва удержался на ногах. Точнее, он не удержался и наверняка упал бы в ручей, но инстинктивно упер в дно палку, слегка оттолкнулся ею и оказался на другом берегу.

Там Сережка минуты две переводил дух. Ну и ну! Вот тебе и лягушка-квакушка! Еще чуть-чуть — и сгорел бы Рябцев из-за этой мелкой пакости. Хорошо еще, что палка помогла, — как видно, на нее колдуньино заклятье не действует. Жаль, конечно, что басовитый об этом не сообщил во сне — тогда бы Сережка уж давно через ручей перешел. Ну да, видно, он не мог все ситуации предусмотреть.

А кроссовку жаль. Но не хромать же теперь в одной левой — придется и ее снимать. Босиком тут не больно приятно, трава сырая, роса еще в низине не вся высохла, да и вообще мало ли кто тут в траве ползает… Конечно, вряд ли ведьма успеет до того сил набраться, что снова в гадюку превратиться сможет, но даже и обычная змея — тоже не сахар. А если паук появится, с босыми пятками как-то ненадежно. Наступишь на него, раздавишь, а сам без ноги останешься!

И Сережка решил все же оставить на ногах носки. Когда он на лягушку наступил, то испарилась только кроссовка. Стало быть, если он наступит на паука ногой в носке, то носок исчезнет, а ноге ничего не сделается. Вот так, в носках, Сережка и пошел вдоль ручья вверх по течению. Носки, конечно, быстро промокли, и ногам стало холодно, но Сережка надеялся, что, когда солнце поднимется повыше, и трава, и носки высохнут.

Паука Сережка почти не боялся. Вряд ли этот паук будет ядовитым, как каракурт, которого он видел по телевизору. В здешних краях про пауков со смертельным укусом никто не упоминал. Правда, про энцефалитных клещей говорили, но, по утверждению дяди Толи, они опасны в июне, а сейчас уже июль на дворе.

Лог между двумя холмами, по которому шел Сережка, поначалу был довольно широкий, и он почти километр прошел по ровному месту, держась поблизости от ручья, журчавшего за кустами. Но потом лог стал сужаться, ручей превратился в топкое болото, и, чтоб его обойти, Сережка еще около километра топал по заросшему лесом косогору. Вскоре стало ясно, что это уже не лог, а овраг. Тот самый, где согласно легенде находилось тайное кладбище купцов, убитых разбойниками…

Заболоченная низина кончилась, и Сережка снова вышел к ручью. Ниточка воды извивалась по дну узкого оврага, похожего на настоящее горное ущелье, поросшее лесом, — настолько крутые были у него склоны. И лес стоял все теснее и теснее, Сережке приходилось буквально протискиваться сквозь заросли. А уж пяткам его, которые больно кололи через носки то сухие иголки, то веточки, и вовсе не сладко приходилось. Казалось, будто дальше никак не продраться, но вот впереди забрезжил свет. Лес стал редеть, и вскоре Рябцев очутился на просторной поляне, стиснутой с двух сторон склонами оврага. Посреди этой поляны возвышался довольно высокий бугор, а на бугре возвышался чуть покосившийся от времени темно-серый деревянный крест. Сомнений быть не могло: он достиг цели!

Трава на этой поляне не росла. Почти вся она была покрыта мхами и лишаями серо-пепельного цвета. Причем поверхность поляны была неровная, какие-то мелкие бугорки и ямки.

Сережка первым делом направился к бугру с крестом. А рядом виднелся черный шестиугольный камень, лежавший на склоне оврага. Это прямо напротив креста, метрах в пятидесяти. На противоположном склоне оврага — как раз напротив креста — обнаружился исток ручья. Ключ бил тонкой струйкой, и вода, змеясь по канавке через поляну, убегала под сень леса в сторону болота.

«Значит, теперь осталось только постучать три раза по кресту, — вспомнил Сережка наставления басовитого — а потом пробежаться до камня и разложить монеты в лунки. Тогда откроется вход в пещеру и… золото наше! А времени-то всего 9.12, папа с друзьями небось еще и до поляны, где я птицу застрелил, не дошли! Вот уж будет для них сюрприз, так сюрприз! Молодец, басовитый! Никакой он не демон, а самый настоящий добрый волшебник! Все, как говорил, так и получилось — ни слова не солгал!»

Вполне спокойный за исход дела, Сережка подошел к самому кресту. Насчет «семи аршин высотой» легенда, конечно, преувеличила. Рябцев знал, что в аршине примерно семьдесят сантиметров, то есть семиаршинный крест вздымался бы почти на пять метров, а в этом и трех не было. Но все равно крест смотрелся внушительно, хотя за несколько столетий почернел, потрескался и местами был здорово подточен всякими червяками и гусеницами.

Басовитый не давал никаких точных указаний, как стучать по кресту, а потому Сережка постучал, как стучат в дверь — согнутыми пальцами. Но едва он в первый раз прикоснулся к кресту, как откуда-то сверху послышался тоненький голосок:

— Стой! Стой, не делай этого! — вроде ребенок кричал.

Задрав голову, Сережка увидел, что между вертикальным столбом и горизонтальной крестовиной под лучами солнца серебрится тонкая паутина, а где-то в середине ее маячит черная точка, и два малюсеньких красных огонечка мерцают. Паук! Точнее, паучиха, потому что паутину именно они плетут. Стало быть, ведьма и сюда добралась. Высоко сидит, дрянь, даже палкой сразу не дотянешься!

— Выслушай, а потом убивай! — услышал Сережка голос паучихи. — Ты уже почти погубил себя, потому что не послушал меня три раза и все-таки пошел сюда, в это проклятое место! У тебя еще есть время уйти и спастись, беги отсюда, пока не поздно! Черный демон жаждет выйти на волю и снять заклятие, которое держит его в заточении больше четырехсот лет! Сейчас он способен лишь во сне проникать в души людей и морочить им головы, как заморочил тебе. Но если он вырвется из заточения, то собьет с пути истинного многие тысячи, а может, и миллионы людей. Для этого ему надо избавиться от святого креста, у которого ты стоишь, и открыть выход из подземелья, укрытый под черной шестиугольной плитой! Но сам он этого сделать не может, ему нужна помощь человека, то есть твоя…

— Хватит врать! — завопил Сережка и размахнулся палкой. Бац! По паучихе он не попал, но надорвал паутину и заодно ударил по столбу.

— Если ты разложишь шесть монет так, как велел тебе демон, они откроют ему выход из преисподней! На этих монетах — знак Антихриста! — отчаянно запищала паучиха. — Он специально подбросил их тебе. Их шесть, на камне шесть лунок и шесть углов, а три шестерки — это 666! Число Зверя, то есть Сатаны! Ты видел на монетах перевернутое распятие и латинские буквы. Если прочитать их по часовой стрелке, получится слово «ANTI», то есть «против». А на выпуклой стороне изображен Анти-папа — одно из воплощений Сатаны!

— Брось мозги заполаскивать, ведьма! — Сережка второй раз взмахнул палкой. На сей раз он не задел крест, но зато начисто сорвал паутину вместе с паучихой, и она упала куда-то к подножию бугра, на котором стоял крест.

Сережка сбежал вниз и в некоторой растерянности завертел головой: куда же эта ведьма подевалась? Но уже через несколько секунд вновь услышал голос:

— Ты еще вспомнишь меня, когда рассыплется крест, откроется черная плита и мертвые тела восстанут из могил! Лишь Вера, Крест да святая вода защитят тебя, если ты хоть тогда одумаешься…

Но Сережка уже заметил среди серых лишаев черный восьминогий силуэт паучихи и рдеюшие огоньки красных глаз. Сперва Рябцев хотел ее палкой придавить, но потом вспомнил, что палка после этого исчезнет, и, подобрав небольшой камень, швырнул его в колдунью. Пуфф! — облачко пара размером с орех тут же исчезло. Ни камня, ни паучихи на лишаях через мгновение уже не было.

Сережка направился к черному камню. Он почему-то подумал, что уже постучал три раза по столбу, хотя, когда второй раз бил палкой, то до креста не дотронулся.

Подойдя к шестиугольной каменной плите, лежавшей на склоне оврага, Сережка обнаружил в каждом ее углу по круглой лунке. Вытащил из кармана золотые монеты и стал припоминать, как басовитый его во сне инструктировал. Значит, перед ним циферблат часов, где обозначены только 12, 2, 4, 6, 8 и 10. Итак, в самый верхний угол, в лунку, расположенную на месте «12», надо положить монету выпуклой стороной вверх.

Сережка отлепил монету от жвачки и положил в лунку так, чтобы было видно полустертое изображение гражданина в тиаре и со спиралевидным посохом — папа это или наоборот, Рябцеву было по барабану, потому что в католических делах он ничего не понимал. В православных, кстати, тоже.

Когда первая монета была уложена в лунку, ничего особенного не произошло. Но вот вторая, когда Сережка положил ее в лунку, внезапно выпрыгнула, будто ее пружинка оттуда выбросила. Рябцев второй раз попытался положить — и опять выпрыгнула! На третий раз вроде бы получилось, но монета легла в лунку так, что изображение распятого Христа оказалось перевернутым. Рябцев на это не стал обращать внимание и продолжал раскладывать монеты по лункам. Выпуклой вверх — вогнутой вверх, выпуклой вверх — вогнутой вверх. Вообще-то, когда последняя монета была уложена, Сережка ожидал, что плита тут же отодвинется и откроет вход в пещеру. Ан нет, она осталась стоять, как стояла!

Тут только Рябцев подумал, что, возможно, он не постучал три раза по кресту. Может, надо было все три раза рукой постучать, а не палкой, да и палкой он тоже только один раз попал по кресту.

Сережка зашагал обратно к бугру, испытывая сомнение. Колдовство, волшебство, магия всякая — тут наверняка последовательность действий очень важна. И еще неизвестно, что получится, если сперва разложить монеты, а потом постучать по кресту. Сережка слышал, что некоторые особо секретные сейфы, если набрать цифры не в той последовательности, даже стрелять начинают. А тут целая пещера с сокровищами! Конечно, может, от перемены мест слагаемых сумма не изменяется, но вот тут…

Правда, такой добрый волшебник, как басовитый, ничего дурного посоветовать не мог. Ладно, придется снова трижды постучать по кресту, а потом раскладывать монеты. Сережка даже хотел вернуться к плите, вынуть монеты из лунок, но потом все же решил, что стоит для начала попробовать еще разок-другой постучать по кресту, а там видно будет.

Когда Сережка в третий раз взобрался на бугор и посмотрел на часы, то — ого, уже 10.00! Долго он тут возится, папа с друзьями уже начали к ручью спускаться. Надо поскорее разбираться с этой путаницей, а то, если колдунья в какую-нибудь инфузорию превратилась, может им пакость на переходе через ручей подстроить!

И Сережка еще раз постучал по столбу согнутыми пальцами, поглядев при этом в сторону шестиугольной плиты с монетами в лунках…

В ту же секунду его ослепила зеленовато-белая вспышка и оглушил мощный громовой удар. На какое-то время он потерял и зрение, и слух, но когда стал и видеть, и слышать, легче ему от этого не стало.

Солнечное летнее утро внезапно превратилось в глухую, черную, осеннюю ночь. Правда, абсолютной темноты не было, потому что из шестиугольной дыры, открывшейся там, где прежде была черная плита, сочился свет. Затем из этой дыры косым столбом вырывалось жуткое багровое пламя, летели хлопья черной сажи, валил ядовито-желтый дым и источалась омерзительная вонь. Тяжелый, все нарастающий подземный гул закладывал уши.

Сережка сидел на вершине бугра весь осыпанный серым пеплом. Но это был не тот пепел, что вырывался из шестиугольной дыры. Нет! В пепел превратился крест, по которому постучал Рябцев.

Но и это было еще не самое страшное. При свете адского пламени, насколько хватало глаз, было видно, как те самые небольшие бугорки, поросшие мхом и лишаями, начинают дрожать и шевелиться — все сильнее и сильнее. Бух! — один из бугорков вспучился и лопнул, вверх взметнулись комья земли и куски мха, послышался какой-то омерзительный скрежет, и из образовавшейся ямы показался человеческий череп — красноватый в отсветах пламени. Череп приподнялся над своей бывшей могилой, а затем из нее, под действием какой-то сверхъестественной силы, стали выскакивать давно рассыпавшиеся кости и сами собой составляться в скелет. Затем точно так же стали вспучиваться и лопаться остальные бугорки, и из них, со скрежетом и завыванием стали выскакивать и выползать скелеты. Некоторые из них имели на себе только какие-то обрывки ткани, на других были проржавевшие шлемы, кольчуги, полусгнившие сапоги и кафтаны.

Сережка мгновенно понял: и змея, и крыса, и лягушка, и паучиха говорили правду! И черная птица, которая напала на них с Васькой, просто-напросто хотела унести пенал с картой, которую несомненно нарочно подбросил басовитый, чтобы заманить всех сюда, на это тайное разбойничье кладбище. «Добрый волшебник», которому Сережка безоговорочно верил, и впрямь оказался демоном, который обманул его, как маленького ребенка. А он, Рябцев, как тупое злое орудие, безжалостно убивал тех, кто хотел ему добра!

«Простите меня!» — Рябцев мысленно покаялся и перед птицей, и перед змеей, и перед крысой, и перед лягушкой, и перед паучихой!

А вокруг творился настоящий кошмар. Одна за другой разверзались могилы, один за другим восставали из них скелеты убиенных: купцов, стрельцов, разбойников… Сотни, может быть, тысячи! Безглазые, безносые, со щербатыми челюстями, они заполняли теперь всю поляну и, озаренные багровым пламенем, приплясывали на кучах земли рядом с собственными могилами и выли жуткими голосами. Сережка понял: они ждут пришествия своего повелителя, и до его появления осталось совсем немного времени. А когда он появится, то заберет у Сережки не только жизнь, но и душу…

— И-и-и! О-о-о! У-у-у! — на разные голоса выли ожившие мертвецы.

Положение казалось безвыходным. Что он, маленький и неразумный, сможет сделать против могучей и беспощадной силы Зла?! Против этих жутких скелетов, многие из которых потрясают ржавыми мечами, саблями и бердышами?! Да они его даже без оружия, одними костлявыми руками задушат!

И тут откуда-то, из правого уха, кажется, Сережка услышал совсем тоненький, тоньше комариного писка голосок. Однако, несмотря на все нарастающий подземный гул и вой скелетов, Рябцев все-таки отчетливо расслышал сказанное:

— Сказано тебе было — спасайся Верой, Крестом и святой водой!

Сережка понял, что там у него в ухе сейчас находится еще какое-то воплощение колдуньи… То есть, конечно, не колдуньи, а той доброй волшебницы, которая, теряя одну жизнь за другой, пыталась уберечь его от козней демона.

— Верой спасайся! — еще раз повторил голосок. — Коли истинно веруешь в то, что господь тебя спасет, нечистый не одолеет!

— А крест? У меня даже нательного нет!

— Сломи посох свой, да свяжи поясом крест-накрест, да возьми его в руку. Коли веруешь и истинный крест в душе несешь — оборонит!

— Ну, а святую воду откуда взять?!

— На другой стороне оврага ключ бьет. Коли сумеешь добраться туда и омыться в ключе, никто тебе страшен не будет.

«Вот почему демон больше всего меня ручьем пугал! — догадался Рябцев. — Мол, сгоришь, как в бензине! А если б я в ручей попал, то святая вода меня спасла бы от этого злодея! И ему не удалось бы меня одурачить!»

Святой ключ находился не так уж далеко от бугра, но, чтобы добраться до него, надо пройти через толпу воющих и беснующихся скелетов. Жуть!

— Торопись! — тревожно подсказал голос из уха. — Быстрее крест делай, а то вот-вот демон явится!

Сережка попробовал было сломать палку о колено, но не вышло — слишком толстая и крепкая. Тогда он вытащил швейцарский ножик и стал лихорадочно перерезать палку. До конца перерезать не удалось, но надрезанную палку он легко сломал. Затем выдернул из штанов эластичный ремешок и, торопливо связав крест-накрест оба куска бывшего посоха, поднял новоявленный крест над головой!

— У-у-у… — скелеты отпрянули от бугра, и вой их теперь звучал испуганно.

— Ага-а! — вскричал Сережка. — С богом, вперед! Не боюсь я вас, доходяги костлявые! Брысь с дороги! Ур-ра-а!

И потрясая крестом, он ринулся вперед прямо на скопище скелетов.

Что тут поднялось! Костлявые в панике, толкаясь и сшибая с ног друг друга, ринулись в разные стороны, освобождая Рябцеву дорогу к ручью. Какие-то скелеты, сталкиваясь друг с другом, вообще рассыпались на мелкие косточки, у других отваливались ноги, и они переворачивались вниз головой, пытаясь удрать на костях рук, третьи в буквальном смысле слова теряли головы — то есть черепа, конечно, — и вставали на четвереньки, силясь отыскать, куда они укатились. Скелеты-хулиганы эти черепа поддавали ногами, как футбольные мячи, и они улетали аж на другой конец поляны.

Сережке оставалось пробежать всего ничего, каких-нибудь пять метров до канавки, по которой струилась вода из Святого ключа, когда почва дрогнула, а из шестиугольной дыры с неописуемым ревом вырвалась огромная крылатая черная тень!

— Стой! Остановись! — раскатился по поляне уже не просто басовитый, а прямо-таки громовой голос. — Не верь ведьме! Сгоришь!

Паниковавшие скелеты, услышав этот рев, остановились и повернулись к Сережке. Лишь некоторые все еще ползали по земле, отыскивая отвалившиеся черепа и кости.

Сережка почувствовал, что бежать стало труднее. Ноги — хотя надо напомнить, что на них только носки были — казались неподъемными, словно были обуты в огромные сапоги, с налипшей пудовой грязью. И земля вроде не земля, а болото топкое, и от Святого источника каким-то бензином потянуло…

— Не поддавайся! — пискнул голосок из уха. — Морочит он тебя, показывает не то, что есть на самом деле. Добеги! Веруй!

«Господь мне поможет!» — Сережка даже не понял, сказал он это вслух или про себя подумал, но бежать сразу легче стало, и он в несколько прыжков домчался до небольшого бочажка, в который струей била вода из Святого ключа.

Вода была просто ледяная, и когда Сережка окунулся в бочажок, то у него аж дух захватило. Но уже через мгновение он почувствовал себя так хорошо, будто заново родился. И страха перед скелетами, адским пламенем и демоном он уже не испытывал.

Мокрый до ниточки, Сережка резко обернулся, и капли воды с самодельного креста полетели в сторону скелетов.

— И-и-и-и! — испуганный скрипящий визг оглушил Рябцева. Скелеты в ужасе шарахнулись от него и, рассыпаясь на ходу, разбежались кто куда. Вот в этот момент Сережка и увидел демона — в первый и последний раз.

Он напоминал огромную, чудовищных размеров летучую мышь, с перепончатыми совершенно черными крыльями, достигавшими десяти метров в размахе, причем на концах крыльев было по пять когтей, похожих на кривые кинжалы. Вместо ног у чудища были птичьи лапы, тоже вооруженные когтищами да еще и с острыми шпорами размером с саблю. Голова была размером с бочку, вытянутая, с огромными треугольными ушами с кисточками на концах. На темени демона зловеще поблескивали две пары рогов, а из распахнутой алой пасти торчали вверх и вниз восемь острых клыков. Меж клыками извивался раздвоенный змеиный язык, из ноздрей вырывалось пламя и клубы дыма. Узкие треугольные глаза испускали желто-зеленое свечение… Немудрено, что Сережка не на шутку испугался и подумал, что с таким чудищем ему нипочем не справиться!

— Ага-а! — торжествующе взревел демон. — Теперь тебе конец! Бросай крест, и я подарю тебе жизнь!

— Не делай этого! — отчаянно запищала инфузория, сидевшая в ухе у Сережки. — Крести нечистого! Веруй в помощь господню!

Сережка вытянул руку с крестом вперед и неожиданно для самого себя произнес слова, которые откуда-то пришли ему в голову:

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Аминь!

В ту же секунду огромная золотистая молния обрушилась с небес и ударила прямо меж рогов демона. Чудище испустило омерзительный вопль и тут же рассыпалось в груду пепла. Скелеты тоже рассыпались в прах вместе со своими мечами и бердышами. А над тайным кладбищем забушевал неистовый вихрь, он подхватил весь пепел и прах и в мгновение ока унес его в шестигранную дыру. Как ни странно, Сережку этот вихрь не коснулся, даже волоска на голове не шевельнул. Еще через несколько секунд исчезли последние отблески адского пламени, и дыра закрылась черной плитой, а потом и вовсе исчезла, будто ее и не было никогда. В ту же секунду будто свет в комнате включили: засияло солнце, заголубело небо, зазеленела трава, запахли луговые цветы, которых прежде на поляне не было. А на бугре, там, где прежде стоял крест, неведомо откуда появилась красивая бело-голубая часовня с маленьким позолоченным куполом…

Потом еще одно чудо свершилось: у Сережки слегка защекотало в ухе. Когда он поднял руку, чтобы почесаться, на ладонь ему выпала паучиха. Та самая, с красными глазами, которую он вроде бы убил. Но паучиха за несколько секунд преобразовалась в лягушку, которая тут же спрыгнула в траву и поскакала к часовне. Еще через несколько секунд Рябцев уже увидел, что по траве скачками бежит крыса. Крыса добежала до подножия бугра и превратилась в змею, которая вползла на бугор и там обернулась черной птицей. Черная птица, тяжело взмахнув крыльями, поднялась в воздух, описала круг над крестом часовенки и превратилась в белое облачко. Это облачко стало быстро подниматься к небу, и Сережка услышал удаляющийся хрустальный ангельский голос:

— Будь счастлив, живи праведно, береги Веру!

Рябцев еще некоторое время следил за удаляющимся облачком, задрав голову, пока оно полностью не растворилось в синеве небес…

Когда Сережка опустил глаза, то очень удивился.

Он обнаружил, что сидит в байдарке с папой и мамой. Но не на поляне, а на том самом водном перекрестке в камышовых зарослях, где расходились в разные стороны три протоки. Остальные четыре байдарки со своими экипажами тоже находились рядом. И стояли они точь-в-точь так, как это было вчера! Но в том, что он действительно вернулся во вчерашний день, Сережка убедился только после того, как услышал, как одна за другой повторяются знакомые речи — точно такие же, как вчера. И Рябцев со страхом подумал, что сейчас, возможно, все повторится сызнова. Дядя Толя не захочет навязывать свое решение, начнется голосование, и все опять пожелают поехать направо, потому что все захотят богатыми быть. И опять разбредутся по разным протокам, и опять приплывут на этот чертов полуостров… Только, возможно, теперь демон возьмется не за Сережку, который уже в курсе дела, а за Ваську, Таську или Татаську, и неизвестно, чем все может кончиться!

И вот разговор дошел до того места, когда дядя Олег сказал:

— Короче, Крокодил, ты у нас кто, адмирал или нянька? Если ты адмирал, то должен принять решение и отдать боевой приказ: «Эскадре двигаться по центральной протоке…» Или, допустим, по правой. А мы, все твои подчиненные, должны этот приказ выполнять точно и быстро.

У Сережки сердце заколотилось часто-часто, наступал решающий момент. Он набрал воздуху в легкие и крикнул:

— Дядя Толя, давайте прямо поедем!

— Ну что ж, — улыбнулся дядя Толя. — Прямо, так прямо! Эскадре следовать за мной!